Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Бушлатов Денис: " Хранитель Бездны " - читать онлайн

Сохранить .
Хранитель Бездны Денис Бушлатов
        В этом городе никогда не светит солнце. Серые, разрушающиеся здания таращатся бельмами-окнами. У обочин дорог тут и там стоят, вросшие в асфальт, ржавые, мертвые автомобили.
        Здесь не поют птицы. Не смеются дети. Лишь тихо шепчутся о чем-то желтые листья.
        У города нет ни прошлого, ни будущего.
        У города есть тайна.
        Роман «Хранитель Бездны» погружает читателя в пучину липкого, безостановочного кошмара. Какие тайны скрываются за стенами обветшалых домов? И стоит ли разгадывать эти тайны?
        Денис Бушлатов
        Хранитель Бездны
        На стеклах нарастает лед,
        Часы твердят: «Не трусь!»
        Услышать, что ко мне идет,
        И мертвой я боюсь. Анна Ахматова
        Когда дом жизни остается открытым и заброшенным, в него может войти то, чему мы не знаем имени. Артур Мейчен
        Пролог
        Утонувшие в тумане дома казались сотканными из облаков. Воздух был сырым и по-утреннему холодным. Пахло травой и хвоей.
        Под ногами хрустело. Он опустил голову, но плотные клубы тумана полностью укрыли тропинку - будто там, под молочной завесой, ничего нет и он ступает по хрустящей пустоте.
        Перед ним, на расстоянии вытянутой руки, материализовался забор из черной мокрой древесины. Он прикоснулся к разбухшему дереву: ощутил его шершавую рельефную поверхность, пробежался пальцами по трещинам и, поежившись от внезапно возникших мурашек, побрел дальше.
        Звуки в тумане распространяются странно: порой далекое уханье совы слышно так, словно прямо над головой пронеслось неведомое чудовище. Он слышал, как хлопает калитка, но не мог понять - ни в каком направлении идти, ни насколько далеко расположен вход во двор.
        Впрочем, оказалось, он шел верно. Пройдя лишь несколько шагов, он почти наткнулся на рассохшуюся кривобокую калитку, скрипящую на ветру. Прямо на досках была прибита табличка, однако надпись на ней расплылась со временем и превратилась в гротескную кляксу, внушающую беспокойство и легкий страх.
        Не медля и не задумываясь, он дерзко толкнул калитку и под скрип ржавых петель вошел во двор. Все так же хрустело под ногами. Казалось, туман вытянул жизнь из звуков - хруст был глухим и плоским, нарисованным.
        Он невольно усмехнулся своим мыслям: «Можно ли нарисовать звук? Можно ли услышать цвет? Увидеть… увидеть то, что находится за пеленой тумана?»
        Ветер в ответ подхватил марево и разорвал его на длинные тягучие полосы. В образовавшейся бреши показались ступени, такие же черные и прогнившие, как и забор. Стараясь не обращать внимания на растущий страх и давящее, распирающее ощущение в животе, он поднялся по лестнице на веранду, в абсолютной темноте нащупав для опоры перила рукой, и тотчас же, содрогнувшись от отвращения, отдернул ее от мокрой и скользкой поверхности.
        Хруст под ногами сменился столь же глухим и безжизненным скрипом гнилых досок. Стоя на террасе, он не мог видеть весь фасад дома, все еще полустертый туманом, однако явственно различал оконный проем, накрест забитый досками, возле которого под низким навесом находилась входная дверь, грубо и наспех слепленная из разномастной древесины. Дверь была плотно закрыта, однако время и влажность сделали свое дело - щели между досками были настолько широки, что стоило ему присмотреться, и он увидел бы внутреннее убранство дома. Однако мысль о том, что для этого придется прижаться щекой к блестящей и разбухшей от гнили поверхности, вызвала сильный приступ тошноты.
        Замерев в нерешительности, он все же протянул руку и коснулся дверной ручки. Дернул… и чуть не растянулся, поскользнувшись на мокрой террасе, а дверь, неожиданно легко поддавшись, с каким-то почти чавканьем приоткрылась на несколько сантиметров и застряла, будто что-то в темной прихожей потянуло ее обратно.
        Он застыл, не выпуская ручку, борясь с нарастающим желанием повернуться и бежать, бежать прочь из этого жуткого места. Как только он представил себе, что уходит, нет - улепетывает со всех ног, по колено проваливаясь в густой рассветный туман, что-то внутри него отозвалось болезненным толчком, и он услышал, или ему показалось, что он услышал, тихий настойчивый шепот:
        « Хорошо-о … - протяжно шептало нечто внутри, - х орошо-о-о…»
        Он зажмурился и, решительно отогнав морок, опять потянул за ручку - дверь поддалась неохотно, со скрежетом, и скрежет этот почти заглушил разочарованный вздох в его голове.
        Тьма за дверью была непроглядной. Ступить в этот мрак - попасть в топь.
        Он не хотел. Все его естество противилось самой мысли о том, что ему придется находиться внутри этого гнилого черного дома. Но каким бы сильным не был страх, он чувствовал что стоит ему развернуться и побежать, как нечто внутри него возликует и… Что тогда? Почему-то, он знал, что последствия такого решения будут необратимы не только для него, но и…
        - Что со мной? - он застонал и, с опаской опершись на дверной косяк, притаился в нерешительности, нелепо прижав руку к горячему лбу. Зажмурившись от острой боли в висках, пересилил себя и, подобно человеку, шагающему с крыши многоэтажки задержав дыхание, на ватных, подкашивающихся ногах ввалился всем телом в мрак прихожей.
        В ушах его возмущенно визжало существо, запертое внутри.
        Уже не удивляясь и не вздрагивая, ни на миг не прекращая движения, он решительно развернулся к двери лицом и с силой потянул ее на себя, отрезая путь к отступлению.
        Дверь захлопнулась с тем же влажным гнилым чавканьем, и он остался наедине с непроглядной тьмой.
        - Будем жить здесь, - прошептал он, - здесь и поживем.
        И улыбнулся темноте, ощущая, как чужая ненависть переполняет его.
        Часть 1
        ВОЗВРАЩЕНИЕ КАИНА
        Память о солнце в сердце слабеет. Что это? Тьма? Может быть! За ночь прийти успеет Зима. Анна Ахматова
        Глава 1
        - …задача, не нам помочь, а нас же и уничтожить. Нашими руками.
        Пьяный голос, с трудом продираясь сквозь винные пары и табачно-дымовую завесу, вырвал его из пучин тьмы. Преодолевая сопротивление век, он с усилием разлепил глаза и тотчас же поморщился от пульсирующей тупой боли в висках. С трудом соображая, повертел головой, стараясь собраться с мыслями и сфокусировать расплывающийся взгляд (прищуриваясь и отчаянно кривляясь), - и в полном недоумении уставился на своего собеседника.
        Пожилой. Морщинистое пропитое лицо. Налитые кровью глаза, утонувшие в темных набрякших подглазинах; щеки, испещренные алыми молниями лопнувших сосудов; дряблые мокрые губы, растянутые в пьяненькой полуулыбке, обнажающие желто-черные, кое-где сгнившие до пеньков зубы.
        - Уроды! - оживился собеседник, заметив удивленный взгляд и приняв его как знак внимания, - я еще при коммунистах говорил… - он на миг потерял нить беседы и с тупой ненавистью уставился на полупустой грязный стакан с прозрачной жидкостью, что стоял прямо перед ним на почерневшей от времени барной стойке, - говорил… что не к добру все это. Весь этот… - он помахал рукой в воздухе, - Горбачев, тля фашистская, путч этот. Они уже тогда все поделили, сечешь, Кирюха?
        - Я - кожник… - он икнул, - не, так неправильно. Кожевник. Во. Работаю по коже. Хошь по поросячьей, а хошь по человечьей. Могу… Могу такие рисунки забабахать, шо держись!
        «Меня зовут Кирилл, - имя повертелось у него на языке как подозреваемый на очной ставке и показалось знакомым, но непривычно звучащим, - а может, и не Кирилл…» Впрочем, за неимением лучшего, и это подойдет.
        Память, в полном замешательстве, как маленький не вовремя разбуженный несмышленыш, не выдавая ничего вразумительного, яростно отстреливалась слепящими сполохами желтого света, вызывающими еще большую боль в висках, и услужливо подкидывала отдельные фрагменты недавнего кошмара, в котором он брел навстречу неведомой тьме посреди туманной пустоты.
        Кивнув автоматически в ответ на очередную бредовую реплику собеседника, он огляделся украдкой, все еще пытаясь сфокусировать взгляд. К удивлению своему, он понял, что пьян, ну или по крайней мере явно нетрезв. Во рту ощущался омерзительный привкус плохой водки и… определенно табака. Странно, ведь он не курит… А почему бы ему в самом деле и не курить, да и откуда ему знать? Он ухватился было за мелькнувшее воспоминание, но оно растворилось в глубине его опустошенной памяти без следа.
        Он находился… предположительно, в баре, причем в баре самого низкого пошиба - скорее в наливайке, с соответствующим контингентом. Небольшое задымленное помещение с двумя маленькими наглухо закрытыми окнами под грязными и ветхими занавесками; несколько тусклых допотопного вида ламп на желтом с черными подпалинами потолке; пять-шесть столов, забранных клетчатыми скатертями - даже в сигаретном чаду он автоматически отметил, что скатерти не мыли, пожалуй, никогда. Длинная, некогда полированная барная стойка, вдоль которой стояли барные стулья с разлезшейся от ветхости обшивкой и бесстыдно вылезшей ватой. Вздувшийся линолеум под ногами, рисунок на котором, быть может когда-то, изображал паркет, но влага и грязь превратили его в нечто совершенно потустороннее.
        Под стать заведению были и посетители. От его собеседника, беспощадно орущего прямо ему в лицо, жутко воняло застарелым потом, водкой и едкими дешевыми папиросами, одну из которых он крепко сжимал черными от въевшейся грязи пальцами. Кроме них был здесь еще один посетитель - на барном стуле сидела женщина в длинном красном платье и серой синтепоновой куртке с эмблемой олимпиады на спине. Она то и дело механически подносила ко рту пивной бокал с ядовито-пенящимся содержимым и, сделав глоток, тотчас же затягивалась сигаретой, выпуская сизый дым в потолок. Лицо ее, изможденное и старое - лицо умирающей от непосильных трудов лошади, было испещрено глубокими морщинами. Тени и помада были наложены столь грубо, что создавалось впечатление, будто кто-то смеха ради разукрасил ее клоуном.
        Ее волосы, когда-то покрашенные в оскорбительно-рыжий цвет, торчали в разные стороны, как у пугала. С омерзением он отметил блестящие жирные проплешины. Почувствовав его взгляд, она подняла руку, ту, в которой была зажата сигарета, и он подумал было, что она собирается прикрыть лысину, но вместо этого она принялась чесаться, глубоко вонзая ногти в розовую кожу.
        Напротив нее одутловатой необъятной горой, рядом с которой вся мебель выглядела игрушечной, грозно нависал бармен - мужчина в когда-то белом, по всей видимости поварском, халате. Он тяжело дышал - многочисленные подбородки колыхались студнем; жирные губы то и дело вытягивались в трубочку, жадно всасывая в себя воздух. Бармен опирался руками-лапами с огромными жирными пальцами на барную стойку и, понурив голову, исподлобья наблюдал за посетителями сквозь прорези век.
        Кроме них в баре находились еще несколько человек, занявших один из свободных столиков в углу. Над ними висело облако тяжелого дыма. Посетители переговаривались низкими гортанными голосами. То и дело их беседа взрывалась коротким лающим смехом.
        - Что, Киря, заскучал? Водка не в то горло пошла?
        Он уставился на соседа. Надо было что-то сказать. Или, быть может, выдать себя и спросить напрямую: что здесь происходит? Где он, черт подери, находится? Впрочем, последняя мысль показалась ему не самой удачной. Он пьян, …должно быть, сильно пьян. Алкогольный… «палимпсест» - слово услужливо выскочило из темного омута памяти, и даже не вполне уверенный в правильности термина он успокоился. Ведь если он с такой легкостью вспомнил столь сложное слово, то и все прочее всплывет.
        Он закашлялся, с омерзением ощущая все тот же привкус табака во рту. Встал… вернее, сполз с высокого стула.
        - Я… - еле ворочая языком, как будто он давно не использовал речевой аппарат. - Мне нужно в туалет…
        Сосед заулыбался, обнажая жуткие зубы.
        - Ну конечно, конечно. С тобой, Киря, не попьешь. То одно, то другое. Ну, иди. Я тут… - он неожиданно раскатисто и влажно рыгнул, - посижу.
        - Антоха! - в сторону гиппопотамьей туши бармена. - Плесни в стакан, а то ты мне пустой принес, - и рассмеялся в восторге от собственной шутки.

* * *
        Оббитая растрескавшейся фанерой дверь с наискось приклеенным пластмассовым трафаретом, изображающим писающего мальчика, находилась слева от барной стойки. Осторожно ступая по липкому линолеуму, он подошел к туалету и, немного помедлив, потянул за ручку: всматриваясь в непроглядный мрак перед собой, он почувствовал себя на пороге давешнего сна. В нос шибануло вонью.
        Он отступил на шаг и только через несколько невероятно долгих секунд сообразил, что следует включить свет. Нашарив выключатель, нажал на него и еле удержался от крика, прикрыв ладонью рот.
        В неверном свете лампочки без абажура, уныло свисающей с растрескавшегося потолка, помещение выглядело куда ужаснее. Прямо перед ним, на небольшой ступеньке, находился унитаз - желтовато-белый и на удивление чистый. На треснувшем бачке сидела жирная облезлая крыса и сверлила его красными бусинками глаз. Лениво и как-то неловко она повернулась к нему спиной и, боком соскользнув с бачка, плюхнулась на заплеванный и залитый мочой кафельный пол. Столь же медленно и неуклюже поплелась прочь, то и дело отряхивая лапки.
        Справа от унитаза находился умывальник с капающим ржавым краном. Кто-то ради хохмы написал прямо на чаше умывальника неприличное слово и указал стрелкой на отверстие слива. Судя по запаху, посетителям эта шутка пришлась весьма по вкусу.
        Над умывальником когда-то, в лучшие времена, висело зеркало - о нем теперь напоминало пятно относительно незагаженной плитки.
        Преодолев отвращение, он повернулся спиной к унитазу и попробовал было прикрыть дверь, но замок был разболтан и дверь закрывалась не полностью.
        - А и черт с тобой! - выругался он.
        Подошел к умывальнику и после недолгих раздумий открыл кран рукавом куртки, стараясь ни к чему не притрагиваться голыми руками.
        Трубы издали низкий протяжный звук, и кран изверг из себя тонкую струйку ржавой вонючей воды.
        - Да что же это… - он содрогнулся от омерзения, разглядев в струе ком седых волос, который приклеился к внутренней поверхности крана и вот теперь нашел время, чтобы шлепнуться в умывальник жирной омерзительной водорослью.
        Нет, нельзя на это смотреть. Какого дьявола он здесь делает? Нужно… нужно позвонить. В такси, а там домой, к черту на кулички, но… Где его дом? Куда идти? Пожалуй, стоит вызвать «скорую», а то и… другую «скорую» - у него явно галлюцинации.
        Боль в висках становилась положительно нестерпимой. Он застонал и сжал голову в ладонях. И неожиданно почувствовал ломоту в костяшках пальцев на левой руке, словно мигрень каким-то образом перетекла в кости ладони. Он отнял руку от виска и недоуменно уставился на нее. На мгновение, ему показалось, что костяшки сбиты до мяса, но присмотревшись, он понял, что неверный свет сыграл с ним злую шутку-кожа была абсолютно целой, желтушной под лучами слабенькой лампочки. Чепуха… Сейчас не до того…
        Должна же быть какая-то зацепка?! Ключи от квартиры быть может, или визитки. Опустив руку в карман куртки (автоматически отметив добротную кожу), он из него не выловил ничего, кроме нескольких мятых купюр. В другом кармане было пусто.
        Однако удача не полностью отвернулась от него: в заднем кармане джинсов вместо ключей обнаружилось портмоне - мягкое, дорогое, судя по виду, и плотно набитое. Дрожащими руками открыв его, он тотчас же с тревогой бросил взгляд на полуоткрытую дверь, но за нею никого не было.
        Кошелек был полон денег. Были там и доллары - в основном сотенные купюры - и евро. Кредитные карточки и… сердце зачастило - вот оно! Под тонким прозрачным пластиком - водительское удостоверение!
        Он вытащил прямоугольную карточку и замер.
        Нет, конечно же, его звали не Кирилл. Не Кирюха и даже не Киря.
        Судя по документу, выданному центром обслуживания ГАИ ГУМВС в Ташлинской области, он - Сухарев Андрей Евгеньевич, 12 апреля 1978 года рождения.
        Сбоку, там где полагалось быть фото, зиял оплавленный черный овал.
        «Сухарев»… «Сухарев - Сухарев», Сухарев… К ужасу своему, он понял, что и это имя ему совершенно ни о чем не говорит - не вызывает ни ассоциаций, ни ощущения причастности. Нет, определенно, у него проблемы куда более серьезные, нежели клятый палимпсест. Быть может, ему подмешали клофелин в водку, но тогда почему злоумышленники не забрали кошелек, ограничившись порчей прав? Да и что он забыл в этом ужасном месте - недешевая одежда и приличная наличность не совсем соответствовали завсегдатаю таких заведений…
        Что же… Стало быть, Сухарев. Андрей Евгеньевич. Не такой уж и старый и, судя по всему, не такой уж и бедный.
        Он снова порылся в кошельке и после недолгих поисков выудил регистрационный талон на … ого… положительно, не такой уж и бедный… AUDI A6. Осознание того, что машина новая и довольно дорогая, пришло автоматически. Видимо, он разбирался в автомобилях. Впрочем, как он не напрягался, но вызвать в памяти образ собственной машины (цвет черный, регистрационный номер ВН0019ТИ) не удавалось. Волна нетерпения, заставившая его непослушными руками обхлопать карманы в поисках ключа от машины или мобильного телефона, схлынула, сменившись полным штилем разочарования, когда не обнаружилось ровным счетом ничего.
        Быть Сухаревым определенно лучше, чем алкоголиком Кирей. Рано или поздно память вернется.
        Словно в подтверждение в углу кабинки раздался негромкий писк. Он, вздрогнув, повернулся и встретился взглядом с уже знакомой крысой. Та ощерилась, еще раз воинственно пискнула и скрылась в черной дыре в стене.
        Кое-как пригладив волосы, он вышел из туалета, мстительно погасив свет - пусть крыса помается в темноте.

* * *
        У него не было ни малейшего желания оставаться в задымленном баре. Быстрым шагом он приблизился к барной стойке, за которой понурившись сидел его давешний собутыльник и, казалось, спал. Впрочем, стоило ему подойти, как мужчина приоткрыл заплывшие глаза и довольно буркнул:
        - Чта… с облегченьецем? Я тут без тебя дерз-знул, и заказал…еще, вот, по пятьдесят. И все. На сегодня, во всяком случае, верно, Киряндр?
        - Меня зовут Андрей, - произнес он, с какой-то злостью смакуя незнакомое имя, - Андрей Евгеньевич Сухарев, а вот вашего имени, уважаемый, я не припоминаю.
        Мужчина уставился на него как на душевнобольного.
        - Что-то ты, Кирюхин, совсем сдал, - наконец произнес он на удивление трезвым голосом, - ты бы, старик, печень проверил…
        Он неторопливо достал папиросу из смятой пачки и с некоторым усилием прикурил ее от зажигалки с полустершейся неприличной аппликацией.
        Не реагируя на выпад, Андрей сделал знак бармену, но тот мимоходом глянул, слегка повернув в его сторону огромную голову и хрюкнув, отвернулся к полупустым полкам.
        Андрей подошел к толстяку и уселся на высокий стул - прямо напротив. Бармен и ухом не повел, сосредоточенно протирая заскорузлой тряпкой засиженную мухами полку, на которой одиноко ютилась пустая бутылка из-под водки с отбитым горлышком.
        - Послушайте, милейший, - стараясь говорить твердо и трезво, начал Андрей, - сколько там я вам задолжал? Счет… можно счет, пожалуйста?
        Рыжеволосая карга слева от него залилась низким скрипящим смехом. Он в изумлении уставился на женщину. Та повернулась к нему, закинув ногу на ногу и широко ухмыльнувшись, облизала густо накрашенные губы.
        - Поиграем, малыш? - просипела она, - любой каприз, как говорится…
        Даже на расстоянии он чувствовал едкое густое амбре, исходившее от женщины.
        Отвернувшись, Андрей в раздражении стукнул по столешнице кулаком, чем наконец привлек внимание бармена. Мужчина с некоторым усилием повернулся к нему, опершись на руки, внимательно и с какой-то холодной брезгливостью окинул его взглядом.
        - Что… вы… шумите… - просипел он. Многочисленные подбородки заколыхались, щеки затряслись как холодец.
        - Я. Попросил. Счет, - раздельно процедил Андрей.
        Бармен неожиданно пискляво хихикнул:
        - Счет… Тут не ресторан…
        - Не пять звезд, мишлен, ага! - вставила карга.
        - Ну да… не пять звезд, точно. С вас… А сколько бы вы дали? За все это? - бармен обвел жирными колодами рук помещение так, будто предлагал Андрею купить весь бар с прилегающей территорией.
        Вопрос показался ему столь абсурдным, что он на некоторое время растерялся. Впрочем, в свете всего происходящего, абсурдность заданного вопроса была… весьма предсказуемой. Он, возможно, не удивился бы, достань бармен из-за пазухи ободранную скрипку и заиграй, положим, …что там играют скрипачи? На ум пришло несколько диких еврейских мелодий.
        - Просто скажите, сколько я должен…
        Видимо, здесь принято издеваться над чужаками. Называть их Киряндрами и предлагать плотские утехи с вышедшими в тираж проститутками.
        А и пусть. Он расплатится и уйдет. Все, что ему нужно… Но, позвольте, позвольте, куда ему идти?
        Не совсем понимая, что он делает, Андрей снова достал из кармана кошелек и, раскрыв его, внимательно уставился на адрес, указанный на правах. Как и собственная фамилия, адрес не вызвал чувства облегчения от узнавания, однако это, несомненно, была зацепка.
        Сзади раздался тихий удивленный свист.
        Повернув голову, он увидел, что компания за дальним столом с нехорошим любопытством разглядывает его, точнее, пухлый кошелек, что он держал в руках. Встретившись с ним взглядом, мужчины спешно отвернулись и обменялись несколькими тихими фразами на странном гортанном наречии. В руке одного из посетителей он, к ужасу своему, увидел нож-бабочку - тот спокойно и профессионально вертел его открывая-закрывая. Мужчина поймал его взгляд, осклабившись, поднял лезвие ножа к горлу и выразительно провел по горлу от уха до уха. И подмигнул.
        Андрею стало зябко. Потерять память… потерять память - это, черт возьми - хреново, но оказаться зарезанным в какой-то жуткой потусторонней бодеге - совсем из рук вон.
        - В общем, так, - он, не глядя, вытащил из кошелька крупную купюру, отметив только, что это была национальная, а не свободно конвертируемая валюта, и протянул ее человеку-слону за барной стойкой. - Это за меня и… - он указал в сторону своего недавнего спутника, сосредоточенно курившего смрадную папиросу, - за этого вот товарища. Сдачи не надо.
        Бармен, не говоря ни слова, сгреб купюру сарделькообразными пальцами и засунул ее в карман халата.
        - И еще, - Андрей старался говорить быстро и тихо, не привлекая внимания компании в углу, - у вас есть… телефон?
        Мужчина замер, и в его глазах появилось какое-то новое, необычное даже для этого странного места выражение.
        - Те-ле-фон? - по слогам переспросил он.
        - Да, вы можете вызвать такси?
        Крошечные глазки бармена расширились. Он хрюкнул, совсем как свинья, и сосредоточенно потер блестящий жирный нос.
        - Такси? - еще более удивленно протянул он.
        Андрей почувствовал, как волна раздражения вытесняет страх.
        - Такси. Телефон. Земля вызывает Марс, алло! Вон та штука за вашей спиной, - он указал пальцем в сторону древнего дискового телефона, что примостился на нижней полке.
        Бармен поглядел на аппарат с таким видом, будто увидел его впервые. Повернулся к Андрею и как-то по-детски передернул плечами.
        - Это… не работает…
        - Хорошо. Не работает, и хрен с ним, - Андрей похлопал себя по карманам и с негодованием вспомнил об отсутствии мобильника, - а мобильный есть у вас? Я оплачу, разумеется, сколько там за звонок…
        Вместо ответа бармен тяжело задышал и принялся нелепо переступать с ноги на ногу.
        - Здесь… не ловит, - наконец буркнул он, - да и куда вам ехать, в конце концов?
        - Да, куда тебе ехать в конце концов? - донеслось из угла, - оставайся с нами, присядь, выпей с пацанами, окажи уважение, а?
        Он повернулся и увидел, что все сидящие за дальним столом теперь смотрят на него. Мужчины издевательски улыбались.
        - Мне… нужно… - Андрей понял, что снова забыл адрес. Нервно раскрыл кошелек и указал бармену на крошечные буквы на водительском, словно в дымном полумраке можно было что-то разглядеть, - по этому адресу. Можно вызвать такси?
        - Отсюда одна дорога… В город. Туда никакие такси не ходят, - отрезал бармен.
        - В город! - заржал один из парней за дальним столом.
        - В какой… город?
        Бармен снова уставился на Андрея с изумлением, к которому теперь примешивалась толика… был ли это страх? Да, несомненно, - страх.
        - Тут один город, - наконец, пробурчал он, - и такси…
        - Я понял уже. Как далеко этот ваш город? - желание уйти из бара становилось невыносимым.
        - Далеко? Верст двадцать пять будет, пожалуй, но это смотря когда, - мужчина недоуменно запыхтел, - а тебе пошто?
        - Я так понимаю, что вы отказываетесь вызывать такси, верно?
        - В город? Ты хочешь ехать в ГОРОД?
        Казалось, что только теперь бармен понял, чего от него добиваются. Он отпрянул, почти задевая полки за спиной, и даже приподнял руки, закрываясь каким-то совершенно детским беззащитным движением.
        - Господь с тобой! Никто не повезет тебя в Город!
        Что-то изменилось. Загустел чадный воздух в баре. Рыжеволосая карга перестала хихикать, да так и замерла в напряженной позе, чопорно поджав губы и опустив глаза. Молодчики за крайним столом, как по команде, отвернулись от Андрея и, склонившись над бокалами с пивом, принялись тихо бормотать, то и дело бросая на него осторожные, испуганные взгляды.
        - А ты оставайся здесь! - с наигранным радушием разулыбался толстяк, - ну, поживешь у нас на заправке, там лежачок мы тебе справим, на работу, опять же, устроим здесь. Ну, хозяйство-то у меня немалое, - он окинул взглядом задымленный зал, - всяко руки не помешают!
        Вся эта чертовщина положительно выходила за рамки. Злость вытеснила страх. Он и думать-то рационально не мог в эту секунду.
        - Послушайте, - осторожно, как к душевнобольному, обратился он к бармену, - вы мне только скажите, в какую сторону идти, я и пойду. Все эти ваши версты пройду, а там, глядишь, встречу… ну ямщика али обоз какой… Поди, волки меня и не съедят…
        - Там нет волков, - внезапно прошептала рыжеволосая старуха, сверля глазами столешницу, - они всех волков…
        Бармен громко кашлянул, и женщина осеклась.
        - Так, значит, - скороговоркой зачастил толстяк, - как выйдешь, от заправки направо шоссе. Дальше - по указателям. И дверь закрой за собой! - последние слова он почти выкрикнул.
        Андрей в недоумении пожал плечами и пошел к выходу, спиной ощущая взгляды посетителей. Толкнул скрипучую дверь рукой и, не оглядываясь, покинул помещение.
        Глава 2

1
        На улице было по-осеннему зябко и неожиданно светло. Отчего-то Андрей был уверен, что за окном ночь - быть может, тому виной была грязь, жирным слоем покрывавшая стекла бара, да заскорузлые темные занавески, создававшие дополнительное препятствие для дневного света.
        Он огляделся, подсознательно пытаясь найти знакомые ориентиры, однако память упорно отказывалась реагировать на окружающий пейзаж.
        Непосредственно перед его глазами был расположен ржавый насквозь остов бензоколонки. Два когда-то красных насоса казались облитыми кислотой. Краны мертвыми змеями валялись на растрескавшемся асфальте, увитые желтым сухим плющом. Навес из поликарбоната пестрел дырами, сквозь которые виден был металлический рыжевато-черный каркас. Неподалеку, на фоне низко нависающего серого неба, нелепым пальцем указывал вверх длинный почти с полностью облупившейся краской столб. На самой верхушке его располагался потрескавшийся знак с полустершейся эмблемой, изображающей восемь стрел, разлетающихся в разные стороны прочь из центра, - черной грубо намалеванной точки-глаза; краска в этой точке сохранилась лучше всего, и создавалось впечатление, что в центре эмблемы зияет неровная дыра.
        У самого столба была припаркована древняя «Победа». Машина была щедро присыпана опавшей листвой.
        При заправке когда-то находился и магазин - его скелет с выбитыми стеклами неприветливо скалился дверным проемом. Сама дверь валялась неподалеку - сквозь нее редко проросла желтая чахлая трава.
        Из-за угла магазина шаткой неестественной рысью выбежала необычайно длинная худая собака. Остановившись в нескольких метрах от Андрея, она повернула к нему седую морду, вывалила малиновый язык и неожиданно широко улыбнулась, будто признав в нем старого знакомца. Повиляла облезлым хвостом и побежала дальше.
        Он сделал несколько шагов вперед и, оглянувшись, посмотрел на бар, уродливым коробом возвышавшийся над ним. Фасад здания был когда-то забран белым щегольским профнастилом. Несколько листов отвалилось да так и валялось под ногами; остальные растрескались, казались грязными и ветхими настолько, насколько это вообще было возможно. Простая двускатная крыша была и вовсе не подшита - Андрей хорошо видел гнилые доски. Под одной из балок свила гнездо ласточка (довольно крупная ласточка, судя по размеру гнезда, - автоматически отметил он про себя) - нелепый ком сухих веток занимал почти весь угол крыши.
        Окна, казавшиеся грязными изнутри, с внешней стороны выглядели совершенно черными, словно кто-то намеренно замазал их слоем мазута, который изредка отсвечивал крошечными искорками чудом сохранившейся незапятнанной поверхности.
        Над кособокой дверью черной краской было написано: «Бар Кордон». На самой двери висела древняя табличка, поясняющая, что заведение открыто ежедневно, без выходных, и работает до последнего посетителя.
        Андрей обнаружил, что за ним наблюдают и, присмотревшись, увидел смутные очертания нескольких голов, прильнувших к грязной поверхности окон с другой стороны. Дверь тихонько скрипнула и в образовавшуюся щель протиснулась еще одна голова, принадлежащая его недавнему собутыльнику. Увидев смотрящего на него Андрея, мужчина смутился и принялся с неподдельным любопытством первопроходца осматривать окрестности, фальшиво посвистывая.
        Андрей пожал плечами. Раздражение и злость сплелись в причудливый коктейль - он злился, и на своих недавних знакомцев из бара, и на себя, и на распроклятую амнезию… Злость помогала ему справиться с другим чувством, не оставляющим его с того момента, как он очнулся.
        Страх.
        Казалось, им был пропитан воздух. Страх угадывался в абрисе разрушенной бензоколонки и в выщербленном асфальте под ногами, и в неестественно длинной улыбчивой собаке. Страх был в каждом шорохе, в скрипе сухих ветвей склонившегося под легким ветерком тополя, в шелесте старой газеты, зацепившейся за оконную раму магазина. Страх был в сером бескрайнем небе и в трепещущих в поднебесье черных силуэтах птиц.
        Нет, ни в коем случае нельзя поддаваться эмоциям. Он напился, или… его отравили, подмешали что-то в питье, возможно, украли машину - это объяснило бы отсутствие ключей и телефона в кармане. Быть может, грабители в спешке не заметили кошелька, а может, и пожалели незадачливую жертву, оставив ей кругленькую сумму в качестве компенсации за отобранную собственность. История показалась ему высосанной из пальца и явно не налазила даже на самую больную голову, но при наличии отсутствия, как говорится, пока представлялось, что все случившееся с ним - не факт. Это гораздо больше, чем факт. Так оно и было на самом деле.
        Теперь важно добраться до телефона, уж коль никто из деградантов-посетителей не собирается ему помогать. Да и не было у него ни малейшего желания оставаться в этой грязной наливайке, где, чего доброго, его прирежут и отберут последние деньги. Положительно, нужно искать телефон. Наверняка по пути в город (как же называется этот чертов город?) есть и другие, работающие автозаправки. Оттуда можно вызвать помощь - ему не улыбалось топать всю дорогу (верст двадцать пять, как сказал гиппопотам за барной стойкой). А там, домой, по указанному адресу, к врачам, в психушку, милицию, к чертовой матери - лишь бы подальше отсюда.
        Он поглубже втянул голову в плечи - холод пробирал даже сквозь толстую добротную кожу, да и отсутствие шапки сказывалось - у него начали мерзнуть уши - и побрел в сторону дороги.
        Проходя мимо рекламного столба, еще раз окинул взглядом «Победу». Несмотря на ржавчину и одеяло из желтой листвы, машина не производила впечатления брошенной. Скорее, складывалось впечатление, что хозяин оставил ее перед тем, как… зайти в бар и застрять там на неделю.
        Выйдя за территорию заправки, он оказался на двухполосном шоссе. Серое, все в выбоинах и ямах дорожное полотно змеей уползало за далекий горизонт. По обе стороны дороги, насколько хватало глаз, тянулись бесконечные поля, поросшие увядшей травой и сорняками. Редко-редко корявыми пальцами торчали черные сухие тополя, посаженные у обочины.
        В последний раз оглянувшись на бар (издалека здание казалось еще более неухоженным, вызывая омерзение), Андрей решительно побрел прочь, в сторону, указанную барменом.
        - Будем надеяться, что он хоть направление указал верно, - пробурчал он и осекся: собственный голос казался неестественно плоским и совершенно незнакомым. Тишина, в которую он погрузился, была настолько плотной, что каждый звук бил по ушам нескрываемой угрозой.
        Где-то залаяла собака. Лай перешел в вой, затем в визг, будто кто ударил пса. Эхом отозвался другой пес - вдалеке, за ним третий - и снова наступила звенящая тишина.
        Поневоле Андрей ускорил шаг. Было сложно понять, который час - серые осенние сумерки могли свидетельствовать как о раннем утре, так и о надвигающейся ночи. Его совсем не вдохновляло идти по безлюдной дороге в темноте.
        Но и возвращаться смысла не было.
        Когда-то, будучи еще студентом, он оказался на улице без копейки денег, проводив свою пассию на такси после дискотеки. В карманах у него оставалось несколько монет, смятая и почти пустая пачка сигарет и зажигалка.
        Андрей пошел домой пешком, строго распределив оставшиеся сигареты и развлекая себя пением вслух. На тридцать второй песне Виктора Цоя он добрался до общежития. Седенькая вахтерша ни за что не хотела впускать его. Он и спорить не стал. Неподалеку рос кряжистый каштан. Полный пьяной удали, он вскарабкался на него и по тонкой, опасно потрескивающей ветке забрался на общий балкон, оказавшийся, впрочем, наглухо закрытым на ночь. Он закурил последнюю сигарету и встретил один из самых потрясающих в своей жизни рассветов.
        Воспоминание пришло так ненавязчиво, что Андрей не сразу и понял, что произошло. Память возвращалась - пусть неохотно, обрывками - ничего не объясняющими кусками, но возвращалась.
        Это приободрило его. Проанализировав эпизод еще раз, он сделал несколько зарубок на будущее. Выходит, что, будучи студентом, он курил, что не удивительно - почти все студенты курят. А потом бросил - вкус табака во рту удивил его. Более того, он был малый не промах - авантюрист, а это уже плюс… Будем надеяться, что плюс: порой авантюристы превращаются в рецидивистов - а ему почему-то не особо хотелось вдруг вспомнить о том, что он серийный убийца в розыске. Впрочем, это вряд ли.
        Разухарившись, он принялся насвистывать мелодию наугад и тотчас же всплыли слова к ней прилагающиеся. И не только к ней. Он понял, что знает наизусть по меньшей мере сорок, если не больше, песен группы «Кино»; помнит биографию Виктора Цоя… Судя по всему, он весьма неплохо ориентируется в русском роке («Харе слушать этот говнорок» - пробасил кто-то в голове. И он тотчас же вспомнил Ромку - вечно непричесанного панка с самодельными татуировками на предплечьях. Сутулого и пьяного Ромку, нелепо сгоревшего в собственной квартире незадолго до выпуска)… Да и не только в русском роке. На ум пришло несколько названий зарубежных групп. Вместе с названиями групп память услужливо подкинула ему и названия альбомов и песни, и… рифы, вот как это называется!
        - Я умею играть на гитаре! - победно воскликнул он и тотчас же осекся - тишина поглотила фразу, не оставив и эха.
        Быть может, он музыкант? гитарист? рок-певец?
        Память сочла вопрошаемое вымогательством и, оскорбившись, смолчала. Что ж, хорошего понемногу. В конечном итоге, еще с час тому он не помнил и этого.
        Андрей задумался на секунду и решительно затянул: «Но если есть в кармане пачка сигарет… - у него оказался приятный чистый голос, но сама песня звучала плоско, будто из мелодии была выжата вся жизнь, - Значит все не так уж плохо на сегоооодняшний день!»[1 - Песня В. Цоя «Пачка сигарет»] - …упрямо продолжил он. Вышло немного лучше.
        Ну вот… теперь будет не так ( страшно )… скучно идти.
        Невольно Андрей оглянулся. Бар и разрушенная колонка стали неожиданно маленькими, почти игрушечными. Выходит, он порядком протопал. Поглядев вперед впрочем, он не уловил ни малейших изменений. Все тот же безрадостный серый пейзаж, все те же бескрайние бледно-желтые поля. Неподалеку, умоляя небо о чем-то, вздымал ветви древний тополь. У основания ствола Андрей заметил белую поросль. Поравнявшись с деревом, он пригляделся и, заинтересовавшись, подошел поближе. Наклонясь, не сразу понял, что видит, а осознав, - отпрянул с неожиданно сильным отвращением.
        Это были грибы. Мертвенно-белые, на тонких, извивающихся ножках под широкими плоскими шляпками. Чем-то они напоминали поганки, но если в поганках угадывалась жизнь, то эта грибница казалась… больной. Грибы, извиваясь, опоясывали ствол; некоторые росли прямо из коры, свешиваясь над собратьями. Поверхность шляпок была блестящей, скользкой.
        Андрей поймал себя на странной мысли. Ему захотелось… прикоснуться к одному из грибов, быть может сорвать его, и… попробовать. От одной этой мысли ему стало тошно, но ужасней всего было то, что даже тошнота не могла заглушить острого желания ощутить холодную скользкую мякоть во рту.
        Он даже сделал шаг вперед, и буквально на мгновение ему показалось, что несколько грибов шевельнулось, поворачивая шляпки в его сторону. Миг - и морок прошел. Осталось вязкое, пресное ощущение во рту.
        Он сплюнул горькой слюной и, отвернувшись, побрел прочь. Постепенно ощущение вязкости во рту исчезло, отступило и бредовое желание отведать поганок.
        Видимо, это побочные эффекты… клофелина или другой дряни, что они там ему подмешали… В любом случае, важно как можно скорее дойти до телефона. Все прочее подождет.
        Укутавшись поплотней, он ускорил шаги. Шоссе находилось в совершенно не пригодном для езды состоянии. То и дело дорогу пересекали огромные ямы - ужас водителя незнакомого с дорогой. Да и доскональное знание местной географии ходовую не спасет. Быть может поэтому, кругом ни души?
        Пройдя, по собственным расчетам, еще километра два и спев дюжину песен Цоя, Андрей почувствовал первые приступы голода. Еще больше хотелось пить. Вот уж где не помешала бы припасенная заранее бутылка воды, купленная в том самом баре. Но, знал бы прикуп…
        Он хмыкнул и, остановившись, огляделся.
        Смотреть было не на что. Даже не обладая сильным воображением, можно было с легкостью представить себе, что разбитое шоссе петляет по кругу. Все то же низкое серое небо. Все те же поля и все те же тополя у дороги (он больше не испытывал желания подходить к ним). Ни дорожных знаков, ни обязательных для любой автострады следов человеческой деятельности у обочины. Где-то за облаками горестно курлыкали журавли.
        Через некоторое время он обратил внимание на то, что его зрение значительно ухудшилось, замыленное однообразным пейзажем. Тополя, мертво покачивающиеся в сером мареве, утратили четкость очертаний; их ветви казались зыбкими и полуреальными.
        Он прищурился, но зрение не прояснилось, словно перед глазами была дымка.
        Андрей задумался на секунду и вдруг понял, что с глазами все в порядке.
        Наступили сумерки.
        А следовательно, скоро станет совсем темно.

2
        Он вздрогнул и словно в ответ на эту непроизвольную дрожь где-то далеко позади раздался тихий гул. Одновременно справа от себя он скорее почувствовал, чем заметил, движение. Повернув голову, он ничего не увидел. Хотя… Он присмотрелся и с каким-то отстраненным любопытством отследил, как по полю параллельно ему перемещается некий неправильной формы объект. Движение было дерганым, скачкообразным. Поначалу Андрей подумал, что это заяц… чертовски большой заяц, учитывая то, что он находился от него достаточно далеко. Остановившись, он приложил руку козырьком и постарался разглядеть зверя в деталях, однако добился лишь того, что перед глазами заплясали черные мушки. Будто почувствовав его взгляд, существо замерло и мгновенно слилось с серым, темнеющим небом и пожухлой травой. Однако стоило Андрею отвернуться, и он снова уловил какое-то движение краем глаза. Резко повернув голову, он успел заметить, как таинственный объект сделал резкий и длинный скачок, на секунду черным трафаретом распластавшись в воздухе, и тотчас же исчез.
        На расстоянии было совершенно невозможно оценить форму и размеры существа, но общие пропорции его показались Андрею неправильными, слишком неправильными.
        Он прибавил темп, стараясь не обращать внимания на назойливое движение справа и все усиливающийся гул за спиной. Не осознавая своих действий, перешел на легкую трусцу, еле сдерживаясь, чтобы не рвануть со всех ног. Сердце неистово колотилось в груди. Несмотря на холодный воздух, ему стало жарко и тесно в плотной куртке. Он заставил себя остановиться, еще раз бросил взгляд направо, однако на этот раз ничего не увидел. Тем временем таинственный гул за спиной превратился в куда более узнаваемое кашляющее рычание, даже рев. Такие звуки могло издавать адское чудовище, что вот-вот настигнет несчастную жертву, или древний двигатель.
        Машина!
        Дорога за его спиной высветилась фарами. В это мгновение Андрей внезапно испытал сильное желание сойти с шоссе и, затаившись в сухой траве, позволить автомобилю проехать мимо. Одновременно и совершенно некстати он вспомнил, что когда-то давно, а может быть и совсем недавно, он точно так же ехал по пустынной дороге, освещая выщербленный асфальт мощными фарами. Окно было распахнуто, и ветер пах луговыми травами. Он смотрел на дорогу свысока, как если бы сидел за рулем джипа или даже…
        Воспоминание ускользнуло.
        Андрей повернулся в сторону приближающегося автомобиля и, отступив на обочину, поднял руку.
        Через несколько секунд его ослепило: два белых сияющих глаза, появившиеся над вымершим шоссе, неслись прямо на него на приличной скорости.
        «Пожалуй, из местных», - подумал он. Водитель, несомненно, знал дорогу и успешно лавировал между ямами, не снижая скорость.
        Машина приблизилась, и, к своему удивлению, Андрей узнал в ней ржавую «Победу» из оставленного им бара. Автомобиль рычал и фыркал. Лицо водителя было скрыто в темноте кабины.
        Прикинув, что его могут не заметить, Андрей принялся вовсю размахивать рукой, привлекая к себе внимание.
        Не доезжая нескольких метров до него, «Победа» взвизгнула, как побитый пес, и остановилась, оставляя на шоссе две четкие черные полосы.
        Не задумываясь о последствиях, Андрей поспешил к машине. Остановившись, она продолжала рычать, теперь скорее умиротворенно, почти как кот, только что полакомившийся мышкой. При этом, впрочем, машину била мелкая дрожь.
        Протянув руку к ручке пассажирской двери, Андрей вдруг подумал, что «Победа» трусится от страха.
        Встряхнув головой, отгоняя морок, он открыл дверь и, наклонившись, встретился глазами со своим недавним собутыльником из бара. Мужчина крепко держась за руль одной рукой, второй сделал приглашающий жест, указав на сиденье, и отвернулся, уставившись на темнеющее шоссе, так, будто ему было совершенно все равно, полезет Андрей в салон или останется на обочине.
        Андрей подумал было, что ехать по разбитой дороге в обществе алкоголика, только что хорошенько принявшего на грудь, по меньшей мере - самоубийственная затея. Подумал, что мужчина может отвезти его обратно в бар с целью ограбить или что его дружки ждут их где-то в пути - место было безлюдное и как нельзя лучше подходило для злодеяний.
        И сел в машину, резко захлопнув за собой дверь.

3
        Мужчина тотчас рванул с места, да так, что Андрея вдавило в ветхую ткань пассажирского кресла. Крепко ухватившись за руль левой рукой, он правой переключил передачу на третью и буквально через несколько секунд - на четвертую. Казалось, он почти не обращает внимания на дорогу и ведет скорее интуитивно, прекрасно разбираясь в географии ям и трещин.
        - До города я тебя не довезу, и не мечтай, - хрипло сказал он, не поворачивая головы. Даже на расстоянии Андрей ощутил запах сивухи - складывалось впечатление, что после его ухода мужчина с горя выпил по меньшей мере еще литр, - высажу метрах в двухстах от автовокзала. А это, считай, город и есть, вот только я туда не поеду ни за что. Или могу, как вариант, отвезти тебя обратно, - он, наконец, взглянул на Андрея, повернув к нему черный во тьме салона овал лица, - в бар. Они раздобыли матрас. И попонку. Ночь скоротаешь.
        Он снова уставился на дорогу, не дожидаясь ответа.
        - Я… - Андрей помешкал немного, - послушайте, я благодарен вам и весьма. Признаться, я… - внезапно его осенило: - постойте, вы что, ради меня поехали?
        - А что мне, грех на душу брать? - бросил мужчина. - Ты, я гляжу, совсем идиот, Киря, хотя, сразу и не разберешь. Я даже подумал, вот оно, пришло наконец и на мою улицу счастье. Появился у меня собеседник. Ан нет. Но, - он поднял вверх указательный палец, не отрывая руку от руля, - тебе… ах, падло! - в ответ на особо сильный толчок от которого «Победа» едва не развалилась на части, - тебе своя жизнь не мила, видать. Ну а им, - неопределенный жест назад, в сторону бара, - им на тебя тем паче плевать. Тут не каждый день развлечения, как ты сам понимаешь…
        Андрей ничего не понял, но кивнул, стараясь не смотреть на дорогу. Ему все представлялось, что безумный алкоголик вот-вот перевернет машину, въехав в очередную яму, но в последний момент мужчина всякий раз объезжал ухабы, чертыхаясь и матерясь сквозь зубы.
        - Ну так что? - с некоей надеждой переспросил водитель, - может, того… В бар, а? Юрьич сказал, что если ты бузить не будешь, плату за ночлег он не возьмет… Али ты парней испугался? - он хохотнул. - Так я же и говорю, развлечений у нас с гулькин нос, а тут ты подвернулся. Они безобидней будут, чем… - он осекся и оторвав правую руку от рычага переключения передач протянул ее Андрею, - я Паша, если ты забыл. Забыл, да?
        Андрею ничего не оставалось, как пожать протянутую руку. Чего греха таить, он испытывал благодарность к пропитому Паше и даже и спорить не стал по поводу того, что тот упрямо называл его Кириллом.
        - Я… Спасибо, Паш. Если я тебе должен что… - он полез было в карман, но мужчина остановил его небрежным движением руки. - Но в баре я ночевать не могу. У меня дела дома… - он задумался на мгновение, понимая, как жалко и вымученно звучала эта ложь, - так что, автовокзал будет в самый раз. Сразу и сяду на автобус… Позвоню только и…
        - Там не ходят автобусы, - прервал его Паша.
        Андрей изумленно уставился на мужчину. Поворачивая голову, он на миг увидел или ему показалось, да, несомненно, показалось, что он увидел, как дорогу перед ними перемахнуло размытое нечто, напоминающее давешнего зайца.
        Павел и глазом не моргнул. Разумеется, ведь он и не заметил ничего подобного. Должно быть, наркотик, который ему подсыпали, вызывает галлюцинации.
        Зайцы так высоко не прыгают.
        Да и не существует в мире зайцев размером с крупного теленка.
        Он почувствовал, как по шее за воротник скатилась капля холодного пота. Этот чертов заяц, вся эта нелепая ситуация… Автовокзал… На секунду он почти потерял контроль над собой и ему захотелось закричать, громко, неистово закричать, и кричать, не переставая, пока Паша не остановит машину и не выпихнет его на обочину, прямо на скользкую белую грибницу под тополем.
        Сдержавшись, он тихим и почти безразличным, непрерывающимся голосом переспросил:
        - Как не ходят? Закрыт уже автовокзал?
        - Закрыт, - буркнул Паша.
        Андрей откинулся на спинку сиденья и попытался успокоиться. То и дело машину подбрасывало на кочках и ухабах, но скорость не снижалась. Постепенно вечер окрашивался в бархатные цвета ночи. Поля сливались с черным небом и, казалось, машина несется по бурному морю тьмы, то и дело подпрыгивая на неожиданно жестких волнах. Силуэты тополей, высвечиваемые фарами, приобретали фантастические очертания: не особо присматриваясь, можно было принять их за иссохшие руки, кости, обрамленные клочьями гнилой кожи.
        - Так что там с баром? - упрямо повторил Паша.
        - Паша, спасибо… - он кашлянул, - спасибо тебе за заботу, но я же сказал…
        - Ну сказал и сказал, - отрезал мужчина, - мы… подъезжаем минут через пять. Я тебя высажу и уеду сразу же. Не зови, разворачиваться не стану. Как выйдешь, иди прямо вперед, тут одна дорога. До поворота, а там… ну, сам все увидишь. Мой тебе совет, иди сразу в город. На автовокзале не останавливайся. В двух шагах буквально - кафешка. Не бог весть что, но точно открыта до полуночи. Если подфартит, кто-нибудь тебя подвезет до гостиницы - это километр, не больше, по прямой. Тоже не Ритц. Там вполне… - он помедлил немного, - там безопасно. До утра.
        Андрей открыл было рот, но мужчина предупредил его вопрос:
        - И не спрашивай меня ни о чем, Кирилл. Я тебе все, что мог, сказал и как мог - помог. Мне тебя по-человечески должно быть жалко, конечно. Вот только судьба твоя, как это говорят-то… вне моей компетенции. Ну и ладно.
        Он начал тормозить, на сей раз медленно, плавно снижая скорость. Остановившись, не стал глушить двигатель, но зачем-то выключил фары. Теперь Андрей понял, что еще не совсем стемнело - во всяком случае, он мог разглядеть дорогу, уходящую вперед, и все те же осточертевшие поля вокруг.
        Он удивленно уставился на своего водителя. Тот махнул рукой вперед.
        - Отсюда не видать, - с видимым сожалением произнес он, - потому как дорога идет на пригорок малость, а потом, сразу за холмом, поворот направо. Как выйдешь на поворот, метрах в пятидесяти, не более, будет автовокзал. Ну, ты его не пропустишь. Паша перегнулся через Андрея, обдав его сивушным духом, и открыл скрипучую дверь. В салон ворвался холодный воздух.
        - Иди, - выдохнул мужчина.
        Андрей пожал плечами и протянул ему руку, но тот не отреагировал, упрямо глядя вперед.
        - Спасибо, Паша, - тихо произнес Андрей и вышел из машины. Пройдя буквально несколько шагов по обочине, он услышал, как «Победа» с ревом и визгом рванула вперед, объехала его, развернулась по широкой оси и, не включая фар, унеслась прочь, набирая скорость. Вскоре рокот мотора превратился в гул, гул в эхо, и вот уже только едва различимые полосы, оставленные плохонькой резиной на асфальте, указывали на то, что Андрею не пригрезилась поездка во тьме.

4
        Оглядевшись вокруг, он не заметил видимых отличий от того места, где находился, пока Паша не подобрал его. Пожав плечами, побрел вперед, чувствуя, что дорога действительно идет в гору. Пройдя метров сто, остановился, с удивлением понимая, что запыхался так, словно был на большой высоте, где каждый шаг дается с трудом. Одновременно он понял, что действительно бывал в горах и знаком не понаслышке с разреженным воздухом высот. Упрямо хмыкнув, он продолжил путь и через метров сто, запыхавшись, вынужден был снова передохнуть.
        - Вот же черт, - произнес он вслух. Не хватало только сердечного приступа в этой глуши.
        Он упорно продолжал подъем: дорога теперь пошла резко вверх. Еще через пять минут он почувствовал, как усталость его достигла предела; ему казалось, что, несмотря на тяжелое и частое дыханье, в легкие почти не поступает воздух; ноги налились свинцом, перед глазами плясали блестящие мушки.
        Еще несколько шагов - и все вдруг прошло, как рукой сняло.
        Не удивляясь более, Андрей продолжал идти и буквально через минуту понял, что достиг вершины холма. За нею дорога резко уходила вправо, оставляя слева все те же бескрайние поля.
        Прямо перед ним, буквально метрах в двадцати, подсвеченное несколькими тусклыми фонарями, располагалось приземистое двухэтажное здание с огромными окнами, занимающими почти весь фасад. На парапете, отделяющем первый этаж от второго, расположились черные в неверном свете фонарей буквы, складывающиеся в слово «АВ…ОВОКЗАЛ». Буква «Т» трупом лежала на асфальте перед полуоткрытыми входными дверьми, за которыми угадывался истерически ярко освещенный зал ожидания.
        Широкий паркинг перед зданием был абсолютно пуст. Дорожное полотно разветвлялось и опоясывало автовокзал; справа дорога оканчивалась еще одним паркингом, на котором скрытые полутьмой были расположены в ряд немногочисленные бочкообразные древние автобусы. Слева шоссе немного сужалось и упиралось в перпендикулярно идущую дорогу, по обе стороны которой стояли темные, неосвещенные пятиэтажки в окружении сбросивших листву деревьев.
        Андрей замер, не веря своим глазам. Он просто не мог не заметить крыш домов, света фонарей, сухих деревьев, многие из которых росли вровень с пятиэтажками.
        Но он их не видел. Он не видел ровным счетом ничего, кроме шоссе, что, казалось, уходило прямо в небо, все то время, что он карабкался на пригорок. Он оглянулся, подсознательно ожидая увидеть крутой склон, - это послужило бы пусть и ненадежным, но все же - объяснением.
        Дорога за его спиной полого уходила вниз. По всем законам оптики и здравого смысла он должен был заметить и автовокзал, и город еще несколько минут тому. Складывалось впечатление, что они были сотканы из теней в тот момент, когда он оказался наверху склона, запыхавшись так, словно проделал многочасовой путь в верхогорье.
        Что за чертовщина? Он с трудом подавил желание протереть глаза, понимая, что город и автовокзал - вот они(!) - настолько материальны, насколько материальным может быть камень и бетон. Их реальность не вызывала сомнений, и все же он был уверен, он готов был поклясться, что минуту назад на их месте была лишь…тьма.
        Город, открывшийся ему, оказался весьма странным. Не было видно положенных любому населенному пункту предместий, пригородных строений, автозаправок, СТО, чертовых стихийных рынков, в конце концов. Здания начинались сразу за автовокзалом, черными монолитами бросая вызов логике. Не было слышно звуков, сопровождающих жизнь человеческого муравейника: автомобильных моторов, шуршащих по асфальту шин, резких и требовательных клаксонов; далеких человеческих голосов; тихого и практически незаметного гудения, обозначающего бег электрического тока по проводам, - непреложных признаков жизни. Город стоял черный и мертвый. И черные мертвые деревья о чем-то просили у неба, вздымая руки-ветви навстречу небесной тьме.
        Окруженный давящей тишиной и темнотой, он почувствовал сильное желание как можно быстрее зайти внутрь, благо зал ожидания был освещен. Уж коль там горит свет, то должны быть и люди. В конце концов, ночь только-только вступала в свои права - далеко на горизонте он все еще видел тонкую светло-серую полосу.
        Андрей поспешил к зданию. Подойдя поближе, замедлил шаги и не без интереса посмотрел на стоянку автобусов по правую сторону от себя. Даже на сравнительно небольшом расстоянии ему сложно было разглядеть детали, однако он внезапно преисполнился уверенности, что несколько стоящих в ряд авто скорее находятся на вечном приколе, нежели пригодны для путешествия. Он сделал еще несколько шагов вперед и озадаченно присвистнул.
        Ближайший к нему автобус, еле-еле освещенный фонарем, проржавел до дыр. Кое-где в рваные, напоминающие следы от пулеметной очереди отверстия, можно было с легкостью просунуть руку. Все без исключения стекла были выбиты. Крышка капота была вырвана с корнем и валялась неподалеку. Внутренности мотора напоминали клубок мертвых червей, застывших в причудливом танце смерти. Обе фары были разбиты - автобус слепо таращился на Андрея почти с человеческим выражением недоумения и обиды, навеки застывшим в ржавом металле.
        Двери были открыты… Не просто открыты, но варварским образом выломаны и висели, чуть покачиваясь на полусгнивших креплениях.
        Колеса многострадальной машины почти вросли в землю - резина расплавилась и растеклась вокруг дисков.
        Андрей испытал сложную гамму чувств: недоумение, страх и… несомненно, любопытство. Ему захотелось проинспектировать салон изуродованного авто, и он с трудом сдержался, прекрасно отдавая себе отчет в том, что ничего существенно нового не увидит.
        Прочие автобусы угадывались в тенях, но отчего-то он был уверен, что их состояние так же плачевно.
        Андрей попятился и, споткнувшись о какую-то металлическую болванку, полускрытую в сухой траве, чуть не упал. Чудом сохранив равновесие, повернулся кругом и быстрым шагом проследовал к входу в здание.
        Подойдя вплотную, он отчего-то остановился. За стеклянными дверями открывался вид на большой, хорошо освещенный зал с несколькими рядами красных пластиковых кресел. На одном из них, находящемся неподалеку от входа, лежало что-то, напоминающее меховую шапку.
        Отбросив сомнения, он зашел внутрь.
        Его шаги отразились от стен неожиданно гулким эхом. То, что он принял за шапку, оказалось облезлым серым котом, недоуменно приоткрывшим один глаз и уставившимся на Андрея с той оскорбительной надменностью, на которую способны только коты. Уверившись в том, что пришелец безобиден, кот потерял к Андрею всяческий интерес и мгновенно заснул, положив голову под лапу и снова обретя сходство с чьей-то забытой старой шапкой.
        Андрей огляделся. По краям зала располагались стеклянные витрины касс, ларьков, торгующих газетами и журналами; он также заметил одно аптечное окошко и одну броскую вывеску над наглухо забранным ролетами проемом: «Великолепная выпечка Аси!» Все без исключения магазинчики и ларьки были закрыты. Кассы, казалось, тоже не работали, во всяком случае, он не увидел ни одного сотрудника за стеклянными витринами.
        На стенах кое-где висели выцветшие рекламные плакаты. Большая часть надписей и рисунков стерлась, придавая плакатам импрессионистский оттенок, однако один из них сохранился почти полностью. На нем была изображена румяная женщина, окруженная столь же румяными детьми с большими круглыми головами. Дети хохотали и приплясывали.
        В правой поднятой вверх руке женщина победно сжимала бумажный пакет, на котором развеселой палитрой было выведено: «Молочный рай». В левой, опущенной вниз и не столь акцентированной художником, был черный хлыст.
        В зале за исключением спящего кота не было ни одной живой души.
        В одном из углов Андрей заметил допотопного вида телефон-автомат. Он подошел, огибая кресла и озадаченно остановился, не веря своим глазам.
        Кто-то намеренно обрезал провод на трубке. Она так и висела на рычаге, но теперь была совершенно бесполезна.
        Андрей не придумал ничего лучшего, кроме как подойти к близлежащей кассе - окошко было открыто. Более того, на стекле красовалась выполненная когда-то золотой (а теперь частично облупившейся) краской надпись: «Работаем круглосуточно».
        За стеклом находился стол, поверхность которого была полностью завалена пухлыми папками. Поверх одной из них валялся древний калькулятор «Электроника», шнур от которого тянулся к розетке. Подле примостился дисковый телефон неопределенного цвета, трубка была снята и лежала рядом, но Андрей не услышал гудка. Возможно, аппарат был отключен.
        Многообещающим показалось ему наличие дымящейся чашки с темно-коричневым содержимым. Очевидно, кассир отошел по надобности и скоро вернется. От нечего делать он облокотился о стойку и принялся разглядывать вывески закрытых ларьков.
        Метрах в двадцати от него находилась простая белая дверь, над которой зеленым светилось: «Туалет». Должно быть, именно туда и направился кассир.
        Андрей и сам ощутил непреодолимое желание посетить вышеуказанное заведение. Только подумав об этом, он почувствовал сильное давление в мочевом пузыре и более не раздумывая, отправился в сторону уборной.
        Он уже почти что подошел к двери, как она начала открываться.
        «Ага! - подумал Андрей, - вот он, мой спаситель!» Вся эта чепуха зашла слишком далеко. Он устал и нуждался в помощи. Несомненно, в городе есть больница… Впрочем, к черту больницу - он закажет такси и уедет отсюда к чертовой бабушке. Благо, денег…
        Дверь открылась еще шире… и снова захлопнулась, подобно челюсти человека, что внезапно передумал зевать. В недоумении Андрей сделал еще несколько шагов вперед и замер.
        Дверь распахнулась настежь.
        В проходе, покачиваясь на одном месте, стоял изможденный старик, одетый лишь в пару белых, не по размеру, трусов, сплошь в желто-коричневых пятнах. Непропорционально тонкие ноги-палочки дрожали под весом тучного тела. Вялый живот висел морщинистым полуспущенным шаром из плоти, рыхлые бока воском стекали на бедра. Груди старика, непристойно напоминающие отвисшие иссушенные молочные железы африканских женщин на фотографиях в журнале «Вокруг Света», двумя пустыми мешочками лежали на животе.
        Огромная голова еле держалась на тонкой шее.
        Полутень скрывала лицо старика. Однако смутные в неверном свете черты наполнили его отвращением. Ему показалось, что у старика невероятно огромный нос, наплывающий на широкий полуоткрытый рот.
        Глаза мужчины были широко открыты и смотрели прямо на Андрея. При этом он не двигался с места - мелко дрожа всем телом и то и дело раздувая ноздри - принюхивался.
        Андрей замер. В голом старике не было ничего угрожающего или пугающего. Однако в целом нелепая фигура в дверном проеме внушала ужас и отвращение.
        Старик, словно услышав его мысли, шагнул вперед и издал тихое жалобное блеянье, эхом разнесшееся по залу. Сделал еще один шаг, с трудом переставляя тонкие ноги, и замер, вытянув руки перед собой в умоляющем жесте.
        - Он вас не видит , - прошептал кто-то на ухо Андрею.
        Андрей чуть не вскрикнул от неожиданности - шепот испугал его едва ли не более чем все сегодняшние события вместе взятые. Взяв себя в руки, он медленно повернулся и увидел пожилого мужчину в очках, с аккуратной профессорской бородкой и седоватыми усиками. Незнакомец был одет в черное допотопного фасона пальто, расстегнутое на груди. На голове его красовалась меховая шапка, изготовленная, похоже, еще во времена суровой советской оттепели.
        Поправив очки учительским жестом, мужчина улыбнулся и поднял руки вверх ладонями вперед, подкрепляя исключительно мирный характер своих действий.
        - Я вам не враг, - тихо сказал он, - но нам следует идти. Буду вам признателен, если вы все же проследуете за мной.
        - А… - Андрей указал пальцем в сторону старика, но мужчина прервал его, нетерпеливо замахав руками:
        - Это вас совершенно не касается, - в его голосе прорезались нотки раздражения. - … Пойдемте. Автовокзал закрыт на ночь, видите ли.
        И протянув руку, ухватился за рукав куртки, вежливо, но настойчиво потянув.
        Не имея ни сил, ни желания сопротивляться, Андрей последовал за мужчиной к маленькой неприметной двери с трафаретной надписью: «Пожарный выход». Незнакомец открыл дверь и спустя мгновение они оказались на улице позади вокзала.
        Небольшой паркинг был абсолютно пуст, если не считать видавшего виды красного «Москвича», припаркованного прямо возле двери. Мужчина засеменил к машине, отпер дверь и с недоумением посмотрел на Андрея.
        - Ну, что же вы не садитесь?
        Андрей в полной растерянности пожал плечами:
        - Я… пешком до гостиницы… - пролепетал он.
        - И речи быть не может, - нетерпеливо прервал его мужчина, - отель при автостанции ночью закрыт, а ехать через весь город к железнодорожному вокзалу… помилуйте, кто же вас туда повезет?
        - Быть может, я мог бы воспользоваться вашим мобильным телефоном и вызвать такси? - неуверенно пробормотал Андрей.
        Мужчина нервно улыбнулся:
        - Здесь… не ловит, - произнес он ставшую уже сакраментальной фразу, старательно отводя глаза в сторону, - тут нигде не ловит. Послушайте, я не маньяк, не вор и не убийца, если вы опасаетесь, - он говорил быстро, то и дело прислушиваясь к чему-то, - но нам действительно нужно идти. Если вы хотите остаться здесь, ваше право, я вас не неволю, но… - он вздрогнул в ответ на тихий звук, раздавшийся из-за двери, - но, поверьте мне, у нас ночами… неспокойно… Я мог бы предложить вам остановиться у меня… на одну ночь только, а завтра с утра вы можете идти куда вам заблагорассудится. Я живу один в большом доме, мне… меня не потесните вы нисколько…
        Его сбивчивый монолог был прерван осторожным поскребыванием , раздавшимся из-за двери. Мужчина тотчас же сел в машину и повернул ключ в зажигании. Старенький двигатель нехотя завелся со второго раза.
        - Едете?
        Андрей оглянулся на дверь, и ему показалось, что кто-то пытается повернуть ручку изнутри. Не раздумывая более, он сел в машину. Мужчина тотчас же резко подал назад, не дожидаясь, пока он захлопнет дверь, и, развернувшись, вдавил педаль газа в пол, резво переключая скорости. Мотор взревел, закашлял, но машина уверенно ринулась вперед, набирая скорость.

5
        Некоторое время они ехали в полной темноте и плотной тишине, нарушаемой только кашляющим мотором. Через несколько минут, словно опомнившись, незнакомец включил фары и тусклый желтый свет залил дорогу прямо перед ними, погружая окрестности в еще более непроглядный мрак.
        Они неслись по пустынным улицам. Как ни старался Андрей разглядеть хоть что-нибудь в угольной темноте, окружающей их, ему оставалось только догадываться про смутные силуэты мертвых пятиэтажек. Изредка фары подсвечивали чей-то автомобиль, брошенный у обочины. Однажды Андрею показалось, что у дороги кто-то стоит, но он не понял, был ли это человек или дерево, принявшее в темноте обличье человека.
        Ехали молча. Отчего-то ему не хотелось нарушать это почти мистическое молчание - словно любые вопросы были неуместны. Несмотря на нервное возбуждение, монотонная езда по сравнительно хорошему асфальту, даже рев и кашель мотора действовали на него убаюкивающе. Он чувствовал, как слипаются глаза, и постепенно проваливался в вязкую дремоту.
        А и пусть. В конце концов, что может произойти? Таинственный благодетель окажется каннибалом и выпотрошит его как рождественского гуся? Или, быть может, отвезет его в логово беспринципных гомосексуалистов-вырожденцев из открытого космоса? Он даже усмехнулся этой неожиданной мысли. Пожалуй, его воображение работает куда лучше памяти.
        Да и что такого страшного произошло? Сумасшедший голый старик на автовокзале? Автобусы со спущенными шинами? Спящие дома вокруг? Все это не имеет никакого значения и не стоит внимания. Он устал, болен и голоден. Нужно отдохнуть и поспать, а завтра… завтра наступит утро и, быть может, он вспомнит чуть больше. Найдет возможность позвонить и уедет отсюда. Вот и весь сказ.
        «Надо будет заплатить мужику, - четко произнес кто-то в его голове, - за услуги… за ночлег. Может, у него найдется какой перекус…»
        После чего Андрей все же заснул, поддавшись дурманящему зову усталости, и почти сразу открыл глаза, не понимая, что его разбудило.
        Они остановились. Тихо щелкал остывающий двигатель. Его спутник неподвижно сидел в темноте салона, расслабленно положив руки на руль. Заметив взгляд Андрея, он повернул голову и широко, искренне улыбнулся.
        - Мы на месте, - он указал в сторону темного, безмолвного двухэтажного дома прямо перед ними, - я все ждал, когда же вы проснетесь.
        - Вы… могли бы разбудить меня, - спросонья просипел Андрей.
        - В некотором роде, я вас разбудил. Выключил двигатель, вы и проснулись. А мне и самому приятно было посидеть здесь, подумать. Ночь так прекрасна, вы не находите? Порой у нас не хватает времени оценить всю ту красоту, что окружает нас. Да… - он запнулся, - … вечно не хватает времени…
        Пойдемте же. Или… - он помедлил и плавно перейдя в шутливую тональность продолжил: - или вы предпочитаете спать в машине? Мало ли, в наше время никому нельзя верить, в особенности таким зловещим старикам, как я. - И он карикатурно оскалился.
        В темноте салона шутка прозвучала весьма двусмысленно - морщинистое лицо, полускрытое тенями, действительно выглядело жутковато.
        - Да, конечно, - опомнился Андрей, - я очень благодарен вам. Меня сегодня… - он смешался и продолжил с полуулыбкой, - …все подвозят…
        Мужчина бросил на него быстрый взгляд, будто хотел спросить его о чем-то, но передумал и вместо этого произнес:
        - Поверьте, мне это не сложно. Я - одинок и я стар. Остается помогать людям.
        Они вышли из машины. Разминая затекшие ноги, Андрей с интересом присматривался к особняку.
        Дом был построен из дерева и, похоже, уже не один год как нуждался в капитальном ремонте. Темнота скрадывала детали, однако сам фасад выглядел покосившимся, будто когда-то давно особняк хватил паралич, от которого он так полностью и не оправился.
        - Развалюха… Да и земля под домом… Она… - старик задумался на секунду, - …вязкая. Но я неприхотлив. К тому же, собственный дом, знаете ли, пусть даже и в нашем городе… Впрочем, вы устали. Пойдемте внутрь. Поговорим обо всем утром.
        Он поднялся по шатким деревянным ступеням на крыльцо, отпер простую железную дверь, и они вошли в прихожую.
        Узкий, длинный коридор, слабо освещенный электрической лампочкой без абажура, был заставлен разнообразной ветхой мебелью. Прямо у входа к стене была прибита металлическая сетка-вешалка, полностью заваленная всевозможной одеждой. Венчал громоздкую гору натуральный тулуп.
        Чуть поодаль, справа, как раз напротив кривой раздвижной двери, ведущей, должно быть, в туалет, находился книжный шкаф - полки возвышались чуть ли не до растрескавшегося потолка и ломились книгами, как холодильник рачительного хозяина - едой. Андрей огляделся в поисках зеркала - почему-то в этом коридоре уместным показалось ему наличие трехстворчатого трюмо, но вместо искомого наткнулся взглядом на ржавую птичью клетку, покачивающуюся под потолком. Клетка была пуста.
        В конце коридора вверх уходила почерневшая от времени деревянная лестница на второй этаж.
        - Ну вот, вот так, - незнакомец протиснулся мимо Андрея и, наклонившись над низким шкафчиком, покряхтев, извлек из его недр пару тапочек. - Можете не снимать обувь, - невпопад сказал он, но все же оставил тапочки у ног Андрея.
        - Я…
        - Ну вот что. Снимайте куртку, мойте руки… Правда, горячей воды нет, - мужчина всплеснул руками, - а потом - на кухню. Будем пить чай.
        Андрей вымученно улыбнулся. Несмотря на все удивительные и пугающие события, которыми был наполнен день, более всего ему хотелось спать. Желание получить ответы на многочисленные вопросы отступило на задний план перед тяжелым грузом усталости, свинцом опустившимся на плечи. Видимо, он все еще страдал от последствий… чего ему там подмешали?.. Да и после всего пережитого - не мудрено.
        Будто угадав его мысли, мужчина сказал:
        - Что же это я! Вы, должно быть, только и хотите, что спать. Идите… моя спальня на втором этаже, а вы… Вы вполне можете в гостиной… Я ее оборудовал под мастерскую, хобби, знаете ли, но там есть диван. - Он засуетился и поспешил в сторону двери, однако, не пройдя и нескольких шагов, остановился, спохватившись, и вдруг протянул руку.
        - Меня зовут Кольцов. Юрий Владимирович Кольцов. В прошлом - физик-теоретик. Преподавал. Нынче пенсионер. Занимаюсь всяческой ерундой, полагающейся пенсионерам. Мы так и не познакомились…
        Андрей охотно пожал протянутую руку.
        - Андрей! - представился он. - Юрий Владимирович, я еще раз хочу…
        - Да что вы благодарите меня все, не стоит! Ложитесь спать, Андрей. Я рад с вами познакомиться. А хотите, отужинаем? У меня есть котлеты и пюре, может и коньячок найду из старых преподавательских, а? - он подмигнул.
        Еще полчаса тому Андрей согласился бы, но сейчас он не чувствовал под собой ног. Коридор зыбко покачивался перед глазами. К удивлению своему, он не хотел больше ни пить ни есть, хотя и понимал, что организм обезвожен и ему следует… А, к дьяволу. Нужно выспаться, а там - будь что будет.
        - Я бы поспал, - честно признался он и широко зевнул.
        - Ну вот и славно. А захотите перекусить, смело идите к холодильнику и ешьте все, что найдете. У нас не голодные 30-е, в конце концов. - Кольцов открыл дверь и сделал приглашающий жест.
        - Я только… - Андрей указал в сторону туалета.
        - Ах, да, конечно же. Идите, а я пока постелю.
        И поспешил внутрь.
        Андрей зашел в туалет, нашарил выключатель и зажег свет. В крошечной каморке с отваливающимся кафелем мирно уживались древний унитаз с бачком, расположенным под потолком; умывальник, заставленный тюбиками с зубной пастой, какими-то неправдоподобно древними советскими кремами и зубной щеткой, уютно расположившейся в граненом стакане, выглядевшей как если бы ею пользовался еще Владимир Ильич до того, как стал вождем революции; и желтоватая чугунная ванна на ножках. В ванной, на деревянном основании стоял пластиковый чан, в котором Андрей, к стыду своему, не сразу признал допотопную стиральную машинку.
        В углу примостилась швабра с намотанной на нее ветошью. Возле стояло зеленое ведро.
        На стене над умывальником белело прямоугольное пятно. Не сразу, но он догадался, что здесь раньше находилось зеркало.
        Он хмыкнул, слишком уставший, чтобы удивляться.
        Выйдя из туалета, он почти столкнулся с Кольцовым, который нес в его комнату тарелку, прикрытую салфеткой.
        - А мало ли что? - звонко воскликнул он, - вдруг решите перекусить котлеткой, и ходить не нужно будет!
        Андрей улыбнулся и пошел следом.
        Остановившись на пороге, он присвистнул от удивления.
        Дверь располагалась прямо напротив окна, заставленного вазонами. Непосредственно рядом с окном находился кривенький полированный шкаф с полуоткрытыми дверцами. Возле шкафа прислонился к стене хорошо потрепанный разложенный диван, застеленный бельем в крупных маках.
        Напротив дивана на приземистой трехногой тумбочке примостился пузатый черно-белый телевизор. На нем, прямо на плетеной салфетке, стояла двурогая антенна и маленькая кокетливая ваза, в которой скучала одинокая ветка лунника.
        Все прочее пространство комнаты занимали птичьи клетки. Их было так много, что противоположный от дивана угол был попросту завален почти до потолка. Клетки были совершенно одинаковые и выглядели обыкновенным хламом. Он с трудом мог предположить, что кто-то действительно может помыслить о том, чтобы купить такой самопал.
        - Вот, собственно, - развел руками Кольцов и аккуратно поставил тарелку на телевизор. - Как говорится, мой дом - это ваш дом, и я прошу вас отнестись к этому заявлению вполне серьезно.
        - Спасибо, Юрий Владимирович.
        Кольцов кивнул и направился было к двери, но остановился на полпути.
        - Андрей… - как бы нехотя протянул он, - я… словом, на ночь, я запираю двери… здесь порой бывает неспокойно, поэтому, я буду вам весьма благодарен, если вы… не будете выходить на улицу до рассвета.
        - Я и не собирался, - обескураженно пробормотал Андрей. Нелепая фраза Кольцова, сама по себе незначительная, рыболовным крючком зацепила некий полусформировавшийся вопрос в его голове и потянула за собой. Он задумчиво потер лоб. Было кое-что… Кое-что, едва ли не более важное, чем все прочее, произошедшее с ним за сегодняшний день. Что-то… не давало ему покоя.
        - Юрий Владимирович…
        Старик, уже почти скрывшийся за дверью, снова остановился.
        - Да, Андрей? Чайку? - в его голосе звучала неподдельная забота.
        - Не, спасибо… Я вот спросить хотел…
        - Все вопросы завтра, завтра, - засуетился Кольцов, - вам нужно отдыхать, да и мне пора уж…
        - Да, я понимаю, но… Как вы узнали, что я… словом, как вы оказались у автовокзала?
        - Ах, это! - Кольцов улыбнулся простой располагающей улыбкой. - Тут все просто. Мне не спится порой. Вот и езжу по городу туда-сюда. Вечерами здесь почти нет движения, дороги пусты. Проезжал мимо, услышал шум. Дай, думаю, загляну. Встретил вас. Тут, собственно, и рассказывать нечего. И все, не спорьте даже. У вас глаза слипаются - вы засыпаете на ходу! Спокойной ночи! - он резко повернулся и спешно вышел, притворив за собой дверь.
        Андрей медленно разделся, ощущая себя будто бы под водой. Ему действительно необходимо было поспать.
        Окинув взглядом комнату, он не сразу нашел выключатель, находившийся на уровне его головы у груды птичьих клеток.
        Выключил свет и тотчас же почувствовал, как тьма и усталость, объединив усилия, тянут его вниз. На ощупь он добрался до дивана, плюхнулся под его жалобный скрип и, по достоинству оценив крепость вонзившихся в тело пружин, наконец закрыл глаза.
        Он попытался проанализировать все безумства прошедшего дня, но обнаружил, что рациональное мышление ему недоступно. Организм упрямо отключал сознание.
        Завтра… Завтра утром… Завтра утром…
        Но все же, почему он там оказался? Прямо у пожарного выхода. Почему он?..
        Исчезли все звуки. Потом и он исчез, провалившись в бездну сна.
        Интерлюдия 1
        Сначала была тьма.
        Во тьме родились белые всполохи. Свет, яркий свет солнечного дня постепенно наполнил вселенную.
        И он увидел сон.
        Это был очень странный сон, в котором ему была отведена роль зрителя. Так, будто он в самом центре фильма, поставленного специально для него, однако может лишь наблюдать, не принимая участия в происходящих событиях.
        Андрей находился во дворе уютного двухэтажного коттеджа рядом с сверкающей лаком «Ауди». Ну конечно, ведь это его машина. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к ней, но не смог. Он не увидел и руки, хотя чувствовал свое тело. Ему была отведена роль невидимки. Как это часто бывает во сне, он принял эту роль безропотно.
        Дверь коттеджа открылась, и показался высокий мужчина, одетый в легкие льняные шорты и простую белую футболку. В правой руке он держал тяжелый, судя по виду, чемодан.
        Андрей попытался разглядеть черты лица незнакомца, но они были смазаны и постоянно расплывались. Он вынужден был отвернуться, почувствовав приступ головокружения.
        Но ведь он видит во сне себя, и память, чертова память, не позволяет ему рассмотреть свои же черты. Он не удивился возможности здраво размышлять, а напротив, обрадовавшись, решил, что ему не помешает досмотреть сон до конца.
        Мужчина подошел к машине, открыл багажник и не без труда поместил чемодан внутрь.
        Раздался топот, и на веранду выскочил мальчишка лет восьми. Белокурый, с голубыми яркими глазами и румяными щеками, раскрасневшимися от бега. На нем была футболка, изображающая вечно несчастного Друппи, вяло размахивающего плакатом: «I am happy».
        - Мы едем в Германию! - закричал он и принялся прыгать, высоко задирая ноги.
        - В Финляндию, Юрка, в Финляндию, - ответил мужчина. Его голос показался Андрею незнакомым, но он не обратил на это внимания, пожирая глазами ребенка. У него есть сын! Сын!
        - Ну-ка, Юрий Батькович, марш в машину! - весело скомандовал Андрей-без-лица.
        - Я думал, ты скажешь: «Ну-ка, Юрий Батькович, приведи-ка сюда свою мать-копушку!» - ответил ребенок. И оба - отец и сын, залились смехом.
        - Кто это «копушка»? - на пороге коттеджа появилась молодая красивая женщина, одетая в короткие шорты и свободного кроя блузку. Ее светлые волосы были заплетены в толстую косу. В руке она, как и ее муж, Андрей-без-лица, держала большой чемодан, - а кто хочет получить ремня, да по заднице?
        Оба энергично-шутливо замотали головами.
        - Уж точно не мы, - сказал мужчина. Аленка, давай быстрей. Чем раньше выедем, тем меньше пробок на трассе. Ты же не хочешь застрять? Солнце вон как припекает!
        - Кто спешит, тот людей смешит, - ответила женщина, и теперь засмеялись все, включая Андрея-тень.
        Он, не отрываясь, смотрел на нее. Его жена. Алена. Имя ничего не пробудило в нем, но он видел свою жену и своего сына.
        Они были прекрасны.
        - Стой, пап! - заверещал внезапно Юрка Батькович.
        - Что такое?
        - Рюкзак забыл! - и не дожидаясь дальнейших указаний, ребенок помчался в коттедж и через минуту вернулся с небольшим рюкзачком за спиной.
        - А планшет ты не забыл? - шутливо нахмурился отец.
        - Не, - мальчишка похлопал по рюкзачку, - все при мне!
        - Ну… - Андрей-без-лица подошел к садовой скамье и, присев на нее, жестом подозвал жену и сына. Они присели рядышком.
        - С Богом! - произнес мужчина негромко.
        - А ну-ка, экипаж, в космолет шагом марш!
        - Есть, капитан! - хором ответили женщина и ребенок. Алена ухватилась за ручку двери и внезапно расхохоталась. В это же мгновение Андрей-тень понял, что им нельзя, ни в коем случае нельзя ехать! Не задумываясь, он закричал, и несмотря на то, что он прекрасно услышал свой голос, никто на него не отреагировал. В этом фильме ему досталась роль бесправного зрителя.
        - Что случилось? - спросил мужчина.
        - Ну как… В Финляндию едем, а дом на сигнализацию поставить забыла. Ты хоть дверь-то захлопнул, куренок? - она потрепала Юрку по голове.
        - Я ничего не забываю, - важно ответил ребенок и полез в машину (Не садись, не садись! - вопил Андрей-немая тень).
        - А я вот старый маразматик, - Алена достала из кармана маленький пульт и нажала на него. Дом отозвался тонкой мелодичной трелью.
        - Ну вот, теперь все в порядке! - женщина кивнула и села в машину.
        Все было не в порядке. Что-то должно было случиться. Что-то плохое должно было случиться, что-то…
        Кованые ворота плавно поползли в сторону, и «Ауди» мягко и почти бесшумно тронулась с места.
        Андрей-немая тень побежал было следом, но внезапно оказался внутри двора, за закрытыми наглухо воротами.
        Он явственно видел, как по ковке, на уровне его глаз, ползет ярко-зеленый жук. Медленно и целеустремленно насекомое двигалось вперед, не обращая внимания или просто не осознавая того, что его путь постоянно меняется в зависимости от орнамента железных элементов, и вот, уже сделав полный круг, он оказался там же, где и был минуту… или вечность тому.
        Окружающий мир стал меркнуть, таять и оплывать, подобно свечному огарку. В последний раз вспыхнул солнечный свет, и стало темно.
        В угольной черноте, где-то в двух шагах, а быть может на расстоянии нескольких световых лет, жалобно завыла собака.
        Потом все стихло.
        Он почувствовал, как пустота засасывает его. Попытался уцепиться за что-то - но вокруг было ничто. Попробовал закричать, но из его сдавленного ужасом горла не пробилось ни звука. Попробовал вздохнуть - и ощутил вкус бензина на губах.
        Миг - и ничто поглотило его.
        Глава 3

1
        Он проснулся, задыхаясь.
        Немного успокоившись, Андрей не без труда сполз с продавленного дивана. Он чувствовал себя так, будто вчера весь день беспробудно пил. Голова гудела и казалась огромной, болели глаза, во рту ощущался омерзительный сухой привкус. Сглотнув, он снова закашлялся.
        Комнату заливал тусклый серый свет, льющийся из окна. В его лучах вяло плясали пылинки. Многочисленные птичьи клетки, сваленные в углу, были покрыты толстым слоем пыли - должно быть, вечность прошла, с тех пор как комнату убирали. Повсюду на давным-давно потерявшем лаковое покрытие паркете легкий сквозняк гонял клубки пыли, крошечные перекати-поле летали над поверхностью паркетной пустыни.
        Он огляделся и, стараясь не делать резких движений, поднял с пола небрежно брошенную одежду, кое-как натянул ее на себя и снова сел на диван, ощущая ровную тяжелую пульсацию в висках - предвестник мигрени.
        Закрыв глаза, он как наяву увидел перед собой лица мальчика и женщины из недавнего кошмара - его жены и ребенка. Постарался зацепиться за их черты и раскрутить ниточку воспоминаний, но память предательски молчала.
        Лицо мужчины, ЕГО ЛИЦО, продолжало оставаться расплывчатым пятном.
        Осознав, что он ничего не добьется, Андрей энергично потер виски и поднялся было, но внезапно вспомнил о кошельке. Черт! Как можно быть таким наивным?! Довериться совершенно незнакомому человеку! Где же… - он пошарил по карманам и, не обнаружив искомого, в сердцах ударил кулаком по бедру.
        Он оставил кошелек в коридоре! Или потерял по дороге. Что, в принципе, одно и то же. Судя по обстановке, Кольцов жил небогато и вполне мог соблазниться увесистой пачкой купюр.
        Он вскочил с дивана и, в два шага преодолев расстояние до двери, открыл ее и почти побежал к куртке, что все так же висела на груде одежды перед входной дверью.
        Кошелек оказался на месте, во внутреннем кармане.
        Андрей тут же устыдился своих эмоций.
        - Вот оно! Негодяй презлым отплатил за предобрейшее! - пробормотал он и тотчас же вспомнил фильм, являющийся источником этой цитаты. Более того, не только фильм, а и то, что как-то раз под эту комедию он премило совратил свою однокурсницу Марину, и они, забыв обо всем, трахались как кролики в ее однокомнатной квартирке, и потом… Воспоминания исчезли столь же внезапно, как и появились.
        Горестно вздохнув, Андрей спрятал кошелек в задний карман джинсов и поплелся на кухню, ощущая, как тяжело дается каждый шаг.
        Крошечная темная кухонька вполне отвечала духу Кольцовского обиталища. Большую часть пространства занимал древний холодильник «ЗИЛ», грозно взрыкнувший, стоило Андрею переступить порог. На противоположной стене висела столь же почтенная газовая колонка, вся в черных пятнах отколовшейся эмали. Возле нее находилась плита, на которой стояла тяжелая чугунная сковородка, прикрытая металлической крышкой. На сковородке лежал лист бумаги.
        Андрей, едва не споткнувшись о круглый маленький стол, заваленный стопками пожелтевших газет, не задумываясь, направился к плите и поднял листок. На нем крупным аккуратным почерком было написано:
        «Уважаемый Андрей,
        К сожалению, я не смог дождаться вашего пробуждения. Мне срочно потребовалось уйти. Посему мое холостяцкое обиталище полностью в вашем распоряжении. Под крышкой сковороды - творожники. Почту за честь, если вы съедите их все. Сметана в холодильнике, вилки - в верхнем ящике стола. Если вам будет угодно освежиться, милости просим, однако, следует принимать во внимание тот факт, что горячую воду отключили вот уже с две недели как, а колонка не работает. За что приношу свои глубочайшие извинения.
        Я буду поздно, посему, буде вы решите уехать, прошу хорошенько захлопнуть дверь за собой.
        Мне было очень приятно с вами познакомиться. Не благодарите меня ни при каких обстоятельствах - как говорят англичане: the pleasure is mine.
        С уважением,
        Ю.В.
        Ниже тем же круглым почерком:
        Мы все-пальцы одной руки».

2
        Андрей с недоумением уставился на записку и зачем-то перечитал ее еще раз. Ему стало еще более стыдно за недавно проявленное недоверие к старику. Ведь он мог запросто его обобрать. Вместо этого Кольцов оставил совершенно незнакомого человека наедине с домом, позволив ему, по желанию, вынести все ценное… Впрочем, чу… Он огляделся и улыбнулся собственным мыслям: вряд ли во всем доме найдется что-либо ценное. Разве что он решит вынести неработающую колонку или потырить птичьи клетки.
        Приподняв крышку сковороды, Андрей действительно увидел несколько пухлых творожников, от которых исходил манящий запах. Его рот мгновенно наполнился слюной. Не раздумывая более, он взял один творожник пальцами и съел его в два счета, только сейчас вспомнив, что на протяжении по меньшей мере суток ничего толком не ел.
        За первым творожником последовал и второй, а там и третий. Вскоре сковорода опустела, а желудок Андрея, напротив, приятно наполнился. Неожиданно для себя он рыгнул.
        Рядом со сковородой стоял видавший виды чайник. Андрей прикоснулся к нему пальцами и с удовольствием отметил, что он еще теплый, почти горячий. Подогревать что-либо на плите Кольцова ему показалось пожарно небезопасно.
        Он наспех налил теплой воды в выщербленную чашку, выпил ее залпом и тотчас же налил снова. После, поставив чашку перед собой на стол, присел рядышком и, достав из кармана кошелек, уставился на него, как на бомбу.
        Все же, почему, черт возьми, он не может вспомнить своего собственного лица? И куда подевались все зеркала? Быть может, Кольцов - душевнобольной?
        По всему выходило, что у него самого куда больше шансов быть душевнобольным, нежели у Кольцова. Андрей подумал о вчерашнем голом старике на автовокзале и невольно скривился. Кто знает, видел ли он что-то на самом деле или все это было порождением его одурманенного мозга.
        Он открыл кошелек и, вытащив все содержимое, задумчиво уставился на разномастную горку. Задумчиво отделив деньги от прочего, он некоторое время разглядывал права. После отодвинул их в сторону и посвятил некоторое время инвентаризации разнообразных карточек и кредиток. Отложил платиновую «Visa», выданную на его имя, и такую же карточку, принадлежащую Алене Викторовне Сухаревой. Карточки, вне зависимости от количества денег на них, в настоящий момент были бесполезными - он не помнил паролей.
        Отбросив за ненадобностью абонемент на посещение спортивного клуба «Секвойя» и читательский абонемент, выданный на предъявителя (удивительно, что в наш век электронных книг и доступного интернета кто-то еще ходит в библиотеки), он задумчиво уставился на визитку. Свою визитку, изготовленную на дорогой, рифленой бумаге.
        Строгим шрифтом на ней было написано:
        Andrew Sukharev
        Managing Director
        Ниже следовали реквизиты.
        В верхнем правом углу под незатейливой эмблемой, изображающей белого медведя, стоящего на задних лапах на льдине, значилось:
        «ICEBERG GROUP»
        Чуть ниже отпечатался знак качества Бюро Веритас.
        Андрей повертел визитку и так и сяк, но она не вызвала в нем ни малейшего отклика. Однако, как ни крути, а это полезная штука. Адрес был указан ташлинский, как и прописка в регистрационном талоне, следовательно, его офис находился там же. По телефонам можно было позвонить. Уж коль он директор, надо полагать, кого-то за ним могут и прислать.
        Вот только куда?
        Он внезапно понял, что до сих пор не знает, где находится.
        Что ж. Это подождет. Даже если у Кольцова нет телефона, что теперь представлялось ему вполне возможным, принимая во внимание все прочие несуразности этого места, он нынче же отправится в ближайший магазин… да хоть на главпочтамт, и позвонит оттуда.
        Он спешно пересчитал деньги и с удовлетворением отметил, что смерть от голода в ближайшее время ему не грозит - только суммы в отечественной валюте хватило бы на неделю безбедного проживания. Вдобавок, в кошельке было пятьсот евро и восемьсот с лишним долларов - более чем достаточно для возвращения домой. Бог знает сколько было на карточках.
        Ему пришло в голову, что он может узнать пароль, связавшись с семьей. А с семьей он может связаться, узнав их телефоны в офисе. А в офис легко дозвониться…
        Грохот, раздавшийся на втором этаже, заставил его подскочить на месте и рассыпать деньги по столу.
        Он устремил глаза к потолку и увидел, как раскачивается немудреная лампа вместе с грязным абажуром.
        Снова раздался грохот. Казалось, кто-то сверху с силой швыряет об пол тяжелые предметы.
        Андрей быстро, насколько позволяли дрожащие руки, собрал все в кошелек и, не раздумывая, побежал по коридору к лестнице. Быть может, Кольцов не ушел - черт его знает? Быть может, его хватил инсульт наверху, и теперь…
        Пробежав полпролета по скрипящей деревянной лестнице, он внезапно остановился. Сердце отчаянно билось в груди.
        А вдруг это не Кольцов?
        Вдруг это вор?
        Отбросив сомнения, он преодолел оставшееся расстояние в три прыжка…
        …И оказался в длинном, узком, как кишка, коридоре, стены которого в выцветших, неопределяемого цвета обоях были увешаны черно-белыми фотографиями в рамках. В конце коридора находилась комната с распахнутой настежь дверью - судя по всему, спальня хозяина. Справа от нее находилась еще одна, запертая дверь, за которой и раздавался шум.
        Стоило ему сделать шаг по гнилым доскам, как шум стих.
        Андрей подошел к двери и увидел тяжелый засов с навесным замком. Кто бы ни находился внутри, он был заперт.
        Он постучал. Никакого ответа. За дверью - напряженная тишина.
        - Ау! - Андрей снова постучал, - есть кто живой?
        Снова тишина. Только скрип досок под ногами и тиканье старых настенных часов за спиной.
        - Послушайте! Меня зовут… Андрей, я гость, хм-м… Юрия Владимировича… У вас там все в порядке? Я услышал… шум. Ау!
        За дверью раздались влажные, тяжелые шлепки. После жалобно заскрипели половицы и воцарилась тишина.
        Какой-то бред. Он еще раз постучал, понимая всю тщету своих усилий.
        - Я… - он запнулся, - я могу вызвать помощь, если потребуется. Юрий Владимирович ушел… он будет поздно.
        Тихий, едва слышный вздох.
        Дьявольщина! А что, если Кольцов - маньяк и держит здесь свою очередную жертву? Что если у него… или у нее нет сил или, чего доброго, вырезан язык?
        - Я выламываю дверь, - с вызовом заявил он, сильно сомневаясь, впрочем, в том, что у него хватит на это сил.
        - Все… хорошо … - тихо раздалось из-за двери.
        Андрей остановился как вкопанный. Он и впрямь готов был выломать дверь или по крайней мере попытаться.
        - Тут… замок! - с апломбом открывателя Америки возвестил он.
        - Все… хорошо, - прошелестел голос. Женский голос. И следом:
        - Уходите…
        Ему хотелось сказать, что он приведет помощь, но теперь весь героизм улетучился и он показался себе глупцом.
        - Вы больны? - наконец, спросил он.
        В ответ тишина и все тот же скрип половиц. Аудиенция была закончена.
        Внезапно раздражение и злость волной накрыли его. Черт с вами со всеми! Черт с этим городом, с этим сердобольным самаритянином Кольцовым, с его сумасшедшей узницей, заточенной на втором этаже подобно жене Эдварда Рочестера[2 - Герой романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр»]. С проклятой амнезией и мигренью, отбивающей бравурные марши на барабанах висков. Он убирается отсюда немедленно!
        - Я ухожу! - со злостью произнес Андрей, - если вам что-нибудь нужно, скажите сейчас! В противном случае, вам придется ждать возвращения Юрия Владимировича!
        Он прислушался: как и следовало ожидать, таинственная пленница не посчитала нужным ответить. Что ж, тем хуже для нее.
        Он поспешил прочь.

3
        Выйдя на улицу, он огляделся, стараясь выбрать направление, и после недолгих раздумий пошел в правую сторону, вдоль совершенно пустой дороги. Кое-где вдоль бордюров попадались припаркованные машины, но они были настолько завалены сухой листвой, что создавалось впечатление, будто хозяева оставили их гнить давным-давно. Дома - однотипные серые пятиэтажки, мертво пялились на него черными глазами-окнами. Сухие голые деревья равномерно покачивались под легким осенним ветром. Улица казалась пустой, оставленной людьми.
        Андрей все оглядывался не без любопытства, стараясь как-то сориентироваться, но чем дольше он шел, тем больше ему казалось, что он бродит по кругу. Вот желто-ржавый запорожец, припавший к земле на спущенных шинах, заваленный мусором и обросший грязью так сильно, что лишь глуповато оскалившийся радиатор между двух круглых слепых фар выдает в нем принадлежность к автопрому. Вот снова он или его брат-близнец. Единственным отличием является ворона, сидящая на крыше неподвижно как статуя.
        Вот столб, сплошь заклеенный полустертыми объявлениями, а вот еще один, совершенно идентичный… и еще два.
        Вот серое приземистое здание, судя по трубе, пальцем указующей в низкое небо, - котельная. А вот - снова она же, только в этот раз из трубы лениво валят клубы белого дыма, что ветер рвет на куски, как вату.
        Город стоял тихий и пустой. Он не видел ни человека, ни пробегающей мимо собаки, ни даже облезлой кошки. Лишь карканье ворон да скрип иссушенных осенью деревьев нарушали мертвую тишину.
        Его не покидало какое-то потустороннее равнодушие, словно все происходящее является не более чем плодом его воображения. Подумав, он решил, что это чувство вызвано скорее всего недавней травмой. В конце концов, городок, судя по всему, маленький и люди вполне могут быть на работе. Или спать. Или… Он не стал развивать мысль, напомнив себе, что кто-то определенно работает, если принять во внимание дым над котельной.
        Одноэтажное здание под шиферной крышей с надписью «Продтовары» показалось ему чуть ли не шедевром архитектуры на фоне однообразного пейзажа. Не задумываясь и не глядя по сторонам, он пересек дорогу и, подойдя к двери со стеклянной вставкой, увидел криво висящую с внутренней стороны табличку. На ней крупно детским почерком было написано: «Открыто».
        Андрей толкнул дверь и вздрогнул, услышав, как где-то в глубине магазина звякнул колокольчик. Этот звук на фоне окружающей тишины показался ему почти неприличным.
        Внутри магазина было полутемно и пахло специями. Андрей не сразу узнал этот запах, но он вызвал шквал воспоминаний о детстве. Вот он, совсем еще карапуз, тайком от матери пробирается на кухню и, приоткрыв дверь духовки, подглядывает, как в наполненной жаром утробе ее зреет румяный пирог. А вот он, уже постарше, сам смешивает ингредиенты для маминого кекса, уникального семейного кекса, в который нужно класть столовую ложку соды - ни больше ни меньше…
        Так пах ванилин. К этому уютному и такому домашнему запаху, впрочем, примешивался и другой, менее приятный флер - скорее, комбинация нескольких запахов, что смешиваясь с ванильным ароматом, вызывала легкое беспокойство.
        Помещение было просторным и казалось пустым. Лишь неподалеку от входа сиротливо примостился прозрачный холодильник, обклеенный рекламой «Фанты». Судя по всему, холодильник не работал. Вдоль стены тянулся длинный прилавок, под которым за стеклом на полках было выложено несколько толстых бледных колбас, один зеленоватый круг сыра с восковыми синими цифрами, вплавленными в желтую оболочку, и белая пластиковая бадья, в которой мирно почивала вечным сном огромная сельдь без головы.
        За прилавком на немногочисленных полках стояли домики из разнообразных консервов. Справа в три ряда мутно поблескивали бутылки с пивом. Непосредственно под ними, на торце полки было написано «Хлеб». На самой полке впрочем, на белой тряпочке лежал молоток.
        На стене, окрашенной бледно-голубой краской, висело объявление - листок бумаги, сплошь исписанный настолько мелким почерком, что Андрей не смог разглядеть ни слова.
        Кто-то громко и нарочито кашлянул.
        Он дернулся как ужаленный и, повернув голову в сторону служебного помещения, увидел, что за ним наблюдает тучная женщина в белом фартуке, с завитыми волосами. Заметив его взгляд, продавщица не шелохнулась, демонстрируя своей расслабленной позой совершеннейшее презрение ко всему происходящему. На лице ее, одутловатом и словно составленном из плохо подогнанных деталей, застыло выражение равнодушного любопытства. Так порой мы наблюдаем за нищими, что штурмуют мусорный ящик, огрызаясь друг на друга подобно крысам.
        - Здравствуйте, - промямлил Андрей. Он внезапно понял, что ему хочется уйти из магазина, застывшего в смоле прошлого. Уйти не оглядываясь.
        С трудом поборов иррациональное желание и не услышав ответа на свое приветствие, он продолжил:
        - Меня зовут… - впрочем, какая ей, черт, разница, как его зовут? Он поменял тон и более уверенно спросил:
        - У вас есть телефон? Я попал в… словом, был несчастный случай и…
        - Не работает, - ожидаемо процедила продавщица, не меняя позы.
        - Хорошо, хорошо… - складывалось впечатление, что в этом городе телефоны изжили себя как класс, - быть может, я мог бы воспользоваться вашим мобильным? - спросил он, ощущая deja vu.
        - Все сломалось, - с каким-то плохо скрываемым злорадством заявила продавщица и вышла из тени и оцепенения. В полумраке магазина ее фартук оказался темно-серым и к тому же весь в черных пятнах.
        - Будете покупать сельдь? Свежая. Вчерашний завоз, - продавщица бойко уперла руки в крутые бока и воинственно выпятила подбородок, на котором спелой земляникой выделялась коричневая бородавка.
        Андрей посмотрел на нее удивленно. Действительно, почему бы не купить сельдь?
        - Нет, - чуть более грубо, чем хотелось, произнес он, - если у вас нет телефона, то быть может, вас не затруднит подсказать мне, откуда я мог бы позвонить? Или отправить электронное письмо? А лучше - и то и другое.
        - Письмами занимается почтамт, - в голосе продавщицы теперь сквозили покровительственно-сюсюкающие нотки, словно она разговаривала с умственно отсталым. - Отсюда направо и в двух шагах, если они открыты. Или в милицию сразу обращайтесь - это налево и минут пятнадцать ходу.
        - Ну что ж, спасибо большое, - Андрей улыбнулся, но продавщица неудовлетворенно хмыкнула в ответ.
        - Купите хотя бы сыр! - потребовала она.
        - Нет, я только что… впрочем, быть может, у вас есть вода? Без газа, не холод…
        - Есть ситро, - перебила продавщица, - «Буратино», - и, встретив его изумленный взгляд, продолжила менторским тоном, - газированный напиток золотистого цвета, приятного кисло-сладкого вкуса. Срок хранения - не более пяти суток. Стоимость - десять копеек… - она помедлила, - вообще-то, без стоимости посуды, но вам, - акцентируя слово «вам», - я, пожалуй, продам и так. Десять копеек, берете?
        «Бог ты мой, она совершенно не в себе!» - Андрей машинально кивнул и, достав кошелек, попытался было найти мелочь. Номинал самой маленькой купюры был с двумя нулями. Он крякнул и нерешительно протянул сотню продавщице. Та уставилась на деньги с каким-то совершеннейшим омерзением.
        - Откуда я вам возьму сдачу? - буркнула она и посмотрела на Андрея, явно ожидая немедленного ответа. Он пожал плечами в замешательстве.
        - А и черт с вами! - зло бросила продавщица, - берите так, занесете потом. Ведь занесете же?
        Он кивнул, чувствуя себя отчего-то совсем пристыженным.
        - А, ни хрена вы не занесете, знаю я вас, - продавщица злобно плюнула на пол, - не пудрите мне мозги! - она протянула ему бутылку. - Вам открыть?
        - Да, то есть… нет, пожалуй, я сам… - Андрей вконец запутался и приняв теплую и отчего-то липкую бутылку из рук продавщицы поспешил ретироваться.
        - Мерзкое жулье… - донеслось до него сквозь прощальный звон колокольчика, когда он открывал дверь.

4
        На улице ровным счетом ничего не поменялось. Хотя прислушавшись, он различил шум где-то на краю восприятия, будто далеко за городом кто-то упражнялся в автогонках.
        Андрей медленно побрел в направлении, указанном продавщицей, по сути, возвращаясь к дому Кольцова. Сделав несколько шагов, он остановился и задумался. Положительно, почтамт не мог оказаться тем самым приземистым зданием с трубой. Разве что здешние почтальоны вовсю жгут корреспонденцию, по совместительству исполняя обязанности кочегаров.
        В таком случае продавщица или подсказала ему неверно, или…
        Он оглянулся и увидел, что стоит на т-образном перекрестке. Серая, замусоренная дорога уходила вправо - видимо, ему следовало повернуть. Хотя и эта мысль вызывала некоторое сомнение - хоть убей, он не помнил, чтобы проходил мимо перекрестка на пути к магазину. Быть может, он так же прошел мимо почты и не заметил ее?
        По всему, следовало вернуться обратно и спросить у продавщицы, как пройти или проехать к автовокзалу, да и уехать к чертовой матери из этого серого мертвого города.
        Андрей живо представил себе, как едет прочь от… как бы эта клоака ни называлась, на прогнившем до дыр автобусе с выбитыми стеклами. И неожиданно улыбнулся этому абсурдному видению.
        А, была не была! Он решительно перешел дорогу и, не утруждая себя соблюдением правил дорожного движения пошел прямо посередине ее, стараясь не сходить с полустершейся двойной разделительной полосы.
        Не успел он сделать и нескольких шагов, как шум автомобильного двигателя, доселе глухой и далекий, внезапно усилился многократно, и на дорогу прямо перед ним выехал старенький битый УАЗ желтого цвета с синей полосой, на которой было большими буквами написано «милиция». Машина притормозила, не доезжая пару метров до Андрея. Двери распахнулись и, как братья из одного стручка, из салона выскочили двое в одинаковой синей форме, с фуражками, лихо заломленными на затылок. Вид у них был почти смешной и совершенно нестрашный. Андрей не испугался даже увидев в руке того, что слева, тупорылый пистолет, направленный прямо на него.
        - Стоять, руки вверх! - крикнул милиционер с пистолетом.
        - Что?.. - он был настолько изумлен, что даже и не подумал остановиться, продолжая движение к машине.
        Не раздумывая, милиционер поднял руку вверх и нажал на курок.
        В тишине застывшего города выстрел прозвучал как гром. Несколько ворон с карканьем слетели с деревьев и, возмущаясь, улетели прочь. Где-то далеко-далеко жалобно заплакал ребенок…
        Андрей остолбенел, ясно понимая, что сейчас просто необходимо поднять руки и делать все, что прикажет спятивший мент, но тело отказывалось повиноваться. Он непонимающими глазами скользил по уазику, пытаясь разобрать и осознать цифры, нарисованные на номере: в эти мгновения ему показалось особенно важным прочитать и запомнить номер автомобиля. Прочитать и запомнить номер…
        - Первый выстрел в воздух, второй в тебя! - звонко закричал милиционер. Даже в этот ужасающий миг, продолжая с тупым упорством пялиться на автомобиль, Андрей подумал, что голос его звучит фальшиво, так, будто он повторяет фразу из какого-то давно забытого советского фильма.
        Обретя через несколько невыносимо долгих секунд контроль над телом, Андрей поднял руки над головой так высоко, что почувствовал, как хрустнули суставы.
        - Вот так и стой, - неожиданным басом одобрительно прогудел второй милиционер.
        - Михалыч, - крикнул он в сторону уазика, - доложись там, что мы поймали вора.
        - Рация барахлит, - из открытого окна показалась заросшая густой бородой рожа. Должно быть, это и был Михалыч. - Так повезем, а там и оформим по всем правилам.
        - А может, мы его… - задумчиво произнес милиционер с пистолетом, из дула которого вялой змеей выползала струйка сизого дыма, - … при оказании сопротивления… как особо опасного?..
        - Шлепни его, Петюня, - заржал Михалыч, побагровев еще больше, - пусти кровушку!
        Петюня оскалился, показав длинные желтые зубы, и медленно навел пистолет прямо на Андрея.
        - Ну что, касатик, будешь знать, как воровать ситро.
        До этого момента Андрея не покидала мысль, что он участвует в какой-то нелепой уличной постановке, быть может, в некоем извращенном флешмобе. Однако, глядя в черную бездну дула, что, казалось, увеличивалось и пульсировало, он внезапно ощутил, что милиционеры не блефуют и действительно собираются его убить.
        - Я… - во рту пересохло, и он не мог подобрать нужных слов. Все знание родного языка улетучилось, оставив его наедине с одной всепоглощающей мыслью о том, что он вот-вот прекратит жить.
        - Я…
        - Ты хер с бугра! - Петюня еще больше оскалился, раззявив рот в дикой улыбке почти до ушей, и приготовился стрелять.
        Понимая неизбежность собственной смерти, Андрей выкрикнул единственное слово, что крутилось в его голове:
        - «Кольцов»!!!
        Петюня поперхнулся так, будто только что проглотил огромную рыбью кость, и немедленно спрятал пистолет в кобуру, воровато оглядываясь. Распаренная репа головы Михалыча скрылась в кабине. Молоденький милиционер справа, до этого мгновения трепетно ожидающий зрелища неминуемой казни, очнулся от наваждения, потупил глаза и принялся нарочито-сосредоточенно изучать свои не очень чистые ботинки.
        - Вот оно как… - с горечью нарушил молчание Петюня… - Значит, приходи кто хошь, воруй…
        - Убивай… - тихо и печально добавил молоденький милиционер.
        - Убивай… а потом раз… и на тебе! Ну ладно, касатик, - с нескрываемой ненавистью выплюнул он, - поехали в участок. Пусть Рондин разбирается.
        Он медленно подошел к Андрею, оказавшись почти на голову ниже, и неожиданно ударил его кулаком в пах.
        Андрею показалось, что тело его внезапно перестало подчиняться законам гравитации и взмыло в воздух. Боль была настолько свирепой, что в глазах мгновенно потемнело. Он скорее почувствовал, чем увидел, как падает на грязную дорогу, сложившись перочинным ножом.
        - Вот так, - зашипел Петюня ему прямо на ухо, обдав его смрадным дыханьем, - руки давай, сука, руки!
        Теряя сознание от боли, Андрей ощутил, как ему грубо заломили руки за спину. Миг, и он услышал щелчок наручников, по-волчьи вцепившихся в запястья.
        - Вставай, гомик! - взвизгнул молоденький женоподобный милиционер.
        Андрей хотел было объяснить ему, что он не гомик; что у него есть жена и ребенок и он директор фирмы, которая черт-те чем занимается, но в этот момент Петюня потянул его вверх за волосы и, поставив на колени, зверски пнул коленом в лицо.
        Вновь оказавшись во власти тьмы, он не потерял сознание, скорее, отключился, продолжая какой-то частичкой сознания анализировать сигналы, поступающие из окружающего мира. Чьи-то сильные руки волоком тащили его по асфальту - он чувствовал, как колени трутся о шершавую поверхность. Затем его бросили в машину, смердящую водкой и потом, и секунду спустя с ревом и фырканьем уазик ринулся вперед, весело подскакивая на ухабах.

5
        Поездку в участок Андрей запомнил смутно. Он то и дело проваливался в темноту, не теряя сознания, но находясь на грани ухода в черную пустоту. Его тошнило, отчаянно ныло в паху. Челюсть, к счастью, оказалась неповрежденной, однако головная боль, преследовавшая его с утра, теперь усилилась многократно. Каждый раз, когда машину встряхивало, ему казалось, что череп его вот-вот лопнет, как гнилой арбуз, расплескав содержимое по всему смердящему салону.
        Машина резко остановилась. От неожиданного толчка его швырнуло о стену и он крепко приложился макушкой. Перед глазами взорвались белые звезды, и на мгновение он потерял способность видеть.
        Двери уазика распахнулись, и его вытолкнули из машины. Холодный уличный воздух был восхитительно сладок после смрадного тесного салона.
        Ему не дали возможности насладиться передышкой и чуть ли не волоком потащили вперед.
        - Давай, педик! - манерно пищал молоденький милиционер, ухватившись за его правый локоть и заломив скованную за спиной руку еще сильней.
        - Смотри не поломай его там, - с надеждой и одновременно с сожалением предупреждал другой голос. С трудом повернув голову и наткнувшись на свинцово-яростный взгляд Петюни с пистолетом в руках, Андрей почему-то не на секунду не усомнился в том, что тот выстрелит, пресекая даже намек на любое лишнее движение, которое будет истолковано как попытка к бегству.
        Поднявшись на низкое бетонное крыльцо, они оказались у простых, оббитых растрескавшейся вагонкой дверей. Возле них, прислонившись к парапету, мрачно курил мужчина в джинсах и бронежилете. Рядом, прямо на крыльце, валялся «АК-47» с укороченным стволом.
        - Что, Петюня, - хмыкнул он, глядя, впрочем, не на Петюню, а куда-то в небо, - небось лишенца поймал? Поди, голову ему отрезать будешь? - и хрипло, кашляюще заржал.
        - Если бы, - сплюнул черной слюной Петюня, - с этим Рондин пусть разбирается. Это, брат, рецидивист.
        - А-а… - с явным сожалением протянул мужчина и тотчас же потерял к Андрею всяческий интерес.
        За дверью был небольшой предбанник, в конце которого за большим стеклом находились несколько бесцельно слоняющихся мужчин. Их приглушенная монотонная беседа, казалось, состояла из одного мата. В воздухе висел густой табачный смог.
        - Але, открывай курятник, Сополь! - весело гаркнул Петюня, помахивая пистолетом.
        Один из мужчин тупо уставился на него. Медленно, будто передвигаясь под водой, он подошел к столу и нажал на какую-то кнопку на пульте. Раздался резкий звонок, и одновременно щелкнул электрический замок на зарешеченной дверце слева от Андрея.
        Петюня крепко ухватил его за плечо и толкнул вперед.
        - Давай, касатик, вперед, здесь тебе не музей!
        За дверью вдаль уходил длинный и узкий коридор, в котором с трудом могли бы разойтись два человека. Стены коридора были покрашены давно облупившейся тошнотворно-желтой краской. С потолка через неравные промежутки свешивались белые светильники - половина из них не горела. Тут и там, по обе стороны были плотно закрытые двери. Продавленный паркет елочкой неустанно скрипел под ногами.
        Окон в коридоре не было.
        Дверь справа неожиданно открылась; Андрей с трудом избежал удара по плечу. В проеме появилась невысокого роста полная блондинка в явно укороченной форменной юбке, открывающей вид на жирные ноги, обтянутые черным капроном. При виде Андрея она фыркнула и скрылась за дверью.
        Они остановились у двери, табличка на которой гласила: «Рондин Николай Алексеевич. Начальник УВД Фркнцезского района».
        Андрей во все глаза уставился на табличку. Мало того, что она была прикреплена криво, в ней явно имелась ошибка и ошибка неприятная, режущая глаз. Он попытался было прочитать название района про себя, и голова отозвалась тупой вспышкой боли. Нет, такого названия даже в этом городе быть не может. А где, к слову, название города?
        - Тут стой, - скомандовал Петюня. Роберт, посмотри, у себя ли?
        Молоденький милиционер споро подскочил к двери и, постучав из вежливости, тотчас же ухватился за ручку и потянул ее на себя. Дверь оказалась запертой.
        - Вот сука, - равнодушно выругался Петюня. - Ладысь, пойдем, друг, в аквариум. Поплаваешь там, пока Алексеич не вернется. Глядишь, к вечере будет.
        Андрей не успел и рта открыть - он все еще был не в состоянии оказывать сопротивление - как Петюня заломил ему руки и, посвистывая, повел его прочь от двери.
        Метров через пять коридор сворачивал под прямым углом. Прямо на углу, за простой белой дверью, судя по всему, находился туалет - вонью оттуда потянуло совершенно невыносимой. Далее, за поворотом, коридор расширялся. С одной стороны его за решеткой располагалась большая камера, в углу которой прямо на полу сидел бородатый мужчина в легком летнем пиджаке и рваных джинсах. Услышав шаги, он поднял голову и посмотрел на Андрея. Лицо его представляло собой один сплошной синяк. Густые усы стали красно-черными от запекшейся крови. Один глаз заплыл настолько, что полностью закрылся.
        Он безучастно кивнул и снова опустил голову на руки.
        С противоположной от камеры стороны находился еще один приемный пункт. Видимо, у участка было два входа.
        Стекло, сплошь оклеенное исписанными бумажками, треснуло и было настолько грязным, что в свете тусклой электрической лампочки лица милиционеров казались призрачными, зыбкими. В крошечном кабинетике находились двое. Один, в нелепо сдвинутой набок форменной фуражке, курил, прислонившись к большому металлическому комоду. Второй сидел за столом и пристально следил за мужчиной в аквариуме.
        - Привет, упыри! - по-свойски поздоровался Петюня, - открывай ворота, принимай клиента.
        - Голову ему будешь резать? - с надеждой и завистью спросил сидящий за столом, почти слово в слово повторив вопрос давешнего курца на крыльце.
        - Это как Алексеич разрешит, - буркнул Петюня. Мужчина в аквариуме застонал и лег на пол, обхватив колени руками.
        - А это что за гусь? - пискнул Роберт, указав на него пальцем.
        - Лишенец, - махнул рукой милиционер у комода, - утром поймали.
        - Я смотрю, вы времени зря не теряете, - сказал Петюня, и вся компания расхохоталась.
        - Та мы так, легонько, пока ты на дежурстве! - махнул рукой один из милиционеров, просмеявшись, - так сказать, предварительный допрос!
        - Дознаватель здесь я, - посерьезнел Петюня. - Будя, братцы! Открывай ужо.
        Все еще хихикая, милиционер нажал на кнопку, и тут же Роберт, оказавшийся за спиной у Андрея, с такой силой заломил ему руки, что он упал на колени, корчась и крича от боли.
        - Тихо, прыщ, - свирепо зашептал Роберт, - ползи, сука, в аквариум.
        Он еще сильнее вывернул руки. Андрей почувствовал, как что-то влажно хрустнуло в плече, и понадеялся лишь на то, что ублюдок не сломал ему кость.
        Не вставая с колен, он пополз в сторону камеры. Стоило ему оказаться внутри как Роберт ловко щелкнул наручниками и, не давая ему опомниться, пнул его ногой промеж лопаток. Потеряв равновесие и не успев подставить затекшие руки, Андрей упал бы носом прямо в пол, если бы кто-то не подхватил его. Он поднял голову и с удивлением увидел избитого мужчину.
        - Смотри, Петь, - по-женски заливисто сказал Роберт, - не успел в хату зайти, как уже любовь.
        - Будет тебе, сука, любовь, - буркнул Петюня.

* * *
        Лязгнули замки.
        Андрей попытался встать, уперевшись ладонями в пол, но руки не держали его, и он снова упал. На сей раз мужчина не помог ему, и некоторое время он просто лежал, вдыхая вонючую пыль и слыша удаляющиеся шаги своих недавних конвоиров.
        Через несколько минут он, собравшись с силами, поднялся. Сосед все так же безучастно сидел у стены, уронив голову на руки.
        Андрей прошелся по камере, присел было на одну из шконок - простую железную скамью, но сидеть на ней было холодно, ему пришлось снова встать, не делая резких движений, каждое из которых отзывалось тупой сверлящей болью в черепе.
        - Вы бы все же присели, - хриплым шепотом сказал мужчина у стены.
        Андрей последовал его совету. Усевшись напротив своего товарища по несчастью, он некоторое время молчал, растирая ноющие кисти.
        - Послушайте, не выдержал наконец он, - что здесь… Где мы, собственно?
        Мужчина медленно поднял голову и посмотрел на него одним, относительно не поврежденным глазом.
        - Ну… Это же очевидно, - пробормотал он, - мы в милиции… - и он улыбнулся. Губы разошлись в стороны, обнажив осколки передних зубов.
        - Я… Какого черта! - Андрей старался не терять самообладания, но… какое тут к дьяволу самообладание! - Вы - местный?
        - Местный? - удивленно пробормотал мужчина и улыбнулся еще шире, - а вы сами откуда будете?
        - Из… - Андрей на секунду запнулся, - из Ташлинска. - и добавил, сам не зная зачем, - у меня фирма.
        - Никогда не слыхал о таком городе, - буркнул мужчина, - я из Херсона.
        - А, значит, вы здесь проездом?
        - Нет… - буднично ответил тот. - Я… еще утром был в Херсоне. Буквально несколько часов тому, - он наморщил лоб, - потом оказался здесь. Потом меня избили до беспамятства и вот…
        Андрей непонимающе уставился на собеседника
        - Что вы имеете в виду? - наконец произнес он.
        - Что тут непонятного? - огрызнулся мужчина, - я шел на пляж. Ну, не совсем на пляж, а к одной своей знакомой, она живет рядом с пляжем и… Это не важно! И я свернул, ну, понимаете, срезал дорогу, понимаете, да? - он поднял глаз на Андрея с таким видом, как будто для него это был вопрос жизни и смерти. - Свернул. И оказался в каком-то… - внезапно он всхлипнул, - сраном парке, что ли? Парке с аттракционами. С этим ч-чертовым колесом… Улица, а потом раз… и парк! Оп-ля!
        А потом появился этот ментовской «бобик», и я обрадовался, потому что… Вы поймите меня правильно, у нас в городе есть луна-парк, ну, летний, они приезжают на лето, черт… - он снова всхлипнул, - но это был не он… Это вообще было черт-те что! И я подумал, что у меня галлюцинации, или, хрен его знает, что, я спятил, может быть, от жары…
        - От жары? - как попугай повторил Андрей.
        - В августе весьма жарко, даже утром. А тут еще какого-то ляда я взял с собой этот пиджак, и я его снял и потом… потом…
        Он некоторое время молчал и сидел неподвижно. Потом, совладав с собой, продолжил:
        - И я пошел к машине, чтобы узнать, где, собственно, нахожусь. Ну, понимаете, милиция с народом и все такое. А когда я подошел, они сами вышли мне навстречу и я спросил, или… Я не помню! - выкрикнул он, - но они сразу же начали меня бить. Потом, мне кажется, я потерял сознание и пришел в себя уже здесь, в камере. Меня еще чутка поваляли по полу и ушли. И все. Они мне зубы выбили! - он пальцами приподнял верхнюю губу и продемонстрировал рану.
        Андрей не знал, что и сказать. История мужчины была совершенно дикой.
        - Вы, должно быть, устали… - начал было он, - но мужчина визгливо перебил его:
        - Это вы должно быть устали! Я прекрасно помню, кто я и где был еще недавно!
        - Послушайте, - с жаром продолжил он, - здесь происходит что-то совершенно невероятное. Вся эта… весь этот город… Вы даже и представить себе не можете. У них там в парке, рядом с какой-то каруселью…с лошадками, знаете, да? Что-то там лежало в траве. Я не смог разглядеть в деталях. Большое, розовое как…поросенок, мило, правда? Только это был не поросенок! - он почти кричал, - я вообще и в страшном сне такого представить себе не мог!
        - Эй там, на палубе, - заорал один из милиционеров, - потише!
        - Я больше не хочу ни о чем говорить - пробормотал мужчина и отрешенно уставился в стену.
        Андрей и сам не хотел продолжать этот разговор. Все происходящее несомненно не укладывалось в рамки логики, и чем более рьяно он пытался найти объяснение, тем хуже у него получалось.
        В конце коридора зародился грохот ботинок. Мужчина вскинулся и с испугом посмотрел на Андрея.
        Топот катился в их сторону, становясь по мере приближения оглушающе-угрожающим.
        - Это за нами, - прошептал мужчина, - за нами…
        Перед решеткой появился Петюня и давешний багроволикий водитель Михалыч. Последний смущенно-стеснительно переминался с ноги на ногу и выглядел как ребенок, которому не терпится развернуть рождественские подарки.
        - Ну-ка, - скомандовал Петюня, - открывай давай!
        Дверь щелкнула. Он с силой отодвинул ее в сторону и вошел в камеру. Обвел ее тяжелым медленным взглядом и, лениво ткнув пальцем на избитого мужчину, протянул:
        - Ты… Да, ты, лишенец. Вставай давай. Потерялся, поди? - он говорил почти ласково, но за безобидными словами скрывалась какая-то необъяснимая звериная ярость.
        - С нами пойдешь…
        - Я… не пойду, - пробормотал мужчина и упрямо повторил, - не пойду!
        - Пойдешь, сука, - Михалыч ступил вперед. С ужасом Андрей увидел, что с его пояса свисает небольшая кувалда.
        - Вставай, - пролаял Петюня, - как грится, с вещами да на выход. Нашлись твои родственнички!
        - Какие… родственнички? - в полном недоумении и панике прошептал мужчина.
        - Щас покажу. Отпускаем мы тебя. Приносим, так сказать, извинения и все такое. Пошли же!
        Он подошел вплотную к мужчине и помог ему подняться на ноги. Крепко взял за локоть и подтолкнул к выходу.
        - Я… я… - забормотал мужчина.
        - Ты, конечно, ты, кто же еще! Все пучком, батя!
        Михалыч протянул лапу и легко подтянул мужчину к себе.
        - Топай! - буркнул он.
        Мужчина сомнамбулически пошел вперед, подволакивая ноги. За ним проследовал и Михалыч. Петюня, остановившись на пороге камеры, долго сверлил Андрея взглядом, в котором было столько же тепла, сколь много его в леднике на вершине Лходзе.
        - Ты посиди пока, - протянул он заботливо. - Мы еще поговорим.
        И вышел, с грохотом заперев дверь.
        Некоторое время тишину нарушали лишь звуки удаляющихся шагов да скрип паркета. Внезапно Андрей услышал мягкий, но тяжелый удар, сопровождаемый мокрым хрустом, словно кто-то расколол дыню молотком.
        Или кувалдой…
        За ударом последовало еще несколько сочных влажных шлепков. Затем что-то тяжело обрушилось на паркет и наступила тишина.
        Андрей окаменел, весь превратившись в слух. Через несколько секунд до него донесся слабый, но отчетливый стон и вслед за ним - короткая серия ударов по чему-то мокрому.
        - Довольно, - раздался приглушенный голос Петюни, - бери за правую, я за левую. Потащили.
        - Ну вот, - тихо и почти сочувственно произнес один из милиционеров, - преставился дружок твой
        - Ага, - добавил второй, - не выдержало сердце.
        И вернулся к кроссворду, над которым корпел все это время.

6
        Время тянулось медленно, как патока. Чуть слышно тикали часы, висящие на
        задней стене «киоска». Любитель кроссвордов спал, уронив голову на журнал. Его напарник дремал стоя.
        Андрей сидел на шконке, не сводя глаз с паркетного пола перед камерой, по которому вот уже вечность как медленно ползла тонкая струйка темно-красной, густой, как кисель, крови.
        В голове не было ни одной мысли. Стремление вспомнить, понять, осознать происходящее улетучилось вместе с осознанием того, что его недавнего знакомца только что хладнокровно забили как скот прямо в коридоре милицейского участка. Он не испытывал ни страха, ни желания убежать, находясь в каком-то сонном ступоре. Так, должно быть, чувствует себя осужденный на смерть, только что проглотивший последний кусочек своего последнего ужина.
        Услышав скрип досок под тяжелыми шагами в конце коридора, он даже не шелохнулся. Отчего-то в этот момент ему было куда интереснее наблюдать за багровым ручейком, что почти пересек границу камеры. В медленном, завораживающем движении он видел превеликую важность.
        Нога, обутая в грязный черный ботинок, наступила на ручеек, расплескав его тонкими брызгами по полу. Андрей ощутил горечь, словно кто-то только что раздавил его надежду.
        - Ну-ка, вставай!
        Он поднял голову и наткнулся на тяжелый, пристальный взгляд Петюни. Тот был одет в грубый резиновый фартук поверх формы. В правой, свободно висящей вдоль тела руке он сжимал резиновую дубинку.
        - Что ты смотришь на меня, как баран на новые ворота? - почти беззлобно процедил Петюня, - начальник пришел. Пошли… до выяснения…
        - А, - безучастно выдохнул Андрей, - я думал… меня отпускают… Домой…
        - До этого еще не дошло, - не без сожаления парировал милиционер, - сам встанешь или помочь тебе? - он легонько ударил дубинкой по решетке.
        Андрей встал - даже не задумываясь о том, хватит ли у него сил сопротивляться.
        - Вот хороший мальчик! Эй, на вахте!
        Сонные дежурные разом подняли головы и осоловело уставились на Петюню.
        - Открывай воротца!
        - А может, хватит на сегодня? - зевнул любитель кроссвордов, - весь участок кровью залит. Кто отмывать будет?
        - Ты мне, сука, не дерзи, - спокойно ответил Петюня.
        Дежурный махнул рукой и послушно нажал на кнопку. Щелкнул электронный замок.
        - Ну-ка, профессор, иди вперед. Руки за спину, Рип ван Винкль, твою мать.
        Отстраненно предчувствуя скорую гибель, Андрей все же удивился тому, что садист из пригорода знаком с творчеством Вашингтона Ирвинга. Ассоциация с голландским охотником, заснувшим на гномьей полянке и проспавшим всю жизнь, показалась ему как нельзя более уместной. Подобно герою одноименного рассказа он заснул и проспал всю свою жизнь, очутившись в странном, безумном мире. Стоило ли сражаться за осколки прошлого, если он не может вспомнить даже собственное лицо?
        Он спокойно пошел вперед, не притормозив даже тогда, когда под ногами хлюпнуло что-то мокрое и, опустив голову, он увидел, что ненароком попал в лужу жирной застывающей крови.
        Повернув за угол, он сделал еще несколько шагов и остановился рядом с кабинетом начальника Фркнцезского района Города-без-Имени. Почему бы и нет? Да и какая, в принципе, разница?
        - Ну, надо же, умник, - притворно восхитился Петюня, - что ты стал столбом? Открывай дверь, лоялист!
        Он открыл дверь и оказался в маленьком кабинете без окон, сплошь заставленном ящиками, ломящимися от бумаг. По центру кабинета находился столь же захламленный древний стол, на котором помимо бумаг и папок стояла допотопного вида пишущая машинка. Подле нее был телефон-коммутатор.
        За столом, вальяжно развалившись на стуле, сидел мужчина средних лет, который вполне мог быть братом-близнецом гиппопотама из придорожного бара, настолько он был безобразен и тучен. Андрей испытал некую тень удивления, не представляя, каким образом этот хряк в расстегнутой почти до пупа грязно-белой рубахе смог втиснуть себя в узкое пространство между стеной и столом.
        Мужчина был почти лыс - жесткие пучки щетинистых редких волос обрамляли огромную тонзуру, на лоб свешивалась неряшливая мокрая прядь.
        Его крошечные глазки тонули в жиру. Щеки, испещренные красными лопнувшими капиллярами, желеобразно тряслись. Многочисленные плохо выбритые подбородки укладывались прямо на поросшую черным курчавым волосом женскую грудь, полностью скрывая шею. Меж двух внушительных сисек тускло блестела толстая золотая цепь с кулоном в виде барана.
        Мужчина тяжело дышал, приоткрыв рот. Возле него стоял большой граненый стакан, до краев наполненный мутноватой жидкостью. В кабинете висел тяжелый дух перегара и пота.
        Андрей инстинктивно огляделся в поисках стула и не найдя ничего похожего, остался стоять как истукан.
        - Вот, Алексеич, - развязно отрапортовал Петюня, - привел туриста.
        - А-а… - мужчина уставился на Андрея и насупился, - но-о… почему сам…не управился, а?
        - Так… - Петюня осекся, - тут такое дело, - он подскочил к начальнику и что-то зашептал ему на ухо. Андрей расслышал слово «Кольцов» и почему-то «Эпименид»[3 - Древнегреческий жрец и провидец. По преданию заснул в зачарованной пещере Зевс на горе Ида и проснулся лишь через 57 лет.].
        Рондин тяжело кивал, не сводя свиных глазок с Андрея.
        - Понял, - наконец, медленно произнес он. - Ты вот что, Петя, иди-ка на главный, спроси там, кто есть на колесах. А я пока с нашим гостем побеседую.
        - Есть Николай Алексеевич! - Петюня откозырял, смерил Андрея еще одним злобным взглядом и вышел вон, аккуратно притворив дверь.
        Некоторое время Рондин молчал, сверля Андрея поросячьими зенками. Затем выдохнул тяжело и приложился к стакану, опустошив его чуть ли не наполовину. Потер пухлые отекшие руки.
        - Так, значит, воруем? - хрюкнул он.
        Андрей непонимающе уставился на него. Он все еще находился в сонном полутрупном оцепенении, но подсознательно начинал понимать, что, возможно, его пощадят… Во всяком случае немедленная смерть ему не грозила.
        - Ну как же, - продолжил Рондин, не дожидаясь ответа, - все ясно как день. Бутылку ситра кто украл? Карл Катц[4 - Герой одноименной сказки братьев Гримм, проспавший 100 лет на поляне гномов.]?
        - …Какое, простите?.. - тут до него дошло, - погодите, я же его купил!
        - Ну да, купил, - издевательски хихикнул начальник, - а вот мне доложили, что ты за него не заплатил и быстрым шагом, а это почти что «бегом» отправился прочь, невзирая на мольбы беззащитной продавщицы. Скотина.
        - Послушайте, здесь какая-то ошибка. Я не… у меня есть деньги, и я предложил ей, но она…
        - Ну ладно, ладно, кто не без греха, - миролюбиво просипел Рондин, - скрыто и забыто. Ты мне лучше вот что скажи. Как давно ты знаком с Кольцовым?
        - Да вчера и познакомился. Послушайте, я… - ему показалось, что упоминать о потере памяти не совсем разумно, - я проездом в вашем городе. Следую в Ташлинск. У меня там, - он чуть не произнес «фирма», но прикусил язык, - семья. Жена, ребенок. Да что там, вы только позвоните, вот… - он полез в карман и, достав из кошелька визитку, протянул ее Рондину, - и вам все подтвердят.
        Тот без всякого интереса посмотрел на визитку и махнул рукой.
        - Мне твои фальшивки, как мертвому припарка. Что, поди, порассказал тебе Кольцов всякого? Мол, зверства тут у нас творятся, да? Помочь бы надо, да? Вербовал тебя? - и внезапно с грохотом опустил тяжелый кулак на стол, от чего стакан, подпрыгнув, опрокинулся набок, разливая содержимое по бумагам. - Отвечай, падла!
        Дверь распахнулась, и в проеме появился Михалыч. Его бородатая рожа была забрызгана кровью.
        - Вызывал, Алексеич? - кровожадно рявкнул он, - поди упорствует наш лишенец?
        - Он не лишенец! - заорал Рондин, наливаясь краской, - пшел вон!
        Михалыча как ветром сдуло. Рондин уставился на Андрея тяжело и свирепо дыша. Понемногу успокаиваясь, он потянулся было к стакану, но обнаружив, что тот лежит на столе, хмыкнул и аккуратно поставил его на место.
        - Ты, это… - он замолчал и некоторое время просто смотрел куда-то поверх Андрея.
        Андрей тоже молчал. Появление залитого кровью Михалыча пробудило в нем настолько сильный страх, что он ощущал, как трясется всем телом, и лишь молился о том, чтобы Рондин этого не заметил.
        - Да ты обоссышься щас, - хмыкнул тот. - Ты вот что, слушай. Я, пожалуй, тебя отпущу. Домой.
        Страх перерос в ужас. Перед глазами стало быстро темнеть; голос Рондина доносился издалека, приглушенно.
        - Ну, или куда там тебе надо? К Кольцову не ходи. Нечего там… А… мы тебя отвезем в гостишку при жэдэ. Там переночуешь, за счет муниципальных средств, а завтра с утра сядешь на поезд и поедешь в свой Херсон.
        - Т-ташлинск, - с трудом выдавил из себя Андрей.
        - Пусть Ташлинск. Вот и все. И никаких проблем. Ты не в претензии, старина?
        - Н-нет…
        - Ну и хорошо. А что ребята помяли тебя чутка, так с кем не бывает. - и уже другим голосом, - Горенко!
        В дверях снова возник Михалыч.
        - Можно, можно Алексеич?
        - Горенко, там Петя должен был узнать за колеса. Так вот, посади нашего гостя на машинку и отправь в «Гжель».
        Михалыч осоловело уставился на начальника.
        - В… гостиницу?
        - Именно туда. И купи ему билет на поезд. Хотя, что это я. Ты, мил человек дорогой, извини, но билет купишь сам. Завтра с утра и купишь. Что-то мне подсказывает, что свободных мест на Ташлинск - пруд пруди, - он то ли хихикнул, то ли хрюкнул себе под нос.
        - Я… Ах, поезд! - Михалыч разулыбался во весь рот, - ну конечно же - поезд! Сделаем, Николай Алексеевич!
        Он повернулся к Андрею и по-лакейски, с преувеличенной вежливостью, распахнул перед ним дверь.
        - Прошу!
        Сомнамбулически переступая ногами, Андрей побрел вперед.
        - Слышь, турист, - бросил Рондин.
        Он остановился на пороге, понимая, что все происходящее - фарс и не более того. Что вот-вот, по отмашке Рондина, Михалыч снимет с пояса окровавленную кувалду, на которой до сих пор оставались прилипшие кусочки кожи и волос незадачливого лишенца из Херсона и…
        - Завтра, как проснешься, - сразу же иди на вокзал. Чтобы духу твоего не было в моем городе. Тебе все понятно?
        - Все понятно, - тихо ответил он.
        - Ну, тогда иди.

7
        На крыльце перед участком собралось человек восемь. Все курили и с каким-то детским любопытством поглядывали на Андрея.
        - Сюда, - скомандовал Михалыч и указал на желтую «Волгу» с шашечками.
        Он безропотно подчинился.
        Вечерело. Темные тени змеями ползли по асфальту. На небе наперегонки неслись рваные тяжелые облака. Деревья о чем-то тихо шептались между собой, шелестя голыми ветвями.
        Андрей оглянулся в последний раз на участок и, стараясь не смотреть на людей, вовсю шушукающихся за его спиной, поспешил к авто. Прямо перед машиной, небрежно облокотившись о капот, стоял Петюня. В сумерках лицо его казалось маской, плохо натянутой на звериную морду. Он приветливо улыбался.
        - Карета подана! - он открыл дверь. Когда Андрей забирался в салон, он наклонился и тихо прошептал: - А то оставайся, мразь!
        Андрей стиснул зубы и захлопнул дверь. Машина тотчас же тронулась с места. Андрей посмотрел на водителя - угрюмого скуластого мужчину в кожаной кепке. Тот казался восковым, неживым.
        Ехали молча. Водитель не включал фары, и Андрею оставалось лишь смотреть в окно, стараясь разглядеть хоть что-то в сумерках. Один раз ему показалось, что за деревьями мелькнули очертания гигантского чертова колеса, но он не был уверен, что зрение и усталость не сыграли с ним шутку.
        В очередной раз свернув, машина выехала на небольшую площадь, по центру которой расположено было ветхое двухэтажное здание с трепыхающимся флагом на крыше.
        - Горсовет, - бросил водитель, и не успел Андрей отреагировать, как площадь осталась позади и снова потянулись однообразные пятиэтажки.
        Минут через пятнадцать монотонной езды, сопровождаемой приглушенным дыханьем водителя да равномерным стуком мотора, Андрей, к удивлению своему, обнаружил, что начинает клевать носом. Можно ли, в принципе, заснуть, будучи избитым и едва избежав мучительной смерти? Оказывается, можно, и даже очень. Он не думал о завтрашнем дне. Не думал о поезде, который унесет его прочь из этого «Города Зеро»[5 - Одноименный сюрреалистический художественный фильм.]. Не думал о той жизни, что оставил позади и к которой скоро вернется. Все его мысли были только о том, чтобы как можно скорее добраться до постели и заснуть. Как знать - быть может, единственным правильным решением сейчас является немедленное бегство из города? В конце концов, практически на его глазах было совершено чудовищное преступление и шансы, что его просто так отпустят, были ничтожны. С другой стороны, если Рондину и его сообщникам взбредет в голову прикончить его - им ничто не помешает.
        - Вот здесь у нас, стало быть, школа, - тоном любезного гида произнес водитель и указал в сторону длинной одноэтажки, ощерившейся многочисленными окнами. Для деток, стало быть! - и снова замолчал.
        Минут через десять машина свернула на узкую улочку и остановилась перед трехэтажным строением, выкрашенным когда-то белой краской. Даже в сумерках складывалось впечатление, что фасад долго и упорно расстреливали из крупнокалиберного пулемета, до того обшарпанным он был. Узкие двери были распахнуты настежь. В дверном проеме, прислонившись к косяку, затенял свет человеческий силуэт.
        - Приехали, - бросил таксист. - Я вам багажник открою.
        Андрей тупо уставился на него. Он бы не удивился, если бы таксист предложил ему лезть в багажник.
        Мужчина хихикнул.
        - Эт я так, шуткую, - заявил он, - вы же налегке. Сюда все приезжают налегке. Ну, идите, ночь скоро, негоже мне здесь оставаться.
        Стоило Андрею выйти из машины, как он снялся с места и вскоре исчез, растворившись в тенях.
        Андрей постоял немного на улице, вдыхая холодный вечерний воздух. Посмотрел на небо в надежде увидеть восходящую луну, но плотные облака снежным одеялом укрыли небосвод. Он вздохнул и побрел к гостинице.
        Подойдя поближе, он с тупым равнодушием отметил, что у мужчины, стоящего в проходе, только одна нога. Вторая штанина была завернута чуть выше колена.
        Тот, казалось, только сейчас заметил Андрея - приветливо улыбнулся, показав полный рот черных, стершихся до пеньков зубов, не трогаясь впрочем, с места.
        - Милости просим в «Гжель!» - на удивление зычно пробасил он, - лучшая гостиница области!
        - Меня… Мне забронировали номер, - промямлил Андрей.
        - Это предусмотрительно! Ведь у нас, как правило, все номера заняты! - мужчина отлепился от косяка и поскакал в сторону пыльной стойки в глубине полутемного холла. Не допрыгнув нескольких метров до цели, он споткнулся и с жалобным криком растянулся на полу.
        Андрей бросился было на помощь, но мужчина остановил его:
        - Я сам! Я все привык делать сам! - с видимым усилием он пополз, извиваясь как уж. Оказавшись за стойкой, подтянулся на руках, не без усилия плюхнулся на высокий стул и улыбнулся.
        - Ну вот, волноваться не о чем, - прошамкал он, шмыгнув носом, - вы, надо полагать, из Олиума к нам приехали?
        - Нет, не… я, меня Рондин прислал. У меня завтра поезд.
        Лицо клерка странным образом изменилось - застыло. Глаза опустились долу, губы сжались, улыбку как ветром сдуло.
        - Значит, поезд, - помолчав, буркнул он, - ну что ж, поезд так поезд. Я дам вам ключ от седьмого. Это на первом этаже, не доходя до туалета, хм-м, туалет здесь общий, как вы, возможно, уже и сами догадались, а вот ванная в номере есть.
        - Есть ванная, но нет туалета?
        - Конечно, - ответил клерк буднично, - можете помыться с дороги.
        - Непременно, - Андрей не был уверен, что он воспользуется советом, поскольку единственным его чаяньем сейчас было как можно быстрее добраться до кровати.
        - Постельное белье в номере, - процедил клерк, - телевизор… там нужно будет подшаманить с антенной, правда… Подшаманите ведь?
        - Конечно. Послушайте, можно мне ключи?
        Клерк задумчиво посмотрел в потолок.
        - Поезд, значит… - повторил он. И спохватившись, - ключи.
        Он порылся под стойкой и извлек ржавый ключ на брелоке в виде деревянной груши.
        - Вниз по коридору, пожалуйста. Тут надо бы расписаться, но уж коль завтра поезд… Ложитесь спать.
        Андрей побрел прочь по коридору еле волоча ноги по древнему зеленому ковру, изрешеченному молью. Уже на подходе к номеру он вспомнил, что с утра кроме творожников ничего не ел, но был слишком измучен, чтобы возвращаться и спрашивать портье есть ли у них кафе. В конечном счете, за ночь он от голода не умрет.
        Он долго возился с ключом, который упорно не желал отпирать дверь, и, зайдя в номер, не сразу нашел выключатель. Включив наконец свет, он обнаружил перед собой маленькую комнатушку, большую часть пространства которой занимала широкая кровать под светло-коричневым одеялом. В противоположном углу стоял телевизор на ножках. Возле него, на туалетном столике находился пыльный графин, наполненный мутной водой, и два перевернутых стакана. Окно, завешанное серым полуистлевшим тюлем, было наглухо закрыто и зарешечено. Прямо у входа была еще одна маленькая дверь. Он открыл ее и оказался в крошечной ванной, состоявшей собственно из одной лишь ванны - черной от плесени и возраста; и душа, мертвой змеей свернувшегося над нею. На полу, выложенном белым расколовшимся кафелем, валялось несколько полотенец. В центре пола красовалась черная дыра, видимо - сток с отсутствующей решеткой.
        Андрей пожал плечами и вышел из ванной. Не задумываясь, налил полный стакан воды и выпил залпом. Вода отдавала тиной, но он был не в том положении, чтобы предъявлять претензии.
        Не раздеваясь, он лег на кровать, успел подумать о том, что следует запереть дверь на засов и выключить свет, и… заснул.
        Интерлюдия 2
        - Я задремала, да? - Алена неловко улыбнулась, и Андрей улыбнулся в ответ, не отрывая глаз от дороги, подсвеченной фарами «Ауди».
        - Ну конечно заснула. Андрюш, ты ведь должен был меня разбудить засветло! - она посмотрела на электронные часы на приборной доске, - ого! Уже три часа ночи. Мы подъезжаем к границе, да?
        - Будем через часа полтора, - пробормотал он.
        Она оглянулась на заднее сиденье. Там в невообразимой позе спал Юрка Батькович. Там же, невидимый и немой, находился Андрей-тень. Она посмотрела прямо ему в глаза, и на мгновение ему показалось, что она увидела его, но вот черты ее лица смягчились, и она, улыбнувшись, протянула руку и поправила непослушную прядь волос, упавшую на сыновний лоб. Юрка заворочался, потянулся, при этом руки его прошли сквозь Андрея-тень, как сквозь пар, и снова затих.
        - Ты знаешь, - задумчиво произнесла Алена, - мне приснился очень странный сон. Какой-то… совершенно дикий сон, я бы сказала…
        - М-да? - Андрей хмыкнул и крепче сжал руль, объезжая возникшую в круге света небольшую ямку.
        - Да… - она замолчала, зачем-то полезла в сумочку, потом отбросила ее в сторону и уставилась в окно, залитое чернильной тьмой. Не поворачивая головы, сказала:
        - В этом сне, Андрюша, мне снилось, что я сплю и вижу сон… Про нас…
        Он озадаченно посмотрел на нее.
        - И что же мы? Веселимся голыми в бассейне у Степаныча?
        - А что, Степаныч закончил бассейн? - безразлично спросила она, - у него же там с подрядчиком… - и, не меняя тона, продолжила: - нет, не про Степаныча. Про то, что я - это не я, а не пойми кто. Какая-то тень… - помолчав, сказала она, и Андрей-тень вздрогнул.
        Словно я здесь с нами, в нашей машине на заднем сиденье. И я вижу, вот смешно, вижу тебя, точнее, твой затылок, вот так отчетливо вижу, и родинку эту твою, и раздражение под волосами, словно ты… Ты чесался там?
        - Может, и чесался, не помню, - ответил Андрей. В его голосе сквозили раздражение и усталость.
        - Ну… и себя вижу. Спящую, прямо рядом с тобой. Я такая некрасивая, когда сплю. Рот открыт так, будто я умерла. Помнишь, у Дали в «Дневнике одного Гения?» Когда он спал и пускал слюну? Я все смотрела на себя и думала: когда же она пустит слюну? И еще, смешной такой момент, я все пыталась почему-то почувствовать что-то к себе. Ощутить родство. И… не поверишь - вообще ничего не ощущала.
        Потом, я посмотрела вбок и увидела Юрку Батьковича. Как он болтает ногой во сне, словно собачка. Я так и подумала: как песик, и мне, - она поперхнулась, и все наигранное веселье улетучилось из ее голоса, - мне стало неприятно. Понимаешь, мне был неприятен собственный сын! Вот только… я не чувствовала, что это мой сын. Признаюсь честно, я вообще не уверена, что была женщиной…
        - А кем же? Степанычем? - проворчал муж.
        - Да что ты пристал с этим Степанычем? Ты слушай, это такой сон, который надо рассказать. Тогда не сбудется.
        Андрей замолчал. По его лицу было ясно, что он пропускает монолог жены через некий фильтр, позволяющий ему оставаться сосредоточенным и следить за ночной дорогой.
        Зато Андрей-тень слушал и впитывал каждое слово.
        - И вот, я сидела там сзади и пыталась вспомнить, что вы - моя семья. А я… а я - это ты! - с каким-то детским удивлением вскрикнула она. - Ну да, я это ты! Или… не совсем ты. Сам черт ногу сломит. Ты, утративший способность любить нас, вот так! Но, не потому, что ты плохой человек, а потому, что… ты… это не ты, - она хихикнула, и Андрей озабоченно посмотрел на нее.
        Так вот, я сижу и смотрю, и тут я понимаю, что все мы, все без исключения, вот-вот… - она понизила голос до шепота, - умрем.
        Не отвечая, Андрей включил поворотник и мягко припарковал машину у обочины. Нажал на кнопку аварийной сигнализации и, не глуша мотор, внимательно посмотрел на жену.
        - И от чего же мы умрем? - серьезно спросил он.
        - Мы столкнемся с айсбергом, - без тени сомнения ответила Алена.
        Глава 4

1
        Андрея разбудили пружины матраса, немилосердно впившиеся в бок и омерзительно скрипящие при малейшем движении.
        Не открывая глаз, он старался удержать обрывки ускользающего сна. Айсберг… Она сказала: «Айсберг…» Постойте-ка, ведь это…
        … скатился с кровати под жалобный хор пружин и, попытавшись сесть, чуть не упал на пыльный деревянный пол.
        Отчаянно ныла челюсть, сводило в паху, но в целом, учитывая все обстоятельства, он чувствовал себя весьма сносно. Головная боль, мучившая его весь вчерашний день, прошла без следа.
        Айсберг, айсберг… Андрей, кряхтя, поднялся с кровати и только сейчас понял, что спал одетый. Порывшись в карманах, он извлек кошелек и, открыв его, достал свою визитную карточку
        Вот оно! Iceberg Group. Стало быть…
        - По всему выходит, что их прикончит моя визитная карточка, - произнес он вслух и неожиданно для себя икнул. В желудке тотчас заурчало, что, впрочем, было совершенно неудивительно - ведь он не ел со вчерашнего утра. Положим, ресторан в этой пятизвездочной гостинице соответствует заявленному качеству номеров… В этом случае логика и здравый смысл подсказывают, что лучше прикупить еды в дорогу в магазине.
        В магазине.
        Он вздрогнул, вспомнив вчерашнее приключение. Нет уж, увольте! Уж лучше мучиться от расстройства всю дорогу до Ташлинска, чем снова попасть в лапы к Рондину. Сама мысль о том, что ему придется возвращаться в город, показалась отвратительной.
        Андрей подошел к запыленному столику и, налив воды из кувшина, залпом осушил стакан. После стянул через голову свитер, снял джинсы и, оставшись в трусах и ботинках, поспешил в ванную комнату.
        Наскоро ополоснувшись под тонкой струйкой ржавой, еле теплой воды, он вышел из ванной, чертыхаясь про себя. Отчаянно хотелось опорожнить мочевой пузырь, но мысль о том, чтобы справить нужду в черный от плесени умывальник, показалась ему отвратительной. Словно город пустил в него корни, заставляя его поступать сообразно незримым законам разложения, превращая его в часть себя.
        Андрей вышел из номера, притворив дверь. Она туго ходила в коробе, цепляясь за рассохшиеся доски. Справившись кое-как и услышав слабый щелчок замка, вовсе не будучи уверенным в том, что он сможет когда-либо открыть эту чертову дверь снова, Андрей зашагал прочь, позвякивая ключами, в приподнятом и даже веселом настроении. Детали недавнего сна казались смазанными и, должно быть из-за этого, малозначимыми. Память почти восстановилась; во всяком случае, он прекрасно помнил свое прошлое, за исключением последних десяти - двенадцати лет. Последняя декада казалась спрятанной за тонким, но непрозрачным занавесом, и любые попытки проникнуть за него оборачивались вспышками тупой боли в висках.
        Его несколько пугал тот факт, что он не помнил своего лица и до сих пор не имел возможности узнать, как же он выглядит на самом деле. Будто весь город, ополчившись против него, разом уничтожил все зеркала и стер сам образ его из памяти так, что даже во сне он видел себя размыто, не в фокусе. Впрочем, учитывая то, с какой скоростью возвращались воспоминания, не пройдет и нескольких дней, как он узнает и этот секрет. А если нет… - Андрей ухмыльнулся, - в Ташлинске, разумеется, есть зеркала. И врачи. И прекрасно оборудованные больницы. Что, если ему не поможет отечественная медицина? Пустое! Он обратится за границу, ведь он, судя по всему, богат! Все это совершенно не важно. Важно убраться из этой безымянной клоаки, в которой… - он вспомнил струйку крови на полу перед решеткой камеры, и улыбка превратилась в оскал, - в которой… Нет, он не будет думать об этом. Не здесь. Он слишком много повидал за последние несколько дней и не готов жертвовать остатками рассудка во имя абсурдной справедливости. Дома он может обратиться в милицию, в КГБ или как оно нынче называется. В конечном итоге, все происходящее
здесь… любые кошмары, происходящие здесь, его не касаются.
        - А вы нынче ничего так, бодрячком! - вальяжный голос прервал его мысли. Он поднял голову с некоторым раздражением и увидел давешнего портье. В тусклом дневном свете последний казался скорее восковой фигурой, чем живым человеком.
        - Я… - Андрей подошел поближе к стойке и только сейчас заметил, что под глазом портье спелой вишней налился огромный фурункул. Он сглотнул, подавив отвращение, и продолжил, - выписываюсь. Вот ключ.
        - Поди, весь номер разгромили, а? - портье гаденько хохотнул.
        Андрей уставился на него с раздражением.
        - Я вам что-то должен?
        Тот замахал руками:
        - Ну что вы, как можно! Такие гости! И достопримечательности не посмотрите? - он сделал круглые глаза и развел руки в стороны, - у нас город богат на достопримечательности! Вы видели школу, видели?
        - Есть тут ресторан? - невпопад ответил Андрей. Ему расхотелось есть, и собственный вопрос показался неуместным.
        - А то, лучший из лучших! Мишлен! Пурква па! Ароматы Франции! - глаза портье горели. Внезапно он прервался и с какой-то сонной задумчивостью уставился на огромную амбарную книгу, лежавшую перед ним на столешнице.
        - Ага! - он поднял вверх палец с грязным длинным ногтем, - вот тут. Здесь вот! Я же говорил!
        Андрей устало положил ключ прямо на открытую книгу.
        - Я пойду, - буркнул он. Есть расхотелось совершенно. - Мне если на вокзал, то в какую сторону идти?
        - Вам надо идти вниз по коридору и направо, направо, - забубнил портье, словно и не услышав последний вопрос. - Там такие стеклянные двери и собственно ресторан. Вы все же покушайте перед дорогой. Путь неблизкий, - он закатил глаза.
        - Уговорили. Сколько за завтрак?
        - Все включено, как в Турции! - затараторил портье, - поспешите! Вы поздно встали, и все столики скорее всего уже заняты. К нам порой из центра приезжают важные гости на завтрак, обед и полдник… - он замолчал и, потеряв всяческий интерес к Андрею, принялся что-то спешно чиркать в книге.
        Андрей постоял немного перед клерком, чувствуя себя по меньшей мере глупо, но тот не обращал на него внимания. Пожав печами, он пошел в сторону коридора, все еще полагая, что ему не стоит рисковать здоровьем и пробовать здешнюю стряпню. Однако желудок упрямо давал о себе знать короткими и сильными спазмами.
        Так, споря с самим собой, Андрей, очутился перед двойными дверьми с большими витражными стеклами, одно из которых по диагонали пересекала глубокая, как горное ущелье, трещина с капиллярным рисунком микротрещин, расходящихся от нее во все стороны. Над дверьми криво висела золотая табличка: «Ресторан-бар Везувий». Везувий, значит… Хорошо, что не айсберг. Андрей криво ухмыльнулся и вошел в зал.
        Почти все пространство большой светлой комнаты было занято столами, покрытыми белыми, но не очень чистыми скатертями. Прямо у входа находилась длинная и совершенно пустая барная стойка - на зеркальных полках стоял одинокий робот, сделанный из пустых сигаретных пачек, да змейка-головоломка.
        В глубине ресторана, за столом у окна, скучал единственный посетитель - пожилой мужчина в пальто и шляпе. Он, казалось, не заметил Андрея, углубившись в чтение пожелтевшей газеты.
        Под потолком, несмотря на дневной свет, льющийся сквозь окна, ярко горело несколько неуместных хрустальных люстр, висевших так низко, что пройди Андрей под одной из них, - обязательно задел бы макушкой.
        На фотообоях, украшавших всю противоположную стену, было изображено оленье семейство на отдыхе. Огромный самец смотрел прямо в камеру - фотография была настолько детальной, что Андрей видел каждый волосок на его морде. Самка лежала поодаль. Неподалеку пасся малыш. С тупым удивлением Андрей отметил, что у детеныша сломана задняя нога: она была вывернута под неестественным углом; из кожи торчала почерневшая кость.
        Прямо на фотообоях золотыми буквами было выведено: «Хорошее питание - залог здоровой семьи!»
        - Да ну вас к чертовой бабушке, - буркнул Андрей и собрался было уходить.

2
        - Молодой человек!
        Он оглянулся. Мужчина, сидевший в противоположном конце зала, энергично махал ему рукой.
        Андрей остановился, все еще испытывая сильное желание уйти. Незнакомец воспользовался его секундным замешательством и, вскочив из-за стола, поспешил навстречу.
        - Громов! Петр Семенович! - преувеличенно бодро кричал он на ходу и тянул руку.
        Ему ничего не оставалось, кроме как пожать ее.
        - Андрей, - не без раздражения представился он.
        Впрочем, Громов понравился ему с первого взгляда. Приземистый, с открытым деревенским лицом, он производил впечатление человека доброго и честного.
        - Рад встрече! - рукопожатие у него было под стать - крепкое, властное и решительное, - Если вас не затруднит, Андрей, мы не могли бы… - он указал за свой столик, - я заказал две порции омлета с овощами и боюсь, обе не осилю, - он улыбнулся, - а вам, надо полагать, не помешает подкрепиться…
        Андрей почувствовал, что губы его непроизвольно растягиваются в ответной улыбке.
        - А вы уверены, что мы не… Ну… - он зачем-то показал на фотообои.
        - Не отравимся? Бросьте. Я здесь столуюсь без малого… Долгонько уже. И вот, как видите, жив и здоров. Во всяком случае, пока вы со мной, вам точно не дадут просрочку. Ну что, идете?
        - Пойду! - решился Андрей.
        - Вот и славно, - Громов пропустил его вперед и затопал следом, - заодно и пообщаемся.
        Они присели. Некоторое время Громов молчал, сосредоточенно и не без аппетита поглощая омлет. Андрей поглядел на свою тарелку и ощутил острый приступ голода. Омлет смотрелся не просто безобидно - он выглядел настолько хорошо, насколько хорошо может выглядеть омлет с овощами.
        Недолго думая, Андрей отрезал большой кусок и отправил его в рот. Вкус… показался ему совершенно восхитительным. Желудок замурлыкал, как котенок, принимая первую за сутки порцию пищи.
        - Ну как, хоофо? - спросил Громов с набитым ртом. - Во, брат! А говорил, отравимся. Умрем! Вам, Андрей Евгеньич еще жить и жить. Перед вами путь большой, нужный!
        Андрей с трудом проглотил яйцо, вдруг ставшее поперек горла, и внимательно посмотрел на Громова.
        - Позвольте… - раздельно произнес он, - разве я назвал свое отчество?
        Громов серьезно посмотрел прямо ему в глаза.
        - Нет, не называли, - тихо ответил он, - но я, скажем так, с вами знаком заочно. И смею уверить, наслышан с лучшей стороны. Вы… Словом, нам есть о чем поговорить, прежде чем вы уедете. И я буду благодарен вам за толику внимания.
        - Вас Рондин послал? - глядя в упор на собеседника спросил Андрей, - решил, так сказать, завершить начатое?
        Тот поднял руки вверх, словно сдавая позиции:
        - Увольте, Андрей Евгеньевич. С Николай Алексеичем мы вынужденно пересекаемся по службе, однако сферы наших личных, так сказать, интересов диаметрально противоположны. Я бы сказал, они полярны. Я никоим образом не держу камня за пазухой. Более того, вы вольны в любой момент покинуть сие заведение и направить ваши стопы… Простите, я выражаюсь излишне высокопарно, верно? Нервы, что поделаешь… - он вздохнул, - словом, Андрей… Все, что мне нужно, это несколько минут вашего времени. Я вряд ли смогу помочь вам узнать больше о вас… Да-да, не удивляйтесь, я наслышан о вашей амнезии. Но быть может, вы сможете помочь мне… да что там, мне - всем нам…
        - Валяйте, товарищ Громов, - грустно улыбнулся Андрей, - после всего пережитого я уж и не знаю, куда дальше плыть.
        - Хорошо, хорошо… - Громов отставил посуду и сделал большой глоток из стакана в подстаканнике, изображающем сталинскую высотку в вычурной рамке, - начнем с самого начала. Меня зовут Громов Петр Семенович. Я, в некотором роде, глава управления здешнего горсовета.
        Андрей иронично глянул на него и отправил в рот еще один кусок омлета, Положительно, готовили здесь хорошо!
        - То есть, вы мэр? - спросил он с набитым ртом.
        - Ну, я бы воздержался от таких эпитетов, - махнул рукой Громов. - Этот город… - он замялся. - …Этот город… несколько архаичен, как вы, возможно, заметили и новые веянья здесь не приживаются.
        - Ага, - кивнул Андрей, - в частности, здесь не приживаются зеркала. И мобильные телефоны. И хорошие манеры здесь тоже не приживаются, в большинстве случаев.
        Громов промолчал, отхлебнул глоток чаю и продолжил свой монолог так, будто бы и не слышал последней ремарки.
        - Люди, проживающие здесь, наделены весьма сложным характером, на что, поверьте, есть свои объективные причины. Собственно, все происходящее обусловлено определенными, скажем так, резонами, и резоны эти станут вам ясны в ближайшее время. К сожалению, поверьте мне, к глубокому моему сожалению, я не могу открыть вам всех обстоятельств и нюансов вашего здесь пребывания, однако оно отнюдь не случайно. В некотором роде, все в мире взаимосвязано. Вот, скажем, я, - он вздохнул, - когда-то был весьма далек от государственной службы и помыслить не мог, что в конечном итоге окажусь у черта на куличках, исполняя обязанности… Впрочем, это не важно.
        - А что же важно, позвольте спросить? - не удержался от язвительного тона Андрей.
        - Вы и важны, Андрей Евгеньевич, - почти торжественно произнес Громов, - все, что с вами происходит… Любая мелочь. Все это архиважно, говоря номенклатурным языком.
        - Послушайте, - жарко продолжил он, облокотившись о стол, - разумеется, для вас много неясностей, но я обещаю, клянусь, вы все поймете. Как я могу заставить вас поверить?.. Убедить вас…
        - Да в чем убедить, черт возьми! - Андрей почти кричал, - слушайте, как вас там, я не знаю, из какой психушки вы все здесь сбежали, но у меня только одно желание - уехать из этого города как можно скорее! И никогда, слышите, никогда больше сюда не возвращаться. Вы знаете, что случилось вчера? Знаете, что… - он осекся и уткнулся в тарелку.
        - Я знаю, - прошептал Громов, - то, что вы видели вчера, происходит каждый день. И я ничего с этим не могу поделать. В этом месте присутствует… - он нервно отодвинул стакан в сторону, - …Зло.
        И я прекрасно понимаю ваше стремление убраться подальше. Вы дезориентированы, напуганы. И вам есть чего бояться, Андрей Евгеньевич. То, что вы увидели … то, что вам довелось пережить, не идет ни в какое сравнение с тем, что ожидает вас, если вы не предпримете определенных шагов, необходимых для вашей же безопасности.
        - Вы что… - протянул Андрей, - вы… угрожаете мне? К чему весь это фарс?
        - Отнюдь, - спешно ответил Громов, - я упреждаю вас. Пытаюсь предостеречь, если вам будет угодно.
        - От чего же?
        - От любых поспешных действий, и только.
        - Да говорите же прямо, черт вас дери!
        - Не нужно ехать, Андрей Евгеньевич. Оставайтесь. Возвращайтесь к Кольцову, да-да, я в курсе вашей истории и в этом нет совершенно ничего сверхъестественного. Поживите у него, освойтесь. Я обещаю вам… Нет, я клянусь, что пока вы остаетесь под его…под моей защитой, никто вас и пальцем не тронет! Поживите с нами, придет время, и вы сами все поймете. Мы, я, Юрий Владимирович, прочие…хм-м, активисты, откроем перед вами все карты. Ведь вы куда более значимы, нежели можете себе представить.
        - Что за бред вы несете? - медленно произнес Андрей, - что вообще у вас здесь творится? Вы… Вам кажется нормальным то, что… - он в замешательстве окинул взглядом зал, - …У вас тут на фотообоях, вот здесь! - и победно ткнул пальцем в стену, - изображено! Вся эта хрень собачья! Нет уж, товарищ градоначальник, или как вы себя изволите, Я, пожалуй, воспользуюсь советом вашего вурдалака-полицмейстера и уберусь отсюда ко всем чертям, пока вы меня живьем не сожрали!
        Громов неожиданно улыбнулся.
        - Живьем, значит? - он встал и отвесил церемонный поклон, - не смею более вас задерживать. И не прощаюсь, поскольку мы, надеюсь, вскорости встретимся. - Он быстро пошел к дверям, остановился возле них и негромко произнес: - Хорошенько поешьте. И выпейте сладкого чаю. Вам понадобится глюкоза.
        И вышел из зала.
        Некоторое время Андрей тупо смотрел в тарелку, пытаясь собраться с мыслями. Его постоянно отвлекало панно на противоположной стене. Отчего-то ему казалось, что именно в этой ужасной фотокомпозиции кроется ответ на все вопросы.
        - Да что же это! - он в сердцах ударил кулаком по столу. - Все, хватит. Довольно!
        Последнее слово он выкрикнул, обращаясь непосредственно к олененку со сломанной гниющей ногой. Впрочем, тот не ответил, продолжая равнодушно жрать траву.
        - Глюкоза, значит, - немного успокоившись, Андрей мигом проглотил завтрак, выпил залпом стакан еле теплого и очень сладкого чаю и спешно покинул ресторан.
        Оказавшись в холле, он не сразу обнаружил портье. Тот, скрючившись в старом грязно-красном матерчатом кресле, с увлечением читал журнал, перевернутый, как показалось Андрею, вверх ногами. Подойдя поближе, он понял, что ошибался - впрочем, название журнала, напечатанное вычурным готическим шрифтом на глянцевой обложке, разобрать не удалось, как он ни пытался. Оставив эту затею, он громко кашлянул.
        Портье, оторвавшись от чтения, с удивлением взглянул на него.
        - Я уезжаю, - бросил Андрей, - ключ у вас на стойке.
        - Изволите по городу прогуляться? - разулыбался портье, - в церковь зайдете?
        - На вокзал, - отрезал Андрей. - Куда идти?
        - Это прям как у Сенкевича, - оживился портье. - И правда, куда идти?
        Андрей повернулся спиной и зашагал к выходу.
        - Как выйдете из гостиницы, поверните направо. Пройдете метров пятьсот и вуаля, - тускло сказал клерк.
        Андрей повернулся было, чтобы поблагодарить, но тот уже отгородился журналом.

3
        На улице было пасмурно и холодно. Ветер гонял по бетонным плитам желтые листья. Несколько облезлых ворон, рассевшись на ветках голого тополя, слабо переругивались; их карканье напоминало кашель умирающего от чахотки. Прямо у дороги валялся перевернутый набок ржавый мусорный бак - мусор рассыпался по проезжей части и вяло шевелился под порывами ветра.
        Запахнув воротник, Андрей спешно пошел вперед, стараясь не обращать внимания на холод, пробирающий до костей. Вороны проводили его дружным кашлем, переходящим в агонизирующий хрип.
        Проходя мимо кучи мусора, он с омерзением отметил, что прямо в центре ее, там, где влажное месиво сгнило настолько, что невозможно было разобрать, что оно представляло из себя изначально, копошатся черные, взъерошенные крысы. Почуяв приближение человека, одна из них, та, что была ближе к нему, ощерилась и воинственно зарычала.
        Андрей и виду не подал. Что ему рычащие крысы в городе, не ведающем зеркал? В городе, в котором забивают людей как скот на бойне, и все, включая председателя горсовета, или мэра, или черт его знает кого, об этом знают.
        Подумав, он оглянулся и, оскалив зубы, издал низкое горловое рычанье. Крыса не сдвинулась с места, пожирая его маленькими красными глазками. Ее крошечный черный нос находился в постоянном движенье. Только сейчас он заметил, что зверек был болен: шерсть - вся в розовых влажных проплешинах; хвост полуобгрызен.
        Приложив руку козырьком, Андрей увидел, как далеко-далеко дорога упирается в большое административное здание - судя по всему, железнодорожный вокзал. Портье все же слукавил - идти придется дольше и дальше, под пронизывающим насквозь ледяным ветром.
        Он огляделся по сторонам. Справа в бесконечность уходила дикая степь, поросшая сухой редкой травой. Тут и там торчали одинокие высохшие сорняки - часовые, охраняющие горизонт.
        Слева пейзаж оживляли какие-то полуразрушенные постройки, судя по всему, доставшиеся городу в наследство с допотопных времен. Некоторые здания были почти сравнены с землей; у иных уцелели фасады, что провожали его слепыми оконными проемами. Попадались и почти нетронутые распадом дома. Впрочем, и у этих то здесь, то там отваливались целые куски; стены зияли проемами без стекол; зловеще хлопали двери черных, как пасть злого пса, подъездов. У обочины дороги в изобилии валялся мусор, состоящий из дикого конгломерата отколовшихся камней, кусков черепицы и разнообразных отходов человеческой жизнедеятельности. Кое-где стояли на кирпичах остовы сгнивших до почти неузнаваемого состояния машин; прислоненный к стене одного из зданий ржавел велосипед «Мишка» с дополнительными колесами. Прямо на разделительной полосе мертво лежала перевернутая детская коляска. Ее колеса дерзко подпирали падающее серое небо.
        Идти было тяжело. Ветер приносил с собой не только холод, но и запах смрадной гари; так пахнет горелый пластик. То и дело ему приходилось уворачиваться от пыли, летевшей прямо в лицо.
        За все время мимо не проехал ни один автомобиль.
        Андрей устало посмотрел вперед. Здание вокзала четко выделялось на фоне серой равнины. Вокруг него не было ни забора, ни парковки - лишь степь, стремящаяся к небу.
        Он подошел поближе и остановился, не доходя нескольких сотен метров до цели. Было очевидно, что вокзал находится в таком же жутком состоянии запустения, как и дорога к нему. Большинство окон было разбито и за проемами проглядывало внутреннее пространство зала ожидания. Фасад, когда-то белый, нынче казался пегим, как пересаженная кожа. Прямо под простой двускатной крышей были установлены большие круглые часы. Чуть ниже, непосредственно под часами, когда-то располагалась надпись «Железнодорожный вокзал». Нынче половина букв висела перевернутой. Из второй половины складывалась нелепая фраза «…е…р…д…ый …ал», казавшаяся почти уместной применимо к обстоятельствам.
        Перед большими наглухо закрытыми деревянными дверьми, к которым вела широкая замусоренная лестница, было припарковано несколько автомобилей. Рядом, совсем уж нелепо, торчал вверх бетонный столб с большой табличкой, указывающей на то, что здесь находится конечная остановка автобусов по следующим номерам. Андрей хмыкнул: за все время пребывания в этом городе он ни разу не сталкивался с общественным транспортом. Впрочем, судя по проеденным ржавчиной дырам, табличка была таким же реликтом, как и все прочее.
        Дорога заканчивалась прямо у вокзала. По обе стороны от здания тянулась степь. Где-то далеко, на горизонте, смутно чернела посадка или быть может, лес. Со своего места Андрей не видел самой железной дороги - должно быть, она начиналась непосредственно за вокзалом и шла прямо, никуда не сворачивая.
        - Или там ничего нет, - пробормотал он. В таком случае он пойдет вперед через поля, посадки, овраги и горные хребты и будет идти, пока не сотрет ноги в кровь. В город он не вернется.
        Не раздумывая более, Андрей подошел вплотную к дверям и ухватившись за ржавую ручку с силой потянул ее на себя. Против ожидания, дверь поддалась на удивление легко.
        Просторное помещение казалось почти идентичным залу ожидания давешнего автовокзала. Все те же высокие потолки; те же стены, обвешанные давно выцветшими рекламными плакатами, на одном из которых была изображена все та же румяная женщина, окруженная выводком детей. Вдоль стен, среди облезлых газетных и аптечных ларьков, огромными слепыми витринами таращились пустые кассы.
        Почти все внутреннее пространство зала занимали ряды простых деревянных стульев. Сиденья большинства из них были подняты; некоторые, впрочем, бесполезными грудами гниющей древесины валялись на растрескавшемся полу, когда-то покрытом плиткой. На одном из стульев… Андрей потер глаза и не сдержавшись, присвистнул… Лежал все тот же старый серый кот. Услышав шаги, он приподнял было голову и уставился на Андрея болотно-зелеными глазами, в которых не было ни проблеска интереса. После кивнул ему, как старому знакомцу, и снова свернулся клубком.
        - Ау! - звук гулким эхом разнесся по темному залу, - есть кто живой!
        - Живой-ой-ой! - издевательски ответило эхо.
        Он подошел поближе к кассам и попытался заглянуть внутрь одной из витрин. Помещение было темным и мертвым. Сломанный стол криво опирался о стену, на которой висел кусок цветного календаря с грудастой красоткой. Угол с указанием года был грубо оторван. Бумаги и разбухшие от влаги книги грудами валялись на полу. Там же лежал старый эмалированный чайник в крупных красных маках с большой дырой на боку.
        Андрей в сердцах хлопнул ладонью по стеклу. Несмотря на то, что удар вышел совсем слабый, стекло треснуло, разрезая слово «Касса» на две неровные половинки.
        - Ну, что за… - он отступил и чуть не споткнулся об урну, лежавшую на боку за спиной. Ему показалось, что секунду назад ее там не было и кто-то, возможно, кот, специально положил ее для того лишь, чтобы он, упав, разбил себе голову об этот омерзительно грязный пол. И лежал тут в луже медленно застывающей крови, и смотрел в наполовину обрушенный потолок, обнажающий гнилые доски обрешетки, и скалился на огромных жирных голубей, лениво булькающих под крышей, и гнил, разлагался, превращаясь в такой же мусор, как и мусор его окружающий.
        Черт! Он с трудом взял себя в руки, ощущая истерическое раздражение. Он испытал бы превеликое облегчение, схватив урну и запустив ее прямо в витрину. Дьявол! Поступить так означало бы сдаться и признать бессилие перед давлением этого проклятого места, но, ох, какое же удовольствие он бы получил!
        Вместо этого Андрей подошел к зарешеченной витрине ближайшего газетного киоска и попытался разглядеть заголовки газет и журналов, мухами облепивших внутреннюю поверхность стекла. Впрочем, стекло было настолько грязным, что он, при всем желании, не увидел ровным счетом ничего, кроме нелепого набора символов и мутных очертаний. Зато смог различить очертания собственного лица! Этот факт настолько обрадовал его, что он даже несколько испугался. Как просто порой доставить удовольствие человеку, отлученному от того, что большинству кажется совершенно обычным делом.
        Он принялся крутиться перед витриной, стараясь разглядеть как можно больше, но, к превеликому сожалению, видел лишь смазанный овал, на котором неожиданно ярко выделялись глаза. Словом, ничего нового.
        Он провел ладонью по шершавым как наждак щекам, ухватился пальцами за нос, оттопырил уши. Отражение оставалось столь же темным.
        Кто-то толкнул его в ноги.
        От неожиданного прикосновения Андрей подпрыгнул и упал бы, если бы не ухватился за решетку на окне киоска. Оглянувшись, он не сразу понял, на что смотрит - ему показалось, что об его ноги трется огромная облезлая крыса с неожиданно желтыми пустыми глазами. Только спустя несколько мгновений он понял, что это был давешний кот. В неверном призрачном свете, льющемся сквозь высокие окна, животное казалось больным. Его голова была неестественно большой. Хвост, пушистый у основания, был настолько облезлым ближе к кончику, что Андрей отчетливо видел серую сухую плоть.
        Кот дружелюбно мяукнул и снова потерся о ноги. Андрей испытал неожиданно сильное отвращение и еле удержался от того, чтобы не пнуть кота, пнуть его сильно и жестоко, прямо в мягкий, шелудивый бок. Видимо, кот почувствовал его ярость и обиженно мяукнув, отошел на несколько шагов; неожиданно плюхнулся на спину и, задрав все четыре лапы вверх, продемонстрировал ему белый лысый живот, на котором ближе к паху наливалась черным мягкая влажная опухоль размером с мячик для пинг-понга.
        - Ну ты и мерзкий, братец, - буркнул Андрей. - Может быть, ты мне подскажешь, где я могу приобрести билет на ближайший поезд? Куда? Ах, простите, мне бы в Ташлинск, впрочем… совершенно не важно, куда. Я спешу прочь из этой клоаки. Кот сдержанно мяукнул, поддерживая беседу.
        Понимая бесполезность своих действий, Андрей все же прошелся по залу и обнаружил, что все без исключения кассы находятся в той или иной степени запустения. Он не хотел признаваться самому себе, но было очевидно, что Рондин соврал. Вокзал не работал, он просто не мог работать, являясь по сути своей свалкой, впрочем, как и весь город.
        Тихо матерясь сквозь зубы, он прошел зал насквозь и вышел через заднюю дверь, оказавшись на длинном перроне. Если у него и оставались какие-либо сомнения в недееспособности вокзала, то теперь они точно рассеялись.
        От перрона отходили три платформы. Та, что находилась прямо перед Андреем, давным-давно обвалилась прямо на рельсы - сквозь горы камней проросла чахлая трава и даже несколько ублюдочных деревец. Над крайне правой платформой на высоком столбе красовалась синяя металлическая табличка, вся поеденная ржавчиной. На ней с трудом угадывалась надпись: «Направление: Олиум».
        Левая платформа казалась более ухоженной. Андрей подошел поближе и понял, что и здесь обманулся. Хотя бетонная площадка и выглядела почти целой, но рельсы были ржавыми и настолько сильно заросли травой и бурьяном, что кое-где их не было видно вовсе.
        В метрах двухстах одинокой развалиной стоял локомотив. На его тупой, удивленной морде ярким пятном в обрамлении двух красных полос выделялась пятиконечная звезда.
        Андрей ощутил сильное желание сесть прямо на бетон и заплакать. Вот он, поезд, что повезет его в Ташлинск. Или в Одессу. Быть может, в Николаев или даже Питер. Вот оно, его будущее - ржавое и гнилое.
        Он бросил ненавидящий взгляд на локомотив. Тот ухмылялся, напоминая спившегося шахтера в каске с фонарем.
        - Ну, сука! - вполголоса выругался Андрей, - ладно. Хрен вам! - он неопределенно показал палец то ли вокзалу, то ли воронам, рассевшимся на крыше здания и хрипло переругивающимся на омерзительном своем вороньем наречии.
        - Хрен вам! - уже громче выкрикнул он. - Я уезжаю!
        Плюнул и спрыгнул прямо на рельсы.
        На секунду ему показалось, что, как только он коснется ржавых шпал, его пронзит током.
        Разумеется, ничего не случилось.
        Упрямо подняв воротник, чтобы хоть как-то прикрыть уши от пронизывающего ветра, он зашагал по шпалам. Рано или поздно любая железная дорога куда-нибудь да приведет. Пусть даже и в Олиум, что бы это ни значило. Куда-то, где есть зеркала.
        Поравнявшись с локомотивом, он не без любопытства осмотрел старый механизм. Изначально покрашенный в зеленый цвет, теперь он потерял большую часть краски и производил жалкое впечатление. Лобовые стекла на удивление сохранились и выглядели неуместно на фоне ржавого металла. Токоприемники нелепо торчали вверх подобно иссохшим ветвям давно мертвого дерева. Андрей прищурился, но и следа проводов не обнаружил.
        Чуть пониже когда-то ярко-красной звезды на глуповатой морде локомотива красовался большой грязно-белый номер: «ВЛ80-996».
        Только сейчас Андрей заметил, что передняя колесная пара сошла с рельс и весь механизм нелепо накренился, чуть уткнувшись в землю носом.
        Дверь в кабину была открыта и приглашающе зияла черным беззубым ртом. Электровоз казался одновременно и спящим и опасным, как затаившийся зверь. Он вызывал столь же сильную и необъяснимую неприязнь, что и давешний больной кот в зале ожидания.
        Невольно вздрогнув, Андрей пошел дальше, не оглядываясь более на искалеченный локомотив.
        Чем дальше он шел, тем более заброшенной становилась местность. Теперь колея шла вровень с уровнем земли и ничто не заслоняло окружающее пространство. К его удивлению, рельсы не смешивались с другими колеями. Складывалось впечатление, что кроме них в бескрайней степи, окаймленной вдалеке черным лесом, нет ничего рукотворного. Кое-где рельсы проржавели настолько, что, казалось, разломятся от одного прикосновения.
        Холодную тишину нарушали далекие крики ворон да тихий сухой шелест желтой травы. Белый диск солнца еле проглядывал в низко стелющейся патоке облаков. Пахло металлом и машинным маслом.
        То и дело он спотыкался о деревянные шпалы, а один раз опасно подвернул ногу. Однако упрямо не сходил с рельс, наслаждаясь мыслью о том, что каждый шаг увеличивает расстояние между ним и проклятым городом.

4
        Гул, раздавшийся за спиной, был настолько неожиданным, что Андрей почувствовал, как сердце, на мгновение остановившись, ретиво и быстро забилось в груди. Он так испугался, что некоторое время просто стоял, борясь с желанием заткнуть уши и бежать прочь, прочь, навстречу черному лесу, клубящемуся на горизонте. Но вместо этого он, окаменев словно статуя, стоял и слушал. Постепенно звуки, поначалу казавшиеся ему жуткой какофонией, обретали смысл и в то же время оставались совершенно бессмысленными, настолько неуместными они были в этой мертвой степи.
        Издалека, со стороны вокзала, усиленный динамиками женский голос вещал:
        - …задерживается… - и через некоторое время, - повторяю. Вниманию всех пасса…(скрежет)… Рейсовый поезд, следующий по… (скрежет)… уту Флегетон - Олиум задерживается. Администрация вокзала приносит свои искренние извинения за причиненные неудобства. В качестве компенсации предлагаем прослушать программу «Шлягеры Олиума!» Голос растворился в сонме помех, сквозь которые то и дело пробивались звуки музыкальных инструментов, и вот, смешиваясь со статикой в единый причудливый коктейль, над степью разлился новый, очень странный голос, отстраненный и вкрадчивый:
        …В этом городе сонном вы вечно мечтали
        О балах, о пожарах, вереницах карет.
        И о том, как ночами в горящем Версале
        С мертвым принцем танцуете вы менуэт…
        - пел беззаботный некто (и вороны вторили ему, хрипло каркая в унисон):
        …В этом городе сонном балов не бывало
        Даже не было просто приличных карет.
        Шли года, вы поблекли, и платье увяло
        Ваше дивное платье - mezon la'balet…
        - неслось над мертвой желтой степью.
        И однажды сбылися мечты сумасшедшие.
        Платье было надето, фиалки цвели.
        И какие-то люди, за вами пришедшие,
        В катафалке по городу вас повезли…
        Андрей почувствовал, как дрожит, не в силах контролировать страх, что распирал его, рос в нем, заставляя вибрировать каждую клеточку тела. Все, что произошло до этого момента, казалось теперь незначительным и совершенно не важным на фоне беззаботного доброго голоса. И… было еще что-то… что-то, куда более важное и ужасное, чем песня, сама по себе достаточно страшная, чтобы заставить волосы на его голове встать дыбом. Некий… другой звук, источник которого он пока не мог определить сознательно, тогда как подсознание отчаянно сигнализировало о грозящей опасности.
        … И однажды сбылися мечты сумасшедшие.
        Платье было надето, фиалки цвели.
        И какие-то люди, за Вами пришедшие,
        В катафалке по городу Вас повезли…
        - шептал холодный ветер.
        Что-то стучало все громче и громче с каждой секундой, отбивая ритм погребальной песни. Теперь он слышал. Теперь он понимал…
        …На слепых лошадях колыхались плюмажики,
        Старый попик любезно кадилом махал.
        Так весной в бутафорском смешном экипажике
        Вы поехали к Богу на бал[6 - А. Вертинский «Бал Господен».]…
        Запись оборвалась внезапно, оставив после себя звенящее эхо. И стук.
        Он поднял голову и замер ( Айсберг, о, Айсберг!), подобно зверю, застигнутому беспощадным светом фар в ночи.
        Прямо на него по ржавым рельсам, по рассохшимся шпалам надвигалась, громыхая и стуча, древняя дрезина, на которой, развалившись на низкой скамье, сидело существо из ночных кошмаров.

* * *
        Монстр походил на огромного жирного младенца. Розовая мокрая плоть колыхалась при каждом толчке; живот омерзительным полупрозрачным мешком свисал между двух складчатых ног - даже на расстоянии Андрей видел тугой ком черных внутренностей, червеобразных кишок, находящихся в постоянном гнусном движении. Щеки, испещренные синими толстыми венами, нависали над плечами двумя гнилыми грушами.
        Маленькие круглые глазки на лице ребенка, умирающего от водянки, горели холодным злым огнем. Нос, неожиданно крошечный, находился в постоянном движении; тварь нюхала воздух, вытягивая морду по ветру.
        Карикатурно широкие, плотно сомкнутые губы были подобны линии, нарисованной помадой дрожащей старческой рукой.
        В трясущихся желеобразных лапах тварь сжимала длинную, тяжелую, туго натянутую цепь. На расстоянии метра цепь раздваивалась и крепилась к кожаным шипастым ошейникам, одетым на…
        Должно быть, именно в этот момент Андрей закричал. Паралич ужаса лишил его возможности двигаться. Та часть его мозга, что была сформирована благодаря человеческой цивилизации, рациональная, разумная половина, отчаянно протестовала, отказываясь верить тому, что он увидел, тогда как более древняя часть, ящер, запертый в глубине подсознания, уже реагировала, насыщая кровь адреналином. Он сделал шаг назад, не переставая истошно кричать, как, должно быть, кричал его обезьяноподобный предок, оказавшись перед лицом смертельной опасности; как смело и безрассудно кричит добыча, преследуемая жестоким зверем. В этом вопле смешались ужас и безысходность. Вызов и абсурдное желание антилопы испугать льва.
        Твари, впряженные в дрезину, чем-то неуловимо напоминали морских тараканов размером с волов. Широкие, плоские, слепые морды оканчивались круглыми, похожими на присоски зубастыми ртами, обрамленными белесыми ресничками, постоянно находящимися в хаотичном движении. Тела, покрытые твердыми желтоватыми панцирями, без труда тянули тяжелую дрезину. Верхняя половина туловища была приподнята и на ней, прямо на гноисто - желтом сегментном брюшке, находились в постоянном движении две человеческие руки. Чуть ниже головы хаотично шевелился клубок мускулистых щупалец, то вытягиваясь вперед и слепо хватаясь за воздух, то раскрываясь омерзительным цветком, открывая второй, усеянный иглообразными зубами рот.
        Вся эта мерзость моментальной фотографией отпечаталась в голове Андрея. Ему казалось, что время остановилось - тяжелая цепь замерла в руках у жуткого двухметрового младенца; его скакуны, словно сошедшие с картин Босха, замерли монструозными статуями; птицы черными кляксами застыли в мертвом небе.
        Исчезли все звуки. Сам воздух превратился в патоку. Остался только крик.
        На протяжении терции, секунды, а может быть - вечности, Андрей не мог определить источник крика. Но вдруг с ужасом осознал, что кричит он сам. Кричит - разрывая легкие, вытаращив глаза и пятясь прочь от кошмара.
        Неумолимый ход времени возобновилось со щелчком.
        Услышав вопль Андрея, чудовищный кучер вскочил со скамьи и взревел в ответ. Его жирная голова раскололась пополам, явив чудовищных размеров черную пасть, вооруженную многочисленными рядами острейших мелких зубов. Из глотки выстрелило в воздух жирное щупальце длинного слюнявого языка. С ревом тварь натянула поводья, и его скакуны, исходя пеной, увеличили прыть.
        Андрей повернулся и побежал к далекому локомотиву, чудом умудряясь не попасть между шпалами. Он понимал, что стоит ему споткнуться, и монстр настигнет его и тогда… Тогда…
        Он продолжал кричать, понимая, что нужно остановиться. Легкие горели от напряжения, адреналин наполнял кровь, заставляя ее гулко стучать в висках. Давление в мочевом пузыре стало невыносимым-казалось, внутри него разбухает футбольный мяч. Не сбавляя ходу, он пытался оглянуться, но некая часть его, тот самый внутренний зверь, не давала ему совершить этой ошибки. Все силы уходили на то, чтобы бежать, бежать, думая лишь о том, как не упасть. Почему-то ему не приходило в голову, что можно свернуть с колеи: чутье подсказывало, что если кучер спустит своих зверей с цепи, они нагонят его в два счета.
        Из глубин подсознания пришло понимание того, что рано или поздно он выдохнется и упадет. Тогда - конец.
        Теперь Андрей отчетливо ощутил вонь от существ, преследующих его, - потянуло тухло-разлагающейся рыбой и кислым удушливым ацетоном. Он отчетливо слышал их хриплое булькающее дыханье - казалось, их слепые морды находятся на расстоянии всего лишь нескольких сантиметров от его затылка. Он слышал, как монстр нетерпеливо подгоняет их, отдавая короткие приказы на гортанном, рычащем языке.
        Он не сразу понял, что тварь обращается непосредственно к нему.
        - Стой! - пророкотал он за его спиной, - ну же, не бойся, малыш!
        Слова, что произносила тварь, звучали неестественно, так, словно артикуляционный аппарат существа не был приспособлен для человеческой речи. Интонация, акценты, ударения - все звучало нелепо и в то же время ужасно. Андрей как зачарованный вслушивался в этот странный, неестественный голос. Отвлекся и вдруг почувствовал, как земля уходит из-под ног.
        Он упал, еле успев подставить руки и чувствительно ударившись ладонями о гнилую древесину.
        - Расшибся, мальчуган? - почти весело проревел монстр, - сейчас, лежи, лежи, я помогу тебе!
        Загремели цепи. Чутье подсказало Андрею, что происходит. Локомотив находился в двух шагах, и он пополз к нему, не делая попыток встать. Если ему удастся забраться под колеса, существо не сможет достать его! Не сможет достать…
        Он почти что успел, стараясь не отвлекаться на хриплые приказы монстра и лай его зверей, и видел уже ржавые, кажущиеся огромными колесные пары и то, что лежало под ними прямо на рельсах, то, что издалека казалось просто красными тряпками, а вблизи…
        Он снова закричал, полностью оглохнув от собственного крика, и в это мгновение что-то крепко ухватило его за ногу. Рывком потянуло в воздух - и перед глазами заплясали красные точки. Он висел на расстоянии нескольких метров от земли, удерживаемый за ногу мускулистым, холодным, как лед, щупальцем. Миг, и его швырнуло о землю спиной с такой силой, что он потерял способность дышать. Медленно над ним склонилась огромная, плоская, слепая морда. Из круглого рта, в глубине которого что-то кипело, капала вязкая белесая субстанция. Существо издало высокий резкий звук.
        - Ну вот, - прогрохотал голос кучера, - я же говорил, лежи. Лежи, мой милый, добрый мальчик. А теперь… - он почти прошептал, - МЫ РАЗОРВЕМ ТЕБЯ НА КУСКИ.
        Прозвучал короткий как выстрел приказ на все том же грозном гортанном языке. Омерзительные звери взвыли победно. Рука, так похожая на человеческую, пригвоздила Андрея к земле. Рот твари, удерживающей его, - круглая воронка, напоминающая присоску миноги, стал раскрываться все шире и шире, и шире, грозя проглотить весь мир целиком.
        Андрей не мог дышать. Он открыл рот, чтобы закричать, но понял, что потерял не только слух, но и голос. Предсмертный парализующий ужас отключал его нервную систему. Возможно, то же самое происходит с газелью, уставшей сопротивляться львам. Она засыпает, покорная судьбе, чтобы никогда больше не проснуться.
        Все потеряло значение, цвет и форму. Он падал в черное забытье, теряя рассудок.
        Теряя жизнь.
        Интерлюдия 3
        «Ауди» бесшумно катилась по ночной трассе. Далеко-далеко, на горизонте, небо потихоньку начинало бледнеть - тьма готова была уступить свету. Дорога же оставалась темной - не горел ни один из редких фонарей и тени неохотно отступали перед ярким светом фар, тотчас же смыкаясь позади плотными бархатными шторами.
        Мужчина без лица смотрел прямо перед собой, со злостью стиснув баранку. Женщина сидела рядом, обхватив себя руками и полуприкрыв глаза. Она смотрела в окно, но видела там лишь свое отражение - испуганное белое лицо.
        - Может быть, ты все-таки пояснишь? - буркнул он, не глядя на жену, - откуда этот страх перед моей же фирмой?
        Она посмотрела на него, как на ребенка.
        - Андрюша, - медленно и устало произнесла она, - ну как, скажи пожалуйста, я могу тебе объяснить, почему мне приснился тот или иной сон? Это же… ну, глупость какая-то. А обижаться на сны - тем более глупо!
        Он помолчал. Андрей-тень, сидя на заднем сиденье, дорого бы дал, чтобы заглянуть ему в глаза, но это было невозможно. Лицо мужчины продолжало оставаться не в фокусе. Он мог разглядеть отдельные черты, но все в совокупности ускользало от него, оставаясь загадкой.
        Рядом завозился, засопел Юрка. Андрей-тень посмотрел на него, стараясь воскресить в памяти любовь к сыну, но в очередной раз почувствовал пустоту и какое-то раздражающее удивление.
        - Ну хорошо, - сказал наконец мужчина без лица, - я устал, я дурак и… нам всем пора отдохнуть. И все же… Ведь это ты предложила назвать фирму «Айсберг», помнишь? Твоя же была идея!
        - Конечно, - ответила Алена с улыбкой, - если я не ошибаюсь, вы со Степанычем все никак не могли сойтись во мнениях. Он считал, что наилучшим вариантом для названия конторы будет «Троян», а ты, кажется, склонялся к «Титанику».
        - Бред какой-то, - муж тихонько засмеялся, Ален… Так что там было-то? Что тебя напугало?
        Она посерьезнела и, отвернувшись к окну, помолчав некоторое время, произнесла:
        - А знаешь… Ведь это был не страшный сон… Совсем не страшный. Он скорее казался… чьей-то памятью. Воспоминанием о том, что прошло давным-давно. Нельзя бояться прошлого, верно? Оно… мертво…
        И… ну, я же понимаю прекрасно, что это сон. Поэтому я не устраиваю истерик, не требую, чтобы мы развернулись и срочно ехали обратно, - она улыбнулась. - Я с трудом могу поверить в то, что на нас, скажем, с неба прямо упадет твой офис.
        - Я предполагал, что нас расстреляет Семенова… - задумчиво протянул муж.
        - Ольга Александровна-то? Завскладессса? Эта может. Но не на границе с Финляндией же! - Алена улыбнулась, но глаза ее оставались серьезными. - А вообще, Андрюша, в следующий раз езжай сам. Я тебя очень люблю, но мне эти поездки даются тяжело. И физически, и, видимо, морально. Отсюда и сны. Да и Юрка потом по школе отстает.
        - Я тебя услышал, - плоско ответил он.
        Некоторое время ехали молча. Андрей включил было радио, но развлекательная музыка казалась пошлой, а передачи на финском усыпляли.
        Он приоткрыл окно, и свежий ночной ветер ворвался в салон, смешавшись со стерильным, рафинированным воздухом. Запахло прелыми травами. Теперь он отчетливо слышал, как переквакиваются лягушки где-то неподалеку. Слышал, как колеса с шуршаньем поглощают километр за километром; как тихо рычит мотор; как монотонно хором стрекочут сверчки.
        В это мгновение Андрей-тень ощутил, что переживает каждое чувство своего двойника так, будто они объединились в одно целое. Он слышал пение цикад и помнил, что уже слышал их пение в ту ночь. Ощущал запах ночных трав и вспоминал, что именно этот запах пьянил его тогда. Он упивался ночной поездкой, чувствуя всеми фибрами души, что жизнь - прекрасна и вне зависимости от обстоятельств он счастлив. Именно в это мгновение, сейчас… и тогда.
        Что-то произошло… Он отдалялся от Андрея-без-лица, смещался вперед, дымкой проходя сквозь салон «Ауди». Летучим газом, неподвластным гравитации, его увлекало вверх. Вот он вылетел сквозь крышу автомобиля и, оказавшись на свежем воздухе, с еще большей силой ощутил всю красоту ночи и бесконечную радость от осознания собственной жизни.
        Он поднимался все выше и одновременно некая крошечная часть оставалась в машине, разделяя чувства и эмоции двойника. Продолжая испытывать радость от полета, он с той же силой ощущал растущее беспокойство внутри салона. Сам воздух, упоительный свежий казался наэлектризованным. Несмотря на бесконечное разнообразие звуков вокруг, в машине они начали терять звонкость, становились приглушенными. Так бывает порой непосредственно перед грозой, когда само бытие замирает в ожидании первого, раскалывающего весь мир удара грома.
        Что-то должно было произойти.
        Что-то уже происходило.
        Частичка его «Я», что находилась в машине, услышала, как нервно заворочался Юрка Батькович на заднем сиденье. Как внезапно и широко раскрыл он круглые голубые, как летнее небо, глаза. Как протянув руку, коснулся спины отца и тихо, спокойно произнес:
        - Смотри, Папа! Луна! Луна восходит!
        Андрей-без-лица (впрочем, теперь его лицо не было смазано, а скорее пряталось за тонкой вуалью - казалось, что малейший порыв ветра унесет ее прочь) не отвечал. Все его тело окаменело.
        Алена, не глядя на мужа, сказала, констатируя факт:
        - АЙСБЕРГ .
        - Но это же… - Андрей-без-лица отчаянно вцепился в руль, рванул его вправо, - этого быть не может! - в его голосе звучал страх, смешанный с удивлением.
        Андрей-тень, воспаряя все выше, уносимый туда, где нет ни воздуха ни жизни, все еще видел дорогу.
        Он увидел Айсберг.
        Он увидел Луну.
        И закричал, понимая, что сделать ничего нельзя, что ничего нельзя было сделать с самого начала, поскольку прошлое мертво и все, что он видит, лишь тень от тени.
        Часть 2
        БЕЗДНА
        Я по ступенькам поднимался
        и человека повстречал,
        его там не было сегодня,
        желаю, чтобы он сбежал… Уильям Хьюз Мирнс
        Будет ласковый дождь,
        будет запах земли.
        Щебет юрких стрижей
        от зари до зари. Сара Тисдейл
        Глава 1

1
        Тьма не отпускала, накрепко вцепившись в него мягкими щупальцами. Он тонул, задыхался в вязком нематериальном болоте.
        Понимая, что бесполезно, он закричал, выражая всю свою боль.
        И открыл глаза.
        Над ним во все стороны расходились тонкие ломаные полосы - черное на белом. Подобные паутине, подобные дорогам, бесконечным колеям, прочерченным черными фаэтонами, увозящими мертвых в вечность.
        Миг, и зрение сфокусировалось окончательно.
        Он лежал на спине, голова на мятой подушке и глядел в растрескавшийся, давным-давно нуждающийся в ремонте потолок.
        В тусклых лучах дневного света хаотично плясала пыль. Ее почти броуновское движение вызывало легкую тошноту и…
        Он был жив? Он был жив!!!
        Андрей сел, инстинктивно обхватив себя руками. Одеяло сползло до пояса, обнажив бледную плоть. Худой, белый как мрамор, но, несомненно, живой. В этом городе призраков он сохранил дыханье, побывав…
        Но, постойте… Как же он выжил?
        Оглядевшись, он уткнулся взглядом в груду птичьих клеток в углу.
        Тотчас же, словно его взгляд запустил некую цепную реакцию, дверь открылась, в комнату вошел Кольцов. В правой руке у него была чашка, наполненная дымящимся кофе, аромат которого заставил Андрея почувствовать вдруг дикий голод.
        Кольцов улыбнулся и протянул чашку
        - Только осторожней, - улыбнулся он, - кофе горячий, как лава. И крепкий… как вы, Андрей Евгеньевич.
        Андрей принял чашку и сделав первый глоток поморщился, не без удовольствия ощущая, что обжигающая жидкость согревает его изнутри.
        - Юрий… Юрий Владимирович… - имя послушно всплыло в памяти, - как…
        - Вы здесь оказались? - закончил Кольцов и рассмеялся, - что ж, будет не лишним отметить, что я вас сюда привез. Не без помощи, разумеется. И успел как раз вовремя. Не уверен, что вы пережили бы ночь. Здесь нынче холодно…
        Андрей озадаченно посмотрел на своего спасителя. Перед глазами всплыло видение столь ужасное, столь невероятное… Ему легче было поверить в то, что мозг в очередной раз сыграл с ним злую шутку, но… Ведь он видел их!
        - …На слепых лошадях колыхались плюмажики,
        Старый попик любезно кадилом махал… - прошептал он.
        - Юрий Владимирович… - старик перебил его, серьезно, без улыбки, произнес.
        - Не сейчас, Андрей. Одевайтесь. Я и… мой друг… мы ждем вас на кухне. Вам нужно поесть. А нам… нужно с вами поговорить.
        Не дожидаясь ответа, он вышел из комнаты, тихонько притворив за собой дверь.
        Андрей допил кофе сидя в кровати. То, что произошло с ним давеча, то, что прокручивалось раз за разом в памяти, подобно кадрам из второсортного фильма ужасов, казалось галлюцинацией, омерзительным кошмаром, но в то же время он готов был поклясться в том, все это случилось наяву.
        - В таком случае, я мертв, - хмыкнул он, и произнесенная фраза запустила еще один механизм. Он вспомнил давешний сон. Вспомнил луну.
        Вспомнил айсберг.
        - Их сбил грузовик… - прошептал он, - чертов грузовик на полосе встречного движения. Сбил их насмерть…
        Не их…
        Убил мою семью.
        И меня.
        Постепенно приходя в себя, он еще раз ощупал свое тело, - оно было абсолютно реальным, плотным и здоровым. Прислушавшись, он ощутил, как сильно и ровно бьется сердце в груди. Разве призраки дышат? Разве привидения испытывают голод и жажду? Вот кожа пошла мурашками от холода - возможно ли это в мире духов?
        Поставив пустую чашку прямо на кровать, он встал и обнаружил свою одежду аккуратно сложенной на телевизоре. Торопливо одевшись, он вышел из комнаты.

2
        На крохотной кухоньке аппетитно пахло омлетом. Кольцов, стоя спиной к нему, нарезал вареную колбасу, ловко орудуя большим хлебным ножом. Рядом, повернувшись в профиль к Андрею, склонился над тарелкой его гость.
        - Здравствуйте, Андрей Евгеньевич, - произнес он, стоило Андрею войти. - Надеюсь, мы не разбудили вас своей мышиной возней?
        Это был Громов.
        - Присаживайтесь, - повернулся к нему Кольцов, - я мигом. Возьмите тарелку, а нет, не эту, вот. Держите. Вилка и нож на столе.
        Андрей присел, в растерянности потер руками лицо и уставился на тарелку, на которой исходил паром омлет. Ему очень хотелось есть, но одновременно он испытывал какую-то невероятную неловкость, будто невольно стал участником глобального розыгрыша.
        - Я умер? - просто спросил он, скорее у омлета, нежели обращаясь к кому-то из присутствующих.
        - Господь с вами, - рассмеялся Громов, - а ну-ка! Есть проверенный рецепт, Андрей Евгеньевич. И не думайте даже отказываться. Пить по утрам в вашем случае не только полезно, но и обязательно.
        Он протянул руку к пузатому графину, на треть наполненному темно-коричневой жидкостью и, прежде чем Андрей успел возразить, налил с полстакана.
        - Залпом, Андрей Евгеньевич.
        Андрей принял стакан и не колеблясь выпил его, не ощущая вкуса.
        Но затем, словно жидкая лава низверглась по его горлу. Через секунду, впрочем, ощущения изменились - пламя превратилось в ватное одеяло, укутавшее его; тяжелые мысли, жуткие воспоминания уменьшились в размерах, становясь незначительными и второстепенными, уступая место легкому отупляющему веселью. Сразу очень сильно захотелось есть. Андрей набросился на омлет и, запихнув большой кусок в рот, принялся жевать, наслаждаясь нежным, почти изысканным вкусом.
        - Ну вот, - расхохотался Громов, - коньячок что надо!
        Он и не заметил, как на тарелке ничего не осталось. Рядом тотчас же материализовался Кольцов с блюдцем, полным нарезкой из колбасы и сыра. Громов подлил коньяку, не забыв ни себя, ни Кольцова.
        - За вас, Андрей Евгеньевич! - почти торжественно сказал он и, выдохнув, опрокинул бокал, словно это была обычная вода.
        - Даже на краю смерти человеку свойственно радоваться жизни, - тихо произнес Кольцов, едва пригубив коньяк.
        - Вы правы, Владимирович, - добавил Громов, - именно находясь на краю пропасти человек, как никогда, ценит жизнь. Собственно, быть может, вся жизнь и есть те последние секунды перед смертью, когда мы боремся за право дышать!
        Андрей осоловело отхлебнул коньяк и закусил колбасой.
        …И не было жутких снов. Кошмарного бегства от существ, рядом с которыми уродцы из кунсткамеры покажутся финалистами конкурса красоты. Город… этот город…
        - Где я? - прошептал он.
        Громов осекся и серьезно, даже торжественно, посмотрел на него.
        - А давайте так, - предложил он после недолгого молчания, - как на собраниях анонимных алкоголиков… Начнем с того, что вы помните.
        Андрей обескураженно посмотрел на него.
        - Что я помню?
        - Андрюша, - вступил Кольцов, - мы… как же вам пояснить… Словом, мы нуждаемся в вас куда больше, чем вы в нас. И мы готовы поделиться с вами той малостью, что известна нам, но, полагаю - Петя прав. Нам важно услышать вас в первую очередь. Возможно… Нет, не так, Я уверен, что о многом вы уже догадались. Кое-что мы дополним. В этом месте… - он запнулся, - в этом поганом месте любая информация важна. Вы поймете, уверяю вас. Просто… расскажите все с самого начала.
        Андрей задумался лишь на мгновение.
        И рассказал. Рассказал о том, как пришел в себя в баре на краю света. О путешествии через поля. О поганках и смутных тенях. О Рондине. Рассказал о погоне вдоль заброшенной железной дороги.
        Рассказал о снах, в которых не видел своего лица.
        И о луне.
        - Я… до сих пор не могу вспомнить ничего из того, что случилось со мной на протяжении последних десяти лет, - пробормотал он, - так, вспышки, обрывки и… эти сны… Но даже во сне я не вижу себя, словно все происходящее - фильм, не более того. Я не испытываю скорби, а ведь я видел, понимаете, своими собственными глазами видел, как погибла моя семья! Я… не помню их… Они чужие мне. Не помню своей собственной семьи… работы, дома. Как мутное пятно перед глазами.
        Я уже и не знаю, во что верить. За последние несколько дней со мной произошло столько всего, что расскажи я об этом любому… да дилетанту от психиатрии, и меня тотчас же упрятали бы в психушку без права переписки. Я грешил на травму… но я не помню травмы. Не помню, травили ли меня или просто дали чем тяжелым по башке. А если и так - почему они ничего не взяли? У меня кошелек, вот, глядите, полный денег. Кредитки тут… и ни одной фотографии, черт! В любом мало-мальски уважающем себя кино герой находит фотографии…
        И потом, здесь творится такое… Это не может происходить! Тут… даже воздух неправильный. Люди… как марионетки. Я уже не знаю, чему верить. Все, что мне нужно, это убраться отсюда ко всем чертям!
        Он замолчал.
        - Отсюда… нельзя уйти, Андрюша, - тихо произнес Кольцов, - во всяком случае, просто так, - он осторожно подбирал слова, - поверьте, мне… нам очень жаль вас. То, что произошло с вами, с вашей семьей… ужасно. И быть может, и к лучшему, что вы не помните своих… родных. Но, уверяю, вы вспомните все. И боль придет. А пока… у нас с вами несколько иные задачи.
        Здесь все по-другому. Тут как в песне: «Рыба проходит сквозь клеть»[7 - В. Цой «Нам с тобой»]. Воздух другой. И время течет иначе. Но… - он посмотрел Андрею прямо в глаза, - как бы вам этого ни хотелось, Андрей - вы не спите. Не бредите. Не умерли. Вы… видели монстров. Они столь же реальны, что и мы с вами.
        - Но как же…
        - Я поясню. Постараюсь. Пояснить. А вам придется поверить.
        - Поначалу это невозможно, - тяжело произнес Громов, - но у вас просто нет выхода, друг мой. Мы все через это прошли.
        - И вот, мы здесь, - улыбнулся Кольцов.
        Андрей почувствовал, как недавно проглоченная пища тяжело ворочается в желудке. Его мутило.
        - Что это за место?
        - О! - рассмеялся Громов, - это очень странное место.

3
        - Как можно рассказать о невозможном? - начал Кольцов серьезно, без тени улыбки, разглядывая свой стакан на свет, - как заставить слушателя поверить в то, что в принципе выглядит неуместно даже в научно-фантастическом романе?
        Поверьте, я знаю, о чем я говорю. Я физик. Я верю в факты, и мне исключительно сложно было принять это мир. Но… - он помолчал, - …у меня не было выбора.
        Впрочем, не суть… время здесь совершенно не имеет значения… Не так. Нужно начать сначала. Так вы поймете.
        Я окончил физмат Киевского университета в те годы, когда Советский Союз еще не просто существовал на карте, но и заставлял мировую геополитику считаться с собой. Тогда… будущее казалось… предопределенным. Я хотел заниматься исследованиями в области квантовой физики… возможно, именно благодаря этим знаниям я не сошел с ума здесь. Вам, должно быть, покажется удивительным, что в советские, столь рациональные времена квантовая физика вообще принималась всерьез, но, поверьте мне, в нашей стране существовала очень серьезная школа, не уступающая, если не превосходящая по значимости западных конкурентов. Ландау… Гамов… К слову, именно Ландау ввел в квантовую механику понятие «матрицы плоскости». В его же «Курсе теоретической физики», написанном совместно с Лифшицем, математически доказывается правота теории квантовой механики.
        Признаюсь, я грезил славой Ландау, гением Капицы. Мне хотелось прикоснуться к тем высотам, что доступны были только избранным. Я был так молод… Так глуп.
        Но беспечность Хрущева породила монстров, пожирающих саму ткань Советского Союза. Мало-помалу оттепель переросла в гангрену. Вы молоды, и для вас крушение империи было, возможно, не столь… судьбоносным. Для нас, представителей старшего поколения, сросшихся судьбами со своей страной, оказаться в новых условиях зубастого, бесчеловечного мира, потеряв сбережения и уверенность в завтрашнем дне, было подобно апокалипсису.
        Я бросил науку и устроился преподавателем физики в среднюю школу. Вскоре я совершенно оставил исследования, перестал интересоваться инновациями… Некоторое время я пытался интегрироваться в новую реальность, даже несколько раз съездил в Турцию «с товаром» - всяческой дребеденью, что надо было продать, и купить «кожу», но во мне не было того, что нынче называют предпринимательской жилкой, и все начинания оказались напрасными. Моя жена… Да, конечно, я был женат и у нас была замечательная дочь. В то время ей исполнилось 14 лет, и она близко к сердцу воспринимала мое эмоциональное состояние. Мою депрессию, выражаясь современно. Психоаналитиков не было. Ходить к психологу по поводу и без повода считалось не просто неприемлемым. Такое поведение показалось бы абсурдным. Сейчас, я понимаю, что буде я, наплевав на предрассудки, обратился за квалифицированной помощью… черт возьми, ведь были же психологи, и неплохие, скажу я вам, быть может, все пошло бы иначе. Но мне было не до того.
        Я не искал утешения на стороне. У меня и денег-то не было для интрижки. Не пытался забыться в алкогольном дурмане - как раз на это денег хватало. Мне порой кажется, что тогда в нашей новопреставившейся стране остались только ненависть и спирт. И того и другого было вдосталь. Нет… я не пил. Не изменял семье. Я просто… сдался. Каждый божий день одевал один и тот же мятый костюм и отправлялся на работу, понимая, что все, что я говорю своим оболтусам, лопоухим сыновьям таких же лопоухих родителей, оставшихся у разбитого корыта, забудется еще до того, как они покинут класс. Физика была не в чести. Поначалу я пытался привить им любовь… нет, не к науке, но хотя бы к знаниям. Проводил забавные эксперименты, рассказывал веселые истории, иллюстрирующие ту или иную закономерность, но потом… Потом просто плюнул на все и превратился в очередную серую тень. Человека, у которого украли прошлое, и не дали взамен ничего, кроме нищеты.
        Я… потерял жену. Я не виню ее, нет. Просто в те бездушные времена каждый заботился только о себе, о собственном выживании. Моей нищенской ставки да ее зарплаты лаборантки в НИИ еле-еле хватало на то, чтобы не умереть от голода. Я помню, как-то, под Новый год, вот прямо в новогоднюю ночь, у нас в холодильнике были котлеты из сои и банка соленых огурцов. И бутылка водки, от одного запаха которой хотелось блевать.
        Она всегда была красивой женщиной. Эффектной. Умела себя подать. Это и сыграло решающую роль.
        Мы… даже не развелись. Все произошло так внезапно… Просто… как-то вечером придя домой, я не нашел ни ее, ни дочери. Только записка, скорее - письмо, в котором она умоляла простить, умоляла не искать, обещала позвонить. Все, как в плохой мелодраме.
        Я даже толком не знаю, чем занимался ее… новый муж. Полагаю, в условиях нового мира ему подфартило куда больше, чем мне. Таких, как он, называли тогда новыми русскими. Впрочем, у него получилось приспособиться лучше, куда лучше, чем у меня. Посему мое презрение к его роду деятельности было скорее от зависти.
        Мы познакомились с ним, когда… страсти поулеглись. Приятный в общении мужик, простой, как бревно, прямолинейный. Бывший военный летчик. Афганец. Он никогда не рассказывал о том, чем занимается, а я и не спрашивал. Наши редкие беседы были, сами понимаете, несколько натянуты. Ведь, официально по крайней мере мы все еще были женаты.
        Но я не обижался. Напротив, испытывал к нему некоторую благодарность… Он дал моей дочери то, что никогда не смог бы дать ей я. Деньги. Уверенность в завтрашнем дне. Ту самую уверенность, что потеряли мы, пережив крушение Союза.
        Он дал ей все, и, поверьте, искренне любил ее. Тем более ужасным для меня было узнать, что она, обладая прекрасными возможностями, просто лежащими у ее ног, пренебрегла всем и… И я не мог понять, поначалу, винил во всем его, его богатство, эти чертовы деньги, и только потом, спустя несколько лет после происшедшего, в полной мере осознал, что виной всему был я и только я. Ведь это мое отчаянье она видела из года в год. Это я сдался и оказался на обочине общества, подавая тем самым пример. О, что это был за ужасающий пример… Она видела жертву перед собой и впитала это отношение, будучи настоящей папиной дочкой. Никакие деньги, никакая забота не вытравили бы этот яд из нее.
        Поначалу все казалось невинным. Она увлеклась эзотерикой - тогда, в условиях хаоса, эзотерика была подобна наркомании… Вот только ей не нужно уже было забывать. Она могла выбирать жизнь. Могла идти туда, куда ей заблагорассудиться. А выбрала… Кошмар.
        Когда она ушла из дома в первый раз, жена мне даже не позвонила. Не посчитала нужным. Ее бизнесмен напряг свои связи в милиции и буквально через три дня Марьяну нашли. Кажется, у них это называется ашрам… Она плакала, не хотела возвращаться домой, кричала, что она УЖЕ дома.
        Быть может, если бы они придали больше значения этим словам, все обернулось бы по-другому. Но ни жене, ни этому чертову олигарху не пришло в голову, что последствия их невнимательности могут быть куда более серьезными.
        Марьяна снова убежала буквально через два месяца после первого… инцидента. Недели две до происшествия были тихими. Она подолгу беседовала с матерью. Рассказала ей, что ушла из секты, что разочаровалась в учении и хочет больше времени проводить с семьей. Планировать свое будущее.
        Все это было ложью.
        Ее так и не нашли. Ни деньги, ни связи не помогли разыскать мою девочку. Она пропала, как в воду канула. И вместе с нею пропал и я.
        Я дал жене долгожданный развод, более того, выступил инициатором этой процедуры. Она была удивлена и, кажется, до сих пор так и не поняла, насколько символично для меня было поставить подпись под документом, удостоверяющим наш окончательный и бесповоротный разрыв.
        У меня более не было жены. Не было и дочери, ведь я уверился в том, что она умерла.
        Я уволился с работы. Большую часть времени проводил в темной неубранной квартире, не утруждая себя даже готовкой.
        Каждый вечер я выходил на балкон и смотрел вниз с высоты девятого этажа. Там, не больше букашек, копошились люди. Их нелепое, ни на секунду не прекращающееся движение сводило меня с ума. Мне казалось, что я вижу перед собой муравейник, целеустремленный в своей бессмысленности. Все эти… мешки из плоти - как важно они вышагивали. Абсурдными казались мне все их стремленья и чаянья - ведь в результате они получали смерть. Смерть была уравнителем, даруя единый статус и бедным и богатым; и здоровым и больным. Стоило ли проживать положенные каждому годы в ожидании конца, если можно было ускорить его неизбежность и тем самым доказать единственно данное человеку право - право на принятие окончательного решения.
        Мысль о самоубийстве посещала меня все чаще в те дни и казалась такой… логичной, почти обыденной. Я не видел для себя иного будущего, и только страх перед увечьем удерживал меня от последнего шага. Но и этот страх, подобно прочим эмоциям, отступал… выцветал, что ли.
        Вот так, медленно и верно я пришел к осознанию необходимости смерти. Обдумывание самого акта, осторожно-оценивающие взгляды с балкона вниз, предположения о том, что будет после и будет ли что-то вообще, - все это отступило перед единым могучим порывом.
        Как странно… я плохо помню то время, но прекрасно запомнил последний свой день. Это случилось 12 ноября 1996 года…
        Я точно знал, что делать. В тот вечер я, против обыкновения, приготовил сытный и на удивление вкусный ужин. Выпил чуть-чуть коньяка, помылся под тонкой струйкой еле теплой воды, надел чистое белье и прилег отдохнуть несколько часов перед дальней дорогой. Я не хотел беспокоить соседей, поэтому запланировал свой полет на середину ночи, когда во дворе, скорее всего, будет пусто. Я более не грезил самоубийством, но совершенно точно знал, что случится через несколько часов, и не испытывал ни страха, ни сомнений. Это архиважно - решение было принято окончательно и я был тверд, как скала. Я стер себя из жизни и не нуждался в ней, равно как и она не нуждалась в моем присутствии. Умри я, исчезни, и кто заплачет обо мне?
        Я сомкнул глаза, не надеясь забыться сном, искренне полагая, что буду прокручивать раз за разом предстоящий поступок, но против ожиданий - уснул! Уснул, провалившись в чернейшую из ям, без снов. Без видений.
        Должно быть, именно так и выглядит смерть. Видите ли, во сне, находясь в абсолютной черной пустоте, не испытывая ни боли, ни сожалений, не чувствуя ровным счетом ничего, не мысля и не нуждаясь в мышлении, я, тем не менее, каким-то мистическим образом ощущал свою сущность. Это состояние нельзя назвать ни хорошим, ни плохим - меня словно и не было и в то же время я присутствовал, существовал, растворенный в «ничто». Так могло бы продолжаться мгновение или вечность - это не значило бы ровным счетом ничего. Время не властно над теми, кто ушел.
        А потом… Я проснулся. Нет, не так. Поначалу, вернулось мышление. Первая мысль, как я хорошо помню, была сожалением о том, что нечто вырвало меня из небытия. Мне казалось, что я могу оставаться там бесконечно долго, и это было бы… прекрасно. Однако стоило мне начать думать, и вот уже я ощутил собственное тело. Мне было… неловко, неуютно. Болели все кости, спина…
        Я открыл глаза и увидел неяркий, но все же неприятный свет, исходящий от круглого источника. Только спустя несколько мгновений я понял, что это лампа, потолочная лампа, висящая прямо надо мной.
        Я огляделся.
        Первое впечатление, что оставляет это место почти всегда, - шок. В город можно попасть только со стороны автовокзала, во всяком случае, я ни разу не слыхал, чтобы кто-то из… гостей, так мы себя называем, оказывался где-либо еще. Полагаю, выход находится со стороны железнодорожной станции, но, как вы сами могли убедиться, уйти не так-то просто.
        Я был ошеломлен, шокирован. Знаете, вполне логичная первая реакция человека, заснувшего в своей постели, пусть и с твердым намерением покончить с собой, а проснувшегося черт знает где. Я подумал: быть может, я все еще сплю? Нет? Двинулся мозгами, оказавшись в одном из параллельных миров, о существовании которых грезил, будучи молодым ученым? Знаете, я до сих пор убежден, что в некотором смысле так оно и есть. Мы все заложники квантовой физики, что, впрочем, не является утешением поверьте.
        У меня не было времени сомневаться в собственном рассудке. Я лежал прямо на жестком сиденье посреди зала ожидания, а в углу, метрах в тридцати от меня, по полу полз, на удивление резво, тот самый старик, которого вам не посчастливилось встретить. Он не видел меня, но постоянно принюхивался. Пока я лежал парализованный ужасом и просто пялился на него, он сделал несколько кругов на одном месте, каждый раз оказываясь чуть ближе ко мне, то и дело останавливаясь и нюхая воздух. Вот только и тогда, и сейчас мне казалось, что он каким-то неведомым образом не запах моего тела чуял, но, как в свое время изволил выразиться Роберт Шекли, ощущал запах мысли. А не думать ни о чем невозможно.
        Когда он оказался совсем близко, я внезапно понял две вещи. Первое - я очень хотел жить. Не поймите меня неверно - я не позер. Я был уверен в правильности своего решения и действительно собирался прыгнуть. Более того, я полагаю, что именно благодаря этому решению, окончательно изъявшему меня из мира живых, я и очутился здесь, в этом поганом Лимбе. Но, оказавшись тут, я изменился. Кто знает, быть может, в последние секунды перед падением, уже находясь в воздухе, я испытал бы схожие эмоции? Всепоглощающая, мощная жажда жизни. Воспетая Джеком Лондоном первобытная страсть!
        И второе. Я понял, что если не сдвинусь с места, - я - покойник. Этот старик, эта груда костей, обтянутых жирным мясом, почему-то внушал мне твердую уверенность в том, что ему ничего не стоит справиться со мной. Проглотить меня в два счета.
        Стоило мне подумать об этом и вуаля! Он мигом повернул голову и живо пополз в мою сторону, раззявив пасть. Как сейчас помню: у него был розовый, беззубый и слюнявый рот.
        Я вскочил с места и, как был, в трусах и майке, помчался прочь. Выскочив за дверь, припустил по улице - помнится, был туманный промозглый вечер. Однако не успел я пробежать и полквартала, как из-за угла вырулил милицейский «бобик». Я остановился, поскольку сил тягаться с автомобилем у меня не было. К тому же, милицейский патруль показался наиболее безобидным и нормальным явлением из всего того, что произошло со мною. Я был обескуражен и напуган - полагаю, я выглядел по меньшей мере трагикомично - пожилой мужчина в трусах с трясущимися поджилками.
        Двери авто распахнулись, и оттуда выскочили два молодчика. Как сейчас помню: один из них держал в руках автомат, полагаю, АКМ, впрочем, я никогда не разбирался в оружии. Они остановились как вкопанные. Просто стояли там и глазели на меня с каким-то почти врачебным любопытством, словно решали, что же со мной делать. А потом… потом один из них медленно так, вальяжно сделал несколько шагов вперед. Стоя почти вплотную ко мне, он совсем не казался страшным или угрожающим, нет… Невысокого роста, он еле доставал мне до плеча, с брюшком и такими круглыми голубыми чуть глуповатыми глазами, он более походил на …свидетеля Иеговы, чем на милиционера.
        Я было улыбнулся, должно быть, виною всему были невероятные обстоятельства, в которых я очутился, и тут… клянусь вам, он принялся меня обнюхивать! Тщательно, медленно и совершенно серьезно, раздувал ноздри как заправская ищейка. Стоя перед ним, не в силах сдвинуться с места, я с необычайной отчетливостью ощутил, что от результатов этого противоестественного теста зависит моя жизнь.
        Мне показалось, что эта жуткая и отчего-то унизительная процедура продолжалась вечно.
        Это потом уже я узнал, что у них…у этих тварей, обоняние развито куда лучше, чем зрение и слух. Они более полагаются на нос, хотя не уверен, что дело только в запахе. Как и старик, охраняющий автовокзал, патрульный скорее принюхивался к моим мыслям.
        Наконец, он отстранился и, как мне показалось, разочарованно кивнул своему товарищу. А потом легонько, почти нежно взял меня за локоть и жестом указал на автомобиль. Я безропотно повиновался, полагая, что меня отвезут в участок и там-то уж точно все пояснят. Как сильна в нас, детях империи, вера во всемогущую длань закона и его хранителей! Как бездумно мы привыкли подчиняться каждому их слову, каждому жесту!
        Меня не отвезли в участок. Вместо этого привезли сюда, в этот дом, и высадили у входа. Не сказав ни слова, патрульные уехали.
        Полагаю, даже бездомный котенок, движимый инстинктом, поступил бы точно так же. На улице было холодно, влажный ветер пробирал до костей, и я понимал, что вне зависимости от происшедшего, все еще жив, судя по всему, и, как следствие, могу подхватить простуду, если не воспаление легких. Поэтому я подошел к двери и постучал. Никто не ответил. Впрочем, дверь оказалась незапертой, и я вошел, обнаружив здесь все в точности таким, как сейчас. Вплоть до птичьих клеток, сваленных грудой в углу. Спустя несколько лет я и сам занялся их изготовлением и продажей. Своеобразная преемственность жильцов.
        Я так никогда и не узнал, кто здесь жил раньше. В этом городе, люди часто уходят, по разным причинам. Покинуть город невозможно, но есть и другие, менее приятные способы покончить… он сделал неопределенный жест, - однако все это пришло ко мне не сразу.
        Моя история подходит к концу. Несколько дней я провел, не выходя из дома и даже не вставая с кровати. На втором этаже я нашел шкаф, забитый ношеной, но чистой одеждой. В холодильнике, на удивление работающем, было вдосталь еды - кое-что пришлось выбросить, но большая часть оказалась вполне съедобна. Я ни о чем не думал, пребывая в каком-то полусне. Так, должно быть, ощущают себя люди, пережившие околосмертный опыт. Или наркоманы после передозировки. Я не испытывал ни любопытства, ни желания узнать, где именно нахожусь. Мне было достаточно того, что я дышу. Словно все в мире потеряло значение. Я ощущал себя не более чем тенью.
        Однако мысли о самоубийстве начисто покинули меня. Поначалу я находил в этом некую иронию, полагая, что мертвые, а я, должно быть, умер, не могут желать смерти. Но я продолжал дышать, черт возьми! Продолжал испытывать голод и жажду, совершать естественные отправления! В конечном итоге мой аналитический ум пришел к выводу, что я все-таки жив, пусть и оказался в очень странном и диковинном мире. Во мне проснулась… нет, не тяга к жизни, но болезненное раздражение на грани злости. Я воспылал желанием разгадать ребус, частью которого оказался волею немилосердного случая.
        Так, на третий день, я вышел из дома и впервые не без страха совершил прогулку по городу. Ближе к полудню, проголодавшись, я зашел в какое-то кафе - занятно, что с тех пор, я не был там ни разу, и не удивлюсь, если окажется, что его более не существует. И там, в ожидании борща, помнится, хмурая рыхлая официантка подавала супы сомнительного качества, я и встретил… Петра Семеновича собственной персоной. Признаюсь, он не особо прояснил ситуацию, однако, скажем так, ввел меня в курс дела, пояснил некоторые основные правила проживания здесь и предложил работу, соответствующую моим профессиональным навыкам. Я вижу, вы удивлены. И впрямь, какая, казалось бы, работа в аду? Но, поверьте мне, даже жителям преисподней следует питаться и оплачивать коммунальные расходы.
        Поначалу, само предложение показалось мне на редкость абсурдным. Но, поразмыслив на досуге, я пришел к выводу, что нет ничего более реабилитирующего, чем труд. К тому же, здесь, как это ни странно, есть дети. И их нужно учить.
        Так мне казалось тогда. Лишь потом, спустя много лет, я понял, что мы все: и новые пришельцы, и старожилы, и даже те, кто ушел, - застывшие реликты…
        Все, что я рассказал вам до этого момента, пусть и с трудом, но укладывается в некие безумные рамки. Однако есть и еще кое-что… Куда более важное. Куда более безумное.
        Consuetudo est alteranatura, как говаривали древние римляне. Или словами великого русского классика: «Ко всему-то подлец-человек привыкает!»[8 - Ф.М. Достоевский «Преступление и наказание».]. Человек - настолько живучая тварь, что способен приспособиться даже к жизни в условиях, изначально губительных для его вида. Все вышесказанное, разумеется, применимо и к способности воспринимать чудеса как данность. Ну же, вспомните синдром Санчо Панса, столь великолепно описанный Робертом Шекли: тогда как Дон Кихот видит в мельницах великанов, Панса, его верный слуга, принимает великанов за мельницы. Человеческий мозг просто не способен бесконечно удивляться. В мире, находящемся за гранью координат чудес, рано или поздно даже самое чудесатое чудо превратится в не более чем обыденность.
        Сказал ли я о том, что здесь не течет время? Нет? В прямом и переносном смысле этого понятия. Город застыл в одной конкретной временной фазе и не способен меняться. Здесь всегда осень, всегда пасмурно и холодно, зачастую туманно.
        Люди… статичны. Возраст вскоре перестает играть роль, учитывая то, что мы… Мы не то чтобы не стареем, нет, скорее, мы не развиваемся, подобно насекомым, навеки застывшим в древесной смоле. Очень быстро перестаешь понимать, сколько дней, недель или лет прошло. Впрочем, я неверно выразился. Не суть важно, сколько прошло, уж коль время здесь не является четвертым измерением, что совершенно не укладывается в законы физики, но, поверьте мне, физические законы тут неприменимы.
        Дети… я работаю с детьми. Школа у нас маленькая, и я совмещаю в себе функции учителя физики, химии и математики. Ах, да, сказалась моя любовь к литературе - по мере сил я просвещаю моих учеников и в этом аспекте.
        Дети здесь не растут. Они столь же неукоснительно подчинены искаженным правилам этого, с позволения сказать, континуума. Эти правила относятся не только к физиологическим, но и умственным параметрам взросления.
        Считается, что пациенты, перенесшие менингит, зачастую страдают нарушением когнитивных функций. Если проще, у человека пропадает способность воспринимать и усваивать новую информацию. Это, как правило, не касается действий привычных, не выходящих за рамки ритуала, что мы ежедневно исполняем, будучи членами общества, однако, несомненно, относится к более сложной информации.
        Мои ученики, равно как и все жители этого места, являются великолепным коллективным примером вышеописанного явления. Они не ленивы, не бездеятельны, нет. Они просто не способны учиться. Посему образовательный процесс - пытка, достойная Сизифа.
        Это никоим образом впрочем, не относится к уже приобретенным знаниям. Хотя я обратил внимание на то, что все мы здесь потихоньку деградируем, будучи изолированы от постоянно эволюционирующего человечества. Мы как экспонаты в музее, прекрасно сохранившиеся и вечно в одной поре.
        Я уже говорил вам о том, что отсюда нет выхода. Во всяком случае, известного кому-либо из нас, из тех, кто еще не смирился со своей участью. Однако порой… да довольно часто, люди исчезают. Пропадают без следа, словно их и не было. Количество жителей в городе непостоянно - я помню, был период, когда это место почти опустело…
        И еще… бывает, хотя вы уже и так знаете об этом, верно? Так вот, бывает, что в городе появляются люди, оказавшиеся здесь… случайно. Я стараюсь найти логическое объяснение всему, происходящему со мною с того самого момента, как я оказался тут, и первое, что приходит мне в голову как физику, - это… некое подобие кротовых нор, в которые проваливаются неудачники, оказавшиеся в, скажем так, неурочное время в ненужном месте… Здесь этих несчастных называют лишенцы. О, я вижу, как вы напуганы. Вы видели одного из них в… участке.
        Они не задерживаются в городе. Городу они не нужны, поскольку в них отсутствует нечто, необходимое ему.
        Этих людей… на них охотятся, как на животных. Загоняют и забивают. Самыми чудовищными способами.
        Есть и еще… кое-что… То, о чем знают все, но молчат. Полагаю, даже быки на бойне догадываются о той участи, что ожидает их, но могут ли они противостоять молоту мясника?
        Некоторые люди… принимают здешние условия безоговорочно. Поначалу страдают все. Но со временем, в паутине навечно застывших часов, иные ломаются и позволяют городу одержать вверх.
        Эти люди меняются. Меняются духовно и мало-помалу меняются физически. Их плоть, их тела, порой приобретают чудовищные, омерзительные очертания, противные глазу. Они жиреют, теряют даже отдаленное сходство с людьми, приобретая гротескные, ужасающие формы. Всецело отдаются служению тому… Злу, что главенствует в этих местах.
        Вы спросили, что это за место, Андрей? Что ж, извольте, я отвечу вам со всей мерой ответственности. Это своего рода западня, паутина, чувствительная к тонким эманациям таких как я… как все мы. Тех, кто устал. Тех, кто дошел до финальной черты. Людей, настолько опустошенных и ненужных до такой степени, что они уже практически не существуют для общества, будучи скорее пустотелыми образами, чем людьми в общепринятом смысле этого слова. Людей, готовых не просто к смерти, но к всепоглощающей, бесконечной пустоте. И лишь перед лицом этой пустоты оказываются они втянутыми в тенета западни, существующей где-то на задворках миров.
        Здесь времена года не сменяют друг друга. Не светит солнце. Мы ползаем по струнам архетипа, по осколкам мертвой империи, воссозданной из нашего коллективного бессознательного. Все мы, все без исключения, - дети Советского Союза. Для нас - это была не просто страна. Не просто образ жизни, но целый мир, вселенная со своими незыблемыми законами и правилами. Когда этот мир рухнул, мы, оказавшись у разбитого корыта, не выстояли, не адаптировались, но, в полном соответствии с принципами Дарвина, - исчезли, приняли пустоту будущего и тем самым, возможно, открыли путь сюда. Сотворили этот мир как последний памятник, уходящей эпохе. И если это музей, то мы в нем и экспонаты и… еда.

4
        Кольцов замолчал и, не раздумывая, налил себе полный стакан коньяка. Стремительным движением опрокинул его, крякнул и потянулся было к бутылке снова, но остановился, напоровшись на колючий взгляд Громова.
        Андрей огляделся несколько осоловело, потер лицо руками и с какой-то злостью выдохнул:
        - Я вам не верю. Ни единому слову не верю.
        - Андрей Евгеньевич, - начал было Громов, но он прервал гневно:
        - Что… Что это за чушь? Город, застывший в прошлом? Нестареющие люди? Монстры??? Это же курам на смех! - он потряс головой, - какая-то фантастка в духе Лавкрафта! Вы… да за кого вы меня принимаете?
        - Послушайте…
        - Нет, это вы меня послушайте! Я… я не знаю, что у вас на уме, и что происходит со мной, но я уверен, уверен на все сто - этому есть куда более…логичное объяснение. И потом… - он, окончательно растерявшись и расстроившись, замолчал и уставился на пустую тарелку.
        - А вы попробуйте, - холодно и без тени улыбки произнес Громов, - попробуйте найти логичное объяснение тому, что вы видели на путях. И я первый сниму перед вами шляпу.
        Андрей помедлил.
        - Я… - начал он, аккуратно подбирая слова, - … болен, - и, чуть помедлив, - Здесь, несомненно, происходит какая-то чертовщина, но, позвольте, то, что вы рассказали - это же… Я не верю! - он резко вскочил и заходил по кухне. - И потом, потом, в этой вашей… истории, с позволения сказать… в ней же полно недоговорок. Вы и половины не рассказали. Не придумали, да?
        Кольцов открыл было рот, но его прервал тяжелый, чавкающий звук, раздавшийся непосредственно над ним. Он замолчал и испуганно посмотрел на Андрея: в глазах - страх и боль.
        - Вот! - Андрей торжествующе ткнул в потолок пальцем, как будто звук сверху являлся неопровержимым доказательством того, что Кольцов лжет. - Что это? Что вы прячете там, Юрий Владимирович? Кормите меня сказками, пичкаете этой… он обвел глазами стол, - …этой сраной половой, а сами.
        Кольцов, как бы сдаваясь, поднял руки.
        - Андрюша… - начал было он.
        - Хватит с меня ваших бредней. Что там?
        За столом повисла тишина. Громов, доселе сидевший неподвижно, тяжело вздохнул и произнес, не глядя на товарища:
        - Покажи ему.
        - Я не…
        - Покажи, - повторил Громов, - быть может, это его убедит.
        Кольцов помолчал, пожевал губами
        - Хорошо, - безжизненно произнес он, - пойдемте, Андрей. Петя, ты с нами?
        - Я бы предпочел… - Громов осекся, увидев направленный на него умоляющий взгляд. - Ладно. Иду.
        Поднимаясь на второй этаж, Андрей испытал какое-то необычно гадкое чувство вины, словно он только что предал доверие этих двух пожилых мужчин, возможно, спасших ему жизнь.
        Древняя лестница протестующе скрипела под ногами идущих. Со стен равнодушно глядели старые черно-белые фотографии - окна в жизнь, что канула в лету давным-давно. Андрей посмотрел на одну из них внимательно - на ней была изображена молодая женщина, полусидевшая в высоком кресле. На руках ее лежал крошечный сверток - малютка крепко спал. Лицо девушки было абсолютно бесстрастным.
        - Они уже были здесь, когда я въехал, - не оглядываясь бросил Кольцов, - и будут здесь, уверен, после меня. Негоже трогать то, что тебе не принадлежит.
        Он подошел к двери и тихо, почти нежно постучал.
        - Марьяна… - прошептал он, - Марьяшенька… Здесь… Я захожу, милая. Не бойся.
        За дверью раздалась серия щелкающих давящихся звуков. Заскрипели половицы под тяжелыми шагами. Чей-то голос, тот самый голос, что слышал Андрей несколько дней тому, с усилием произнес:
        - Все в порядке… - и следом, - …уходите…
        Андрей почувствовал как разом вздыбились волоски на шее.
        - Я захожу, - упрямо повторил Кольцов. Порывшись в кармане, он достал старый, ржавый ключ и, не без труда вставив его в замок, с силой повернул.
        - Осторожно, - сказал Громов, - ты не знаешь, в какой фазе…
        - Все я знаю! - закричал Кольцов, и что-то за дверью забулькало и зашлось надсадным кашлем, - это же Марьяна, Петя! Марьяна!!!
        Он повернулся к Андрею:
        - Вы хотели посмотреть, что скрывается за дверью Синей Бороды, верно, Андрюша? Подходите ближе, не стесняйтесь! Это шоу бесплатно!
        Андрей вдруг решил, что ему совершенно незачем глядеть. Дрожа под взглядами давно умерших людей на фотографиях, он испытал большое желание незамедлительно уйти, уйти из дома Кольцова куда глаза глядят. Быть может…
        В этот момент Кольцов широко распахнул дверь и отошел прочь.
        - Идите же! - прошипел он.
        Андрей сделал несколько шагов вперед и, оказавшись прямо напротив дверного проема, заглянул внутрь.
        Комната, когда-то оклеенная желтыми обоями, была абсолютно свободна от мебели, грудой ломаной древесины гниющей в углу. Лишь полосатый, в пятнах, тюфяк в углу, что, должно быть, служил кроватью для того, что… для…
        Для того…
        Он не сразу понял, что кричит. Кричит высоким, надтреснутым бабьим голосом. И крик, ужасный вопль отзывался равно как в его ушах, так и внутри, создавая чудовищное эхо, когтями раздирающее горло.
        Во рту появился кислый, омерзительный привкус; он захлебнулся и с удушающим кашлем изверг из себя фонтан густой смрадной рвоты. Куски непереваренного омлета, жирные и блестящие от желудочного сока, дымились на его джинсах и ботинках, образовав лужу на полу под ногами. Но в этот момент рвота волновала его менее всего. Напротив, она была…спасительной и абсолютно естественной реакцией организма на увиденное. В противном случае он захлебнулся бы собственным криком и умер от омерзения не сходя с места.
        Увиденное на железнодорожных путях раскаленным железом было выжжено в его голове. Ужасающие полусобаки-полутараканы с сосущими зевами круглых ртов были чудовищны, вызывали смертный, парализующий ужас, но это…
        После он постарался вычеркнуть образ из памяти, как порой поступают солдаты, пройдя бойню войны. Как поступают родители, ставшие свидетелями гибели собственных детей.
        Но тогда, стоя в луже собственной вонючей рвоты, он мог только не мигая смотреть. И стоял бы так, возможно, вечно, окаменев, подобно любопытной жене библейского Лота, если бы не Громов, оттащивший его от дверного проема. Тут же Кольцов поспешно, внимательно глядя себе под ноги, захлопнул дверь и лихорадочно запер на засов. Все это время Андрей таращился на фотографию молодой матери, крепко прижимающей к себе завернутого в пеленки ребенка, уснувшего крепко… Навеки…
        - Все… в порядке… - граммофонно неслось из-за двери, - у-уходите… Все… в порядке… У-уходите. Все… в порядке…

5
        - Ну что? - с ненавистью процедил Кольцов, - вы удовлетворены? Вы… верите? Или, по-вашему, все это спецэффекты, специально для вас срежиссированные? Чести много! - выплюнул он, - чести! Много!
        Он разрыдался, по-детски спрятав лицо в ладонях.
        Громов, оставив Андрея одного, подошел к приятелю и неловко обнял его за плечи.
        - Ну… ну… - деревянно шептал он, - так надо… Ты же и для нее стараешься, Юрка! Для всех нас!
        - Что… это? - Андрей чувствовал себя пьяным и оглушенным. Во рту стоял кислый металлический привкус. Не совсем отдавая себе отчет в своих действиях, он сплюнул, автоматически отметив, что слюна окрасилась в алый - видимо, в крике он прикусил язык.
        - Это? - с какой-то идиотской улыбкой ответил Кольцов и указал на дверь. - Это моя дочь.

6
        Они снова сидели в крошечной кухоньке и пили не чокаясь обжигающий коньяк. Худой, болезненный свет, что едва проникал сквозь закопченное окно, высасывал цвета из окружающих предметов, окрашивая их в безжизненные серые оттенки.
        Андрей равнодушно жевал холодную котлету, едва ощущая вкус мяса. После второго стакана коньяка он перестал дрожать, но перед глазами негативом застыло увиденное.
        - Я… обманул вас… - голос Кольцова дрожал. Сейчас он выглядел на все восемьдесят - старый, еле живой мужчина, убитый горем наповал. - Но я это сделал не со зла… Не… с умыслом. Просто, есть вещи… есть тайны в каждой семье, возможно, в каждом доме, которые лучше не трогать. Оставить как есть. Мне казалось, что вы видели достаточно, что пережитое убедит вас в правдивости моих слов. Но… я зол на вас. С вас причитается, Андрей, и вам долг этот придется отдать. Вы заставили меня не дверь открыть, но грудь собственную вскрыть. Это… больно…
        …Когда я был еще совсем маленьким, моя бабушка как-то…вдруг, знаете, внезапно, как это порой бывает… Поскользнулась на полу, упала, даже не то чтобы упала, а осела, мягко, не ударившись даже, и… больше не вставала. Никогда.
        Потом нам сказали, что это был инсульт. Обширный и молниеносный, как удар током. Полагаю и искренне надеюсь, что она умерла в то самое мгновение, когда ее голова коснулась пола и не чувствовала уже ни боли ни страданий. Но тело ее продолжало жить еще два года. Двадцать четыре месяца и три дня, если быть предельно точным.
        Мне было всего двенадцать, Андрей, и я на всю жизнь запомнил, как порой самая глубокая любовь к близкому человеку претерпевает ужасные изменения и превращается в раздражение, а потом и в ненависть. Я запомнил, что есть преступления, сравнимые по тяжести с убийством, - это преступления, совершаемые в уме, когда ты искренне, до скрежета зубовного желаешь смерти своему родному человеку, вынужденно запертый с ним в одном доме.
        Два года мы выносили… говно. Меняли пеленки. Мыли, обтирали ее. В нашей стране не было достойной возможности абстрагироваться от этих скорбных занятий, предоставив уход специализированной службе… Люди, помещенные в богадельни, вскорости умирали, и никого не интересовало: умерли они своей смертью или их просто придушили во сне. Но, готов поклясться, я помышлял о том, чтобы… чтобы прекратить страдания… Не ее, нет, за два года она не произнесла ни слова, только мычала и… портила воздух, но свои. Наши страдания.
        Когда она умерла, я испытал… такое чувство, будто пробежал марафон и вот, больше не надо бежать. Не нужно даже идти никуда, а можно просто стоять, дышать, наслаждаясь чистотой и прозрачностью воздуха, пить вдосталь воды… Делать, что заблагорассудится. Ее смерть была такой… естественной, такой… долгожданной.
        Мы подсознательно принимаем смерть стариков… Но когда разложение касается молодых, здоровых людей… наших детей, черт возьми!
        Когда я… попал в этот дом, Марьяша уже была здесь. Я не знаю, по случайности ли… не верю в случайности - или как часть злокозненного плана той силы, что собрала нас всех, но она открыла мне дверь. И стоя на пороге той ночью в простом домашнем платье она показалась мне ангелом, сошедшим с небес.
        Мы никак не могли наговориться. Она рассказала мне о том, как долгое время жила в ашраме в Новосибирске, как погружалась все глубже и глубже в жизнь секты, постепенно теряя себя. Она не прозрела тогда, находясь в постоянном дурмане, воспринимая все тяготы как необходимую часть круговорота сансары, что рано или поздно приведет ее к просветлению.
        Не уверен, что подобное в принципе можно представить себе, не испытав. Люди, оказавшиеся под влиянием сект, добровольно расстаются не только со своей собственностью, но и приносят на алтарь веры свою душу, медленно, но верно превращаясь в ничто.
        Парадоксально… Если бы она не оказалась здесь, то, скорее всего, - умерла. Как и я. Впору было благодарить нашего неведомого спасителя.
        Но все это было до того, как…
        Поначалу мы не придавали значения. Она стала меньше есть, меньше выходила из дома, жаловалась на постоянные головные боли и затрудненное дыханье.
        Потом, как-то утром, помнится, было воскресенье… Я тогда только устроился в школу и решил разобрать бумаги.
        Я… не сразу понял, что она стоит напротив меня - темный силуэт на фоне окна. Мне показалось на мгновение, что она призрак и осенний свет льется сквозь нее. А потом, в первый раз за долгие недели, мне стало по-настоящему страшно.
        Она сказала…Нет, не сказала, а скорее прошептала, так, будто у нее болит горло и ей сложно говорить:
        - Папа, - сказала она, - папочка, я заболела. Больно… - и начала плакать.
        Я вскочил из-за стола, обнял ее, прижал к себе и принялся утешать, гладить по голове и все пытался выспросить, что же у нее болит. А она все плакала и плакала, не отвечая, прижималась ко мне, и я еще подумал - до чего же горячая. И думал: быть может, у нее температура и она и впрямь заболела. Ведь если мы живы, то мы можем и болеть в этом… в этом месте, верно? А потом, я обратил внимание на то, что каждый раз, когда я провожу по ее голове, у меня на руках остаются ее волосы. Не отдельные пряди, нет, а целые клочья. Я отчетливо видел розовую воспаленную лысую кожу. И еще… я вдруг почувствовал, как от нее пахнет. Такой… влажный, вогкий запах. Гнилой брынзы.
        Она все плакала и плакала, а я смотрел на ее макушку, на кожу, просвечивающую под волосами, и видел, теперь я отчетливо видел, что она шелушится, как при себорее, но не отходит сухими пластинками, а скорее, отслаивается. Целыми лоскутами. Вы понимаете? С нее слазил скальп!
        Потом, она отстранилась и сказала:
        - Все…болит, - а меня чуть не вырвало от волны такой… ужасной вони. Как будто она гнила изнутри. И вправду, теперь я слышал, ну, бульканье, бурление в животе. Чавкающее. Ее живот под халатом вздулся, сильно вздулся и… Господи… Мне было противно стоять рядом с ней, с моей дочерью! Мне было страшно и жаль ее и в то же время… мерзко!
        Она хотела было, чтобы я ее снова обнял, но я, пролепетав что-то несуразное, отстранился и под предлогом того, что нужно позвать на помощь, моментально оделся и опрометью кинулся из дома.
        Если вы заметили, у нас нет здесь телефонов. Почти ни у кого. А те, что есть… словом, я бы не советовал ими пользоваться…
        Я поймал попутку и через двадцать минут уже стоял перед участковым врачом - бородатым толстяком с плохой прической и круглыми очками а-ля Джон Леннон. Я запыхался и… мне было страшно, очень страшно, но я постарался как можно более подробно изложить ему суть происходящего.
        Он выслушал меня с равнодушным лицом, то и дело отвлекаясь на окно, за которым играли в чехарду вороны, а потом, едва дослушав до конца, вдруг заявил, что это пустяки, так, осенний катар, и все пройдет, не минет и недели. Так и сказал: «не минет и недели». При этом вид у него был… Понимаете, он очень хотел от меня избавиться, ему было… не то чтобы неприятно, а словно… словно он боялся подцепить от меня ту же заразу… тот же ОСЕННИЙ КАТАР .
        - Пусть ест больше зелени, - посоветовал он на прощанье, глядя мимо меня, - зелени, понимаете?..
        Через неделю у Марьяши выпали зубы. Десны опухли, начали кровоточить, а потом, за ужином - теперь она ужинала одна, все чаще в своей комнате, но в этот вечер, против обыкновения, мы кушали на кухне - я старался не обращать внимания на запах. На волосы… Она выглядела ужасно и практически не спала, все жаловалась на тянущие, изнурительные боли во всем теле.
        И ела совсем плохо, еле-еле осилила несколько кусочков жаркого и тут… Как-то… пискнула, как мышь, попавшая в мышеловку, и… выплюнула на тарелку… Черт, сначала я и не понял, что это: какое-то красно-белое месиво. На самом деле, до меня сразу дошло, я просто не мог поверить своим глазам.
        Это были ее зубы. Она выхаркала все свои зубы вместе с куском непрожеванного мяса и комком какой-то багровой слизи!
        И застыла, глядя на тарелку. А потом… она начала выть, просто выть и раскачиваться на месте, глядя на меня.
        Тогда я решил снова пойти к этому костоправу. Но… мне не удалось с ним пообщаться. На пороге поликлиники меня встретил участковый милиционер… молоденький мальчик с едва пробивающимися усиками и нежным, женским лицом, даже не преграждая мне путь, тихо, как и не ко мне обращаясь, сказал, что Город… обеспокоен моим негражданским поведением и он уполномочен упредить меня о том, что все может быть гораздо, гораздо хуже и для нее… и для меня. И ушел, посвистывая.
        Через неделю она начала отекать. У нее страшно болели ноги и постоянно кровоточили десны. Живот, бог ты мой, она выглядела так, будто вот-вот родит, и это… ее брюхо выпирало из халата, как холодец, покрытое толстыми венами.
        Руки, даже пальцы, ближе к вечеру больше походили на подушки - она даже и согнуть их не могла. Лицо… превращалось в какой-то синеватый трясущийся студень - глаза почти заплыли. К этому времени она потеряла все зубы и полностью облысела - ее голова… ее бедная голова превратилась в постоянно мокнущую рану, но она запрещала к себе прикасаться. Да я и не хотел! - выкрикнул он истерично, - я не хотел, потому что от нее воняло, как от дохлой собаки!
        То, что происходило с ее телом, коснулось и разума. Она потихоньку… тупела - лучше слова и не подобрать. Теряла поначалу способность связно изъясняться, а после и адекватно мыслить. И… чем хуже ей становилось, тем более агрессивно она себя вела.
        Как-то вечером я вернулся домой из школы и с порога почувствовал… такой жуткий, насыщенный смрад. Стены были испачканы розовой слизью - как сопли - только еще более вязкой, клейкой.
        Я… обнаружил ее на кухне. Вот прямо здесь. Только не за столом. Она сидела… на столе, как жаба. На корточках, расставив жирные, отекшие ноги. И ела соленые огурцы из банки… То есть, полагаю, что поначалу она ела огурцы из банки, а потом разбила банку и начала жевать стекло деснами. Ее рот, да что там рот - вся она была в крови и еще в какой-то дряни. И от нее пахло так, что я… ох, черт, в то мгновение я так хотел, молил о том, чтобы она умерла, истекла кровью и умерла!
        Но она не умерла. Она посмотрела на меня, улыбнулась. Я подумал было, что она отрастила зубы - кровавые неровные клыки, а потом до меня дошло - это были осколки стекла, впившиеся ей в небо и в десны.
        Она прыгнула на меня. Прямо со стола, как лягушка.
        Я отступил в сторону - это было легко, и она упала на пол, плюхнулась с мокрым звуком. А потом встала на четвереньки, открыла рот и закричала, и снова бросилась на меня Ей было узко в коридоре - уж слишком ее разнесло - и она постоянно натыкалась на стены, оставляя на них эту розовую вязкую дрянь. А я все время пятился, и мне было мерзко и страшно… Я сам не знал, что делаю, но, видимо, мое подсознание знало, так как, сам не помню, каким образом я оказался на втором этаже, перед ее комнатой, и дверь была открыта, а она стояла, нет, лежала скорее, брюхом на полу и смотрела на меня - тяжело, хрипло дыша. То на меня, то на дверь.
        А тут она сказала:
        - Папочка…
        Пламя в ее глазах потухло. Она заползла в комнату и забилась в угол.
        Больше она не выходила. Я… я запер дверь, хотя не думаю, что она способна на самом деле причинить мне вред. Скорее, это была предосторожность, отчасти мотивированная… омерзением. Ее запах…
        Я каждый вечер приносил ей еду, но она… вскоре она перестала употреблять пищу. Вообще, словно ее тело более не нуждалось в энергии. В конце концов, я перестал… перестал заходить к ней. …Раз в неделю. Потом, раз в месяц, если я не ошибаюсь, разумеется, сложно апеллировать датами в этом безвременье. Потом… изредка подходил к двери и… справлялся о самочувствии. И она неизменно отвечала одно и то же. Мне кажется, она забыла, как это - разговаривать. Я… я даже не уверен, что там, за дверью, все еще моя дочь. Вы же… вы же видели, во что она превратилась!
        - …То, что я увидел, было чем угодно… но н-не человеком… - Андрей давился собственными словами, - какая-то полупрозрачная… Я видел… - он неожиданно рыгнул и некоторое время сидел молча, с ужасом глядя на Кольцова.
        - Хорошо… - тихо произнес он наконец, - считайте, что вы убедили меня. Но даже если я приму на веру вашу теорию… Я не понимаю…
        Кольцов прервал его судорожным движением руки. На него было жалко смотреть.
        - Довольно, Андрей, - Громов, доселе молчавший, встал и нервно заходил по кухне, - мне кажется, мы предоставили вам более чем достаточно… доказательств, если вам будет угодно. Впрочем, воля ваша. Вы вправе просто уйти. Полагаю, я смог бы подбросить вас до железнодорожной станции и оставить недалеко от того места, где мы вас нашли.
        - Нашли? - Андрей ошеломленно посмотрел на Громова.
        - А вы думали, что вы оказались здесь… случайно? Приползли, поди?
        - Я… я не знаю! Не знаю я! - его прорвало, - у меня такое впечатление, что я спятил, понимаете, тронулся! И вы, и город этот ваш - все мне снится!
        - В любом случае, - Громов говорил спокойно, так, будто и не слышал Андрея, - у вас есть только два варианта. Принять ситуацию или… - он сделал красноречивый жест, - однако, уверяю вас, даже учитывая вашу… хм-м, уникальность… вам не уйти из города. Во всяком случае, не так, как вы пытались.
        - Мою… уникальность? - он чувствовал себя попкой, нелепо повторяющим слова следом за дрессировщиком, но ничего не мог с собой поделать, - что вы имеете в виду?
        Громов отвернулся к окну и некоторое время стоял так, заложив руки за спину.
        - Вы ведь до сих пор живы… - произнес он наконец почти шепотом.
        - Мы… Я и еще несколько человек обитаем тут…скажем так, - очень давно. Юрий Владимирович верно обрисовал ситуацию - здешняя атмосфера отнюдь не способствует эволюции. Рано или поздно люди… словом, вынужденно принимают условия, продиктованные теми, кто призвал их, и… начинают меняться, - он указал пальцем вверх, - порой, изменения заходят слишком далеко. Тогда они уходят. Кто знает - куда? Я много слышал о том, что за Мертвым Лесом находится еще один город - собственно Олиум. То, что вы видели на путях… Страж… Один из тех, кто изменился.
        Ведь мутации затрагивают не только тело, Андрей. Меняется и душа. Человек, любой человек, вне зависимости от его моральных принципов и благости, рано или поздно становится… частью всей этой мерзости. Юра все спорит со мной - говорит о том, что этому можно противостоять, нас приводит в пример, но… мне кажется, что все дело только в уровне индивидуального иммунитета, мать его. Помести вас, меня, да кого угодно, в гребаный чумной барак - сегодня ли, завтра, но мы подхватим заразу. И тогда… Вы видели их. Видели Рондина, да? До него здешним главным ментом был Боровик. Мой… друг. Он держался долго, очень долго… - Громов почти шипел, - … а потом…
        Рано или поздно все меняются. А если вы создаете проблемы - что ж, ЕМУ нужно питаться, в конце концов!
        - Кому? О ком вы все время говорите?
        - А вы, должно быть, Андрюша, полагаете, что мы персонифицируем город? - хихикнул Кольцов, - однако вы редкостный дурак! - он замолчал, снова уронив голову на руки.
        Громов повернулся к Андрею и окинул его взглядом, в котором парадоксальным образом смешались печаль и цинизм.
        - И вправду… Некоторым и моча - божья роса, - хмыкнул он, - но… к сожалению, у нас нет иного выхода.
        Если сравнить это место с паутиной, в которой запутались несчастные мухи, то где-то должен быть и паук, верно, Андрей Евгеньевич? Кукловод, создавший ловушку?
        Андрей почувствовал, как улыбка против воли раздвигает его губы.
        - Вы мне сейчас о Ктулху расскажете, верно? О древних богах из запредельных вселенных?
        Громов не ответил на его улыбку.
        - Я вам ничего не расскажу. Поскольку ни я, ни Юрка - никто не знает, что там находится. Видите ли, у нас просто нет возможности туда попасть.
        - Туда… в Олиум?
        - А при чем здесь Олиум? - буркнул Громов, - как же вам пояснить… Ну вот например, вы никогда не задавались вопросом, почему мошки летят на свет лампы и гибнут? Или… вы умеете водить машину?
        Андрей кивнул.
        - У вас уникальная амнезия, - улыбнулся Громов. - Здесь помните, там не помните… Но вы вспомните, уверяю вас. Впрочем, об этом не сейчас. Находясь за рулем, не приходилось ли вам испытывать то… особенное чувство, когда хочется свернуть на встречную и ехать, наслаждаясь абсолютной свободой от любых ограничений, все увеличивая и увеличивая скорость, видя, как приближается другая машина, как она сигналит и отчаянно пытается уйти от столкновения? Было?
        - Я… я не…
        - У каждого было. Фрейд называл это «мортидо». Жажда смерти. Мы все живем в постоянном стрессе, подсознательно ожидая скорого конца. Некоторые не выдерживают и приближают его искусственно по тем или иным причинам. Курение, алкоголь, все это - сублимация игры в смерть. И одновременно, как это ни парадоксально, отрицание самой возможности смерти.
        А теперь представьте себе это чувство, умноженное в десять, сто, тысячу раз! Мощный, постоянно усиливающийся голос, толкающий вас на… совершенно безобидный поступок. Уйти.
        - Уйти? - эхом повторил Андрей.
        - Да… Здешний кукловод, кем бы он ни был - гурман. Мы, словно яблоки на ветвях. Наша ценность заключается в мере страданий, что выпадают на нашу душу. Чем больше мы сопротивляемся своему… разложению, тем более зрелыми становимся. Рано или поздно каждый из нас достигает кондиции. Тогда… и только тогда, мы начинаем испытывать… назовем это… зов. Ему можно сопротивляться, но лишь настолько, насколько это позволено Хозяином. Конец всегда один. Мы… превращаемся в бабочек и улетаем навстречу смерти.
        - Я вас совсем не понимаю, - Андрей не глядя налил коньяка и выпил, не дрогнув, вдруг превратившийся в воду напиток. Отчаянно захотелось напиться, превратиться, пусть и ненадолго, в совершеннейшую скотину.
        - Здесь есть место… - продолжил Громов с каким-то омерзением, - словно ад в аду. В него невозможно попасть, до него нельзя дойти или доехать. Оно… находится прямо в центре, и никто из живущих, кроме, возможно, прислужников этой… гадости, не знает, что там находится. Чем ближе подходишь, тем более странно, дико все выглядит. Дико, даже по здешним меркам. Там встречаются твари… да что там твари… Там не работает ни один из законов, известных мне. Полный, абсолютный хаос. Любая техника ломается. Люди… слыхали о поясе смерти? Высота, на которой человеческий организм начинает умирать вне зависимости от уровня подготовки… Тут… что-то похожее. Дальше определенной точки зайти не удавалось никому. Пока… пока вы … - он сплюнул прямо на пол, - пока вы не созрели, как долбаный помидор. Тогда, вы сами идете на убой - и все.
        Я видел, как уходят люди. Следил за ними, старался зайти как можно дальше. Туман поглощает их и… все… Их больше нет.
        Мы все здесь свиньи на забой, Андрей Евгеньевич. В этом наша уникальность, - он остановился прямо перед Андреем, наклонился над ним, - но не ваша. Именно поэтому вы нам и нужны.

7
        Андрей старался не смотреть Громову в глаза. Несмотря на абсолютное безумие всего услышанного, он почему-то ни секунды не сомневался в том, что тот говорит правду. Было, однако, еще кое-что… Что-то, сказанное Громовым… Незначительная фраза, на которую Андрей не обратил внимания, но теперь все время старался вспомнить ее, словно она была и доказательством и… Доказательством чего?
        - Вы все спрашиваете, Андрей Евгеньевич, - с издевкой произнес Громов, - позвольте же и мне задать вопрос. Или быть может, несколько вопросов. Поменяемся, так сказать, ролями.
        Андрей лишь кивнул, погруженный в свои мысли.
        - Как вам удалось выжить, Андрей Евгеньевич? - выплюнул Громов, - давеча, на путях. Почему вас не сожрали, не разорвали в требуху? Ведь им это раз плюнуть! - он почти кричал, - или, вот вам еще вопрос на логику и внимательность: почему Рондин с его кунаками не отрихтовали вам внешность в участке? Вы вообще представляете себе, что они делают с трупами?
        Что же в вас такого… уникального, Андрей Евгеньевич? Небритая рожа? Это их отпугивает?
        - Полегче, Петя, - буркнул Кольцов.
        - Да что ты миндальничаешь, Юрка? - и обращаясь к Андрею: - вы не отвечайте. А можете выпить еще, я же вижу, как вам хочется нажраться в зюзю. Я за вас отвечу, пока вы заняты.
        Они вас не убили, потому что не могут. Просто не могут. Вы здесь оказались совершенно случайно, Андрей Евгеньевич, но не так, как лишенцы, а скорее… как багаж.
        - Что?
        - Вы не забыли?! - моя очередь задавать вопросы! Позвольте спросить еще раз, что вы помните? Не следует перечислять мне все события в алфавитном порядке, нет. Довольно последних мгновений. То, что вам пришло во снах. Примем это за постулат, за неимением ничего лучшего, а?
        - Я помню… Да ни хрена я не помню! Это же сон, черт возьми, сон!
        - Вот и чудненько, что сон. Итак, расскажите мне про айсберг. Расскажите про луну.
        Андрей принялся бить кулаком левой руки по ладони правой. Потом развел руки в стороны в беззащитном, жалком жесте.
        - Что… я же говорил. Нас…сбил грузовик. Большетонная фура. Я видел, как сияли его фары, будто луна восходит в зените. Да, так верно… Потом, я оказался… над машиной… сверху… и увидел, увидел… - он запнулся.
        - Почему вы все время говорите про айсберг? - мягко, вкрадчиво осведомился Громов.
        - Айсберг… Я не знаю. Так сказала Алена. А я… я не помню!
        - Но вы же видели момент катастрофы, верно?
        Андрей ошеломленно уставился на него.
        - Вы… нет, не видел. Меня выдернуло из машины за мгновение до того как… Я видел, как он приближается, и понимал… Да на такой скорости просто невозможно остановиться!
        - Но вы же здесь! И вы живы!
        - Да, но…
        - Предположим, - медленно, осторожно продолжил Громов, - что городу понадобились не вы. Город нуждался в ком-то другом. Например, в женщине. Или в мальчишке. Вы же должны были просто погибнуть. После такой катастрофы… не остается практически ничего. Так, крохи. Анализ ДНК, разумеется, возможен, но ведь мы с вами все еще живем в Советском Союзе, как бы он теперь ни назывался, верно? Кто будет разбираться? Напишут, не справился, мол, с управлением, да и дело с концом.
        Громов говорил быстро, уверенно, но Андрею показалось, что в словах его присутствует некая маленькая неточность. Он попытался ухватиться за эту мысль, но она уже пропала, растворившись в темном омуте его искалеченной памяти.
        - Вот вам теория, максимально приближенная к действительности, Андрей Евгеньевич. Вы здесь оказались лишь потому, что хозяину этого места потребовались ваши близкие. Ничто здесь не может убить вас. Вы, своего рода - артефакт. Или… - он пощелкал пальцами, - …Как бы это назвать поточнее?
        - Анахронизм, - сказал Кольцов.
        - Именно так. Вы не принадлежите аду. Вам здесь не место. И ад не имеет над вами власти.
        - Позвольте, но… меня же… там, в участке… перед ним, - Андрей запутался, - меня били!
        - Они бы убили вас, друг мой, если бы могли. Да, вы представляли определенный интерес для тех, кто служит Ему, но они не смогли причинить вам маломальский вред. А теперь, я снова спрошу вас - почему вы выжили, Андрей Евгеньевич?
        - Должно быть… вы спасли меня?
        - О, это было бы весьма и весьма… в духе остросюжетных новелл. Два престарелых интеллигента спасают героя из лап кровожадных монстров! Вот только герой должен быть барышней, дабы не нарушать, так сказать, каноны.
        При всем уважении, вы несете бред. Мы бы не смогли вам помочь, даже если бы вознамерились, а это не входило в наши планы. Я же предупреждал вас тогда, в ресторане - не ходите на вокзал. Вы не послушались, чему, признаться, я весьма рад. У меня было подозрение, что все может закончиться именно так, но логика подсказывала, что вы погибнете. Вы думаете, Рондин отпустил вас по доброте душевной? Да он просто направил вас в пасть к Стражу, скумекав, что сам он вас не убьет! От вас сейчас должны были остаться кости! И те в состоянии трухи!
        Нет, я прав, и вам придется мне поверить. Страж не убил вас по той же причине, что и Рондин. Вы… как бы это сказать-то… Не совсем здесь. И вы, возможно, единственный человек за всю историю города, у которого есть реальная возможность отсюда выбраться.
        Андрей вдруг подумал, что Громов уж слишком рьяно пытается заставить его поверить во все вышесказанное. Он улыбнулся, проникновенно посмотрел на Громова и спросил:
        - А вы… хотите меня о чем-то попросить, верно?
        Тот запнулся и посмотрел на Кольцова, словно взывая о помощи. Старик, как был, в пол-оборота к Андрею, кивнул головой:
        - Да, Андрюша. Он хочет вас о чем-то попросить. Ради вас. Ради него. Ради меня и всех тех, кто еще сохранил человеческий облик в этой клоаке. Ради вашей семьи. Но, я попрошу за него.
        И глядя прямо Андрею в глаза, произнес:
        - Мы хотим, чтобы вы пошли в центр города. За пояс смерти.
        Андрей уставился на него, как на сумасшедшего.
        - Вы… вы сбрендили? Ради какой семьи, Юрий Владимирович? Вы невнимательно слушали! Моя семья - мертва!!!
        Вы ошибаетесь… - тихо сказал Громов.
        Глава 2

1
        Пыль все так же хаотично кружилась в лучах тусклого мертвенного света, падающих из окна. Остатки омлета, засохшие на белой тарелке с выщербленными краями, казались кусками серы, непонятно зачем оказавшимися на обеденном столе. Полупустая бутылка коньяка, несколько залапанных стаканов, хлебные крошки на скатерти, трещины на потолке…
        Ничего не изменилось. Не развалился со скрежетом зубовным окружающий мир; не лопнула лампа-плафон, разбрызгивая осколки.
        Андрей не ощущал ровным счетом ничего. Так, словно Громов говорил не про его семью, а про незнакомцев, чужих людей. Он должен был отреагировать, испытать любые, пусть даже самые абсурдные эмоции! Да, он не помнил свою семью, не ощущал прежней любви к ним, но они продолжали оставаться, быть может, единственным якорем, связывающим его с реальностью.
        - Вы… у вас все это как по нотам, да? - медленно процедил он, не глядя на Громова.
        Тот помолчал, подбирая слова:
        - Скажем так, Андрей, - произнес он жестко, - мы… несомненно не альтруистичны. В отличие от вас, я прекрасно помню свою семью. И вспоминаю их лица каждый день. Но мне… повезло, и очень повезло, поскольку мои близкие всего лишь полагают, что я мертв. А вот у Юрки здесь совсем иного рода коленкор, вам не кажется?
        - Но вы же знали!
        - Нет. Я не знал. Я и сейчас не знаю. Я… догадывался. И имел свои резоны молчать. А теперь, давайте предположим хотя бы на мгновение, что мои догадки верны. Что тогда? Сделаете? Пойдете туда, откуда еще никто не возвращался? Стоит ли вообще нам доверять? Кто мы?
        - Хватит, Петя, - бросил Кольцов, - расскажи ему как есть. Пусть сам решает. Я устал.
        Громов поморщился как от зубной боли.
        - А тут и рассказывать нечего. За два дня до вашего… появления… да… я по долгу службы заезжал к Рондину. Он, как вы сами понимаете, свой вектор выбрал давно. Я не помню его другим - он всегда был порядочным говном. А года полтора назад начал жиреть… меняться. Но пока еще не настолько, чтобы уйти. Полагаю, он искренне верит в то, что чем более ревностно он будет исполнять свой, м-м, служебный долг, тем дольше протянет. А и хер с ним, с паскудой.
        - У вас что здесь, театр греческой комедии? - процедил Андрей, - ваша очередь выступать с монологом? - теперь он и впрямь ощущал что-то. Ему хотелось вскочить и хорошенько встрянуть Громова, быть может, отвесить ему несколько увесистых пощечин. Он с удивлением прислушивался к этим новым эмоциям и только гадал - являются ли они результатом тревоги за близких или всего лишь отражают его подсознательное желание соответствовать неким принятым стандартам.
        Громов оскалился угрюмо.
        - А вы не очень вежливый товарищ, да, Андрюша? Вот надо было бы вас оставить там на путях. Сожрать вас бы не сожрали, но черт его знает…
        Ладно, не ершитесь. Я видел женщину и ребенка, мальчика лет десяти. Их вели в «бобик» эти два выродка, тезка мой и второй, юнец. Мы едва обменялись взглядами. Откуда мне знать? - внезапно закричал он и стукнул кулаком по столу. - Здесь вообще никто ничего не знает!
        - Куда… куда их увезли?
        - Из участка людей увозят только в одном направлении. В центр. А оттуда уже… - он замолчал.
        - Послушайте же, Андрей, - вмешался Кольцов, - у нас нет и не может быть никакой уверенности. Но, сопоставляя все факты я, все же склонен… Черт возьми, да я почти на сто процентов уверен, что это они!
        - Куда надо идти? - безразлично спросил Андрей, прекрасно понимая, что решение принято, и принято без него и за него, как если бы он смотрел телеспектакль, не имея возможности повлиять на свои же действия. Он не мог не удивляться своему абсолютному равнодушию. Все это сон - только во сне возможна столь полная буддийская отстраненность.
        Кольцов улыбнулся и потянулся было к бутылке, но отдернул руку на полпути.
        - Слышишь, идти… - буркнул Громов, - тут еле-еле ползти…
        - Вам-то что от меня, я не понимаю?
        - А вы смотрели «Звездные войны?» - неожиданно спросил Кольцов и, рассмеявшись, продолжил низким завывающим голосом: «Помоги нам, Оби ван Кеноообиии… Ты наша единственная надееежда…»
        С точки зрения банальной, человеческой логики мы понятия не имеем, что там. Петя, например, в свое время зашел очень далеко и чуть не… умер. Но, позволю повторить - вы, как мне кажется, вне поля влияния. Вы можете пройти до конца и узнать, и быть может…
        - Ага, быть может, там рычаг: повернешь его - и все вернется в норму. Где-то я читал уже подобное. Вот только…
        - Реальность лучше фантастики, да? - перебил его Громов, - есть там рычаг… Нет там рычага - может, там дверь. И вы вместе с семьей сможете уйти отсюда. А может…
        - Там ответы… - тихо произнес Кольцов, - ответы, которые помогут нам, нам всем, найти эту дверь… Пусть даже она приведет нас к гибели, но… Поверьте, Андрей, мы ведь не плохие люди и… не нам, конечно же, решать, но мы не заслужили… такой участи. Дайте нам шанс…
        - Ты что, думаешь, он вернется, если у него будет хоть малейшая возможность сбежать? - проворчал Громов.
        - Я ничего не думаю. Я… Да откуда мне знать, Петя? Слушайте, дорогой вы мой человек. Все, что мы вам здесь рассказали - быть может, фикция, бред сивой кобылы, основанный на наших предположениях. Но мы готовы за эти предположения умереть, поскольку одно мы знаем точно - отсюда нет иного выхода. В этом городе маловато правил, но выход возможен только через вокзал. И вы его уже испробовали. Да, вас не остановят Стражи, но беда заключается в том, что вам просто некуда идти. Вы же понимаете, что давно уже не дома? Ташлинск не за поворотом. В этом… в этом измерении вы можете попасть разве что в Олиум, но что-то подсказывает мне, что вам там не понравится.
        Убежите ли вы? Быть может и да. А может быть и нет. Так или иначе, ни мне, ни Пете терять совершенно нечего, поскольку мы-то точно не собираемся никуда в ближайшее время. Рано или поздно нас ждет или… - он указал пальцем в потолок, - … или… то, что здесь канает за смерть. Поэтому, я лично готов на любой риск - хуже не будет.
        - Почему мне все время кажется, что вы меня уговариваете? - спросил Андрей, обращаясь скорее сам к себе, нежели к Кольцову, - все. Хватит. Я же сказал, я иду. Куда идти, только? - он внезапно увидел себя как будто со стороны и поразился абсурдности ситуации.
        - Мы… покажем, - нехотя сказал Громов, - подвезем настолько близко, насколько это вообще возможно. Себя щадить мы тоже не собираемся. Но дальше определенной границы, увольте, нам ходу нет.
        - Вы это уже говорили, - задумчиво произнес Андрей, - а еще вы совершенно забыли мне сказать, что видели моих жену и сына… Ну… тех самых, что я похоронил уже в уме сто раз как… Быть может, скажи вы все это сразу…
        - Довольно, - отрезал Кольцов. - Мы делали то, что считали нужным и должным. Вы же вольны поступать по-своему. Однако, если вы готовы идти, на самом деле готовы, полагаю… нужно идти сейчас.
        Андрей ощутил большое желание спросить, не следует ли им как-то… подготовиться к походу, однако, прокрутив этот вопрос в голове, внезапно осознал заключенную в нем глубокую фундаментальную иронию. Как можно подготовиться к почти неминуемой гибели? И хотя эти двое наперебой гарантируют ему его же неприкосновенность, но ведь остается еще безумие… Смерть от разрыва сердца… Сколько вариантов, тут и не выберешь. Да и стоит ли им верить? Быть может, все это - не более чем хорошо разыгранный фарс, необходимый для того, чтобы… Чтобы что? Чтобы прикончить его? Так у них, да у всего города было столько куда более простых и логичных возможностей, что и не сосчитать.
        - Нам… нужно сделать припасы? - не удержался он, - ну там, зайти в местный магазин. Закупиться консервами и газировокой, нет?
        - Глюкоза, - пробормотал Кольцов еле слышно.
        - Простите?
        - Сахар. Нам нужен сахар. Быстрые углеводы. Здесь… всякое творится, но то, что мы увидим там, может… Они… оно не в силах воздействовать на вас на физическом уровне, однако есть и другие способы. Для этого, впрочем, не нужно идти в магазин - он открыл нижний ящик стола и принялся рыться в нем, разбрасывая скомканные бумажки, полуистлевшие блокноты и упаковки с лавровым листом по полу. Запахло специями.
        - Ага, вот! - Кольцов торжествующе выудил из ящика несколько шоколадок в обертках, на которых была изображена чайка, летящая на фоне коричневого огромного шара, и протянул одну Андрею. - То, что нужно. Если вам станет дурно, начнет кружиться голова, появится легкость в ногах, ешьте. Не думайте ни о чем, ешьте. И постарайтесь ничего не бояться и ничему не удивляться. Два элементарных правила, они же по совместительству - единственные. Мне жаль, но больше и посоветовать нечего.
        - Ну почему же, - встрял Громов. Он протянул руку и разлил остатки коньяка по стаканам, - вот это и еще кое-что, - он достал из-за пазухи флягу, в которой что-то забулькало, - запасы в дорогу, мать их.
        И живо опрокинул свою порцию коньяка. Зажмурился, с комично-сосредоточенным лицом и… неожиданно широко улыбнулся.
        - А хорош, сволочь!
        Кольцов улыбнулся и выпил свой коньяк.
        - Не брезгуйте, Андрей. Это «Белый аист» все же…
        - Коллекционная сволочь, ага, - поддакнул развеселившийся Громов. - Пейте и поехали!
        Андрей поднес стакан к губам, намереваясь лишь пригубить, но неожиданно для себя выпил до дна, на сей раз ощутив все богатство вкуса давно канувшей в лету марки. Жидкость достигла желудка и разлилась теплом, почти мгновенно отозвавшись легким приятным толчком в голове. Он был… еще не сильно пьян, но уже под хмельком. Внезапно сильно захотелось курить. Так сильно, что он почувствовал вкус табака во рту и едва не спросил у Кольцова, не полагается ли перекурить перед дальней дорогой, но сдержался.
        - С Богом! - произнес Кольцов внезапно и встал. Громов поднялся следом.
        - Одеваемся и в путь, - буднично произнес он. - Юр, ты права не забыл?
        Кольцов похлопал себя по груди.
        - Все есть.
        - Ну и славно.
        Они вышли из кухни, сопровождаемые отчаянным скрипом половиц. Одеваясь, Андрей вдруг испытал сильнейшее deja vu. Ему показалось, что он уже стоял вот так, неловко завязывая шнурки, и думал о том, что слишком много выпил… Перед работой! Вот так, правильно. Стоял и думал…
        Он потерял мысль.
        А и пусть! В этом королевстве отсутствующих зеркал мысли есть лишь суррогат действий. Что будет стоить тысяча слов…
        - Простите?
        Он и сам не заметил, что напевает вслух:
        - …Когда важна будет крепость руки.
        И вот ты стоишь на берегу…
        - И думаешь - плыть или не плыть[9 - В. Цой «Мама, мы все сошли с ума»]. - закончил за него Кольцов и улыбнулся трогательной, почти отцовской улыбкой.
        - Плыть, Андрюша… Хоть и берега не видно. Только вперед.
        Покидая дом, Андрей снова подумал о том, что он что-то упускает. Некая крошечная, малозначимая, но при этом архиважная деталь, казалось, вот-вот всплывет в голове и поставит все на свои места, но… Ничего не случилось.
        Он вышел на улицу, навстречу холодному промозглому ветру.

2
        Кольцов обошел «Москвич», несколько раз пнул колеса и, проверив, надежно закрыт ли капот, сел в машину. «Москвич» фыркнул, зарычал, затрясся всем своим металлическим телом и выпустив клуб черного дыма из выхлопной трубы, уверенно затарахтел.
        Кольцов не без усилия приоткрыл окно наполовину и приглашающе замахал руками:
        - Давайте же, здесь всяко теплей, чем на улице!
        Андрей замешкался было, не совсем понимая, куда ему садиться, но Громов, уверенно обойдя его, уже открыл дверь с пассажирской стороны и втиснулся рядом с Кольцовым. Андрею не оставалось ничего иного, как сесть сзади.
        Кольцов соврал. В машине было так же промозгло, как и на улице. Ржавый металл, впрочем, вполне предохранял от порывов ледяного ветра.
        Кольцов возился с печкой. Повернувшись к Андрею, он скорчил извиняющуюся мину и пожал плечами:
        - Машинка старая, но надежная. Печка… всегда поначалу шалит, знаете ли. Пока… не раскочегарится, - он улыбнулся, - ну, а пока, пристегните ремни, друзья!
        С надсадным, туберкулезным хеканьем машина тронулась с места.
        - В общем, так, - не поворачиваясь сказал Громов, - по прямой здесь всего километров… пять будет до мертвой зоны. Оттуда придется идти пешком - машина не сдюжит. Но по прямой мы проезжаем аккурат мимо отделения милиции, а туда как раз нам сейчас соваться нельзя. Поэтому, придется ехать долгим путем, через… - он запнулся, - ну, не доезжая парка… аттракционов, черт…
        - Очень близко, Петя, - предостерегающе поднял руку Кольцов, не забывая следить за пустой совершенно дорогой.
        - Я знаю, знаю, - буркнул Громов, - а что делать? Если проскочим мимо милиции, в чем я сомневаюсь, все равно придется повернуть, а там до зоопарка рукой подать.
        - Зверинец… - тихо произнес Кольцов.
        - Мы не проедем, Юрка. Зверинец этот чертов, а потом - музей и все, сливайте воду.
        - А если прямо, через горсовет?
        - Нет, нельзя, меня могут заметить. Хотя, если выгорит, то все равно… Нет… нельзя. Там библиотека.
        - С твоей логикой вообще никак нельзя, - огрызнулся Кольцов, - и как ты предлагаешь?
        - Ну… А если… стой, погоди. Да остановись ты! Если развернуться и через магазин, потом повернуть, рядом с горсоветом… Мы тогда задеваем библиотеку, конечно, но сегодня же… сегодня же… Я не знаю!
        - Поедем так, - тихо произнес Кольцов, - в любом случае, рано или поздно, они нас заметят. Библиотека лучше, чем все остальное.
        Он рывком тронулся с места.
        Через несколько минут они проехали уже знакомый Андрею магазин. Или это был другой, похожий на него как две капли воды? Ему даже показалось, что в витрине промелькнуло одутловатое лицо продавщицы - мелькнуло и пропало, как морок.
        Мертвый город оделся в серый, неуютный туман. Редкие прохожие отчаянно кутались в верхнюю одежду, сражаясь с пробирающим до костей ветром, держались за шляпы и не смотрели на проезжающий мимо тарахтящий «Москвич». Деревья, голые и сухие, клонились к земле. На иссохших ветвях, подобно часовым, сидели вороны. То одна, то другая взлетала с хриплым карканьем, потревоженная ветром, и тотчас же обессиленно садилась обратно.
        По обе стороны дороги тянулся бесконечный, усыпанный мусором серый пустырь. Попадались двухэтажные, почерневшие от времени дома. Подобно вросшим в землю мегалитам, они кренились к дороге, зияя черными грязными провалами окон. Возле одного из таких домов, на детской площадке, Андрей, к удивлению своему, заметил стайку худых, одетых в тряпье детей. Они с неожиданной яростью прыгали на чем-то, лежащем в песочнице. Увидев машину, они разом остановились и вытянувшись в струнку, уставились на «Москвич», провожая его сосредоточенными глазами. Андрей попытался было разглядеть то, что лежало за их спинами, но в это мгновение Громов тихо произнес: «Парк, мать его».
        Он повернул голову и вдалеке, за замусоренным полем пустыря, увидел, как за высоким разноцветным забором, на фоне серого мертвого неба, медленно поворачивается гигантское колесо обозрения. Ему даже показалось, что он заметил в кабинках людей, но как можно было быть уверенным на таком расстоянии? Почему-то, цветной забор, а в особенности колесо произвели на него тягостное, гнетущее впечатление. Вдруг стало тяжело дышать. Воздух словно загустел и зловонным дегтем медленно вливался в легкие. Андрей закашлялся и отвернулся, почувствовал резкую боль за висками. Ему почудилось, что кто-то внимательно и неприязненно смотрит на него из-за забора. Нет, не так. Ему почудилось, что его разглядывает само колесо обозрения.
        Чувствуя себя оглушенным, он отвернулся и, как сквозь вату, услышал тяжелый задыхающийся кашель. Громов, согнувшись в три погибели, все никак не мог прокашляться - с усилием втягивал в себя воздух и снова заходился в приступе.
        - Ну-ну! Ну же! - Кольцов ударил приятеля по спине несколько раз. - Все уже прошло. Проскочили!
        И вправду, дышать стало много легче. Словно давление воздуха вернулось в норму. Даже унылый пасмурный свет за окном казался более ярким.
        - Что?..
        - Вы тоже почувствовали, да? Простите, я думал у вас полный иммунитет. Впрочем, сегодня излучение куда сильней, чем обычно. Такое бывает, - Кольцов пожал плечами, - не важно, мы уже далеко.
        Они свернули на узкую двухполосную дорогу, разбитую настолько, что «Москвич» чудом только не попадал в ямы. Кольцов сосредоточился на дороге, стараясь по возможности не снижать скорость.
        - А вы… водить ведь умеете? - неожиданно осведомился Громов.
        Андрей не сразу даже понял, что обращаются к нему. Громов сидел совершенно прямо, как аршин проглотив.
        - Да… - он внезапно подумал о грузовиках. Огромных, большегрузных монстрах.
        Он подумал о луне.
        - Я…кажется умею водить грузовик, - неожиданно сказал он.
        - Вот оно как, - буркнул Громов, - а я дальше категории «Б» не продвинулся. Все недосуг было, - он погрузился в молчание.
        «Странно - подумал Андрей, - Громов уже спрашивал об этом. Точно спрашивал» Он пожал плечами и выбросил мысль из головы.
        Дома, кренившиеся по обе стороны дороги, казались все более заброшенными. Крыши зияли черными дырами; большая часть окон была разбита и лишь кое-где заклеена хлопающими на ветру кусками целлофана. Тут и там скрипели двери узких темных подъездов. Андрей подумал было, что здесь никто не живет, не может жить в таких условиях, и, словно в опровержение его слов, на балконе второго этажа одной из развалюх появилась женщина, одетая в едва запахнутый на груди халат. В руках она сжимала влажный ком. Вот она начала разворачивать ком, и он жирно заблестел нездоровой желтизной в мутном туманном воздухе. Мгновение и женщина скрылась из виду, поглощенная туманом.
        У обочины были кое-как припаркованы автомобили - многие из них проржавели до дыр. Некоторые разложились до остовов - металлические скелеты неприятно резали туман, морды слепо скалились черными решетками радиаторов. Впрочем, попадались и относительно целые экземпляры. Возле одного из таких - ободранного микроавтобуса - озадаченно толпились угрюмые бородатые мужчины. Один из них, размахивая руками, что-то доказывал окружающим, но туман поглощал звуки его речи, и казалось, что за стеклом разыгрывается немой спектакль.
        Внезапно его осенила мысль.
        - Скажите, а если попытаться через бар? - спросил он.
        Кольцов промолчал, не подав виду, что понял его. Громов безнадежно покачал головой.
        - Все приходят через бар, - каким-то совершенно потерянным голосом сказал он, продолжая смотреть на унылый пейзаж за окном, - кроме лишенцев, разумеется. Но в бар нельзя вернуться. Это… знаете ли, против правил. Там можно остаться, впрочем, однако, практика показывает, что никто… или почти никто так не поступает.
        - А вы пробовали? Вернуться?
        Громов внезапно рассмеялся безрадостно.
        - Там по дорогам бродят … Нет, я не пробовал. Но я здесь достаточно давно и мне не нужно хвататься за огонь, чтобы убедиться в том, что он обжигает.
        - Давно? - переспросил Андрей.
        Громов пожал плечами.
        - Кажется, что вечно. А может, так и есть. Делать зарубки утомительно…. Рано или поздно вы начнете сбиваться со счета, а потом и вовсе забросите это занятие. Мы… не дорожим тем, что у нас есть, - он ткнул пальцем в стекло, - вот это… каждый день. Я уж и не помню, как выглядит солнце. Мне порой кажется, что солнце похоже на то… чертово колесо, знаете ли.
        - А вы… вы никогда не пробовали… - Андрей понимал, что вот-вот сморозит с страшную глупость, но не мог сдержаться, - … прокатиться там?
        Кольцов издал кудахтающий звук.
        Громов повернулся к Андрею и уставился на него.
        - Прокатиться? - он выпучил глаза, - там… нельзя прокатиться.
        - Ну да… Но все же, вам не приходило в голову…
        - Нет, - отрезал Громов, - и не будем об этом больше.
        Он отвернулся.

3
        Андрей посмотрел в окно. Марево становилось все гуще - его рваные клочья приобретали странные неестественные очертания. В неверном свете казалось, что туман движется вопреки ветру дергаными, странными скачками, стараясь прилипнуть к борту «Москвича».
        Внезапно дома разом закончились, и они выехали на небольшую совершенно пустую площадь, в центре которой на гранитном постаменте спиною к ним возвышался некто в пальто, с рукой, устремленной в небо.
        Кольцов, резко ударив по тормозам, одновременно принял вправо, объезжая невидимое препятствие - Андрею показалось, что прочь метнулось что-то маленькое и розовое, похожее на освежеванную собаку. Машина пошла юзом на влажной брусчатке, но через мгновение выровнялась, пыхтя и рыча как загнанный зверь. Они быстро проехали площадь, оставляя памятник позади. Андрей повернулся, надеясь разглядеть черты лица неведомого гиганта, но тот уже скрылся в тумане.
        - Уф-ф, - проворчал Кольцов совершенно по-стариковски, - а ведь был момент…
        - Не буди лихо, Юра, - предостерегающе ответил Громов, - идем, пока идем. А там поползем, если надо будет.
        - По левую сторону от вас, Андрей Евгеньевич, - произнес он тоном экскурсовода, - находится Государственная научная библиотека имени Горького. Это здание выполнено в стиле советского модернизма и является одним из украшений нашего города. К сожалению, для … - он замешкался… - работников библиотеки, сегодня - санитарный день. Как следствие, они не видят нас, а мы, слава богу, не увидим их. Вы не туда смотрите, Андрей Евгеньевич - вот-вот, прямо там.
        Андрей уставился в окно, но кроме тумана и каких-то совершенно жутких развалин, ничего не увидел. Впрочем, ему показалось, что за развалинами на секунду промелькнуло диковинное черное здание, будто состоящее из одной только стены. Он прищурился, но причудливый образ пропал, уступив место руинам.
        Кольцов сгорбился за рулем - теперь со спины он казался древней горгульей, незнамо как оказавшейся на водительском месте. Громов тоже молчал, как-то неловко прикорнув у окна, невидящим взглядом он сверлил туманный сумрак.
        - А знаете, - вдруг сказал Кольцов тихо и монотонно, почти нараспев, - я ведь… долгое время я думал, что научился не любить свою дочь. Привык к тому, что она… ушла… что ее стерли из жизни, из моей жизни, разумеется. Впрочем, мне кажется, что подсознательно я был уверен в том, что она давно уже мертва и как-то… постепенно о ней забыл. Порой, умершие близкие остаются с нами как открытые раны на сердце, так и не затягиваясь полностью, но… когда люди просто пропадают невесть куда, мы и понимаем вроде бы, что их больше нет, но все же продолжаем тешить себя надеждой, что где-то, быть может совсем близко, они обрели счастье. И потому это перестает нас заботить. Не имея возможности официально, - он хмыкнул, - …протокольно похоронить любимого человека, мы фактически стираем его ластиком из памяти. Выходит, что и не было его никогда, а разве можно любить то, чего не было?
        Так и я… Там… в другой… вселенной, должно быть…
        В это сложно поверить, но теперь мне кажется, что самоубийство, было единственным осознанным логичным актом, точкой, которую просто необходимо было поставить. Ничто больше не имело значения.
        А когда я увидел ее здесь… Живую. Здоровую, пусть испуганную, но здоровую, я понял, что ошибался. Совершенно невозможно измерить всю глубину человеческих эмоций логикой и математикой. Математика на диво бесчувственна. Гормоны ли движут нами или сердца, души наши, но чувства… ничто не способно ни копировать, ни анализировать их…
        - Яма, - негромко сказал Громов.
        Кольцов не обратил на него внимания:
        - И когда она начала… меняться… Когда все это… весь этот кошмар… Я не знаю, я не хотел убить себя, нет, но я молил, молил то… ту мразь, что управляет всеми нами, сделать со мной то же самое. Уничтожить меня, превратить меня в слизня, в медузу, только бы она не была одна! Мне казалось…
        - Юра, яма, - повторил Громов.
        - Казалось, что если мы останемся вместе, ей будет легче принять все это. Ведь, что бы вам ни говорили, это не лечится, - он повернулся к Андрею, полностью игнорируя дорогу, окинул его слезящимися старческими глазами, - это… эволюция наоборот. Она… с этим нельзя жить, нельзя справиться. Вот я и подумал, пусть она заразит меня, пусть я стану… и тогда, вместе, как отец и дочь… Ну, выходит, что я подвел ее дважды! Я не смог помочь ей тогда и сейчас, да какой же из меня отец тогда?
        - Юра! - закричал Громов.
        Кольцов вздрогнул и внезапно резко нажал на тормоз так, что Андрею показалось, еще чуть-чуть и «Москвич» разорвет пополам.
        - Что? - старик невидящим взглядом уставился в туман, - где? Вот черт, черт!
        - Я же предупреждал, - проворчал Громов.
        - Надо бы назад, - заволновался Кольцов. Он снова повернулся и посмотрел мимо Андрея.
        Андрей и сам повернул голову и увидел все ту же стену серого, грязного, мокрого тумана, подобно сгнившим тряпкам колышущуюся за окном.
        - Езжай вперед, - тихо сказал Громов, - потихоньку…
        Кольцов нажал было на газ, но машина заскрипела и осталась на месте. Мотор начал надсадно кашлять, как старик, задыхающийся от астмы.
        - Тихо, тихо, - Громов говорил осторожно, медленно, не повышая голоса, - давай еще раз. Сцепление, передача, и…
        «Москвич» взревел и рывком тронулся с места. Андрей с омерзением продолжал смотреть за туман - ему казалось, что водянистые и неожиданно материальные клочья его цепляются за стекло, удерживая машину.
        - Теперь молчим и тихонько едем, - Громов повернулся к Андрею, - Андрей, хм-м… - он помолчал, - Евгеньевич, вы ведь Евгеньевич, верно? Вашего батюшку ведь звали Евгений, так? - он неожиданно широко улыбнулся, и Андрей заметил, что у него удивительно плохие зубы, стершиеся почти до пеньков.
        Он кивнул, не задумываясь. В это мгновение произошла странная вещь. Свое собственное имя, а тем более отчество показались ему чуждыми, как кусок мяса, застрявший между зубами. Ему даже захотелось сказать Громову, что тот ошибается. Чувство было настолько же сильным, насколько и мимолетным. Впрочем, Громов явно что-то заметил - его улыбка, весьма неприятная улыбка, превратилась в волчий оскал.
        - Андрей Евгеньевич, - выделяя каждое слово, повторил он, - не соблаговолите ли вы прижать правую руку к левому боку так, чтобы ваша ладонь упиралась в нижние ребра. А левую руку, если вас не затруднит, поднимите и прикройте ею глаза.
        Андрей уставился на него, не веря своим ушам. Почему-то именно эти указания показались ему едва ли не самым безумным событием из всего происшедшего с ним за последние несколько дней.
        - Я не понимаю… - начал было он, но Громов прервал его. Теперь в его голосе ощущалось нетерпение и… страх? Был ли это страх?
        - Андрей, делайте, прошу вас, как я говорю. Правую на левый бок. Прижмите к ребрам и сильно. А левую…
        Машину сильно тряхнуло. Одновременно с этим Громов, потеряв к Андрею всяческий интерес, с удивительным проворством прижал собственную правую руку к ребрам, а левой ладонью прикрыл глаза. Лицо его мгновенно потеряло цвет, стало восковым, потом мертвенно-белым.
        Андрей попытался сказать что-то, но почувствовал, что проваливается, как это бывает во сне, словно древнее кресло под ним раскрылось, явив под собой бездну. Мир вокруг начал меркнуть, таять - предметы становились зыбкими и одновременно какими-то вязкими. Он попытался было вдохнуть, но почувствовал ужасную боль в слизистой - горло мгновенно высохло, а воздух затвердел, превратившись в острые камни. Перед глазами заплясали черные мушки, в висках загрохотали молоты - он почувствовал, что сердце его сначала заколотилось в бешеном ритме, а потом, внезапно остановилось и взорвалось серией аритмических колебаний.
        Он начал падать, проваливаться внутрь самого себя и понял, что сейчас, должно быть, умрет. Но одновременно с этим он четко осознавал, что то, что ждет его здесь, в этом гиблом месте, - куда страшней и омерзительней любой самой болезненной смерти. Стоит поддаться этому тошнотворному засасывающему ощущению, и оно утащит его на глубину самой глубокой и черной бездны, в бездонном зеве которой он будет обречен на вечные страдания, окруженный порождениями чудовищного, противоестественного зла. Лишь это ужасное предчувствие побудило его не сдаваться, но бороться с удушающим обмороком.
        Он снова попытался вдохнуть, впустить в себя твердый и колкий воздух. Он услышал хрип, подобный тому, что издает водопроводный кран, отдающий последние капли воды, и с ужасом понял, что хрипит он сам. Потом он услышал и иные звуки, столь же омерзительные. Кто-то заходился в выворачивающем влажном кашле. Кто-то невнятно бормотал - слова растягивались в бесконечный монотонный ряд, наскакивая одно на другое, из них выпадали целые куски, образуя некую непрерывную какофонию. Но даже эти страшные звуки показались ему спасительным якорем, и он ухватился за них и потянулся к свету, к пасмурному гнилому свету, забивающему салон «Москвича».
        Машина мертво стояла на месте. Салон был наполнен светящимися крошечными частицами, похожими на пыль. Они оседали на стеклах, на дешевом пластике и таяли, оставляя после себя грязновато-слизкие потеки.
        Громов кашлял, согнувшись в три погибели, то и дело ударяясь о бардачок и умудряясь виртуозно материться между приступами кашля.
        Кольцов сидел неподвижно, вцепившись обеими руками в руль - костяшки побелели и резко выпирали на красноватой шершавой коже. Его уши багровыми пятнами выделялись на фоне седых волос.
        Андрей осторожно набрал в легкие воздух и, несмотря на то что горло саднило так, словно он битый час практиковался в глотании опасных лезвий, ему удалось хоть как-то дышать. Перед глазами то и дело вспыхивали звезды; в висках затравленно стучала кровь - при этом было холодно, настолько холодно, что он не чувствовал рук, безвольными опухшими подушками лежавших на коленях. Он открыл рот и внезапно закашлялся, чувствуя, как что-то омерзительно постороннее перекрывает гортань. Даже не задумываясь о том, что делает, он попытался избавиться от гнусного препятствия и неожиданно отхаркнул прямо на руки огромный серовато-зеленый плотный ком слизи.
        Он уставился на ком, испытывая двойственное чувство отвращения и облегчения. Потом потянулся было к ручке, открывающей окно, чтобы избавиться от мерзости, но Кольцов внезапно повернулся к нему и завизжал:
        - Не смейте!
        Изо рта у него шел пар, грязно-желтый в мертвом свете, заливающем салон.
        От неожиданности Андрей вздрогнул и почувствовал, как слизистый ком упал ему под ноги. Ему внезапно захотелось смеяться, момент был донельзя подходящим. Вместо этого, чувствуя себя каким-то школьником-дегенератом, он вытер руку о штанину и медленно, почти по слогам, произнес:
        - Что? Это? Было?
        Кольцов не ответил, отвернулся и уронил голову на руль. Он мелко дрожал всем телом.
        Светящиеся частицы, подобно крошечным огням святого Эльма заполнившие салон, потихоньку таяли, растворялись в гнилом воздухе. В машине становилось все темней. Пространство за окном, казалось, было сплошь залито жирно поблескивающим тяжелым туманом. Не было видно ни развалин, ни сухих тополей - лишь вязкий похожий на жижу туман.
        - Кажись, все, - простонал Громов, - давай, Юрец, заводи корыто. Нельзя здесь стоять.
        Он повернулся к Андрею. Из носа и ушей у него текла кровь.
        - Я же вам говорил что делать, Андрей Евгеньевич, - угрожающе процедил он, - какого черта вы меня не послушались? Вас мама в детстве не учила старших слушаться? Вы… - он осекся и с удивлением уставился на руку, занесенную над головой.
        - Это же… элементарно, - пробормотал Кольцов, - мы здесь как голышом. Прошу вас, Андрюша, я вас умоляю, делайте, что он говорит… Это спасет нам жизнь. Вы ведь нас… чуть не убили, - он порылся в карманах и, достав плитку шоколада, некоторое время сражался с оберткой дрожащими руками. Наконец грубо разорвал ее по диагонали и впился в шоколад зубами.
        - Вы тоже! - прохрипел он с набитым ртом
        Андрей не отвечал, поглощенный игрой тумана за стеклом. Ему показалось, что вдалеке, а быть может и почти вплотную к машине, - туман скрадывал расстояние, как и звуки, движется что-то большое, механически неуклюжее.
        - Юрий Владимирович! - он указал пальцем на окно, - мне кажется…
        - А вы перекреститесь, - Кольцов говорил нервно, на его лице снова проявлялись пятна цвета. Он смял упаковку вокруг остатков шоколадки и небрежно засунул ее в карман, - это была… яма. Здесь кругом… ямы. Ну эту мы проскочили, но здесь… - он осекся и глуповато улыбнулся, - кругом…
        Машину ощутимо тряхнуло, буквально подбросило вверх. Кольцов непонимающе уставился на Андрея так, будто тот был виновником всех его бед и, не обращая более на него никакого внимания, принялся с усердием заводить мотор. «Москвич» кашлял, дрожал, но упорно отказывался стартовать.
        Раздался низкий гул, и автомобиль подпрыгнул вверх. И снова. И снова.
        «ХООООООООММММММ» - гудела земля.
        Что-то колоссальное двигалось в молочном море.
        - Поехали, - на удивление спокойно сказал Громов.
        «Хоооооооооомммммм!» - машина снова подпрыгнула. На сей раз звук был ближе. Прильнув к окну, Андрей почти разглядел очертания огромной антропоморфной фигуры, словно сотканной из мрака, так контрастирующего с грязной патокой тумана. Существо медленно приближалось, сотрясая землю.
        - Я же пытаюсь! - взвизгнул Кольцов. Андрей с каким-то отстраненным омерзением заметил, что по подбородку его стекает коричневая шоколадная слюна.
        - Юра! - Громов тоже почти визжал, - Юра, поехали!
        Машина рыкнула, закашляла - салон мгновенно наполнился тошнотворным запахом бензина - и резво покатилась прочь, то и дело подскакивая на ушибах. Кольцов вел вслепую, не задумываясь, вжимал педаль в пол.
        «Хоооооооооооомммммммм!» - мотор гудел почти печально. Андрей оглянулся, и ему почудилось, что там, окруженный гноистым туманом, черным исполином возвышается гранитный памятник. Но ведь они проехали, они проехали мимо него и тогда…тогда… Этого не может быть.
        Он открыл рот, но сказал совсем не то, что хотел сказать:
        - Я думал… у них санитарный день!
        Громов резко повернулся и посмотрел на него с иронией.
        - А ведь и вправду, - расхохотался он, - я тоже думал, что санитарный! Не гони, Юрка, а то наступит нам… - и он выругался.
        Кольцов и сам улыбался. Даже его затылок, казалось, повеселел.
        - Только я вас умоляю, - он и вправду замедлил скорость и осторожно выбирал дорогу в сплошном молоке, - делайте, что говорят, хорошо, Андрюша?
        - А он… - Андрей замялся, - не пойдет… за нами?
        - Не пойдет. Мы вне ареала. Но здесь, здесь другие хищники бродят. Так что, постарайтесь не расслабляться.

4
        Туман, плотным одеялом окружающий машину, начал потихоньку рассеиваться. Целые клочья его, плотные и почти материальные, уносило порывами ветра.
        Накрапывал мелкий дождь. Грязные капли стекали по лобовому стеклу, оставляя после себя мутные бороздки. Дождь мелко барабанил по крыше, но звук этот не был успокаивающим - напротив, он вызывал тревогу.
        Зато теперь они могли видеть дорогу по крайней мере на несколько метров перед собой. Она казалась абсолютно пустой, но, против ожидания, весьма ухоженной. Обочина густо заросла сухой желтой травой. Андрей угадывал силуэты однотипных домов, однако туман скрывал детали.
        Некоторое время ехали прямо, никуда не сворачивая. Кольцов молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Дождь немного усилился, однако он все еще не включал дворники. Вместо этого зачем-то включил фары.
        Андрей все с большим изумлением прислушивался к себе. Казалось, все происходящее должно было удивить и напугать его, но ужас, испытанный накануне, теперь казался чьим-то воспоминанием, не более того. Окружающий пейзаж, не балующий разнообразием; пустая, ровная дорога, пожираемая колесами автомобиля; желтая трава у обочины, невидимо присутствующая в абсолютной темноте; дома, темными смутными силуэтами возвышающиеся по обе стороны, - все это создавало иллюзию нормальности происходящего. На фоне этого унылого пейзажа просто не могло случиться того, что произошло. Воспоминания последних нескольких минут казались тусклыми и смазанными. Более того, как только он попытался воскресить в памяти пережитый кошмар, сразу ощутил некую леность ума, словно что-то внутри него поставило блок и отчаянно противилось попыткам проникнуть глубже.
        Он испытывал легкую сонливость и небольшое головокружение почти приятного толка. Ему показалось вдруг, что все произошедшее вполне могло быть и сном - реальна дорога, бесконечным полотном стелющаяся перед ними. По такой дороге можно ехать вечно. Туман поглощал звуки, и старенький мотор казалось не громыхал, но тихо, умиротворяюще мурлыкал. Дождь, почти ритмично капающий на крышу, оказывал столь же сильное усыпляющее действие, более не казался тревожным, но напротив, призывал к спокойствию, отключая любые желания, кроме желания погрузиться в дрему. Он ощущал себя как человек, еще не полностью пробудившийся от долгого сна ранним осенним утром, когда солнце кажется далеким крошечным холодным шаром в сером небе; когда за плотно закрытыми окнами неслышно колышутся кроны деревьев; когда птицы нервно и бесшумно пролетают мимо по своим птичьим надобностям. Когда хочется поглубже зарыться в теплое одеяло и закрыть глаза, не думая ни о чем.
        - Здесь относительно безопасно, - пробормотал Громов, - и, в принципе, можно было бы и окошко приоткрыть, но я вам не советую. Карта меняется каждый день. Мы движемся в определенном направлении, а не по изученному маршруту. Километра через два, точнее сложно сказать, машина станет. Дальше пойдем пешком. До определенной точки, разумеется, пока мы сможем вас сопровождать с Юрой. Так что - не спите, Андрей Евгеньевич.
        Он улыбнулся и указал куда-то вперед.
        - Когда-то здесь находились прелюбопытные руины. Громадных совершенно размеров недостроенный дом, ну, наподобие хм-м, как же они бесы назывались-то, не хрущевки, а такие, более новые конструкции, типа спальных районов. Не помню. Но суть в другом. Я эту стройку видел уже. Понимаете? - он издал сухой нервный смешок, - в другой, скажем так, жизни. Видел ее там. И… здешние развалины… это не просто похожая стройка, нет, это она и есть.
        - Я думаю, - пробормотал Кольцов, не отрываясь от руля, - что большая часть здешних построек - производное от того, что мы уже видели. Оно… черт, ведь мы даже не знаем, что это… Мне кажется, что это существо выуживает знания из наших мозгов. Воспоминания, образы детства, даже кошмары. И строит все, что вы видите вокруг.
        - Может и так, - поддакнул Громов, - Юр… - он понюхал воздух как старый усталый волк, - вот здесь, кажется метров через пятнадцать, должна быть развилка. Нам, как в той сказке, - налево.
        - Коня терять, ага, - скучно ответил Кольцов, - я к этой машине уже привык. Она мне как родная.
        - А… откуда у вас «Москвич?» - спросил Андрей.
        - Ну… я его купил, - с некоторым раздражением ответил Кольцов, - переплатил, конечно же, но теперь-то что?.. - он пожал плечами. - Теперь уж что…
        Впереди и в самом деле возникла развилка. Не колеблясь, Кольцов показал левый поворот, и автомобиль плавно свернул на плохонькую гравийную дорогу. Ехать стало трудно. Несмотря на то, что видимость с каждой минутой улучшалась - за окном проплывали двухэтажные домики под остроконечными двускатными крышами, теснившиеся у обочины, - окна в немногих из них теплились желтым светом; из труб выплывал сизый дым. Ему даже удалось разглядеть что-то похожее на палисадник перед одним из домов, впрочем, заросший бурьяном и какими-то огромными желтыми лопухами.
        - Приехали, - без злости, констатируя факт, сказал Кольцов.
        Машина начала тормозить. Андрей уставился в лобовое стекло, но поначалу ничего не видел кроме все той же гравийной размытой дороги.
        - Вот сука, - спокойно, даже скучающе сказал Громов.
        Автомобиль остановился. Кольцов включил аварийки и раздраженно забарабанил по рулю.
        - Юрий Владимирович?
        Кольцов промолчал, но Громов указал пальцем в стекло:
        - Знак, - бросил он как будто это все поясняло.
        Андрей присмотрелся и сквозь разводы дождевой воды действительно увидел покосившийся знак, на котором были нарисованы схематические крошечные бегущие человечки. Ниже было написано: «Осторожно, дети!».
        Он непонимающе пожал плечами. Дорога, насколько было видно, казалась абсолютно пустой. У обочины притулился древний, ржавый автобус - его двери были плотно закрыты, колеса спущены.
        - Здесь не проехать, - сказал наконец Кольцов, - все.
        - Надо было через ментовку, - буркнул Громов.
        - Теперь только через ментовку и можно. Или наверх.
        - Там нас и припечатают, - огрызнулся Громов.
        - Тогда поехали домой, Петя, - вызверился Кольцов, - домой! Или тебя к горсовету подбросить? А? Еще успеешь, на…что там нынче в столовке подают?
        - Послушайте, - встрял Андрей, - а почему закрыта дорога-то?
        Теперь на него уставились оба.
        - Ну же, Андрей Евгеньевич, - нетерпеливо сказал Громов, - дети!
        Андрей все равно ничего не понимал и чувствовал, как в глубине него растет раздражение. Он даже открыл рот, чтобы высказать, но его отвлек скрип.
        Двери ржавого автобуса медленно распахнулись настежь. В образовавшемся проеме показалась женщина, одетая в короткое фиолетовое пальто с меховым воротником и шерстяной платок, почти скрывающий лицо. Она осторожно спустилась по ступеням и, остановившись посреди дороги, подняла руку с зажатым в ней маленьким красным флажком вверх. После, повернув голову к автобусу, что-то крикнула. Видимо, из-за тумана, все еще частично клубившегося над дорогой, или благодаря иной акустической аномалии, Андрей не услышал ни слова, разобрав только отдельные звуки, более напоминающие рычанье и визг, издаваемые животным. Тем не менее в женщине не ощущалось угрозы - она скорее вызывала недоумение, даже жалость.
        Из автобуса тем временем выходили дети. Они были крошечные, закутанные в громадные тулупы, превращающие их в шары. На головах у большинства были меховые шапки-ушанки; толстенькие ножки уверенно топтали дорогу валенками.
        Дети держались за руки и с серьезными, почти комичными лицами переходили дорогу. Мальчики чередовались с девочками, впрочем, понять это можно было только при ближайшем рассмотрении, поскольку и те и другие были одеты почти одинаково.
        Длинная цепочка детей растянулась, перекрыв всю дорогу. Идущие впереди скрылись в тумане, но очередь все тянулась и тянулась. Мальчики-девочки. Мальчики-девочки. Вот промелькнул малыш в вязаной красной шапке. Он выделялся среди остальных - на нем была дутая синяя куртка; на ногах - модные сапожки. Казалось, он почувствовал взгляд Андрея и, медленно повернув голову, внимательно, без тени улыбки, посмотрел на застывшую перед ним машину.
        За его руку цеплялась малютка с непокрытой головой, на которой ярко-желтым пятном выделялись два громадных банта. Она смотрела прямо перед собой с сосредоточенным, почти злым лицом. Казалось, ее интересует только дорога и указания воспитательницы, до сих пор доходившие до Андрея в виде отрывистых резких звуков.
        Вот прошел мимо толстый пацан в пальтишке, купленном явно на вырост. Рукав был порван на локте и грубо залатан. Он торопился и норовил идти сам, но идущая следом важная худая девочка в рябом платке крепко держалась за него.
        - А может, по газам? - тихо сказал Громов.
        - Не успеем, - с неожиданной яростью ответил Кольцов, - надо сдавать назад потихоньку…
        Андрей с ужасом посмотрел на них. Перевел взгляд на дорогу.
        Дети продолжали выливаться из автобуса живой подвижной змеей. Серые пальто, синие куртки, красные шапки, черные тулупы, синие шапки, черные платки. Андрей удивленно посмотрел на автобус; снова на детей. Они шли, монотонно переступая ногами, переговариваясь о чем-то неслышно. Изредка, то один, то другой говорил, видимо, что-то смешное, и вся цепочка взрывалась таким же почти неслышным хохотом, доносящимся до ушей Андрея в виде скулежа и рычанья.
        Кольцов медленно включил заднюю передачу и постепенно начал сдавать назад, внимательно наблюдая за бесконечной вереницей детей.
        В этот же момент воспитательница, будто только что увидев машину, широко, по-обезьяньи улыбнулась и погрозила им флажком. После, повернувшись к детям, что-то произнесла.
        Машина продолжала пятиться. Андрей, вконец обалдевший, наблюдал за детьми.
        Они разом повернули головы к «Москвичу» - красные шапки, черные платки, синие куртки, серые пальто. Голова колонны терялась в тумане - хвост продолжал выползать из автобуса. Сколько их там? И сколько уже прошло? Двадцать? Тридцать? Сто???
        Вот только это были не дети.
        Существо состояло из массы фигур, напоминающих детские, сросшихся между собой не только руками или тем, что должно было показаться руками, но и иными частями тела. В тумане сложно было разглядеть детали, тем более детали столь невероятные, столь противоестественные: воображение дорисовывало, делая их доступными для понимания. Но теперь, когда он увидел, то поразился, как можно было не видеть ЭТО с самого начала.
        Некоторые из них казались почти людьми, тогда как иные - грубыми карикатурами, слепками, лишь отчасти напоминающими человеческие фигуры. Порой, они соприкасались руками, но многие росли друг из друга, образуя чудовищные мясные узлы. Вот девочка с длинным носом, а вот ее точная копия растет из плеча мальчугана в красной шапке. Вот толстый паренек в синтепоновой куртке, почти как человек, почти как ребенок, если не считать только, что его руки сплелись в единый комок с плечами впереди идущей малышки.
        Да и шли ли они? Теперь, присмотревшись, он понимал, что многочисленные ноги, обутые в разномастную обувь были скорее псевдоподиями, скрывающими желтую блестящую плоть - брюхо гигантской змеи.
        Существо смотрело на машину десятками разноцветных глаз. При этом передняя часть его начала выгибаться, видимо, оно разворачивалось, но из-за невероятных размеров делало это слишком медленно, не представляя никакой реальной угрозы.
        Воспитательница что-то заверещала, но они были уже далеко, постепенно набирая скорость.
        Вскоре туман и сумрак поглотили монструозное зрелище. Из глубин мглы донесся один единственный тяжелый стон.
        - Все… - пробормотал Кольцов, разворачивая машину, - уже все.

5
        «Москвич» тихо ехал по безлюдной дороге. Туман почти рассеялся, порывы ветра улеглись, и даже небо, тяжелое серое небо, выглядело так, будто вот-вот расплывется в солнечной улыбке. Безмолвные дома, прислонившись друг к другу, молчаливыми стражами окружали дорогу. Деревья шептались о чем-то своем, стараясь не потревожить стаи черных ворон.
        Мокрый асфальт казался черным, блестящим как… змеиная чешуя.
        Чем дальше они отъезжали, тем более оживал город вокруг них. Пешеходы брели вдоль обочины по своим делам, мрачные небритые мужчины курили возле подъездов, провожая машину долгими взглядами. Попадались и другие автомобили, и даже грузовики, большей частью ржавые и грохочущие.
        Они возвращались в центр.
        В салоне было тихо. Андрей молчал, в который раз силясь проанализировать свое состояние. Ему впору было кататься по продавленному сиденью машины, разрывая рот и вереща. Впору было сойти с ума и биться в пене. Вместо этого он продолжал ощущать себя посторонним в собственном теле. Все происходящее словно никак его не касалось, а следовательно, не имело значения. Достаточно было и того, что он жив. Он обратил внимание на то, что дышать стало в разы легче - как будто в груди освободилось место и восстановилась способность полноценно вздохнуть. Мир вокруг, все еще сумрачный, казался светлей и радостней. Ему вдруг пришло в голову, что к этому городу можно привыкнуть, и мысль эта показалась одновременно и притягательной и отталкивающей. Как легко было бы отказаться от борьбы. Остановиться. Принять как есть…
        Почувствовав, должно быть, его настроение, Кольцов неожиданно показал правый поворот и неуклюже припарковался на обочине. Включил аварийки и повернул ключ в зажигании.
        Мотор фыркнул и затих.
        - Ну вот что, - произнес Кольцов после недолгого молчания, - то, что вы видели…. Все, что вы видели… Это сложно сформулировать… - он повернулся к Андрею и вместе с ним повернулся и Громов, - …Но …это ничто. Так, заготовки, лекала, не более того. Некоторые из этих созданий способны причинить большой вред, но полагаю, вы обладаете иммунитетом. Мы только что побывали, если не в эпицентре, то очень близко к нему. Новички обычно теряют сознание, и это лучшее из того, что с вами может произойти. Безумие… инсульт, смерть…
        - Но, - он поднял палец кверху, - все это, все - ерунда, по сравнению с тем, что кроется за стеной тумана. Я хочу еще раз напомнить вам, Андрей - вы идете туда добровольно. Мы не принуждаем вас, более того, мы не сможем сопровождать вас - даже мгновение, проведенное там, для нас равносильно смерти… если только смерти… Я вот что хочу сказать… Никто, повторяю, никто вас не неволит. Мы не можем гарантировать, что там вы будете в безопасности. В конце концов, таких экспериментов еще никто не проводил.
        - Давайте карты на стол, - вступил Громов, - мы даже не знаем - были ли это ваши жена и сын. Мы… не уверены ни в чем.
        - Посему, - продолжил Кольцов, - вот момент истины. Вы можете остановиться прямо здесь и сейчас. Я… мы… вас поймем. Большая часть населения этого города… да кого я обманываю, - все, все, без исключения, рано или поздно сдаются. Привыкают к… явлениям… к нюансам и живут. Живут, пока могут жить. Вы - молодой человек, вы - уникум, не забывайте об этом. Кто знает - быть может, мутации вообще вас не коснутся!
        Я не гарантирую вам безопасность здесь. Но, вспомните, люди жили и в концентрационных лагерях. Жили в чумных городах. Выживали в Хиросиме. Кое-кто не ушел из сел вокруг Припяти - так и остался там. Решать… вам.
        Андрей смотрел на него во все глаза, искренне поражаясь самому себе: не монстры, не ужасы, пережитые за последние несколько дней, занимали его сейчас, но тот факт, что он ощущал растущую приязнь к этому пожилому мужчине, сидевшему перед ним. Испытывал почти духовную близость с человеком, которого он едва знал.
        - Как решили, так и будет, - твердо пообещал он, - давайте не терять времени даром.
        Кольцов улыбнулся, и было в этой улыбке столько всего… И боль, и радость, и облегчение. Глаза его, красные от усталости, вдруг посветлели, словно коснулась их часть того внутреннего огня, что питал этого человека.
        Он ничего не сказал, только кивнул и отвернулся.
        - А вы смелый человек, Андрей Евгеньевич, - Громов протянул руку. Андрей крепко пожал ее, с некоторым удивлением отметив, что кожа у Громова влажная и холодная, а рукопожатие неожиданно вялое для такого крупного мужчины.
        - Я бы не смог, наверное, - сказал тот, все еще улыбаясь, - я бы и не повез вас никуда… уж больно страшно. Если бы не Юрка. Вот он - настоящий герой. А я так… функционер.
        «Москвич» с лаем и рычаньем тронулся с места. Кольцов начал говорить быстро и нервно, крепко сжав руль обеими руками.
        - Так, друзья мои. Минут через пять - РОВД. Объехать их мы никак не можем. Как следствие - едем медленно и чинно. Андрюша, пригнитесь так, чтобы и тени вашей не было видно. Может, и пронесет. Может и пронесет…
        Они повернули в знакомый уже переулок, и Андрей согнулся в три погибели, почти лег на кресло. Теперь он видел только грязноватую обшивку потолка салона да мясистый седой затылок Громова, возвышающийся над креслом.
        - Никого, - комментировал тот, - тише, тише, Юра. Спокойно…
        Автомобиль медленно объезжал здание. Андрей слышал, как легко, почти интимно шелестят шины по асфальту. Слышал биение собственного сердца, чувствовал тонкую липкую струйку пота, что медленно стекала ему за шиворот.
        Он повернул голову и увидел, или ему показалось, что увидел, как расслабился затылок Громова.
        - Проехали, - прошептал Кольцов, - кажется…
        Тишина взорвалась воем сирены. Кольцов отреагировал практически мгновенно, вдавливая педаль газа в пол, с яростью выворачивая руль. Андрея швырнуло на спинку кресла с такой силой, что он почувствовал, как что-то хрустнуло внутри - судя по обжигающей боли, это вполне могло быть ребро. Он вскочил и с ужасом уставился в заднее стекло - там, свирепо завывая, на огромной скорости несся желтый УАЗ. Человек за рулем казался черным пятном, но Андрей отчего-то был уверен, что на поясе у водителя висит тяжелый молот.
        - Автомобиль марки «Москвич-412» номер ФЛ 6197 ОЛ, прижмитесь к обочине! Прижмитесь к обочине!
        И снова:
        - Автомобиль марки «Москвич-412», номер ФЛ 6197 ОЛ, прижмитесь к обочине! Прижмитесь к обочине!!!
        Голос, многократно усиленный мегафоном, опасной бритвой резал барабанные перепонки. УАЗ нагонял с бешеным ревом, не давая хилому двигателю «Москвича» и шанса. Кольцов сосредоточенно ругался, вцепившись в руль. Громов, не отрываясь, смотрел в заднее стекло так, будто взглядом мог остановить преследователей.
        Внезапно Кольцов резко нажал на тормоз и, одновременно вывернув руль, развернул машину почти на 90 градусов. Не медля ни секунды, он вдавил педаль газа в пол, и автомобиль с визгом и выхлопом понесся вперед по переулку по узкой, совсем плохой дороге. «Москвич» то опасно подпрыгивал на ухабах, то проваливался в глубокие ямы, каждая из которых могла бы стоить ему переднего моста, но каким-то чудом сохранял равновесие.
        УАЗ пролетел мимо переулка. Раздался визг тормозов и рев двигателя - машина сдавала назад. Однако в этот момент Кольцов снова повернул, на сей раз вправо, и, оказавшись на узкой гравийной дорожке, сбоку от большого серого пятиэтажного дома, не снижая скорости, объехал здание и заглушил мотор.
        Андрей глубоко вздохнул и огляделся. Они находились на заднем дворе, надежно скрытые серой тушей пятиэтажки. Здание казалось совершенно заброшенным, однако на балконах верхних этажей унылыми стягами колыхалось вогкое белье. Андрей почувствовал, что здание злобно наблюдает за ними десятками черных окон.
        «Москвич» стоял в двух шагах от когда-то выкрашенной в нарядный зеленый цвет, а теперь облезлой и ветхой песочницы. Подле нее скрипящим марсианским треножником возвышались едва раскачивающиеся на ветру качели - ржавые перекладины черные на фоне серых клубящихся туч. Неподалеку, прямо на песке лежал поверженный турник. В песочнице, среди гниющего бытового мусора и прочих отходов, вовсю шуровали жирные мокрые крысы.
        Кольцов затравленно оглянулся. Вой сирены, доносящийся с другой стороны здания, становился все ближе и ближе…. Миг, и УАЗ пронесся мимо. Звук начал потихоньку стихать.
        - Ну вот, - выдохнул Громов, - а ведь проскочили, Юрка! - и он внезапно расхохотался, почти беззвучно, и хлопнул Кольцова по напряженному плечу.
        - Мне нужно… нужно подышать, - не сразу отозвался Кольцов. Он с трудом открыл дверь и почти вывалился из машины. Постоял спиной к «Москвичу», глубоко и сосредоточенно дыша. Андрей только сейчас ощутил, как сильно затекли ноги. Он попытался открыть дверь, но не тут-то было - ручка не поддавалась. Кольцов, должно быть, услышал его - он повернулся и открыл дверь со своей стороны.
        - Не работает - извиняюще пожал плечами он, - А и хер с ней!
        И рассмеялся совершенно по-детски.
        Андрей и сам чувствовал, что губы его поневоле раздвигает бесшабашная улыбка. Он снова вернулся в детство и только что сбежал от хулиганов, обвел их вокруг пальца. Что будет дальше - неважно, важен лишь этот момент. Стоя рядом с Кольцовым, вдыхая холодный воздух, терпко приправленный смрадом разлагающегося мусора, он испытывал какое-то совершенно ностальгическое счастье и не хотел, не собирался даже анализировать свои ощущения. Все, что имеет значение, происходит здесь и сейчас. Вот только…
        Неожиданно его посетила совершенно неуместная мысль о том, что нет никакого «здесь» и тем более - «сейчас». Что настоящее - не более чем фикция, удерживающая наш разум от осознания простого и жестокого факта - существует лишь прошлое, и любое действие, строго говоря - уже совершено. Мы можем помышлять только воспоминаниями - будущее, сокрытое от нас, - суть, не свершившееся прошлое. Настоящее - дым, призрак, не более того. Жизнь закончилась, не начавшись.
        Веселье враз улетучилось. Он перевел взгляд на дом, и ему показалось, что за каждым окном стоит серый, терпеливый силуэт.
        И они ждут, о, они ждут .
        - Нам надо уезжать, - тихо пробормотал он, понимая, что уже слишком поздно.
        Кольцов оглянулся, но посмотрел не на него, а чуть вбок, на противоположный конец здания. Оттуда легкой прогулочной походкой к ним направлялся человек. Андрей узнал его сразу. Он бы узнал его и ночью. Между ними было… незаконченное, почти интимное дело.
        Это был Петюня.
        Он повернул голову на звук и увидел, что с другой стороны дома, медленно и почти игриво, движется его старый знакомец Михалыч. Следом за ним шел еще один мужчина, темноволосый и высокий, небрежно неся на плече автомат.

6
        Кольцов сделал странное движение, словно пытался заслонить собой Андрея. А потом… пошел вперед навстречу Петюне. Тот даже поначалу опешил. Мужчина с автоматом предостерегающе вскинул оружие, но Петюня остановил его жестом.
        - Гражданин Кольцов, - расставил он руки, будто собирался обнять своего визави, - Юрий Владимирович… От вас я всего ожидал. У вас прям на морде вашей репейной штамп бунтарский стоит. А вот вы, - он повернулся к Громову, будто и не замечая приближающегося Кольцова, - вы же - лицо официальное… Нет, ну мы в курсе вашей дружбы там и вообще. Но шоб вот так нагло? А зачем вам этот мудачок? - он указал на Андрея. - Ты, кстати, чего не уехал? Тя ж отпустили прямо на вокзал! - и он заржал по-лошадиному. Его смеху вторил Михалыч, теперь находящийся куда ближе к Андрею. Он почти любовно держал кувалду, то и дело похлопывая ею по ладони.
        Кольцов не обращал внимания на слова Петюни. Он молча, сосредоточенно приближался к нему, высоко подняв голову.
        Громов тем временем не сводил глаз с Михалыча и второго, с автоматом. Однако те были целиком поглощены зрелищем, разворачивающимся у них перед глазами. Михалыч прошел мимо, обдав Андрея запахом давно немытого тела и еще чем-то приторно-смрадным. Автоматчик шел следом - в глазах азарт и… ожидание.
        Теперь все трое окружили Кольцова. Он стоял прямо перед Петюней, на удивление высокий и прямой, чуть ли не на голову возвышаясь над ним.
        Громов внезапно легонько коснулся руки Андрея и, почти незаметно кивнув в сторону «Москвича», принялся пятиться, осторожно, бесшумно переступая ногами.
        - Вот оно как… Вот та-ак, значит, - с оттяжкой процедил Петюня и снова заржал, - ты мне, Кольцов, как гавно на подошве. Не сотрешь, если присохнет. Я тебя, Кольцов, вижу от сих и до сих. Шо ты, шо доча твоя юродивая. Сцука… - он открыл было рот, для того чтобы исторгнуть очередную порцию мерзостей, и в этот момент старик плюнул ему в лицо.
        Наступила абсолютная тишина. Андрею показалось, что даже ржавые качели замерли, остановились.
        Петюня медленно вытер лицо и почти по-приятельски посмотрел на Кольцова снизу вверх. Улыбнулся и сделал шаг навстречу старику, протягивая руку. Кольцов замешкался, попытался отойти назад, но там, почти вплотную к нему стоял Михалыч, который не просто не пустил его, но, напротив, крепко ухватил за плечи и подтолкнул навстречу Петюне.
        «Сейчас случится беда», - бесстрастно произнес кто-то в голове у Андрея. Он попытался пойти вперед, предупредить Кольцова … о том, что вот-вот должно было произойти, но кто-то схватил его за воротник куртки и с силой потянул назад.
        Дальнейшее, возможно, не заняло и нескольких секунд, но Андрею показалось, что невидимый оператор нарочно тормознул время.
        Петюня еще шире улыбнулся. Схватил Кольцова, но не за руку, а за лацкан пальто. В другой руке, до сих пор свободно висящей вдоль тела, блеснул нож.
        - Прими… сталь… - лениво, почти любовно произнес он и прижал клинок к животу старика. В то же мгновение Михалыч с силой толкнул Кольцова прямо на нож.
        Глава 3

1
        Старик по-детски ойкнул и стал медленно оседать - клинок все глубже уходил в его плоть.
        Петюня ощерился гнилыми зубами и рванул руку вверх. Лезвие, глубоко ушедшее в живот Кольцова, вспороло живот с тошнотворным влажным хрустом. Брызнула кровь.
        - Ай, хорошо! - заорал Михалыч. Он продолжал крепко удерживать Кольцова за плечи, теперь уже почти на весу. Ноги старика подогнулись, глаза закатились и он упал бы, позволяя лезвию вскрыть себя как консервную банку до самой грудины, если бы его не удерживали.
        - Хорошо, да! - прошипел Петюня и медленно, с наслаждением, повернул широкий нож в ране.
        Кольцов застонал, икнул и внезапно исторг изо рта целый фонтан густой черной крови. Он сделал несколько нелепых движений руками, словно внезапно отрастил крылья и пытается улететь.
        - И я! Я хочу! - взвизгнул Михалыч, - мне позволь! Мне!
        Петюня ухмыльнулся и изуверским движением повел лезвие вбок.
        - Всем достанется свежее мясо, - хрюкнул он, продолжая улыбаться, совершенно невероятным образом растягивая губы. Его лицо в зловещих кровавых потеках казалось подобием некоей ритуальной индейской маски.
        Михалыч неистово затряс безвольное тряпичное тело Кольцова так, что оно закачалось на ноже.
        Высокий мужчина с автоматом стоял рядом и с наслаждением наблюдал, широко раскрыв рот - казалось, он пребывает в блаженном трансе.
        Андрей смотрел на происходящее, не двигаясь с места. Словно он был не человеком, но манекеном, обреченным находиться в неподвижности и глядеть, ужасаясь невероятному, чудовищному кошмару. Он не собирался бежать, не думал о том, чтобы прийти на помощь Кольцову - зрелище, разворачивающееся перед его выпученными от ужаса глазами, было столь невероятным, столь жутким, что все сдерживающие механизмы психики пали, оставив его наедине с шоком. Подобно быку на бойне, он покорно ждал, когда Петюня насладится смертью Кольцова и повернет к нему свое багровеющее кровавыми мазками лицо. Он не испытывал ни страха, ни паники - лишь гнетущее завораживающее ожидание интимного прикосновения холодной стали. Будет ли больно? Потемнеет ли мир или останется столь же ярким до последнего мгновения? Ощутит ли он зазубренное лезвие, проникающее в его внутренние органы и кромсающее все на своем пути, вспышкой ослепительной, очищающей агонии?
        Зачем бежать? - шептал кто-то глубоко в его голове, - зачем… сопротивляться? Все равно… Развязка близка…
        Кто-то, крепко ухватив его за воротник, тянул прочь. Шептал отчаянно, кричал шепотом, захлебывался. Но все это было совершенно не важно на фоне кажущейся бесконечной картины смерти Кольцова. Он почти чувствовал медный запах крови.
        - Да пойдемте же, - хрипел Громов, прижав губы к его уху, - пока они… пока не наигрались!
        Андрей попытался было вырваться. Ему даже захотелось криком привлечь Петюню и Михалыча. Быть может, высокий темноволосый мужчина осчастливит их, вспоров холодный воздух очередью из автомата. Быть может…
        Он видел, как тело Кольцова, более никем не удерживаемое, заскользило по лезвию, постепенно, плавно падая назад. Как Михалыч, исходя долгим глубоким стоном, сорвал с пояса молот и, высоко подняв над головой, обрушил его на голову старика. Поднял и снова ударил.
        Поднял и снова ударил.
        Поднял. И снова ударил.
        Молот чавкал. Михалыч с трудом вытаскивал его из омерзительного месива, в которое превратилась голова Кольцова, поднимал и снова бил.
        Поднимал и бил снова.
        Громов с новыми силами рванул его, на сей раз приложив куда больше усилий - он чуть было не упал, и только рука Громова, упершись ему в спину, удержала его. Не поворачиваясь, завороженный монотонным движением молота, он позволил тащить себя к машине.
        - Садитесь! Да садитесь же! - зашипел Громов.
        Он сел на место Громова. Тот оказался рядом, вцепившись в руль. На иссиня-белой коже ярко горели два черных провала глаз.
        Андрею было дико видеть его на месте Кольцова, трогающим машину Кольцова. Это выглядело как… угон. Он открыл даже рот, чтобы позвать на помощь - ведь на его глазах совершается преступление, и он, как порядочный гражданин, просто обязан, нет, должен…
        В этот момент Громов с силой ударил его в скулу. Так сильно, что голова Андрея гулко ударилась о стекло. На мгновение все потеряло значение. Затем мир снова обрел краски, и он… почувствовал, что более не находится под влиянием шока. Он попытался сказать что-то, но вместо привычной речи изо рта вырвались хриплые лающие звуки.
        - Все потом, потом! - Громов вдавил педаль газа в пол и понесся прямо на Петюню. Тот оглянулся, привлеченный шумом, и с обезьяньей ловкостью отпрыгнул в сторону в самый последний момент.
        Михалычу повезло меньше. Увлеченный, он не так быстро отреагировал, и морда «Москвича» буквально подняла его в воздух. От удара он отлетел на несколько метров назад, да так и застыл в песке изломанной куклой.
        - Потом, потоом! Вот сука, пото-о-ом! - ревел Громов, лихорадочно выруливая на дорогу.
        Выезд из переулка был наполовину перегорожен желтым УАЗом. Андрею показалось, что они не отвернут, не смогут отвернуть, но Громов не колеблясь направил машину прямо в узкий проем. Раздался скрежет, когда левая сторона «Москвича» все же задела бампер УАЗа. Машину дернуло, и… они оказались на дороге.
        Громов с проклятьями вдавил педаль газа в пол, и они понеслись прочь под аккомпанемент ревущего на пределе возможностей двигателя.
        Андрей оглянулся и увидел быстро уменьшающиеся фигурки, что копошились в клубах пыли, поднятых «Москвичом». Миг, и они исчезли.

2
        Громов вел, не обращая внимания на ямы и ухабы, машину то и дело подбрасывало, и каждый раз Андрею казалось, что вот-вот «Москвич» развалится, прямо в воздухе разлетится на запчасти, как в каком-то американском мультике. Он то и дело оглядывался, но сзади ничего не было видно. Если их и преследовали, то где-то далеко - он даже не слышал сирены. Дома по обе стороны дороги здесь выглядели совершенно нежилыми. Многие стояли без крыш и казались сгоревшими. Они пронеслись мимо развалин чего-то, напоминающего церковь - передняя стена здания отсутствовала почти начисто, и там, в черной глубине, Андрею привиделись люди, неестественно, странно ползающие по развалинам.
        Дорожное покрытие все ухудшалось, но Громов и не думал снижать скорость. Он с какой-то первобытной яростью крутил руль. Зверски переключал передачи, не сводя глаз с дороги.
        Андрей хотел что-то сказать ему, но каждый раз, когда он пытался, перед глазами его вставала одна и та же картина: Михалыч, остервенело орудующий молотом. Он попытался осознать, что же только что произошло, но это было…немыслимо… Зачем… Зачем?
        Будто прочитав его мысли, Громов резко свернул на обочину и ударил по тормозам так, что машина едва не перевернулась, лишь чудом сохранив сцепление с дорогой.
        Он повернул белое лицо к Андрею, и тот, в полной растерянности от собственной беспомощности, увидел, что мужчина плачет.
        - Ну что, Андрюха, - прохрипел Громов - его левая рука все еще на руле; правая ладонь сжимается и разжимается на колене. - Что, дружок, понял, как у нас заведено?
        Он явно не ожидал ответа. Андрею показалось, что он борется с желанием ударить его, возможно, даже убить.
        - Столько…времени, - всхлипнул Громов, - столько…сил… Ты вообще…ты знаешь? Каким он был, ты знаешь?
        Андрей молчал.
        - Он же… все ради тебя, сука! - заорал Громов и вправду замахнулся было, но безвольно уронил руку и как-то беззащитно зашмыгал носом, - сделал все… А ты… ты достоин?
        Андрей почувствовал, как его переполняет масса противоречивых эмоций. Было ему чертовски жаль Кольцова, к которому он успел прикипеть, и он подозревал, что жалость эта будучи результатом стресса со временем превратится в глубокую искреннюю скорбь. Было ему ужасно сознавать, что только что на его глазах произошло хладнокровное, дикое убийство, где в роли монстров выступали не монстры, но люди, обычные люди-человеки, и эти люди готовы были убить и его. Что уж тут кривить душой - именно его они и собирались убить, что бы там ему не рассказывали про неприкосновенность.
        Он испытывал стыд, осознавая, что человек, которого он едва знал, пожертвовал жизнью ради него.
        И стыд этот породил злость.
        - А я не просил… - медленно процедил он, чувствуя, что слова его несправедливы, противны ему самому, - не просил за себя вступаться. Зачем он?..
        - Ради тебя? - ухмыльнулся Громов сквозь слезы, - ты думаешь, все это… вот это все ради тебя? Да ты же никто, место пустое! Ради тебя и снега зимой жалко, сука! Он ради всех нас умер! Ради тех, кто остался живым в этом блядском мире… - он отвернулся, едва сдерживая рыдания. - А ты… ты говоришь, не надо было… Я ему говорил! - внезапно закричал он, - что ты вообще ничего… Не пойдешь никуда! Струсишь!
        - Похоже, у меня теперь не осталось выбора, - сказал Андрей.
        Громов ничего не ответил.
        Тихо фыркал двигатель. В вечереющем небе медленно, вязко плыли тяжелые облака.
        На дороге, в двух шагах от машины лежала собака. Видимо, в пылу спора, он не заметил ее, но теперь, она привлекла его внимание, показавшись смутно знакомой. Он видел уже эту седую, с рыжими подпалинами, неестественно длинную дворнягу. Будто встречались они когда-то в прошлом.
        Собака смотрела прямо на машину. Ее бока часто и судорожно вздымались. Теперь он заметил то, что ускользнуло от него поначалу, - животное было ранено. Ее задние ноги и хвост казались совершенно неподвижными; передние лапы то и дело судорожно загребали по асфальту. Пасть была широко открыта - длинный язык лежал прямо на земле.
        Не совсем осознавая свои действия, Андрей открыл дверь и вышел из машины. Подошел поближе к собаке, ощущая нарастающее неприятное чувство под ложечкой. Склонился над животным. Собака, скорее почувствовав, нежели увидев приближение человека, заскулила и часто-часто забарабанила передними лапами. Попыталась встать, но задняя часть тела не держала ее, и она почти по-человечески застонала, стараясь поймать взгляд Андрея круглыми, темными глазами.
        Он присел рядом и протянул руку. Собака ткнулась в нее носом и снова заскулила.
        - Эх ты, бедный пес… Бедный пес… - он видел, что спина животного сломана. Должно быть, какая-то машина пронеслась здесь, сбила ее и оставила умирать.
        Внезапно он почувствовал вкус табака во рту. И тотчас же понял, что то, что произошло с этой собакой, - правильно. Именно так и должно было случиться. В противном случае…
        Виски пронзила острая боль. Он упал на одно колено прямо перед собакой и зажмурился от пронизывающей вспышки мигрени. К горлу подступила тошнота, вкус табака во рту стал невыносимым и…
        Все прошло.
        Он открыл глаза и увидел, что дорога перед ним пуста до самого горизонта. Умирающая собака исчезла.
        Деревья заговорщически шептались над его головой. Где-то далеко-далеко, монотонно и отчаянно мяукала кошка. Ее плач был подобен женскому крику.
        - Скоро начнет темнеть, - произнес кто-то за его спиной, и Андрей подскочил на месте, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди.
        Громов стоял, облокотившись о «Москвич», и смотрел себе под ноги. Его лицо, освещенное умирающим светом дня, блестело от слез.
        - Надо ехать, - отрывисто бросил он.
        Андрей кинул. Он хотел рассказать Громову о собаке, но отчего-то происшедшее казалось ему слишком личным, и он не произнес ни слова.

3
        Дорога уплывала прочь. Домишки-развалюхи попадались все реже, уступая место обширным пустырям, на которых еле-еле росли чахлые, искривленные деревца. Попадались недостроенные и давно заброшенные здания и какие-то совершенно невероятные развалины, заросшие высокой черной травой и засыпанные сгнившим мусором.
        Снова поднялся туман. Его тяжелые желтые комья стелились вдоль дороги и тянулись вслед за автомобилем, стараясь ухватиться за бампер. В сумерках туман приобретал диковинные, больные очертания - на него было противно смотреть.
        - Это рубеж… - тихо произнес Громов.
        Андрей посмотрел на него. В полумраке салона лицо Громова казалось старым, помятым, как выброшенная газета. Глубокие тени легли под глазами, утапливая их в омуты непроглядной черноты. На лбу, испещренном морщинами, блестели крупные капли пота. Он тяжело и нехорошо дышал, то и дело сглатывая, - кадык дергался под дряблой кожей шеи.
        - Дальше… только смерть… - продолжил Громов, - тут… сцена заканчивается. Актеры… снимают маски.
        Андрей и сам чувствовал себя неважно. Вернулся навязчивый привкус табака. Сердце работало, с трудом перекачивая тяжелую вязкую кровь. То и дело он ловил себя на ощущении, что вот-вот перестанет дышать, просто разучится, и в течение мучительных последних минут ощутит всю бесконечную подлость жизни, сулящей столь много и в результате дающей лишь смерть.
        Он еле сдержал в себе вспыхнувшую как лесной пожар панику. Посмотрел в окно, стараясь отвлечься от навязчивых слов Громова. Там, в серых мертвых сумерках, молчаливыми истуканами возвышались над пустырем высокие черные камни. Подобно гнилым клыкам торчали они из мерзлой земли. На одном из них, сложив крылья, восседал силуэт, показавшийся поначалу наполовину разрушенным памятником неведомого зодчего. Но вот потревоженная ревом мотора тварь взъерошила перья и расправив огромные крылья с трудом поднялась над равниной. В полумраке было сложно что-либо разглядеть, но Андрей испытал какую-то глубокую, почти инстинктивную гадливость, смотря вслед удаляющемуся странными рваными движеньями силуэту. Крылья, серые на сером фоне, казались двумя кусками давно истлевшей марли, смрадным саваном, скрывающим под собой древние кости.
        Вдалеке, там, где низкие тучи давили черный горизонт, то и дело возникали белые всполохи. На фоне их он увидел, или ему показалось, что увидел, изломанные линии крыш далекого неведомого города. Впрочем, через мгновение дорога пошла под уклон и пейзаж изменился.
        Теперь они ехали вдоль бесконечной серой пустыни. Голая растрескавшаяся земля казалась почти жидкой, как застывшее на мгновение море, в серых сумерках. До самого горизонта тянулась пустошь, омываемая туманом - ни движенья, ни хотя бы крошечного холма, за который мог зацепиться бы глаз. Андрей внезапно вспомнил где-то прочитанное определение десятибалльного землетрясения по шкале Рихтера: «полное разрушение».
        Мотор работал с перебоями. «Москвич» то и дело кашлял, как старая лошадь, захлебывался, но упрямо полз вперед. Громов едва слышно матерился, со скрежетом менял передачи и давил, упрямо давил на газ. На него было страшно смотреть. На прежде белой коже расцвели болезненные алые пятна. Губы посинели и казались почти черными. Щеки были покрыты испариной. Он сильно дрожал и все время прочищал горло с глубоким клокочущим звуком.
        Видимо, почувствовав на себе взгляд Андрея, он повернул голову и улыбнулся совершенно жуткой улыбкой, обнажив кровавые десны. Андрей с ужасом отметил, что глаза его продолжают слезиться - вот только теперь он плакал кровью.
        - Когда-то, давным-давно, - прохрипел он, - я свернул не туда. Просто решил посмотреть на… - он с трудом сглотнул, - одну диковинку… на вещь, которой не должно было быть. И… оказался здесь. А теперь вот, похоже, моему заключению приходит конец.
        Андрей хотел возразить, потребовать, чтобы Громов поворачивал назад, но его укутала тихая, умиротворяющая апатия. Он отвернулся и снова уставился в окно.
        - А… вы бы спели что-нибудь, Андрей Евгеньевич, - неожиданно бросил тот.
        Андрей даже и не нашелся что ответить.
        - Тут… радио не ловит, - продолжил Громов странным больным голосом, - вот я и подумал… Так веселей. Есть у вас походные песни?
        - Петр Семенович, я не уверен…
        - А хоть «калинку», - Громов будто не слышал его, находясь в каком-то полубреду, - чтобы… отвлечься от всей… от этой мерзости, - он с ненавистью уставился на дорогу.
        - Я… - несмотря на абсурдность просьбы, Андрей вдруг понял, что и сам не прочь спеть. И знает, что будет уместным сейчас. Как если бы поэт, когда-то написавший эту песню, сделал это специально для него. Словно он сам путешествовал по этой бесконечной дороге, дышал холодным, злым воздухом.
        Он помолчал немного и тихонько пропел - прошептал почти:
        - Я работаю дверью,
        В мире где нету стен
        Там, где крылья без перьев,
        Где нет ни котов ни вен
        - Я стою на дороге,
        Которой тоже нет
        - …Много, много, много лет[10 - Ю. Шевчук «Апокалипсис».], - закончил Громов.
        - Странно, что вы выбрали именно эту песню, - прохрипел он, - Юрка… Юрий Владимирович… очень любил «ДДТ», особенно… этот альбом. У него была теория, что настоящие певцы земли русской не обладают поэтическим, но экстрасенсорным талантом. Будто они настроены на… черт его знает, на ноосферу, на некие струны, пронизывающие наш мир и соединяющие его с иными мирами. Ему казалось, что Шевчук - один из таких… медиумов, восприимчивых к информации, что идет извне. Он, быть может, и сам не знал, о чем пишет…
        Быстро темнело. Черная земля еще более напоминала море; туман был пенящимися волнами, скрывающими под собой неведомые пропасти.
        «Москвич» еле полз, невзирая на все попытки Громова увеличить скорость. Андрей мог бы вволю налюбоваться пейзажами, но ему было не на что смотреть.
        Тем более неожиданным и пугающим показался ему громадный холм, выросший у обочины. Поначалу он подумал, что это гигантский валун, скала, по капризу природы имеющая отдаленное сходство с живым существом. Но чем ближе подъезжали они, тем больше он убеждался в том, что ошибся.
        Это была не скала. У дороги, подобно сбитой собаке, возлежал гигантский кит.
        Когда они тащились мимо, Андрей заметил, что животное должно быть мертвым уже давно. Его прежде гладкая, черная кожа вздулась и лопнула во многих местах. Живот взорвался, выпустив из себя серые клубки внутренностей. На бесстрастном рыле чернели провалы выклеванных птицами глаз.
        Потревоженные приближающимся автомобилем, из-под кита во все стороны прыснули маленькие, не больше кошки, создания - серые морщинистые бурдюки на паучьих ногах. Из багровой ямы живота на секунду показалась окровавленная слепая морда с круглым огромным ртом, в глубине которого кружилось что-то, напоминающее циркулярные пилы. Показалась и исчезла, видимо посчитав, что добыча не стоит того, чтобы за ней гнаться.
        На туше пировало несколько совершенно обычных ворон. Одна из них каркнула, потревожив остальных, - они взлетели, на мгновение оторвавшись от трапезы, и тотчас же вернулись обратно, хрипло выражая негодование.
        Увиденное пробудило Андрея. Он повернулся к Громову - теперь более похожему на труп, упорно цепляющийся за остатки жизни, и попытался было сказать ему, что игра не стоит свеч, нужно немедленно возвращаться, но что-то в лице мужчины (возможно - отчаянная решимость) остановило его.
        Через несколько километров, показавшихся бесконечными (Громов теперь почти постоянно кашлял и утирал сухие черные губы тыльной стороной ладони), мотор заглох.
        «Москвич» издал какой-то странный, почти человеческий полувсхлип и остановился посреди бескрайнего шоссе. Остановился нерезко, но плавно, так, будто умер во сне.
        Громов едва слышно выругался. Попробовал повернуть ключ в зажигании, но машина не отреагировала.
        - Все, - буркнул он сквозь зубы, - дальше только пешком.
        Вышел из машины и зашагал прочь даже не потрудившись посмотреть, последовал ли Андрей его примеру.
        Андрей некоторое время сидел в непривычно тихом салоне, глядя вслед удаляющейся фигуре. Громов брел, останавливаясь после каждого шага, согнувшись и опустив голову.
        - Подождите! - он выскочил из машины и бросился следом, оставив дверь открытой.
        Вокруг стояла мертвая тишина. Было почти тепло, но это тепло не было приятным - напротив, оно казалось признаком болезни и увядания. Теперь он отчетливо видел, что земля на обочине и вправду была совершенно черной, там, где ее не укрывало одеяло тумана. Черная равнина уходила в бесконечность - на небе более не было облаков и казалось, что оно падает на землю за горизонтом.
        Громов не остановился, не обернулся - он продолжал упрямо ковылять прочь по дороге - и на фоне темнеющего неба выглядел весьма жалко.
        Андрей поравнялся с ним и схватил его за плечо.
        - Стойте! Да стойте же!
        - У меня нет времени, - сонно ответил Громов, - нужно идти, Андрей…Евгеньевич…
        - Да вы на себя посмотрите! Вы же умрете сейчас!
        Громов улыбнулся своей жуткой кровавой улыбкой.
        - Я… начал умирать еще полчаса тому назад, - пробормотал он равнодушным голосом, - нет причин останавливаться на полпути. Мы уже… почти пришли, - он закашлялся и с натугой выплюнул на темный асфальт густую кровь, - Посмотрите… туда…
        Андрей посмотрел вперед. Дорога не сворачивая шла до самого неба, и там, на границе между небом и землей, он увидел клубящиеся белоснежные облака.
        - Вот там ваша цель, - прокаркал Громов, - только… я туда не дойду, Андрей Евгеньевич… У меня сил не хватит. Мне бы… - он начал заваливаться на Андрея; тело оседало как мешок - …Мне бы…посидеть.
        И сел прямо на асфальт, неловко подогнув ноги.
        - Петр Семенович… Послушайте… - Андрей согнулся над кашляющим кровью Громовым и попытался поднять его под руки, но тот казалось потяжелел килограмм на двадцать и упорно отказывался вставать.
        - Да помогите же мне! - закричал Андрей.
        - Вам? - с некоторым удивлением в голосе спросил Громов, - помочь вам сделать что? - он говорил невнятно. Глаза его, истекающие кровью, почти закрылись в черных провалах глазниц.
        - Я должен отнести вас обратно, черт бы вас побрал! Вы же… Ну, вставайте!
        Громов неожиданно рассмеялся хриплым лающим смехом, и смех этот ужасным эхом разнесся по мертвой долине.
        - Вы что… не поняли? - он давился кровью, - не дошло до вас? Ну вы… и тупица… - он утер рот и посмотрел прямо в глаза Андрею.
        - Я сказал вам… Умираю… Что бы тут ни происходило… какая бы чушь… для меня уже… все кончено. Я… не смогу вернуться домой, потому что… я… - он согнулся в приступе ужасного булькающего кашля и внезапно исторг из себя целый поток густой черной рвоты, мгновенно покрывшей его брюки смрадным жирным слоем. Отдышавшись, продолжил, давясь и кашляя:
        - Мало времени… совсем… уже. Там… куда вы пойдете… к облакам… там нет облаков на самом деле… вообще нет ни верха, ни… нии… за… ничего нет… Логики… вы… не думайте главное… ни о чем… и тогда… идите, не смотрите никуда, только вперед…
        - Вы… дойдите, ладно? Ради меня… черт с ним, ради Юрки дойдите! Я уже… я…
        - Зачем вы это сделали?! - закричал Андрей. - Какого черта вы это сделали? Вы, идиот, зачем???
        - Потому что… - прошептал Громов, глядя в сторону далеких облаков, - потому что… все мы здесь… одно… и… Он часто-часто заморгал, с каким-то удивлением всматриваясь во что-то невидимое, хрипло выдохнул и медленно завалился на бок, прямо на руки Андрею. Глаза его оставались открытыми, и Андрей видел, как они мутнели… мутнели….
        Громов был мертв.

4
        Сидя на холодном асфальте и баюкая голову покойника на коленях, Андрей ощутил необыкновенно сильно свое одиночество. Словно Громов был последним человеком во вселенной - и вот он умер. Не осталось более ничего: ни деревьев, ни птиц, кружащих высоко в небе, ни даже домов, немых, но все же свидетельствующих о жизни. Только дорога, тянущаяся к далеким облакам, да черная, ледяная земля.
        С горечью улыбнувшись, он подумал о том, что вернулся к тому, с чего начал несколько дней назад. События прошедших дней казались теперь не более чем калейдоскопом ярких, порой ужасающих галлюцинаций. Реальна была дорога, пустая серая полоса посреди мерзлой пустыни. Все прочее дробилось на составляющие, таяло подобно весеннему льду и расплывалось лужами талой воды.
        Собственное прошлое продолжало оставаться тайной за семью печатями. Сны, еще недавно воспринимавшиеся как откровения, теперь, в серых сумерках, превратились в отражения отражений, их смысл терялся, становясь незначительной тенью, одной из многих теней, населяющих эту бесконечную дорогу.
        Кто он? Что делает здесь, в холодной враждебной пустыне? Что привело его сюда? Семья…. Он порылся в памяти, но так и не смог вызвать эмоции, пусть слабые, но эмоции, связанные со своими близкими. Уж коль он более не помнит их, не чувствует сердцем, зачем проверять живы ли они? Реальность - вот она, остывает у него на коленях. Серая, землистая кожа, что хамелеоном принимает цвет вечных сумерек, давящих на этот город тяжелым прессом. Глаза, полузакрытые, придают еще недавно живому лицу глумливое выражение, будто Громов знает теперь о чем-то, неведомом ему - знает и смеется, пройдя свой путь до конца.
        Реальна дорога. И смерть. Холод и давящая пустота. Куда идти? Возвратиться ли обратно, к монстрам и чудовищам города, или все же пойти вперед, к далеким клокочущим облакам, для того чтобы… умереть? Кто сказал ему, что он особенный? Что он, ничтожная мошка в бесконечном ледяном океане, способен избежать юдоли, уготованной каждому? Его участь будет столь же плачевной, сколь и незаметной. Над этой пустыней властвует смерть. Жадно пожирающая любую жизнь.
        И не важно, вернется ли он в город или пойдет вперед. В конце его ждет забвение.
        Тело Громова мягко встрепенулось, и на мгновение он испытал укол настоящего ужаса. Ему привиделось, что Громов сейчас встанет, медленно откроет белесые сухие глаза и взглянет на него по-новому, всеведающе - и тогда он закричит и будет кричать, пока не лопнут жилы на шее, пока не хлынет кровь из ушей, пока не взорвется многострадальное сердце… Боялся он, что и после смерти не обретет покоя - ведь покой - привилегия избранных, не проклятых…
        Но присмотревшись, он понял, что Громов не собирается ни открывать глаза, ни вставать. Он был безнадежно мертв - мертвее черной земли. Его тело, лежавшее на асфальте в странной, нелепой позе, присущей только трупам, продолжало шевелиться. По нему пробегали судорожные волны, оно …впитывалось в землю… Он не верил своим глазам… Так и было: дорога пожирала Громова, всасывала в себя. Он таял.
        От страха и неожиданности Андрей вскочил, отпрянув от тела. Голова Громова ударилась об асфальт, но вместо ожидаемого глухого стука Андрей услышал влажный шлепок. Поверхность дороги слегка прогнулась под затылком мертвеца, подобно мягкому матрасу, и вот уже голова начала медленно проваливаться в дорожное полотно.
        Андрей, не в силах оторвать взгляд, смотрел, как исчезает Громов.
        Последним растворилось лицо. Некоторое время оно оставалось на поверхности, подобно кем-то оброненной маске, слепо глядящей в бесконечность неба. И вот исчезло, как и не было его…
        Дорога снова была пуста.
        - Господи… - пробормотал Андрей, - Господи, Господи, Господи… - он чувствовал, как холодные пальцы ужаса лезли ему прямо в сердце, сжимали крепко-крепко, заставляя отчаянно трепетать. Стало трудно дышать. Еще чуть-чуть и он потеряет сознание.
        Он всегда полагал, что человек способен привыкнуть к любым обстоятельствам. В том же пытался убедить его и Кольцов, рассказывая о городе и его обитателях. Но теперь он понял, что Кольцов был неправ. Ужас, как и раковые клетки, имеет свойство накапливаться в организме, и, рано или поздно, человек просто сдается, не в силах выносить чудовищные обстоятельства, окружающие его. Наша реальность, тот мир, что мы представляем себе, - крошечная пылинка на поверхности миров, куда более кошмарных, чем мы можем себе представить. Их манифестация для человека смертельна. Монстрам не обязательно убивать его… Он и сам уже почти мертвец.
        - Надо идти, - пробормотал он, сам удивляясь, до чего скучно и слабо звучал его голос. Мертвая равнина поглощала звуки, делала их стерильными, высасывая интонации. Идти… Надо идти, но куда? Назад, в руки Петюни и Рондина, к безумным Стражам железнодорожного вокзала? Или вперед, в неизвестность, на поиски семьи, которую он не помнит, и выхода, которого нет?
        Он помешкал немного, глядя себе под ноги, и решительно побрел в сторону далеких облаков.

5
        Ветер отчаянно толкал его в спину. Андрей вот уже несколько часов шел по дороге, но с таким же успехом мог бы и остаться на месте - его окружала все та же черная пустошь, лишь изредка припорошенная белесым туманом. Он то и дело щурился, стараясь разглядеть облака в конце пути, но они были столь же далеки.
        Первая бетонная площадка показалась Андрею призрачной и зыбкой - она выпрыгнула из вечерней полумглы, и он, погруженный в дрему на ходу, едва не прошел мимо.
        Прямо посреди дороги находилась ровная прямоугольная плита, на которой стоял серый куб. Возле него из бетонного основания торчала телевизионная антенна.
        Андрей в полном недоумении обошел плиту и только сейчас увидел, что за нею, на дороге разбросаны и другие плиты. В быстро наступающей темноте он не видел более цели своего путешествия, но теперь ему казалось, что за плитами из дороги выступают высокие серо-черные монолиты. Некоторые из них достигали в высоту всего нескольких метров. Иные возвышались на добрый десяток, подпирая падающее, теперь уже почти черное небо. Он не понимал, как мог не заметить их раньше.
        Обойдя первую плиту, он почти сразу же поравнялся со второй. Она была куда меньше первой и выдавалась над поверхностью ребристым домиком, покрытым сверху чем-то, напоминающим прохудившуюся черепицу. Ближе к верхнему острому краю из плиты выступал продолговатый прямоугольный палец, из которого валил дым.
        Андрей постепенно начал понимать, что видит, но разум отказывался принимать увиденное на веру, столь бессмысленным и невозможным казалось оно.
        Он добрел до монолита, перекрывающего всю дорогу и краем наползающего на черную равнину. Каменный куб, высотой около пяти метров, был правильной прямоугольной формы. Андрей не мог знать, что находится наверху, но отчего - то был уверен, что нашел бы там все те же телевизионные антенны да прямоугольные высокие пеналы.
        А прямо на уровне его лица находилось обычное окно, забранное решеткой. В окне горел свет, и там, за стеклом, за прозрачным тюлем, он увидел маленькую комнату, оклеенную желтыми обоями. За столом, накрытым клеенчатой скатертью, сидела грузная женщина в бигуди и простом халате. Напротив нее, покачиваясь на стуле, читал газету мужчина средних лет - в белой майке и спортивных штанах. Под столом, полускрытый скатертью, возился лохматый серый пес неопределенной породы.
        Андрей сдержал крик и тихо обошел вросший в землю дом. За ним, из асфальта выступали и другие дома. Некоторые из них ушли в землю по крыши. Другие росли на пять, шесть, десять этажей. Одни стояли прямо, надменно светя электрическими окошками. Прочие клонились под невообразимыми, противоестественными углами, но не падали, вопреки законам гравитации.
        Он не мог, никак не мог не увидеть этот фантасмагорический кошмар ранее, но здесь, посреди мертвой пустыни, правила, установленные жалкими двуногими млекопитающими, не действовали. Могучая сила, сотворившая город, насмехалась над нелепыми потугами объяснить все с точки зрения логики. Логики больше не было.
        Засмотревшись на каменный лес, растущий вокруг, Андрей споткнулся и чуть было не упал. Опустив глаза, он увидел руку, торчащую из асфальта. Рука не шевелилась, но отчего-то он был совершенно уверен в том, что человек, которому она принадлежала, - жив. Чуть поодаль из дороги, подобно траве, торчали растопыренные пальцы, руки и ноги.
        Теперь он старался идти осторожно, поминутно останавливаясь. Дорога исторгала из себя живую трепещущую плоть. Прямо на его глазах из тверди асфальта показалась голова пожилого мужчины, чем-то похожего на Кольцова. Он смотрел прямо на Андрея и в то же время сквозь него - мимические мышцы сводило судорогой, отчего казалось, что он и смеется и плачет одновременно.
        Самое жуткое в этой картине было то, что все происходило совершенно бесшумно. Бесшумно росли дома из дороги. Бесшумно появлялись люди. Завороженный, он остановился на относительно свободном участке и глядел, как из асфальта плавно выросла огромная шестнадцатиэтажка. Она поднималась все выше и выше и вот, наконец, с неожиданно тихим, умиротворяющим шорохом здание воспарило над землей и медленно, почти торжественно поплыло вверх, влекомое неведомой силой.
        Следом взлетел небольшой двухэтажный частный дом. Он остановился в воздухе, застыл буквально на мгновение невероятным воздушным змеем и вдруг, потеряв вес и отрицая силу притяжения, взмыл в ночное небо, мгновенно растворившись во тьме.
        Человеческие фигурки одна за другой отрывались от дороги и улетали в небесную пропасть, соревнуясь в скорости. Картина была столь же ужасной, сколь и невероятно красивой.
        На месте улетевших домов из земли росли новые разнообразные строения. Были здесь и жалкие хибары, и многоквартирные дома, и даже церковь, что тянулась фундаментом вверх. Последней из земли вылезла ее маковка, блеснула в полумраке и остановилась, зависнув на расстоянии полуметра от земли.
        Раздался вой, подобный реву снаряда, и прямо на дорогу рядом с Андреем упал человек, с омерзительным влажным шлепком расплескав свои внутренности по асфальту. Следом за ним начали падать и другие - неведомая сила, поднявшая их в воздух, похоже, наигралась, и теперь небо исходило дождем из человеческих тел.
        Андрей понял, что слишком долго стоял на месте, и поспешил прочь, то и дело оглядываясь.
        Дорога неожиданно резко пошла вниз - он чуть было не упал, с трудом удержавшись на ногах, и жуткий каменный лес почти мгновенно скрылся из виду. Теперь он слышал частые омерзительные хлюпающие удары за спиной. Он испытал сильное, иррациональное желание вернуться и посмотреть, как начнут падать дома, с трудом удержался и упрямо заковылял прочь, ощущая, как спешно бьется сердце в груди.
        В почти кромешной тьме дорога казалась темно-серым высохшим руслом реки, обрамленным иссиня-черными бескрайними берегами. Облака, при свете дня казавшиеся белесыми, почернели и походили на бурлящую лаву. Они были совсем близко - рукой подать. Несмотря на усталость, затрудненное дыхание и страх, Андрей испытывал некое подспудное любопытство - ему хотелось как можно быстрее дойти до облачного водоворота и понять причину этого феномена. Его сознание упрямо цеплялось за логические концепции, старалось разложить все по полочкам.
        Он прибавил темп, ощущая злобное давление ветра в спину. Ужасающие влажные шлепки за спиной стихли - должно быть, дождь из человеческих тел прекратился и теперь та злобная сила, что управляет этим миром, сосредоточилась на ином развлечении. В темноте завывания ветра напоминали истошный женский крик.
        Нужно было сосредоточиться на дороге. Он неожиданно улыбнулся, вспомнив, что в далекие студенческие годы всякий раз развлекал себя, считая собственные шаги до дома, возвращаясь пешком после очередной тусовки. Это помогало скоротать время, когда заканчивались песни. Петь в этом мертвом, словно застывшем мире было страшно. Он представил свой голос, разрывающий ткань черной тишины, и почувствовал дрожь. Неизвестно, какие твари бродят в округе и чье ухо может услышать его.
        Андрей принялся считать про себя, и идти стало легче. В конце концов, рано или поздно, один из шагов приведет его к облачной стене, и там… Впрочем, он не стал раздумывать о том, что ждет его впереди - мысли эти были столь же безрадостными, сколь безрадостен был ветер, кусающий спину.
        Дорога все еще шла под уклон, и он был благодарен провидению за этот маленький подарок. Дышать было тяжело, но он научился контролировать и это состояние, стараясь делать глубокие редкие вдохи
        Раз-два-три-четыре - вдох.
        Пять-шесть-семь-восемь - выдох.
        Десятки складывались в сотни, сотни превращались в тысячи. Дорога едва светилась под его ногами. Каждый раз, делая очередной шаг, он боялся, что асфальт превратится в жижу и поглотит его ногу с мягким хлюпающим звуком. Но покрытие оставалось твердым и вполне материальным.
        Понемногу стало светлеть. Подняв голову, он не увидел ни единой звезды, но небо на востоке показалось ему более светлым - должно быть, там восходила луна. Хотя восходит ли луна на востоке? Он некоторое время пытался вспомнить, знает ли что-либо о лунном характере, и с трудом выудив из глубин памяти невесть как попавшую туда информацию о том, что в полнолуние луна всегда противоположна солнцу, отчего-то успокоился и даже повеселел.
        Неожиданно оказалось, что он почти подошел к стене туч, которая была и не стеной вовсе, а облачным ковром, скрывающим дорогу, что казалось скорее каким-то диковинным оптическим феноменом или…
        Он быстро, почти бегом, пробежал оставшееся расстояние и остановился.
        Облака не укрывали дорогу. Дорога заканчивалась узкой мощеной площадкой, с которой открывался вид на море плотных черных туч, находящихся в постоянном движении. Кое-где в просветах между тучами проглядывала еще более плотная, почти эбонитовая тьма. Должно быть, под облачным покровом притаился глубокий каньон. Определить размеры пропасти не представлялось возможными - ее дальний край был поглощен тьмой.
        Андрей стоял над бездной, зачарованно глядя на лавинообразный танец облаков. Бурлящий темный водоворот то и дело изрыгал из своих глубин плотные протуберанцы. Облачные щупальца принимали ужасающие очертания, но затем вновь вливались в могучее постоянное движение. Картина напомнила Андрею фотографии тайфунов, сделанные из космоса. Медленное, тяжелое вращение завораживало. Не помня себя, он сделал шаг вперед и оказался на самом краю площадки. Облака манили его, предлагая запретные невиданные удовольствия. Достаточно было лишь сделать шаг и, раскинув руки, воспарить в бездонной тьме.
        С трудом подавив желание, Андрей отшатнулся от края площадки и только сейчас заметил, что вниз уходят грубые каменные ступени. Он видел первые три. Прочие были скрыты за облаками.
        Не раздумывая, он ступил на первую ступень, даже сквозь подошву ботинок ощутив пронизывающий холод. Ступени словно покрыты были космическим льдом. Нога мгновенно занемела, но он даже не собирался останавливаться. Ему показалось, что как только он начнет думать, что и как надо делать, - его песенка будет спета.
        Ноги поглотило облачное марево. Ничего не произошло.
        Он сделал еще один шаг, аккуратно нащупывая невидимые ступени. Теперь он погрузился по грудь и все еще был жив. Ему даже стало легче дышать.
        Он задержался на мгновение и, наклонив голову, на секунду погрузил ее в плотный влажный пар. С опаской понюхал воздух, ожидая подвоха.
        Воздух был чист, насыщен растворенной в нем водой и пах… воздухом.
        Не колеблясь более, Андрей проворно пошел вниз, надеясь на то, что нога его не соскользнет со ступени и он не полетит в пропасть. Отчего-то он был совершенно уверен в том, что смерть от удара о камни ему не грозит, - он будет падать вечно в холодной скользкой тьме.

6
        Стоило оказаться внутри облаков, как он потерял возможность видеть. Теперь ему приходилось ориентироваться, уповая на чувство равновесия. Он осторожно нащупывал каждую ступеньку, проверял, не скользит ли она, и только потом переносил на нее вес тела. Поначалу он держался одной рукой за шершавую скалу, но лестница уходила прочь от стены, погружая его в самое сердце мрака. Он растопырил руки и старался идти прямо, насколько это вообще возможно, возблагодарив высшие силы за ширину каменных ступеней.
        Через некоторое время глаза привыкли к туманной мгле, и Андрей начал смутно различать пространство вокруг себя. Прошло еще несколько минут, и он смог явственно увидеть свою руку, поднеся ее к лицу.
        Определенно светлело.
        Не задаваясь вопросами, Андрей ускорил шаги и вдруг, словно по мановению волшебной палочки, оказался на свежем воздухе, миновав облачный барьер. По инерции он сделал еще несколько шагов и посмотрел вверх, ожидая увидеть все те же облака, но, к своему удивлению, настолько сильному, что чуть было не соскользнул с очередной ступени и не полетел кувырком в тартарары, увидел черное беззвездное небо. На востоке ярким желтым шаром светила луна. Она была… какой-то неправильной, сплюснутой с полюсов. Метеоритные кратеры, что обычно вызывают у наблюдателя ассоциации с добрым спокойным лицом, были расположены невпопад, и чем больше он смотрел на лик луны, тем более тошнотворной она казалась. Желтушный свет заливал каньон, освещая черные гранитные ступени, уходящие вниз, в непроглядную тьму.
        Андрей стоял посреди пропасти, края которой терялись во мгле, освещаемый гнилостным мертвым светом.
        Подниматься обратно было бессмысленно. Стараясь не смотреть на тяжелый, давящий сфероид на востоке, он, кряхтя, продолжил путь.
        На протяжении следующих минут, а может быть и часов (сейчас он как нельзя лучше понимал Кольцова, утверждающего, что в этом городе время более не является константой), Андрей брел вниз, упрямо глядя под ноги, считая каждую ступеньку. На сто двадцать третьей он сбился и вынужден был начать сначала. Ноги, которые поначалу терпимо ныли, теперь просто горели в области икр, но он не останавливался, опасаясь, что как только прекратит движение - умрет, превратившись в часть той темноты, что окружала его.
        Вскоре Андрей начал бредить - ему показалось, что у него за спиной, где-то неподалеку, что-то тихо шуршит, скребется по гранитным ступеням. Он оглянулся, но кроме лестницы, уходящей теперь в бесконечную высь, да гнилой омерзительной тыквы луны, не увидел ничего. Списав все на усталость, он продолжил путь, теперь поминутно останавливаясь и чертыхаясь.
        Шорох повторился.
        На сей раз Андрей остановился и долго глядел вверх.
        Лестница черным монолитом терялась вдали. Но теперь он отчетливо слышал шуршащий ритмичный звук, что, казалось, становился все ближе.
        «Фуууушшшшшшшш»!!! - и пауза. «Фууушшшшшшшшш»!!! - и снова пауза
        ФУУУУУУУШШШШШШШ!!!
        Андрей начал дрожать, тщетно пытаясь убедить себя в том, что это всего лишь игра разыгравшегося воображения. Его зубы отбивали чечетку, и звук отчетливо разносился вокруг.
        «ФФФФФФФФФФФФФФФФФФФФФУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУШШШШШШШШШШШШШШШШ!!!» - теперь уже совсем близко.
        Андрей неосознанно сделал шаг назад, чуть не потеряв равновесие, и только усилием воли подавил дикое истерическое желание бежать.
        Тьма расступилась, и он увидел… Поначалу он и не понял, что увидел.
        По ступеням пятилась задом женщина в неопределенного цвета рабочем халате. Была она грузной и, судя по толстым, отечным ногам, больной. Она трудно дышала и то и дело останавливалась. В руках ее была метла - она-то и издавала шуршащие звуки.
        Женщина подметала .
        Остановившись на расстоянии нескольких ступеней от Андрея, она повернулась к нему медленно, по-стариковски, и когда он увидел ее в профиль, ему захотелось закрыть глаза и бежать, бежать прочь, вниз по этой проклятой лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек за раз, и пусть он споткнется и упадет, и погибнет, только бы не видеть, не видеть этого ужасного лица!
        Но он продолжал стоять, застыв на месте от ужаса и стараясь не смотреть на ее лицо, хотя был не в силах отвести от нее взгляд. Он испытал еще больший страх, почти панику, осознав, что не видит ступеней за ее спиной, так, словно…
        Существо противоестественно широко открыло дряблый жабий рот - гнилую топь посреди изрытого черными мокрыми язвами лица - и выдохнуло:
        - ОРГИНТЕСЬ!
        Он замер, чувствуя, что сейчас умрет.
        - ОРГИНТЕСЬ! - завизжала старуха и взмахнула метлой перед собой, стирая целую ступеньку, превращая ее в ничто, - ОРГИНТЕСЬ, ГРАЖАДЕНЫЙ!
        Она спустилась еще на одну ступень вниз, теперь стоя лицом к нему. Он предельно четко видел, как движутся длинные тонкие червеобразные наросты у нее на подбородке.
        - ОРГИНТЕСЬ! ОРГИНТЕСЬ! ОРГИНТЕСЬ!!! - заверещала она. Метла покачивалась в ее руке, и целые куски гранита превращались в пустоту там, где их касались прутья.
        Внезапно старуха замерла, вытянулась в струнку, чуть наклонив омерзительную грибообразную свою голову, прислушиваясь к чему-то. Ее пасть раскрылась еще шире, по подбородку потекла вязкая слизь. Она походила на ужасный, омерзительный памятник - плод творчества безумца.
        Андрей не стал дожидаться, пока ведьма двинется вперед. Он повернулся и побежал вниз по ступеням, понимая, что пути назад больше нет.

7
        Он бежал, не разбирая дороги, не задумываясь о том, что может соскользнуть и рухнуть в беспросветный мрак пропасти. Образ чудовища, стирающего реальность, пылал перед глазами. Определенно, Кольцов ошибался - человек способен воспринимать ужас лишь до определенного момента, а после…после наступает коллапс и безумие.
        Он не думал о будущем - разве может существовать будущее в чреве пропасти, освещаемой гнилой луной? Не думал об осторожности; осторожность - привилегия живых, а он, должно быть, умер. Умер и очутился в аду, наполненном бесконечными кошмарами. Что ждет его внизу? Стоит ли гадать? Может ли бездна испугать еще сильней?
        Андрей упрямо смотрел под ноги и бежал, бежал, перепрыгивая через две ступени сразу. Один раз он все-таки поскользнулся и нога опасно зависла над пропастью. Он остановился, перевел дух, глядя в бездну, что казалось манила его сделать один только шаг, и… снова побежал. Сзади, далеко-далеко слышен был ужасающее шуршание метлы.
        Впереди забрезжил свет. Андрей снова остановился и, приложив руку ко лбу, постарался разглядеть непонятный предмет, но ему так и не удалось понять, что это. Впрочем, это не имело более никакого значения. Ничто более не казалось ему важным.
        Он упрямо пошел вперед, невзирая на жуткую боль в ногах. В определенный момент ему начало казаться, что он более не спускается, а поднимается, что каким-то образом он на мгновение отключился и пошел обратно. Эта мысль была едва ли не самой ужасной из тех, что посещали его. Он сконцентрировался и понял, что все еще идет вниз. Сделал несколько шагов и снова засомневался. Его подводило зрение. Перспектива выглядела странной, словно он смотрел на мир сквозь плохо подобранные очки. Он продолжал видеть свет перед собой, но одновременно видел и ступени, что устремлялись вверх, загораживая источник света. Будто он находился в двух местах одновременно.
        Его начало тошнить.
        Еще несколько шагов, и он совсем потерялся, не понимая, где верх, а где низ. Потряс головой, как старый пес, и с рычанием побрел навстречу свету. Это был его единственный ориентир.
        - ГОРВАРИДЗЕСЬ! ВАРЛАЕМЫЙ ЧЕРАГЕР!!! - раздалось над ухом.
        Он оглянулся резко, едва не потеряв равновесие, почувствовал, как тошнота тугим комом подкатывает к горлу, но никого не увидел. Снова повернул голову и в ужасе осознал, что источник света пропал, растворился в желтоватой мгле. Его охватила паника, грозящая закончиться обмороком. Ужасно захотелось прыгнуть вниз и единственное, что удержало его, было подозрение, что, прыгнув, он полетит не вниз, и даже не вверх, а, вопреки законам геометрии и гравитации, куда-то вбок, сквозь гранитные стены пропасти, и не остановится, пока не пробьет все измерения насквозь, оказавшись в мире без координат.
        Он снова зарычал. Важно было найти свет. Свет! Подобно мотыльку, летящему к лампе, для того чтобы умереть, он стремился к свету. Миг - и он нашел его. Теперь источник был гораздо ближе. Он прищурился и понял, что смотрит на дверь - простую дверь, выкрашенную белой краской, что отражает свет гнилой разбухшей луны.
        Не задумываясь, он заковылял к двери. Без конца опускаясь и снова поднимаясь, болтаясь из стороны в сторону и куда-то наискось, он ни на секунду не упускал дверь из виду. Через несколько минут картина стала более ясной, и стало очевидно, что дверь установлена на небольшой площадке, напоминающей площадку лестничного пролета в многоквартирном доме. Лестница заканчивалась, упираясь в нее. На площадке кто-то был, и сердце утонуло в груди и остановилось: каким-то образом монстр, стирающий мир, обошел его и поджидает внизу, помахивая метлой. Но присмотревшись, он понял, что заблуждается.
        Это был ребенок.
        С того места, где он находился, Андрей мог отчетливо видеть и площадку, и дверь, и пространство за дверью - густую вязкую тьму, неподвластную лунному свету. Казалось, что дверь просто стоит на краю последнего островка реальности, открываясь в пропасть. Если так, то он без раздумий шагнет туда. Ему больше некуда идти.
        Забыв об изматывающей боли, он с энтузиазмом преодолел последние ступеньки и оказался непосредственно перед площадкой.
        Она была застелена старым, свернувшимся по краям линолеумом. Мальчик, одетый в футболку с изображением песика Друппи, сидел прямо на грязном полу спиной к Андрею и увлеченно возился с чем-то.
        Андрей осторожно обошел ребенка и остановился возле двери. Малыш не обращал на него внимания, продолжая елозить двумя игрушечными машинками по линолеуму. Он то и дело сталкивал их лбами и при этом с азартом шептал: «Бум! Бум!»
        - Здравствуй, - хрипло прокаркал Андрей и сам испугался своего голоса.
        Ребенок поднял голову и посмотрел на него темными внимательными глазами. Андрей ожидал увидеть монстра, калеку, чудовище, но увидел детское чистое и невинное лицо. Даже гнилой свет проклятой луны не исказил его черты.
        - Здравствуй, - серьезно ответил малыш, - хочешь поиграть?
        Он поднял машинки вверх и снова ударил их друг о друга. Андрей присмотрелся. В неверном желтом полусвете он увидел, что одна из игрушек - это реплика иномарки. Вторая была выполнена в виде длинномерного грузовика.
        - Бум! - с удовольствием сказал ребенок. - Буру-бум!
        Андрею стало жарко. Он бочком протиснулся мимо мальчика, который, впрочем, потеряв к нему интерес, все сталкивал и сталкивал игрушечные машинки, и оказался лицом к двери.
        Открыл ее.
        И не думая ни о чем вошел.
        Дверь медленно закрылась с едва слышным чавканьем.
        - Бум! - сказал мальчик и улыбнулся. - Бум! - улыбка расколола его лицо пополам, верхняя половина головы легко отделилась и шлепнулась на линолеум.
        Голова была полой, наполненной ржавым влажным месивом из слизи и окурков.
        - Буру-бум! - пробулькала тварь.
        Ее тело плавилось, таяло, таяло, таяло…
        Глава 4

1
        Желтые мертвые листья неслись наперегонки прочь, влекомые ветром. Тропка была усыпана ими так, что и не понять было, где заканчивается плитка и начинается мерзлая земля. Деревья, нагие и черные, угрюмо шептались, соприкасаясь ветвями.
        Было по-осеннему тихо. Серое небо, черные деревья и разноцветное марево листьев, ковром покрывающих землю, рождали свою музыку - музыку осеннего сплина.
        Холодный воздух, насыщенный влагой, пах прелой листвой и чем-то, напоминающим запах лежалых яблок. Так порой пахнут квартиры, оставленные надолго. Так, должно быть, пахнет одиночество.
        Серый свет показался ему чрезмерно ярким после гнилостной мглы пропасти. Он даже зажмурился ненадолго и лишь потом осторожно приоткрыл глаза, давая им привыкнуть.
        «Почему я не удивлен?» - спросил он сам у себя, и тотчас же в голове прозвучал ответ, так, словно там поселился мудрый всезнайка-карлик, готовый удовлетворить его любопытство по любому поводу:
        «Удивление доступно лишь тем, кто не ведает чудес. Стоит вплести магию в ткань повседневности, и она перестает быть магией, становясь частью обыденности. Перевернись мир вверх дном, он бы привык к этому паноптикуму и вскорости перестал бы обращать внимание на столь несущественные обстоятельства.
        Все предельно…» Пожалуй, это сказал Стивен Кинг. Точно, он. И в соответствии с этой замечательной фразой он достиг предела.
        Андрей улыбнулся своим мыслям, глубоко вдохнул яблочный воздух и направился к когда-то ярко-раскрашенной, а ныне облупившейся будочке, над которой электрическими лампочками, половина из которых не горела, а вторая гудела как промышленный трансформатор, было выложено слово: «Касса».
        Он подошел к будочке и постучал в маленькое окошко, забранное простым фанерным щитком. Фанера со скрипом ушла в паз, и в проеме появилась женская голова. У кассирши было круглое, бледное как мел лицо и черные мешки под глазами. Волосы с проседью были зачесаны назад и стянуты в небрежный пучок, с торчащими во все стороны неаккуратными прядями.
        Она прищурилась и некоторое время молча разглядывала Андрея, крепко сжав тонкие губы. Глаза у нее были уставшие, в красных прожилках.
        - Ну, и долго будем молчать? - язвительно спросила она. При этом брови ее поползли вверх, придавая лицу глумливое сардоническое выражение.
        - Я и сам не знаю, - ухмыльнулся Андрей. Ситуация показалась ему неожиданно забавной. - Вы мне скажите.
        - Я сейчас милицию позову, - угрюмо буркнула кассирша.
        - Полагаю, - Андрей улыбнулся еще шире, - я должен куда-то идти. А вы что порекомендуете? Комнату страха? - он махнул в сторону вагончика, стены которого были разрисованы полустершимися упырями и скалящимися гигантскими псами. - Или все же в тир?
        И снова, отчего-то чувствуя себя гидом, ткнул пальцем в небольшой открытый павильон метрах в двадцати слева от кассы, в глубине которого на стене висели металлические предметы, очевидно, цели, а на прилавке аккуратно было установлено несколько пневматических винтовок.
        - Или махнуть на карусель? Как вы думаете, а не махнуть ли мне на карусель? Вот я, бывало, проснусь утром, - он почувствовал, что голос начинает дрожать, - дай, думаю, пойду на карусель! А потом, гляну на луну, сделанную из гнилой тыквы, и не-ет, на карусель нельзя, нельзя, надобно вот на лошадок или к кривым зеркалам. А? Есть у вас кривые зеркала?
        Он понимал, что на самом деле спокойствие, что он испытывает - лишь тонкий лед, скрывающий под собой бездну ужаса и отчаянья.
        - Все закрыто, - не обращая внимания на тон, заявила кассирша, - уехали все. Только сторож есть и… Ну, я не знаю, - она задумчиво пошмыгала носом, - только колесо. Хотите на колесо?
        Андрей посмотрел в направлении ее взгляда, туда, где в конце аллеи медленно вращалось гигантское колесо обозрения. Плохо смазанный металл скрипел при движении, и скрип этот расстроенной скрипкой разносился по парку, вплетаясь в шепот деревьев и тихий шелест листьев.
        - Конечно, - не задумываясь, ответил Андрей, - я хочу на колесо. А что это будет мне стоить? Видите ли, - он понизил голос до доверительного шепота: - у меня всего и осталось-то - три монетки и пуговица. Я, конечно, мог бы раздобыть мертвую и задубевшую кошку, но…
        - Вы, должно быть, пьяный дегенерат, - прервала его кассирша, глядя куда-то вбок. Она скучно вздохнула: - колесо обозрения - бесплатный аттракцион. На нем все равно никто не катается. Вот только… ну, вы идите, поговорите с Сашей… Если он для вас остановит… - она снова вздохнула и почесала нос, - и потом запустит… Это же столько мороки, столько мороки… Ну, идите уже, скажете, что от меня.
        И внезапно улыбнулась совершенно жуткой безжизненной улыбкой.
        Андрей почувствовал недомогание, какую-то ломоту в костях. «Остаться здесь - шептал карлик в голове, - посидеть на листьях, подышать немного, передохнуть! Ты слишком устал, нет необходимости»…
        - Ну же, гражданин! - прервала его билетерша, - я не могу так сидеть вечно!
        Она захлопнула окошко прямо перед его носом.
        Андрей пожал плечами и медленно пошел вперед - сухая листва тихо хрустела под ногами.
        Он не удержался и оглянулся только раз. Должно быть, подсознательно он был уверен в том, что там, на фоне серого осеннего воздуха, находится дверь, через которую он попал в луна-парк. Он почувствовал удивление и даже легкое разочарование от того, что занесенная разноцветной листвой дорожка уходила прочь, к широкой декоративной арке, на верхушке которой спиною к нему был установлен огромный пляшущий волк из папье-маше. Двери не было. За сводом арки находилась широкая площадка, на которой стояло несколько древних автомобилей. За площадкой начиналось шоссе, а за ним - все то же черное голое поле, тянущееся в бесконечную даль.
        - Ну почему у вас все вот так вот? - буркнул он, ощущая, как растет-распирает его раздражение, - весь этот …гадский маскарад, зачем?
        Впереди скрипело медленно вращаясь, огромное колесо. Возле него непосредственно за низким заборчиком расположилась небольшая будочка. Словно повинуясь взгляду Андрея, крошечная дверь сбоку распахнулась и на пороге появился невысокого роста мужичок, одетый в темно-синий ватник, залатанный на груди. Он взглянул на Андрея, приложив руку козырьком ко лбу, и махнул другой рукой, мол, поторапливайся.
        Андрей невольно ускорил шаги, постоянно ощущая желание остановиться, сесть прямо на землю и заявить окружающему хаосу, что он закончил и дальше никуда не пойдет. Пусть над городом властвует вековечное зло, пусть осень не заканчивается никогда, пусть его заметет листвой так, что он сам превратится в воспоминания, но его внутренние ресурсы на исходе, и он более…
        - Давай быстрей, - закричал мужичок, размахивая обеими руками, - зябко тут!
        Подойдя поближе, Андрей понял, что сторож не дурак выпить. Его лицо было красным, распаренным. Даже на расстоянии нескольких метров ветер доносил до Андрея стойкий сивушный дух.
        - Ну что ты плетешься, что? - заорал сторож, - вот плетутся все, а ты сиди здеся и только нате вам, присядьте, да прокатитесь! А парк, может быть, закрыт. На ремонт! - он злобно ткнул пальцем в сторону колеса, - оно, слышь, как скрипит, падла! Того и гляди, навернется вся эта… - он помолчал, пожевал губами и даже причмокнул, - ме-талло-кконструк-ция - и усе, пиши пропало. А то, может не поедешь кататься-то? Оно те надо?
        Предложение звучало разумно и на удивление заманчиво.
        - Нет, батя, - с силой произнес Андрей, - мне кататься надо. Я… издалека пришел.
        - Ну, дело твое. По технике безопасности, вона там почитай, - мужичок ткнул пальцем в сторону красной таблички, на которой в былые времена была написана инструкция. Однако белая краска давно облупилась и от всего текста остались лишь несколько странных и отчего-то неприятных слов.
        - Ванна… - вслух прочитал Андрей, - … Сток…
        - Ну вот и молодец! Давай-ка, вот сюда стань, а я пока отключу, шоб не на ходу, - старик исказил лицо все той же мертвой улыбкой, которую Андрей неоднократно уже видел и у других здешних обитателей, и на мгновение обрел неизъяснимое и несомненное сходство с недавней кассиршей.
        Андрей облокотился на низкий турникет и еще раз посмотрел на колесо. Оно возвышалось над ним гигантской объемной паутиной, кабинками царапая низкие плотные облака. Сама несущая конструкция была выкрашена в красный цвет; многочисленные ступицы были зелеными, а кое-где - неожиданно фиолетовыми. Кабинки, ржавые настолько, что в металле образовались сквозные дыры, были хаотично выкрашены во все цвета радуги. Сам не понимая зачем, он принялся считать их. Двенадцать: две черных, одна зеленая, одна желтая, одна синяя, одна красная, две фиолетовых, одна белая, одна оранжевая, две голубых. И снова - две черных, две зеленых… Он понял, что запутался, и пересчитал снова. Теперь у него получилось пятнадцать кабинок, причем черных не осталось ни одной. Его начало мутить.
        С низким музыкальным полустоном конструкция остановилась. Прямо перед ним, слегка покачиваясь на креплении, висела зеленая облупившаяся кабинка - казалось, она вот-вот оторвется от колеса под собственным весом и упадет на землю. Садиться в нее было… безумием.
        - Экипаж подан! - каркнул мужичок, не выходя из будки, - добро пожаловать! Невиданное приключение! Восторг и масса положительных эмоций! Оставайтесь внутри кабинки до полной остановки аттракциона! Не курите! Не убивайте детей!
        Андрей с ненавистью уставился на кабинку, потом на сторожа, снова на кабинку. Раздражение его переросло в плохо сдерживаемую ярость.
        - Один круг, - процедил он и, не раздумывая более, залез в кабинку, отчаянно заскрипевшую под тяжестью его тела.
        - Один круг и есть, - сторож омерзительно захихикал, - алле-ап!
        Снова раздался низкий, гудящий стон, и огромная конструкция заработала, со скрипом поднимая его над землей. Металл трещал, скрипел, но держал. Андрей старался сидеть неподвижно, надеясь, что ржавые крепления не подведут.
        Он поднимался все выше. Отсюда, и кабинка, и стоящий возле нее сторож, запрокинувший голову вверх, казались игрушечными, скорее макетами, нежели живыми людьми.
        Он вознесся над верхушками сухих деревьев, и перед ним во всем своем убожестве открылся парк развлечений, напоминающий гигантскую свалку кем-то давно сломанных и забытых игрушек.
        Оглянувшись, он увидел бесконечную черную равнину, над которой тут и там клубился сизый, нездоровый, тяжелый дым. Кое-где ему почудилось движение, судорожное и потаенное - он попытался сфокусировать на нем взгляд, но тщетно. Сама черная земля колыхалась тут и там, оставаясь при этом на периферии зрения.
        Колесо поднялось еще выше. Он повернул голову в другую сторону и увидел, как перед ним как на ладони раскинулся город - переплетение узких крошечных улочек и грязных серых кубиков-зданий. Сновали малюсенькие машинки. По миниатюрным тротуарам брели люди-муравьи.
        Он присмотрелся, и ему показалось, что он узнал здание, в котором расположилось отделение милиции. Сверху оно казалось странно-непропорциональным - части плохо стыковались между собой. Из миниатюрной крыши торчала неожиданно огромная труба, окна выглядели плоско, как нарисованные.
        Он отвел глаза.
        Город продолжал обнажаться перед ним беззастенчивой проституткой. Вот площадь, по центру которой черным исполином возвышался гранитный монумент. Вот черное здание с украшенной сложным орнаментом крышей - оно выглядело внушительно и пугающе, несмотря даже на свои обманчиво миниатюрные размеры. Вот железнодорожный вокзал - молчаливый часовой у границы города. Узким языком уходила прочь колея железной дороги, разрезающая пополам желтовато-серую пустыню.
        Он поднялся еще выше, гораздо выше, чем ожидал. Люди, машины и даже некоторые дома превратились в точки; город стал картой, испещренной черными и серыми пятнами. Все прочие цвета выцвели, повинуясь упрямому холодному ветру.
        Ему показалось, что тонкая линия железной дороги упирается в изломанные очертания на горизонте. Были ли это крыши неведомого города или просто игра света и тени - он не знал, да и не хотел знать.
        Внезапно его посетила забавная мысль. Что произойдет, если он не последует мудрому совету спившегося сторожа и выйдет из аттракциона до его полной остановки? Вот прямо сейчас - откроет хлипкую дверь и шагнет в пропасть? Будет ли это концом всех его чаяний? Всех желаний и мыслей? Почувствует ли он уничтожающую боль от приземления или умрет в полете? Ударится ли о металлические ступицы колеса, с хрустом ломая кости? Или спикирует прямо на площадку перед будкой, расплескавшись студнем по засыпанной мертвой листвой холодной земле? Быть может, именно этого ожидает от него та неведомая сила, что доселе игралась с ним, как кошка, порой, лениво играет с мышью, перед тем как удавить ее?
        Но ведь у него не хватит духу… Он трус - и ОНО знает об этом. Он трус, движимый животным страхом, маскирующимся под раздражение и даже отвагу. Но от этого ничего не меняется. Нет, он не прыгнет. Куда более вероятно, что он будет подниматься на этом чертовом колесе вечно и никогда не сможет добраться до вершины. В этом месте нет ни координат, ни правил - есть холодный пронизывающий ветер и потрясающее разнообразие оттенков серого цвета.
        Его мысли прервал уже знакомый низкий музыкальный стон, напоминающий голоса марсианских треножников Герберта Уэллса.
        Кабинка достигла верхней точки колеса.
        И все изменилось.

2
        Он находился в огромном полутемном зале, своды которого терялись во тьме. Зал был освещен тусклыми, свешивающимися с потолка светильниками и заставлен невероятным количеством высоких стеллажей, ломящихся от пыльных трухлявых папок - некоторые из них рассыпались от старости и грибка, выпростав содержимое. Иные еще держались, навалившись друг на друга как пьяные кумовья. Верхние полки стеллажей находились так высоко, что увидеть их, тем более в столь тусклом свете, не представлялось никакой возможности.
        Противоположный конец зала был скрыт в полутьме. Андрей прищурился и не без труда рассмотрел, что там, непосредственно у стены, находился едва освещенный стол, заваленный бумагами и еще какой-то совершенно неузнаваемой дрянью. У стола стоял простой деревянный стул. Пространство под столом было затенено, но ему показалось, что там что-то слабо шевелится.
        В зале было тихо. Еле слышно шуршала сухая бумага. Где-то далеко-далеко раздавался едва слышный шепот, столь тихий, что невозможно было разобрать ни слова.
        - Мне это порядком надоело! - крикнул Андрей невесть кому.
        - Надоело! Ело! Ело! - издевательски ответило эхо.
        Он с ненавистью плюнул прямо на простой пол, застланный давно стершимся паркетом, и пошел было в сторону стола, но, едва дойдя до первого гигантского стеллажа, остановился и с любопытством уставился на папку, что находилась прямо на уровне глаз.
        На ней черным фломастером было что-то написано. Надпись стерлась; от нее остались контуры. Не без труда он разобрал: «Пятничный Двор». Он хмыкнул - название ни о чем не говорило. Потянулся к папке, но едва прикоснулся к ней, как влажный картон буквально расползся под его пальцами, превратившись в жидкое месиво.
        Андрей отдернул руку и, все еще ощущая холодную, скользкую субстанцию на пальцах, с омерзением вытер ее о джинсы.
        Пройдя несколько шагов (теперь шепот звучал отчетливей, и казалось, что, если постараться, можно различить отдельные слова), он остановился у полки, на которой лежало несколько на удивление хорошо сохранившихся простых картонных папок. На стопке, удерживая ее, валялся простой неровный кусок ракушечника.
        Не совсем понимая зачем, он взял камень в руку, крепко сжал его в ладони, ощущая, как острые края впиваются в кожу. Было что-то… знакомое в этом камне, что-то почти родное… нечто столь близкое и в то же время невероятно далекое, от чего он почувствовал, как сдавило в горле и на глаза навернулись слезы.
        Андрей осторожно положил камень рядом и взял первую попавшуюся папку. Она была аккуратно завязана белым веревочным бантиком. На папке, чуть ниже казенного: «Дело №…» было написано мелким почерком: «Бабушка Эля. 12 Сентября 1986 года».
        Он едва не выронил папку из рук. Шепот усилился, теперь он без труда мог разобрать слова, но ему было не до этого.
        Он лихорадочно развязал тесемки и, открыв папку, в изумлении всплеснул руками, на сей раз уронив ее на пол.
        Там было пусто.
        Но не совсем пусто, нет. Что-то вышло из папки, некая… давно позабытая эмоция, умерший стыд от содеянного и похороненного зла. Нечто коснулось его сознания - и он… вспомнил…

* * *
        …Бабушку Элю, восьмидесятилетнюю старуху, что каждый день выходила во двор, сгорбленная, укутанная в теплую шерстяную шаль вне зависимости от погоды, и брела, брела, как самая старая в мире черепаха, к столь же ветхой покосившейся скамейке. Казалось, она никогда не дойдет. Казалось, она упадет и разобьется как хрупкий бокал из хрусталя. Когда она садилась, то становилась совсем крошечной - маленький, морщинистый гном, с острым носом, торчащим из гофрированного яблока лица.
        Так она сидела весь день, провожая каждого жильца долгим, медленным взглядом, шамкая беззубыми челюстями.
        Она никогда не говорила, во всяком случае Андрей не помнил, чтобы она сказала хоть слово. Он и другие ребятишки были уверены, что старуха давно уже спятила и вот-вот умрет. Девчонки поговаривали, что Эля когда-то была первой красавицей в Ташлинске; вышла замуж чуть ли не за председателя рай администрации, а потом, потом уехала в Париж, влюбившись по уши то ли в невероятно богатого художника, то ли гениального архитектора, а быть может, и в короля, ведь в Париже полным-полно королей и принцев-консортов. Там же она стала ведьмой и отравила своего мужа из жадности. А потом конечно же, ее поймало КГБ и… тут слухи разнились - некоторые говорили, что она вышла из тюрьмы, отсидев положенный срок, а некоторые особо горячие головы клялись сердцем матери и кровью отца, что ее расстреляли и она восстала из мертвых, как зомбаки из тех самых киношек в видеозалах, и теперь творит свои черные дела у них во дворе.
        Как бы там ни было, а бабушка Эля исправно выходила из дома каждое утро и сидела неподвижно, вбирая в себя солнечные лучи - невероятно сморщенная, самая старая в мире бабушка.
        А потом кому-то пришла в голову светлая мысль. Это была всего лишь шутка, но шутка прагматичная и, как им тогда казалось, весьма полезная для всего дома, пресытившегося ежедневными посиделками вечно шамкающей старухи-ведьмы.
        Тем утром, как всегда, она вышла из подъезда, по самый кончик носа закутавшись в теплую шаль. Не глядя по сторонам, прошествовала по знакомому маршруту, по которому наверняка могла пройти с закрытыми глазами и… остановилась перед ровной площадкой, на которой вчера еще стояла ее любимая скамейка.
        Казалось, прошла вечность, прежде чем она пошевелилась. Андрей и еще двое проказников спрятались в кустах неподалеку и с нарастающим нетерпением наблюдали за старухой. Что теперь будет? Она поднимет крик? Примется топать ногами и сыпать дьявольскими заклинаниями? Или, быть может вопреки распространенному мнению о своей немоте, потащится к их родителям и расскажет им?
        Она просто стояла. Не двигаясь. Казалось, что с каждой минутой груз прожитых лет все сильней давит на ее плечи, заставляя пригибаться все ниже и ниже к земле. Губы, полускрытые платком, постоянно шевелились. Руки скрюченными клешнями вцепились в края шали, комкая ее, и комкая ее, и комкая ее.
        Они даже испугались, что старуха никогда не уйдет, да так и останется стоять, превратившись в памятник, в немой укор. Быть может, она слишком сумасшедшая, для того чтобы понять, что скамейки нет? Возьмет да и сядет прямо на землю и будет шамкать, шамкать…
        Она повернулась и медленно, куда медленней, чем раньше, хотя это казалось невозможным, побрела обратно к подъезду.
        Больше она во дворе не показывалась.
        А пять дней спустя Андрей, решив проведать своего приятеля, что жил в том же подъезде, что и зловредная бабка, столкнулся нос к носу с двумя угрюмыми краснолицыми мужиками, с трудом тащившими по лестнице вниз продолговатый сверток, упакованный в черный целлофан. Он как раз поднимался на второй этаж и вместо того чтобы спуститься на несколько ступенек вниз, решил протиснуться между мешком и стеной.
        - Экий ты, паря, быстрый, - нехорошо улыбнулся один из мужчин и намеренно прижал его мешком. В нос Андрею шибанул приторно смрадный запах, от которого встали дыбом волосы на затылке. Он почувствовал необычайную легкость в ногах - только оттолкнись и взлетишь над землей.
        - Не боись, малой, - ощерился второй мужик - дыхнув на него луком и еще чем-то омерзительно кислым, - бабулька свое отмучилась.
        Они кое-как протиснулись мимо и, пыхтя, скрылись из виду и из его жизни навсегда, унося с собой бабушку Элю туда, куда живым дорога заказана.
        А он остался стоять на лестнице, ощущая, как плавится детство.
        Это воспоминание ушло, утонуло в прочих воспоминаниях - не прошло и года, но какая-то часть его навсегда умерла вместе с крошечной старушкой тем утром.

* * *
        - Боже… - он ощутил сильную дрожь во всем теле, но не от страха, а от… стыда… умноженного во сто крат. От стыда и отвращения к самому себе.
        Андрей лихорадочно схватил следующую папку, завязанную коричневым шнурком и, казалось, полную бумаг, - он ощущал их под своими пальцами, видел их. Но как только он раскрыл папку, будучи твердо уверенным, что нельзя, ни в коем случае не нужно притрагиваться к этим страшным стеллажам, - как бумаги исчезли, растворилась в полумраке огромного зала, оставив после себя полупрозрачный дым, и дым этот влился в его ноздри, окутал его и подарил ему еще одно мертвое и омерзительное воспоминание, от которого стало стыдно и больно.
        Их было много, собранных воедино в одном месте. Воспоминаний о вещах постыдных, непристойных, оставляющих шрамы, что порой будят нас по ночам. Фактов из детства, отрочества, о которых не знал никто, никто, кроме него. Некоторые из них остались смутными образами на старом зеркале, иные полностью стерлись из памяти, и не без причины, - теперь, каждое из них было ножом, терзающим беззащитную плоть.
        Он сам не понял, как оказался на коленях - очередная папка мертвым младенцем возлежала на его руках. Он плакал, плакал не так, как плачут взрослые, стараясь сдержать эмоции, не давая им выхода, хороня их под километрами лжи, но как ребенок, - открыто и громко, думая только о том, что после самых отчаянных слез обязательно наступает отупляющее пустое облегчение.
        Он увидел смерть своей бабушки. Снова пережил бесконечно тянущиеся часы, что провел в своей комнате, монотонно рисуя цифру «8» в тетради, постоянно повторяя одну и ту же фразу «Бабушка умерла. Бабушка умерла. Бабушка»…
        Увидел, как предал свою первую любовь, гадко, противно предал.
        Увидел, как раз за разом доводил мать до слез, возвращаясь домой поздно, пьяным, а иногда и в синяках, вваливаясь в ее комнату и начиная скандал просто потому, что в нем кипела злая, подростковая энергия.
        Снова прикоснулся к куску ракушечника, что показался ему таким знакомым, и вспомнил, как в третьем классе, проезжая мимо двухэтажного полуразвалившегося домика, в котором уцелело лишь несколько стекол, решил, повинуясь абсурдной логике детей, разбить еще одно стекло - беды же не будет. И, недолго думая, сделал это.
        Камень упал в комнату, в которой некрепким больным сном забылся ребенок двух лет. В этом доме еще жили люди. Не очень хорошие люди, пьющие и опустившиеся, но кто он, чтобы судить их? Он даже и не знал об их существовании, выбросил эпизод из головы, стоило ему отъехать на несколько сотен метров, бешено вращая педали в ожидании погони.
        Погони не последовало. Хозяев не было дома. Они отлучились по своим не очень хорошим делам, оставив больного сына одного, в постели у окна.
        Был октябрь, и было холодно. Малыш, мучимый болезнью, проснулся, но он был слишком мал, чтобы понять, что делать. Он плакал и звал родителей до вечера, пока они не пришли, слишком поглощенные алкогольным дурманом, чтобы понять причину его слез, да так и оставили его на ночь, едва поправив одеяло.
        Андрей не хотел знать, что случилось потом, но он НЕ МОГ стереть картину из своей головы. Это были не только его воспоминания - это была бесконечная драма, в которой ему была отведена набившая оскомину роль зрителя, не имеющего возможности не то что покинуть зрительный зал, но даже закрыть глаза. Он должен был досмотреть спектакль до конца, увидеть не только поступки, вспомнить не только действия свои, но и то, к чему привело каждое из них.
        Он с трудом откинул камень в сторону - картинка в голове померкла, но осталась выжженным трафаретом. Поднял голову, не вставая с колен и подслеповато моргая, уставился на кажущиеся бесконечными ряды стеллажей.
        Теперь он хорошо слышал голос, странный, отстраненный и ломкий голос, нараспев, раз за разом повторяющий:
        - …Вечерело. Город ник.
        В темной сумеречной тени.
        Поднял клоун воротник
        И, упавши на колени,
        Вдруг завыл в тоске звериной.
        Он любил… Он был мужчиной,
        Он не знал, что даже розы
        От мороза пахнут псиной.
        Бедный piccolo bambino![11 - А. Вертинский «Рiccolo bambino»].
        И снова и снова и снова. Слова отражались от стен, клопами заползали в уши.
        - Довольно! - закричал он, - хватит!
        - Бедный piccolo bambino! - кричали стеллажи.
        Он закрыл уши руками, упал на пол, вдавливая ладони в виски.
        И вдруг… все стихло.

3
        Он медленно поднял голову. Теперь в зале царила абсолютная тишина. В остальном ничего не изменилось. Все так же уходили во тьму сводов высоченные стеллажи. Все так же едва теплился свет над далеким, заваленным бумагами столом.
        Андрей встал с колен и, то и дело спотыкаясь, пьяно побрел к столу. В голове продолжала бушевать злобная метель воспоминаний, но теперь они казались… менее яркими, менее болезненными, выцветая на глазах, приобретая характеристики старых черно-белых фотографий.
        Он с суеверным ужасом посмотрел на стеллажи. Все эти папки… не может быть… Или здесь… не только он, не только его грехи? Что бы ни управляло этим местом, оно коллекционировало не предметы, но саму ауру событий, событий гадких, порой жутких. Каждый человек - сосуд, наполненный отнюдь не любовью, не благородством, но коктейлем из неимоверного количества эмоций, чувств, позывов и желаний, большая часть которых по природе своей постыдна и преступна.
        В голове промелькнуло еще одно воспоминание. Как-то, пожилой преподаватель права, маленький лысоватый хромоножка с вечно потерянным выражением лица, как-то сказал им, что единственный фактор, удерживающий человека от совершения самых чудовищных злодеяний, - это не мораль, не человечность, но банальный страх наказания. Не будь карающей длани закона - человечество бы давным-давно сожрало самое себя, оставив планету куда более благородным братьям меньшим.
        Он и не заметил, как подошел почти вплотную к столу, едва освещенному простой керосинной лампой, стоящей в углу столешницы. Тени в этой части зала были столь густы, что за несколько метров от него сгущались почти в абсолютную темноту, в которой могло скрываться что угодно.
        Андрей устало опустился на стул, словно приготовленный для него, и уставился на горы бумаги на столешнице.
        Прямо перед ним лежал небрежно брошенный кусок светлой, почти белой кожи, на котором чем-то острым был выцарапан некий рисунок. Рисунок был небольшим, размером с тетрадный лист, не более, и поначалу показался Андрею хаотичным набором линий, нанесенных ребенком. Однако, чем дольше он всматривался, тем больше его притягивала некая внутренняя логика, до поры до времени сокрытая от него. Линии все так же не хотели превращаться в единое целое, но было что-то захватывающее в их хитроумном переплетении. Нечто пугающее и одновременно до боли знакомое.
        - Все зависит от точки зрения… - произнес кто-то у него за спиной.
        Андрей подпрыгнул на месте и обернулся, ожидая увидеть монстра, хозяина города, протягивающего к нему свои бледные осклизлые лапы. Но…
        Поначалу, ему показалось, что зал за спиной пуст. Впрочем, в самом конце зала, в том месте, откуда он пришел, тени сгустились еще больше. Мрак продолжал густеть, формируя некий полупрозрачный образ.
        Незнакомец приблизился, и Андрей так и не смог сообразить, вышел ли он из теней или был соткан ими.
        Это был человек, и Андрей, в изумлении чуть не усевшись прямо на стол, не сразу понял, что знает этого человека.
        - Все сравнительно, - мягко, почти нежно произнес Паша, растягивая губы в улыбке.

4
        Он помолодел. Сбросил маску спившегося работяги из придорожного бара. Кожа на лице блестела, почти лоснилась. Волосы стали гуще и чернее. Глаза… Андрею не понравились эти глаза. Они напомнили ему горящие очи детей из древнего фильма «Деревня проклятых», что он когда-то смотрел. Напомнили глаза крысы, сверкающие из темного угла, и одновременно каким-то странным образом показались отражением круглых присосок-ртов омерзительных таракано-псов, охраняющих железнодорожный вокзал.
        - Я говорю, - все тем же мягким голосом повторил Паша и потянулся, и тени потянулись следом как диковинный огромный плащ, - все сравнительно. Вот это, например, - он ткнул пальцем в стол, указывая, очевидно, на кусок кожи, - есть город: и дома, и машины, и люди, и то, что с ними было, и то… - он ухмыльнулся, неестественно широко раскрывая рот, - что с ними есть и будет. И если ты внимательно посмотришь на эту картину, то увидишь, обязательно увидишь и меня и…
        Он замешкался на секунду и издал какой-то странный клекот. В ответ раздалось столь же омерзительное, сколь и ужасное, стрекотанье, и из-за стеллажей по обе стороны от него выползли, припадая к земле, два таракана-пса. Они подтягивались на крохотных почти детских ручках, столь ужасающе контрастирующих с их огромными телами, и издавали постоянный низкий клекот.
        - …И их, - закончил Паша. - Но, - он продолжал идти вперед, и тьма стелилась следом, поглощая зал, - ты не увидишь себя! Потому что ты не являешься частью картины.
        - Или, быть может… - он развел руки в стороны, и омерзительные Стражи приподняли слепые головы с круглыми присосками ртов и потерлись о его ладони как два огромных кота, - быть может, я вру, и ты всего лишь маленький Хансель, забредший по случайности в пряничный домик. А, Киря?
        - Меня зовут Андрей, - медленно процедил он, стараясь, чтобы голос его не дрожал.
        Он не сводил глаз с таракано-псов, что теперь твердо стояли на своих тонких многосуставчатых ногах, вытянув морды вверх так, что он отчетливо видел их бледно-желтые животы и вторые рты на груди. Щупальца на шеях лихорадочно извивались клубком морских змей.
        - Ну конечно, - беззаботно ответил Паша и помахал рукой, - а ведь я тебе говорил еще в баре, помнишь? Помнишь, предупреждал тебя, чтобы ты не ехал никуда и оставался там, где тебе положено было находиться! - впервые в его голосе прорезались гневные нотки, и Андрей почувствовал, как пол под ногами зашатался. - Но ты не послушал, верно? И смотри, куда это тебя привело? Cам ведь пришел, верно? По своей, по СОБСТВЕННОЙ воле! Никто тебя не принуждал, дурака?
        В его словах присутствовала какая-то почти неуловимая фальшь, но Андрей понимал, что у него нет времени на раздумья.
        - Так значит, это был ты? - медленно произнес он, - все это… вся эта комната уродов? Это ты?
        - Может, и я… А может и нет, - теперь он находился в нескольких шагах от Андрея и улыбался, улыбался кровожадной омерзительной и столь же безжизненной улыбкой, - разве это имеет значение? Вот ты, к примеру. Ты - это ты? Или ты - это то, чем ты хочешь быть? Ты обрел память? Вернул украденное время? Или остался слепым?
        Можешь не отвечать, - он небрежно погладил монстра, что жался к его левой ноге, - тебя бы не было здесь. Все, что с тобой происходит, есть не более чем звенья одной цепи, и память твоя - мой часовой. Вот так и не иначе.
        Где моя жена? Где мой сын? - у Андрея не хватало смелости смотреть в глаза существу, столь ярко в них пылала адская бездна, - где моя семья?
        - Твоя семья? - Паша расхохотался, - разве у пальца на руке может быть семья? Нет, конечно же, он в неведении своем может почитать рядом стоящие пальцы за родственников, не зная даже, как их зовут на самом деле. Но это ничего не меняет, - он зевнул, - правда есть отражение лжи. Все в мире - ложь. За тонкими стенами домов люди убивают друг друга, насилуют собственных детей, обжираются и крадут, практикуют все без исключения смертные грехи из описанных и еще несметное количество из тех, что не вошли в список. Люди - проекции мяса, возомнившего себя живым. Курица, должно быть, тоже обладает нравом и добродетелями. Но это не делает ее более значимой, чем то мясо, из которого она состоит.
        Паша вздохнул.
        - Послушайте… - Андрей более не боялся. Он отчетливо понимал, что хозяин здешних мест не пощадит его, но, подобно ребенку, прикасающемуся к огню, был движим не столько страхом, сколько любопытством. Жена и ребенок интересовали его лишь отчасти, он так и не нашел любви в своем сердце. Виной ли тому амнезия или какие-то куда более опасные механизмы души он не знал, да и не хотел знать сейчас. Но любопытство… качество, позволившее человеку взойти на пьедестал эволюции, продолжало мучить его даже перед смертью.
        - Кто… я? - выдохнул он.
        Пашу, казалось, забавлял разговор. Остановившись за несколько метров от Андрея так, что тот ощущал гнилой затхлый дух, исходящий от его мерзких псов, скрестил руки на груди и уставился на него горящими глазами:
        - Ну, кто уж тут разберет… Быть может, ты персонаж в книге, и даже не главный, но второстепенный. Персонаж, существующий до тех пор, пока это угодно писателю. Некоторые считают, что персонажи живут своей жизнью и развиваются вне зависимости от изначального замысла. Впрочем, есть и иная версия, согласно которой замысел всегда лежит в основе любого произведения, и куда бы ни повернул герой, рано или поздно он окажется именно там, где угодно автору. Истинный убийца - не убийца, но тот, кто создал его. Что же касается свободы воли, то она столь же иллюзорна, сколь иллюзорна любовь, ненависть и весь этот мусор, весь этот антураж пьесы.
        Таким образом, ты - развлечение. Или, ты - приз? Или ты - вообще никто, Кирюха. Пустое место, росчерк пера.
        - Ты же все равно убьешь меня, - хрипло пробормотал Андрей, - что тебе стоит?
        - Ничего… И все. Есть ли разница между тобой и твоим отражением? А что если отражение и есть настоящий ты, а ты - всего лишь мысль или даже не мысль, но тень мысли, обреченная на мгновение существования?
        - Где? Мои? Родные? - повторил Андрей.
        - Ты вообще о ком, Кирилл? - улыбнулся монстр. - О женщине этой, что являлась тебе во сне, и ребенке? А сердце тебе не подсказывает, нет? - он хихикнул.
        Тебе же Кольцов говорил, как все здесь работает. Что иные сопротивляются дольше, иные меньше, но всякого ждет одна участь. Все приходят ко мне, и все есть пальцы одной руки, моей руки, - он вытянул вперед руку словно для рукопожатия, - кто-то держится за человеческую форму, - он скривил лицо, и рука начала удлиняться, расти в сторону Андрея, - а кто-то отрекается от нее сразу во имя Меня!
        Ну же, мальчишка, ты так долго шел! Так много видел! Мои дети везде, в каждом окне этого города. Сам город - мое дитя. Неужели ты слеп? Посмотри внимательно.
        УЗРИ .
        Он погладил тварей, присевших у его ног, потрепал их по огромным лысым головам, и они застонали в ответ.
        Андрей посмотрел на них нехотя… посмотрел внимательнее, не в силах оторвать взгляд, переводя взгляд с одного существа на другое, стараясь уловить проблески разума в их слепых мордах.
        Внутри него рос огромный ледяной ком, заставляющий сердце биться невпопад. Стало тяжело дышать, защипало в глазах.
        - Нет… - едва слышно произнес он.
        - Да… - улыбнулся Паша. - Да! - он в восхищении всплеснул руками, - ну, разве это не премиленько ? - он ухватил правое существо за подбородок и с силой поднял его голову вверх. - Разве она не прекрасна, Кириллка?
        - Этого не может быть, не может быть! - даже сейчас, понимая, что тварь лжет ему, должна лгать, и при этом подсознательно уже поверив в реальность ужаса, он не ощущал боли - но странное отражение ее. Так, словно он снова чувствует эманации чужой души.
        - Они пришли ко мне, - изрек монстр. Его горящие глаза были подобны дырам в пространстве, и там, в глубине пропасти, Андрей видел бесконечную боль и страдание для всех. Для каждого. - Они испили из моей чаши, и теперь их удел - служить. - Он крепко стиснул морду существа, и оно неожиданно жалобно, по-детски, запричитало-захныкало.
        - Не тронь его! - закричал Андрей, - не тронь… моего ребенка!!!
        - Глупец! - проревел монстр, - человеку должно знать свое место. В грязи! Твоя… - он замешкался. - …Уж коль тебе так угодно, семья вполне свыклась с тем положением вещей, что является единственно правильным. Но ты… ты, как клещ, как паразит на шкуре у чахоточного пса, - все никак не можешь насосаться зараженной крови. И чем больше ты сосешь, тем более пьяным и больным становишься.
        - Возьми… меня… Меня! Я тебе нужен, верно? Или ты… не можешь?
        Паша уставился на него с едва заметной иронией.
        - Я… могу…все… - медленно произнес он. - Признаюсь, ты… уникален. В твоих руках были… карты… и ключи, но ты - всего лишь человек. Обреченный на слепоту. Вот почему стражи - он указал пальцем на существ, теперь кажущихся куда меньше своих размеров, опустивших омерзительные морды в пол, - рождаются без глаз. Взгляни на истинную эволюцию, тебе это будет полезно.
        Он сделал шаг вперед и, повинуясь его всемогущей воле, ужасающие создания последовали за ним, но… Была ли это игра света и тени, или их движения потеряли былую агрессию? Они шли… неохотно, не поднимая голов.
        Андрей оказался зажатым между столом и Хозяином города. Тот не торопился, наслаждаясь каждым мгновением.
        - Кто сказал тебе, что ты - неуязвим? - произнес он, - кто дал тебе такую надежду?
        Здесь все, все без исключения, бренно. Ибо каждый из вас есть лишь второстепенный персонаж. И твое время… истекло.
        Андрей понимал, что хозяин города не блефует, не может блефовать: в голосе его звучало даже не торжество, но какое-то праздное равнодушие так, словно он собирался прихлопнуть муху. Бороться с существом столь могущественным было бесполезно - с таким же успехом он мог бы попытаться остановить лавину. Он все еще дышал, кровь так же бежала по его жилам, но, рассуждая логически, он был уже мертв.
        Но как же так? Ведь Кольцов знал, не мог не знать… Зачем же тогда он послал его сюда? Зачем отдал свою жизнь? Для того чтобы он сгинул здесь, посреди бесконечного архива, наполненного ожившими грехами?
        - Ты, должно быть, полагаешь, что из этой ситуации, как и из любой другой, должен быть выход? - улыбнулся Паша. - Как человек, которому только что диагностировали рак в терминальной стадии, отмахивается и идет домой пить чай в надежде, что завтра все будет иначе. Как порой бойцы на передовой следуют придуманным ими же ритуалам в надежде, что это поможет им избежать пули. Но пуля не обладает сознанием. Она не следует правилам. Она - точка. Не более того.
        Он задумался на мгновение и внезапно, словно осененный замечательной идеей, разулыбался во весь рот:
        - А знаешь! Уж коль ты так стремился все это время к воссоединению со своими… хм-м… вот с ними, - он небрежно указал на огромных тварей, распластавшихся у его ног, - я, пожалуй, дам тебе этот шанс. В этом присутствует некая космическая справедливость, не находишь? Ты и впрямь станешь их частью… в буквальном смысле этого слова. Но даже в смерти ты не познаешь покоя. Я не дам тебе ответа ни на один из твоих вопросов. Ты не обретешь память, что была украдена у тебя, не познаешь любви к тем, кого искал. Однако, возможно, ты осознаешь свое предназначение. На практике.
        Он произнес несколько слов на рычащем, хрюкающем языке. Монстры, до сих пор лежавшие опустив головы у его ног, как по команде встали, но не сразу, а как-то замешкавшись. В холке они были одного роста с существом, что еще недавно называло себя Пашей. Слепые головы были опущены вниз, щупальца безвольно болтались, доставая почти до пола. Руки монстров совершали странные судорожные движения; пальцы то сжимались, то разжимались.
        Андрей смотрел прямо на тварей, пытаясь увидеть в них свою семью, но само предположение о том, что вопяще-скулящий ужас, воплощенный перед ним, имел какое-либо отношение к его жене и сыну, казалось ему кощунственным.
        Сейчас они его сожрут.

5
        Отчего-то существа мешкали, переминаясь на суставчатых ногах. Они хрипели, выдыхая зловонный газ, мотали головами, но упорно оставались на месте.
        Паша выглядел несколько обескураженным. Не встревоженным, нет, удивленным, как может быть удивлен человек, увидевший на улице кем-то брошенную дорогую куртку.
        Андрей понимал, что время его истекло, и все же, происходило нечто… странное. На фоне тишины зала, нарушаемой хриплым рычащим дыханьем огромных псов, он слышал еще что-то, некий прорывающийся сквозь помехи голос, почти нематериальный шепот. Он было подумал, что неведомый чтец снова принялся за декламацию ужасных стихов, но тотчас же осекся, осознав, что голос или скорее звук, призывающий к действию, но не наделенный речью, раздается в его голове.
        Он бросил быстрый взгляд на Пашу и с удивлением понял, что хозяин города не слышит этот звук.
        - Как забавно, - бросил Паша, поймав его взгляд, - мои птенчики не хотят тебя жрать… Но… это временное затруднение. Как я и сказал, - он усмехнулся, - мы все здесь часть одной руки.
        Он буркнул что-то, и твари пошли вперед, медленно, с трудом, словно преодолевая полосу препятствий. С каждым шагом они приближались к Андрею, и с каждым шагом приказ, звучавший в голосе, раздающемся в его голове, становился все более и более оформленным.
        Они были уже совсем близко, и тут со щелчком все стало на свои места.
        - Ты говорилю… кожником работаешь? - растягивая слова, спросил Андрей, опираясь руками на стол. Более ничего не имело значения. Он уже мертв, пусть и не осознает этого. Его семья… хуже, чем мертва. Ответы… ответы нужны тем, кто дышит. Мертвым полагается хранить свои тайны.
        То, что предлагал голос… то, что нашептывали ему жена и сын, превращенные в чудовищных, невообразимых монстров, которым суждено было его сожрать, было самоубийством. Но были ли у него иные варианты?
        - Кожевник, - коротко бросил Паша. В глубине его багровых глаз загорелся иной огонь. Было ли это… подозрением?
        - А мне кожник больше нравится, - широко улыбнулся Андрей. Он неожиданно повернулся спиной к Паше, перегнулся через стол и, дотянувшись до керосиновой лампы, высоко поднял ее над головой.
        Керосин громко булькал, и бульканье это отчего-то развеселило его. Кого он боится? Все эти… картонные опереточные монстры, болтая, раз за разом допускают одну и ту же ошибку!
        Он повернулся к Паше и широко бесшабашно улыбнулся.
        Хозяин города замер, его звери ощерились, не доходя двух шагов до Андрея.
        - Что же это ты… - наконец произнес Паша, и теперь в его голосе явно проскальзывали нотки неуверенности, - сжечь себя хочешь? Слава Жанны Д‘арк покоя не дает, а, Киря?
        - Ну… - хмыкнул Андрей. - Тут дело такое. Я всего лишь утверждаю свое право на свободу выбора. Продолжаю нашу дискуссию, так сказать, - он весело помахал булькающей лампой в воздухе. - А знаешь что, Паша?
        Тот приподнял левую бровь.
        - Это ведь не я, а ты второстепенный персонаж. Следующий исключительно по лекалам. Как поезд в депо. И вот… ты приехал.
        - А и гори… - начал было Паша, но в его бездонных глазах уже зарождалось понимание и… теперь Андрей не ошибался - страх.
        Он сделал быстрый шаг в сторону, понимая, что этот шаг вряд ли убережет его от жидкого огня и…
        - НЕЕЕЕТ!!!! - заревел хозяин города, и вместе с ним заревел весь зал. Кричали стены, ходил ходуном и покрывался глубокими трещинами пол.
        - Убейте его, убейте его!!!!!! - верещал монстр, вытягиваясь вверх и вширь, вырастая из человеческой формы.
        И псы бросились… но не на Андрея, а на своего повелителя. Их щупальца неистово развевались в воздухе, круглые рты изрыгали серую пену. Они сбили его с ног, и на мгновение все смешалось в единый истекающий кровью клубок.
        Андрей даже подумал, что, быть может, ему не понадобится делать то, что он собрался сделать, но в этот момент огромная, покрытая черными шипами рука вырвалась из-под массы тел и, крепко ухватив одного из псов за шею, сжала чудовищные длинные пальцы, с легкостью вдавливая их в дымящуюся плоть. Брызнула темно-синяя жидкость, пес завизжал неистово как ребенок, испытывающий ужасную боль, забился, напрягая могучую спину, но тщетно - рука продолжала погружаться в его тело, сминая мышцы и кости, как пластилин.
        Время превратилось в патоку. Андрей понимал, что нужно что-то делать, но не мог оторвать взгляд от ужасного завораживающего зрелища.
        Хозяин города восставал, несмотря на огромный вес тварей, припечатавших его к полу, несмотря на пилы зубов, рвущие тело. Он восставал, на глазах увеличиваясь в размерах, расширяясь, заполняя собой все освещенное пространство зала. Он оторвал одного из псов от себя и, удерживая его в воздухе как тряпку, некоторое время просто смотрел на него, невзирая на то, что второй монстр отчаянно вгрызался в его живот. Потом медленно, с невобразимым изяществом швырнул существо об землю с такой силой, что пол под его тяжестью треснул. Раздался омерзительный хруст, и Паша столь же медленно, лениво ухватил второго монстра поперек тела, впился шипастыми пальцами в серую плоть и просто раздавил существо, размерами превышающее теленка, как надоедливого гнуса.
        Андрей понял, что медлить более нельзя. Паша продолжал расти, кожа хрустела под напором бугрящейся плоти, на серовато-белой коже груди тут и там открывались, подобно язвам, кричащие рты; лицо, если это можно было назвать лицом, теперь более напоминало бесстрастную маску насекомого, и на этом ужасном лице чудовищным адским огнем горели провалы глаз.
        - Нееееееееее смееееееееейййй!!!!!! - монстр своим голосом завалил большую часть стеллажей на пол. Андрей и сам еле стоял на ногах, понимая, что время вышло.
        - Пошел ты на хер! - прошептал он и обрушил керосиновую лампу на отрезок кожи с изображенным на нем городом, лежащий на столе.
        Пытаясь остановить падение лампы, хозяин бросился вперед, выпростав сонма тонких черных щупалец из своего тела.
        Но было слишком поздно.
        Лампа ударилась о столешницу с тихим отчетливым звоном, и огонь жарким одеялом накрыл бумаги и мусор, лежащий на столе.
        Город взвыл фортиссимо-фуоко инферно.
        Андрей слышал, как вопят пылающие улицы, как исходят плачем рушащиеся в огненном смерче здания, как захлебывается воплем милицейский участок, теперь более, чем напоминающий огромного черного краба, отчаянно пытающегося сдвинуть свое бетонное тело с крепких опор в последней попытке спастись от всепоглощающего огня.
        Он смотрел, как плавится кожа, завороженный древней магией огня, и одновременно, краем глаза, видел, как оплывает огарком свечи Хозяин Города - древний, омерзительный паук, впервые, быть может, в своем долгом, если не бесконечном существовании, столкнувшийся с угрозой гибели.
        Он словно уменьшался в размерах, поглощаемый сам собой. Втягивался в единую точку в центре монструозного тела. Андрей слышал, как с хрустом ломались кости существа. Видел, как неистово невозможно широко раскрывается рот, для того лишь чтобы исторгнуть из нутра поток черной, густой, почти твердой крови. Не отрывая глаз, наблюдал за тем, как взорвались пылающие глаза монстра, расплескивая вокруг потоки жидкого пламени, оставив в голове существа две иссиня-черные, в пламени догорающие и дымящиеся дыры, в которых уже через миг бесновалось иное, жадное пламя, пожирающее Хозяина и зал, и весь мир.
        Андрей закашлялся, почувствовав, как удушливый смрадный дым, исходящий от плавящейся плоти твари, заполняет его легкие. Инстинкт кричал, что надо спасаться, бежать! Адреналин заполнял его кровь, заставляя сердце биться неистово, трепетать в груди на пределе возможностей.
        Он остался на месте, окруженный ревущим пламенем. Бежать было некуда. Да и…
        - Что-то я устал, - улыбнулся он ревущему пламени, в котором еле угадывалось обезображенное скорчившееся тело того, кто еще недавно создавал миры, - надо бы поспать.
        …И опустился прямо на дымящийся пол. Скрестил ноги по-турецки и закрыл глаза, ожидая первых ласковых прикосновений огня.
        Дым становился все более удушливым, все более смрадным. Тяжелые вязкие щупальца заползали в нос, щекотали горло изнутри, заполняли легкие омерзительной тяжелой взвесью. Ему казалось, что дым проник в желудок сквозь поры и живот его набухает, как воздушный шар, принимая в себя все новые и новые порции вонючего газа.
        Он попытался вдохнуть, но закашлялся и с каким-то вялым ужасом понял, что задохнется еще до того как первые языки пламени оближут подошвы его ботинок.
        Дым косматым зверем свернулся внутри него, заполнил легкие жарким присутствием. Андрей ощущал его внутри и ждал, ждал блаженного забытья.
        Перед тем как темнота смилостивилась над ним и сознание померкло, погружая его в бездонную пропасть небытия, он услышал едва различимые звуки. Голос, тихий, настойчивый голос произносил бесконечную фразу на странном, певучем языке, подобного которому он не слыхал никогда в своей жизни. Андрей подумал, что это дым разговаривает с ним на наречии мертвых.
        И прекратил дышать.
        Часть 3
        ПАЛЬЦЫ ОДНОЙ РУКИ
        Я молчу. Молчу, готоваяСнова стать тобой, земля. Анна Ахматова
        Вы видели почерневшее лицо, отвратительную форму, изменяющуюся и плавящуюся на ваших глазах от женщины к мужчине, от мужчине к зверю и от зверя к чему-то более отвратительному, чем самое безобразное животное. Артур Макен
        Глава 1

1
        Он думал о змеях. О червях, пирующих на руинах мертвой, разложившейся плоти. О слизнях, о гусеницах, наполненных зеленым вязким соком. Он думал о самках богомолов, отрывающих головы своим возлюбленным, и о чудовищных миногах, высасывающих жизнь из своих жертв. Об угрях, заряженных злым электричеством, и морских змеях, смертоносных для всего живого.
        Потом пришел страх. Страх, что он уже умер и темнота поглотила его. Что мысли его - есть остаточные сигналы обреченного мозга. Что тело его теперь служит котлом для новой жизни, а он - лишь воспоминание, полустертый образ, уже не человек, но труп, по чьей-то злой прихоти мнящий себя живым.
        Потом началось удушье. На миг, показавшийся ему вечностью, он подумал, что и удушье иллюзорно, а быть может, именно так, в тщетной попытке впустить в себя воздух, наполнить гниющие легкие кислородом, ему суждено прожить последние секунды своей послежизни… или вечность… Он не знал, что хуже.
        Он закашлялся, ощущая омерзительный тухлый привкус во рту, и наконец судорожно глубоко вдохнул. Воздух, прохладный, свежий воздух, показался ему праной, небесной манной, что вливается не в легкие, но в каждую клеточку измученного тела, исцеляя раны. Быть может, он и вправду был мертв, но воздух, этот сладкий, напитавшийся запахом цветущих лугов воздух, пробудил его к жизни.
        Андрей открыл глаза и, …не сразу осознав, что происходит, едва сдержал крик.

* * *
        Он висел в воздухе, на огромной высоте.
        Под ним, повсюду, до горизонта, лежал зеленый ковер.
        Поначалу ему показалось, что безжалостная злая сила, с которой он сражался только что или, быть может миллион лет тому, забросила его высоко в небо и сейчас он падает, падает и вскоре разобьется, ударившись об изумрудно-зеленую траву. Лишь спустя несколько мгновений, показавшихся веками, он понял, что снова оказался в кабинке чертова колеса. Она, преодолев верхнюю точку подъема, поскрипывая, медленно опускалась вниз.
        Словно и не было ужасного архива и безглазых чудовищных тварей, говорящих с ним голосами его мертвой семьи. Словно привиделись ему, и Хозяин Города, и пожар, и смрадный дым, заполнивший его легкие жидкой вонючей смолой.
        Он еще раз оглянулся вокруг, все еще не вполне понимая, что происходит.
        Под ним до самого горизонта простиралось зеленое море.
        Было раннее утро. Утреннее летнее солнце, восточной прелестницей укрылось за легкой прозрачной дымкой. На небе, столь голубом, что цвет обжигал глаза, куда ни кинь глаз, не было ни облачка.
        Далеко-далеко, там, где небо соединялось с изумрудным морем колышущейся сочной травы, контраст между синевой и зеленью был настолько прекрасен, что поневоле сжималось сердце.
        Андрей не верил своим глазам. Беспросветная мгла, окутавшая город, ушла, растворилась в летних красках. Было тепло, и скоро, совсем скоро, когда солнышко начнет припекать по-настоящему, станет жарко. Воздух был наполнен тысячью ароматов, смешавшихся в один мощный, сильный запах - запах возродившейся жизни. Впрочем, нет, не возродившейся. В этом мире жизнь не умирала. Здесь не было ни зла, ни туманов, ни черных, наполненных ужасом ночей.
        Колесо опустилось ниже, и он с удивлением понял, что и город исчез. Впрочем, не совсем. Тут и там из травы увитые плющом выступали развалины домов. Вот полузаросшая дорога лезвием рассекала зеленый ковер. А вот черным клыком смотрело в небо то самое здание, что он видел поднимаясь. Впрочем, теперь оно скорее напоминало остов древнего собора и более не внушало тревоги, превратившись в часть пейзажа.
        Он видел скелеты автомобилей - многие из них так заросли травой, что более походили на швейцарские горки. Видел, как проросли деревья сквозь черепичные крыши двухэтажных развалюх, одев их на себя так, как щеголь одевает фрак. Видел ту самую площадь, в центре которой когда-то стоял зловещий памятник - только полуразрушенный постамент да куски камня, живописно валяющиеся вокруг, напоминали о нем.
        Все еще будучи отчасти уверенным в том, что он спит, грезит, а быть может, галлюцинирует, отравленный смрадным дымом, Андрей перевел взгляд туда, где в некогда находился железнодорожный вокзал. На таком расстоянии понять что-либо было положительно невозможно, но ему показалось, что он узнал остов здания, утонувший в зарослях чумака.
        Теперь он слышал и звуки, наполняющие воздух. Должно быть, он слышал их с самого начала, но не обращал внимания, ошеломленный бурлящей под ним красотой.
        Он слышал пение птиц - множество прекрасных голосов, сливающихся в единый хор. Слышал легкий шум ветра в кронах деревьев, слышал, как гудят насекомые, как тихо скрипит металл колеса.
        Как где-то монотонно лает собака, и лай этот, столь удручающе-равнодушный, автоматический, показался ему совершенно неуместным.
        Он был лишь в нескольких метрах от земли. Перед ним раскинулось поросшее дикой травой поле, в котором он не сразу узнал центральную аллею луна-парка. За нею, за полукружием арки, с которой исчезла фигура мультяшного волка, находилась на удивление чистая, не завоеванная растениями бетонная площадка парковки.
        Кабинка достигла земли, и колесо остановилось.
        Андрей не стал медлить. Он выскочил из кабинки и пошел прочь, не оглядываясь, не отдавая себе отчета в том, что на лице его расцветает глупая пьяная улыбка, что он дышит глубоко, стараясь вобрать в себя весь букет летних запахов, что ему становится жарко, по-настоящему жарко в зимней куртке. Ему было не важно, кто запустил колесо, и повинуясь каким законам он очутился здесь, в цветущем реальном мире, в котором нет места монстрам и существам из кошмарных снов. Он, к стыду своему, не задумывался даже о судьбе своих родных, оставленных в ужасном архиве, - все происшедшее казалось ему странным, уже стирающимся из памяти видением, слишком абсурдным, слишком чудовищным, чтобы быть правдой. По стечению обстоятельств (он не мог поверить в то, что ему удалось победить Хозяина Города, уничтожить его в его логове) ему удалось сбежать из ужасного, невероятного мира и вернуться домой.
        За спиной раздался низкий, протяжный стон. Так, должно быть, стонали динозавры, оказавшиеся в ловушке нефтяной ямы. Звук удивительным образом заполнил пространство, раздаваясь отовсюду.
        Андрей оглянулся и увидел, как огромное колесо, почти черное на фоне яркого солнца и синего неба, медленно, торжественно клонится вперед. Металлические опоры трескались, издавая тот самый странный низкий стон. Кабинки раскачивались как колокола. Вот одна из них, не удержавшись в ржавых креплениях, оторвалась от обода и полетела вниз, чудом избежав столкновения с металлическими ступицами.
        Звук лопающегося металла стал почти невыносимым. В нем слышалась нечеловеческая мука, какая-то почти сакральная боль.
        На мгновение гигантское колесо застыло между небом и землей и казалось, что падение его остановилось и в таком положении оно пребудет до скончания времен. Но этот миг прошел.
        Под аккомпанемент расстроенного органа колесо рухнуло на землю. Некоторое время в воздухе держалось эхо, и Андрей по-прежнему слышал, как горестно стенает металл. Но вскоре и этот звук исчез.
        Все было кончено.

2
        Андрей снял куртку и бросил ее в траву. Стало намного легче. Подумав немного, он стянул и легкий пуловер и повязал его вокруг талии, оставшись в одной простой белой майке.
        Он вышел на стоянку и в последний раз оглянулся назад. Теперь, когда колесо упало, ничто не указывало на то, что здесь когда-то был парк развлечений. Краска давным-давно облезла с вагончиков аттракционов; карусель заросла дикими травами настолько сильно, что из кустов торчала только одна лошадиная голова, да и та выглядела скорее как причудливый кусок древесины. Будочка кассира была перевернута набок. И повсюду бурлила цветущая жизнь.
        Он видел это небо, сверкающее, режущее глаз своей бесконечной синевой. Смотрел на пылающий шар солнца, омывающий зеленый океан травы, в котором росли целые россыпи разноцветных полевых цветов. Смотрел и не верил своим глазам. Все казалось ему, что еще чуть-чуть и видение исчезнет, стертое жестокой дланью Хозяина Города, и он снова окажется на серых бетонных улицах, погруженных в молочную гниль низко стелющегося тумана.
        Но минуты шли, и все оставалось по-прежнему. Все так же припекало солнышко. Все так же колыхалась высокая трава. Каждая птичья трель, каждый стрекот кузнечика наполняли его сердце… благодатью.
        И более ничего не имело значения. Не сейчас, не в это мгновение. Потом, немного позже, он даст волю скорби. Он попытается вспомнить все, что произошло, хотя бы для того, чтобы оплакать своих родных. Но сейчас важен был только солнечный свет - как мог он забыть его слепящую красоту? Важен был сладкий воздух и пьянящий теплый ветер, ласкавший кожу.
        Он задумался на мгновение. И пошел прочь, туда, где по его представлению находился железнодорожный вокзал.

3
        Дорога лежала перед ним, уходя в бесконечную даль. По правую сторону простиралась поросшая густой зеленой травой равнина - кое-где из зелени торчали ржавые балки да куски бетонных стен, заросшие мхом. Трава проросла сквозь трещины в асфальте, заполнила собой ухабы и ямы. Кое-где дорожное полотно было полностью скрыто под массой вьюна. Андрей осторожно ступал, отчего-то стараясь не наступать на траву - сама мысль о том, что он может растоптать жизнь, казалась ему кощунственной.
        В воздухе был разлит особый летний аромат, пробуждающий детские воспоминания и эмоции. Так пахли беззаботные июльские деньки, когда можно было валяться в постели до полудня, а потом, едва сполоснув лицо, бежать на улицу, прихватив с собой сдобную булку, и гулять, гулять, носясь по дворам, укутанным в тени давно отцветших каштанов. В такие дни он забывал о времени; казалось, оно тянется бесконечно, и возвращался домой, лишь когда ночь укутывала улицу в черный насыщенный бархат. Каждый раз, подходя к подъезду, он внутренне съеживался, понимая, что мать будет ругать его за то, что он не поспел домой к обеду, за то, что пришел чумазый и грязный как поросенок, за то, что на коленке появилась новая ссадина, к которой слюной приклеен был лист подорожника. Но и боязнь матери была невсамделишная, а понарошку. На самом деле ее ворчание и даже крики и угрозы надавать ему по заднице были частью ритуала, показывающего, что она любит его, по-настоящему любит и заботится о нем. К тому же, дома его всегда ждал вкусный ужин и теплая постель, а ему так хотелось спать… Поскорее уснуть - ведь завтра ждет новый день,
наполненный необыкновенными приключениями…
        Идти придется долго, но почему-то в это мгновение он был преисполнен детской уверенности в том, что в конце пути его ждет нечто… восхитительное…
        Андрей и не понял, когда именно он начал напевать, сначала просто мычать вполголоса, не совсем соображая, что именно поет. Постепенно песня оформилась, и он, к удивлению своему, понял, что это «Лето» Виктора Цоя. Последний раз он пел ее, будучи студентом, под гитару, расстроенную настолько, что отличить F от A было почти невозможно.
        - Электрички набиты битком, все едут к реке… - мурлыкал он, глядя по сторонам. А где она, река-то? В этом клятом городе вообще есть река или… быть может, подземный ручей? Подземное озеро, наполненное чистой прозрачной водой, в глубине которого в абсолютной темноте плавают огромные безглазые сомы…
        - …Солнце в кружке пивной, солнце в грани стакана в руке, - продолжил он и вдруг понял, что фальшивит. Мысль о гигантских скользких сомах, медленно извивающихся в черной смоляной жиже, испортила ему настроение. Одновременно с этим он почувствовал легкую боль в желудке, не боль даже, а скорее тень боли, некое распирающее давление, что прошло, не успев оформиться. Он потер живот и пошел дальше уже молча, стараясь вернуть ощущение детской радости. Летние краски вокруг него выцвели так, будто солнце скрылось за легкой дымкой. Он поднял голову и, прищурившись, посмотрел на ослепительный бело-желтый шар, столь яркий на фоне голубого неба. Нет, с солнцем было все в порядке - это он, он не может избавиться от… клейма города. Что ж, это пройдет. Он улыбнулся и ускорил шаг, надеясь на то, что идет в правильном направлении. Хотя, по здравому размышлению, любое направление рано или поздно приведет его к людям… В том случае если его не встретят огромные слепые… Он упрямо встряхнул головой, отгоняя мерзкие мысли.
        Пейзаж постепенно менялся. Вдоль дороги попадалось все больше живописных, сплошь заросших бурьянами да вьюном развалин. Некоторое здания сохранились лучше других и пялились на него черными провалами окон. Впрочем, в этих взглядах не было больше ни зла, ни угрозы.
        Он прошел мимо почти уцелевшего домика под двускатной крышей, увитого диким виноградом. Над входом висело две буквы: «К» и «Ф». Он поискал глазами «А» и «Е», но их не было ни на стене фасада, ни на земле. Кафе, впрочем, выглядело на удивление дружелюбно. Если бы не выбитые стекла да раскрошившаяся штукатурка, тут и там обнажившая кирпичную кладку, можно было бы предположить, что заведение до сих пор работает, пусть и не пользуясь особым успехом у посетителей. Девичий виноград, плющ и вьюн, соревнуясь друг с другом, стремились к крыше, черепица на которой казалась почти новой, свежей и ярко-играющей на солнце. Вокруг кафе когда-то располагался небольшой палисад, ныне превратившийся в миниатюрные разноцветные джунгли. Андрей скорее почувствовал, нежели увидел движение сбоку - стремительно обернувшись, он уставился на тощего, но очень довольного кота, что, не таясь, развалился в траве и отчаянно вылизывал лапу. Заметив его, кот живо вскочил на все четыре и потрусил к Андрею, громко мурлыкая. Приблизившись на расстояние вытянутой руки, он внезапно остановился и сел, важно обвив себя хвостом, - зеленые
огромные глаза изучали Андрея внимательно, но совершенно без страха. Удовлетворившись осмотром, кот зевнул, показав на удивление розовый язычок, и, зажмурившись, лег, не переставая мурчать.
        - Мне нечем тебя накормить, - Андрей не без сожаления вспомнил о шоколадке, оставшейся в кармане куртки. Он внезапно понял, что и сам не отказался бы от кусочка-двух.
        Кот кивнул и, закрыв глаза, внезапно перевернулся на спину, распластав все четыре лапы в воздухе. Живот у него был мохнатый и… тоже довольный настолько, насколько может быть доволен живот. Каждое движение животного говорило о том, что все в порядке, все как-нибудь переменится и обязательно к лучшему.
        Андрей вежливо попрощался с котом и пошел дальше, глазея по сторонам как турист. Он видел все больше машин, заросших травой и как бы вплавленных в древний асфальт. Проходил мимо домов разной степени изношенности - некоторые почти сравнялись с землей, другие, напротив, выглядели так, как если бы обитатели покинули их только вчера. Возле магазина с большой надписью «Хозтовары» он обнаружил велосипед, немного ржавый, но на вид совершенно пригодный, если не считать спущенных колес. Андрей остро пожалел, что у него нет возможности прокатиться на велике по городу, как в старые добрые времена.
        Оказавшись у огромной арки, сплошь увитой разнообразной зеленью, он не сразу сообразил, на что смотрит, а осознав, испытал укол давешнего страха. Перед аркой был установлен проволочный каркас, голый и свободный от вездесущей зелени, изображавший двух слонов, стоящих напротив друг друга с поднятыми хоботами. Должно быть, на этом каркасе когда-то росли однолетние цветы. Рядом с аркой находилось низкое одноэтажное здание с большой, полностью сохранившейся вывеской, поясняющей всем и каждому, что здесь находится террариум и выставка бабочек. Все стекла напрочь отсутствовали - заглянув внутрь, Андрей не увидел ничего, кроме пыльных стеклянных аквариумов.
        За аркой начиналась аллея, сильно заросшая растениями, более всего напоминающими гигантские лопухи. В конце аллеи на белом постаменте была установлена скульптурная группа, изображающая льва с широко раскрытой пастью. Возле него мирно паслась крупная антилопа, под ногами у которой путался маленький ягненок. Рядом, спиною ко льву, вздыбился на задние лапы огромный косматый медведь - кусок его головы откололся и валялся рядом с постаментом.
        Прочь от скульптурной группы разбегались дорожки - на некоторых из них все еще сохранились деревянные указатели. С этого места можно было увидеть несколько пустых клеток и высохший пруд, в центре которого находился фонтан, выполненный в виде огромного аиста.
        Некоторое время он успокаивал себя: логика подсказывала, что зоопарк совершенно пуст, но подсознание упрямо твердило о безглазых скулящих тварях, что прячутся в кустах. И вправду, кусты шевельнулись и на мгновение у него остановилось сердце, но вместо чудовищного монстра на дорожку выпрыгнул еще один кот, черный, как смоль, и жирный настолько, что брюхо его курдюком раскачивалось при ходьбе. Кот посмотрел на Андрея с каким-то высокомерным презрением, язвительно мяукнул и комично потрусил прочь, размахивая животом.
        Андрей все же решил не заходить внутрь пустого, залитого немилосердно припекающим солнцем зоопарка. Ему хотелось как можно скорее покинуть город и оказаться в более… обжитых местах.
        Он прошел мимо небольшой площади, выложенной простыми бетонными плитами, на которой росли голубые ели. В центре ее расположилось двухэтажное здание с колоннами - почти неповрежденное, за исключением провалившейся крыши. Над большими двустворчатыми дверями, было написано: «Музей Фле…» Двери были распахнуты, и за ними в глубину здания уходил темный коридор - на полу красным языком распласталась ковровая дорожка, усыпанная сухой листвой. Андрей не стал останавливаться - ему все время казалось, что нужно уйти, уйти как можно быстрее, поскольку солнце в любой момент могло скрыться за плотным одеялом туч, а земля - в осклизлом мертвом тумане, порождающем чудищ. Но, против его ожиданий, солнышко все так же весело отражалось от уцелевших стекол, блики играли в небольших лужах, оставшихся, должно быть, после недавнего дождя. Деревья казались яркими, живыми, настолько, что на них, в прямом смысле слова, было больно смотреть - одуванчики желтыми веселыми глазками следили за ним с земли. Тут и там с ними соседствовали ромашки, лютики и даже тюльпаны: нежно-красные, желтые и белые - беспринципно росли
вперемешку. Он видел заросли диких роз - красное на зеленом, цветы, подобные свежепролитой крови. Видел, как клен склонился над дикой вишней, усыпанной белым цветом, и о чем-то шептался с нею. Видел, как раскачивались ветви большой старой яблони, как скрипела древесина, недовольная, должно быть, жарой, и как солнечные зайчики гонялись друг за другом в ее ветвях. Мир напоминал ему живот давешнего кота - счастливый и беззаботный. В этом мире не было места ужасам. Здесь… все было хорошо.
        Через несколько часов, порядком устав и проголодавшись, он начал подумывать о том, что идет не в том направлении. Плотная стена деревьев закрывала обзор, и он не видел ни одного ориентира, ни одного дорожного знака, ни одного знакомого здания - все только развалины той или иной степени живописности. В довершение ко всему, хотелось пить. Андрей начал уже поглядывать на вполне пристойно выглядевшие лужи с чистой прозрачной водой… но одернул себя. Не хватало еще лакать подобно собаке. Словно в ответ на его мысли, где-то вдалеке залаяла-завыла собака. Голос показался ему знакомым, но прежде чем он задумался, лай стих, уступив место привычному уже щебетанью птиц, почти невидимых в густой листве.
        Он в задумчивости остановился, не совсем понимая, куда идти дальше. Дорога вилась вдоль зарослей деревьев, стоявших почти вплотную друг к другу. Подлесок был настолько густым, что любой, рискнувший прогуляться по нему, неминуемо переломал бы себе ноги. Справа тянулись развалины - проходы между зданиями были забиты горами сухой листвы и разнообразным мусором, за годы превратившимся в единую массу, состоящую из веток, каких-то металлических конструкций, кирпича, кусков черепицы и совсем уж непонятного хлама. Оставалось идти вперед или поворачивать назад, что неминуемо приведет его к луна-парку.
        Андрей пожал плечами и пошел вперед, быстро, нервно, почти бегом. Несмотря ни на что, хорошее настроение не оставляло его - отчего-то он был абсолютно уверен, что вокзал окажется за следующим поворотом, если нет, то точно за следующим холмом.
        Так и случилось.

4
        Не прошло и двадцати минут, как он оказался на перекрестке. Влево уходила дорога, показавшаяся ему смутно знакомой, - поразмыслив, он понял, что она ведет в гостиницу, в которой он ночевал. Справа, буквально метрах в ста от него, на фоне бесконечного неба четко очерчены были руины здания железнодорожного вокзала, более напоминавшие гнилой разрушенный зуб. От здания остались две боковые стены - внутреннее пространство представляло собой месиво из битого кирпича, стекла и сломанных стульев. За рухнувшей задней стеной открывался вид на бесконечную зеленую равнину - нигде не было и следа рельсов, только стоящий вдалеке остов локомотива служил своеобразным ориентиром.
        Андрей подошел вплотную к руинам. На одной из боковых стен удивительным образом уцелел плакат, изображающий румяную женщину-проводницу в окружении молодых людей с сияющими улыбками и шаловливыми глазами. Все они держали в руках большой транспарант, надпись на котором, впрочем, стерлась. Глаза у женщины были неестественно голубыми, в тон пронзительно - голубому небу. Глядя на нее, Андрей снова почувствовал резь в животе, будто кто-то там неспешно потянул за кишку. Он поморщился и неожиданно раскатисто рыгнул, с отвращением отметив тухлый запах, вырвавшийся изо рта. Впрочем, после отрыжки боль в животе прошла.
        Андрей подумал было о том, чтобы пройти через развалины, но вовремя остановился. Гораздо легче было обойти здание сбоку и выйти непосредственно на перрон, не подвергая себя лишнему риску. Как сильны порой устоявшиеся привычки, заставляющие нас идти лишь проторенными дорожками. Ему даже и не пришло в голову, что здания, по сути, больше нет, равно как и забора, окружающего его. Посмеявшись над собой, он быстро обошел руины, стараясь держаться подальше от шатких стен, и оказался на площадке перрона. Даже с этого места он с трудом разглядел ржавые рельсы, почти сокрытые в густой яркой траве.
        Недолго думая, он спрыгнул вниз и быстро пошел вдоль путей, не оглядываясь назад.
        Вскоре он поравнялся с локомотивом, теперь более напоминающим скелет диковинного динозавра, века тому увязшего в зеленом море. Кое-где металл проржавел насквозь - солнце проникало в эти дыры, и там, в глубине сумрачных каверн, неслышно кружилась пыль. Оба глаза-фары были разбиты и вырваны; краска облезла - и красавец-локомотив покрылся бахромой ржавчины. Андрей почувствовал, как страх холодными пальцами коснулся его затылка: сейчас он снова услышит тот самый граммофонный голос, декламирующий дикие стихи и…
        Ничего не произошло. Более того, сквозь мутное стекло водительской кабины, на Андрея с любопытством уставились сразу несколько воробьев, каким-то чудом оказавшихся внутри. Подобно самым маленьким в мире кондукторам, птички о чем-то спрашивали его, чирикая и топорща перышки.
        - Вот так… - произнес он, ощущая, как страх уходит, рассеивается в горячем воздухе, - вот так.
        Он пошел дальше, и вскоре остов локомотива остался далеко позади, превратившись сначала в игрушечное свое подобие, а потом и вовсе растворившись в легкой летней дымке.
        Андрей продолжал ощущать почти истерическую радость. Ему не хотелось задумываться о том, что ждет его впереди - он просто шел, глубоко вдыхая ароматный теплый воздух, и улыбался, как идиот. Все казалось ему простым и незамутненным - с мира сняли грязное покрывало, обнажив блестящий, сверкающий на солнце хром. Рано или поздно рельсы выведут его к цивилизации, и тогда… Тогда…. Признаться, он не имел ни малейшего представления о том, что с ним будет дальше. Более того, он сильно сомневался в реальности того, что пережил. Быть может, последние несколько дней он отлеживался на пустыре после травмы головы, переживая на диво подробные и красочные галлюцинации? Тогда… в таком случае, его жена и сын живы, они должны быть живы - мысль о том, что с ними произошло то, в чем пытался убедить его отвратительный хозяин города, теперь казалась по меньшей мере дикой. Подобного рода вещам просто не было места в реальном мире, наполненном пением птиц, и…
        Он остановился, почувствовав, как тонкие волоски на шее разом вздыбились. Прислушался, стараясь убедить себя в том, что ему почудилось. На мгновение расслабился, но вот звук повторился снова.
        Далекий ритмичный перестук колес.
        Он уставился в землю, боясь поднять глаза и утвердиться в своих самых худших предположениях… Разумеется, это поезд, или электричка, или, быть может, сервисный вагон, обслуживающий пути. Он… он едет сюда, в эту глушь, к этим… этим… чертовым руинам для того, чтобы…
        Андрей задрожал, пересилил себя и все же посмотрел вперед, поначалу не увидев ровным счетом ничего. Он прищурился, против воли скрипя зубами, ожидая, что за спиной его вот-вот раздастся усиленный динамиками страшный механический голос, и тогда, тогда…
        К нему приближалась дрезина. Теперь он отчетливо видел ее, видел высокую фигуру, закутанную в длинное черное пальто с развевающимися фалдами. Это был ОН! Тварь-охотник в сопровождении своих псов! Они выследили его!!!

5
        Не помня себя, он упал на колени и закрыл лицо руками. Дрезина быстро приближалась - бежать было поздно. Да и некуда. Все было… впустую. Разве мог он, ничтожная тля, вообразить, что ему удалось победить столь могущественное зло, сжечь чудовище, создающее миры? Нет, его всего лишь отпустили ненадолго, как кот порой отпускает мышку, для того чтобы снова прихлопнуть ее лапой, и снова, и снова, и снова, пока у несчастной жертвы не разорвется сердце от ужаса.
        Дрезина теперь была совсем близко - как же он не замечал ее раньше? Как он мог не услышать рычанья рвущихся с цепей слепых тварей?! Он чувствовал, как вибрируют ржавые рельсы.
        Он не побежит. Больше не побежит. Пусть все кончится здесь и сейчас.
        Андрей зажмурился еще сильнее, вдавливая ладони в глазницы с такой силой, что перед глазами заплясали разноцветные россыпи звезд. Его сердце то пускалось в галоп, то останавливалось внезапно, отчего перехватывало дыханье и тело становилось подобно мертвому кокону, но он оставался на месте. Порой мыши тоже перестают бежать. Быть может, отчаявшись спастись, а может - в приступе безумной отваги… И в эти последние секунды он ощущал лишь… сожаление. Тело сотрясали пароксизмы страха, но мозг отстраненно и с каким-то болезненным любопытством фиксировал каждую прожитую терцию. В голове остался один только вопрос. Подобно ребенку, не получившему на Рождество желанный подарок, он жалел об утраченной памяти. Что-то отняли у него, не дав ничего взамен, и теперь он умрет, превратится в гниющий холодный кусок мяса, так и не получив себя обратно.
        Колеса стучали прямо над головой. Псы рычали, ревели, как мотоциклы. Рельсы тряслись все сильнее. Сейчас… Сейчас…
        - Вы бы посторонились, уважаемый! А то беда может приключиться!
        Раздался пронзительный скрежет. Андрей, не понимая, что происходит, медленно поднял голову и открыл глаза.
        В нескольких метрах от него стояла красная ржавая дрезина. На деревянной платформе установлен был металлический т-образный парапет. Рядом с ним, там, где должно было находиться сиденье водителя, стоял мягкий диван с серой, порванной в нескольких местах обивкой. На диване, вытянув лапы, крепко спал разноцветный пес с длинными висячими ушами. Сбоку стоял ржавый короб, напоминающий жаровню: именно он и издавал омерзительное мотоциклетное рычанье.
        Опершись на парапет, на Андрея внимательно и не без любопытства взирал высокий худой старик с красным, словно обветренным лицом, утопающим в рыжевато-грязной бороде. Несмотря на жаркую погоду, старик был одет в распахнутый осенний плащ, под которым красовалась футболка с надписью «Олимпиада-80». Вид у старика был недовольный и в то же время несколько смущенный, как будто Андрей застал его за мастурбацией.
        - Я говорю, посторонитесь. Али вам заплохело на жаре-то? - буркнул дед, обращаясь отчего-то к собаке, поглядывая на Андрея одним глазом. Пес тоже открыл один глаз и, обменявшись с хозяином многозначительным взглядом, неожиданно широко и нахально зевнул, обнажив желтые зубы, в масть хозяйской бороде, дернул хвостом и снова заснул.
        Андрей тупо смотрел то на старика, то на ржавую дрезину, то на пса. Он не удивился бы, если бы из-под дивана полезли клубящиеся щупальца, но время шло, а дрезина оставалась незыблемой, как пирамиды.
        - Да ты напился… - констатировал старик, - напился. Вот неприлично, я вам так скажу. Каждый приезжает, значить из городов ваших и потом что, что? Вот! - он поднял палец вверх, и пес коротко тявкнул в подтверждение его слов, впрочем, не просыпаясь. Старик тем временем склонился над адской жаровней, повернул что-то, и мотор, захлебнувшись, затих.
        - Я… А… Из города? - Андрей чувствовал себя совсем глупо.
        - Или ты по поганкам у нас? - старик прищурился, полез в карман плаща и… Андрей был уверен, что дед рыщет там в поисках поганок, дабы предложить ему перекусить с дороги, но тот, покряхтев, достал смятую пачку «Беломора», посмотрел на нее с каким-то гадливым выражением, вытянул огромную, похожую на косяк папиросу и сунул ее аккурат между бородой и усами.
        - Может, огоньку? - внезапно спросил он, не выпуская папиросу из зубов.
        - Вы сказали… из города? - промямлил Андрей.
        Старик не отвечал, сосредоточенно хлопая себя по бокам. Внезапно он остановился, скорчил умильную рожу и на сей раз хлопнул себя по лбу, причем довольно сильно.
        - Ну да, ну да… - пробормотал он и из того же кармана, где лежали папиросы, извлек плазменную зажигалку. У Андрея глаза на лоб полезли. Дед щелкнул зажигалкой и ожесточенно запыхтел, выпустив сразу облако сизого вонючего дыма.
        - Ну да, ну да, - повторил он, на сей раз глядя на Андрея, - а откуда еще? В Нерушанском таких как ты отродясь не было, я там всю жизнь и уж навидался. Значится… А может ты из Ростова?
        «Янукович из Ростова!» - чуть не ответил Андрей, но прикусил язык.
        - Я из Ташлинска, - буркнул он.
        - По грибочки приехал, а грибничок? - паскудно подмигнул старик, - да и заблудился? Тока тут неувязочка. Здеся прямых до Ташлинска нет. Я те как почетный работник жэ дэ со стажем в тридцать пять говорю. Нет, ну если только… - он задумался, - … вот я тютя, канешна! Проходящий из Москвы! Ну да, ну да… Как раз на Ташлинск. И обратно, стало быть… Ну да… - старик снова затянулся, вздыбив бороду.
        - А сегодня, сегодня у нас какой день?
        - Ты точно грибник, - улыбнулся старик, - ну, скажем, среда сегодня. Два часа пополудни, около того.
        - А… вы сказали про Нерушанское… Далеко ли? - осторожно спросил Андрей, стараясь не выдавать нетерпения.
        - Если пешком, то час или около того. А если вот на изделии Карла Дреза[12 - Карл Дрез (1785 -1851) немецкий изобретатель.]! - старик выдержал эффектную паузу, и пес снова тявкнул не просыпаясь, - на мотоциклетной, так скать, тяге, то… Минут за тридцать управимся.
        - А вы бы не смогли…
        - Я вообще-то занят, и очень, - как-то потускнел старик, при этом взгляд его приобрел странную виноватость, - тута рядом заброшенное депо имеется. Металл там бесхозный. А кто должен присматривать? Я и должен, а то ведь украдут… - он покосился на доски под своими ногами, - сам понимаешь…
        Андрей полез в задний карман и достал пухлый кошелек.
        - А я вам заплачу, если… - неуверенно начал он.
        - Нет, ну я же не зверь, - быстро-быстро замахал руками старик, - зачем так, сразу. Вижу, человек в беде, прозябает. Разве что за труды. За мотоциклетную тягу, так скать. Ну, может быть… а сколько у тебя там?
        Андрей достал сотенную купюру.
        - Ну да, ну да, - с каким-то диким блеском в глазах произнес дед, - а у нас, знаешь, там асфальт положили… Красиво, черти!
        Он резво слез с дрезины, подошел к Андрею и выхватил сотню. Обнюхал ее зачем-то и сунул в бездонный карман плаща.
        - Лютик меня звать, - внезапно сказал он.
        - Лютик?
        - Ну… Людвиг Арнольдович… Батя был из немчуры. Все Лютиком кличут. Я привык.
        - Рад знакомству, Лютик! Я Андрей.
        Они обменялись рукопожатием.
        - Ну что же, поехали тада. Только, это… - он замялся и полез пальцем в ухо, - уставший я. Ты вот на эту штучку навались, а я те подсоблю.
        Андрей непонимающе уставился на старика.
        - Я грю, подтолкнуть надобно табуретку. А я пока раскочегарюсь, так скать. Идет?
        - Идет… - кивнул Андрей.
        Старик вскочил на дрезину и принялся возиться с диковинным мотором.
        - Давай! Толкай ее, падлу! - заверещал он. Андрей напрягся и толкнул изо всех сил, ощущая, как туго поддается дрезина. Старик подбадривал по-бригадирски:
        - Толкай ужо, грибник!
        Андрей толкнул еще раз, и мотор взревел, залаял, сопровождаемый высоким, нервным лаем пестрого пса. Дрезина тронулась с места.
        - Прыгай сюды!
        Старик протянул руку, и Андрей ухватился за нее, ощутив горячую дубленую кожу.
        - Вот тута держись, - старик дружелюбно осклабился, - за капитанский, так скать, мостик. Только я буду капитан а ты, стало быть, боцман или шо?
        - Ну да, ну да, - в тон ему ответил Андрей и неожиданно расхохотался.
        Дед уставился на него с подозрением, но через секунду тоже рассмеялся. С дивана им вторил спящий пес.
        Ухмыляясь во весь рот, Андрей крепко ухватился за металлический поручень и подставил лицо теплому летнему ветру.

6
        Оставленный далеко позади остов локомотива внезапно со скрежетом просел на ржавых колесах. Разбитые фары глазами слепца на мертвом лице равнодушно взирали на руины потерянного города.
        Металл пошел рябью, и фары моргнули .
        Глава 2

1
        - Я вот в старые добрые, может, и БАМ хотел строить, ан нет. Нет, говорят, сиди, Лютик, в Нерушанском, работай путевым. А что, как по мне, и путевым можно, если жизнь диктует… - старик говорил быстро, нервно, словно Андрей был первым встретившимся ему человеком на безлюдной планете, и ему не терпелось рассказать незнакомцу как можно больше, выговориться, компенсируя годы молчания. Пес, положив голову ему на колено, то и дело улыбался и даже кивал, не открывая глаз.
        - …И, так скать, начинает подкатывать к ней… А я ему: «Филиппыч! Денис Филиппыч!»
        Слушай… а ты что вообще здесь забыл? Я так подумал, в окрестных лесах окромя древесных грибов-то и нет ничего. Даже этих… шампиньонов нет. Отродясь не водилось. А вот болота, топи там, этого добра тута по горло, - он провел рукой чуть пониже выпирающего кадыка.
        - Я, собственно… Не совсем по грибам. Я… - Андрей помедлил, - … был в гостях.
        - У волка в гостях? - хихикнул Лютик, - что ты мне, парень, трешь? Ты на себя-то посмотри! На тебе борода недельная и майка той же давности. В таком виде только к волку!
        - А может и к волку, - буркнул Андрей. - В городе я был. У жены… бывшей… Ну… и не рассчитал. Выпили мы с нею… - он понял, что на автомате копирует простоватый Лютиковский говорок, но не стал исправляться. Так понятней будет. - Потом… как-то само все пошло, вот и остался я у нее на ночь. Сожитель… ейный… - он едва сдержал готовый вырваться на волю смех, - …стало быть… дальнобойщик. Фуры гоняет в Финляндию. Я ж ни сном ни духом, что он заявится… Пришлось, в чем был… и по путям, по путям…
        Старик слушал его внимательно, раскрыв рот.
        - В городе, значит, - медленно, смакуя слово «город», произнес он. - Ну да, ну да… Только я тебе вот что скажу, мил человек. Расскажи ты эту байку в тридцать седьмом, при батюшке Сталине, и мой папашка, он тоже обходчиком был, хоть и немец, тебя бы отвез прямо в НКВД. Поелику, - он поднял вверх не очень чистый указательный палец, и собака, истолковав это движение по-своему, коротко и злобно гавкнула. - Нету здесь никакого города поблизости, окромя Нерушанского, а это в другую сторону, вот куда мы едем. А там, - он снова ткнул пальцем, на сей раз в Андрея, - и вовсе ничего нет. И не было никогда.
        Андрей невольно оглянулся.
        За его спиной весело убегали в туманную дымку ржавые древние рельсы.
        - Погодите, - не выдержал он, - но вы же сами…Там… депо…
        - Депо - не город, - резонно заметил Лютик, - там кладбище… - он помолчал, - … поездов. Вот уж сто лет как. А селиться негде. Земля… кислая. Ничего не растет. Гниль одна. И топи кругом. Были волки, да все вывелись, а змей полно. Вот и не живет никто. Как Союз-то распался, там коммерсы эту… лесопилку обустроили. Мол, дерева кругом полно - и все ничейное. То есть номинально все области принадлежит, но кому какое дело было в девяностых-то. Вот только не пошел у них бизнес. - Он замолчал и с каким-то мрачным упорством принялся чесать пса за ухом.
        - А… почему не пошел?
        - Ты это… парень… Выпить хочешь? Ты не подумай, я не то чтобы алкаш… Хотя, может и алкаш. Батя мой алкашом был, не дай боже. И ничего, жил себе, как люди живут.
        Он порылся в недрах древнего плаща и извлек блестящую флягу с полустершимся гербом Советского Союза. Открыл ее, зачем-то понюхал, поморщился и, приложившись, забулькал, дергая кадыком.
        - Накось, держи. Так скать, виски первосортный. Сам гнал. За качество отвечаю.
        Андрей, не задумываясь, принял флягу и сделал большой глоток.
        В горле полыхнуло огнем; перед глазами заплясали веселые черно-белые мухи, и он упал бы, если бы предусмотрительный Лютик, вдруг оказавшись на ногах, не поддержал его за плечо.
        - Ну-ка, присядь на мое место. Вот тута у Щенка. Знакомься, Щенок, это Андрей, - он усадил Андрея на продавленный диван, и древний Щенок, улыбнувшись, ткнул в него лапой, мол, прорвемся, старик!
        - Вы что мне напалм дали?
        - Напалм не напалм, но горит. А я тебе так скажу. Все, что горит - натурпродукт.
        - Бензин тоже горит, - поморщился Андрей и неожиданно раскатисто рыгнул, с удивлением отметив, что пламя из глотки при этом не вырвалось.
        - Так я и говорю. Натурпродукт. Бензин из чего делают? - из нефти. А нефть это что?
        - Это…
        - Трупы это. Так жизнь на планете и держится. На смерти. Вечный баланс, - он сделал еще один глоток и крякнул, - а коммерсы эти не учли, так скать, конъюнктуру рынка. О, как! Приехали конкуренты оспаривать территорию. И положили они друг друга ряд в ряд. Так что один только остался пацаненок совсем молоденький. Лет восемнадцать ему было. И тот с дырой в животе, что твой рот открытый. Мы, когда приехали… Выстрелы здеся далеко слышно, а охоты уже тогда не было толком, он там лежал на спине и пытался все… О, сука… Он пытался кишки свои собрать, понимаешь, турист, а перевернуться не мог, боялся, что растеряет то, что… то что… собрал уже. В общем, померли все. Участковый приезжал, следаки были. А потом там их и закопали. Подогнали трактор с ковшом. И все.
        Он посмотрел на Андрея, и в глазах его отражалась какая-то совсем уж собачья тоска.
        - Так что… не хочешь говорить, не надо. А врать не любо: я тебе помог.
        - Вы меня простите, - после недолгого молчания пробормотал Андрей, - я не знаю, что вам сказать. Скажу правду, вы мне все равно не поверите. А соврать… - он улыбнулся, - ну, так я же пытался…
        - Ничего не говори. Смотрю на тебя и Афган вспоминаю. Я тогда уже не в призывном был. Мог и не пойти, и ничче. Сам пошел, дурак. И служилось хорошо. И кормили вкусно. И спал на мягком. Так, думал, и пройдет все мимо. Ан нет… - он отвернулся, - не прошло под конец. Меня… краем только смерть зацепила, а вот когда домой ехал, со мной двое были. Пацаны, сосунки. А в глаза посмотришь, и жуть накатывает. Нету там ничего - пустота. Один обожженный чутка был. И я тогда подумал, что… ему душу выжгло.
        Ты, паря, не обижайся, но у тебя в глазах много всего. Много пустоты этой едкой… Я не хочу знать. Да мы и приедем скоро…
        - Стало быть, нет города? - медленно произнес Андрей.
        - Стало быть, нет, - ответил Лютик и протянул флягу.
        Он принял ее без промедления.
        Минут через сорок по обе стороны путей стали попадаться одинокие, вросшие в землю домики, окруженные покосившимися низкими заборчиками. Где-то скучно мычала корова. Залаяла собака, и Щенок ответил ей коротким и важным «Гав!»
        Домов становилось все больше. Попадались и люди. Кто работал в саду, кто стоял, прислонившись к забору, словно и не человек вовсе, а пугало - ворон отгонять. При виде Лютика некоторые поднимали руку в приветствии, провожая дрезину долгими любопытными взглядами. Видно было, что к незнакомцам в Нерушанском не привыкли.
        - Я тебя до станции довезу и адью, - вещал порядком захмелевший Лютик, - тама в кассу пойдешь. Возьмешь билет до, стало быть… куда ты едешь?
        - В Ташлинск.
        - В Ташлинск не ходят, - упрямо бурчал старик.
        - А вы говорили проходные…
        - Проходные ходят. Из Москвы. Не люблю москвичей. Они акают… или окают. В общем, странный говорок такой, не люблю. Ну да… проходной. В 9:30 или около того, я не помню. А коли билета не будет, тогда все, кирдык, - и он похлопал пса по круглой умильной голове.
        - Не… спустя некоторое время, еще более опьянев, решил он, - я тебя сам в кассу приведу. Меня все знают, а тебя никто. У тебя вид зэковский. Может, ты зэк?
        - Нет, не зэк, - коротко ответил Андрей. Ему и самому было весьма любопытно узнать, как он выглядит. Он провел рукой по жесткой щетине - как бы там не было, а вид, должно быть, тот еще.
        - А у вас есть… зеркало? - неожиданно спросил он.
        Лютик уставился на него с подозрением.
        - А может, и не зэк… - буркнул он, - может, что похуже… Откель у меня здесь зеркало? Я что - парикмахерский салон держу? - он особо выделил ту часть слова, что сама по себе была неприличной.
        - Я… простите.
        - Ничего. Ничего…
        Судя по всему, они подъезжали к станции. Домики тянулись непрерывной чередой, вдоль путей тут и там спешили люди, кто налегке, а кто груженный тюками да мешками как ослик. Попадались и ослики, невесть откуда взявшиеся в селе. Они стояли, мирно опустив шерстяные длинные головы, и щипали травку так близко от рельс, что казалось края дрезины вот-вот заденут их. Щенок оживился. Теперь он сидел на диване совсем как человек, свесив задние лапы почти до дощатого пола и оперевшись на передние. Андрей и не видел никогда, чтобы собаки так сидели. Он с любопытством провожал глазами каждый дом, во всю пасть улыбался и то и дело коротко и звонко лаял, видимо, здоровался.
        Лютик остановился у разбитого, покрытого трещинами перрона. На бетонной площадке стояло несколько свободных скамеек, изрезанных и исписанных чем ни попадя и о чем попало. Чуть поодаль находилось приземистое одноэтажное здание с двумя полукруглыми окнами на фасаде. Казалось, что оно провожает каждого встречного недоуменным и глупым взглядом. Двустворчатая деревянная дверь - широкий, безвольно раззявленный рот слабоумного - была настежь. В глубине здания, в полутьме Андрей увидел несколько длинных рядов лавок, на которых сидели люди.
        - Слушай, паря. Я тя высажу, так скать, у перрона, лады? Мне тута дрезину оставлять нельзя. От я отъеду, с путей ее стащу и потом вернусь, понял? Ты меня тут и подождешь. На скамеечке. Я подойду, отведу тебя к кассе, билет купим, опосля посидим в бюфете, вот там, - он ткнул пальцем в здание, - там и бюфет есть. Выпьем на дорожку и… разойдемся кто куда… А если ты посчитаешь, что я тебе… очень помог, - он выразительно посмотрел на Андрея, - то, может быть, ты мне еще, так скать, премию выпишешь.
        - Я вам прямо сейчас ее выпишу… - Андрей едва слышал Лютика, поглощенный своими мыслями. Ему все казалось, что исчезнувший в бездне город есть даже не воспоминание, а сон, кошмарный сон. И Лютик, и Щенок, столь по-человечески занявший половину дивана, и домик и ослы, пасущиеся вдоль путей, есть продолжение этого сна, некий афтершок. Ему очень не хотелось входить в станционное здание - уж больно вход напоминал пасть, и внутри было так темно, так дымно…
        Он похлопал себя по карманам, достал кошелек и, не глядя на старика, протянул ему еще одну сотенную купюру.
        Лютик застонал.
        Андрей в недоумении посмотрел на него и понял, что предложил старику сотню евро.
        «А и пусть!» - пронеслась мысль.
        - Ну, спасибо, паря… - прохрипел Лютик, - уважил… - он выхватил деньги и воровато оглянувшись, спрятал их в плащ, - давай, иди… Иди на скамеечку. Я живенько! - складывалось впечатление, что он хочет поскорее уехать.
        Андрей улыбнулся и неожиданно протянул руку. Помедлив немного, Лютик пожал ее, смущенно бормоча:
        - Ну что ты, паря, ведь не прощаемся же, не прощаемся!
        Почему-то Андрей был уверен, что они прощаются и прощаются, скорее всего, навсегда.
        Он соскочил с дрезины. Старик тотчас же тронулся с места и вскоре исчез за поворотом - только удаляющееся тарахтение мотора свидетельствовало о том, что вся эта поездка не привиделась Андрею во сне.
        Он постоял немного на перроне, просто вдыхая и выдыхая чистый, чуть терпкий воздух и глядя на безоблачное голубое небо, на легкие пушистые облачка, более напоминающие мультяшных барашков, вдруг отрастивших крылья. Он снова испытал глупое желание улыбаться и просто любоваться солнцем, крошечными птицами, что парили высоко-высоко, сочной зеленой травой. Все эти простые атрибуты каждодневности казались ему невероятной экзотикой. Он не мог отделаться от мысли, что все происходящее - галлюцинация и стоит ему отвернуться, как холодная серая реальность потустороннего города вытеснит солнечный день, заполнив все кругом белым мокрым туманом.
        Мимо него медленно, вальяжно прошла толстая собака. Ее лоснящиеся бока наводили на мысль о том, что несчастное животное чудом проглотило футбольный мяч.
        Пес остановился, посмотрел на Андрея и неожиданно широко улыбнулся, вывалив ярко-розовый язык. И побежал прочь, размахивая удивительным круглым животом.
        Андрей ухмыльнулся и быстро пошел к станционному зданию. Все-таки солнышко припекало немилосердно, и, несмотря на то что он разделся до майки, ему было жарко. Хотелось пить. Выпитая с Лютиком сивуха бунтовала в желудке. Впрочем, он не ощущал никаких неприятных признаков похмелья - напротив, испытывал легкую эйфорию. Все без исключения цвета казались преувеличенно яркими и насыщенными, и даже трава выглядела на удивление дружелюбной.
        Оказавшись внутри, он остановился на мгновение, давая глазам привыкнуть к полутьме. После свежего уличного воздуха запахи, царившие в помещении, казались особенно неприятными. Он даже начал дышать ртом, стараясь не вдыхать тяжелый флер табака и человеческого пота.
        На простых деревянных скамьях, расположенных по центру низкого, едва освещенного несколькими желтоватыми слабыми светильниками зала, тут и там сидели и лежали на баулах мужчины и женщины. В одном из углов расположена была стеклянная будка с полустершейся надписью: «Кассы». Однако, несмотря на надпись, касса была всего одна и, судя по всему, не работала. Возле нее прямо на полу сидел, небрежно привалившись к стене, толстый мужик в низко надвинутой соломенной шляпе. Казалось, он спал, не обращая внимания на возню, что затеяли два мальчугана лет пяти-шести буквально в метре от него.
        В противоположном углу было установлено несколько столиков на длинных деревянных ножках. Два из них были свободны. За третьим стояли двое мужчин потрепанного вида. Они монотонно и равнодушно пили пиво из бутылок и то и дело затягивались пахучими сигаретами.
        Неподалеку от столиков находился низкий прилавок, заваленный разнообразным товаром, начиная от журналов «судоку» и заканчивая водкой на разлив. За ним восседала худая и грустная продавщица.
        Все без исключения присутствующие в зале казались сонными и угрюмыми. Будто им суждено было находиться именно здесь, вдыхая запах собственного пота и ужасных дешевых сигарет, вечно ожидая прибытия мифического поезда.
        Почему-то он ожидал, что стоит ему войти в помещение, как все разговоры разом стихнут и люди уставятся на него, однако ничего подобного не произошло. Его появление осталось совершенно незамеченным. Все так же лениво пускали дым в потолок мужики за столиком; все так же копошилась детвора у касс.
        Андрей быстрым шагом пересек зал, стараясь не споткнуться о чужие баулы и оказавшись у заветной будочки, вежливо постучал в стекло, будучи уверенным в том, что там никого нет - кабинка за стеклом была погружена в темноту.
        - Здесь я, - грустно произнес кто-то за спиной.
        Он вздрогнул и, резко обернувшись, уставился на неопределенного возраста женщину - вроде и молодую, но очень неухоженную, с бледно-розовыми старушечьими волосами, завитыми в какую-то дикую совершенно прическу. Женщина была одета в легкую и весьма фривольную белую футболку, под которой явственно проступали соски. На футболке, прямо промеж грудей было написано: «Everybody thinks the same».
        - Стучали? - с неприязнью спросила женщина, как будто Андрей оскорбил ее своим стуком.
        - Вы… - кассир? - спросил он в ответ, стараясь не смотреть на черные просвечивающие соски. Неожиданно он почувствовал неуместное, почти мальчишеское возбуждение - теперь женщина казалась ему куда более привлекательной, чем при первом взгляде на нее. Однако мысль эта потянула за собой воспоминание о дочери Кольцова, запертой в маленькой комнате без мебели, и возбуждение как рукой сняло.
        - Я кассир, и администратор и жалобы тоже мне. Могу и газету продать, и налить, если Ильинична отлучится по надобности, - не без сарказма ответила женщина, - вы так и будете пялиться, или к делу перейдем?
        - К делу, пожалуй… Мне бы… - он с трудом подавил нелепое желание заявить, что отстал от поезда, - мне бы билет до Ташлинска, если можно… на сегодня, на вечер… У меня и багажа-то нет, - добавил он совсем уж невесть зачем.
        Женщина посмотрела на него тяжелым оценивающим взглядом, в котором читалось превеликое сомнение в его платежеспособности.
        - До Ташлинска только Московский, - наконец произнесла она, - вам, поди, купе? - последняя фраза была произнесена с неприкрытой издевкой.
        Андрей только улыбнулся в ответ. Несмотря на хамство кассирши, его не покидала бесшабашная пьяная удаль, почти упоение. Даже вонь дешевого табака казалась ему важным признаком жизни.
        - Я могу и стоя, - сказал он, - лишь бы поскорее.
        - Стоя, пожалуй, не надо, - пробурчала женщина, - ну-ка… - она протиснулась мимо него и, повозившись немного с неподатливым замком, отперла наконец дверь будочки. Оказавшись внутри, не зажигая свет, уселась на простой деревянный стул, который явно видал и лучшие времена, и принялась ожесточенно бить пальцами по древней клавиатуре, то и дело бросая недобрые взгляды на Андрея.
        - Вот вы говорите, Ташлинск, Ташлинск, - бурчала она, обращаясь скорее к горе каких-то распечаток, что лежала на столе, нежели к нему, - а что в том Ташлинске? Ну… зоопарк у вас там… неплохой. И то… не чета, сами понимаете…
        Андрей сочувственно кивал. Ему казалось важным не конфликтовать с женщиной. Сам факт того, что она вот-вот выпишет ему билет… домой, домой(!), казался… совершенно чудесным.
        - Ну вот, - злобно сказала она наконец, - есть купе и плацкарт, и общий есть. Поезд полупустой. Вам, разумеется, общий?
        - Мне, разумеется, купе, - в тон ей как можно любезней ответил Андрей.
        - На немалую сумму потянет, - с сомнением посмотрела на него кассирша.
        - А и все равно. Ехать так ехать - выписывайте! Сколько там с меня?
        Помолчав, она назвала сумму, не забыв сообщить, что белье и чай оплачиваются отдельно. И уставилась на Андрея с явным торжеством, мол, съел, бродяга? Когда он жестом фокусника, улыбаясь как идиот, достал из кармана пухлый кошелек и отсчитал требуемую сумму, присовокупив к ней еще несколько крупных купюр, кассирша на мгновение лишилась дара речи и застыла истуканом, не сводя огромных глаз с денежной стопки.
        - А что же вы… - медленно начала она, - голову мне морочили? А?
        Андрей хотел было возразить, что никому и ничего не морочил, но женщина уже потеряла к нему интерес и раз за разом пересчитывала купюры, не забывая провести пальцами по бороздкам и проверить каждую на свет. На ее лице читалось явное подозрение - казалось, вот-вот и она объявит ему, что помимо работы кассиром и администратором она подрабатывает здешним участковым, а на него, касатика, имеется ориентировка и… - тут он не выдержал и хихикнул, вызвав еще один ненавидящий взгляд кассирши, - … не одна.
        - Тут лишние, - буркнула она, отложив несколько купюр в сторону.
        - А это вам! - фраза прозвучала двусмысленно, словно он предложил продавщице сделать ему минет.
        - Я взяток не беру! - громко сказала женщина, но купюры не вернула, отложила в сторону.
        - Паспорт давайте!
        Вот оно… Андрей замер, ощущая, как против воли вытягивается его лицо. Конечно же - паспорт. Как он мог вообще предположить, что ему удастся…
        А и черт с вами со всеми!
        - У меня только права, - буркнул он.
        Теперь уже лицо вытянулось у нее, и женщина уставилась на него, сохраняя это протокольное выражение.
        - А раньше сказать? - она перевела взгляд на деньги на столе. Снова на него.
        - Без паспорта не положено, - с некоторым сожалением протянула она.
        - Но права…
        - Не положено, гражданин!
        - Послушайте! - Андрей говорил с жаром, понимая, что все тщетно, и билета ему не видать, - я заплачу… больше, у меня есть деньги. Видите ли, я отстал от поезда в районе… да не важно, и потом, Лютик говорил…
        Женщина метнула на него внимательный взгляд.
        - Знакомы с Арнольдычем?
        - Я… ну да… - промямлил Андрей, - старые приятели, - он зачем-то хотел сказать «фронтовики», но прикусил язык.
        - Что ж… - кассирша метнула еще один быстрый взгляд на деньги, - если только… Можно и по правам, конечно… Там же есть номер… А, давайте!
        Он протянул ей права. Лицо кассирши вытянулось запредельно - некоторое время она просто тупо пялилась на выжженный круг на месте фотографии, потом перевела взгляд на Андрея, снова на права. Андрей упрямо молчал. Наконец, видимо, приняв решение, женщина пощелкала клавишами и механически забубнила:
        - Ваш билет на сегодня, на 19:45, поезд Москва - Киев, номер 745, до Ташлинска. Купе… - она помолчала и мстительно добавила, - верхняя полка.
        - Все верно?
        - Совершенно замечательно, - заверил ее Андрей, все еще стараясь стереть идиотскую улыбку с лица.
        - Отлично, - она протянула ему длинный узкий листок, - счастливого пути, - и замешкавшись добавила, - побрились бы, гражданин, а то ведь смотреть страшно. И майка эта…
        - Я-то? Майка? - Андрей чуть не расхохотался, - ну конечно! Майка еще… А где у вас здесь… - мысль о том, что он вот-вот увидит свое отражение в зеркале, показалась ему чуть ли не абсурдной, - …удобства?
        Кассирша уставилась на него пустыми глазами.
        - Ну… туалет?
        - Я вам не справочное бюро, - оскорбилась она, - а туалет… прям за спиной и направо. Вот только у нас не Хилтон и бритвенных принадлежностей мы не держим.
        - А я геолог! - хихикнул Андрей. Он с трудом сдержал желание отвесить шутовской поклон.
        - Та тут кругом сплошные геологи, - ответила кассирша.
        - Спасибо… вам, - неловко произнес он.
        Женщина ничего не ответила.

2
        Андрей повернулся и на мгновение забыл, что собирался делать дальше. В руке он крепко сжимал вожделенный билет и теперь, достигнув цели, ощущал некое отупение, сродни тому, что порой ощущает незадачливый турист, что прибыв на курорт и вкусив прелести первых упоительных дней, лежит в гамаке на жарком пляже и отстраненно вопрошает самого себя: а что теперь?
        Ну конечно же, он собирался в туалет… глянуть на себя. Звучит глупо, однако применимо к обстоятельством - действие это будет символизировать… конец. Конец всего этого кошмара.
        Он прошел мимо угрюмых мужиков, окруженных синим вонючим дымом, и подумал, что потом неплохо было бы купить бутылочку пивка для себя и также постоять за столом, прихлебывая прохладный (а пусть и теплый - все равно) горький напиток и ощущая, как сознание медленно затуманивается, и то, что еще недавно казалось реальностью, превращается в дымку. Реальность же - вот она, пусть не блещущая красотой, но - столь приятно обыденная. Вот этот стул, например, никогда не превратится в миногу, не отрастит когти, не взлетит с кудахтаньем под потолок.
        И это прекрасно.
        Оказавшись перед дверью, он остановился, помешкал немного, в очередной раз пытаясь вспомнить, что же он увидит буквально через мгновение, но так и не добившись внятного ответа от памяти, прочистил горло, как плохой студент перед экзаменом, и шагнул внутрь.
        В туалете, грязном настолько, насколько грязен может быть лишь туалет на полустанке, густо пахло испражнениями и еще чем-то едким, пресным - возможно, хлоркой. Андрей поморщился и напомнив себе, что он здесь по делу, подошел к засиженному мухами зеркалу. Разобрать детали в нем оказалось совершенно невозможным.
        - А и не надо в деталях! - буркнул он под нос и, выдохнув резко, уставился в мутную поверхность. - Не надо …
        Разочарование… Поначалу он и не понял, отчего испытывает именно это чувство. Ожидал ли он увидеть мускулистого белокурого, пусть и слегка заросшего красавца? Интеллигента с блестящими глазами и длинным римским носом, слегка нависающим над чувственным ртом? Или, быть может, кудрявого мачо с квадратным каменным подбородком?
        Дело не в лице… Дело совсем не в лице.
        Человек, глядящий на него из зазеркалья, был несомненно знаком ему. Однако, почему-то, одновременно с чувством узнавания, он ощущал смутную тревогу, будто в нем находились двое и один из них только что понял, что смотрит в глаза незнакомцу.
        Он внимательно поглядел на себя еще раз, стараясь пробудить память.
        Высокий лоб с едва намечающимися залысинами. Короткие, всклокоченные волосы, тронутые сединой на висках. Серые глаза, упрямо глядящие из-под густых бровей, сросшихся на переносице. Нос картошкой. Полные губы, немного неровные, словно их лепили в спешке, забыв о симметрии.
        Щетина, уже и не щетина даже, а почти что борода, густо покрывавшая лицо, была рыжевато-черной. Подбородок казался несколько меньше, чем нужно, уши слегка оттопыривались, но в целом лицо производило приятное впечатление. Подобные лица можно встретить на картинах советских художников, описывающих сельский быт. Такие мужчины, как правило, женятся рано, зачастую много пьют и принимают жизнь как есть. Он вполне мог бы стоять сейчас за столом в зале ожидания и прихлебывать пиво с мрачными мужиками, то и дело затягиваясь терпкой папиросой.
        И конечно же, это лицо принадлежало ему. Увидеть себя было столь же естественно, сколь естественным было дышать. Он чувствовал, как в памяти всплывает все больше и больше образов и событий из прошлого. Последние несколько лет продолжали оставаться темным провалом, однако он чувствовал, что стена, за которой сокрыта эта информация, уже дала трещину и вот-вот рухнет. И это осознание отчего-то внушало страх.
        Он прикоснулся к щекам, провел пальцем по носу, оттянул веко. Отражение исправно повторяло каждое действие, и все же, он не мог отделаться от ощущения, что его обманули, и осознание этого обмана приведет… к катастрофе.
        - Все, хватит! - он повернул кран и сполоснул лицо холодной железистой водой, от которой исходил все тот же пресный запах. Опершись на грязный умывальник, уставился с неожиданной злостью на вновь обретенного себя и долго, не мигая, сверлил себя взглядом, пытаясь понять, что же гложет его.
        Отражение молчало, повторяя жесты хозяина.
        - Я… представлял тебя другим, - произнес он, и не успели звуки эти слететь с его губ, как он понял, что врет. Он всегда подсознательно знал, как выглядит. Пусть в потерянном городе не было зеркал - это не мешало ловить кусочки своего отражения в лужах и стеклах машин. Он знал. И боялся этого знания.
        Постояв еще немного, ощущая, как капли воды медленно стекают с подбородка, он фыркнул и пошел прочь, не оглядываясь. Очень хотелось выпить - не выпить даже, а крепко напиться до совершеннейшего беспамятства. Тогда, возможно, уж коль он не может вспомнить, то заставит голос, что упрямо шепчет в голове, замолчать. А там…
        - Дома разберусь, - пробормотал он.
        В зале ничего не изменилось. В рассеянном солнечном свете сигаретный дым под потолком казался почти красивым. Люди застыли, окруженные слабым сиянием. Будто он смотрел на актеров, готовящихся дать представление, замерших на мгновение перед тем, как поднимется занавес.
        - Мне бы… пиво есть у вас? - спросил он у продавщицы, казалось полностью поглощенной дамским журналом.
        Она посмотрела на него равнодушно.
        - Вам какое?
        - Ну… Не знаю… Местное есть? - он запнулся, ошеломленный тем, насколько глупой ему показалась произнесенная фраза.
        - Конечно. Мы тут все время варим пиво, - улыбнулась продавщица, - круглые сутки. Вот, берите «Балтику» и не морочьте мне голову!
        - А «Стелла?» Ладно, давайте «Балтику», какая разница…
        Женщина пожала плечами и, открыв холодильник, протянула ему запотевшую и на удивление холодную бутылку.
        - Открыть?
        - Можно и открыть… А впрочем, чтобы я вас не беспокоил, дайте мне крепкое, вон то… две сразу дайте, - он неловко улыбнулся, понимая, что ведет себя, должно быть, как заправский алкоголик, да и выглядит соответственно.
        Женщина никак не выказала своего раздражения - напротив, на лице ее отразилось какое-то болезненное участие.
        - Смотрите на поезд не опоздайте, - вежливо проворковала она, протягивая ему пиво.
        Андрей открыл обе бутылки сразу и, подумав немного, попросил у вежливой продавщицы пачку сигарет и одноразовую зажигалку, на которой изображена была женщина с монструозными совершенно грудями. Женщина мученически улыбалась.
        К этому моменту все столики были заняты. Андрей огляделся и выбрал тот, за которым стояли давешние курцы. Мужики смерили его равнодушными взглядами и продолжили молча пить - перед каждым стояло по две неубранных пустых бутылки. Андрей вспомнил, что такое правило существует в чешских барах: пустые бутылки не убирают, оставляя их на столе как знак… Правда это или фантазия - он не знал, но одно воспоминание потянуло за собой другие, и он понял, что бывал в Чехии - впрочем, не в Праге и не туристом, а где-то… на окраине, что ли? Ему привиделось, что он вот так же стоит за немытым столом, в крошечном баре, прихлебывая черное как смоль пиво из залапанной кружки, и прислушивается не без любопытства к странному и смешному чешскому говору вокруг. Но что же он делал там?
        Воспоминание капризно вильнуло хвостом и пропало.
        Разозлившись, Андрей одним махом выпил чуть ли не всю бутылку, едва ощутив терпкий вкус, и незамедлительно рыгнул, чем заслужил уважительные взгляды своих соседей.
        - Меня Андрей зовут, если что, - улыбнулся он.
        - Юра, - буркнул один из мужиков - мохнатый и морщинистый с загорелым дочерна лицом и грубыми обветренными руками.
        - А я Борисыч, - сказал второй, внезапно сунув руку для рукопожатия.
        - В Москву чапаем, - ухмыльнулся тот, что назвал себя Юрой, - пока лето, надо работать.
        - Не без того, - поддержал Борисыч, - Москвоо-сити!
        - Стало быть, строители? - Андрей чувствовал, как алкоголь ударил в голову. Пожалуй, не стоит так налегать на пиво, на голодный-то желудок. Удивительно, но ему совершенно не хотелось есть. А и пусть. Поест в поезде.
        - Не, - улыбнулся Борисыч, - мы менеджеры… высшего звена, - и он рассмеялся.
        - Ага, компутеры тамошние чинить будем и на Байконуре проводку ремонтировать, - добавил Юра.
        Андрей хотел было сказать, что Байконур находится вовсе не в Москве, но ему было лениво и совершенно не хотелось портить едва завязавшиеся отношения с мужичками.
        - А ты сам, поди, директор завода? В костюме весь, при галстуке! - ухмыльнулся беззлобно Юра.
        - Вещи… Пил я, - неожиданно брякнул Андрей, - неделю как пил… Теперь вот домой… - начав врать, он не мог уже остановиться, испытывая совершенно детское веселье от каждой произнесенной фразы.
        Юра посмотрел на него исподлобья и внезапно тоже ухмыльнулся беззлобно и дружелюбно.
        - Ну, добро пожаловать тогда, - произнес он с уважением, - а сам-то куда?
        - В Ташлинск, - ответил Андрей.
        - Стало быть, пьющий мужчина из Ташлинска… - сказал Борисыч.
        - Ну…
        - А что там? Работа али семья?
        Андрей хотел было ответить, что едет домой, но осекся. Перед глазами стояли слепые омерзительные твари из Архива: « Твоя семья, - сказал хозяин города, - твой сын… Твоя жена…»
        Но… образы становились все более расплывчатыми и словно принадлежали чужому прошлому. Он и не уверен был теперь в том, что видел. Да и это было не важно.
        - Там дом… - тихо произнес Андрей.
        - Это я уважаю, - сказал Борисыч. - Мне внук, знаешь, как говорит все: «Дом, - говорит, - дедушка, там, где сердце». От горшка два вершка, а такое, представляешь?
        - Да они сейчас все умные, - поддержал Юра, - эти… дети… Вендиго!
        Андрею было хорошо и просто с двумя работягами. Он, не задумываясь, открыл пачку сигарет и закурил одну, наслаждаясь и запахом, и вкусом дыма. Курить было привычно. А может - ну его? После всего того, что он пережил, беспокоиться о раке легких абсурдно.
        Он затянулся еще раз и потянулся было к пиву, но подняв бутылку, с удивлением понял, что она пуста.
        - Мы тут… по соточке, будешь? - заговорщически протянул Борисыч.
        А ведь можно и по соточке. Соточка не помешает - напротив, послужит буфером между сознанием и тем невообразимым ужасом, что он пережил. Можно и по соточке…

3
        …Через полчаса, а может и час, когда закатное солнце окрасило зал в грязный багрянец и лица людей казались облитыми кровью, Андрей понял, что пьян, безбожно пьян. Борисыч и Юра к тому времени лыка не вязали, но вели себя на удивление прилично: то и дело спрашивали, не пропустит ли Андрей поезд. Их, казалось, совершенно не волновала собственная судьба. Как если бы они прибыли на полустанок основательно нагрузиться и вернуться домой, потеряв вещи и документы.
        За соседним столиком громко спорили две подвыпившие женщины средних лет. К ним уже несколько раз подкатывали местные ловеласы (как и положено - разбитные мужики в кепках и спортивных штанах), но неизменно получая отскоч, отступали несолоно хлебавши. К вечеру людей в зале стало еще больше. Многие курили, не выходя из помещения. Дым ленивыми кольцами всплывал к потолку и висел полупрозрачной пеленой.
        Андрей потерял счет выкуренным сигаретам. Борисыч уже разок сбегал к ларьку за новой пачкой. Они выпили по сто и еще по сто и, должно быть, еще несколько раз по пятьдесят, запивая горькую водку теплым крепким пивом - холодное закончилось.
        - Я вот не понимаю хохлов, ну хоть ты тресни! - сокрушался Юра, - ну, зачем надо было все ломать? И кому от этого лучше стало?
        - А ты не суй свой нос в чужой вопрос, - резонно парировал Борисыч, - и оставь эти… словечки… Не хохлы они вовсе, а украинцы. Да и не наше это дело.
        - А чье тогда? - упрямо повторял пьяненький Юра.
        Андрею было на удивление легко и комфортно с этими двумя мужиками. Сознание, затуманенное немалой дозой алкоголя, воспринимало окружающий мир сквозь подкрашенную закатным солнцем дымку. Он понимал, что завтра утром придется держать ответ и расплачиваться за выпитую водку, и это еще если ему повезет и он не отравится местной паленкой, и все же - чем больше он пил, тем менее реальными казались события, что произошли совсем недавно, или, быть может, не происходили никогда… А и вправду - кто его знает?
        Он неожиданно икнул, ощутив омерзительный вкус перегара во рту. Борисыч туповато улыбнулся, но Андрею было не до смеха. Желудок пронзила свирепая боль - будто кто-то ради забавы проткнул его остро заточенным ножом. Кишки скрутило в один тугой узел - он почувствовал, что все выпитое им выдавливается из желудка и жидким огнем стремится по пищеводу вверх.
        - Я… - Андрей не договорил и, прижав руку ко рту, согнувшись в три погибели, побежал к туалету. Боль была настолько сильной, что перед глазами заплясали красные спирали, и он только надеялся, что успеет добежать, не потеряв сознания. Перспектива упасть посреди зала и лежать без чувств в луже собственной рвоты была омерзительной.
        Он ввалился в темную комнатушку, едва освещенную одной тусклой лампочкой под потолком, и, не добежав каких-то полметра до кабинки, упал на колени, ощущая, как горячая жидкая масса, раздирая горло и обжигая слизистую, рвется наружу. Живот разрывали невидимые когти - он не мог вдохнуть, опасаясь, что захлебнется собственной рвотой. Рот наполнился омерзительной густой жижей.
        Он рыгнул, запоздало прижимая руку ко рту, и с отвращением почувствовал, как между пальцев брызнула горячая зловонная слизь. Рвота лавой капала на грязный кафельный пол. Часть ее пошла носом. Инстинктивно он попытался сделать вдох и закашлялся, чувствуя, как жижа заполняет легкие.
        Желудок продолжал спазматически сжиматься - живые извивающиеся лезвия кромсали нутро.
        Андрей отер рот, еще раз рыгнул - глотка отозвалась спазмом сухой, горячей боли, попытавшись встать, поскользнулся, рукою увязнув в луже собственной рвоты, и упал лицом прямо в зловонную слизь.
        - Ну, что такое… - протянул кто-то за его спиной. Сильные руки схватили его за плечи и потянули вверх с упрямой пьяной силой. Он позволил поднять себя, ощущая на лице текущую теплую густую мерзость.
        Те же руки поволокли его к умывальнику - его ноги еще раз прошлись по черной луже и размазали ее по полу.
        - Все путем, Андрюха! - говоривший включил воду и нагнул его над струей. Андрей почувствовал, как ледяная вода смывает грязь с лица, и не думая даже о возможных последствиях припал губами к крану и принялся пить, скорее даже лакать, как животное, измученное жаждой.
        - Ну-ну! - его снова наклонили над краном, и большие шершавые ладони принялись втирать воду в лицо. - Давай, давай сам уже!
        Опершись на умывальник, он встряхнул плечами, показывая, что действительно может справиться сам. И вправду, он чувствовал себя намного лучше. Ужасная агония в желудке уступила место давящему дискомфорту, даже и не дискомфорту, а эху былой боли. Пелена перед глазами развеялась. Пожар в горле утих, смытый холодной водой. Теперь он мог глотать и чувствовал себя почти… нормально.
        - Порядок?
        Он повернулся и увидел Борисыча, улыбающегося растерянно и немного испуганно.
        - А я уж думал, все, попал малек на паленке! Тут сноровка нужна, а ты как троглодит - один за одним. Теперь-то как? - Борисыч был абсолютно пьян и в то же время каким-то удивительным образом собран и серьезен.
        - В порядке, - улыбнулся Андрей, - сложная неделя была… Мало спал.
        - Мало спал, мало жрал… всякое бывает. Я, братка, в зал пойду. А ты тут не задерживайся, а то не ровен час, зайдет кто из дежурных, или мент нарисуется. Тогда тебе Ташлинска не видать.
        Он повернулся и уже выходя из туалета обронил:
        - Поезд твой уже стоит…
        - Как стоит? Как…
        За Борисычем захлопнулась дверь.

4
        Андрей наскоро сполоснул лицо, постарался рассмотреть свое отражение в грязном зеркале и нашел его вполне удовлетворительным применимо к обстоятельствам. Большая часть рвоты на удивление не попала на одежду - на майке красовалось несколько крошечных пятнышек, которые, впрочем, могли быть чем угодно. Он выглядел… в целом ненамного хуже, чем несколько часов тому. Похож на беглого зэка, но в целом - сойдет.
        Он все еще был пьян, но не настолько пьян, чтобы не отдавать себя отчета в том, что приключение его близится к концу. Оставаться на вокзале не входило в его планы.
        Он вышел из туалета, испытывая легкий стыд, - кому-то за ним придется убирать.
        - Времени нет, - пробормотал он, словно извиняясь.
        Юра и Борисыч все так же сидели за столом. Юра только взглянул на Андрея и молча придвинул к нему стакан, наполненный чуть ли не до краев совсем уж не похожей на водку жидкостью.
        - Я - пас! - Андрей решительно отодвинул рюмку. - Пойду я, мужики!
        Юра глянул на него нехорошо, и Андрей внезапно понял, что в ближайшем будущем его нового знакомого ждет инфаркт или инсульт. Если он не бросит пить, разумеется.
        Борисыч улыбнулся и протянул руку.
        - Давай, Андрюха!
        - Порви там всех… - сонно добавил Юра, видимо, не совсем понимая, где находится.
        Андрей от души пожал крепкую сухую ладонь.
        И вышел из зала ожидания, навсегда оставив этот маленький полустанок за спиной.

5
        На перроне было почти пусто. Метрах в тридцати от Андрея стоял пожилой бородач и меланхолично курил, то и дело сплевывая.
        Поезд, ржаво-зеленый, глядел на Андрея грязными полузадернутыми мятыми занавесями. Прямо напротив него на вагоне белой краской была выведена цифра «5». Только сейчас Андрей понял, что понятия не имеет, в каком вагоне находится его купе. Вся эта информация должна быть записана в билете, верно? А, какого черта? Он все еще ощущал себя более чем нетрезвым; мысли стремились пуститься в нестройный тошнотворный пляс. Вместо того чтобы пытаться разобрать мелкий шрифт на билете, он протянул его скучающему проводнику. Тот мельком взглянул и указал рукой куда-то вбок, словно этого было достаточно.
        - Куда? - переспросил Андрей.
        Проводник смерил его несколько удивленным взглядом.
        - У вас - четырнадцатый, - не без злости буркнул он. Это ближе к хвосту.
        - Долго стоим?
        Проводник в очередной раз окинул его взглядом.
        - На пиво не успеете, - наконец ответил он.
        Андрей подавил желание нахамить и быстро пошел к своему вагону.
        На полустанок быстро опускалась ночь. В бархатно-черном небе неожиданно ярко горели крупные круглые звезды. Луна, похожая больше на кусок белоснежного арбуза, заливала перрон нежным белым сияньем. Воздух был наполнен ароматом травы и железа, и эти запахи, столь несовместимые, создавали сложный, но удивительно приятный флер, заставляющий дышать глубоко, наслаждаясь каждым мгновением.
        Он снова посмотрел на луну и, радуясь ее хрупкой красоте, не мог не вспомнить ту, другую луну, желтовато-гнилую, изливавшую волны трупного света над бездной. Но теперь она казалась частью кошмара, сновидения, что прошло и закончилось, и более не существует. С каждой секундой он все сильнее и сильнее сомневался в реальности потерянного города.
        Возле его вагона уныло маячила полная женщина в форменной куртке. Увидев Андрея, она оживилась немного и даже улыбнулась. Впрочем, ее улыбка увяла, стоило ему вступить в круг света.
        - А вы уверены, что вам вообще надо ехать? - вместо приветствия спросила она.
        Андрей молча протянул ей билет. Проводница изучала его с мрачным упорством на лице - казалось, она задалась целью не допустить его присутствия на поезде любым способом.
        Не дожидаясь дальнейших указаний, он предъявил ей права. Женщина в немом изумлении уставилась на выжженную фотографию. Андрей приготовился к скандалу, но проводница после секундного замешательства протянула ему документы и отвернулась с воинственным видом.
        Он пожал плечами и вошел в вагон.
        В поезде было душно, но и эта духота, ее предсказуемость, показалась ему отрадной. Он ощущал удивительное спокойствие - живот почти не болел, напоминая о себе легкими точками. Во рту ощущался горьковатый привкус, но в целом он чувствовал себя совершенно замечательно. Несомненно, завтра будет куда хуже, учитывая ту дрянь, что он пил, ну и пусть. До завтра надо бы сначала дожить.
        Открыв дверь купе, он поначалу подумал, что ему повезло, и в купе никого нет, но уже через секунду понял, что ошибся. На одной из нижних полок лежала чья-то черная сумка - судя по всему, хозяин ее сел в поезд недавно и еще не успел распаковать вещи. Рядом с сумкой, почти незаметный в темноте, к столу был прислонен большой матерчатый футляр, в котором, судя по всему, находилась гитара.
        - Веселенькая будет поездочка, да? - произнес кто-то за его спиной.
        Андрей оглянулся. Мужчина, стоящий в коридоре, был почти на голову выше его. Он был одет в линялые джинсы и футболку с большим аляповатым знаком анархии, нарисованным на ней.
        - Мама-Анархия, - улыбнулся мужчина и гулко ударил себя кулаком в грудь.
        - Папа - стакан портвейна[13 - В. Цой «Мама - Анархия!»], - подтвердил Андрей.
        Мужчина принюхался и со знанием дела подмигнул.
        - Не без того, не без того, - на его красноватом полном лице заиграла улыбка, - вот только мне по медицинским показателям никак нельзя. А вы, я вижу, того?..
        - Того, - согласился Андрей. - По медицинским, стало быть… показателям.
        - Ну, тогда я надышусь и буду орать песни, - незнакомец улыбнулся еще шире и протянул руку, - Дмитрий.
        - Андрей.
        Рукопожатие у Дмитрия было вялым и мокрым. Андрей вдруг вспомнил, что где-то читал о том, что все без исключения гитаристы не умеют толком пожимать руки - будто бы все их силы уходят на то, чтобы играть на гитаре.
        - Вы, стало быть, гитарист? - кивнул он в сторону гитары.
        - Это… так… - Дмитрий протиснулся в купе и небрежно плюхнулся на полку, чуть не сломав хлипкую конструкцию, - хобби. Я вообще-то нефтяник. - Он уставился на Андрея и неожиданно расхохотался, - ага, вижу, что вас это удивило и позабавило. Не похож? Ну ладно, шучу я. Я - по компьютерной части.
        Поезд тронулся на удивление плавно, но со скрежетом и пыхтеньем. Андрей даже повернулся к окну, ожидая увидеть клубы пара, поднимающиеся из-под колес, как в старых фильмах, но кроме угольной черноты за плохо вымытым окном, ничего не разглядел. Постепенно скорость движения возрастала. Колеса мягко и умиротворяюще стучали по рельсам - за окном то и дело проносились длинные желтушные фонари, едва освещающие домики-развалюхи, да деревья, одетые в шубу из листьев.
        Рот у Дмитрия не закрывался. Не прошло и пяти минут, как он уже рассказал Андрею про то, что едет из Москвы, потому что там джавистов не любят, а в Лондоне вот любят. И о том, что в Киеве у него жена… Ну, не жена, а невеста, но живут они вместе, так что - считай, что жена. И что последний альбом Тилля[14 - Тилль Линдерманн-солист группы «Rammstein».] - редкостная мура, даром что с Пейном записан, а всему виной бабло, хотя бабло, разумеется, побеждает и зло и металл и рэп, а рэп, как известно - тот еще кал.
        - Мне так напиться хочется, ты не представляешь! - он с завистью смотрел на Андрея, - а нельзя, потому что болезнь программиста, что? Язва. Ну, предъявленное, это одно и то же. У меня что ни лето, то обострение.
        Андрей вежливо кивал, думая о том, что утром будет в городе, в своем родном городе, который он не помнил. Опьянение потихоньку отступало, и теперь он ощущал, пока что призрачную, головную боль.
        - А ты, я смотрю, ходок! - с каким-то детским уважением заявил Дмирий, - выглядишь, как этот… как Брюс Виллис в «Крепком орешке». Там он тоже весь фильм в майке бегал.
        - Вещи… украли, - сонно пробормотал Андрей.
        - Да ну? Здесь, в этом Мухосранкино?
        - Не… в Москве, на Красной площади прямо.
        Дима округлил глаза, отчего лицо его стало совсем детским.
        - У меня там как-то айфон четвертый поцупили, - смущенно заявил он, - прямо из кармана.
        Андрей хмыкнул.
        - Слушай… - после недолгого молчания сказал Дима, - уж коль напиться не получается, давай может слабаю тебе что на гитаре? У меня неплохо получается.
        Андрей кивнул. Перспектива провести ночь в одном купе с гиперактивным соседом теперь казалась ему ужасной.
        Дима радостно раскрыл футляр и извлек из него поцарапанную, но, судя по виду, весьма недешевую гитару, на деке которой нарисована была птица с длинным клювом, склонившаяся над цветком.
        - Хаммингберд, - хвастливо сказал он, - не новье, но все равно, как говорят америкосы, костс э форчун!
        Он взял гитару в руки и провел рукой по струнам. Инструмент был расстроен, но Дима, казалось, не заметил этого. Неловкими пальцами он изобразил нечто, отдаленно напоминающее баре.
        - Ну что? Границы ключ[15 - Песня Егора Летова.], как в детстве? - хохотнул он, - эх, жаль, пива нет!
        - Тебе же нельзя пиво, - пробормотал Андрей, - а знаешь что, - неожиданно для самого себя добавил он, - давай я попробую. Я когда-то играл.
        Дима округлил глаза, но охотно протянул ему гитару.
        Ощутив прохладный гриф под рукой, Андрей почувствовал странное, почти мистическое успокоение. Такие ощущения испытывает человек, возвратясь домой после долгого, наполненного переживаниями дня. Он легко пробежался пальцами по струнам, ощутив упругую скрытую мощь нерожденной пока, но рвущейся наружу музыки и, не глядя на гитару, принялся лениво, почти автоматически, настраивать ее.
        - Ты не сильно крути-то, - заворчал Дима, но гитару не отнял.
        Наконец, он скорее почувствовал, чем услышал, что инструмент настроен. Взял пробный аккорд и с удовольствием послушал, как чисто и глубоко зазвучал прекрасный инструмент.
        - Что бы тебе сыграть? - задумчиво спросил он.
        - Ну… «Границы ключ?» - с какой-то детской неуверенностью в голосе спросил Дима.
        - Ты уж прости… Не подходит эта гитара для такой песни. Обстановка, не спорю, в самый раз. А вот инструмент не тот. Давай, лучше, я тебе что-то из «ДДТ» попробую изобразить?
        - Шевчук? Уважаю. Я все альбомы знаю, почитай, наизусть. Сильный дядька! Хотя мне один товарищ из Питера рассказывал… - Дима понизил голос, словно его могли услышать поклонники «ДДТ», затаившиеся в диванах, - что он сильно зазвездился. Типа, разъезжает на двух черных джипах по городу с охраной. Ну, такое…
        Андрей не ответил. Он вольно перебирал струны, даже не стараясь вспомнить какую-либо конкретную песню. Музыка сама придет. Он понимал, что не просто умеет играть на гитаре, а делает это хорошо, может импровизировать и наслаждается процессом.
        - Вот… - наконец промолвил он, - эта должна подойти…
        Дима замолк и прислушивался к вступлению, еле-еле отбивая ритм ногой. Внезапно Андрей прекратил играть.
        Что-то было не так. Неправильно. В самой песне, в словах, что застряли на языке, в мелодии.
        Он беспомощно улыбнулся и начал снова, буквально заставил себя. Должно быть, все дело в выпитой водке. Или в жаре. Или и в том, и в этом, и во всем сразу.
        Его не покидало ощущение того, что песня, именно эта песня, каким-то совершенно невероятным способом способна изменить всю его жизнь. И не в лучшую сторону.
        Доиграв вступление, он взял элементарный АМ и запел тихо, почти шепотом, словно боясь разбудить что-то… плохое:
        - Я работаю дверью
        В мире, где нету стен.
        Там, где крылья без перьев,
        Где нет ни котов ни вен.
        Стало душно. Воздух загустел, наполнился низким, слышным лишь ему гудением. Дима подался вперед и не мигая следил за его пальцами.
        Я стою на дороге,
        Которой тоже нет.
        Я работаю дверью
        Много, много, много лет.
        Андрей сменил положение пальцев, ощущая дикий, совершенно иррациональный страх и при этом понимая, что он уже запустил процесс, оседлал тигра и теперь несется сквозь джунгли навстречу судьбе.
        - Апокалипсис в очереди в магазин… - начал он, и Дима подхватил тихим, но на удивление приятным голосом, столь сильно контрастирующим с его взбалмошной внешностью:
        Апокалипсис впереди идущих спин.
        Откровение, пот на небесах.
        Откровение[16 - Ю.Шевчук «Апокалипсис».]…
        Андрей прервал песню и пожав плечами протянул гитару Диме.
        - Не помню, как дальше, - виновато улыбнулся он, понимая, что врет совершенно неумело и всякому это ясно.
        Дима не возражая принял гитару и положил ее на колени струнами вверх.
        - Я помню… - тихо пробормотал он, - странно, почему ты решил исполнить именно эту песню.
        Не спеть… Исполнить. Он смотрел на Андрея, как, должно быть, смотрел бы на Шевчука, волею судеб оказавшегося в их купе.
        - Она… я ее пел однажды… В очень плохом месте, - выдавил из себя Андрей. В горле упрямо застрял ком.
        - Да… многие говорят, что Шевчук не придумывает свои песни. Он их… получает напрямую из ноосферы… письмом, - кивнул Дима. - Весь альбом такой. «Мертвый город» один чего стоит… Год был плохой… - он запнулся на мгновение, - … для России плохой, конечно же. Танкер этот, потом шахты… Ты знал, что шахта на Шпицбергене в Российской концессии? - вдруг спросил он.
        Андрей непонимающе уставился на него. В словах Димы все чудилось ему какое-то неприятное несоответствие, само по себе безобидное, но в совокупности с другими факторами - ужасающее.
        - При чем тут… Шпицберген? - наконец спросил он.
        - Шахта… «Баренцбург», кажется, - сморщился Дима, - человек пятнадцать там погибло… Точно не помню. В 97-м и другие взрывы на шахтах были, но почему-то запомнился именно этот. Видимо, потому что Шпицберген? - он улыбнулся, но как-то неуверенно. - У меня… очень странная память. Я запоминаю сложные вещи куда быстрей простых. Я…
        - В 97-м? - тупо переспросил Андрей.
        - В начале года…
        - «Это его любимая песня», - сказал Андрей, глядя на свои пальцы.
        Он не хотел думать, не хотел вспоминать, но память, столь упорно подводившая его на протяжении последних нескольких дней, теперь работала как часы. Он вспоминал и сопоставлял против собственной воли.
        - Кто любил? - спросил Дима
        - Кольцов…
        И внезапно все срослось.
        - Он ведь не мог знать эту песню, верно? - спросил Андрей, ощущая, как капли холодного пота стекают по вискам, - не мог знать! Или он услышал ее в городе? Но откуда?
        Сам по себе факт этот казался безобидным, но что-то подсказывало ему, что он только что заглянул за кулисы. И увидел актеров без грима.
        - Вы о чем говорите? - испуганно протянул Дима, от страха переходя на «Вы».
        - Кольцов… Кольцов… - упрямо бормотал Андрей: - Если он попал в город в 96-м, откуда он знал песню? А Громов был там еще до этого… Он мне соврал? Соврал, разумеется, но зачем? Только, если он… Если они все… Если… - он уставился на Диму, и тот отшатнулся. - У вас есть сигареты?
        - Ну… я бросил, - скороговоркой зачастил Дима, - но для друзей только вожу в сумке, вот, сейчас, - он ухватился за баул, запустил в него руки и принялся вышвыривать вещи прямо на полку. - Да где же… Вот, держите, - протянул Андрею смятую пачку, - с вами-то все в порядке?
        - Ничего не кончено… - сказал Андрей. Он ухватился за пачку как за соломинку.
        - Здесь… нельзя курить, - умоляюще сказал Дима.
        - Да, конечно… Конечно… - он думал о гиенах. Думал о кошках, что играют с мышью, перед тем как удавить ее.
        ДУМАЛ О ХОЗЯИНЕ.
        Он выскочил из купе и, оказавшись в узком плохо освещенном коридоре, испытал сильное удушье. Воздух казался плотным, как сыр - его можно было резать ножом, есть, разжевывать на куски. Но им нельзя было дышать.
        Спотыкаясь, хватаясь руками за липкие теплые стены, он с трудом добрался до конца вагона. В животе тяжело и сонно пульсировала давешняя боль - не боль даже, а сильное постоянное давление. Он толкнул дверь, но она не поддавалась. В отчаянии он уперся в нее плечом и лишь через несколько секунд, показавшихся вечностью, сообразил, что следует повернуть ручку. Дверь распахнулась, и он буквально вывалился в темный, провонявшийся табаком тамбур.
        Спиною к нему, лицом к грязному стеклу, за которым сонно проплывал бесконечный лес, стоял мужчина. В правой руке его между пальцами дымилась полуистлевшая сигарета. Услышав, должно быть, звук открывающейся двери, мужчина поднял левую, свободную руку в вялом приветствии, не оборачиваясь.
        Андрей отошел к противоположному окну. Дрожащими руками достал сигарету из смятой пачки; похлопал себя по карманам, удивляясь, до чего невесомыми стали вдруг руки, и сообразил, что, должно быть, оставил зажигалку в купе. Отчего-то мысль о том, что можно попросить огня у темной безмолвной фигуры в противоположном углу, вызвала еще большую панику, почти ужас, совершенно иррациональный и вместе с тем безусловный, как окончательное решение суда, не подлежащее обжалованию в высших инстанциях. Нельзя, ни в коем случае нельзя было говорить с незнакомцем.
        - Вам подкурить?
        Этот голос… Он знал этот голос!
        «Соврал… - птицей забилась в голове одна-единственная мысль, - они все врали»…
        Человек медленно повернулся и протянул тлеющий бычок.
        - Не стесняйтесь, Андрей Евгеньевич, - он говорил мягко, в темноте тамбура его узкое лицо казалось расколотым на две половины неправдоподобно широкой улыбкой-оскалом, - жизнь одна!
        Это был Кольцов.

6
        Андрей медленно, сомнамбулически приблизился к нему и подкурил. От пальцев Кольцова исходил крепкий запах табака, смешанный со сладковатым, острым запахом гниющего мяса. Андрей непроизвольно вздрогнул - нечто в его животе зашевелилось, потянулось, как человек, едва пробудившийся после долгого освежающего сна. Кольцов улыбнулся еще шире, что само по себе казалось неправдоподобным. Теперь его лицо напоминало карнавальную маску: глаза превратились в две узкие щелочки, ноздри, растянувшись, почти слились со щеками. И рот, огромный клоунский рот с острыми мелкими зубами, блестящими в отраженном свете луны. Он облизнул губы неожиданно длинным, юрким, как у ящерицы, языком:
        - Я должен бы использовать цитату из классика, - его голос казался тусклым… мертвым. В дыханье угадывался все тот же смрад протухшего мяса, - мол, догадался, Варенуха, всегда догадливым был… Но…
        Андрей с каким-то отстраненным любопытством человека, которого вот-вот повесят, наблюдал за тем, как кожа на щеках Кольцова начала вибрировать, превращаясь в вязкую жижу.
        - … Я бы и сам вам рассказал рано или поздно. Так что… очко в вашу пользу аннулируется…
        Все его лицо теперь плыло, бугрилось, и Андрей возблагодарил провидение за то, что в тамбуре было темно. В противном случае он сошел бы с ума.
        - Неужели вы думаете, что меня можно уничтожить? Вот так… просто? - существо, теперь лишь отчасти напоминающее Кольцова, хихикнуло. - Какая …тупость. Столь характерная для вас… для всего вашего рода.
        Тварь встряхнула головой, и плоть вспенилась, пошла рябью и застыла. Теперь на Андрея смотрел Громов, улыбаясь столь же противоестественно широко:
        - Мы… подарили вам кое-что… - прошипел он, - но, признаю, мы не смогли бы сделать этого без вашей помощи. За что мы вам премного благодарны, - он отвесил шутовской поклон.
        Стены тамбура сужались, темнота становилась все больше сжималась. Андрей чувствовал, как на него накатывает предобморочное равнодушие.
        - Что… вы сделали с моей семьей? - наконец спросил он, недоумевая, отчего его голос звучит так слабо, так бесцветно, - что вы… с ними сделали?
        - С вашей семьей? - Громов ухмыльнулся, и кожа на его левой щеке треснула, как кожура гнилого арбуза. Из образовавшейся язвы на Андрея уставился черный блестящий глаз, - помилуйте, Кирилл… Мы их даже не трогали. Они нам… не нужны.
        - Что? Что вы говорите? - он потряс головой, стараясь отогнать упрямых черных мух, внезапно в большом количестве появившихся перед глазами, - вы же… Почему?.. Меня зовут Андрей! - взвизгнул он, наконец, словно это имело хоть какое-то значение.
        Громов поднял бровь, и движение это снова запустило омерзительную реакцию. Его лицо менялось как глина под умелыми руками скульптора. В тишине тамбура отчетливо слышен был хруст костей.
        - Идиот… - пробулькала тварь, - ты - дверь! ДВЕРЬ!
        Существо внезапно оказалось рядом с ним настолько близко, что он смог заглянуть в его гнойные, воспаленные глаза и увидеть бездну, грозящую выплеснуться из провалов зрачков. Теперь он узнал в чертах твари Петюню. Впрочем, монстр и не притворялся более человеком - его лицо напоминало черновой слепок, небрежно смятый сильной рукой.
        - А ты так и не вспомнил? - прорычала тварь, - пора бы уже… Пора. Хочешь… вспомнить?
        И вдруг Андрей понял, что нужно сделать. Броситься на чудовище, собрав последние силы, и раздавить его прямо здесь, на грязном, заплеванном полу тамбура, как таракана. Разбить его мягкую голову, разорвать его плоть голыми руками. Умереть, если потребуется, но забрать тварь с собой туда, откуда она прибыла. Не дать ей…что?
        «Нельзя… Нельзя!» - повторял все тот же голос в его голове.
        Нельзя вспоминать.
        - Хочешь? - повторил монстр.
        - Да… - сказал кто-то слабым детским голосом.
        - Да…
        Он упал на колени и не почувствовал боли - ноги были наполнены мягким пухом и не держали вес тела. Голова его находилась на уровне выпирающего и вспучивающегося живота твари. В его собственном животе не прекращались ритмичные постоянные толчки.
        Существо положило холодную как лед ладонь ему на голову.
        - Хороший… песик… - почти нежно проворковало оно, - заслужил…
        Ледяные пальцы стальными тисками обхватили его голову. Сжали ее с чудовищной силой.
        И червями поползли внутрь.
        Он завизжал, забился, пытаясь оттолкнуться от твари, но руки его лишь пробили тонкую корку плоти и увязли в ледяной смрадной требухе.
        - Вспоминай … - шептало существо.
        И он вспомнил.
        Глава 3

1
        В «Siltanen» почти всегда не протолкнуться. Как в Хельсинки должно быть, вот только он никогда не бывал в Хельсинки. Обычно, товар привозили на базу, неподалеку от «Rajamarket»[17 - Название финского супермаркета.], а это в двух шагах от границы.
        Впрочем, он и не стремился. Финляндия - скучная, холодная страна, и его полностью устраивали относительно короткие рейсы.
        Так и в этот раз. Очереди в Торяфновке почти не было, да и не удивительно - экономика в последнее время переживала не лучшие часы и бизнесы рассыпались как замки на песке - один за другим. Оставались сильнейшие, но и они работали скорее на выживание, чем на прибыль. А и пусть - пока бухгалтерия платила исправно, он готов был крутить баранку старого «Вольво» ежедневно, включая выходные.
        Местные пограничники его знали - небрежно проверив документы, подтянутый финн только кивнул и пошел к следующей машине в очереди. Как же его… Как-то его зовут, но здешние имена почти никогда не откладывались в памяти, так же как и названия населенных пунктов. Язык сломать можно. Когда-то, в студенческие годы, Дрема, их ударник, притащил на репу текст песни «В лесу родилась елочка» на финском и отчаянно пытался убедить группу, что это будет не просто хит, а настоящий прорыв, что гарантирует им места в первой лиге. Он поначалу согласился, однако через полчаса тщетных попыток, окончательно запутавшись во всех этих «ой куусипуу, ой куусипуу», наотрез отказался разучивать текст и чуть не выгнал Дрему к чертовой матери из репетиционного зала, когда тот заявил, что именно благодаря первому слову, а именно «Ой!», песня звучит по-панковски и отказаться от ее исполнения может только полный идиот.
        - Ой куусипуу… - буркнул он под нос. Пограничник, уже почти отойдя от него, огорошенно повернулся и всплеснул руками в недоуменном жесте.
        - Да ничего, ничего…
        Парковка у «Rajamarket» была наполовину пустой. Он умудрился подъехать прямо к главному входу. Ваня уже был там - в коротких клетчатых шортах и футболке с каким-то совершенно мракобесным сатанинским принтом.
        - Hyvaa paivaa![18 - Добрый день! (финский).] - издевательски протянул он и полез в кабину.
        - Здоров.
        - Кирилл… - Ваня говорил почти без акцента, только немного протягивал слова, - у нас принято (прииинято), отвечать так: «Moi!»[19 - Привет (финский).]. Это ведь несложно запомнить, правда?
        - Ты не дерзи. Язык тут сломаешь.
        - Сегодня (Севооотния), чуть дальше придется ехать.
        Фраза была построена почти правильно. Почти, но его лингвистическое ухо оскорбленно срутилось трубочкой - как обычно, Иван или Юхани, как его звали на самом деле, лепил фразы, исходя из своего собственного, порой парадоксального, восприятия грамматических конструкций.
        - Новая база?
        - Да, Кирилл (Кириииилл), - Юхани помолчал, с нескрываемым любопытством разглядывая фотографию голой красотки, приклеенную к бардачку, - твоя… muija[20 - Женщина (финский).]?
        - Мама это твоя, что, не узнал без одежды?
        Юхани улыбнулся приветливо, но в глазах его блеснуло что-то… неприятное. Вдруг Кирилл вспомнил, что кто-то из сменщиков рассказывал, мол, малый до того как наладить перевозки шмотья, работал в куда менее легальном бизнесе и вовсе не шмотье поставлял.
        - Надо тебя познакомить с моей мамой, - теперь он смотрел на деку проигрывателя так, будто видел ее впервые в жизни, - а то ты совсем жизни отстал.
        Опять какая-то чушь.
        - Ладно, куда ехать?
        - Здесь… - он сделал неопределенный жест. - … Направо и пять минут едем прямо, прямо. Потом стоп. Бетонный здание слева. Сразу к входу… - он похлопал себя по заду. - … Жопой сдавай.
        «Бетонный здание слева» оказался бараком, напоминающим мавзолей. Возле главного входа был припаркован одинокий древний «Кавасаки», похожий более на музейный экспонат, чем на мотоцикл, на котором кто-то действительно ездит. Подъезд был узкий, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не задеть мотоцикл. У настежь распахнутых дверей на входе их дожидался партнер Юхани, кряжистый бородатый мужик с полустершейся татуировкой на шее. То ли Ильмари, то ли Тапио, да и черт с ним.
        Юхани открыл дверь и выпрыгнул из кабины, не дожидаясь пока фура остановится. Перебросился парой фраз на финском и, не поворачиваясь, ткнул пальцем в сторону Кирилла. Бородач захохотал.
        - Давай открывай кузов! Все вместе будем грузим!
        - Я не буду «грузим», - ответил он, выходя из машины. - У вас есть кому «грузим».
        Юхани повторял одну и ту же шутку каждый раз. Должно быть, в Валимаа он слыл большим юмористом.
        Кирилл почувствовал сильную усталость. Несмотря на легкую границу, он не сомкнул глаз на протяжении последних 14 часов. По уму, надо бы остановиться где-нибудь и поспать, но тогда - прощай премиальные. Он с сомнением посмотрел на закатное небо. В это время года день казался бесконечным. Несмотря на лето, температура к ночи могла опуститься до 10 градусов, хотя - черт его знает, в этом году было необычайно тепло. В любом случае, ночь он встретит в дороге.
        Он пожал плечами и, похлопав себя по карманам, в очередной раз напомнил себе, что бросил курить вот уж полгода как. Впрочем, в бардачке была спрятана пачка контрафактных «Мальборо», но это так, на крайний случай… Что-то ему подсказывало, что случай этот вот-вот представится.
        Юхани совсем потерял к нему интерес, оживленно болтая со своим бородатым партнером. В сумерках тот выглядел настоящим громилой. Кириллу вдруг пришло в голову, что если эта парочка решит его прикончить, то крики не услышит никто - куда ни глянь, дорога была абсолютно пустой.
        Он улыбнулся сдержанно своим мыслям.
        - Ваня! - Юхани повернулся недоуменно, - я в кабине покемарю чутка?
        - Ты будешь в кабине? - туповато переспросил финн.
        - Буду. Сколько еще?
        - Полчаса. Много товара.
        - Только куртки?
        - Нет. Куртки, свитера, ботинки. Хорошие ботинки, Кирилл. «Саламандер», слышал?
        - В СССР это был писк моды, слышал конечно…
        - В СССР?
        - Не важно, - конечно, финн знает про СССР. Должно быть, этот вопрос тоже укладывался в сложную парадигму финского юмора.
        Он залез в машину, умостился в кресле и закрыл глаза, глубоко вдыхая теплый, чуть спертый воздух, в котором смешались запахи табака, пота и кожи. Странный, не очень приятный, но отчего-то успокаивающий аромат. В кабине было уютно. Пожалуй, он нигде не чувствовал себя настолько уютно. Машина была не просто средством зарабатывания денег. Не просто другом и помощником, но и домом, в котором он проводил куда больше времени, чем в своем настоящем доме, с женой и вечно недовольным чем-то сыном-подростком. В квартире, по размеру чуть большей кабины грузовика, тоже присутствовал свой собственный запах. Запах немного подгоревшей еды и вечно влажного белья. Запах старых обоев и кошачьего туалета.

2
        «Ты только будь осторожен… - жена говорила ему одно и то же, словно программа в ее голове не позволяла импровизировать: - не лихачь и не…» Она запнулась, упрямая складка в центре лба стала еще глубже и в который раз он понял, что она стареет, стареет куда быстрее, чем он ожидал. Они все старели. Вчера он был студентом, и мир казался большим, почти бесконечным, а будущее столь же неопределенным, сколь и восхитительным. А сегодня - как он мог превратиться в дальнобойщика? Благодаря какой иронии судьбы он оказался запертым в кабине грузовика?
        - Я не буду пить… - пообещал он ей, как и каждый раз, прощаясь. Это было частью ритуала, и всякий раз, произнося эту фразу, он врал.
        Он не считал себя алкоголиком. Скорее, пьющим по необходимости. Алкоголь давал ему временное, но драгоценное ощущение свободы… От обязательств. От семьи. От любых насущных и грядущих проблем. Алкоголь позволял забыть о неумолимости времени и пусть ненадолго, но погрузиться в омут забвения и абсолютного, буддийского равнодушия.
        К тому же он в любой момент мог остановиться. В принципе, зависимость есть не более чем миф. Все в голове, и каждый может по своей воле завязать. Если захочет, разумеется.
        Но скажите на милость, зачем ему, взрослому и ответственному человеку, отягощенному семьей и бесконечным количеством неразрешенных проблем, что громоздились друг на друга подобно гальке на дне океана, внезапно бросать? Оставлять позади едва ли не единственного друга и защитника?
        С годами пить становилось все сложнее. Порой, он до вечера следующего дня чувствовал себя препаршиво. Ему даже казалось, что у него какое-то особое, ни на что не похожее похмелье. В книгах, да и в кино, герои зачастую страдали от этого «необходимого» недуга, мучаясь головными болями и тошнотой. В его случае все было гораздо хуже.
        Сердце работало абы как. Бросало то в жар, то в холод. Малейшие усилия приводили к совершенно непредсказуемым реакциям организма. Тошнота, понос и непременная головная боль - пульсирующая, нудная и некупируемая аспирином.
        Но короткий промежуток спокойствия, достигаемого в момент опьянения, то ни с чем не сравнимое состояние почти нирванической пустоты… цена за эти ощущения не казалась чрезмерной.
        Возможно поэтому, он не очень любил пить в компании. Друзья, приятели, а то и шапочные знакомцы обязательно навязывали свой эмоциональный фон, старались вовлечь его в сложную паутину переживаний и эмоций, к которым он лично не имел никакого отношения. Его же заботил исключительно он сам. Общение в такие моменты казалось белым шумом, необходимым и неизбежным злом. Он редко включался в беседу по-настоящему. Большей частью кивал, погружаясь все глубже и глубже в мягкое, обволакивающие море спокойствия.
        Порой, он невольно задавался вопросом - быть может, стоит попробовать нечто… иное? Ответ приходил почти сразу, и ответ этот был неизменно отрицательным. В те времена, когда он носил ирокез и искренне верил в то, что их коллектив единомышленников являет собой настоящий панк-феномен, что взорвет сцену в ближайшее время, Рудый, их ударник, позже поймавший свой «золотой укол» и отправившийся в страну вечных снов следом за Нэнси Спанджен[21 - Нэнси Спанджен, подруга басиста британской панк-рок-группы Sex Pistols Сида Вишеса. Умерла от передозировки наркотиков.], как-то сказал, отказываясь от очередного пива: «Чувак, синяя и зеленая тяга несовместимы!» Разумеется, это было до того, как он изменил своей органической пассии, отведав макового зелья.
        Разумеется, Кирилл пробовал марихуану. И не раз. Но… в ней все же недоставало чего-то. Какой-то малой толики, присутствующей в алкоголе. Да разве только в марихуане? В молодости он перепробовал все то, что курится и глотается, за исключением инъекционных препаратов. И всякий раз, приходя в себя после очередного трипа, возвращался к пиву. К водке. К виски, когда стал постарше. Виски… да - мужской напиток. Рано или поздно любой мужчина приходит к виски. Или к рому. Или к ружью, дуло которого он использует как фагот. Рано или поздно…

3
        - Йоу! - он вздрогнул и открыл глаза. Как он мог задремать?
        Юхани стоял под водительской дверью и улыбался во весь рот.
        - Мы заканчивали, - заявил он, акцентируя букву «ч». - Пойдемте подписывать накладную, дорогой друг!
        Кирилл кивнул. Сверху было отчетливо видно, что Юхани начинает лысеть - розовая кожа смешно просвечивала сквозь редкие светлые волосы.
        - Поедешь по Е-18? - небрежно спросил Юхани, когда они подписали бумаги.
        Кирилл посмотрел на него, стараясь не улыбаться. Хитрый финн, разумеется, знал, как именно он поедет назад. Скорее всего, Ванька просто хочет прокатиться да выпить в «Siltanen» на шару.
        - Поеду через Норвегию, - мрачно ответил он.
        Тот недоуменно поднял бровь, и Кирилл в который раз напомнил себе, что у напарника весьма специфическое чувство юмора и некоторые вещи приходится разжевывать.
        - Как обычно, - буркнул он, не скрывая, впрочем, раздражения.
        Юхани разулыбался и быстро-быстро зачирикал на своем невозможном языке, оживленно жестикулируя. Его бандитообразный приятель кивал в ответ. В полутьме склада его бородатая рожа выглядела особенно зловеще.
        «А ведь так они могут договариваться о том, чтобы перерезать мне глотку вот прямо здесь!» - мысль показалась Кириллу настолько нелепой, что он хихикнул, едва успев прикрыть рот ладонью. Юхани бросил на него любопытный взгляд.
        - Я сказал Калеви (так вот как его зовут, этого чертова рецидивиста!), что поеду с тобой до Ваалимаа. У меня есть там одна muija, в Ваалимаа, ты знал? Не дожидаясь ответа, он быстро пошел в сторону грузовика.
        Кирилл пожал плечами и пошел следом, кивнув на прощанье бородатому урке. Тот лишь буркнул что-то ругательное басом в бороду.
        Проверив, надежно ли закрыт прицеп, Кирилл на всякий случай еще раз обошел вокруг машины, отметив про себя, что надпись «Iceberg Group» на борту следует обновить, посмотрел зачем-то на небо, на мертво застывшее в одной точке солнце, едва скрытое тонкой, прозрачной, как тюль, дымкой, и полез в кабину.
        Юхани встретил его шутовской барабанной дробью, исполненной на бардачке.
        - Вот и наш бизнесмен пришел! - пропел он.
        - Какой из меня бизнесмен? - буркнул Кирилл, - я слуга, раб капиталистов.
        Ты - раб Сухарева-бизнесмена. - Юхани издал неприличный звук губами, - вот когда ты выкупишь у него эту машина?
        - Никогда… - ответил Кирилл, заводя мотор. «Вольво» чихнул презрительно и завелся не сразу, с издевкой попыхтев несколько секунд. Мощный двигатель заставил всю кабину завибрировать.
        - Ви же давно знакомы? - Юхани то ли издевался, то ли и вправду забыл: Кирилл отвечал на этот вопрос по крайней мере дважды.
        - С институтских времен, - помедлив, сказал он. Подъехал к перекрестку, заняв средний ряд, и подождал несколько секунд - не появится ли кто. Трасса была абсолютно пуста.
        - Да, теперь я помню… Или: «я вспомнил теперь», - так правилна?
        - Так правильно, да, - он показал левый поворот и плавно тронулся с места.
        - Но ведь (ветт) он не играл с тобой в этой панк-группа?
        - Вань… тебе бы йодомаринчику попить. А… не важно, - он отмахнулся в ответ на непонимающий взгляд темно-голубых глаз финна, - Андрей учился на соседнем потоке вообще. Мы пересекались всего пару раз на вечеринках.

4
        Строго говоря, это не было правдой. С Сухаревым или, как его называли в тусовке, Сухарем Кирилл познакомился еще на вступительных экзаменах. Невысокий, сосредоточенный парень сам подошел к нему, протянул узкую ладонь и сказал:
        - Я Андрей. Тут сильно кошмарят, не в курсе?
        Они не то чтобы дружили - Сухарь был совершенно иного склада человек, не увлекался, казалось бы, ни музыкой, ни мракобесной литературой. Ни с кем особо не общался, но при этом - всегда готов был выручить, прийти на помощь. Учился он четко, отлично, как робот. Вскоре после зачисления его сделали старостой группы «Б». Андрея определили в группу «В», где он и познакомился с Рудым и Стиффом - оба остались на второй год, носили черное и столько серебра в ушах, что он удивился, как они вообще поднимают головы. Сошлись на почве общей любви к «Diary of Dreams»[22 - Немецкая музыкальная группа, работающая в жанре готик-рок.] и уже через два месяца решили слабать что-то свое. У Рудого была репетиционная точка в подвале, не бог весть что, но все же лучше, чем ничего.
        Сухарь несколько раз бывал на их университетских концертах, а один раз даже у Кирилла дома, в общаге. Всякий раз сидел с неизменной вежливой полуулыбкой на лице и, казалось, совершенно не участвовал в происходящем, находясь где-то далеко. Тем более удивлен был Кирилл, когда Андрей подошел к нему как-то на перемене и спросил своим неизменно тихим, почти безразличным голосом:
        - Слушай… У тебя нет возможности достать записи Джи Джи Аллина[23 - Скандальный панк-исполнитель. Умер от передозировки наркотиков.]? Ты не подумай, - он замахал руками и на щеках его, обычно бледных, проступил слабый румянец, - я не… Ну, словом… Для панк-музыки, как бы он себя ни вел, Аллин был событием. Понимаешь…он исповедовал принцип: «Рок - это война». И жил по этому принципу. И умер так же. Мне кажется… - он помешкал, опустил глаза, - за это нельзя не уважать…
        - Ого! - не сдержался Кирилл, - ну… можно попробовать найти. Вообще, о нем очень мало в сети, сам знаешь…
        К пятому курсу Андрей неожиданно уехал в Англию по какой-то студенческой программе. На выпуске его не было, и Кирилл вскорости забыл о нем, увлеченный потоком новой, послеуниверситетской жизни. Потом он встретил Олю и совсем перестал думать о своем студенческом знакомце, пока тот сам не появился в его жизни.
        Они встретились совершенно случайно в супермаркете, в очереди за продуктами. Кирилл не сразу признал в уверенном смуглом мужчине своего однокурсника, а признав, некоторое время сомневался, стоит ли подходить к нему. Андрей разрешил его сомнения - видимо, почувствовав на себе взгляд, он оглянулся и почти сразу широко улыбнувшись, замахал рукой.
        Разговорились, стоя у касс. Сам не зная почему, Кирилл вдруг выложил своему приятелю события последних нескольких лет. Распад группы, последовавший вскорости после смерти Рудого, попытки открыть собственный бизнес, свадьба с Олей, рождение Артема… Рассказал о том, как отчаянно нуждается в работе, как готов порой браться за любое дело - цены все росли и семейный бюджет трещал по швам.
        - А у тебя, смотрю, все наладилось? - натянуто улыбнулся он. Андрей слушал его внимательно, не выказывая эмоций. По его лицу нельзя было сказать, заинтересован ли он в беседе или просто ждет удобного момента, чтобы раскланяться.
        - Да так… как-то все по колее идет, - смущенно ответил он, - потихоньку. Торгуем с финнами, с чехами немножко. Возим шмотье из… Слушай! - он хлопнул себя по лбу, - ты же курсы водительские оканчивал по этому… вождению грузовика. Было? Или я…
        - Было, - быстро ответил Кирилл.
        - Ну… я… Нет, я понимаю, - Андрей смущенно прервался и стал похож на того застенчивого паренька, что подошел когда-то к Кириллу с просьбой найти записи Джи Джи Аллина, - … что не по специальности, но если совсем туго… У нас есть вакансия… нужен водитель, словом. Так, временно… Но платим хорошо, да и… - он снова улыбнулся, - …поездки заграничные. Ты в Финляндии-то бывал? А в Чехии?
        Кирилл покачал головой. Он и не думал соглашаться, да и куда ему? С высшим филологическим образованием… С забытыми почти навыками, приобретенными еще на третьем курсе. Он водил машину, разумеется, старенький Олин «Пежо», но грузовик… фура… это совсем другое…
        И все же, случилось так, что он согласился. Случилось так, что Андрей не передумал и взял его в штат. Разумеется, временно, пока не освободится более приличествующее место в офисе. Благо английский он знал на ура.
        Вот только, он… пустил корни, что ли? Прирос к этому «Вольво» и не помнил уже другой жизни. Да и не нужна она ему. Каждый в конце концов получает то, что уготовано судьбой и, если подумать, его судьба не из худших. Он здоров, живет в относительно счастливом браке, растит относительно благополучного сына. И главное - способен прокормить семью. В наши времена это дорогого стоит.
        Отношения с Андреем год от года становились все более «рабочими». Да и не были они никогда друзьями. Чего еще следовало ожидать? «Iceberg Group» из маленького, с трудом умудряющегося оставаться на плаву бизнеса превратилась в крупную компанию - теперь они торговали не только одеждой, но и бытовой техникой. Ходили слухи о том, что Сухарев заключил большой контракт с финнами и собирается выходить на транснациональный уровень, открывать представительства в Хельсинки и Осло.
        Они часто встречались в офисе - Андрей был трудоголиком и порой засиживался в своем кабинете дотемна. Он всегда был дружелюбен и первым здоровался с неизменной спокойной улыбкой на лице. Несколько раз заводил беседы на отвлеченные темы, вспоминал старые времена, а однажды даже пригласил Кирилла с супругой в гости: мол, посидим, поболтаем по-приятельски. Кирилл отказался под совершенно нелепым предлогом, сам не понимая, почему. Андрей больше и не предлагал. Равно как не предлагал он и повышение, словно забыв об этом давнем разговоре.
        - … Ворует, да?
        Он недоуменно уставился на Юхани. Надо же - снова задремал, прямо за рулем! Последние несколько секунд он, должно быть, вел машину на автомате.
        - Кто?
        - Сухарев этот. Все русский бизнесмен воруют. Мой начальник его не любит. Но бизнес есть бизнес.
        - Да нет… - буркнул Кирилл, - он… действительно сам всего добился, как в сказке прямо, - неожиданно, он почувствовал злость. - А вообще, черт его знает, Может и ворует.
        - Ворует… - удовлетворенно протянул Юхани.

5
        В «Siltanen» - почти всегда не протолкнуться. Само название бара говорило о больших амбициях владельцев. Названием все и ограничивалось. Если местный «Siltanen»[24 - Название повторяет название модного бара в Хельсинки.] и приходился родственником столичному красавцу-бару, то родственником, зачатым по пьяной лавочке, эдаким убогим бастардом, прокуренным и грязным настолько, что грязь воспринималась скорее как антураж.
        Впрочем, посетителей - большей частью водителей грузовиков, мешочников из окрестных сел, мошенников и аферистов - это совершенно не смущало. Бодега процветала. Возвращаясь из рейса, Кирилл не упускал случая заглянуть в бар, пропустить пару-тройку пив, поболтать ни о чем с тамошними завсегдатаями, порой с совершенными незнакомцами, которых он видел в первый и последний раз.
        С трудом припарковавшись (Юхани выскочил на ходу и поспешил к бару, маняще освещающему округу тусклой рекламой пива URKO[25 - Здесь и далее - марки финского пива.]), Кирилл вышел из машины, проверил, на всякий, замок и пломбы, остановился на мгновение полюбоваться серо-синим небом, навеки застывшим в поре заката. Воздух был прохладным; сквозь запахи бензина и пролитого пива пробивались свежие, чистые ароматы лета. Где-то вдалеке монотонно тявкала собака - должно быть, на Российской стороне, - здешние псы унаследовали финскую легендарную медлительность и гавкали только по особой нужде.
        Он побрел к бару, ощущая ту особенную приподнятость, что испытывал всякий раз, собираясь выпить. Разумеется, в баре он не задержится - не ровен час, напорется в дороге на местных полицейских. Но никто не запрещает ему прикупить пару бутылок крепкого - здешние цены мало отличались от магазинных и несмотря на дороговизну алкоголя, он своего не упустит. Karjala IVB быть может и не баловало изысканностью как например та же Terva, со вкусом смолы, но била по мозгам так, что крепкая «Балтика» казалась лагером. Цена такой бутылки в баре могла достигать пяти евро, но ему больше двух не понадобится, если он не хочет слететь с дороги, разумеется.
        Внутри было накурено. Лица посетителей смазывались - казалось, что все они носят одинаковые грязно-серые маски. Курили почти все, и это несмотря на большие круглые знаки «No Smoking», наклеенные прямо на барную стойку. Из дребезжащих динамиков вовсю орали Leningrad Cowboys[26 - Финская рок-группа.]. Каждый раз, приходя сюда, Кирилл вынужден был слушать или их заезженный донельзя древний альбом: «Total Babalaika Show», или столь же осточертевший первый альбом Nightwish[27 - Финская рок-группа.] - как правило, музыкальное разнообразие на этом исчерпывалось. Иногда, следуя умопомрачительной финской логике, бармен предоставлял посетителям редкую возможность насладиться творчеством Михаила Круга - его песни были записаны на одном диске с полной дискографией Megaherz[28 - Немецкая индастриал-группа]. Порой, Кирилл ловил себя на мысли о том, что из Круга мог бы получиться неплохой исполнитель в стиле Neue Deutsche Harte[29 - Направление в немецкой рок-музыке]… Как правило, после появления таковых мыслей он в срочном порядке переставал пить или оставался на ночь в местном хостеле, понимая, что его шансы
удержать многотонный грузовик на дороге равны нулю.
        Над многочисленными початыми бутылками, украшавшими зеркальную стену барной стойки, красовался большой фотоколлаж, на котором улыбающийся Ельцин гарцевал на свинье.
        Бармен, огромный, рыжий детина, словно сошедший со страниц комиксов для взрослых, был лыс, обладал могучими кустистыми бровями и столь же кустистой ярко-рыжей бородой, заплетенной в две косички. На этом, впрочем, сходство с древним скандинавом заканчивалось. На бармене была футболка с аляповато нанесенным логотипом «Bloodhound Gang»[30 - Американская рок-группа.], растянутая на объемистом животе. Увидев Кирилла, викинг широко улыбнулся и помахал в воздухе полотенцем. Они были старыми знакомцами.
        Все без исключения столики были заняты. Большая часть стульев у барной стойки, впрочем, пустовала. На одном из них, навалившись на столешницу локтями, сидел Юхани. Перед ним стоял полупустой бокал с темным пивом и совершенно пустая рюмка.
        Кирилл подошел к приятелю и плюхнулся на соседний стул. Бармен, не спрашивая, поставил прямо на стойку запотевшую бутылку IVB и, свирепо подмигнув, погрозил ему пальцем. Кирилл отмахнулся - он и не собирался напиваться. Так, бутылку, быть может две.
        - Ну, давай, раб грузовика, - протянул бокал Юхани. Он говорил громко, почти кричал, и все же, его голос казался смазанным, смешиваясь с гомоном человеческих голосов и ревущей музыкой.
        - И тебе давай, финский аферюга.
        Они чокнулись. Кирилл опрокинул бутылку и сделал несколько долгих глотков. По вкусу пиво напоминало напиток его юности, баночное пиво «Белый Медведь». Эффект от употребления IVB был столь же сильным.
        Минут через десять материализовавшийся бармен молча поставил перед ним вторую бутылку. Кирилл поблагодарил, ощущая некоторое отупение. В то же время цвета в баре стали более яркими. Люди казались сплошь дружелюбными весельчаками. Думать о предстоящей дороге ему не хотелось - как-нибудь доберется…
        - А вот помнишь такого маленького, лысого? Он еще качался железом, помнишь? - Юхани то и дело зачем-то толкал его в бок. Перед ним красовалась пирамида из пустых рюмок, - он был то ли швед, то ли, эстон, верно?
        - Эстон… - хихикнул Кирилл.
        - Мы еще сидели здесь и говорили о том, что… Kaveri![31 - Приятель (финский).] - окликнул он бармена и разразился быстрой тирадой на финском. Тот ухмыльнулся и ответил короткой емкой фразой, которая показалась Кириллу ругательной. Помолчал и добавил еще несколько слов, строго показывая на Кирилла. Юхани пожал плечами.
        - Он говорит, что ты должен или ехать сейчас, или оставаться в хостел. Потому что, иначе…
        - Вот что мне не нравится в вас, так это то, что вы, финны, постоянно все разжевываете, - буркнул Кирилл и, основательно приложившись к бутылке, обнаружил, что она пуста.
        - Эй! - бармен обернулся и сделал страшное лицо, - Kaksi olutta[32 - Два пива. (ломаный Финский).]… или как там у вас…
        Тот покачал головой.
        - Ну, тогда одно пиво принеси. Вань, попроси его принести лагер какой-нибудь. Да я в порядке!
        Юхани только пьяненько улыбнулся.
        - Слушай, партнер. Давай, оставайся здесь и пей, сколько тебе влезает?
        - Да ты же знаешь, что я здесь не останусь. У меня сроки, братик.
        Юхани развел руками.
        - Ну, тогда…
        Кирилл внезапно разозлился.
        - Какие все заботливые. Али ты избавиться от меня хочешь, подлец?
        - Я свое выпил, - Юхани легонько коснулся пальцем пирамидки, - говорю же, у меня здесь женщина… И с ней надо… работать. А как я смогу…
        - Да я понял, что за напасть, - махнул рукой Кирилл, - Ну вот что, приятель. Приятель!
        Бармен оглянулся недовольно.
        - Дай мне с собой… Твою ж мать, на границе торгует и ни бельмеса. I will take with me? Oк?[33 - Возьму с собой, хорошо? (ломаный английский).] - на плохоньком английском говорили все без исключения. Бармен на мгновение задумался, потом кивнул равнодушно.
        - Six-pack?
        Кириллл ухмыльнулся.
        - Mayrokoira[34 - Здесь -12 бутылок (финский).]
        - Кирилл… - Юхани положил руку ему на плечо.
        - Ну что тебе, партнер?
        - Ты же не собираешься… выпивать все это в грузовик? - от водки он раскраснелся и, судя по всему, стремительно забывал правила русской грамматики.
        - Все это я и выпью прямо в «кабина», - улыбнулся Кирилл, - да не волнуйся ты так, партна! Не буду конечно же. Просто у нас такого не достанешь, а я, сам понимаешь, падок до вашего крепкого.
        Юхани поморщился.
        - Но это же…гадость?
        - Ну кому и мраморное мясо - гадость, а кому и моча - божья роса. Ладно. Ты остаешься или проводишь меня до машины?

6
        На улице продолжались бесконечные сумерки. Небо пестрело всеми оттенками синего, и невольно казалось, что солнце вот-вот выглянет из-за череды медленно тянущихся туч. Стало гораздо прохладней. Поднимался ветер.
        Снова залаяла собака. Теперь ближе, гораздо ближе. Должно быть, пес - нарушитель государственной границы. Всякая тварь бежит из родной страны.
        Споткнувшись, Кирилл посмотрел вниз и с хмельным удивлением заметил, что стоит на собственных шнурках. Присев на корточки, он тщательно завязал их - шнурки казались менее послушными, чем обычно, и то и дело норовили выскользнуть из пальцев.
        Он встал, зачем-то отряхнул колени и крепко пожал протянутую руку.
        - Жду тебя через неделя, так?
        - Не совсем, - он высвободил руку. Ладонь у Юхани была влажная и …раздражающе мягкая. - Я думаю отдохнуть пару недель, так что в следующий рейс поедет Петя, а потом уже опять я. Да и ТО надо бы сделать.
        - ТО?
        - Та не важно. Давай, дружище, - он потрепал Юхани по плечу и полез в кабину.
        - Кирилл!
        Он оглянулся. В полутьме широкое лицо финна казалось незнакомым, угрюмым.
        - Не пей, ладно?
        - Боишься, что стану козлом? Ладно, ладно, - предупреждая новый вопрос, быстро сказал он. - Не буду пить. Мне еще границу проходить.
        И захлопнул дверь.

7
        Расстояние между Торфяновкой и Питером можно преодолеть за несколько часов. Ночная трасса почти пуста, и несмотря на выбоины и местами плохое дорожное покрытие, дорога, как правило, не доставляет знающему водителю неприятных сюрпризов. Полицейские посты встречаются редко. Гаишники - тоже люди и привыкли ночами спать.
        Впрочем, у Кирилла и в мыслях не было испытывать судьбу. На нем висело два кредита (на самом деле - три, но соковыжималка, можно сказать, не в счет) и перспектива потерять работу в результате лишения прав его совершенно не прельщала. А то, что Сухарь уволит его, случись подобный казус, не вызывало ни малейшего сомнения.
        И все же - ночь, черная, как смоль, тянула к нему свои пушистые лапы из ельника, обрамляющего дорогу. Небо сияло яркими звездами, и луна, полная белая луна улыбалась, то и дело скрываясь за облаками. В кабине было жарко. За приоткрытым окном звонко пели цикады. В такую ночь хочется ехать вечно, глядя на уходящее в угольную тьму дорожное полотно. В такую ночь часто хочется пить.
        Он поднес бутылку к губам и с некоторым удивлением обнаружил, что она пуста. Как же так получилось? Должно быть, хитрый бармен подсунул ему полупустые бутылки. Он хихикнул. Что ж, ему не оставили выбора.
        Не глядя, он протянул руку и вытащил первую попавшуюся. Какая разница, если все они одинаковые? Откупорил бутылку зажигалкой, на несколько секунд отпустив руль. Крышка упала под ноги - ее обязательно нужно будет подобрать, до того как он приедет на базу. Остановиться где-нибудь и подобрать.
        Внезапно кабина подпрыгнула на каком-то особо крутом ухабе. Впрочем, это ничего, это пустяки. «Вольво» и не такие ухабы видал. С этой машиной никогда и ничего не случится.
        Он отхлебнул пива и прибавил громкость магнитолы.
        «Соседи приходят, им слышится стук копыт,
        Мешают уснуть, тревожат их сон…» - мрачный голос Цоя заполнил кабину.
        «Те, кому нечего ждать, отправляются в путь», - он невольно выпятил подбородок как Цой. Черт, почему лучшие уходят первыми? Такое впечатление, что мир населен обломками. Ненужными кусками человеческих душ.
        «Те, кто спасен…
        Те, кто спасен. Ведь это он про себя пел. Ему было нечего ждать. И… - Кирилл почувствовал, как сжимается сердце, - …это он был спасен. Погибнув, он спасся, а мы…остались здесь как забытый мусор.
        - Спокойная ночь…
        Он сделал большой глоток и подумав, еще один. Сколько же спирта вливают в это пиво?

8
        Должно быть, собака выскочила на дорогу как раз в тот момент, когда он подносил банку к губам. Впрочем, он не успел бы затормозить, даже если бы увидел ее раньше, - увлекшись, он слишком сильно нажал на газ, и огромный грузовик с ревом, едва заглушаемым музыкой, несся по ночной трассе.
        С вялым любопытством он отметил, что время действительно замедляется, почти останавливается в критических ситуациях. Впервые в своей жизни он ощущал, что тело не поспевает за командами мозга. Его рука, та, что сжимала полупустую банку, безвольно застыла в воздухе, отказываясь опускаться. Нога, нарочито медленно уперлась в педаль тормоза и столь же медленно, словно испытывая сильное сопротивление, нажала на нее.
        Ему показалось, что скорость грузовика начала уменьшаться, но мгновение спустя он понял, что его субъективное восприятие изменилось еще больше - теперь он видел окружающий мир покадрово, так, будто смотрел не в лобовое стекло, но в экран компьютера, не справляющегося с отображением сверхкачественного видеофайла. Вот пальцы, сжимавшие банку пива, наконец разжались, и она, вместо того чтобы упасть, подчиняясь силе гравитации, начала планировать, разбрызгивая вокруг янтарные капли. Теперь он мог опустить руку на руль, но рука двигалась медленно, слишком медленно. Собака приближалась - он отчетливо видел ее яркий черно-белый силуэт в ослепительном сиянии фар. При всем желании, он не мог, просто не мог, нажать на тормоз еще сильней - его инстинкты профессионального водителя просто не позволили бы ему пустить многотонную фуру в занос.
        Пес был худым, вытянутым, как такса, но такса неестественно длинная . Странно, но собака не двигалась. Или ему, затянутому в водоворот замершего времени, лишь казалось так? Возможно, пес, застывший в нелепой, неестественной позе (передние лапы вытянуты в воздухе параллельно дороге, не касаясь ее; задние немного согнуты, как если бы собака приготовилась к прыжку, да и остановилась так), бежал изо всех сил, спасаясь от настигающей его доли? Но Кирилл видел абсолютно неподвижную скульптуру: на оскаленной морде ярко горели два фонаря, напомнившие ему сказки Ганса Христиана Андерсона о чудовищных собаках размером с дом, с горящими, огромными, как блюдца, глазами. Пасть, обрамленная хлопьями белой пены, - жуткие, черные в белом свете клыки - неужели он включил дальний? Когда, когда он успел это сделать?
        Ближе. Еще на миллиметр ближе - господи, он же не повернет, просто не успеет! Рыжая в подпалинах шерсть, под которой бугрились напряженные в отчаянном усилии мускулы - что же это за пес такой, до чего странный, омерзительный, длинный… Длинный настолько, что уместно было бы добавить еще две лапы - они бы заполнили пустоту под втянутым животом…
        Ближе, еще на миллиметр ближе! Ну и что, пусть ему не увернуть, а пес, что пес, в конце концов… Осознание того, что ему придется убить это странное и страшное животное, наполнило его… нет, не сожалением, но облегчением, детской истеричной радостью.
        Еще ближе! Невероятно, но пес повернул голову, неподвластный параличу, охватившему окружающий пейзаж. Его пасть оскалилась еще больше, будто он узнал Кирилла и улыбался ему как старому знакомому. А потом…
        Еще ближе!
        Еще!
        Внезапно паралич прошел, и время рванулось, распрямляя освобожденную пружину часового механизма. Молнией промелькнула спасительная мысль, и, вцепившись обеими руками в руль, он резко повернул его влево.
        И в этот раз время не остановилось. Напротив, оно продолжало ускоряться, ускоряться, ускоряться…
        Он смотрел во все глаза на приближающуюся в лоб черную «Ауди», отличную машину для всей семьи, точно такую же, как… такую же, как… Но разве такое возможно? Разве случаются такие совпадения? Он услышал смех внутри своей головы, холодный рыдающий смех и попытался увести руль вправо, что, естественно, было невозможно - машина была уже слишком близко - они неслись навстречу друг другу, и он видел, отчетливо видел (хотя поверить в это было невозможно, настолько же невозможно, насколько невозможны подобные совпадения) лицо Андрея Сухарева, Сухаря, своего однокурсника и начальника, сидящего за рулем своей шикарной «Ауди» и осознающего свою неминуемую грядущую смерть!
        Огромный «Вольво» протаранил легковушку с ужасным, омерзительным треском. Грузовик не остановился, но продолжил движение так, словно «Ауди» был сделан из бумаги. Кирилла швырнуло на руль и ударило грудью о рулевую колодку с такой силой, что он почувствовал, как что-то тонко лопнуло внутри грудины, и все тело сразу же занемело, застыло в нелепой позе изломанной куклы. Он ощущал, как колеса фуры постепенно перестают вращаться - под ними что-то скрипело и звонко ломалось. И этот ужасающий хруст не оставлял сомнений в том, что для пассажиров «Ауди» все кончено. Пассажиров? Почему, почему, боже праведный, он подумал про пассажиров? Сухарев был в машине один, он отчетливо видел… Но даже сейчас, полуослепнув от шока и ужаса, он понимал, что обманывает самого себя.
        Наконец, «Вольво» остановился и неловко застыл, чуть осев на правую сторону. Кирилл медленно поднял голову - перед глазами все еще плыло, ему не хватало воздуха, но спазм, охвативший тело, потихоньку отпускал. Во рту было горько - он сплюнул на приборную доску, ожидая увидеть кровь. Слюна, пенисто-белая, прилипла к пластику и червем поползла вниз.
        Со всех сторон от него потрескивал метал. Где-то размеренно капало. Кабина, еще секунду назад подсвеченная огоньками на приборной панели, теперь неравномерно мерцала в такт захлебывающемуся мотору - сердце «Вольво» продолжало работать, как сердце умирающего от инфаркта: тяжело - то заходясь в аритмичном кашле, то почти замирая.
        Он перевел взгляд на лобовое стекло - по центру его ползла, увеличиваясь прямо на глазах, широкая трещина - так трескается лед на реке по весне.
        Звуки падающих капель усилились - теперь он отчетливо слышал, как что-то льется - в голову мгновенно пришла мысль о пробитом бензобаке, но ведь такое возможно только в кино? Только в кино…
        Он неожиданно закашлялся, ощущая уколы резкой боли в груди. Теперь-то точно пойдет кровь. Отер подбородок, но крови снова не было. Боль, поначалу сильная, пульсирующая аккурат над сердцем, теперь уходила, оставляя после себя покалывание.
        Он осторожно, стараясь не делать резких движений, освободил левую руку, прижатую рулевой колодкой, и поднес ее к глазам. Сжал пальцы. Разжал. Снова сжал. Боли не было. Рука была целой.
        Потихоньку Кирилл принялся ощупывать себя. Голову, шею, грудь.
        Он был цел.
        Снова перевел взгляд на лобовое стекло, стараясь разглядеть очертания другого автомобиля в умирающем свете фар.
        Дорога перед ним была пуста.
        Где-то завыла собака. Отчего-то он был абсолютно уверен, что это была та самая собака. Проклятый длинный пес. Настолько длинный, что он перекрыл всю дорогу, ведь так?
        Неожиданно он улыбнулся, едва сдержав приступ идиотского смеха. «Ну конечно! - пульсировало в голове, - он не видит машину Сухаря! Это же очевидно!» Он не видит машину Сухаря, потому что никакой машины больше нет! А есть… Боже… он даже и подумать боялся о том, во что превратилась «Ауди» и все… Ну вот, опять. Опять эти проклятые «ВСЕ!» О ком вообще идет речь? Не о длинных ли шелудивых псах?
        - Ты знаешь … - прошептал кто-то рядом. Он оглянулся, автоматически отметив укол несильной боли в области шеи, но в кабине никого не было.
        Кресло под ним задрожало в ритме агонизирующего мотора и застыло. Одновременно погасли фары и следом за ними, ярко мигнув, приборные огни. Кабина погрузилась в темноту.
        Кирилл прислушался. На мгновение ему показалось, что он услышал чей-то стон, но нет, это был все тот же удаляющийся вой проклятого пса. Теперь в нем звучало омерзительное, ехидно-шакалье одобрение. Как же он умудрился выжить, этот поганец? И почему затих мотор? Вот и доверяй после этого шведам. Или кто там делает нынче «Вольво?» Евреи? Должно быть, полетел радиатор - расплескал охлаждающую жидкость по всей дороге. Хорошенькое дело - теперь его точно уволят. Особенно, если…
        Он закричал, схватившись за голову, сжав ее в ладонях так, что почувствовал горячее биение пульса под пальцами. И тотчас же замолк, испуганный звуком собственного голоса.
        Нужно было выходить из машины.
        Охая как старик, Кирилл медленно открыл дверь, с удивлением отметив, что она открывается легко, черт возьми, куда легче, чем полагалось. Открывается клятая дверь, а ведь могла и заклинить, заклинить, да и рулевая колодка должна была пропороть ему грудину и разорвать сердце на части - он умер бы мгновенно, погрузился в черный омут вечного сна без снов, и не было бы необходимости выходить из машины, обходить ее и смотреть на то, что находилось под ней.
        За дверью все та же тьма. Черный асфальт был бездонной пропастью - ступишь на него и провалишься. Кирилл осторожно спустился с подножки и глубоко вдохнул ночной воздух, теперь отдающий медью. Оглянулся - и на мгновение уверовал в то, что все происшедшее привиделось ему в кошмарном молниеносном сне - борт фуры казался неповрежденным. Но вот глаза по инерции скользнули ниже, и он увидел… странную, нарушающую все геометрические законы конструкцию из стекла и металла, невесть каким образом оказавшуюся под днищем грузовика. Поначалу он даже не понял, на что смотрит - чудовищно искореженная груда напоминала причудливую скульптуру, экспонат выставки, посвященной современному урбанистическому искусству.
        Он сделал шаг вперед, и под ногами захрустели крошечные кусочки стекла. Подошел чуть поближе - не испытывая испуга, скорее озадаченный. Он ожидал увидеть машину, изуродованную, похожую на те машины, что ему доводилось видеть в ютубовских роликах, посвященных авариям на дорогах, но вместо автомобиля ему подсунули… это. Скрученный узлами, разорванный в невообразимых местах металлический ком, из-под которого черной маслянистой змеей ползла резко пахнущая смолянистая жидкость.
        «Должно быть, масло… разлили масло» - подумалось ему. Он озадаченно посмотрел на пар, вырвавшийся изо рта, и только тогда понял, что произнес эти бредовые слова вслух.
        Подошел еще поближе…
        С этого расстояния в неверном свете желтой болезненной луны угадывались очертания, которые, во всяком случае когда-то, могли принадлежать машине или чему-то, что стремилось стать машиной, - больному уродцу, заготовке, смятой и отброшенной в сторону могучей рукой. Вот эти… эти бублики! Он засмеялся: эти бублики, несомненно, должны были изображать колеса, но кому, кому, скажите, могла прийти в голову больная мысль показать колеса именно так? Определенно, автор скульптуры - недоучка-неформал. Чертовы хипстеры! Он стиснул зубы, почувствовав, как крошится эмаль. А эта… это же дверь, верно? Плоская, двухмерная дверь, за которой, если присмотреться конечно, если просканировать взглядом то, что было задумано автором как салон, можно увидеть… увидеть…
        Он согнулся пополам и, упав на колени, не почувствовав удара об асфальт, закашлялся, упершись ладонями в холодную твердь, и рыгнув сплюнул вязкий комок. Желудок выворачивало наизнанку, но он не мог вырвать, словно все проглоченное им пиво разом всосалось в кровь. Перед глазами плясали разноцветные круги, он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание, и был рад этому, ведь небытие сулило забвение. Тогда он не будет думать о том, что находилось внутри салона. О… них …
        - Зачем? - хрипло пробормотал Кирилл, - какого черта ты взял с собой семью? Ты… больной ублюдок… Ублюдок!
        Он ударил кулаком об асфальт, злобно оскалившись от вспышки реальной боли. И еще раз, еще раз - кожа сдиралась при соприкосновении с шершавой поверхностью, саднила, но это была не та боль, что он ожидал. Слишком… слабая. Этого было недостаточно.
        Как же так получилось? После такой аварии… он должен был умереть, погибнуть в корчах, исходя кровью. Но вот он, все еще пьяный, все еще омерзительно воняющий пролитым на себя пивом, стоит на коленях и боится посмотреть туда, где в черном, сплющенном салоне лежало… мясо.
        - Ну что ж, - пробормотал он наконец и снова увидел, как изо рта его вышел пар, - теперь, во всяком случае, мне не нужно заботиться о грузе…
        И расхохотался. Захотелось упасть на землю, и он вспомнил, как когда-то, сотни лет тому, он пригласил Сухарева на студенческую базу, своеобразную вольницу, на территории которой было разрешено и практиковалось практически все. Большую часть времени они курили траву и трахали барышень с филологического. Как-то одна из них, рыжеволосая худая девица по прозвищу Маша-Маша, сказала, крепко взяв Сухарева за подбородок: «Вот знаешь, сидишь ты тут, пялишься на меня, а хочешь что? Вставить, верно? Делать надо то, что хочешь, а то, ненароком, инфаркт - и все!» Она захохотала и потащила осоловело мигающего Сухаря в домик.
        Воспоминание, промелькнув молнией, оставило после себя какой-то горький, полынный след. Почему он вспомнил об этом именно сейчас? Лишь потому, что ему хочется упасть на холодный черный асфальт и не мигая смотреть на желтую, разбухающую луну, висящую в небе испорченным яблоком, - никогда не видел такой. И смотреть, и смотреть на нее, пока она не упадет на землю и не погребет его под своей смрадной махиной? Или же причина в другом? Что же он натворил?
        Кирилл еще раз ударил кулаком об асфальт - на сей раз, видимо, крепко задев надкостницу - костяшки отозвались свирепой звериной болью, и это было… почти то, что нужно.
        Он встал, покачиваясь. Нужно было позвонить… в полицию, должно быть? Уведомить их о том, что он только что убил своего начальника и бывшего друга вместе с его женой и малолетним сыном. Возможно, добавить, что сделал это он не по своей воле, но находясь в состоянии алкогольного опьянения, подпевая почившему много лет тому рокеру и стараясь не навредить собаке, у которой слишком мало ног. Возможно, они поймут и простят его.
        Повинуясь скорее инстинкту, он побрел в сторону кузова. Пройдя несколько шагов, увидел, что двери кузова были распахнуты настежь - очевидно, замок сорвало при столкновении. Коробки с грузом были разбросаны по дороге. В нескольких метрах от него на асфальте валялся изувеченный труп.
        Кирилл застыл в ужасе и только спустя несколько секунд сообразил, что это дубленка. Неподалеку, чудовищным образом напоминая половины человеческих тел, на земле лежало еще несколько дубленок - одна из них совсем крошечная, детская.
        Детские трупики… Он задрожал и вдруг понял, что дрожит не только и не столько от страха и отчаянья, сколько от холода. За несколько минут температура воздуха упала градусов на десять.
        Он наклонился и, не задумываясь, поднял с земли лежащую прямо перед ним куртку. Она была тяжелой и пришлась почти впору - только рукава были немного коротки. Не застегивая куртку, он побрел дальше, чувствуя себя мародером на поле битвы. Кругом валялись куртки, сапоги, зимние ботинки, упакованные свитера, даже несколько шуб. Кирилл подавил внезапно возникшее желание взять еще и шубу - дрожь не прекращалась. Бездумно пнул пару зимних женских сапог. Они показались ему… не совсем материальными, сотканными из тумана. Кирилл присмотрелся. Так и есть - от земли в воздух поднимались тонкие прозрачные клубы тумана, придавая лежащим на ней предметам оттенок ирреальности. Он отвернулся - ему было противно смотреть на дубленки - и продолжил обходить машину с другой стороны, стараясь не глядеть под ноги.
        Уже подходя к кабине, Кирилл остановился, споткнувшись обо что-то. Наклонился и поднял с земли пухлый бумажник. Должно быть, он выронил его, когда… Впрочем, нет, кого он обманывает? Его портмоне находится в бардачке. Разве что…
        Он раскрыл бумажник и уставился на лицо Сухарева, улыбающееся с прав на вождение автомобиля. Казалось, начальник издевается над ним, глумится с фотографии.
        Губы Сухарева изогнулись еще больше, глаза засверкали из-под густых бровей. Кирилл с ужасом смотрел, как искажается лицо мертвого приятеля, меняется, словно там, по ту сторону прозрачного пластика, был заточен живой человек. Но ведь этого не может быть!
        Он смотрел, как фотография вспучилась, пошла бугрящимися пузырями, как если бы на нее плеснули кислоту, почернела… Секунду спустя в центре лица Сухарева осталось черное, выжженное пятно. Тонкая струйка едкого дыма поднялась в воздух, на миг Кирилл почувствовал, как смрад металла и пролитого бензина отступил перед куда более мощным, яростным запахом горящей пластмассы. Дым забивался в ноздри и полз дальше, глубже, пробираясь к мозгу.
        Кирилл закричал, нет, попытался закричать, но дым проник в легкие, парализовал мышцы челюсти, связал их в крепкий, тугой узел. Он старался бросить бумажник, но руки не повиновались ему. Он смотрел прямо в черную дыру на месте фотографии, смотрел и не верил своим глазам - ему казалось, что дыра эта уходит в самое чрево ада. Отверстие пульсировало в такт биению его сердца: медленнее-быстрее, медленнее-быстрее. Дым продолжал сочиться из него тяжелыми, смрадными клубами, но теперь Кирилл видел, что это был не дым, или не совсем дым, а нечто куда более материальное, словно щупальца неведомой твари, запертой по ту сторону отверстия, полупрозрачные, но с каждой секундой проявляющиеся . Он чувствовал их холодные, скользкие прикосновения к плоти. Они проникли под череп и ласкали его мозг. И каждое касание высасывало из него что-то, оставляя зияющую пустоту.
        Из глубины отверстия раздались звуки. Там, в бесконечной пропасти, звучала песня. Незатейливая мелодия и страшные слова, обрамленные жужжанием и шумом. При первых звуках этой песни он почувствовал, что мир вокруг него выцветает, становится двухмерным, сотканным из тончайшего, готового разорваться папируса, и за этим папирусом, подобно сцене, скрытой занавесом, находится другой, ужасный мир, что зовет его, призывает …
        Парализованный, он скорее почувствовал, нежели увидел, движение прямо перед собой. Он не мог поднять голову, не мог оторваться от завораживающей пляски черного цвета спирали, что низвергалась в черную же дыру, но он знал, он знал, кто находится прямо перед ним. Он ощущал горячее дыханье на своем лице, обонял запах гнилого мяса, трепещущий в его ноздрях. Это был проклятый длинный пес. Он находился прямо перед ним, вытянувшись на своих резиновых ногах так, что морда находилась вровень с его глазами, и смотрел на него, пожирая… память.
        Теперь он слышал только песню, и песня эта противоестественным образом смешивалась со смрадным дыханьем пса, крадущего воспоминания. Каждое слово теркой проходило по его сознанию, превращая все то, из чего состояло его «Я», в грязный, тающий снег. Мысли исчезали, растворялись в пульсирующей воронке.
        - Слава тебе, безысходная боль…
        - пел далекий трескучий голос, и мир лопался, разлетался на куски, опадал вокруг холодным тленом.
        - Умер вчера сероглазый король…
        - завывал граммофон, и Кирилл застыл, прекратив внутреннюю борьбу, глядя издалека, как волны смывают его имя, начертанное на песке.
        - Вечер осенний был душен и ал…
        - все заволокло темнотой, что вплеснувшись из черной дыры, теплым одеялом укрыла его и, умирая, он слышал, как где-то в бесконечной пустоте игра граммофона, споткнувшись, снова начала движение по проторенной дорожке:
        - Слава тебе, безысходная боль!
        Умер вчера сероглазый король.
        Вечер осенний был душен и ал…
        И снова…
        - Сосуд из плоти …
        - едва слышно прошептал пес, выдохнув, и в смрадном воздухе Кирилл, теперь уже не Кирилл, но пустая оболочка, почувствовал запах увядших кладбищенских роз.
        Повинуясь зову, он сделал шаг.
        Мир раскололся, и в образовавшуюся брешь хлынул поток угольного мрака. Волна подхватила его и увлекла в черный бурлящий водоворот.
        - А за окном шелестят тополя …
        - тихо шептал мертвый бард.
        - Нет на земле твоего короля[35] .
        Глава 4

1
        Демон гладил его по животу ледяной тяжелой рукой. Что-то изнутри отзывалось на прикосновения твари болезненными толчками.
        Осознание пришло мгновенно. Память не проснулась, он все еще смотрел документальный фильм о ком-то другом, но при этом уверенность в том, что этот кто-то - он сам, была столь же абсолютной, сколь и ужасающей.
        - Давай, - протянул демон. Его лицо застыло чудовищной маской, сочетая в себе черты и Громова и Кольцова и в то же время чем-то неуловимо напоминая морду давешнего пса. На него было невозможно смотреть.
        - Кто… вы? - прошептал Кирилл.
        - У нас много имен, - ужасающая улыбка расколола лицо существа пополам; на мгновение по коже прошла рябь, словно под внешним страшным лицом находилось еще одно. Если это было так, Кирилл не хотел видеть истинный образ демона. Он бы сошел с ума… если он еще не сошел с ума, верно? Все происходящее казалось слишком банальным… В событиях и фактах последних нескольких дней присутствовала некая болезненная, но безукоризненная логика.
        - Ты… можешь звать меня Сабнак… - улыбка поблекла, - еще?..
        - Что вам нужно от меня? - вопрос прозвучал глупо и мелодраматично.
        - Ты вспомнил? Все вспомнил?
        Кирилл кивнул:
        - Я думал…
        - Ты думал? - в голосе демона прозвучало искреннее удивление, - ты, блоха, искренне верил, что ты - нечто большее, нежели просто червь? Маленький никчемный человечек с гнилью внутри?
        - Я не понимаю… Вы же говорили… - он не успел даже сформулировать вопрос, вертящийся у него на языке.
        - Говорили о людях, которым нечего терять? О потерянных душах? - Сабнак снова улыбнулся, обнажив сгнившие пеньки зубов. - Ты-сосуд. Пустой стакан, наполненный тем, что я… мы… налили в тебя. У тебя нет ни воспоминаний - только образы, ни прошлого - только вина.
        - Вина? - Кирилл снова ощутил болезненный толчок внизу живота. Что бы не скрывалось внутри него, оно стремилось выбраться наружу.
        - Не трать даром время… Его осталось слишком мало. Все твои вопросы - отражение моих мыслей.
        Вокруг вас, жалких, двуногих пачкунов, есть и другие миры. Бесконечное множество миров, подчиняющихся Великим Богам, столь древним, что порой сами они забывают свои имена. Но лишь немногим обитателям бесконечной вселенной повезло так, как вам. Вы, обреченные ползать в нечистотах на протяжении всей своей крошечной жизни, существуете… в фокусе… во плоти. Мы же вынуждены проводить вечность в заключении, изгнанные за грань той сферы, что вы называете реальностью…
        Представь себе… город. Город, замкнутый во времени и пространстве. И город этот, и жители его, каждый из них, есть атомы, составляющие куда более сложное существо. Единого, бессмертного Бога. Как и каждое божество, он стремится к экспансии, но обречен на энтропию, будучи заключенным в стенах им же построенной крепости. Тебе не подвластно познание печали Богов. Твоя жизнь - вспышка, крошечное пятно на объективе, фиксирующем грани реальности.
        Но в каждой игре есть правила. То, что вы называете законами физики, - крошечная доля Великих Космических Законов. Некоторые из них дошли до вас в виде суеверий. Некоторые - в виде страхов, заставляющих вас тесно прижиматься друг к другу по ночам, когда полная луна наливается кровью. В такие ночи стены между мирами истончаются, и порой, при удачном стечении обстоятельств, вы можете узреть лик того, что ваш писатель и визионер Артур Макен назвал Великим Богом Паном. Лик Тысячи Сфер.
        Попавшие в мой город… Когда-то они были людьми. Но, потерявшись, застряв в паутине миров, стали частью меня. Моими клетками. Кровью, что циркулирует по моим венам. Их сознание, душа, если хочешь, питает мои нужды. Но я, мы… хотим того же, чего желает каждое живое существо. Жить. Расти. Эволюционировать.
        Иногда, так редко, что это кажется невозможным, стены между мирами исчезают. На мгновение, на секунду. В такие мгновения открывается путь для тех, кто ждет.
        Мне не нужен был твой… друг и его семья. Они марионетки в большой Игре. Пешки, чей удел служить. Тебе понравились мои псы?
        Мне нужен был… ты. Маленький, озлобленный человек, оказавшийся в нужное время и в нужном месте и способный совершить ужасный, бесчеловечный поступок не по воле Богов, но по своему собственному желанию. Человечек, поступком отрицающий ту малую толику добродетели, что осталась в его душе. Опустошающий себя и создающий пустоту для нас… меня. Ты прошел сквозь Врата… узрел Город и добрался до его центра по своей воле. Ты разжег пламя и стал вместилищем Бога. Ты сделал все сам. Теперь - ты не просто сосуд. Ты - Альфа и Омега. Человек, которому уготовано выпустить меня… нас… в твой мир. Прими свою участь.
        Сабнак прервался и посмотрел на Кирилла, скорчившегося у его ног.
        - Время почти закончилось. Для бессмертных человеческая жизнь - вспышка, пламя свечи на ветру. Миг - и огонь гаснет, и свет становится тьмой. Ты уверен, что хочешь услышать все до конца?
        - Я… не понимаю, о чем вы говорите, - боль в животе становилась непереносимо-свирепой, - Я… что я сделал?
        Демон покачал головой.
        - Даже находясь при смерти, ты не можешь признаться в совершенном тобою зле…
        - Что вы… имеете в виду? - он заставил себя поднять глаза на существо, и ему показалось, а может быть, и не показалось, что демон, еще мгновение назад казавшийся материальным, теперь тает, теряет очертания.
        - Именно в эту ночь и именно в этом месте, - рокотал Сабнак, - ваша встреча не могла быть спланирована. У нас… у меня нет такой власти. Все произошло случайно, но во множественных мирах каждая случайность - закономерна. В одном из них вам суждено было встретиться, и тебе суждено было убить своего друга… Убить его и всю его семью. Вот только выбор, выбор всегда остается за исполнителем. Подумай над этим… - Сабнак снова коснулся его живота, и Кирилл заскулил от вспышки ослепительной боли.
        - Я… не мог… свернуть… Было слишком поздно, - прохрипел он, корчась.
        - Подумай! - взревел демон. Теперь он казался сотканным из дыма.
        Дрожа от невыносимой муки, Кирилл закрыл глаза. События, пережитые на дороге, продолжали казаться ему принадлежащими чужой памяти, но эмоции… эмоции были личными… глубоко скрытыми.
        Стараясь не обращать внимания на ужасные спазмы в животе, он постарался воскресить последние секунды перед аварией. Ведь он не мог, не мог свернуть, верно? Он не мог…
        Он широко распахнул глаза и закричал, скорее завыл, на мгновение забыв о боли.
        Он вспомнил .
        На самом деле, он никогда не забывал об этом. Осознание собственной вины глодало его душу ненасытным червем.
        - Дело не в том, мог я свернуть или нет… - прошептал он, и демон рассмеялся низким, лающим смехом.
        - Дело в том… что я…
        НЕ ХОТЕЛ…

2
        … узнал Сухарева, сидящего за рулем шикарной, новехонькой «Ауди». Более того, он видел, не мог не видеть тех, кто сидит в салоне автомобиля - жену и сына своего однокашника и когда-то приятеля. Увидев их, он… возликовал. И упустил тот единственный миг, когда еще не поздно было свернуть. Просто …сидел неподвижно и ждал… Что-то, омерзительно черное и гнилое в душе радовалось и вопило, глядя, как кажущийся крошечным автомобиль исчезает под капотом «Вольво», как хрустит и рвется металл. Нечто в сердце вопило в унисон с криками умирающих, торжествуя. Миг его высочайшего восторга. Мгновение, когда он почувствовал себя Богом…
        …и открыл путь для иных Богов.
        - Почему?.. - пробормотал он, прекрасно зная ответ.
        - Потому что это в вашей природе. Слабые всегда будут завидовать сильным. Больные желать, чтобы хвори их перекинулись на здоровых. Дети будут предавать родителей, а родители - продавать детей. Вы… не можете быть иными.
        - Я… не успел свернуть… - упрямо хныкал Кирилл.
        Сабнак, теперь не более чем образ, сотканный из висящей в тамбуре пыли, погладил его по голове.
        - Ну, конечно же, так и есть. Но, как бы там ни было, ты сделал все как надо. Тебе осталось доиграть свою роль, - он указал тающей рукой на живот Кирилла, - и уйти… Выполни свое предназначение. В конце концов… сценарий написан уже давно.
        - Убью… - начиная говорить, он еще не совсем понимал, что собирается сказать. Мысль, молнией пронзившая череп, принадлежала не ему. Будто кто-то прошептал внутри головы: - … «себя»…
        - Ты не способен, - ответил голос в пустоте. Демон исчез, растворился в полумраке тамбура, но он все еще ощущал его гангренозное присутствие в воздухе. Спазмы в желудке стали менее интенсивными - во всяком случае, теперь он мог дышать, не захлебываясь от боли.
        - Ты - тля. Тля не может убить себя. - Слова падали тягучим гноем.

3
        В наступившей тишине Кирилл отчетливо слышал, как тяжело и ритмично стучат колеса. Стук этот отдавался в ушах монотонным гулом - так работало сердце, натужно качая кровь по умирающим венам.
        Убить себя! Сейчас, немедленно! Единственный способ остановить… это…
        Он старался не думать о том, что произойдет, когда Бог, запертый в глубине его тела, вырвется наружу. Будет ли это означать конец… всего? Исчезнет ли человечество, уступив место иной, омерзительной расе, воплощению хаоса запредельного космоса? Каким будет этот конец? Вспышкой сверхновой или всхлипом? Утихающим шепотом, пылью, уносимой сухим равнодушным ветром? Будет ли так же восходить солнце, когда мир перевернется, или наступит бесконечная тьма, освещаемая тусклым, больным светом гнилой луны? Останется ли время для последнего крика или реальность лопнет как мыльный пузырь?
        У него не было на это времени. Он не мог допустить, не мог!
        Кирилл застонал и медленно, дрожа всем телом, поднялся сначала на колени, упираясь ладонями в горячий пол, а потом и на ноги. Ему пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть.
        За грязным окном сливались в единое темное существо проносящиеся посадки, и редкие дома, и покосившиеся столбы. Он подошел к двери и, не задумываясь более, попытался повернуть ручку. Тщетно - она не поддавалась.
        Убить себя сейчас, немедленно! Убить!
        Он ринулся в вагон, рванул на себя дверь. Потянуло горячим влажным воздухом. Запахи человеческих тел, нехитрой стряпни, плохого кофе и алкоголя смешались в единый, присущий поездам сильный аромат. Он остановился на секунду, расставив руки для верности, чтобы не упасть.
        Убить…
        Себя…
        …и вдруг прекратил дышать.
        Нечто внутри него недовольно заворочалось, забилось. Кинжалы смертельной боли пронзили брюшину.
        Убить! Себя!
        Все еще не дыша, он постарался сконцентрироваться, абстрагироваться от боли и поймать мысль, призраком затаившуюся за гремящим воплем в голове.
        УБИТЬ!
        СЕБЯ!
        Еще немного…
        - Прекратите сомневаться, - голос Кольцова, - Андрей Евгеньевич, не мучьте себя и нас всех, сделайте это! Это - единственный шанс!!!
        Еще немного… Пол под его ногами содрогнулся, и ему показалось, что воздух покрылся мельчайшими трещинками.
        - Хватит отлынивать! Тебе недостаточно тех смертей, что уже произошли? - Громов, - останови его, в конце концов!
        Он заскрежетал зубами. Где-то, на периферии слуха, заливался истошным лаем огромный пес.
        - Папочка… Умоляю тебя…
        Он зажмурился.
        Слова давались тяжело. Что-то отчаянно сопротивлялось внутри.
        - Ты… не мой … сын.

4
        Кирилл повернулся к окну, за которым все так же, сливаясь с бесконечной темнотой, проносились деревья.
        - Если бы ты мог… - он улыбнулся своему призрачному отражению, сквозь которое видел тьму, - ты бы давно уже вылез сам, верно?
        В ответ - тишина. Живот горел, неистово пульсируя.
        - Но ты… не можешь… Ты… не можешь сам!
        Он закричал и ударил кулаком по стеклу, ожидая, что разобьет его. Стекло выдержало. По руке растеклась тупая, сильная боль, и боль эта каким-то магическим образом на мгновение заставила другую боль отступить, очистила разум. Лишь на мгновение, но и этого было достаточно.
        За его спиной открылась дверь служебного купе. В проеме появилось испуганное толстое лицо проводницы.
        - Что тут происходит? - взвизгнула она.
        Кирилл повернулся к ней, и женщина попятилась, забыв запереть дверь.
        - Поэтому я должен себя убить? - спросил он и сделал шаг по направлению к купе, - разбить сосуд, верно? - он сделал еще шаг и теперь отчетливо видел проводницу, отступившую к столику и сверлящую его черными дырами глаз. Ее лицо напомнило лицо продавщицы из продуктового магазина в Городе. Быть может, в одном из бесконечных миров она и была этой продавщицей, кто знает…
        Женщина, должно быть, посчитав, что вопрос адресован ей, тихонько завыла и мелко-мелко затрясла головой. Ее руки непроизвольно потянулись к лицу, рот растянулся в уродливой клоунской гримасе.
        - Да? Этого ты хочешь? - теперь Кирилл кричал, стараясь заглушить жуткую боль, сопровождающую постоянные толчки в животе. Там, в глубине его тела, нечто вопило в ответ.
        - УБЕЙ СЕБЯ! - исходила воплем тварь, - УБЕЙ СЕБЯ И ЭТУ СУКУ!!! ЗАБЕРИ ЕЕ С СОБОЙ!!! ПРИКОНЧИ ВСЕХ, ВСЕХ В ЭТОМ СРАНОМ ВАГОНЕ!!!
        Он и впрямь ощущал сильное желание броситься на проводницу, ухватить ее прямо за рыхлые щеки и бить головой об окно до тех пор, пока она не станет мягкой, как полежавшая на ярком солнце тыква.
        Ему хотелось убивать. Рвать теплые, никчемные тела сонных пассажиров на куски. И одновременно с этим хотелось впиться пальцами себе в живот. Расцарапать тугую резиновую кожу и вырвать демона, поселившегося в нем, вместе с кишками.
        Он остановился, раздираемый противоречивыми, но такими непреодолимыми желаниями. Этого мгновения было достаточно - проводница с тихим мышиным писком бросилась вперед и попыталась проскочить мимо него. Кирилл ухватил ее поперек тела и неловко, но сильно толкнул назад, в последний момент уменьшив силу толчка настолько, насколько это было возможно. Женщина ударилась спиной о стол и сползла на пол, нелепо расставив ноги так, что он увидел белые простые трусы.
        - Н-не… надо… - запищала она.
        Кирилл посмотрел на нее, словно увидел впервые. В мозгу его продолжал бушевать Легион.
        - Как далеко до Ташлинска? - отчеканивая каждую букву, спросил он.
        Проводница уставилась на него тупым взглядом.
        - Как далеко до Ташлинска? - переспросил он, стараясь не повышать голос. (УБЕЙ ЭТУ МРАЗЬ!)
        - Ну… я не… Час, да, точно, час, должно быть… Не нужно мне делать больно, пожалуйстааааа! - женщина завыла, засучила ногами, от чего ее форменная юбка подтянулась еще выше.
        - Я вас не трону! (ПРИКОНЧИ ЕЕ!!! ВЫРВИ ЕЙ ГЛОТКУ! А ПОТОМ РАЗБЕЙ СЕБЕ ГОЛОВУ ОБ УГОЛ СТОЛА, ТЫ, ЖАЛКИЙ ПИДАР!)
        - Не трону… - мысль о том, что он привезет в миллионный город… ЭТО, показалась ему чудовищной, - есть… будут еще остановки до Ташлинска? Полустанки, я не знаю, деревни какие?
        - Тут… ничего нет… - в голосе проводницы продолжал звучать ужас, но она, похоже, справилась с истерикой и теперь говорила почти спокойно, - с год тому еще останавливались в… ну, как ее… в Строговке, но там никого не осталось.
        - Никого? - переспросил Кирилл. Теперь спазмы сотрясали брюшину постоянно. Существо стремилось вырваться, но видимо… не могло этого сделать, пока он жив. « ПРАВИЛА » - так сказал демон. Всегда есть правила. От боли и напряжения он сжал кулаки так, что ногти впились в нежную плоть ладоней. Тварь беспрестанно вопила внутри, но теперь в ее голосе проскальзывали истеричные нотки. Некоторые слова он не понимал, они звучали знакомо, но смысл ускользал от него.
        - Ну… может, пара старух осталась, я не знаю… Нет, похоже в-в-се уехали. - она говорила, захлебываясь, срываясь на икоту. - Мертвая… деревня.
        - Мертвая… - повторил он. Слово прозвучало подобно музыке.
        - И когда… когда проезжаем?
        Проводница помедлила с ответом.
        - Да вот уже должны проехать, - выпалила она. В глазах ее горел животный ужас. Кирилл опустил глаза и увидел, как вспучивается ткань на его животе. Боль… была настолько сильной, что перестала быть болью - он воспринимал ее скорее как живое, злобное существо, сеющее хаос в теле.
        - Только мы не останавливаемся там! - взвизгнула проводница.
        - Это не важно… - он знал, что нужно делать. Протиснувшись между раскидавшей ноги женщиной и нижней полкой (НУ ЖЕ, СКРУТИ ЕЙ ГОЛОВУ, ЭТОЙ КУРИЦЕ!!!), он подошел вплотную к окну, за которым была все та же тьма. Примерился… и ударил по нему кулаком, постаравшись вложить в этот удар всю ненависть, весь свой ужас. Рука отозвалась тупой вспышкой, боль мгновенно распространилась до локтя, но стекло выдержало.
        - Что у вас тут есть, чтобы стекло разбить? - ему с трудом удавалось формулировать фразы.
        Проводница посмотрела на него без всякого выражения на тестообразном лице и снова начала мелко трясти головой.
        Кирилл присел на корточки так, что его глаза оказались на одном уровне с глазами женщины.
        - Послушайте… Я должен разбить стекло… - он говорил медленно, выделяя каждое слово. - …Если я не сделаю этого, то, боюсь, убью вас, просто оторву вам голову, вырву ноги… а потом и себя. Поэтому, - он выдавил из себя улыбку, и женщина запищала, до того страшной была эта улыбка, - мне нужно помочь. У вас… есть… что-то… - он скосил глаза в направлении ее взгляда и увидел кулек, стоящий прямо на столе. Как же он сразу не заметил его?..
        - Ну вот… - он встал и ухватился за кулек, раскрыл его. Внутри была бутылка шампанского или быть может игристого вина, в полутьме сложно разобрать. Это было не важно. Бутылка была… тяжелой и могла подойти для того… для того, чтобы… ПРОБИТЬ ГНИЛУЮ ТЫКВУ ЭТОЙ МРАЗИМРАЗИМРАЗИМРАЗИМРАЗИ!
        Он ухватился за горлышко с рычаньем. Страшная улыбка превратилась в оскал, и тварь внутри него возликовала. Занес бутылку над головой - картины, одна заманчивее другой, проносились перед его глазами, боль в животе внезапно стихла, и…
        …швырнул в окно.
        Стекло разлетелось, брызнуло мельчайшими осколками ему в лицо, но он едва заметил эту боль, будучи целиком поглощенный болью в животе, вспыхнувшей снова подобно пожару. Не прислушиваясь к жуткому вою в голове, Кирилл вскочил на стол и с короткого разбега прыгнул прямо в проем.

5
        В полете, коротком, как вспышка, но показавшемся ему вечностью, он понял, что тварь победила. Он разобьется, обязательно разобьется, и существо будет свободно. Быть может, пустошь и остановит его ненадолго, но рано или поздно… Мысль прервалась, когда он ударился о землю, отскочил от нее как резиновый шарик, ударился снова и покатился вниз по насыпи. В ночной темноте перед его глазами сгустилась еще более плотная, беспроглядная тьма, и он понял, что умирает.
        На мгновение он и вправду умер и перестал быть.

6
        Но это мгновение прошло. Равно как остановилось и его падение.
        Он лежал на спине, раскинув руки на неостывшей после жаркого дня земле, и смотрел в ночное небо. Он видел, как медленно мигают холодные, бесконечно далекие звезды. Как черными тенями проносятся по небосклону облака. Беззвучно гонялись друг за другом нетопыри - их хаотичная игра заворожила его, ему захотелось оказаться там, в небе, превратившись в летучую мышь.
        Ночной ветер ласково трепал редкую, черную в ночи траву, что росла вокруг. Он медленно повернул голову, прислушиваясь к боли, но боли не было. Поднял руку, растопырил ладонь, сжал ее в кулак - и снова не почувствовал ничего. Он прислушался к своему телу и, к удивлению, не обнаружил и следа былой агонии в животе. Мышцы сильно свело, как после долгой и упорной тренировки, но боль, ужасная боль, терзавшая его, ушла.
        Словно в ответ на его немой вопрос из глубины всплыл голос - еще недавно громкий и требовательный, теперь он звучал приглушенно, едва слышно.
        - Убей… себя … - прошептала тварь, но неуверенно, словно уже осознав свое поражение.
        Он перевернулся на живот, медленно и осторожно встал, упершись коленями в твердый грунт. Саднила кожа - должно быть, он сорвал ее в падении. Ныли локти и спина. Но кроме этого он не чувствовал ровным счетом ничего. Падение, что должно было убить, не причинило ему практически никакого вреда. Это было чудом, равно как и все, происшедшее с ним за последние несколько дней, но в отличие от ужасных происшествий недавнего прошлого, это чудо было… светлым.
        Он улыбнулся… попытался улыбнуться, ощущая, как болезненно натягивается исцарапанная кожа. Прислушался: в ночной тиши раздавался все удаляющийся стук колес. Присмотревшись, он увидел далеко-далеко крошечные красные огни. Поезд направлялся в Ташлинск, но у него… был другой путь.
        Кирилл неловко встал, покачиваясь, глубоко вдыхая чистый, чуть терпкий воздух.
        Оглянулся - за кажущимся бесконечным полем начинался черный лес, или быть может, запущенная давным-давно посадка. К востоку от нее угадывались изломанные очертания низеньких домиков - должно быть, Строговка находилась именно там.
        Он прищурился, и ему показалось, что черные деревья теперь видны немного лучше.
        Начинался рассвет. Пока еще - незаметное, но неминуемое наступление нового дня, после черной, всепожирающей ночи.
        Эпилог
        Утонувшие в тумане дома казались сотканными из облаков. Воздух был сырым, по-утреннему холодным. Пахло травой и хвоей.
        Под ногами хрустело. Он опустил голову, но плотные клубы тумана полностью укрыли тропинку - казалось, что там, под молочной завесой, ничего нет, и он ступает по хрустящей пустоте.
        Кирилла не покидало ощущение, что он уже был здесь однажды. Вот где-то хлопнула калитка, и звук этот показался ему столь же пугающим, сколь и знакомым. Сейчас она появится прямо перед ним, рассохшаяся и кривобокая, открытая настежь, как разверстый рот покойника.
        За нею… будет двор, сокрытый пеленою тумана. В конце двора ступени, что ведут на прогнившее скрипучее крыльцо. И дверь, дверь, что кажется закрытой, но на самом деле, стоит ему протянуть руку, и…
        « Нееет »… - сонно прошептал монстр внутри. Голос, сотканный из тумана, казался чьим-то давно забытым сном. Кирилл не ощущал более ни боли, ни ужасных спазмов в желудке. Однако он продолжал чувствовать чужеродную тяжесть, камнем тянущую его вниз. Продолжал ощущать мокрое, вязкое присутствие чужака в своей голове.
        « Неееет … Мы должны уйти »…
        - Мы никуда не уйдем, - ответил Кирилл вслух и не услышал своего голоса - туман подхватил его слова и проглотил их.
        - Будем жить здесь.
        Стоя на пороге своего нового дома, еще не открыв дверь, но уже зная, что за нею его ждет черный зев коридора и запах, сырой запах давней плесени и чужой давно прошедшей жизни, Кирилл не задумывался о том, что будет дальше. Он даже не представлял себе, что произойдет через несколько часов. Деревня казалась мертвой - переминаясь с ноги на ногу, все еще не решаясь зайти внутрь, он слышал, как скрипят мокрые доски в густой тишине. Не лаяли собаки, не переговаривались болтливые куры. Лишь где-то далеко-далеко монотонно ухала сова.
        Кирилл протянул было руку к двери и замер. Теперь решение казалось ему глупым. Ему нужно бежать, бежать как можно быстрей… к людям, в Ташлинск…
        Он ухмыльнулся, осознав, что последние несколько секунд не думал, но прислушивался к чужим назойливым мыслям в своей голове.
        - Здесь и поживем, - упрямо буркнул он и ухватился за дверную ручку. Ощущение холодного влажного металла отчего-то успокоило его. Он потянул дверь на себя и глубоко вдохнул затхлость, рванувшуюся навстречу из коридора.
        Тьма за дверью была столь плотной, что казалось, будто кто-то залил пространство прихожей черной смолой. Ступить в этом мрак - попасть в топь.
        - Тебе здесь не выжить … - снова этот булькающий, омерзительный шепот, червем вплетающийся в его душу.
        Какая глупость. Важно…
        Важно держаться как можно дальше от людей.
        Он чувствовал первые, робкие уколы подступающей боли - вскоре все тело его будет ныть. Но это не важно. Все это совершенно не важно по сравнению с тем, чего ему удалось добиться.
        Он будет жить здесь, в этом гнилом и черном доме, выходить только по надобности. Еда… У него есть деньги. Где-нибудь, пусть не здесь, но в другой, еще не совсем мертвой деревне, он найдет возможность покупать еду и… предметы первой необходимости. Денег хватит надолго.
        Думать о будущем было больно. Ему все время казалось, что он что-то упустил, что-то настолько же важное, насколько и незыблемое. Некий свершившийся факт. И дальше…
        Дальше будет только тьма.
        Он снова услышал шепот монстра внутри себя, тихий настолько, что слова сливались в единый шелест. Существо уходило глубже, пряталось в его подсознании.
        - Что? Что ты сказал?
        Нет ответа.
        Туман редел - теперь он видел крыши других домов, черное на белом.
        Вспышка, и все встало на место.
        Кирилл застонал, прислонившись лбом к мокрому косяку.
        Перед его глазами возникло меняющееся, бурлящее лицо демона.
        « Для бессмертных человеческая жизнь - вспышка, пламя свечи на ветру. Миг - и огонь гаснет, и свет становится тьмой»
        Теперь он понимал истинное значение этой фразы.
        Он убежал, но лишь временно отсрочил исполнение приговора. Ему суждено прожить ровно столько, сколько отмерено, а потом… Потом он умрет, и из руин храма, что был его телом, восстанет новый мир.
        Шепот в его голове… Ускользающие мысли спящего монстра…
        Я… ЖДУ.
        Одесса. Сентябрь 2015-Май 2016
        notes
        Примечания
        1
        Песня В. Цоя «Пачка сигарет»
        2
        Герой романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр»
        3
        Древнегреческий жрец и провидец. По преданию заснул в зачарованной пещере Зевс на горе Ида и проснулся лишь через 57 лет.
        4
        Герой одноименной сказки братьев Гримм, проспавший 100 лет на поляне гномов.
        5
        Одноименный сюрреалистический художественный фильм.
        6
        А. Вертинский «Бал Господен».
        7
        В. Цой «Нам с тобой»
        8
        Ф.М. Достоевский «Преступление и наказание».
        9
        В. Цой «Мама, мы все сошли с ума»
        10
        Ю. Шевчук «Апокалипсис».
        11
        А. Вертинский «Рiccolo bambino»
        12
        Карл Дрез (1785 -1851) немецкий изобретатель.
        13
        В. Цой «Мама - Анархия!»
        14
        Тилль Линдерманн-солист группы «Rammstein».
        15
        Песня Егора Летова.
        16
        Ю.Шевчук «Апокалипсис».
        17
        Название финского супермаркета.
        18
        Добрый день! (финский).
        19
        Привет (финский).
        20
        Женщина (финский).
        21
        Нэнси Спанджен, подруга басиста британской панк-рок-группы Sex Pistols Сида Вишеса. Умерла от передозировки наркотиков.
        22
        Немецкая музыкальная группа, работающая в жанре готик-рок.
        23
        Скандальный панк-исполнитель. Умер от передозировки наркотиков.
        24
        Название повторяет название модного бара в Хельсинки.
        25
        Здесь и далее - марки финского пива.
        26
        Финская рок-группа.
        27
        Финская рок-группа.
        28
        Немецкая индастриал-группа
        29
        Направление в немецкой рок-музыке
        30
        Американская рок-группа.
        31
        Приятель (финский).
        32
        Два пива. (ломаный Финский).
        33
        Возьму с собой, хорошо? (ломаный английский).
        34
        Здесь -12 бутылок (финский).
        35
        Слова из песни А. Вертинского на стихи А. Ахматовой.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader, BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к