Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Богатова Властелина: " Пленённая Княжна " - читать онлайн

Сохранить .
Пленённая княжна Властелина. Богатова
        До встречи с тобой я не знал, что такое быть одиноким.
        До встречи с тобой я не знал горечь лжи.
        До встречи с тобой я не испытывал боли.
        Моя свобода ограничена мыслями о тебе. Колючим терновником ты овила моё сердце, и отныне я твой пленник.
        - Герой встречается в книге "Холодная кровь" но можно читать отдельно
        - Много откровенных сцен и чувств
        Пленённая княжна
        Властелина Богатова
        Глава 1
        Моя душа вспыхивает пламенем
        и осыпается пеплом на твою кожу.
        Я собираю его губами
        и сотни ножей вонзаются мне в спину, от мысли что могу тебя потерять.
        Привалившись к раскидистому дубу, что рос рядом с баней, закрыл глаза. Рубаха лежала на плече, ткань штанов впитала влагу от мокрого тела и теперь липла, кожу приятно холодил ночной воздух, скользя по разгоряченному лицу, шее, груди, остужая пыл. Баня справная, так натопили, что в голове до сих пор шумит, в глазах темнеет, и дыхание тяжелое, и ощущалось тугое биение в груди. После сегодняшнего поиска под непрерывным дождем тело только и хотелось размякнуть да сбросить лишний груз. И все же оставаться снаружи уже скоро стало прохладно, хоть и приближались теплые дни, но еще слишком рано, чтобы раздетым гулять. Долго ли еще будут в Акране? Не успели обсудить толком со всеми - устали сильно за сегодкяшний непростой день, но, признать, и не хотелось покидать так быстро эти земли. Хорошо тут, хотя уже пора возвращаться в Роудук - и так задержался на добрую долю года. Пусть отец и ждет, но моему возвращения явно кто-то будет не рад, прикрываясь лживой, такой очаровательной улыбкой.
        Шорох, что раздался со стороны, оторвал от раздумий. Я открыл глаза и резко повернулся на звук. В сумраке падающей от крон елей тени застыла женская фигурка. Девушка замерла, смотря ровно на меня - хоть и не видно, но я это ощущал. Откуда взялась, все уже спят давно? Завидев меня, она не испугалась, не поспешила скорее спрятаться от мужских глаз, ведь одета в простую рубаху, на плечах платок, скрывающий тонкий стан до колен. Она будто ожидала чего-то, боясь показаться хоть и в тусклом, но все же свете огней.
        Я, покинув место, направился к ней, понимая, что ждет она меня. С приближением лучше разглядел и теперь узнал одну из дочерей местного старосты. Ждану я выделил из остальных сразу, непонятно почему, может, за излишнюю смелость в серых глазах.
        Оглядел ее не без доли ехидства, считывая за раз, что ей все же нужно от меня - недаром вертелась подле все это время, на глаза бросаясь. Скользил взглядом по чуть рыжеватым распущенным волосам, узким плечам, небольшой груди и округлым в очертании платка бедрам. Вернул взгляд на нее - в глубине серых глаз колыхались далекие огоньки, будто отсветы месяца на глади воды, завораживали.
        - Как баня, понравилась? - спросила, видно, не находя больше слов.
        - Понравилась, - усмехнулся еще шире.
        - В избе сбитень, только сегодкя сварили, на меду. Холодно же тут стоять, - выдохнула она, поднимая подбородок, сжимая губы плотно, развернулась и пошла прочь в сторону хоромин.
        Расцекив это как приглашение, я проследовал за ней, ступая по примятой маленькими стопами земле, наблюдая, как колышется белый подол. С каждым шагом каменеет едва расслабившееся в банном паре тело, и четче облепляет ткань штанов то, что выдает мое тугое желание - горяча кровь. Я и так слишком долго пребывал в воздержании, почитай, все эти долгие месяцы пребывания в Збрутиче, и порой это бывало невыносимо, когда рядом находилась соблазнительная средкяя дочка князя.
        При приближении ко двору откуда-то из-за частокола слышны были голоса кметей
        - они тоже еще не спали, щебетание ночной птицы разбавляла их болтовню. Мы поднялись на крыльцо и вошли в теплую сумрачную, освещенную одной лучиной горницу. Здесь и впрямь пахло пряным липовым медом и травами, окутывая плотно. Хорошо.
        Ждана прошла к столу, на котором стояли крынки, подняла голову, взгляд ее скользнул вниз к поясу, и девушка густо покраснела. Все же, как бы не держала себя, а решимость ее мигом послабела. Она уронила взгляд, взяла за пузатые бока глиняную крынку и торопливо налила в деревянную, выкрашенную обережными знаками плошку.
        - Не боишься, что узнают?
        - Пусть видят. Или ты пугаешься, Вротислав? - ответила коротко, улыбаясь, пряча глаза.
        Я хмыкнул. И в самом деле, что в этом такого, если хозяева заботятся о своих гостях, не беря в счет то, что стоял перед ней полуобнаженный, и глухая ночь на дворе.
        - Смелая, значит, - понял я.
        Ждана взяла наполненную плошку, повернулась ко мне, протягивая угощение.
        - А чего бояться, если все уже решено?
        Я обхватил плошку, накрывая ее холодные пальчики, пытаясь понять, в чем загвоздка, но тут же отбросил эту затею. Нужно ли, если сама ничего не хочет говорить, а я очень уж истосковался по ласкам горячим. Ждана, смущаясь моего пристального взгляда, высвободила пальчики, отвернулась. Отпил сбиткя, еще не остывшего, теплого, он пряной сладостью разлился по языку, согрел нутро, и мысли мои уже сорвались с поводка, как и руки - хотелось немедленно поблагодарить за заботу такую. Отставив плошку, погладил ладонью ее теплую шею, надавил чуть, притянув, склоняясь, прильнул к ее раскрывшимся губам своими, собирая дрожь. Такие мягкие, упоительные - голова закружилась. Опустил руку ниже, накрывая небольшую грудь с тугой горошиной, что так призывно упиралась в ладонь, сжал настойчиво, но мягко, хотя по венам уже бешекым напором толкалась кровь, призывая броситься с головой в омут. Но не спешил, уже теперь ей некуда деться. Рывком притянул к себе - платок с ее плеч сполз.
        Если бы хотел, мог бы взять любую, и Ждака, хоть и была видной, но не отличалась от остальных так, чтобы до помутнения хотелось завладеть ей, но раз так вышло, то расслабиться немного можно. Подхватив ее под бедра, покинул горницу, пройдя темный переход. Опустил ее на пол своего времекного пристанища. Все же нехорошо, если кто-то увидит, пусть не староста, который ходить не может, но тот же Зуяр - ее братец. Ждана задышала тяжело и часто, в ожидании замерла, и огни на дке ее глаз вдруг поутихли, зато родилось из темноты что-то иное, то, что заставило сбиться дыханию. Но одно стало понятно - ублажать мужика она не умеет, и что в этой красивой головке творится - загадка. Видимо, прельстилась на то, что родом не из простых кровей.
        Взял ее кисть, положил ладонь на живот, ведя ее руку вниз к тесьме штанов.
        - Развязывай, - прошептал.
        1_2
        Она осторожно коснулась тесьмы, повертев завязки в пальцах, будто все еще раздумывала, видно, сомневаясь в правильности своего решения, сознавая, как все далеко уже зашло. Ждана облизала язычком губы, делая их влажными, я стиснул зубы - нарочно хочет распалить меня до предела. Она потянула тесьму, расправляя штаны, высвобождая до сего мига скованную тканью плоть. И вздрогнула, округлив глаза, увидев мое острое возбуждение, но не отпрянула. Я обхватил ее за плечи, дыхание все же участилось, когда прохладный воздух заскользил по оголенным чреслам.
        - У тебя еще есть время. Хотя нет, уже нет.
        Ждана посмотрела упрямо, будто с досадой, и тут же пошевелилась, подобрав полы рубахи, торопясь сбросить ее с себя, подумав, что я и в самом деле могу передумать, хотя всего лишь хотел, чтобы она обвыклась.
        - Нет, оставь, - усмехнулся я.
        Ждана в недоумении глянула на меня. Сделал шаг назад, опершись о стол, потянул Ждану за собой. Поймал в темноте ее губы, вновь пробуя их на вкус - влажные, горячие и мягкие, и одно представление, как эти губы коснуться меня там, напрочь вышибало дыхание. Пусть остается одетой дпя безопасности, трогать я ее не собирался. Конечно, трудно будет сдержаться да не переступить дозволенную грань, когда она такая притягательная и желанная, манит своей искренностью. Взял ее ладонь, вновь положив на свой твердый живот, опуская к паху. Прикрыл глаза, ощущая, как горячие пальцы сомкнулись на плоти, и резкий выдох вырвался из горла, тяжестью прошелестел на губах.
        Ждана сначала неуверенно держала: то сжимала, то разжимала пальчики, но постепенно привыкала, ощупывая его по всей длине. Серые девичьи глаза стали темнеть от желания, превращаясь в глубокие омуты. Прикосновения ее поднимали горячую волну, вынуждая меня звереть от безумного голода. Ждана расслабилась, и теперь я направлял ее руку, призывая скользить по разгоряченному каменному естеству верх-вниз, и вскоре уже и это перестал делать - она быстро поняла, что именно доставляет мне удовольствие. Принялась самостоятельно это исполнять, сначала медленно и осторожно, а потом все тверже и смелее ласкала меня, раскаляя до жара.
        Конечно, этого было слишком мало. Слишком. To болезненное давление, что скопилось во мне, распирало, пронизывая до потемнения в глазах, хотелось вовсе не так выплеснуть его. Накрыл ее топорщившиеся холмики, стискивая и сжимая. Ждана, прикрыв ресницы, охнула и остановилась.
        - Не останавливайся, - рыкнул в висок, сжал сильнее груди, зарываясь в воздушные волны ее волос, дыша рвано.
        Ждана послушно задергала рукой резче, быстрее.
        - Еще, - прохрипел, толкаясь до напряженной боли плотью ей навстречу, легонько сжимая зубами нежную мочку уха, и чуть не обезумел от помутнения, давя в себе желание опрокинуть ее на стол, разодрать колени и ворваться в глубину, заполнив целиком. Остро жалея, что пошел на поводу у прихоти. Я схватил ее, стискивая и вынуждая опуститься на пол передо мной.
        - Коснись, - потребовал.
        Ждана сглотнула, смотря на меня снизу, ей хотелось этого, но внутреннее стеснение не давало выхода желанию, но все же оно вырвалось: обхватив меня в кольцо пальцев, прикрыв ресницы, провела языком вдоль до самого навершия.
        - Еще! - вырвался приказ, но голос все же ослаб, когда тугие губы сомкнулись на нем.
        Невольно качнул бедрами, вводя чуть вглубь, потом еще и еще, и уже перестал владеть собой.
        Давление, что сжимало меня в тисках, вытягивая жердью до ломоты в лопатках, настигло предельной степени, взрываясь. Рывком отстранившись, стремительно выплеснулся в нежную руку Жданы. Она не одернула ее, не испугалась, напротив - продолжала сжимать и ласкать, пока я не опустошил себя до капли. В ушах клокот, дыхание плескалось в горле, перед глазами метались белые пятна, ребра распирало от жара. Я сглотнул, перехватил девичье запястье, осторожно вытер ее пальцы досуха о ткань штанов. Ждана, будто очнувшись, поднялась на дрожащие ноги, задышала часто, верно, приходя в себя, осмысливая, что только что произошло. Ее грудь вздымалась и опадала, она моргнула и выбежала прочь: еще долго будет помнить нашу встречу. И тосковать.
        Посмотрев ей вслед, я провел по лбу ладонью, убрал с лица налипшие пряди, отстранился от стола, сдернув с себя влажные штаны, бросил их на скамью и сам упал на устеленные мягко полати. Закинул ногу на ногу и закрыл глаза, все еще содрогаясь - гуляли по телу отголоски приятной блажи, но уже скоро они растаяли, и теперь меня объяла прохпада клети, что поднималась с пола. Укрывшись мехами, я вскоре провалился в дремоту, да в такую глубокую, что проспал рассвет.
        Проснулся, когда с горницы доносились голоса, глухой топот и запах съестного. Пришлось поторопиться, чтобы никто не опередил меня, не вошел, чтобы поднять. Продирая глаза, оделся споро, вспоминая Ждану, ее упругие, такие сладкие губы, ощущая, как приятная тяжесть ложится по низу живота, собираясь в паху легким возбуждением. И все же мне понравились ее неумелость и мнимая смелость, они раззадоривали еще больше. Одернул себя - лучше о том не думать больше, поиграли и хватит. Прихватив кафтан, пошел к горнице.
        1_3
        Я вышел на свет, возле печи хлопотали дочери старосты Велидара, в том числе и Ждана. Встретившись со мной взглядом, она вспыхнула, но глаз не отвела, обжигая не хуже углей, красноречиво говоря: то, что произошло вчера, пришлось ей по нраву, и только больше разгорячило ее любопытство. Глупая, не понимает: как бы ни старалась, а дпя меня она всего лишь капля росы из множества капель в поле - ничем не отличается от остальных, а морочить головы девицам не по мне. Всегда сразу даю понять, что мне от них нужно, но Ждана как будто и не хотела понимать ничего, свое желая получить.
        За столом, как и думал, уже собрались свои. Анарад смерил тяжелым взглядом, когда я приблизился. Было видно, как он осунулся. В последнее время брат вообще неважно выглядел, переживая за княжну - выпила всю кровь. Да и эти извечные дороги в поисках пропавшего князя помотали изрядно - это правда, даже я испытывал усталость от них - зима выдалась тяжелой. Но теперь все позади, слава пращурам, обошлось. Тяжелые ответы получили, их так сразу не примешь. Князь Роудука мертв. Прах жреца развеян по ветру, он все тайны забрал с собой, теперь не за что цепляться, да и нужно ли? Домина - заговорщица жреца, теперь тоже не кажет нос, если, конечно, у нее все в порядке с головой и хватит разумности на версту не приближаться к Анараду. Но единственное, что так и осталось за туманом - Коган, его угроза княжеству Роудук.
        Я сел напротив брата, и не успел расположиться, как следует, подступила Ждана, поставив на стол пузатую, покрывшуюся испариной крынку. Взгляд девушки ни на ком не задерживался, она неторопливо разлила в чары пахучей медовухи. И когда очередь дошла до меня, заботливо придвинула чару ближе, влив почти до краев. Я поймал ухмылку Анарада и насмешливый взгляд Зара. Взял чару, когда Ждана отошла обратно к печи, оставив мужчин.
        - Что? - не понял их общего веселья.
        - На твоем месте поостерегся бы, - чуть склонился, с притворной настороженностью глянув в содержимое чары Анарад.
        - С чего бы?
        - А что не ясного? - сощурил предупреждающе голубые глаза лучник, заговаривая еще тише: - С того дня, как мы здесь появились, всячески тебя опаивает, подносит со своих рук - смотри, приворожит, и останешься здесь.
        Я глянул на Ждану, та улыбнулась едва заметно, вернулась к своим делам. Вспомнил сразу ночь, как Ждана зазвала в избу - не иначе как сбитня испить. Я опустил глаза, поймав свой недоуменный взгляд, отраженный в чаре, и усмехнулся. Меня эти женские уловки не берут. Взял чару и отпил холодного до ломоты зубов, но чуть сладковатого, крепкого питья. Взбодрил. To, что нужно, и пусть катятся к лешему со своими насмешками.
        - Пора мне возвращаться, - сказал напившись вдоволь, вернул взгляд на Анарада.
        Анараад сразу посерьезнел.
        - Значит, не поедешь с нами до Збрутича? - он оставил чару.
        - Отец уже вторую весточку шлет - ждет.
        - Ясно, хорошо, раз решил…
        Разговор прервался, девушки поставили на стол приготовленную снедь, каждый погрузился в свои мысли, ели молча.
        Еще несколько дней мы пробыли в веси, а после, восстановив силы, засобирались в дорогу, да и нехорошо теснить хозяев своим долгим присутствием. Ждану после я не встречал, да и забыл о ней, ко как потом оказалось, Велидар отослал дочку к родственнице пожить, верно, прогневился за что-то, а может, узнал то, что знать ему не следовало.
        Я вышел во двор, поторапливая кметей собраться в дорогу, спеша покинуть Акран.
        Сегодня утро было ясным, очищенное небо от серых туч звенело синевой, светило огненное око ярко, даря еще робкое весеннее тепло, крепчавшее с каждым днем. Птицы гомонили на зеленеющих почками ветвях, оглушали. Кметей пришлось разделить - большая часть отправится в Роудук, так как путь до него долгий и нелегкий. Конечно, воинов оказалось не так и много дпя перехода дальнего - не думал, что тут разойтись придется, но только оттягивать уже и невмоготу, сидеть в стенах - на волю рвалось естество, на просторы.
        - Еще свидимся, не насовсем же расстаемся, - напоследок сказал Анарад, остановившись у развилки на окраине веси.
        Я пожал запястье, как и он, обхватил мое, потом резко дернул на себя, заключив его в братские объятия. И что-то неуловимо толкнулось в груди. Надо признать, что старший княжич теперь стал ближе, чем за вместе прожитые годы в Роудуке - столько испытать пришлось за этот короткий срок, гоняясь по лесам за служителем. Недаром говорят, что одна беда сближает целые племена, не то что двоюродных братьев. Впрочем, никогда не был против Анарада, да и как, если выросли вместе, на двоих все делили поровну.
        Остальные терпеливо ждали, переступали копытами кони, стремясь уже пуститься рысцой. Мой взгляд случайно упал на Агну, девушку из Ледниц, теперь жену Анарада. Сверкнули драгоценностями в лучах ее синие глаза, и улыбка тронула губы ее, пусть и на бледном, покрытом царапинами, но красивом лице - за последнюю седмицу похорошела, несмотря ни на что. Совсем тепло стало внутри. Я отвернулся, вспоминая, как удалось ей скрыть свое истинное происхождение, даже смешно вспоминать, какими мы глупцами перед ней оказались.
        Больше не задерживаясь подал знак кметям, тронув коня, поворачивая в сторону, где лежат за сотни верст земли осхарцев. Народ, что собрался с концов веси, расступился, провожая дорогих гостей. Я, скользнув взглядом по толпе, все же выискивал сероглазую девицу, но так и не нашел. Ну и ладно.
        - Какой дорогой пойдем? - поравнялся с моим жеребцом Зар - лучшей стрелок из княжеской ватаги Найтара - отца, всматриваясь в сизые окутанные розовым маревом лесистые дали.
        - Спешить некуда, через лес и пойдем, - решил я.
        Глава 2
        Оказавшись на еще сырой, пропитанной дождем дороге, даже как-то не по себе стало от простора, раскинувшегося передо мной - отвык. Но к обеду уже ощущал себя так, будто и не сходил с нее никогда. Далеко позади остался Акран, еще дальше Збрутич, толика грусти опустилась на дно, но и она быстро испарилась, как и не было вовсе. Все же привык к местам здешним, как бы не хотел того признавать. Так, наверное, бывает, когда слишком долго сидишь на одном месте: сращиваешься кожей и плотью с землей, со стенами, с людьми, едва корни не пускаешь, а потом обрубать их и, как перекати-поле - лететь, куда ветер дунет. Да и за всю жизнь я не бывал так далеко от родного стана на такой долгий промежуток времени.
        Разгорался день во всю силу, ярилово око обжигало глаза, купая землю в тепле, лаская нежно, отогревая от зимней стужи. Ушла зима-Морана в чертоги Велесовы, теперь будет ждать свое время, чтобы вновь стынью окрепнуть, дохнуть морозом на земли, сковывая все льдом, а сейчас истощилась она, ослабла, и негде больше таиться ей: ни в рытвинах, ни в лядинах низких, ни на дне рек. Все живым кругом становилось, и сам воздух прозрачный, чистый, пахнущий пробуждающейся живительной силой, на языке оседал сладостью и растекался по горлу, пьянил. Все вокруг побуждало очнуться от того морока, которым Морана долгие дни окутывала все, и месяцы казались бесконечно блеклыми и однообразными Не считая, конечно, тех дней, когда мы за жрецом гонялись по лесу. Я усмехнулся.
        Легкий ветерок ворошил гривы коней, трогал волосы, разбрасывая их по лицу. И хоть и решил идти через Ворожцы, а к торговому речному пути пришлось спуститься: нужно было запастить припасами. Да и в первый день пути как-то не хотелось ночевать под открытым небом, ко всему палаток не было, чтобы укрыться, если вдруг морось вновь посыплет или роса. Хоть и тепло, но сырость стояла ощутимая.
        Миновали небольшой березовый лес, и глазам открылся берег. Гладкая Сохша щедро разливалась по каменистому руслу, огибала раскинувшееся на холме укрепленное поселение, плескаясь белой пеной чуть ли не у самых стен Дейницы. Городишко не маленький и в это время людный. В самих «угодьях» Дейницы многочисленные вольные корчмы, росшие друг на друге, как грузди. За стенами тянулись то одиночные дома, то широкие, богатые, с овнами и хозяйскими клетями постоялые дворы. С каждым шагом поднимался суетный шум городища, окружая пришлых кузнями, гончарными избами да бесконечными рядами торговых лотков. Здесь было куда шумней, чем в Збрутиче, но это и понятно - именно здесь многие останавливались на отдых, собрали припасы, готовились к дальним плаваньям или переходам.
        Прежде я выбрал самый крайний и скромный постоялый двор, где и остался со своими людьми на ночлег.
        2_2
        Когда в ворота въехали шестеро всадников, из избы вышел встречать ватагу сам хозяин двора. Крепкий, как дуб, бородатый мужик с кустистыми рыжеватыми бровями сразу смекнул, что заезжие не из простого народа. Расспрашивать не стал гостей, да и никто ему не скажет - кто такие, откуда и куда идут. Я решил не болтать налево и направо о том - так спокойнее.
        Вторак - так представился хозяин двора - подозвал отроков, велев забрать коней и отвести в стойла. Бросив поводья светловолосому отроку, я спешился, бодро оглядывая выбранное пристанище. День хоть и клонился к вечеру, а успеть на торжище еще можно, хотя, верно, утром будет сподручнее, но зачем откладывать на завтра то, что можно и сегодня сделать, а утром уже спокойнее двинуться дальше.
        Вторак отвел нас в самую крайнюю часть дпинной избы, и, пока мы шли через двор, я успел заметить, что в стойле были еще лошади. Видимо, сегодня мы не первые прибывшие. Впрочем, вокруг никого не было, и могло статься так, что кто-то просто оставил лошадей на постой и скоро заберет. Так или иначе это мне не мешало. Когда вошли в просторную горницу, все уличные звуки исчезли, стояла такая тишина, что благодать легла на душу. Большую часть помещения занимал длинный общий стол, по стенам - лавки. Уже нес охапку дров другой паренек, которого еще при входе окликнул Вторак. Помещение ограничивалось не только общей горницей: несколько дверей выводили в другие клети, которые и предложил Вторак в качестве спальных мест.
        - Не пристало княжичу в таких норах ютиться, - сказал с долей издевки Зар, вдыхая тяжело, когда Вторак оставил гостей осматриваться да располагаться.
        - Не бубни, собирайся лучше, в город пойдем, - скинул с себя пояс с ножнами - уж это ни к чему в людном месте, обойдусь охотничьим ножом. - И о том, кто мы,
        - обвел глазами и остальных гридней, - никому не слова.
        Выгрузив походные вещи, взяв с собой Зара и Кресмира, покинул двор, отправляясь в стены Дейницы.
        В такой гомон я не окунался давненько. Даже на убывании дня торжище кишело людьми, как в запруде окуни на нересте. Толпясь возле торговых прилавков, они жужжали пчелиным роем. Тянуло с берегов речным воздухом, смешиваясь с запахом свежевыпеченного хлеба и ароматного копченого мяса с еловым дымом. Нужное нашлось сразу: купили несколько пар сапог - если промокнет кто из гридней, три крепких можжевеловых лука - если придется охотиться в лесу, топор, снедь, плащи… И вот уже можно было возвращаться, но еще нужно найти полотна для крова и одну маленькую безделицу для той, которая, верно, уже истосковалась по мне.
        2_3
        Отправив Кресмира и Зара за полотниицами, я вернулся к украшениям. Возле прилавка толклись еще покупатели. Продавец - мужик с черными бровями и блеклыми карими глазами, показывал женщинам обручи. Но только стоило мне приблизиться, как интерес к драгоценностям у девиц угас, теперь они переглядывались и шептались. Обе хорошенькие, но где залог того, что за ними кто-то тщательно не приглядывает, а неприятности сейчас мне не нужны. Быстро выбрав витой обруч и расплатившись, я развернулся, чтобы уйти, слыша смешки, как ткнулся во что-то мягкое и податливое.
        Отрок отскочил, чуть не сбив прилавок, я успел поймать его за запястье, нагнулся, поднимая гребень с земли, который он выронил из рук. Гребень из воловьей кости был женский, с резными завитками цветов. Удивленно поднял брови - зачем это мальчишке? Но тот рванул запястье из моего захвата, как будто пойманный воришка, уже поторапливался уходить, я дернул мальчишку за плечо, разворачивая к себе.
        - Не так быст…
        Слова оборвались - на меня обратились испуганные серо-зеленые глаза, мой взгляд непроизвольно скользнул по белому лицу, останавливаясь на губах таких сочно-бордовых, выделяющихся ярким пятном на белой коже, как калина на снегу, что слюна проступила на языке. Испуг в глазах «паренька» растаял мгновенно, когда стало понятно, что опасности никакой нет, и теперь дымчато-зеленые глаза, смотрящие из-под края шапки, впились в мое лицо колючим холодом, разливаясь лесными озерами. Пурпурные губки досадливо сомкнулись, вытягиваясь в строгом недовольстве, лицо мгновенно преобразилось, становясь и впрямь угловатым с резкими чертами. Если она и пыталась как-то перенять мальчишечий облик, тот тут незнакомка потерпела полную неудачу - я ее уже успел раскусить. Глаза - это дно души, и они бесспорно принадлежали женщине. Такие изменчивые, такие глубокие и проникновенные под полуопущенными веками с золотистыми дпинными ресницами, они смотрели пронзительно, так, что можно просто утонуть, сорваться в эту пропасть, ухнуть с головой. Я скользил взглядом по тонкому стану, отмечая детали: одета в простой кожух, шерстяные
штаны, заправленные в сапоги с низкими голенищами - и впрямь походила на отрока и напомнила мне маленького зверка. Улыбнулся одними губами, молча наблюдая, как густеет зелень ее глаз.
        - Возьми, - протянул гребень, который, верно, ей приглянулся.
        Она медленно опустила взгляд на мою руку и вдруг грубо, будто со злости, выдернула его из моих пальцев. Не сказав и слова благодарности, рванулась прочь. Откуда ни возьмись, появился темнобородый мужчина - он вырос преградой передо мной, укрывая от меня незнакомку. Отец, видимо. Я отступил, наблюдая, как они торопливо удаляются прочь, вскоре вовсе затерявшись в толпе, оставляя не очень-то и приятный след.
        Расплатившись и за гребень, я решил подождать Зара и Кресмира у ворот торжища. Привалившись спиной к створке, бездумно рассматривал входящих и выходящих мужчин и женщин, отмечая, как тускнеет небо, как заливает его медными тягучими лучами, и плывут низко рваные облака. А ведь только порадовал погожий день.
        2_4
        Незнакомка не выходила из головы. Ее глаза и губы отпечатались в памяти, как клеймо. Как испуганно уставилась на меня, как ожесточились ее черты… Кем ей приходился ее сопровождающий? От кого она прячется? Я отмахивался от назойливых образов и вопросов. Ерунда. Какое мне дело до этой ряженой девицы, о которой должен уже забыть.
        Перевел взгляд на дорогу. Зар и Кресмир возвращались, оба груженые скрутками полотен: можно теперь расслабиться - нашли все, что было нужно, и завтра, если Стрибожичь не разбушуется, выдвинемся в путь.
        Мы спешно покинули торжище. Я смотрел через плечо, не понимая, кого хотел увидеть. И чем дальше удалялся, тем сильнее Ряженая взрезалась в мои мысли. Интересно, где они остановились?
        Окоем горел рябиновым закатом, тянулись по алому небу сажевые облака, не оставляя надежду на то, что завтра день будет погожий. Сумрак сгустился, когда мы добрались до постоялого двора: лошади оставались на месте - насчитал пять, только двор по-прежнему пустынный, разве что бегала чернь по разным поручениям.
        Гридни в избе не сидели, дышали вечерней прохладой, столпившись на крыльце, но к тому времени, когда мы появились в воротах, отроки уже носили в горницу снедь. Запах съестного сманил мужчин, и все до одного расселись за столом. В свете лучин вечеряли почти молча.
        - Без девок как-то тоскливо, - выдал Кресмир, припав к горлу крынки.
        Зар усмехнулся, положив ложку рядом с опустевшей плошкой, глянув на соратника.
        - А ты думал, тебя тут бабский кагал ждать будет?
        - Ну, не кагал, - отставил посудину, утерев ладонью усы, - так, пощупать хоть малость для веселья.
        - А у тебя только одно на уме, - хмыкнул Белозар - самый старший из воинов, русоволосый, высокий дружинник. - Привыкай, это тебе не в княжеском детинце, где за каждым углом челядинке подол задрать можно.
        Конечно, Кресмир лукавил сильно: смотря на какую челядинку нарвешься, а то и задирать нечем станет. Я зевнул и, отстранившись от стола, поднялся, ничего больше не оставалось делать, как идти спать. Что я и сделал: оставив гридней, вошел в клеть, следом тенью скользнул помощник. Паренек, пока я скидывал сапоги, зажег лучины, услужливо поторопился поставить сапоги кдвери.
        - Как зовут тебя? - бросил короткий взгляд, расстегивая петли ворота.
        - Верята, - вытянулся четырнадцати зим светловолосый паренек, с пробивающимся пушком над верхней губой, тот самый, который забирал моего жеребца в стойло.
        - Скажи мне, Верята, здесь, кроме нас, никто больше не останавливался?
        Парень явно не ожидал такого вопроса. Он растерянно вперился в меня, присматриваясь лучше.
        - Нет, никто, - мотнул чубом.
        2_5
        Врет, поганец, ведь по глазам видно - утаивает. Ложь я могу легко увидеть, она всегда извивается, как змея, и никогда не бывает прямой - ни в словах, ни во взгляде.
        Недолго раздумывая, я выдернул из-за пояса ложку. Необычную ложку, не выструганную из дерева, а вылитую из меди - ценность. Голубые глаза Веряты загорелись.
        - Перед вашим приходом прибыли еще люди, - затараторил он приглушенно, да не слишком, голос парня уже ломался, достигнув своей зрелости, - они заняли другую часть дома. Почти не выходят и… - брови светлые сошлись хмуро, парень посмотрел исподлобья.
        Верята хоть и достал макушкой отца, только того, коли что, это не остановит - вожжой отходит, так, чтобы язык в узел надолго завязался. Чужая тайна в таких местах едва ли не канон священный.
        - Не выдам, слово даю, - прочел его мысли, и это было истинной правдой - чужие тайны я храню как свои, но своих у меня и не было. Почти… - Говори, что
        «и…»
        - Они отца просили не разглашать о них ничего, но я краем уха слышал… Да и… как только вы появились, они не выходили на улицу ни разу… А хотя - нет, двое выходили… Вернулись только недавно, после вас.
        Верята с очищенной совестью выполненного долга попытался схватить заслуженную добычу, но я успел сжать ложку в кулаке.
        - Сколько их? Отрок есть с ними?
        - Пятеро мужей и - да, с ними отрок безусый, он-то с дядькой черноглазым и покидали двор. По имени не знаю никого.
        А вот это уже интересно. Конечно, выведывать больше и нечего. О том, откуда они и кто такие, расспрашивать не было смысла - о таких подробностях Верята не мог знать, как и не мог знать - кто я.
        Я разжал кулак, позволяя парню забрать свой трофей. Он благодарно склонил голову и, забрав мой кожух, повесив его на крюк, торопливо покинул клеть, верно, пугаясь того, что могу раздумать и забрать свою вещь. Но меня накрыли с головой совсем другие мысли. Мысли о нечаянных соседях. Выходит, не простая Ряженка. Кто же тогда? И куда держит путь? Очень любопытно.
        Я опрокинулся на выстеленную мягкими шкурами лавку, уставившись в потолок. Сон как рукой смахнуло. До оглушения хотелось немедленно узнать больше. Сей миг. Но как, если они не выходят из укрытия - не вламываться же в дверь! Тяжело выдохнул, прикрыв веки, смиряясь с тем, что не узнать мне больше ничего. Разве что караулить за углом. Но это глупость. Зачем? Сдалась мне она.
        Глава 3
        Плеснув в лицо горсть горячей воды, обмыв шею и грудь, я выпрямилась, смотря на брусья стены замутненным от мокрых ресниц взглядом. Ветица - воструха, которую приставил мне отец для помощи и пригляда, подала рушник, чтобы я скорее обтерлась да в чистое одеться поспешила, будто боялась, что в дверь войдет кто чужой, хотя она плотно на засов заперта: войти можно, разве что порубив ее на куски. Двери у хозяина двора добротные, не смотри, что захолустье, но волнение вострухи мне были понятны: с нее отец первой спросит, коли что со мной случиться. Да еще днем разволновалась Ветица сильно, что я все же уходила с постоялого двора, пока она после пути долгого незаметно для себя прикорнула малость. Но мне и нужно было на торговую площадь сходить: гребень свой я сломала, когда спрыгивала с седла - зацепился за луку и хрустнул пополам. А как без гребня с нечесаной косой, еще неведомо сколько времени? Конечно, чего юлить, можно было бы отправить Ветицу, но мне хотелось самой прогуляться, окунуться в людское море, раствориться в этом потоке шума и колготы. И так уже третий день в пути - одичать можно. А что
мне бояться? Обрядилась так, что отец родной не узнает.
        Я взяла у женщины рушник и принялась отирать лицо и грудь. Нырнула в просторную домотканую рубаху, которую сразу же подставила Ветица, завязала тесьму на вороте, и взгляд упал и на лежавший на столе новый гребень, который я выбрала. И меня сразу варом будто облило, как только вспомнила ту неурядицу, что случилась со мной у лотка. Тот незнакомец с серо-голубыми глазами, кажется, он сразу понял все, что отрок и не отрок вовсе, потому что так не смотрит мужчина, как смотрел он на меня - будто насквозь, сдирая рубаху за рубахой. Я даже поежилась. Да и ясно, что гребень неспроста подарил, давая понять, что его не проведешь так просто. И снова меня будто укололо чем-то острым. Не нужно было этот подарок принимать! Разозлилась от бессилия, что уже ничего не исправить. Пришлось взять и уйти быстро - внимания лишнего мне не нужно было, схватила и побежала. Хорошо, Лютобора с собой взяла иначе и не знаю, чем бы все кончилось.
        А тот юноша с виду обычный, в справной походной теплой одежде, почти без убранств излишних, разве что на запястье блеснул медью обруч, выказывая человека и не совсем простого - не каждый селянин похвалиться может такими украшениями. Да и гребень подарил… Может, сын старейшины или купца какого, прибывший издалека. Так что и не прост был незнакомец случайный.
        Я тряхнула волосами. И сама не понимала, что так зацепило, почему волнение, взявшееся не пойми откуда, только раскручивалось горячей воронкой. Расчесывала волосы медленно, проводя гребнем по всей длине - от корней до самых бедер, отмечая, как переливаются пряди в свете лучин всеми оттенками медного, как обруч на руке незнакомца. Это занятие успокоило постепенно, и даже спать захотелось, веки потяжелели, а голова пустой стала совсем. Закончив, поднялась, зевнув. Нужно ложиться спать, завтра в дорогу, чуть порозовеет небо. Лютобор предупредил, что во двор еще люди прибыли, не хотелось бы им показываться на глаза. Да и не нужно.
        Забралась под приоткрытое Ветицой одеяло, утонув в прохладной мягкости постели, закрыла глаза, ощущая, как по телу проходят теплые волны, как уходит усталость и расслабляется каждая мышца. Хорошо. Хорошо, что не встретимся больше. Признать стыдно, что раскусил, где это видано, чтобы девушка мужское рубище нацепила на себя.
        3_2
        Сонное марево быстро опутало, я провалилась в вязкую глубину сна и ощутила тяжелое дыхание. Настойчивые мужские руки обвили меня вокруг пояса и притянули ближе, прижимая к крепкому телу.
        - Сурья-я-яна, ты такая, нежная, сладкая. Маленькая моя, так пахнешь… Будь моей… Останься, прошу… - шептали горячие губы, скользя по шее и оголенному плечу.
        Мутилось все в голове с каждым произнесенным словом мужчины, что ком в горле встал, и грудь наполнилась густым нектаром - так сладостны были эти слова, так жгуче-проникновенны, что внизу живота потяжелело, а между бедер сделалось горячо и в то же время легко и мягко, будто я вошла в реку по пояс. Я подняла ресницы, посмотрев на того, кто мог говорить такие слова, чей голос, такой неуловимо знакомый, так приятно ласкал слух, как горячий вечерний ветер, и застыла, смотря в серо-голубые глаза, задохнулась, когда узнала в нем, того незнакомца, с которым столкнулась у торгового лотка. Изумление вместе со смущением густо залило лицо варом, но я снова закрыла глаза, когда ладони его легли на грудь, смяли судорожно и сдержанно, подчиняя, заставляя забыть обо всем и довериться. Он вобрал сосок моей груди в рот, потянул в себя, и от горячих губ его потекла судорожная волна по животу, растекаясь по бедрам, он плавно проник в меня, толкаясь глубоко.
        Я отдавалась ему. Его твердые удары, скольжения каменой плоти внутри меня, крепкий захват снаружи и мягкое проникновение раскачивали во мне сокрушительные тугие волны, будоражили, обволакивали, как река тело, пробуждали что-то потаенное, скрытое, непознанное еще мной, но в то же время тело мое знало, что именно, отзываясь на каждое прикосновение желанного мужчины, заставляя трепетать под горячими ладонями в крепких тисках. Голова закружилась от подступающего глубокого и душного удовлетворения, оно кипящей смолой плескалось во мне, суля разлиться рекой. Задрожав, я застонала, готовая вот-вот сорваться и упасть в раскрывавшее подо мной кипящее жерло, распадаясь на сотни горячих брызг. У меня перехватило дыхание, я ухала вниз. Из моих губ вырвался громкий стон, а потом меня резко подбросило вверх, вынуждая замолкнуть и задержать дыхание.
        Я упала обратно на твердую лавку, только оказалась не в руках незнакомца, а объятиях того, чей терпкий горячий смолистый запах пробрался под самую кожу. Ведар, ты? Пытаюсь рассмотреть в темноте предбанника. Он пристально смотрит мне в глаза и держит крепко, будто пытается понять что-то, раздумывая. Его карие глаза под темными взъерошенными прядями затуманены. Крепкий запах браги обдал меня. Я не понимала, что делать: оттолкнуть или, напротив, прижаться еще плотнее, прильнуть к горячим губам. Но Ведар решил все за меня.
        3_3
        Сам не свой обезумевший и одичавший, будто рассудок потерял, набросился на меня, разомкнув мои колени, разрушая последнюю преграду, разламывая корку льда смущения и сомнения, что еще сковывала мое тело. Я выгнулась ему навстречу, запуская пальцы в завитки волос, потянула, подставляя оголенную грудь жадным и обветренным губам. Его желание било в макушку волной жара, и противостоять ему не было сил, когда он прижался пахом, чуть покачиваясь, как крепкий ясень на ветру, твердой возбужденной плотью. Безумно захотелось ощутить его внутри себя до мучительного стона. И, вместе с тем, страх перед неведомым рассыпался по коже горячими углями, как сотни укусов, когда он касался меня губами и пальцами там, где постыдно и думать. Стыд жег не хуже дыхания и ласк Ведара, распаляя жажду, рождая внутри свинцовую тяжесть. Он обжигал мои плечи поцелуями, стягивал рубаху с груди все ниже. А потом я будто в пропасть упала, от острой боли между ног. Ведар толкался в меня безудержно, целовал лицо, собирая губами влагу, и бормотал что-то неразборчивое, кажется, слова утешения, и его голос звучал как-то сдавленно,
обрывисто, рассеянно.
        - Приду свататься к тебе, и придется жить не с молодым парнем. У меня дом добротный, не хоромы княжеские, но в тесноте да не в обиде - уживемся. Хочешь такого, Сурьяна? Скажи, хочешь? Ты же умница, Сурьяна, ты достойна лучшего, - бормотал он, сжимая мои плечи, улыбаясь как-то сдавленно и судорожно. А я его почти не слышала, задыхаясь от саднящей боли между бедер и чего-то липкого.
        Я вздрогнула, проснувшись, хватаясь за одеяло, как будто и впрямь падала куда-то
        - тело ломило ужасно. Не сразу поняла, где я, но очертания клети в тусклом свете все больше проявлялись. Постоялый двор на окраине Дейницы.
        «Это все сон, сон, сон», - повторила про себя, кривясь от боли, хватая воздух клочьями. Мгла сновидения рассеивалась помалу, словно туман, таяла, уползала в холодные тени. Отдышавшись, я вновь огляделась в полумраке.
        Лавка Ветицы пуста. Видно, вышла по нужде какой. Пахла чуть терпкой гарью угасшая лучина. Пели петухи на заимке, предвещая скорый рассвет. Я потерла шею, сбрасывая таявшие с каждым вдохом оковы сна. Видимо, этот кошмар никогда меня не оставит. Хотелось бы выскоблить из памяти этот злосчастный вечер. Вечер, когда я совершила непоправимую ошибку. Заново испытывая, как давили нещадно грубые руки Ведара, терзали тело, под себя подминали, сковав так, что не вырваться, и как двигался во мне бешено и одержимо, а мне только оставалось терпеть и ждать, когда эта пытка закончится. И сколько было много крови потом. Перед глазами багряные разводы с внутренней стороны бедер.
        3_4
        Следы я скрыла, и чудо, что никто не увидел, хоть глаза у меня поутру красные и стеклянные были от слез, и губы в кровь искусанные. Конечно, я не хотела идти за Ведара, и то, что случилось между нами, лишь мое помутнение - видно, чей дурной глаз спутал наши дороги вместе под заревом разгорающихся жаром купальских костров. Не хотела я этого, не по своей воле, и по своей - в то же время.
        Я повернулась набок, шумно выдыхая, прогоняя воспоминания, но они, как горький дым, заполняли меня, становясь все гуще, ядовитей, что грудь жгло.
        Утром Ведара нашли в реке мертвым - утоп. Кто-то даже придумал, что речная дева его заманила и утащила под воду. Только я одна знала, что он был крепко пьян… И после того, как взял меня, пошел к руслу, а я поплелась прочь, спеша спрятаться, забиться куда-нибудь, чтоб не нашел никто.
        Да, Ведар напоследок отговорить меня пытался, чтобы не призналась ни в чем домочадцам. Моя тайна, которую ношу уже вторую зиму, так и останется со мной.
        Надо же присниться такому. Воспоминания хоть и настигали меня, но уже реже, намного реже, но еще били наотмашь, что порой дыхание вылетало из груди. Лицо мое вспыхнуло, когда сквозь толщу грязного марева пробился образ незнакомца и того постыдного, что снилось мне. Щеки запекло сильнее. Душное волнение прокатилось по всему телу до самых кончиков пальцев рук. Как будто в яви все произошло. И по имени назвал… Сердито поджав губы, я скосила взгляд на гребень, которым с вечера волосы расчесывала, он по-прежнему лежал на столе.
        - И за что мне такое, пресветлая Лада? - прошептала глухо.
        Полежав еще немного, просыпаясь помалу, я села, выбираясь из-под одеял, опуская босые ноги на прохпадный дощатый пол, встала, соскользнув с постели, медленно прошла к оконцу. Приоткрыв волок, выглянула наружу. С жадностью втянула в себя сладкий, пропитанный нектаром весенним воздух. Стынь утренняя дохнула в лицо, охладив бодряще, встревожив пряди волос, смахивая дурноту и тяжесть.
        Холодно-розовый восход разливался костром у самого окоема, разгоняя мглу и темноту. Красивый сегодня восход. Волнующий. Здесь на окраине городища тишина и благодать, а впереди - путь не близкий до Воловьего Рога. До следующего городища теперь далеко, леса и маленькие деревеньки только.
        Половицы за спиной скрипнули, я закрыла волок и повернулась, встречая Ветицу сдержанной, но приветливой улыбкой, пряча от вострухи глаза. Та выставила на стол снедь, которую принесла с собой, принудила поесть перед тем, как в седла подняться, все лепетала что-то, но мыслями я уже была в пути. Хотелось уже поскорее вырваться из топких, тревожных воспоминаний.
        3_5
        Перекусив лепешкой и выпив ягодного взвара, поспешила одеться. Натянув на себя вновь мужскую рубаху и порты - так было мне спокойнее и удобней - подпоясалась, спрятав косу под шапку, одела кожух. Ветица наблюдала за мной, пряча улыбку.
        - Косу спрячешь и губы так подожмешь - ну точно отрок, не отличишь.
        Я хмыкнула. Один глазастый смог отличить. Не стала ей на то отвечать, хотя очень хотелось рассказать о случайном незнакомце, да с чего бы ради, уж и забыть пора. Рядом со мной не было, кому можно было сердце свое открыть, поделиться тревогами и ожиданиями. Да и, признать, не умела я душу свою распахивать настежь, выставляя напоказ все - казалось, стоит чуть приоткрыться, как ударит кто по самому уязвимому.
        Собрав вещи, коих было не так и много, Ветица позвала гридня забрать скрутки постели и шкур, которые они сложили на лавке. Хорошо, что много барахпа не стали взваливать на лошадей, решая налегке переправиться. Вместе мы вышли на крыльцо, после теплый избы пропитанной хлебом и ягодами сладкими, сырость утра ощущалась особо резче, что время нужно пообвыкнуть. Спустились во двор, который, несмотря на светлевший небосклон, все еще утопал в туманной мути сумрака. Шагая по размягченной дождем земле, огляделась. Хмарь на небе за ночь расползлась, и теперь поблескивала серебром россыпь звезд. Заструилась по двору речная свежесть, напоенная запахом молодой травы и камыша. Я обвела взглядом постройки и заметила, как будто тень чья мелькнула на дальнем крыльце, будто кто-то только поднялся по порогу да вошел внутрь дома, где со вчерашнего дня никого и не видно было.
        - Дай, Стрибожич, путь бесхпопотный, - прошептала воструха.
        Я глянула на нее, улыбнувшись женщине, потом вновь на крыльцо лустующее - привиделось, знать.
        Всеясен подвел мне уже взнузданную кобылу. Из пристройки дальней, намного скромнее, чем дома постоялые, поспешил к нам сам хозяин. Бородатый, крепкий, шагал через двор, выпуская клубы пара, кожух его нараспашку, даже шапку забыл надеть, чтобы успеть проводить как следует рано поднявшихся гостей.
        Я торопливо передала Лютобору оплату за постой.
        - Расплатись, - велела.
        Вторак приблизился, вставая перед Лютобором. Он думает, что Лютобор здесь за старшего - глава. Десятник вручил плату, Вторак скользнул взглядом по засуетившимся гридням, что уже один за другим попрыгали в седла.
        - А вы как собрались путь держать - по реки или конными отправитесь?
        - А тебе-то какое дело? - полоснул Лютобор строгим взором - по-другому он и не мог. Десятник, он и есть десятник, мед лить не его удел.
        - Упредить хотел, - передернул плечами крепкими Вторак, опуская взгляд на меня и вновь возвращая его на Лютобора, - вчера слух до нас дошел, что тати в Ворожцах лютуют, грабят, убивают, не один обоз распотрошили, звери. Поосторожней бы…
        3_6
        Лютобор кивнул, расслабляясь - теперь как сказать, что весть плохая. Я глянула на Ветицу, та побелела немного. Скользнула взглядом по длинным срубам, невольно вспоминая, что здесь мы ночевали не одни. Чужие кони в стойле: шесть жеребцов - не много, но и не мало. Тут уже к любому после таких слухов приглядываться станешь да остерегаться. Хотя абы кого Вторак не станет привечать.
        - Все сейчас по реке больше, да вы, наверное, и не найдете свободной никого, слишком вас много. Переждали бы, пока поутихнет.
        Лютобор настороженно сощурился - уж не запугивает ли Вторак, чтобы задержались гости да побольше заплатили? Я утянула за собой Ветицу - нечего слушать пустую болтовню. Ведано, что Ворожцы - самое тихое место в округе. Да и кого тут грабить? На много верст впереди ни одного крупного городища, кроме Дейницы, и если и ходят крупные торговцы с ценностью, то только по Сохше. Воструха хоть и насторожилась, да вида сильно не показывала.
        Как только вернулся Лютобор, Ветица оседлала свою гнедую низенькую кобылку, а я поднялась в седло, к которому уже привыкла основательно, не натирая больше грубой седловиной нежную кожу между бедер. Укол совести все же пронизал - измучила женщину, отказавшись от обоза. Лютобор посмотрел вдаль, карие глаза десятника потемнели.
        - Что скажешь? - все же спросила.
        - А тут и говорить нечего, княжна, - отозвался он, - на торжке вчера были, никто о разбойниках не разговаривал. Вторак может и правду говорит, но прав он - на ладье только тебя можно пристроить, но одну не отпущу. Князю обещал в целости и сохранности доставить до Воловьего Рога и обратно, и слово свое сдержу, - и в подтверждения тому Лютобор намотал на кулак поводья, положив ладонь на торчащий из-под суконного плаща меч.
        Покинули постоялый двор, пуская жеребцов по выбитым колесами черным колеям. Лютобор дал знак Всеясну и Далико замкнуть цепь, сам оставил остальных гридней и погнал коня, вперед вырываясь.
        Осталась за спиной околица городища, открылись раскинувшись во все стороны луга с холодными мглистыми оврагами, поросшие ивняком и сухими ветлами прошлогоднего бурьяна. Ярилово око выплывало из-за окоема медленно, сверкая золотым алмазом, разливая во все стороны желанное еще нежное тепло, в котором хотелось нежиться и купаться, подставляя свое лицо, ощущая на коже губ и веках игру лучей. Но уже скоро сажевые облака начали наползать с севера, затягивая небосклон хмарью, и стало еще темней, когда наш небольшой отряд погрузился в старый сосновый бор.
        3_7
        Как бы не просила Стребожича не лютовать сильно, но напрасно - у природы иные замыслы: бог посылал своих внуков - ветра, нагонять тучи, давая дорогу Перуну. На несколько дней затянуло все плотными низкими облаками, похолодало ощутимо, приходилось чаще останавливаться, когда после крапающей мороси с неба обрушивался вдруг ливень. Сооружали палатки, разжигали костры да сушили промокшую до ниток одежду, надеясь, что уже к следующему дню доберутся до Лейника, а там и деревеньки попадаться станут - все не под небом ночевать.
        На третий день стихия поутихла, расползлись плотные, казалось, на вечность осевшие над лесом брюхатые тучи, показывая небо, такое прозрачно-голубое, просачивавшееся сквозь тонкое кружево серых облаков, прямо как глаза того незнакомца. Он почему-то не выходил из головы, я как не гнала это от себя, верно, сон тот постыдный тому виной… Ко всему горчила на кончике языке досада невысказанная на богов, наверное, что сплели эту встречу короткую, но от чего-то до сих пор не забытую.
        Просвету радовались недолго, уже к полудню вновь заволокло, погружая всадников в сырую мглу.
        Дрога тянулась средь старых сосен, и конца ей не было видно - и сегодня не доберемся до реки. Совсем потемнело, ползли тучи над кронами, стремительно меняя очертания, клубясь и перекатываясь, громоздясь все гуще - никак опять польет стеной. Нужно было разворачивать лагерь да успеть укрыться, пока еще было на то время, чтобы не вымокнуть насквозь, продрогнув до костей, да все надеялись, что попадется какая-нибудь деревенька, понукали лошадей, торопясь.
        Проехав еще несколько верст, ни одной веси так не встретилось. Кмети уже ворчать начали, дергая поводьями, невольно останавливая лошадей, желая уже поставить палатки. Лютобор все медлил, всматриваясь в серую мглу бора да, стискивал челюсти. Что-то десятника настораживало, только с нами - женщинами - делиться не хотел. Пустил одного гридня вперед зачем-то, долго переговаривался с Всеясном. Уже брызнули первые холодные капли, а место подходящего все не попадалось, сыро кругом, так, что копыта коней глубоко проминали землю.
        Лютобор все же подал знак остановиться, велел разворачивать полотнища недалеко от обочины, пока совсем не стало поздно. Дождь зарядил чаще.
        - Лютобор, что такое? - все же спросила, поравнявшись с десятником, выглядывая из-под полога плаща, коим заботливо укрыла с головой меня Ветица.
        Лютобор обернулся, сурово нахмурившись. Шаркнула со свистом стрела, вонзаясь прямо в горло десятника, простреливая насквозь. Лютобор всхрапнул, рухнул с седла, сбитый неожиданным ударом, распластался на взрыхленной копытами земле.
        Только и успела охнуть, как гридни вскинулись с места, разрывая мгновение ошарашенного молчания, бросив все, выхватывали кто мечи, кто луки. Взвизгнула и утихла Ветица, испугавшись дико. Всеясен сдернул меня с седла грубо, толкая за спину, тут же окружили остальные гридни, пряча, защищая от нападений и стрел. Заржали рядом где-то двое скакунов - стрелы пробили им шеи и ноги. Один пустился прочь дальше вдоль дороги, другой упал на брюхо, подкошенный жалами. Всеясен выругался громко.
        - Лияр, бери княжу и бегите, - приказал Всеясен, - спасай.
        Лияр, не мешкая подхватил под руку, утянув в сторону кустарников.
        - Ветица, - обернулась, выискивая женщину, та вцепилась в локоть - здесь. Заслоняя собой всем телом, Лияр оттеснял нас к гуще леса, я не видела, что там происходило, только слышала крики и рычание.
        3_8
        Кажется, за нами гнались, я слышала чужое дыхание и хруст веток. Казалось, стоит остановиться, и тут же настигнут стрелы или нож. Бежали с Ветицей, поддерживая друг друга, продираясь через кустарники. Мокрые голые ветки хлестали по лицу и рукам, одежда становилась тяжелой. В какой-то миг я осознала, что прикрытия нет. Обернулась - Леяр остался лежать на земле с пробитой спиной, а нас настигали двое татей. Крепких, сбитых, жаждущих нас поймать.
        - Беги! - отчаянно толкнула меня Ветица, но я и с места не могла сдвинуться. Да и поздно.
        - Мальца держи, сгодится, - прозвучал короткий приказ чернобородого, и меня тут же схватил другой, оттаскивая назад.
        Чернобородый сгреб женщину в охапку, набросился, что волк на добычу, оскалившись, рвя на ней одежду, трогая везде. Я смотрела в ошеломлении, не могла поверить в это все. Холод окатил с головы до ног, когда поняла, что тот собрался делать, пока другие заняты грабежом. Я будто яд выпила, так мое тело онемело, потеряв чувствительность всякую. А потом принялся брать Ветицу сзади, и во мне что-то оборвалось. Я извернулась ужом и грызлась в крепко держащие меня руки другого разбойника. Тать взревел и ослабил хватку, а я кинулась к чернобородому, толкая его, с ног сбивая, да только тот не сдвинулся с места ничуть, беспощадно продолжая терзать Ветицу. Меня резко рванул назад мой пленитесь, разворачивая к себе лицом, только увидела, как в воздухе кулак проскользнул.
        - Пошел прочь, щенок! - тяжелый кулак обрушился мне на скулу, удар откинул в сторону на несколько шагов.
        Боль проломила от виска к затылку. Я рухнула на землю, ощущая на губах соленый вкус, из глаз брызнули слезы, шапка слетела прочь, выскользнула коса, ударила по лицу, будто в довесок, словно веревкой. Через звон в голове услышала вой Ветицы, она молила не трогать меня.
        - Кончай с ней, нечего возится.
        Раздался короткий всхлип за плечами. А в моей груди взметнулась дыхание вместе с болью. Я сощурилась от жгучих слез. Подняла голову, отстраняясь от земли, повернулась, увидев сквозь муть, как Ветица осела на землю безвольной ланью в руках хищника, повалилась набок - на горле алая полоса, из которой кровь ручьем. Я зажмурилась, сгребая холодную влажную землю пальцами, сминая в кулаках, внутри будто разверзлась черная воронка, утягивала меня в оглушительную темноту, засела в груди боль, сильнее той, что сейчас по всему лицу и голове полыхала. Шорохи рядом заставили вздрогнуть.
        - Ха, так это же девка, - услышала через туман усмешку.
        3_9
        Тать схватил за ворот, рванул с земли, легко разворачивая к себе. Передо мной возникло сухое лицо: выпираюицие скулы, обтянутые кожей, лохматая рыжеватые волосы и борода, в которой запутались травинки, зеленоватые болотные глаза смотрели плотоядно, с долей насмешки, кривились в ухмылке тонкие, покрытые сухой коркой губы.
        Подошел и другой чернобородый, смотря на меня сверху, так, что гнев мой угас, и вместо него страх начал разливаться по телу, делая меня совершенно беззащитной в предчувствии чего-то дурного.
        - Велено всех баб до одной убивать, - ответил он, переставая улыбаться.
        - Только пускай сперва поласкает малость, гляди какая милая, - рыжебородый тать спустил руки к поясу, расправляя ремни да выпростав из штанов бледную толстую плоть в обрамлении темных волос.
        Я отвернулась от задушившей меня дурноты, перед глазами все поплыло. Тот, второй, уже получив свое, решил обождать, отошел чуть в сторону, намереваясь наблюдать за всем.
        Рыжебородый склонился, а я шарахнулась от него, отползти пытаясь. Схватил за лодыжки, подтягивая к себе. Я забилась так отчаянно, как могла, и получила несколько пощечин, таких же увесистых. Одной пятерней тать сдавил горло, а другой принялся сдирать с меня штаны, царапая ногтями кожу на бедрах. Я не кричала. Зачем рвать себе горло, все убиты и подмогу неоткуда ждать. И как только насытятся мной, так же перережут горло и выбросят в овраг. Тать одним движение развернул спиной, сдавив сильнее горло, надавил на поясницу, заставив встать на четвереньки. Придавил весом своего тела. В бедро уперлось горячей и твердый уд, меня едва не вывернуло наизнанку.
        - Не вертись ты, - нетерпеливо шлепнув по бедру, охаживая жестко, зарычал.
        Выпустил шею, намотав на кулак косу, дернул грубо, вынуждая смотреть только вверх. Сердце трепыхалось в самом горле, когда он провел плотью между бедер, пристраиваясь удобнее.
        - Девчонка совсем, а справиться не можешь, - ухмылялся сговорщик.
        Насильник от слов его только злился больше, ударил коленом между моих колен, раздвигая шире, вздрогнул чуть, ткнувшись вперед, качнулся пытаясь войти, ткнувшись куда-то в бедро, как тут же обмяк. Тать завалился вперед. Не смогла выдержать его, руки подломились, и я упала на землю, устланную колючей хвоей, придавленная мужицким телом.
        Другой тать едва успел выхватить нож, как чужой клинок глухо воткнулся в грудь, и чернобородый упал на колени, ткнувшись лицом в землю. Ничего не понимая, я пыталась высвободиться, задыхаясь, и тут же ощутила облегчение. Туша татя куда- то исчезла, давая возможность дышать, я не успела оправиться, как рядом кто-то опустился на колени и чьи-то сильные руки подхватил меня. Я забилась в отчаянной попытке защититься.
        3_10
        - Тише-тише, все хорошо. Я не обижу, кикто не обидит, - услышала голос, звучавший мягко и успокаивающе, так осторожно он пытался удержать меня на месте. - Все хорошо, - сжали крепче, и на плечи легла теплая накидка, укрывая от холода, скрывая оголенные бедра. - Где больно, скажи? Они успели? Где? - шептали рядом с виском губы, оглаживая горячим дыханием, а я и слова не могла выдавить, качала головой.
        Меня пробил озноб, только, едва почувствовав заботу, ткнулась, разом растеряв все силы, в шею молодого мужчины, мягкие волосы огладили лоб.
        - Все прошло, тише, - успокаивал словами и осторожными прикосновениями, водил ладонью волосы.
        Он все гладил, держал. Оцепенение помалу начало спадать, и теперь меня пробила дрожь, словно в лихорадке. Я никогда не плакала, и сейчас не дала волю слезам, лишь слезы от болезненного удара татя заполняли глаза.
        - Здесь оставаться холодно и сыро, - спустя время сказал он и поднял меня на руки легко.
        Словно сквозь толщу стали проявляться остальные звуки и проясняться очертания деревьев и мужчин. Их было шесть или семь - чужие, я никого из них не знала. Быть
        может, тоже путники? На земле тела Лютобора, Всеясена и остальных. Я чувствовала на поясе и под коленями ладони теплые, сильные руки будто не хотели отпускать.
        - Вротислав! Догнали, всех поскуд перебили, - услышала уже рядом, - семерых насчитали.
        - И двое еще в лесу, - добавил мрачно тот, кого назвали по имени, и кто все еще держал меня на руках, прижимая к себе. - Кресмир, костры разжигайте и палатки ставьте, здесь ночуем, до темна нужно успеть справиться.
        Видимо, этот Вротислав здесь за старшего, раз отчет ему дают, а тот приказы. Я сжалась, невольно подняла голову, чтобы посмотреть на него, как он опустил меня на что-то мягкое. Губы незнакомца в этот миг так близко с моими оказались, жаром опалив, что я невольно опустила взгляд, испытывая горячее волнение, и закуталась в накидку плотнее.
        - Посиди пока здесь, - сказал он, и слух полоснул до боли знакомый голос - только сейчас это поняла, только сейчас он, казалось, растворился в крови и разнесся по телу дрожью.
        Я вскинула подбородок, когда Вротислав выпрямился, поймала его взгляд и застыла с раскрытым от изумления ртом. Тот незнакомец с торжища, который подарил мне гребень, стоял передо мной. Он посмотрел на меня с серьезностью и горьким суровым беспокойством. Он будто и не удивился нашей встрече, только сомкнул челюсти плотно, а в серо-голубых глазах гнев вспыхнул из самых глубин, когда обвел взглядом мое лицо и тело, сокрытое, но, казалось, нет никакой защиты от его глаз. В один миг в голове такая сумятица поднялась - разболелась еще тяжелее. Не успела ничего осмыслить, он отступил и пошел к дороге - его ждали. А я осталась одна в стороне, закутанная в плащ, пахнущий им.
        Глава 4
        Я вернулся к Зару, который с остальными гриднями подбирал погибших. Пятеро мужей и одна женщина. Все же отрок не договорил, что была еще и женщина… Трупы татей стаскали в чащу. Нехорошо ночевать в этом месте, где случилось столько смертей, но деваться некуда - тучи готовы вот-вот обрушить на землю ливень. Благо задерживался - ворочались лишь хмуро и гневно, давя на голову и плечи, давая время сложить краду да предать огню тела. И нужно было оставить ошеломленную кровавой стычкой девицу и поторапливаться, но едва мог это сделать, будто стоит мне уйти, она исчезнет, или кто украдет ее.
        Я вернулся к своим гридням, оглядывая сложенные в ряд у обочины тела. Пятеро, все разных возрастов, среди них и тот черноглазый. Нам пришлось задержаться на постоялом дворе, знал бы, что такая беда впереди поджидает, оставил бы Волода у Вторака, а сам поехал, не задерживаясь не на долю. Да только гридень самый младший был из всех, и, как оказалось, самый хлипкий - перебрал за ночь браги, все утро его на изнанку выворачивало. Хоть и спешил нагнать ряженую - сам не знаю для чего, а все равно не успел - еще бы немного, и ее тоже бы… Это мысль, словно хлыстом, ударила. Разозлило страшно, что все утро она из головы не выходила, что если бы не успел - винил бы себя еще долго. Гневило и то, что этот гад собирался с ней сделать, прежде чем убить. Меня будто из собственного тела вышибло, казалось, одной пущенной стрелы было мало, слишком быстро и легко ублюдок сдох. И сейчас она там сидит одна, испуганная, поджимая колени и разбитые губы, на глазах слезы, но девочка крепкой оказалась - не рыдала, не бросалась в отчаяние. Только какое мне дело до простолюдинки обычной, которая оказалась вдруг на моем пути?
        Как только были сооружены палатки, я вернулся к ряженой. Невольно всплеснулось все внутри, когда нашел на прежнем месте, бледную, дрожащую, на правой скуле багровел огромный синяк, губы посинели, видно, от холода. Она подняла на меня глаза, когда я приблизился, такие затуманенные, и от того они были темнее, высверливали водоворотами неимоверной глубины.
        - Пойдем.
        Она поднялась, сжимая тонкими прозрачными пальцами накидку на груди. Я не оборачивался, чтобы заглушить ненужное смятение.
        Горели уже костры в палатках. Кресмир и Белозар еще не вернулись - сжигали краду до кокца. Волод и Благояр занимались татями - их пришлось тащить до реки, чтобы унесла подальше.
        Я открыл полог, впуская девушку внутрь, где уже горел костер, разнося вместе с горьковатым дымом горячий смолистый душок, хоть сырые ветки и горели плохо.
        - Ночевать сегодня будешь здесь. Постель - твоя, - указал на застеленное шкурами поверх еловых веток ложе.
        Она послушно опустилась, безвольно совсем. Выспрашивать сейчас что-либо было плохой затеей. Куда они держали путь? Откуда родом? И что теперь собирается делать? Да и не нужно мне это.
        - Твои вещи вымокли под дождем, - я полез в мешки, выудил порты и рубаху, чувствуя на себе ее взгляд. Наверное, ждала каких-то хороших известий, но таковых не было.
        - Все мертвы: и тати, и… - свернул одежду, не глядя на нее, положил на колени.
        4_2
        Отправился к очагу, поставил чугун с родниковой водой на огонь, замечая краем глаз, что девушка некоторое время сидела без движения, смотря на вещи.
        - Как тебя зовут? - поднялся, стягивая с себя вершицу, оставаясь в рубахе, перекинул через жердь, оставив сушится.
        Длинные ресницы дрогнули, она подняла подбородок, бегло посмотрев на меня, и тут же отвела глаза.
        - Сурьяна…
        Послышались снаружи голоса - гридни возвращались в приготовленные Володом палатки. А потом хлынул дождь, забарабанив о кровлю нехитрого сооружения. Ряженая не спешила переодеваться, явно смущаясь моего присутствия.
        - У тебя кровь везде, согреется вода - помойся, - взяв кожух, я поднялся.
        - А как же ты? - вдруг встрепенулась она. - Там ведь дождь. Возвращайся, одна не могу остаться, - поежилась.
        Это можно было счесть за приглашение, но только Сурьяна и в самом деле была напугана, ко всему промерзла, дрожала вся, и притворством это никак нельзя назвать. Я оглядел ее с головы до ног, потом на ложе. Вдвоем здесь будет тесно, да вряд ли сегодня мне уж уснуть. Я оторвал от нее взгляд и, пригнувшись, вышел, в последний миг замечая, как она опустила голову.
        Холодный дождь потоком лил на лес, брызгая в лицо. Гридни разбрелись по палаткам, только Волод накрывал спины лошадей, проверяя узлы на случай, если волки появятся, чтобы не сорвались с места. Пока со всем справились, сгустились уже сумерки, и до полночи осталось недалеко. Вошел под кров к Зару и Кресмиру, малость пришлось потесниться, сел поближе к огню. Мужчины пили брагу.
        - Распей с нами, княжич, - наполнив чару до краев Кресмир, поднес мне. - Воины погибли в бою, хоть не тризна, но память почтить нужно.
        - Выходит, не соврал Вторак, когда предупреждал об опасности, - сказал Зар, отпив из плошки. - А девка это что говорит? - повернулся лучник.
        - А что она скажет, - хмыкнул Кресмир, - пристроилась к отряду в город переправиться.
        Я приподнял брови - Кресмир успел с ней поговорить?
        - В какой город? - обратил на него взгляд, отпивая брагу, кисло-сладкая растеклась по языку и горлу, согревая от промозглости.
        - В Воловий рог.
        - Видимо, гридни туда перебирались. Что делать будем с тем добром, которое успели стащить тати? Оружие, одежда - груз немалый, можно распродать на первом торжке, что попадется.
        - Нет, - бросил короткий взгляд на Кресмира, - с собой все возьмем, пусть князь решает, что с тем делать.
        Значит, тот чернобородый не отец ей был, как думал я, а… Гребень она себе недаром выбирала, подарок, значит, был, за ласку, видимо, которую дарила ему путница по ночам… Я сделал еще два глотка больших, тягучее тепло разлилось по телу, ладони вмиг стали горячие - крепкая брага, и лучше не пить много. Но просто так отделаться не вышло - за первой пошла и вторая, и уже полночь подобралась. Покинуть мужей без острых шуточек не обошлось.
        4_3
        Дождь хоть и поутих, но все не прекращался - видно, на всю ночь. Вокруг было тихо, только Волод на страже ютился под сооруженным из веток навесом.
        Взяв охапку приготовленных сучьев, я вернулся в палатку. Сурьяна, лежавшая на постели, закутанная в шкуры, вздрогнула, видно, придремала. Может, и не стоило возвращаться, ко всему шумела кровь от выпитой браги, хоть головой я был трезв. Только от вида ее ранимого, белой кожи, налившихся багрянцем припухших губ и переливающейся меди в длинных волосах разом повело. Скинув намокший кожух сапоги, всю промокшую одежду, смыв оставшейся водой усталость с лица и ног, бросил в очаг еще ветвей, стараясь не смотреть в ее сторону, хоть всего шатало от близости, от того что она наблюдает за мной.
        - Мы направляемся в Роудук, возьмем тебя, а там… Воловий Рог рядом.
        Она сглотнула, отвела взгляд, укрываясь плотнее. И только тут я заметил, как девица дрожала вся. Только не хватало, чтобы слегла еще с жаром. Да и румянец уж слишком нездоровым был.
        Огонь занялся гуще. Я поднялся, приблизившись к ней. Сурьяна не смотрела на меня, но и не отгораживалась. Протянул руку, убирая блестящую прядь волос с лица. Нервный свет оглаживал ее кожу, ласкал шею. Я коснулся лба, он был не горячий, как и шея, провел пальцами по тонким ключицам: надавить - и сломаются. Тело тяжелело, как и каждый следующий вдох. Я не убрал руку, понимая, что все это время был напряжен. Возбуждение от вида ее тонкой шее и вздымающейся в глубоком дыхании груди мгновенно прокатилось горячим жаром, отдаваясь в пах, туманя голову, сдавливая горло. Сурьяна перестала дышать, когда я стянул с нее меха, позволила забраться под льняную рубаху. Накрыл ладонями небольшие, но упругие с тугими сосками груди. Сурьяна и тогда не пошевелилась, прикрыла веки только, тени, падающие от ресниц, трепетно дрожали на щеках. Я склонился к ее лицу, легонько скользнув губами по ее мягким горячим, а потом вжался в жадном поцелуе, требовательно и порывисто сминая их, подчиняя себе, продолжая ласкать грудь. Сурьяна протянула руки, огладив мне шею, пронизала тонкими пальцами волосы на затылке, поддаваясь
жадным ласкам навстречу. Кровь забилась судорожными точками, вынуждая каменеть плоть, невыносимо желая оказаться между ее стройных ног.
        Внутри крова стало слишком душно, трещали сучья, бились капли о полог. Я рывком сдернул с нее штаны, расправил тесьму на своих, высвобождая стесненную тканью плоть. Навис над девушкой, раздвинул колени и безудержно толкнулся в желанную горячую глубину, упругую и мокрую.
        4_4
        Сурьна глухо охнула, выгнувшись навстречу, закинув лодыжки на пояс, позволяя мне войти глубже. Блаженство, что поднялась снизу живота, ослепило и оглушило одновременно, ударило в затылок, от этой мягкой и нежной податливости, с которой она меня принимала. Я задвигался сначала плавно медленно, а потом заскользил быстрее, ловя ее губы своими, ударяясь бедрами о ее бедра, такие желанные сейчас, до безумия, до помутнения. Это и в самом деле было похоже на безумие, острое непотребное вождение, что обрушилось так стремительно и неожиданно, как сейчас ливень на землю, просачиваясь в кровь, что бушевала в жилах бурлящими реками. Сурьяна, сбросив корку скованности, сама задвигалась навстречу, принимая целиком, расплескивая во мне волны жара, что ударяли хмелем в самую голову. Проникнув языком в ее теплый влажный рот, я толкнулся настолько глубоко, насколько мог, выплескивая весь пыл и возбуждение, что копилось во мне с нашей первой встречи, блажь судорогой ходила по всему телу, то подбрасывая к самому пику, то толкала в пропасть, вынуждая двигаться в ней одержимо и не мог остановиться, слыша тихие
обрывистые стоны Сурьяны, распластанной под тяжестью моего тела, вздрагивающей под быстрыми короткими толчками. Несдержанно, порывисто, терзая беззащитную девушку ураганом своего желания, но все смятение исчезло, когда долгожданная тяжелая волна горячей лавы залила все тело, расплавляя безжалостно. Вплеснувшись я остановился, дыша рвано во взмокший висок, не видя ничего перед собой. Сурьяна тоже замерла, сглатывая сухо, цедя маленькими глотками воздух. Я обхватил ее лицо, припадая вновь к ее губам, сладким, как нектар - невозможно остановиться, невозможно оторваться и насытиться, ее хотелось еще, брать вновь и вновь. Меня встряхивало от пережитого всплеска, такого яркого сумасшедшего и дикого. Втягивая, покусывая ее губы, проваливаясь в вязкую обессиливающую черноту, которая по капле забирала силы, и распаляла новые. Огладив хрупкие плечи, я отстранился выскользнув из разгоряченного влажного лона девушки. Она убрала руки, смотря на меня затуманенным взглядом из-под золотистых освещенных огнем ресниц.
        Впервые мне было нечего сказать, просто помутнение, просто сорвало разум, утонув в удовольствии. Я не знаю, как это назвать и тоже самое прочел в ее глазах
        - непонимание, стеснение, удивление. Но здравый рассудок все же начал пробиваться, безысходно тесня полноту удовлетворения растекающейся блажи, впрыскивая яд в кровь и стало паршиво, потому что воспользовался ее беззащитностью, потрясением. Просто воспользовался ей. А Сурьяне только и оставалось послушно следовать, отдаваясь незнакомцу, от которого не знает, что и ждать.
        - Иди ко мне, - опрокинулся на бок утягивая в свои объятия, обхватывая пояс тонкий - пальцы смыкаются. Сурьяна, чувствуя неловкость, будто и ее вина здесь была поддалась, осторожно прижимаясь к боку грудью и животом. Ливень припустился сильнее разгоняя все больше холодное смятение внутри, заглушая грохоты сердца. - Тебе нужно постараться уснуть, чтобы отдохнуть.
        4_5
        Сурьяна уснула сразу, я это понял по тому, как замедлилось ее дыхание. Смотрел в прореху, куда, струясь, уходил дым, тлевшие угли бросали багряные отсветы на стенки кошмы. Было непривычно и странным засыпать вместе. Я никогда не оставлял рядом с собой девиц - получив свое, уходил, не задерживаясь, хотя их у меня было не так много - не каждая могла доставить мне полное удовольствие, и не в моем нраве сближаться с теми, кого я на утро и не вспомню, по мне лучше быть одному. Только вот как могла меня прельстить эта тонкокостная девица, которая и ростом едва доходила мне до подбородка?
        Я посмотрел на Сурьяну, протянув руку, убрал пряди с ее лица. Потемнело внутри, когда глазам открылся кровоподтек. Видно, не разговаривала, потому что было больно. Провел кончиками пальцев по скуле, очертив округлый подбородок, гладкий, будто выточенный из кости. Дыхание участилось, и густой жар вновь колыхнулся по телу. Нужно остановиться, но как же это сложно, невозможно почти. И то, что не могу взять себя в руки, будоражило и озадачивало. Эта ряженая за долю мига перевернула все во мне вверх дном.
        Провел по ее губам, мягким, сухим, чувственным. Вспомнив их вкус, захотелось снова их испробовать. Мне нравилось ее чувствовать под своими ладонями, мягкую, хрупкую, пахнущую чередой, сдержанную и чистую. Мне нравилось наблюдать, как розовеют ее губы и щеки, будто по ним растерли ягоды земляники. Втянув в себя смесь запахов, отнял руку и пошевелился, убивая в себе все желания. Это пройдет, должно пройти. Утром все встанет на свои места. Эта девица запутала, заморочила - не иначе.
        Осторожно обхватив Сурьяну, так, чтобы не потревожить ее сон, переложил на постель. Рубаха на ней сбилась, открывая живот и белые бедра с золотистым пушком между ними. Во рту мгновенно стало сухо, а плоть дрогнула в позыве немедленно снова оказаться между ее ног.
        Быстро укрыл ее шкурами и поднялся, заправил штаны. Всему виной пережитое. Завтра все лишнее уйдет, как дурманный сон. Нужно думать головой. Хоть и затея эта уже поздняя, когда все уже сделано. Сделано то, чего уже никак не исправить. Впрочем, какая мне разница.
        Я вышел под ночное небо вдохнуть свежести и отрезветь, походил в округе бесцельно, слушая шуршание дождя, вернулся, но не находил себе места, одергивал себя каждый раз: не смотреть на нее, как она спит, как плавно поднимается ее грудь и легко, как голубиное перо, опадает, как ложится неровный свет на ее бледную кожу, золотя волосы. Я зло сощурил глаза. Все это чепуха
        4_6
        Я не заметил, в какой миг утих ливень, и когда задремал, уснув, сидя на земле на шкурах, откинувшись спиной на мешки с вещами. Вздрогнул и проснулся, когда услышал за пологом голос Кресмира.
        Сурьяна тоже проснулась, подскочив на месте, но тут же утихла, бросив короткий взгляд на меня. Растерянно посмотрела перед собой, собрала ворот рубахи на груди и нахмурилась, видимо, помалу вспоминала, что произошло ночью. Постыдный румянец лег на ее бледные гладкие щеки, и даже темные синяки нисколько не портили ее невинный лик. Воздушная и сонная, она выглядела трогательно.
        Стоило мне подняться, как тело тут же заныло - слишком в неудобном положении проспал полночи. Размявшись, накинул кожух и, глянув на ряженую, невольно застопорился на месте, впервые не находя слов.
        - Собирайся, мы скоро будет выдвигаться, - только и бросил.
        Сурьяна так же коротко глянула на меня, опустила голову, поторопившись выискать глазами одежду. Стиснув зубы, я вышел к гридням, позволяя ей одеться и пригладиться. Мужи уже собирали палатки, были приподнятые духом. А ведь и в самом деле повеселеть есть от чего: небо расчистилось от туч, звенело голубизной, только с хвойных крон падали крупные капли. Средь серых еловых стволов мутной пеленой стелился туман, разливая по земле прохладу. Пахло сырым мхом и прелостью, въедаясь в самое горло, освежая так, что грудь ходила в свободном дыхании легко и глубоко. Кровь забурлила, но вовсе не от этого, а от того, что хотелось вернуться в палатку и вновь уложить Сурьяну на постель, вжаться в ее сочные манящие губы и взять. Настолько остро хотелось, что перед глазами поплыло.
        - Так что наша выжавшая, не разговорилась? - подступил Кресмир со спины, что тень ходячая.
        Я повернулся к нему. Кресмир весело ухмылялся.
        - Ничего.
        - Совсем?
        - Совсем, а что? - повернулся к нему, посмотрев строго. - Кресмир, к ней чтобы не приближался и не заговаривал. Я тебе приказываю. Уяснил?
        Казалось, слова гридня не тронули, но ухмыляться перестал, а глаза разом потемнели.
        - Понял, - ответил он, смирнея. Видно, уже грезил о чем-то. Верно, думая, что позволю другим…
        - И остальным скажи то же самое. Полезете - пальцы пообрубаю.
        - Как скажешь, княже, твоя воля, - нарочито скпонил кудрявую голову.
        - Вот и славно.
        Кресмир в молчании потоптался рядом, не находя, что сказать, развернулся и ушел. Я посмотрел в его сторону, столкнувшись взглядом с Заром. Лучник слышал весь разговор, хмыкнул, приблизившись.
        - Ты ему всю малину попортил. Он уже с утра ходит, облизывается.
        Людей для похода выбирать не пришлось - один Волод устраивает немало хлопот. У Кресмира только бабские юбки на уме. Впрочем, он неплохой воин, после Зара идет первым, потому и за главного поставил. И в самом деле, чего так вскипятился? Только почему-то это разлило страшно.
        - Пусть лучше в оба смотрит. Мы разбили татей, только, может статься, что не одна их свора. Обычно головорезы разбиваются на части, грабят, а потом собираются в одном месте и делят наворованное добро. Узнать бы, кто главарь…
        - Я как раз об этом и хотел сказать, - поднял голову Зар, прищуриваясь, - поговорю с ним, он мужик отходчивый, подуется и перестанет.
        - А мне его обида как-то побоку, - повернулся к нему. - Увижу, что не следует моему приказу, покатится к себе на родину лапти плести.
        Зар хоть и удивления не выказал, а перемялся с ноги на ногу, скрестив на груди руки.
        - Ладно, - усмиряя беспричинный пыл, усмехнулся я больше самому себе, тряхнув ставшими чуть влажными волосами, - нечего тут грязь месить. Поторопи остальных, выдвигаемся.
        Стоило это сказать, как полог откинулся, и наружу вышла Сурьяна.
        4_7
        Она выглядела смущенной и растерянной. И только мне было понятно почему. Сурьяна задержала взгляд на мне, заставляя утонуть в их густой зелени. Я отвернулся, чтобы излишне не стеснять. И как бы ни пытался быть равнодушным и делать вид, что ничего не случилось, меня словно плетьми хлестала совесть, и вместе с этим темнело в глазах от одного ее присутствия рядом. Поэтому я держатся от нее на расстоянии, впрочем, как и она.
        Собрались быстро - никто не хотел задерживаться в этом месте. Лошадей, что остались, пришлось вести в поводу - их придется оставить в первой же деревне. Солнце поднималось выше, грея напитанную влагой землю, не успел заметить, как поднялся густой туман, а на небо наползли серые облака. Ехали молча. Кресмир уехал вперед, выказывая свою обиду. К вечеру должен отойти, ничего, ему полезно встряхнуться. Еще полдень не настал, как уже лес расступился, открывая пологие перекаты холмов, средь которых блестела река, обросшая низким ивняком по берегам. Отряд гридней, выходит, совсем немного не доехал до открытой местности, полег в лесу от стрел татей. Скверно. Направили лошадей вдоль русла.
        Мой взгляд все время останавливался на Сурьяне, на ее хрупких плечах и тонком стане, на том, как она держалась в седле прямо и в то же время расслабленно. Она старалась держать расстояние от гридней и стараться быть как можно незаметней. Я отрывал взгляд, уводя внимание на окружение, но снова возвращал его на ряженую. Если ночью думал, что все пройдет, то ошибся. Все стало еще хуже. Я мысленно раздевал ее, срывал шапку, разбивал тяжелые медные волосы по плечам и спине, пронизывал пальцами и впивался в эти сочные губы, как необузданный зверь - дико, кусая их и терзая, слыша судорожные вдохи, чувствуя дрожь. Ее податливое женственное тело затмевало мне ум. Оно было искушением. И при мысли, что беру ее вновь, волны жара ударяли в голову беспрерывно, опускаясь к животу. И невозможно умерить этот поток, который прорвался во мне плотиной - это не в моей воле. Я тянул в себя воздух, что струился по пологим холмам свежестью и влажной прохладой, принуждая себя утихнуть.
        Лейник тянулся, казалось, бесконечной лентой. Небо хмурило, верно, снова будет дождь к вечеру. В этих окрестностях уже должна была показаться деревенька, но луг оставался пустынным. Мы делали только короткие привалы, спеша добраться до первого селения.
        - Похоже, заночевать на берегу придется, - выдохнул Зар, вглядываясь в туманные дали.
        Закрапал дождь, орошая сочную молодую траву, что за эти три дня, пока шли через лес, поднялась и загустела хорошо. Сурьяна на голос лучника обернулась, но, столкнувшись с моим взглядом, тут же отвернулась. Поднял голову, вглядываясь в низкие растелившиеся по небосклону серые тучи, мелкая крупа облепила лицо и волосы - похоже, что так и будет идти всю ночь.
        4_8
        - Пока рано останавливаться, проедем за ту излучину, а там посмотрим.
        Загиб русла не таким и коротким оказался, темень опустилась такая, что и дороги уже не видно, и морось не прекращалась. Но недаром проделали путь - впереди огоньки тусклые завиднелись. Проехали еще немного - показались очертания крыш в светлой полосе окоема. Дворы, погруженные в серую мглу, стояли на взгорке, а позади березовая роща раскинулась, окутанная седым туманом.
        Как только приблизились к первому частоколу, залаяли псы, поднимая в округе шум. Хозяин крайней избы в овечьей душегрейке - бородатый и крепко сбитый мужик - поспешил встретить путников, выйдя в ворота. Настороженно обвел очами всадников, да увидев, что опасности и нет никакой, расправил плечи.
        - Здрав будь, хозяин, - выехал вперед я.
        - И тебе поздорову, - тут же ответил мужик.
        - Пустишь под кровлю путников на ночлег?
        - А что же пустить, коли зла не несете, - хозяин обвел оценивающим взглядом видных воинов и умиротворился совсем. В воротах появились еще двое мужей, моложе значительно, рослые да угловатые - видно, сыновья.
        - Открывай, Волош, - велел, - меня Добромыслом звать, проезжайте, место всем найдем, как раз вечеря, вовремя вы подоспели, прямо к горячему столу, - засуетился Добромысл.
        Распахнули настежь, гридни под лай псов один за другим проехали внутрь.
        - Тавра, чего на пороге топчешься, видишь, гости - справь еды побольше!
        Женщина, что вышла на шум, встрепенулась да назад ушла вглубь избы светлой.
        Дождь припустился сильнее. Волош, заперев ворота засовом деревянным, вместе с братом подхватили под уздцы жеребцов гридней и повели в постройки хозяйские.
        - Кто же у вас тут в веси за старшего? - спросил, спрыгнув на землю.
        - Я и есть староста, - выпятил грудь Добромысл.
        Я оглядел высокую избу с крутым лестничным подъемом в горницу.
        - Слышал ты, что разбойники тут у вас водятся?
        Лицо Добромысла вытянулось чуть, а плечи опустились.
        - Откуда же взялись они?
        - Ты будь теперь осторожен, Добромысл, и кого попало не привечай.
        Мужчина застопорился, но быстро нашелся.
        - Проходите, а то промокнем до нитки, дождь-то как расходится.
        Староста направился к крыльцу, Волод и Кресмир за ним следом потянулись. Я обернулся, выискивая Сурьяну. Она стояла в стороне под дождем, строгая и стойкая. Бледная и уже изрядно промокшая. И откуда в такой маленькой девчонке столько силы?
        Покинув место, где только что разговаривал со старостой, приблизился, нависая над ней, разглядывал некоторое время ее блестевшее от дождя лицо, погружаясь в зелень глаз, что такими яркими были в свете угасавшего заката. Она даже не двинулась с места, ке дрогнула и глаз не отвела.
        - Я так понимаю, раскрывать себя ты не желаешь? - оглядывая ее одежду, а точнее свою. - И как же тебя назвать, отрок?
        Сурьяна сомкнула плотно мягкие губы.
        - Тебе виднее, - ответила уже серьезно.
        Я опустил взгляд на ее влажные губы, и так захотелось приникнуть к ним, что едва нашел в себе терпение не сделать этого здесь, на открытом дворе под чужими взглядами.
        - Пойдем, - накрыл ее холодные мокрые пальцы, сжал, согревая, направился к крыльцу. Сурьяна послушно последовала, оторопев немного. Но я сам не знал, не понимал, что делаю, мне просто хотелось ее касаться.
        4_9
        Мы поднялись по ступеням, пальцы Сурьяны выскользнули из моей ладони. Я обернулся. Опустив быстро ресницы, она проскользнула вперед, спеша отдалиться.
        - Постой, - сжал локоть.
        Сурьяна резко обернулась, когда я склонился ближе, смотря на удалявшегося Добромысла.
        - Держись лучше рядом со мной, - прошептал ей на ухо.
        Ее теплое дыхание скользнуло по лицу, и в этот миг представил, как глаза ряженой стали зеленее. Она кивнула едва заметно - согласилась, и рвано выдохнула. Выпустил ее, проходя вперед.
        Широкая горница вместила всех мужей. Пахпо, как и в любой другой избе, где жила большая семья - хлебом, травами и вареной чечевицей. На стол женщины дома, торопясь, уже несли снедь. Сыновья старосты сдвинули скамьи, чтобы все могли разместиться. Сначала разговор не ладился, но когда наполнились чары брагой, беседа свободно полилась, хотя сыновья Добромысла настороженно приглядывались, рассматривая каждого гридня.
        Сурьяна ни на кого не смотрела и почти ничего не съела. Гридни шумели все громче, и уже скоро в дом старосты потянулись и другие мужи, присоединяясь к столу, любопытствуя, кого принесло в столь позднее время. Разворачивалось целое гульбище, и уже выпита мной не одна чара браги. Запоздало понял, что глушу вихрь, что поднимался во мне от близости Сурьяны, от ее робости и стеснения. И все же нужно позаботиться о ней - устала ведь с пути, да и слушать хмельные речи, мужицкий грубый разговор - незачем. И прежде нужно найти клеть подальше от поднявшегося гомона, который, судя по приходу гостей, не утихнет до самой зари. Подозвав Добромысла, я спросил себе место для ночлега. Тот услужливо закивал, глядя на поникшую Сурьяну, верно, подумал, что отрок - родич мне какой, но тем лучше. Повел в другую часть дома, подальше от гуляющей братии.
        Шли по темному переходу. Тускневшего света, что лился из горницы, хватало, чтобы рассмотреть шедшую впереди девушку. Хоть одежда ей и была велика, но облегала изгиб спины, округлые бедра, которые пленительно покачивались при каждом шаге, вынуждая меня медленно, но неотвратно соскальзывать в жидкий огонь возбуждения. Виной тому была и выпитая брага, что туманила голову и путала мысли, вызывая не самые приличные образы. Пока Добромысл довел до жилой клети, во рту у меня пересохло. Отголоски воспоминаний и нетерпеливых обжигающих прикосновений прошлой ночи плескались в теле - совершенно необъяснимое безумие. Меня сильно заштормило, когда староста впустил нас в приготовленную его женой клеть. Тут уже горели лучины и постелена лавка, брошен на пол и тюфяк. Староста ушел.
        Сурьяна огляделась, стянув с себя шапку, которую не могла снять до сих пор, медная коса скользнула на спину змеей до самой поясницы. Неподвижной тишиной наполнилась клеть, обволакивал золотистым тягучим светом воздух, делая его почти плотным. Или мне это чудилось, потому что дышать стало совершенно нечем.
        4_10
        - Ложись на лавку, - велел ей, когда она посмотрела в сторону соломенного тюфяка. Собственный голос казался каким-то чужим, хриплым, бессильным.
        Сурьяна повернулась. Мой взгляд опустился на ее блестевшие в свете огня губы. Наверное, ее тоже мучала жажда. От того, что она их постоянно прикусывала, они были чуть опухшие и ярко бордовые. Невозможно сдерживаться и не приникнуть к ним. Этому наваждению должно быть объяснение, но его не было. Эта девица обладала какой-то неведомой силой, тянула к себе, будто безвольного мальчишку. Я сделал над собой неимоверное усилие и отступил, и только когда толкнул плечом дверь, смог оторвать от нее взгляд - вышел, оставив застывшую на месте Сурьяну, озаряемую золотистым туманом света от колыхавшегося языка пламени.
        Вернулся к столу, где уже и места не осталось, куда можно присесть, но Зар озаботился о том, расталкивая, освобождая лавку. Я пил наравне с остальными, слушал и веселился, но каждый раз ловил себя на том, что мысли мои были рядом с ней, вокруг нее и в ней - постоянно. Я представлял, как она раздевается и ложиться в постель, как укрывается одеялом, как переливаются латунью ее волосы в дымном пропитанном еловой смолой полумраке, как подрагивают темные ресницы на бледных щеках, и как становятся влажными губы, когда она их кусает. Я даже не понял, в какой миг стал слишком пьян. Стены качались, а тело отяжелело и стало ленивым, размягченным. Уже перевалило за полночь, но шумная свора все не расходилась. В какой-то миг я поднялся, посчитав, что, если выпью еще хоть чару, то завтра не встану. Оставив гридней гулять за застольем, велев Зару присмотреть за ними, отправился в клеть.
        Лучины уже прогорели, стало темно, только тлевший пепел разбавлял у дальней стены полумрак. Я в полной тишине скинул с себя верхнюю одежду, запустив пальцы в волосы, вдохнул глубоко, чтобы унять круговерть и подпирающий к горлу ком. Посмотрел в сторону лавки, где должна спать Сурьяна, но в кромешной темноте ничего не рассмотрел, да и плыло, колыхалось все внутри. Пройдя к тюфяку, опустился на него, едва не рухнув, и почувствовал рядом ее. Сурьяна, проснувшись, поспешила отстраниться.
        - Я же сказал, чтобы легла на лавку, - прошипел сквозь зубы, злясь непонятно на что, но жар, что держал в себе весь вечер, с новой силой обдал с головы до ног, качнулся к ней, едва она поднялась с места.
        Сурьяна задышала глубоко и часто - я слышал, настойчиво огладил ее плечи во мраке. Не помнил, в какой миг навис над захваченной в плен Сурьяной. Судорожный вздох вышел из раскрывшихся губ девушки. Я накрыл их, в темноте впиваясь в жадном томительном поцелуе - не остановиться. Уже нет. Сжал ее тонкие запястья, закидывая за голову, углубляя поцелуй, проникая языком в ее жаркий рот, перекрывая дыхание. Вихри возбуждения ударили одновременно в голову и в пах. Сурьяна, пригвожденная к полу, заерзала подо мной, высвободиться пытаясь, а потом бросила всякую попытку и, наконец, ответила на поцелуй, который становился все томительней, тягучей, слаще: вся она мягче становилась, разомлевшей, раздавленная моим напором.
        4_11
        Спустился губами к шее, делая влажную дорожку, ее запах дурманил еще сильнее, бил наотмашь. Ощутил краями губ горячую вену, трепыхавшуюся судорожно под тонкой кожей. Сурьяна сглотнула, прикрыв ресницы, предоставляя мне всю себя, дразня, лишая рассудка. Прихватил губами нежную мочку уха, и дыхание девушки сбилось. И все же в этом было что-то неправильное, что-то необузданное и дикое. Только желание плоти, но с которым невозможно бороться, укрощать, подавлять. Рядом с ней я будто срывался с обрыва и упоенно бросался в пучину жара и вожделения. Слишком все смешалось, перепуталось, как трава на ветру. И сейчас я пьян, и совершаю то, что не нужно делать. Через тяжелый шум в голове все же пробился проблеск здравомыслия, в какой-то миг я нашел в себе силы отступить. Дыша тяжело ей в шею, отстранился, позволяя и ей перевести дух. Нужно держаться от нее подальше.
        Сбросив оцепление, Сурьяна пошевелилась, выбираясь из-под меня, перебралась на лавку, поспешив укрыться одеялом. Я опрокинулся на спину и прикрыл веки. Все кружилось в тошнотворном котле, и чувство неудовлетворенного желания давило нещадно. Уж лучше бы не пил столько браги - все вышло куда хуже, чем думал. За общим столом пытался заглушить все чувства, притупить, а вышло наоборот.
        Рванул ворот рубахи, который колол и душил, слыша, как по стенам и кровле глухо стучал дождь - хорошо бы сейчас на улицу выйти под ливень, промокнуть до нитки, да очухаться малость, потому что проклятое не выплеснутое желание, наваждение причиняло невыносимую муку. Сурьяны хотелось касаться, искать в темноте ее губы и владеть ими, забираясь руками под тонкую рубаху, накрывая груди ладонями, сжимать их и прокикать в горячее лоно. Ее терпкий и сладкий запах щекотал нос, делая меня еще пьянее. Я оказался словно в ловушке, но меня никто не держал, эта ловушка была иного рода, сотканная из собственных губительных для меня чувств, которые девушка вызывала во мне, побуждая хотеть всего этого. Я будто угодил в топь, в которой медленно, но неизбежно тонул.
        В какой миг я уснул, провалившись в оглушающую черноту. Мой сон был крепкий и слишком короткий, но так только казалось, потому что, когда я открыл глаза, уже светало, и клеть заполнял холодный рассвет.
        Обведя мутным взглядом холодный низкий потолок и бревенчатые стены, сухо сглотнул - в глотку, будто песка насыпали. Вслушался в тишину - ей полнился весь дом. Страшно захотелось пить. Я резко повернул голову к лавке, где должна спать Сурьяна, и мгновенно сел, не увидев девушку. Не замечая прострелившую затылок боль, в непонимании лихорадочно оглядывал пустую постель и смятые одеяла.
        4_12
        Всплеск воды за спиной заставил обернуться. Сурьяна стояла у кади, босая, только беленая рубаха чуть скрывала икры, волосы, чуть спутанные от сна, струились по спине до поясницы. Она смотрела на меня немного испуганно и недоуменно, медленно опустила ковш, из которого только что пила. Мне ее уже приходилось видеть размягчившуюся и изнеженную сном, но сейчас она будто сияла изнутри, такой жемчужной казалась ее кожа, бледное лицо в обрамлении медных волос приковывала к себе взгляд.
        Она, видимо, смутившись, растерянно отвела взгляд и молча попятилась к лавке. В тот же миг за дверью послышались шаги, дверь распахнулась, и я едва успел подняться с тюфяка, заслоняя собой скользнувшую под одеяло Сурьяну, как непрошеный гость заглянул внутрь. Из-за приоткрывшейся створки появился Добромысл, весьма бодрый и выспавшийся. А мне остро захотелось придавить створкой его голову, чтобы неповадно совать нос, куда его не зовут. Но быстро успокоился - староста ведь ни сном, ни духом, что со мной рядом девица. Я прошел вперед, вынуждая Добромысла отступить в полутемный переход.
        - Разбудить пришлось - узнать мне нужно, собирать вас в дорогу или нет? Ливень до сих пор льет, будто Сварог решил все небесное море на нас вылить. Не дороги, а хлябь одна, боюсь, увязните где-нибудь. Обождать нужно, пока ненастье стихнет.
        Гадство! Голова загудела еще сильнее. Оставаться, конечно, желания никакого не было, ко только деваться, выходит, некуда.
        - А Кресмир где?
        - Так не добудился, - хмыкнул Добромысл, прищуривая хитрые глаза. - Брага да мед у меня крепкий, оно и понятно, почему так сморило.
        Я мрачно смерил его взглядом. Староста перевел взгляд на дверь, за которой осталась Сурьяна. Я перехватил его быстрый взгляд.
        - Нам другую избу искать или здесь оставишь?
        Конечно, к другим не совсем хотелось подселяться - лишние разговоры, уши и глаза. Я хмыкнул самому себе - с каких пор я стал таким осмотрительным и осторожным? С каких пор в моей ватаге появилось что-то такое ценное, что я остерегаюсь лишних слухов? Меня будто укололи иглами со всех сторон, когда все естество обратились к той, что была сейчас за моей спиной.
        - Так неужто обидел чем-то, что спрашиваешь так? - приосанился Добромысл, будто мои слова его и впрямь задели.
        - Нет, не обидел, мне на руку будет, если оставишь.
        - Гостите, сколько потребуется, - положил широкую ладонь на свою грудь Добромысл. - Жена сбитня приготовила, оно сейчас самое то, - добавил он уже умиротворенно.
        А мне хотелось, чтобы он скорее ушел. Староста будто услышал мои мысли, не стал задерживаться больше, отступил, а я, наконец, вернулся в клеть, едва соображая, что к чему, потому что голова стала чугунной и трезвонила страшно. Ко всему я был в скверном духе. Потому что вчера так и не получил того, что давил в себе весь вечер и полночи.
        Глава 5
        Я так и осталась сидеть под одеялом, слыша разговор мужчин за дверью. Все это было похоже на какой-то сон, из которого хотелось выбраться поскорее на поверхность и, наконец, осмыслить все, что со мной произошло за эти дни. Но чем чаще я делала эти попытки, тем сильнее утягивало меня на самое дно, вязкое, темное и мутное. Я сама себя не понимала - перестала понимать с того мига, как княжескую ватагу растерзали, беспощадно убив всех до единого. Но даже это не приводило меня в чувство, не было и объяснения тому, что произошло той темной ночью, когда я поддалась горячим настойчивым рукам молодого мужчины - незнакомца, который подарил мне гребень, позволила себя касаться, самозабвенно и бездумно. До сих пор не понимала, что на меня нашло. Быть может, потрясение, скорая смерть гридней, верного отцу Лютобора и Ветицы…
        Тугой ком поднялся к горлу, на глаза проступила влага - о Ветице думать вовсе не хотелось, цепенело все внутри в неверии того, что ее больше нет. Но это было так
        - они мертвы, все до одного, и воины, что следовали в Роудук, придали огню их тела - запах гари и дыма еще долго стоял в горле. А потом в пути настигло ошеломление от того, что еду, как оказалось, со старшим сыном князя Роудука. Это окончательно ввело меня в смятение, на голову будто черный плат накинули, гася во мне все. А потом это подтвердилось по тому, как встречал местный староста княжича, раскланявшись почтительно, принимая тепло со всей обходительностью.
        Обняла себя за плечи и закрыла глаза, делая глубокие вдохи. А перед глазами он с серо-сизыми глазами, с тонкими чертами лица. И как сразу не поняла, ведь все в нем говорило о его высоком роде и сильной крови: его облик, умение держать себя, украшения на запястьях и шее. Сколько я ни гнала его из головы, да только все хуже делалось. Выходит, если бы не он, если бы не подоспел вовремя, страшно и представить, что было бы. Тати растерзали бы и выкинули на обочину где-нибудь в пути. И как ни была благодарна Вротиславу, но страшно пускать в самою голову глубже, страшно и ни к чему. Кусала губы и пыталась взять себя в руки, ощущая, как дрожь прокатывается по плечам, кожа помнила его прикосновения, жар его губ и дыхание, и даже вчера, после всех терзаний и волнений, не смогла его оттолкнуть, вновь позволив касаться себя. Верно, он думает, что девка гулящая, беспутная.
        Впрочем, не все ли равно теперь, когда все случилось? Разумнее, конечно, бежать, но одной мне не добраться до места. И все же это был единственный выход, и думы об этом все больнее толкали меня ускользнуть, бежать от него без оглядки, забыть, как страшный сон или наваждение. Но, с другой стороны, какой толк мне переживать? Пусть думает, что девка простая, мне ли с того не лучше? А как разойдемся, так и не вспомним друг друга. Я-то уж постараюсь забыть. А ему и вовсе труда не составит. Так что и не стоило переживать, коли не встретимся больше никогда - пути наши разные, хоть столкнулись на время, и в том я видела благоволение матушки-пряхи, что судьбы людские плетет. Макошь поблагодарить нужно бы, что жизнь сберегла, беду отвела, а все остальное - пустое. От таких раздумий стало немного легче, даже свободней задышалось.
        Голоса за дверью стихли, и восстановившееся спокойствие рассыпалось пылью, когда вернулся Вротислав. Я невольно сильнее вжалась спиной в стену от его тяжелого, полного недовольства взгляда не сизо-туманных глаз, а свинцово-серых, как дождевое небо за окном.
        - Что-то случилось? - само собой слетело с губ.
        Он прошел к кади и, зачерпнув ковш воды, надолго припал, оставляя меня без ответа.
        Некоторое время я сидела неподвижно и наблюдала за ним, обводила взглядом линию подбородка и изгиб сильной шеи, раздавшиеся плечи ровно настолько, насколько положено сильному телу мужчины его возраста - он дышал мощью и молодостью. Взгляд скользнул и на широкую грудь и бедра, которыми совсем недавно прижимал меня к полу. Воспоминание о том отпечаталось каленым клеймом в теле. Волосы его русые встрепаны немного от сна, и рубаха помята. Наверное, спать на набитом соломой тюфяке не совсем удобно для взрослого мужчины. Невольно вспомнила свой бесстыдный сон, выходит, не случаен он был. Щеки запекло от удушливого стеснения - пить захотелось вновь. Я отвела взгляд, поправив развязавшийся на мне ворот рубахи. Вротислав, напившись вдоволь, вернулся на тюфяк, быстро распластавшись на нем и вытянувшись во весь свой немалый рост, закинув запястье под затылок. Все его движения, слова, взгляды источали особую, иную силу, давили, сминали все внутри меня. Новые чувства, что рождались во мне, вынуждали впустить их глубже или отступить и держаться на расстоянии, только последнее невозможно. Выходит, что теперь
связана с ним. И, кажется, это Вротиславу вовсе не нравилось. Для него я нежданная ноша, груз, с которым приходится возиться.
        5_2
        - Придется остаться еще на одну ночь, - заговорил он. - Дороги развезло.
        Повернула голову, посмотрев в мутное окно. За стенами и правда шелестел дождь, как представила, какая промозглость снаружи, еще плотнее захотелось закутаться в одеяло. Только задерживаться было нельзя. Я опустилась на постель, смежив веки, внутренним взором опускаясь вниз живота. Ясно же что после таких нежданных ночей, как случилось со мной, женщины, что не желают приплода, пьют всякие отвары горькие. Волнение ошпарило кипятком и разлилось по груди. Спрашивать трав особых у хозяйки этого дома было неблагоразумно - это значит выдать себя. Если узнают, кто я на самом деле, позора мне не обраться. Вспомнила, какая ныне по счету седмица идет, да дни, в которые спит женская сила, как земля спит под снегом, дожидаясь своего времени, набираясь большей силой. Выдохнула облегченно - как раз и приходилось то время, будто Макошь сама берегла, укрывала своей ладонью, чтобы как можно меньше бед на мою долю пришлось. Но все равно тревога не отпускала.
        Молчание затянулось, и в тишине стало слышно шуршание дождя и едва уловимое размеренное дыхание Вротислава. Я вжималась в подушку щекой, смотрела на дверь, ощущая всем существом у подножия лавки его. Можно было бы еще подремать, но как-то уже не хотелось, оставаясь наедине, пусть и княжичем, но с незнакомцем, пусть и спасшему мою жизнь, но все же - чужаком, которому отдалась по собственной воле. Несмотря даже на это, к удивлению, рядом с ним было спокойно.
        Вдруг неуловимо для себя ощутила, что мне нравилось находиться рядом с ним, оставаться в синевато-мглистой натопленной клети, когда на сотни верст ливень орошает землю, топя ее в лужах, держит людей в теплых избах, а зверей в норах. И, надо признать, его присутствие не позволяло всецело кануть в отчаяние после стольких утрат и потрясения. Видя во мне простую девушку, не пытался насильно брать, даже ночью смог остановиться, несмотря на то, что мед разогнал по жилам кровь, будоража самые потаенные желания. Это, признать, изумило глубоко. Другой бы распустил руки, не глядя.
        И что еще хорошо - он не пытал расспросами всякими. Признать, если бы что спросил, то тут же выдала себя от растерянности, которая со мной случалась редко. Но сейчас, видят боги, другой случай. Ветица не одобрила бы такого, конечно. На сердце стало совсем тяжело, давили мысли тягостные. Их прервали гулкие шаги.
        - Кого там еще несет? - процедил сквозь зубы Вротислав, поднялся быстро и легко, а я натянула одеяло до самого носа.
        Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь, вновь оставив меня одну. Я вслушивалась в гудение голосов, но так и не смогла ничего разобрать. На этот раз вернулся быстро, принялся расхаживать по клети, собирая одежду. И не успела глазом моргнуть, как он уже был собран, молча вышел из клети, оставив меня одну. Только теперь смогла, наконец, выдохнуть и откинуть с себя одеяло и сесть. Уронив в ладони лицо, потерла, пытаясь смахнуть с себя все ненужное и хоть как-то
        оживиться.
        5_3
        Нужно было вставать, потому что, судя по всему, сюда может войти кто угодно и когда угодно. А мне никак нельзя раскрывать свое происхождение - это чревато для достоинства всего рода. Я откинула одеяло и соскользнула с кровати, дернув на себя походный мешок с вещами. Впрочем, смена одежды у меня была одна - свою нужно выстирать, она вся в грязи высохшей. Трудностей и неудобств было слишком много, и они были неизбежны, главное - не сгущать тревогу, что поднималась в груди с каждым мигом. Расчесав волосы и сплетя плотно в косу, поспешила ее спрятать, подпоясалась, перетряхнула все вещи, сложила обратно в мешок. Расправила постель и скрутила тюфяк, убирая ее из-под ног, уселась на лавке, прислонившись к стене, зажав ладони между коленей. И от одной мысли, что придется сидеть целый день, словно в заточении, внутри сделалось совсем темно. Выходить я не собиралась - пережду один день, ничего со мной не сделается. Да и синяк на скуле слишком явный, будет притягивать лишние косые взгляды, я и так вчера за столом прятала его, благо в горнице полутьма была, никто и не заметил.
        За дверью вдруг послышались шаги, я сжала плечи, скрестив на груди руки, и удивилась увидеть в дверях Вротислава. Окинув меня быстрым взглядом, он прошел вглубь, поставив на стол под окном принесенную снедь, от которой поднимался горячий пар, и уже скоро клеть заполнилась запахом выпечки и пареной кашей.
        - Не нужно было, - уперлась я от стеснения, хотя нутро от запаха съестного скручивало - вчера я почти ничего не ела. От того, что он принес еды, помня о моем существовании, тесно делалось в груди.
        - Нужно, - подал мне рушник. - Набирайся сил. Не хватало, чтобы ты где-нибудь по дороге свалилась с седла.
        Он отступил, но задержался, сверкнули серо-туманные глаза, их взгляд пристыл к моей щеке. Княжич протянул руку, коснувшись пальцами моей скулы, провел вниз по подбородку. Я не могла пошевелиться, словно завороженная, потеряв всякое самообладание, ждала, что будет дальше, но ничего не последовало. Вротислав вытянулся и отошел. Спеша вернуться в горницу, открыл дверь, впуская мужские голоса - все, видно, только начали просыпаться после вечернего шумного застолья. Створка захлопнулась, я некоторое время смотрела на нее, а потом перевела взгляд на оставленную еду княжичем. Поднялась, медленно прошла к столу, смотря на пшеничную кашу, щедро сдобренную маслом, на свежевыпеченный хпеб и ягодный взвар, пахнувшей слишком сладко, чтобы оставаться не выпитым. Пристроилась к столу, взявшись за деревянную ложку, зачерпнула немного и, подув, но, все же обжигая губы, попробовала. А следом еще и еще, пока плошка не оказалась пуста. Я и в самом деле была очень голодной, потому и хлеб съела, запив отваром.
        Нутро сразу потяжелело, как и веки, и голова, вновь захотелось спать. Казалось, только приклонила голову к стене, как уснула мгновенно, не помешал и поднимавшийся шум в горнице, хлопавшая без конца входная дверь и на задворках дома старосты лаявшие псы, встревоженные запахом чужаков.
        Я так бы и проспала до поздней ночи, но по щеке прохладой мазнул сквозняк, и присутствие постороннего сразу вытеснило меня из сна. Распахнула глаза, выхватив взглядом Вротислава - он принес огонь еще в светлую, но уже погружавшуюся в бледный сумрак клеть. Сон окончательно ушел, я почувствовала себя отдохнувшей.
        Княжич заметил, что я проснулась, хоть и не смотрел в мою сторону. Укол досады все же оставил след. Я поднялась. Когда он зажег лучины, увидела, что его волосы влажные, да и ворот рубахи тоже. Мне до зуда по коже хотелось отмыть следы после посягательств татей, смыть водой грязь, которой меня облили. Ведь впереди еще долгий путь, а ближайшие веси не скоро встретятся.
        - Мне нужно помыться, - сказала, а внутри все распалялось - на деле оказалось, что притворяться простой девкой мне не по нутру, чувствовать себя серой тенью.
        Княжич, казалось, сделался вовсе неподвижным, а я выпрямилась и подняла подбородок выше, выказывая твердость в своем решении, вцепившись взглядом в его макушку - пусть не думает, что меня можно не замечать. Решимость быстро осыпалась пылью, когда он развернулся, но даже тогда старалась смотреть прямо, ничуть не проявляя сомнения и слабины. Он затмил собой мягкий золотистый свет, что играл бликами на одной стороне его лица, а от его выросшей тени казалось, что в клети потемнело.
        - Хорошо, - посмотрел свысока и тягуче, - сейчас вернусь. - Направился к двери, скрываясь за ней, а у меня почему-то сердце пустилось в галоп, хотя с чего вдруг?
        Чтобы занять себя, прошла к вещям, выуживая исподнюю. В дверь тихо поскребли. Поправив выбившиеся от сна пряди, быстро спрятала за ворот косу. Кто это может быть? Прошла к двери, отворила так, чтобы щель была узкая, но тут же расслабила плечи, потому что за дверью опасности никакой не было.
        - Велено проводить тебя, - обронил русоволосый мальчишка шести зим, в кожухе не по плечам нараспашку - видно, доставшийся от старшего брата или родственника какого.
        - Подожди, - велела я, накинула кожух и, взяв скрутку, засунула ее за пазуху, вышла в темный переход.
        5_4
        Мальчишка повел по темному переходу, и когда спешно проходили мимо горницы, голоса стали слышны отчетливее, но все равно ничего не разобрать в этом мужицком гвалте. Я одернула себя резко, когда осознала, чей голос хочу выделить. Вротислав наверняка там, присоединился к братии. Тем лучше, значит, у меня еще будет время хорошенько подготовиться ко сну, хотя в то плохо верилось: наверняка не будут засиживаться - если завтра дождя не будет, то в дорогу, а прежде нужно хорошо выспаться.
        На улице было до того свежо и прохладно, что тяжелые мысли быстро развеялись, исчезло куда-то и гнетущее волнение. Я жадно вбирала в себя сладкий, напитанный влагой весенний воздух, ступая по мягкой в неглубоких лужах земле. Дождь еще моросил, окропляя лицо водной пылью, еще больше будоражил. Мы минули двор, который - слава Макоши - пустовал - все сейчас собрались в избе за общим столом. Мальчик повернул налево, уводя меня в сумрачный проулок хозяйских построек, где, видно, хранились всякие припасы, но сейчас весной они, верно, были полупусты. Вышли на задворки и пошли по узкой стежке, что тянулась по пологому склону куда-то в сторону других построек и темневшего полудикого яблоневого сада - видно там и были парильни.
        - Постой, - окликнула провожатого, - дальше не нужно, возвращайся.
        Мальчик, пряча уши за высокий ворот, прищурился недоверчиво, уклоняясь от надоедливой мороси.
        - Так велено проводить, - пытался выказать серьезность, от чего я не могла не улыбнуться.
        - Не волнуйся, дойду. Беги домой, - настояла я.
        Мальчишка посмотрел назад на постройки, потом на меня, все еще раздумывая, важно хмуря светлые брови. Интересно, что Вротислав ему такое пообещал, что тот так честно и со старанием дела взялся во что бы то ни стало довести меня до порога?
        - Хорошо, - буркнул под нос, показывая тем самым, как трудно далось ему это решение, но побежал вверх, оскальзываясь на коварной стежке.
        Я проводила его взглядом, пока тот совсем не скрылся среди бревенчатых строений, повернулась к мокрому, укрытому серой мглой саду, и даже сердце задержало удар от чего-то неведомого. Где-то над головой прокричали дикие птицы, не успела выхватить их взглядом, как те скрылись в глубине пасмурного неба. Я покинула свое место и углубилась в сад. Стежка вскоре потерялась в прошлогоднем сухом бурьяне, деревья с черными от сырости стволами - старые яблони - приземисты и раскидисты, еще с голыми, но густыми ветвями и, несомненно, плодоносили щедро. Почки только набухали - до первых соцветий еще далеко, но уже чувствовался на языке сладкий сок яблок, даже голова закружилась.
        Я по горьковатому запаху дыма быстро угадала, какая из бань топилась, и только потом приметила густо струившиеся серые клубы из едва приметной трубы в крыше. Банька была небольшой, низкой и старой, но вполне пригодной для омовений. Оглядевшись по сторонам, убедившись, что в округе никого нет, я толкнула тяжелую створку и вошла в предбанник.
        В тесном закутке горел масляный светец, озаряя мягким густым светом бревенчатые стены с полатями и узкую лавку. Пахло распаренными из березовых прутьев вениками да душистым квасом. Оставив на лавке кожух, с легкой досадой заметила, что щеколды здесь не имелось, или хотя бы крючка, или задвижки, только в место них темные полосы - если и было когда чем затворить, да все, видно, разломалось, а новую хозяева не торопились делать. Хотя от кого им тут запираться? В этом доме все свои, и уж никак не ждали мужскую ватагу принять к себе под кров, один из который и не муж вовсе, а девка. Открыла другую створку, что была еще ниже, скользнула внутрь. Тяжелый пар разом осел на грудь, духота окутала плотным одеялом, стоял пар, трещали в топки поленья, и гудел в недрах печи огонь, что сочился из щелей топки: его хватало, чтобы осветить все углы, длинную лавку и наполненные водой кадки. На печи уже бурлила в чугуне вода, выплескиваясь помалу на камни, шипела, тут же испаряясь. Скинув с себя всю одежду, оставшись только в одной рубахе, что была мне как мешок едва ли не до колен, сложив все опрятно на скамью,
которая стояла сбоку дверцы, прошла к печи, подхватывая на ходу бадью и приготовленный ковш.
        Начерпав воды, вернулась на скамью, опуская на нее полную горячей воды бадью, села рядом - лавка уже успела подсохнуть. Первыми нужно было вымыть волосы, потому расплела их быстро и намочила, выливая на голову воду ковш за ковшом. Конечно, с Ветицей было бы сподручнее и гораздо быстрее, но рядом не было никого, потому пришлось изрядно попыхтеть, натереть щелоком прядь за прядью и снова все смыть. Когда с волосами разделалась, в недрах истопки совсем стало нечем дышать - печь распалилась докрасна, но я и не хотела отсюда уходить так скоро, выбираться в промозглую сырость и возвращаться в тесную клетушку.
        5_5
        Стянув рубаху, прежде осмотрела себя. Царапины и синяки, которые уже обрели зеленоватый цвет, были повсюду - на коленях, бедрах, руках, но ничего серьезного, все уже подживало. Спокойно вылила на себя, омочив кожу горячей водой, пока тело не сделалось мягким, а кожа покрасневшей и бархатной. Усталость пути уходила, как и все смятение в душе, она будто тоже омылась, оставаясь прозрачно чистой, как родниковая вода. С каждым вздохом тело тяжелело, наливаясь свинцом, меня безмятежно качало в плотном, полнившимся густым жаром воздухе. Отсветы колыхались по деревянным ребрам стен, окутывали тягучим маревом, растворяясь в паре, голова закружилась, и хотелось уже открыть дверь и глотнуть спасительного холодного воздуха, но не хотелось даже вставать - так было хорошо сейчас, впервые за эти три тяжелых дня пути, разомлевшее от горячей воды и жары тело не хотело слушаться.
        Через клокотавший густой шум в ушах я не сразу расслышала, что дверь в предбанник тихо скрипнула. И вздрогнула, успев только прикрыть грудь руками, когда внутрь, низко пригнув голову, вошел Вротислав. По плечам и груди были темные крапины, оставленные каплями дождя, светло-русые волосы, потемневшие и потяжелевшие от влаги, падали на его мягко очерченные печным огнем скулы, что разлился золотом по изгибу мокрой шеи, угасая в распахнутом вороте рубахи. В туманном полумраке глаза княжича будто светились изнутри, собирая в себе все блики очага. Оцепенение растянулось в вечность, и пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы повернуться к нему спиной, но от его жгучего взгляда не скроешься - кекуда. Сердце пустилось в галоп, когда он покинул порог и медленно приблизился, так заколотилось, что стены поплыли, и мне пришлось прикрыть веки и вцепиться в край лавки ладокью. Уличная прохлада, исходившая от мужчины, обдала на миг, скользнув зябким потоком по плечам и спине. И я чувствовала себя загнанной в западню, в то время, когда взгляд серо-холодных глаз оглаживал от затылка до самых пяток. Намеренно
это сделал, оставив одну, чтобы потом прийти, застав меня раздетой?
        - Зачем пришел? - пробормотала, облизав пересушенные жаром губы.
        - Тебя долго не было. Я думал, ты уже вернулась, но твоя постель оказалась пуста.
        Невольно повела плечами от того, сколь глубоко он волнуется за простую-то девку.
        - Мог бы постучать, - попыталась расправить непослушными пальцами ткань рубахи, злясь на себя за свою нерасторопность и на то, как глубоко проникал его голос в самые недра груди, оседая и проливаясь легкой дрожью по телу.
        - Я стучал, и звал, - проговорил намного глуше.
        Я растерянно посмотрела через плечо быстрым взглядом, Вротислав стоял очень близко, и от того взыгралось волнение, обдавая волнами жара, казалось, сделает шаг, и я точно свалюсь без чувств. Ведь даже не услышала ничего, с паром переусердствовала и засиделась, и, если бы не он, так могло статься, что банные духи и не выпустили бы меня отсюда живой. Даже жутко стало от этого осознания.
        Дыхание прервалось, когда я ощутила на своем плече горячие пальцы Вротислава, он мягко провел по моему голому предплечью, поднимаясь к шее, убирая мокрые пряди за спину. Я застыла, ожидая, что за этим последует. Что ок сделает? Возьмет? Но он уже это сделал и сейчас его ничего не остановит повторить это вновь. Да и нужно ли ограждать себя стеной? Делать какие-то усилия над собой? Я прикусила губы, осознавая, что его ласки приносили мне приятные ощущения, были желанны настолько, что разливалось по низу живота разогретой смолой густое томление. Я прерывисто выдохнула, едва удерживая себя на месте, кода Вротислав скинул сапоги, опустился на лавку за моей спиной, обхватив за бедра, притиснул к себе плотнее, так, что я ощущала его налившуюся желанием плоть, упиравшуюся в основании спины, даже через ткань его штанов я чувствовала раскаленный жар. Его объятия стали для меня опорой. Его сильные ладони опустились на бедра, огладили, скользнув вверх к животу и выше, накрыли ждущие его ласки груди. Я откинула голову на его плечо, когда он сжал их и разжал, и вновь сжал, сминая круговыми движениями, и я сама
в такт его движения начала покачиваться, выгибаясь и отдавая себя его умелым рукам. Я слышала, как его дыхание сбилось, оно обжигало шею, растекаясь по коже плавленым воском. Одна ладонь выпустила грудь и вновь опустилась на живот, протискиваясь между бедер, и когда накрыла горячее лоно, томление всплеснулось яркими искрами к самой груди, вынуждая испустить глухой стон. Другой рукой Вротислав сдавил шею, вынуждая чуть повернуться к нему, навис, накрывая мои губы своими - горячими и сухими, одновременно его пальцы проникли свободно вглубь сжимавшего их лона, вынуждая его проникать короткими рывками, так, что мне пришлось опереться ладонями и о его крепкие ноги. Его губы и пальцы ласкали настойчиво, но мягко, распаляя меня изнутри, побуждая насаживаться быстрее и нетерпеливее. Его пальцы покинули меня, там все пекло и дрожало от жажды большего. Княжич, горячо выдохнув в мои губы, придерживая подбородок, теперь слегка самыми краешками касался их и будто думал о чем-то, хотя глаза его были затуманенными и потемневшими, такими глубокими, завораживающими - непонятно, как еще держится. Я даже губы сжала
плотно, чтобы молчать, чтобы не просить его продолжить - так все внутри крутилось и полыхало мучительной жаждой. Но этого не пришлось делать - Вротислав выпустил.
        - Повернись ко мне, - попросил он.
        Разум колыхнулся, пытаясь предостеречь, но сквозь желание, что охватило меня, ему уже не пробиться. Я об этом подумаю после, возможно, буду корить себя и ругать - возможно, но это потом. Сейчас в недрах натопленной душно бани хотелось отдаться горячим рукам Вротислава, утонуть еще глубже в жаре его желания, захлебнуться собственной жаждой, нырнуть в глубину до самого дна и раствориться в безвременье. Хотя бы на миг. Я повернулась, сев сверху на лавку, так, что он, обхватив меня под коленями, закинув ноги за спину, подтянул ближе, и мне пришлось обхватить его за шею, чтобы усидеть. От бесстыдного положения стало тесно внутри, потому что теперь он мог видеть меня всю, и я из-под ресниц видела чуть дрогнувший в улыбке уголок губ. Потершись носом о мою щеку, заглянул в глаза - он вовсе не насмехался, напротив - смотрел, будто не на меня, а вглубь, зрачки его стали такими широкими, что я видела в них свое охваченное печным светом отражение. И это было похоже на безумие. Тогда, в палатке, он будто околдовал меня, и сейчас - тоже, иначе этому не было объяснения. Придерживая за плечи, я, набравшись
смелости, опустил взгляд, и мои щеки вмиг запекло и, стало резко нечем дышать. Влажная ткань штанов облегала его ноги и облепляла твердую как камень плоть. Он вновь завладел моими губами впиваясь обжигая и кусая так, что по коже рассыпались угли, они жалили больно, остывали на губах пеплом. Он, то намеренно тянул, медленно целуя, то прикусывал и терзал раня калеными гранями своей безудержности и страсти, и вновь делал над собой усилие, касался воздушно и мягко вбирая и оглаживая, собирая кончиком языка соленый пот. И невыносимо было терпеть эту муку.
        5_6
        И било хпестко смущение того, что он мог сдержать себя, а я - нет. Его желание давило и сминало, заставляло тело плавиться, как масло, жаждать, чтобы он скорее оказался внутри меня, заполонил, залил до краев с головой своей страстью и утопил. Голова помутнела, и осталось только оголенное, обожженное внутренней борьбой первозданное желание принять, вынуждая томиться в ожидании и тянуться всем естеством к тому, кто может эту потребность утолить в полной мере, кто может погасить это пламя и заполнить собой пустоту. Может, так повлиял дурман пробудившейся от спячки природы, или духи все-таки заморочили меня, и завтра я обо всем пожалею. Верно, так оно и будет.
        Вротислав сминал мои лопатки, оглаживал плечи и вновь впивался пальцами, стискивая до боли, покрывая мою шею и ключицы жадными и, в то же время, нежными поцелуями. Они вынуждали меня дышать сбивчиво и часто, мне до ломоты в груди не хотелось, чтобы это все заканчивалось, хотелось, наконец, почувствовать его внутри себя сполна, сплестись воедино, дышать одним дыханием с тем, кто уберег от беды и заботится, отдаться прямо здесь, на этой старой потертой лавке в чужом незнакомом месте вблизи незнакомых людей. Мне он необходим, чтобы стать живой, увидеть самое дно своей души. Мне было страшно и горячо от своих мыслей и желаний. Признать собственное влечение к тому, кого едва знаю, оказалось непросто, но еще сложнее отказаться от этого.
        А завтра в дорогу. Мы разойдемся, и княжич высокого рода и не вспомнит о неприметной девице, попавшей в беду. И никогда не узнает, кто я есть на самом деле. Все это я помыслила за один короткий миг, но его хватило, чтобы отважиться и следовать невидимому зову.
        Я опустила руку на твердый, как гранит, живот и, нащупав тесьму, потянула, расправляя ткань штанов. Вротислав чуть отстранился, закинув руки за спину, потянув рубаху с себя, взъерошив волосы, что тут же облепили его лицо. Теперь я касалась свободно и чувствовала его кожу, упругие литые предплечья такие гладкие и твердые, как обожженная огнем глина, твердая широкая грудь, к которой хотелось прильнуть и слушать удары сердца. Вротислав накрыл мои пальцы, перехватил запястье, прижался губами к середине ладони.
        - Ты так красива и так пахнешь, как сама лесная берегиня. Откуда ты такая взялась? - прошептал он чуть хрипло, окутывая и обволакивая полыхавшим внутренним огнем взглядом.
        Ему не нужен был ответ, потому что он упивался мигом, будто сама Макошь сплела нас. Он с каким-то упоением - или мне так хотелось видеть - водил губами по пальцам и вдыхал запах кожи на запястье и снова прижимался губами к сердцевине, разламывая последнюю корку сомнения, которой я покрылась с того мига, как столкнулась с ним на торге. И то, с каким наслаждением ок меня касался
        - изучая, пробуя, вкушая - вызвали трепет и невольную тревогу - не догадался ли он о чем-то, но тут же успокоилась, напомнив себе, что такого быть не может. Но отчего-то до остроты хотелось узнать, многих ли он касался так и говорил?
        Он, будто услышав мои колебания, выпустил руку, мягко обхватил шею и притянул к себе. Я коснулась губами его шеи, глубоко потянув в себя горячий терпкий запах дубового листа и тягучего меда, он разлился по языку и горлу сладко-горьким цветочным нектаром. Мне хотелось коснуться его до потемнения в глазах. Я вновь опустила руку на живот и робко повела вниз к паху. Вротислав чуть сдавил пальцы на моей шее, прижимаясь к моей ладони теснее, и я ощутила под пальцами завитки жестких волос, провела по гладкому, твердому, как дуб, естеству. И это, кажется, проломило кору его устойчивости. Княжич обхватил меня под спину, поддавшись вперед, уложив на лавку, глыбой навис сверху. Его ладони блуждали по моему телу везде, оглаживали, ласкали, его горячие губы скользили по шее и груди, очерчивая каждый изгиб, смыкались на вершинках и вновь продолжали двигаться по коже - она горела там, где бывали его ласковые губы и опаляющее тяжелое дыхание, которое я слышала словно в тумане.
        Вротислав оперся руками о лавку по обе стороны от меня, его глаза потемнели, становясь бездонными. Короткий миг - и он толкнулся с такой потребностью, что голова закружилась, плавно проник внутрь меня до основания, вторгаясь, казалось, в самую душу. Обхватила его плечи, и от ощущения наполненности поплыло все кругом, а под веками замелькали золотистые всполохи. Он двигался размеренно и мягко. Каждое влажное тугое движение его внутри отдавалось в живот, разносилось горячими волнами по бедрам - блаженство заливало всю целиком с головой, но следом меня выбрасывало на поверхность, и я будто ударялась о твердые скалы, вновь падала в глубокие недра только для того, чтобы снова быть вытолкнутой. Дыхание сбилось, все тело покрылось испариной, и я теперь цеплялась за его ставшие влажными плечи и шею, чтобы удержаться и не быть раздавленной этим натиском. Хлипкая лавка от каждого твердого глубокого толчка грозила рухнуть. Это стало еще опаснее, когда Вротислав обхватил мои плечи и начал вбиваться еще быстрее, стискивая тело до желанной боли, которая отзывалась в каждой мышце.
        5_7
        Он задвигался резче и иступленнее, придавливая меня к лавке, а я запрокинула голову, обхватывая его крепче. Неведомо сколько продолжалось это буйство, что вымотало обоих, выжало до последней капли. Вротислав излился, продолжая беспрерывно скользить внутри моего содрогавшегося лона, по напряженному до предела телу хлынули потоки горячей дрожи, выталкивая меня за пределы этих тесных стен куда-то ввысь, далеко-далеко, в самую глубину неба, или пропасти - все смешалось. По крупице, не сразу возвращалась в эту душную истопку, на грубую влажную лавку, чувствуя жар тела и тяжесть Вротислава, который замер надо мной, дыша обрывисто и протяжно. Но было сил открыть веки, внутри меня все клокотало и качалось, каждая мышца отзывалась приятной усталостью и тяжестью. Он еще был внутри, оставляя мне это ощущение наполненности, ощущение его рук, которыми продолжал гладить, собирая дрожь. До ломящей боли в груди, до слез не хотелось, чтобы эта связь сломилась, словно ветка, на которой уже есть соцветия.
        Я открыла глаза, ловя тускневшие отсветы огня в глазах Вротислава. Кажется, ему тоже не хотелось прерывать это хрупкое уединение, но помалу его лицо приобретало знакомые уже сосредоточенность и серьезность. Он задумчиво провел пальцем по моим губам - я ощутила их чуть соленый и вместе с тем пряный вкус, опустил взгляд и прильнул в последний раз, будто хотел запечатать и сохранить, толкнулся бедрами так глубоко, будоража утихшее было блаженство, и вышел, увлекая меня за собой, поднял с лавки, усаживая на себя. Одной рукой придерживал, другой подхватил ковш, зачерпнул полно воды и пролил на живот и бедра. Горячие ручейки смыли последние следы напряжения и усталости.
        - Нужно возвращаться, - сказал он, отложив ковш, и потянулся за моей рубахой,
        - скоро хватятся, что меня долго нет, будут искать. Я ведь обещал вернуться за стол.
        Каждое его слово приводило меня в чувство. И в самом деле, уже поздно, да и печь остывала. Я забрала у него одежду, едва не вырвав из рук, и, соскользнув с его колен. Поторопилась одеться, ощущая на себе изучающий и тягучий взгляд Вротислава. Я старалась изо всех сил не думать о случившемся, о том, что только что сама отдалась незнакомцу, но не выходило - все пылало, смешалось, крутилось водоворотом. Он получил свое, и теперь не задерживал на мне свое внимание - это даже лучше. Пусть вовсе забудет, что я в его отряде.
        Княжич свою рубаху нашел на полу, мокрую и помятую, но другой не было. Собрались молча, каждый думая о своем, да и не хотелось ничего говорить, хоть внутри теснее становилось, хоть плачь. Мы вышли под ночное небо, затянутое тучами. Воздух к ночи остыл, холодил нутро, вытесняя жар, отрезвлял, проясняя ум, и с каждым вдохом меня все больше покрывала прежняя плотная корка льда - теперь казалось, что все то, что испытывала там, возле печи, в руках этого молодого воина, и не я была вовсе.
        Вротислав попытался поймать мою руку, чтобы притянуть ближе, я отстранилась, сжимая пальцами ворот кожуха.
        - Не нужно. Зачем пригревать и приручать, если дороги наши скоро разойдутся?
        - сорвалось с губ, будто обида какая, и я поежилась, когда увидела, как его глаза разом потемнели гуще, а желваки напряженно прокатились по скулам.
        Он отвел взгляд и, ни сказав не слова, сошел с порога, вынуждая следовать за ним.
        Шли обратной дорогой по холму через сад, так и не разговаривая. И хорошо.
        В избе сделалось еще шумней, видимо, решила вся весь собраться на посиделках у старосты. По заметно омрачившемуся лицу Вротислава я поняла, что ему это тоже не нравилось. Он чуть замедлил шаг, когда мы оказались в переходе, намереваясь что-то сказать, но я поспешила уйти прочь, желая скорее оказаться в клети, ощущая его пристальный взгляд на себе.
        Заперев дверь, привалилась в ней, распахивая ворот кожуха, что стягивал и душил, высвобождая тяжелую влажной косу, прикрыла ресницы, понимая в какой яме сейчас. В груди полыхало все, как и между бедер - ощущение его внутри не покидало.
        Гпупая, какая же глупая. Зачем позволила? Зачем? И что теперь будет? Я открыла глаза, рассеянно скользнув взглядом по горевшему светцу, что стоял на столе, по взбитой мягко постели и уже приготовленному тюфяку на полу. Тяжело отринув от двери, разулась, устало прошла вглубь, скидывая с себя кожух, положила на лавку и опустилась на постель, накрыв ладонями разгоряченное лицо. Легла, уставившись в низкий потолок.
        Глава 6
        Уснуть этой ночью не удалось. От старосты, как и думал, разойтись так просто не вышло. На вечерню пришли и девушки, не упуская случая - вон сколько мужей прибыло за раз, не иначе сама матерь судеб позвала. Я даже сам мог в то поверить, что все это будто подстроено кем-то из богов, заливших дождем окрестности, вынудивших ютиться у Лейника целых два дня к ряду.
        И сам угодил в эту западню, и чем яростней боролся, пытаясь делать вид, что не замечаю Сурьяну, тем плотнее сужался мир вокруг нее, тем больнее смыкался капкан. To, что творилось в голове, помешательством только можно назвать. Помешательством и одержимостью той, чья моей не была и не будет никогда. Та, которая за короткий миг перевернула все внутренности, та, которая сейчас за стенами рядом и, верно, уже спит, устав изрядно.
        После того, как Сурьяна отправилась в баню, меня словно на угли положили. За общим столом я ел и пил со всеми наравне, но мой взгляд был прикован к двери, я следил за тем, кто выходил и на сколько задерживался, и едва ли не подрывался с места, чтобы пойти караулить ее под дверью, хоть я и предупреждал Кресмира и ясно дал понять, чтобы к девчонке не лез, но он был пьян, и кто знает, что может взбрести в хмельную голову. За это невыносимо долгое время ожидания проклял себя за то, что слишком тщательно слежу за ней, и в то же время делал вид, что меня это все не касается, изворотливый разум можно было обхитрить и притворится, но то, что под ребрами - нет. Беспокойство металось в груди ураганом, не давало усидеть на месте. Особенно остро это случилось, когда я в какой-то миг осознал, что не могу просто надеяться, что с ней все хорошо, нужно было убедиться, что она вернулась.
        Я покинул раздухоренную брагой и жаром печи горницу, хоть это далось с трудом, потому что староста вдруг вздумал заболтать разговором. Отделавшись от него, вернулся в клеть, и когда открыл дверь и обнаружил, что постель пуста, бросился в сад. Я даже не помнил дорогу до истопки, стукнул о створку кулаком, но Сурьяна не отозвалась и даже тогда молчала, когда позвал ее. Ворвался внутрь, обнаружив ее сидящей на лавке в облаке пара, обнаженную и мокрую, размягченную и безумно красивую. От ее вида голову вовсе сорвало с плеч. Один миг колебания - немедленно уйти или сдавить в объятиях и уже не выпустить? И вот уже колебание смело к лешему, и я оказался рядом с ней, касался плеча, мокрых волос, вдыхая их свежий аромат, ожидая, что сделает Сурьяна. Наверное, хватило бы еще воли уйти, но она отозвалась на мои ласки, и это все решило.
        И надо же было ей сказать то, чего я бы не хотел слышать после. Она вывернула меня наизнанку всего лишь несколькими словами. И теперь нутро раздирала невыносимая злость, корни которой тянутся в самую глубь - так просто их не выдернуть, теперь это девица засела слишком глубоко, эта хрупкая, одетая в мужскую одежду горделивая девушка, которая ворвалась в меня, будто стрела, сорвавшаяся с тугой тетивы, и попала в самую сердцевину, распяв и пригвоздив меня к тверди. Злился, потому что она сказала правду - у нас разные дороги, и я должен отпустить ее прямо сейчас, не держать. Но от воспоминания об одних только тонких ключицах под белой кожей и полных, в обхват ладоней, грудей било в голову жаром. И мысль о том, что ее потеряю, секла нещадно наотмашь. От этого все внутри будто льдом покрывалось, вынуждая цепенеть и злиться еще больше.
        - Что-то ты совсем ничего не ешь, не пьешь с нами? - толкнул меня плечом Зар, вырывая из скверных, сгущавшихся, как тучи, мыслей.
        Я сжал так и оставшуюся полной медовухи чару, скользнул взглядом по раскрасневшимся и лоснившимся от духоты лицам гридней. Кресмир уже обнимал за плечо приглянувшуюся девку с толстой льняной косой и, кажется, был доволен. Диян только усмехался в русые усы, тянул неспешно из чары брагу. В уже давно спал у стены, видать, опять, паскудник, набрался - завтра не добудишься. Я отставил чашу, поймав суетившуюся вокруг Добромысла Тавру, да сыновей ее, которые, словно сторожевые псы за всеми присматривали со стороны. Особенно этот, Волош, старший сын старосты, с самого начала заглядывался на Сурьяну, стоит ей мелькнуть в горнице. Когда она мимо двери прошла вместе с отроком, что провожал ее в баню, всю шею вывернул.
        - А что же отрок ваш прячется, не выйдет с нами братину распить, чай не чадо уже? - вдруг спросил Волош, перекрикивая стоявший в горнице гам. Зар косо посмотрел на меня - мол, выкручивайся сам. - Вышел бы с нами покутил, вон сколько девиц свободных, глядишь, и сладилось бы что.
        Внутри кислотой всплеснул гнев, облил все внутренности, застилая взор, казалось, что тот нарочно насмехается, но я тут же взял себя в руки - откуда тому могло стать известно, что Сурьяна выдает себя за мальчишку? Хотя, кто знает - чутье не обманешь. И разгадать ведь можно легко, что это не юноша вовсе, если немного приглядеться. Да и она и вовсе не была похожа на того, за кого себя выдает, мне казалось, что все выдавало в ней ее истинную природу, притягивая взгляды.
        - А ты что, в сваты заделался? Какое тебе дело до моих людей? - прожог его взором. - Знай свое место и не лезь куда тебя не зовут.
        Сидящий рядом Зар было поперхнулся, даже Белозар напрягся, расправив плечи.
        Старший сын Добрмысла сразу изменился в лице, сглотнул сухо и замолк. И ведомо почему, вступать в перепалку с княжичем чревато обойдется. Хотя очень хотелось выплеснуть всю ту муть, что крутилась во мне болотом.
        6_2
        Но помалу пыл утих. Еще никто не собирался расходиться, а мне стало слишком тесно здесь, потому я, велев Зару приглядывать за гриднями, чтобы шибко не шумели, поднялся и вышел из горницы. Оказавшись в сумрачном прохладном переходе, понял, что и не знал, куда идти. Возвращаться в клеть было непросто, непросто уснуть, когда она рядом, но я уже повернул в сторону своего временного пристанища - меня тянуло туда с необоримой силой, просто быть рядом, вдыхать ее запах и насыщаться им до краев, меня влекло что-то неведомое, то, с чем я бессилен бороться, потому что все становится только намного хуже.
        Оказавшись возле двери, я задержался. Из глубины терема доносился неразборчивый гул, но он почти не слышен сквозь собственной шум крови. Коснувшись ладокью створки, толкнул ее осторожно, бесшумно вошел, устремляя взгляд на постель. Выхватил в полумраке плавный изгиб тела Сурьяны, тонкую талию и округлые бедра. Она спала. Я тихо прикрыл дверь, да так и остался на пороге, прислонившись к ней. Кровь побежала по жилам бешеными потоками, и все тело загорелось с новой силой, отяжелело. Пожар внутри меня распалился, когда ее запах - сладкой липы - коснулся ноздрей, заполнил голову, проник внутрь, будоража и опьяняя, запах, в котором я мгновенно растворился, и сил не было стоять на ногах. Сжав кулаки, я отлепился от двери.
        В темноте стянул сапоги и посохшую, но мятую рубаху, подхватил свернутые на лавке шкуры и опустился на тюфяк, укрываясь мехами с головой. Пытаясь хоть как- то отгородиться от ощущения ее присутствия рядом, да только ничего не выходило, хотелось сжать ее в объятиях и не выпускать до восхода, проснуться вместе, ощутить ее кожу под своими ладонями, касаться губами ее губ, пронизывать пальцами прохпадную медь волос. Дыхание утяжелилось. Но все это было непозволительно. Я некоторое время слушал скрежет и топот, который глухо отдавался по полу от горницы, пытаясь выделить в нем дыхание Сурьяны, и думал о том, что произошло с того мига, как столкнулся с ней. Думал о ее словах, и все смешивалось водоворотом - слишком быстро все случилось, и я уже не понимал, где начиналось мое вожделение и заканчивалось ее.
        В какой-то миг сок все же сморил меня. И когда в следующий раз я открыл глаза, в клети уже чуть посветлело, а по серому полу клубился мутный белесый свет. Тишину тревожило лишь пение птиц на разный лад - по утрам ныне были особенно шумные.
        Откинув с себя шкуры, ощутил окрепшую за ночь прохпаду, поднялся, стараясь не смотреть на еще спящую Сурьяну, укрывшуюся плотно одеялом, да только совсем не замечать, не вышло, мой взгляд каждый раз возвращался к ней. Она проснулась от всплесков воды, когда я стал умываться. Откинув одеяло, пока я был занят умыванием, прошла к окну, думая, что я ее не замечаю, отодвинула волок. Прохладный воздух вместе с птичьими трелями полился в клеть тонкими потоками, тревожа застоявшийся воздух в помещении. В одной тонкой рубахе до колен, с чуть взбитыми волосами она в самом деле походила на подлетка: тонкая, как былинка
        - ветер подует, и улетит. И, в то же время, какой сильной и отважной оказалась, когда вот так смотрела прямо, когда зелень в ее глазах начинала темнеть, а тонкие крылья носа - дрожать, вбирая в себя утреннюю прохладу.
        Она задвинула войлок, подышав немного и убедившись, что дождь утих. За окном послышались голоса - гридни уже пробуждались, бродили во дворе, готовясь к отъезду. Сурьяна повернулась, и наши взгляды скрестились, и, по воздуху едва ли не раскаты грома прокатились от этого невольного столкновения. Но ряженая нисколько не растерялась и не смутилась, поспешив прятать взгляд: губы ее дрогнули и немного поджались, а подбородок чуть приподнялся, выказывая, что все то, что произошло в
        истопке, не имеет для нее никакого значения. Но меня так просто не провести, потому что вся та тяжесть жажды, глухих стонов и прикосновений тонких пальчиков с нежной кожей к моему телу - все говорило об обратном, как бы ни старалась упрямица выказать свое равнодушие, желание, которое она испытывала, полыхало во взгляде и на губах багрянцем. Пусть и не был первым у нее, но возбуждение, которое поглотило нас, было почти осязаемым, витало в воздухе грозовыми раскатами.
        Что-то меня удерживало от того, чтобы вновь прикоснуться к ней и взять, ведь сейчас все мое естество безумно желало именно этого, так остро и сильно, что зубы сами по себе стискивались. Мне ничего не стоило уложить ее на постель и удовлетворить свою потребность, но я не хотел так грубо поступать.
        Тишина поглощала нас, и я отчетливо ощущал, как быстро бьется ее крохотное сердце, а в голову ударил багряный туман от жгучей потребности прижать ее к себе. И одновременно рвало на части от неправильности этого желания. Меня не должно так безумно влечь к ней. Со мной никогда такого не случалось, чтобы вот так - до одури. Я вот только стоял на месте, а в следующий миг сделал шаг и оказался рядом, нависая над ней. Только теперь Сурьяна будто ожила, показывая волнение и смущение, что она в себе сдерживала и пыталась скрыть от моих глаз. Я положил руку на ее поясницу, притянув к себе. Она поддалась, но мягко уперла кулачки в мою грудь, пытаясь все же сохранить хоть какое-то расстояние, только зачем?
        - Почему? - прошептал ей на ухо, склоняясь, вбирая запах ее кожи, такой яркий после сна, после близости.
        - Я уже говорила, - скупо ответила, но голос ее дрогнул, - зачем продолжать то, что скоро закончится…
        Напрягся до предела, сделал вдох, потом еще один, ощущая под ладонями ее тонкую талию, горячее дыхание на своей шее, и выпустил.
        - Хорошо, как знаешь, - отвернулся, подхватив рушник, отерев остатки воды, взяв нужную одежду, вышел.
        6_3
        Спустился с крыльца во двор, куда уже выводил жеребцов Волош со своим младшим братом. И пока навьючивали на седла вещи, вышел староста, приглашая всех в дом поутранничать вместе. Гридни, ясное дело, от приглашения не отказались, да и не хорошо отказывать хозяевам, что приветили, обогрели и накормили, выставляя из погребов все, чем богаты. Поэтому в благодарность оставили Добромыслу лошадей погибших воинов. Вот только мне не хотелось вновь подниматься в горницу, и есть не хотелось, да все же пришлось, попросив жену старосты отнести еду в клеть - Сурьяна не покажется ведь всем на глаза. Ныне угостил всех старейшина дичью, перепелками да утками, запеченными до золотистой корки в печи с ячменной кашей. Хозяйка Тавра старалась приготовить что посытней. Хоть все вкусно, к еде не притронулся почти, разве что для вида - хозяйку не обидеть, все обращал взгляд на дверь в сумрачный переход, желая увидеть там Сурьяну, но только она все не выходила из клети.
        Поблагодарив хозяев, оставив всех, я спустился во двор ждать остальных.
        Через лес придется идти еще где-то два-три дня - немного, но теперь нужно быть собранным - кто знает, где встретишь еще этих татей. Будь они неладны. Из открытой двери дома доносились шумы, но выходить никто не торопился. Проверив сбрую и седла, оперившись о столб коновязи, я просто ждал, оглядывая облитые золотистым светом деревья, в которых все еще темнели холодные сумерки, но помалу таяли.
        Повернул голову, когда заметил краем глаза, что все же кто-то вышел. Сурьяна в прежнем своем наряде появилась на пороге. Не заметив меня сначала, сощурила глаза от обилия света, что лился через верхи леса, и лицо девушки даже просияло от свежего утреннего воздуха, но тут она опустила голову, и наши взгляды встретились. От меня не ускользнуло то, как залил ее лицо легкий румянец, который был заметен даже издали, и вместе с тем она приняла прежний свой строгий вид, твердо спустилась с порога, направляясь к своей лошади, по- прежнему делая вид, что ничего особенного вчера не случилось, меня вовсе теперь не замечая. Она ничего не стала говорить: сторонилась, прочь отгоняя все. И это кольнуло больнее всего остального.
        Я повернулся к жеребцу, грубо сдергивая со столба поводья. Топкое болото утягивало все глубже. Мог ли я когда такое предположить, что увязну в собственных ощущениях, которые вызывает во мне эта ряженная: корежит и ломает, не переставая. Сурьяна, белокожая, с копной медных волос, в мужицких одеждах, въелась в меня, как смертельная отрава. Она права - нужно оборвать это все разом. Держаться от нее подальше. Мне не нравится то, что думаю о ней слишком много, не нравится, как кружу, будто заплутавший в лесу. Нет. Так не должно быть, и не будет.
        Противореча самому себе, мой взгляд вновь обратился к ней, вновь выискивал и замирал, будто она - это все, что для меня сейчас существовало. Я жадно рассматривал ее плечи, спину, как она гладит лошадь, как ее белые тонкие пальцы скользят по жесткой гриве… И старался понять, что же в ней меня так зацепило? Уж явно не то, как сидит на ней вся эта не по плечу одежда, которая никак не красит, а, напротив, отталкивать должна. Но не на Сурьяне. Напротив, облик ее дразнил, сорвать все с нее и добраться до нежной кожи, пронизать пальцами шелк волос. Все это лишало ума.
        Я отвернулся, в который раз призывая себя, что лучше мне успокоиться и не смотреть даже в ее сторону. И в который раз, оторвав от нее взгляд, заметил, как начинают собираться местные. Одним за другим гридни начали спускаться во двор, и вот уже вся ватага в сборе - поднимайся в седла, и в путь. Только вот Добромысл все не отпускал, рассказывал, каким путем лучше проехать, да в какой деревеньки встать на постой. И уже как стало вовсе шумно у ворот, поднялись на жеребцов. Тронулись в дорогу, выезжая за ворота, где уже собралась едва ли не вся весь, выехали за околицу, покидая деревеньку.
        Пустились сначала вдоль Лейника, что тянулся серебряной лентой впереди, теряясь в изумрудных зарослях густого ивняка, а там и вовсе загибался в восточную сторону. Дорога была еще вязкой, сырой, едва только обветривало, потому не так быстро передвигался отряд, грязь клочьями отставала от копыт коней, отяжеляла шаг. Хоть солнце уже давно показалось из-за окоема, да зыбкий туман все еще стелился по лугам и пашням, скрывая далекие, темнеющие на окоеме полосы леса. Но не так и далеки густые дебри оказались. Вскоре поднявшись на взгорье, где высокой стеной вздыбился лес, мы нырнули под прохпадную и сумрачную сень ельника. Теперь в плену лесного хозяина надолго, и стоило бы попросить у того покровительство да подношение оставить, что и сделали, когда остановились на короткий привал. Весь и дом старосты далеко позади остались, как и место стычки и буйство той грозы ненастной, что налетела и залила все вокруг. А здесь спокойствие. Дремотный лес серыми толстыми стволами окружал нас. Неприметные тропки, оставленные зверьем, терялись в бурьяне сухих трав. Я всматривался в лес, в эту густую тишину, где за
косыми полупрозрачными лучами и не сразу разберешь очертания деревьев и глубину леса, не приметишь того, кто может опасность нести, а потому насторожился еще больше, держа во внимание холодную сталь на своем поясе, стремясь всем существом оградить Сурьяну, да только рядом с ней сейчас Кресмир и Волот.
        Беспокойство все больше рассеивалось, стекало с тела и напряжение. Все было тихо, только лился птичий щебет над головой, разносясь по тяжелым кронам, будоража других птах, что отзывались на зов эхом. Пахло сыростью и хвоей, так терпко, что пробирало до самого нутра и кружило голову. Тишина объяла, что слышно было, как глухо падают старые шишки с крон. Сурьяна следовала с Волотом и Кресмиром, что не покидали ее, держась чуть позади. От того, что с ветвей сыпала морось, она накинула плащ на плечи и зябко ежилась. И все же среди мужей она мерцала, как мерцает сейчас роса на молодых, едва проклюнувшихся из почек листьев - такая же сладкая она была на вкус, я это знал. Только посягать на нее больше не смел.
        К обеду гридни разговорились и не заметили, как прошло время, и в лесу все больше сгущались сумерки. Сурьяна молчала, и такой неприметной была, что, казалось, и нет ее в отряде, поэтому мужи порой забывались, говоря разные непотребства, шутили грубо, гоготали. Нежные девичьи ушки и не должны слышать такого, да только всем рот не закроешь, хотя очень хотелось. Вскоре совсем стало темнеть. Все кругом синело: густая зелень хвои гасла, как и небо в прорехах крон, до которого еще тянулись багряные лучи весеннего солнца, становясь бледно- синим. Украдкой начинал сеяться и шелестеть по лесу мелкий дождь. Листва на березах была еще мелкой, хотя заметно позеленела, ее едва касалось закатное солнце, когда его лучи все же пробирались сквозь густую сеть тонких веток. Теперь ни одной птицы не было слышно: все приютились и замолкли.
        Прохлада вечера стелилась по земле стынью, подгоняя искать подходящее место для ночлега. Проехали еще немного, и дремучий ельник расступился, открывая прогалину шириной, огороженную надежно серым частоколом елей. Прежде чем остановиться, я обернулся, выхватив взглядом совсем притихшую ряженную. Лицо ее тоже как-то побледнело, как только что выпавший снег. Может, устала? Неприятно кольнуло это - ей может и нездоровится, вчера с паром переусердствовали.
        Лагерь развернули споро, не успело солнце сесть, отбрасывая вглубь неба последние отсветы. Повеял дым, заполыхали костры, забурлили котлы, и вот уже были сооружены палатки.
        6_4
        Сурьяна сразу скрылась в одной из них, верно, и вечерять со всеми не станет. Я, оставив внутри вещи - потом переоденусь, не стал ее тревожить, только разжег внутри костер, чтобы не замерзнуть ночью - все же было еще прохладно, особенно после такого дождя. Когда все было приготовлено, чтобы спокойно отдыхать, я, прихватив ремень с ножнами, намерился покинуть слишком теплое гнездышко, чтобы оставаться спокойным рядом с хозяйкой этого очага. Сурьяна вдруг повернулась, верно, желая что-то сказать, да тут же передумала, только в зеленых глазах забились отсветы пламени, окружая золотым огнем черные зрачки. И зачем, зачем она это делает? To отталкивает, то притягивает с дикой силой. Я вышел, направляясь к костру, где уже собрались все гридни, распивая братину, и уже спела на огне тушка зайчатины - зверье успел подсечь Волод, хоть на что-то был годен.
        Вечер прошел тихо. Напитанная влагой земля дышала прохладой, зудели комары, и только густой дым разгонял их. Но, несмотря на тишь да гладь кругом, все же дозорных приглядывать за окрестностями оставил. Зар вызвался сам, жалуясь на бессонницу, что одолела того с того времени, как покинули постоялый двор Вторака. Никто и спорить не стал, всем только на руку. Только мне тоже возвращаться в палатку не хотелось, и одновременно влекло с невыносимой тягой. Гридни разошлись по палаткам, мы остались с Заром у тлевшего костра. Холод начал ощутимо пробираться под одежду, не мешало бы одеться теплее, да плащ прихватить, потому что с приходом темноты надвигались на лес тучи - как бы не полило к утру.
        - В такую сырость и волк носа не покажет, - посмотрел Зар в темнеющий лес.
        - Для татей как раз такое время и нужно, чтобы врасплох застать и с легкостью обчистить без лишних потерь, - я сел на подстилке, скрестив ноги.
        - Откуда же они взялись?
        - Они с юга пришли на ушкуях, поэтому нападают поблизости рек, чтоб добро награбленное сгрузить и быстро уйти с места. Видимо, теперь и сюда добрались, - бросил толстую ветку в костер.
        - А ведь правда, Карутай же говорил о них!
        Я глянул на Зара, вдохнул только, посмотрев в сторону палатки, из которой сочился отблески очага.
        - Я сейчас вернусь, - бросил Зару, поднимаясь с подстилки.
        - Повезло девчонке одной живой остаться, боги ей благоволят, - Зар тоже поднялся. - Кто такая, так и не признается?
        - А с чего ты взял, что она мне должна в чем-то признаться?
        - Да так… - качнул головой. - Почудилось. - Я хмыкнул. Но разбираться в этом не хотел, да и не нужно. - По всему убитые гридни из Долицы, - продолжил Зар уже о другом.
        - Скорее всего, - согласился я, - других княжеств поблизости нет. Прибудем на место, тогда и разберемся. Сейчас нам бы самим добраться до дома, - взяв пояс с земли, оставил Зара у костра, - сейчас вернусь, оденусь только, - сказал и направился к палатке, сильно жалея о том, что не прихватил нужное сразу - вдруг Сурьяна уже спит.
        Но она не спала, хотя уже лежала на сооруженной из жестких хвойных веток постели, застеленной шкурами, укрытая одеялом. Горьковатый запах дыма и еловый смолы окутал, въедаясь в ноздри. Сурьяна поднялась выйти.
        - Ты можешь остаться, - остановил ее, - я только переоденусь и уйду.
        Сбросив кожух, откопал из вороха свой походный мешок. Сурьяна осталась, закутавшись плотнее в шкуры, не знала, куда себя и деть, верно. Достал верхицу из мягкой, но плотной ткани, развязал пояс, стянув с себя успевшую пропитаться ночной сыростью льняную рубаху. Ощутил, как Сурьяна чувствует легкое стеснение, бросил на нее взгляд, хотя не собирался этого делать, представляя, что ее рядом нет - только плохо у меня получалось. Неровный свет огня играл на ее лице, отражаясь в глазах влажными бликами. Она не отвела взгляда, когда я остался в одних штанах. Скомкав верхицу, бросил ее обратно в мешок. Я сдерживался весь этот долгий день, но преграда, выстроенная мной, рухнула, дав волю пламени, что бурлило во мне все это время, обжигая нещадно. Возбуждение прокатилось по телу дрожью. Сурьяна, сглотнув, медпенно подняла взгляд.
        6_5
        - Почему ты смотришь? - спросил, поворачиваясь.
        Она облизала сухие блестевшие губы и рассеянно посмотрела перед собой.
        - Я…
        - Ты бы могла отвернуться, - каким-то образом я оказался рядом, взял ее за подбородок, вынуждая посмотреть на меня.
        - Я собиралась, - раскрылись ее губы, чуть побагровевшие от прикуса.
        - Не верю. Не верю ни одному слову, - склонился ниже, ее запах проникал все глубже, что в глазах темнело, вынуждая напрячься больше, и вся кровь хлынула вниз живота, отяжеляя плоть.
        Она старалась смотреть только мне в глаза, а в следующий миг ее ресницы опустились, взгляд остановился на моих губах. Я собрал в горсти ее волосы, склонился еще ближе, касаясь губами ее тонкой, как волосок венки, на виске.
        - Скажи, что ты не хочешь меня, и я уйду, - прошептал глухо, потому что горло сжимало от скручивающего желания обладать ею.
        Сурьяна молчала, колеблясь, но мне уже был ясен ее ответ - ее дыхание колыхнулось по моей щеки неровно, она пошевелилась, выныривая из одеяла, отдаваясь моим рукам. Ее щеки наливались краской.
        - Я хочу, чтобы ты остался, - прошептала очень тихо, будто боялась собственного признания, боялась собственного желания, которое охватило ее тело, делая его горячим, податливым и мягким. Скромная и храбрая Сурьяна.
        Я стянул с себя оставшуюся одежду и опустился на постель, укладываясь рядом. Притянул Сурьяну к себе спиной, упираясь локтем одной руки в грубую постель, забрался рукой под тонкую ткань рубахи, оглаживая бедро, подхватил под коленом, придвигая ее ближе спиной. Сурьяна следовала мне, доверяясь, дыхание ее давно сбилось, и доказательства ее желания я ощутил уже скоро - скользнул пальцами у нее между ног, легонько касаясь нежной плоти. Дикие толчки крови сделали мою плоть каменной, болезненно-твердой. Я медленно погрузил пальцы в обжигающий источник наслаждения, а он послушно раскрывался и обволакивал мои пальцы тягучей влагой. Сурьяна задрожала. Убрал руку и припал к ее губам, чуть поворачивая ее к себе пальцами за подбородок, одновременно проник внутрь горячего, ждущего меня лона. Осторожно, стараясь не делать резких движений, не накинуться, как голодный зверь, сполна наслаждаясь погружением, с упоением ласкал ее сочные и отзывчивые губы. Все больше раскрывая влажные лепестки, растягивая зажатый бутон ее лона, стараясь не разодрать в клочья своим давлением и агонией желания, что сжирало меня
изнутри. Но сейчас будет все по- другому.
        Жар ударил, скатываясь потом по спине, когда я плавно входил в сочное лоно, растягивая его мучительно медпенно, проталкиваясь внутрь и выпуская собственное томление. С каждым толчком наслаждение нарастало снежным комом, суля обрушиться оползнем. Сурьяна закинула руку мне за шею, держась крепче, когда я начал двигаться резче и быстрее, расталкивая волны дрожи по телу до тех пор, пока не начал уже жадно врываться в нее рывками, и томление расплескивалось через края. Рваное дыхание Сурьяны обрывалось глухими вскриками. Я толкался в ее тугое лоно, сжимая груди, рвано дышал ей в губы, наблюдая, как на ей красивом лице отражается наслаждение, как дрожат губы и крылья носа, чувствуя, как вонзаются в шею ее ногти, когда я размеренно вторгался еще глубже и жестче. Наконец, тихий стон прокатился по горлу Сурьяны, она судорожно сжала мою плоть внутри себя. Одновременно меня выплеснуло бурно и долго.
        Сурьяна дышала обрывисто, постепенно затихая, ослабляя хватку, а я покрывал ее лицо и губы поцелуями - никуда не отпущу. Моя. Только моя, и ничья больше.
        - Заберу с собой, слышишь? - шипел я, все еще содрогаясь от неослабших волн блаженства, что настигали меня беспрерывно раз за разом. - Поедешь со мной. Слышишь?
        - Да… да… - шептала в ответ Сурьяна, горячо отвечая на мои поцелуи, гладя шею, плечи, прижимаясь спиной и бедрами к груди и паху.
        Марево постепенно рассеялось, я выскользнул из ее жаркого лона, давая ей отдохнуть. Посмотрел на полог, за которым осталась сырая ночь. К костру ныне я уже не вернусь, придется Зару сторожить одному.
        Глава 7
        Я проснулась рано. В палатке было прохладно - очаг давно прогорел, но мне не было холодно, потому что обнимавший меня Вротислав не давал замерзнуть: тепло его тела согревало. Вспомнила эту ночь, и жар залил лицо, что и обжечься можно, и внутри такая сумятица. Тело пробуждалось, и каждая мышца отдавалась приятной негой, она прокатывалась теплой волной и будоражила. Не верила, что все это происходит со мной, и эти проникновенные слова, что шептал мне Вротислав, осыпая поцелуями, разжигали и горячили еще больше.
        Вчера мне весь день пришлось делать вид, что ничего между нами не произошло, но это плохо у меня получалось, казалось, он видит меня насквозь и осуждает. Особенно это было ощутимо, когда его жгучий взгляд полосовал меня, стоило показаться в его окружении. Он больше не заговаривал со мной, а вечером, когда вошел, чтобы взять вещи, что-то внутри меня лопнуло, до боли в груди не хотелось ничего скрывать, сказать все как есть, признаться, кто я - и будь что будет, лишь бы не испытывать этой тяжести, этого рвущегося наружу влечения, что захватило меня целиком. Его страсть и желание подхватили как бурной поток реки, и понесли осторожно, не давая пораниться об острые углы, разбиться вдребезги о камни. Еще вчера извелась вся - непозволительно раздвигать ноги перед едва знакомым мужчиной, а другая часть толкала вперед и чувствовала, что это вспыхнувшая связь неслучайна. Почему-то я думала, что он жалеет о ней, но сегодня убедилась
        - нет. Его жадные губы на моей коже, грохот сердца, порывистые, едва сдержанные движения… Одного раза оказалось мало, он брал меня вновь и вновь, до изнеможения, до капель пота, стекавших по его виску, до приятных судорог в мышцах, предаваясь безумству, будто сам огонь Ярилого ока вошел в него и жег нещадно, купая в страсти и сладких, на грани нежности и грубости, боли и ласке. Наши тела сплетались, запахи смешивались, пьяня и кружа голову, и я давала волю своим желаниям, своей потребности в нем, и телу, лаская его и принимая.
        - Осторожней, Сурьяна, - говорил, задыхаясь, волнуясь о моем самочувствии, но не в силах был оторваться сам, беря бурно и исступленно.
        Это будет завтра, а сейчас - именно так. Больше, еще, горячее. И неважно, что будет потом. Я позволила себя принять эти ласки, купаясь в наслаждении, которого так боялась ранее. Теперь я могла пойти на этот шаг, окунуться в эти чувства, желания, в этот огонь, который будет греть своим жаром в моем не совсем светлом будущем. Хоть у княжича, кажется, имелись свои замыслы. Только вот если узнает правду, как отзовется? И как мне найти смелость признаться? Да и поверит ли?
        Я выдохнула тяжело, открывая от спокойного спящего княжича взгляд. Кажется, пока мы спали, прошел мелкий дождь, и в щели струился свежий запах обильной росы, разбавляя наши запахи. Я чуть пошевелилась, и Вротислав тут же проснулся, сжимая меня еще крепче, зарывшись носом в волосы, шумно потянул в себя их запах.
        - Замерзла? - спросил, оглаживая ласковым взглядом мое лицо, мягко касаясь пальцами щеки, обводя подбородок, шею, проведя по ключице. И только теперь было видно, как он молод, еще совсем еще мальчишка. И будто и не спал совсем, хотя так и было - короткий сон не в счет.
        - Согрей, - попросила я, стыдясь собственных слов, но они сами бесстыдно срывались с губ, потому что меня сейчас границы дозволенного стерлись, размылись дождем.
        Уголки губ Вротислава дрогнули в улыбке, он потянулся, поворачиваясь, и вот уже оказался сверху, прижимаясь губами к мои губам, проникая в глубоком поцелуе так упоительно, что под веками посыпались искры удовольствия. Спустился ниже, захватывая губами загрубевшую от прохлады вершинку соска, чуть втягивая и прикусывая слегка, разгоняя по телу жгучие волны дрожи. Прижался пахом, опаляя меня своим сильным возбуждением. Я задохнулась, вновь погружаясь в бурную реку моих и его чувств, соединявшихся в одно-единственное - жажду слиться и раствориться друг в друге.
        Он склонился вниз. Я чувствовала каждый его вдох, когда он скользнул губами по животу и опустился ниже между бедер, коснулся губами чувствительной плоти, провел языком по складкам. Я выгнулась дугой от острой вспышки блажи, раскачиваясь в такт его движениям.
        - Что ты делаешь?
        Но он не останавливался, касался мягкими губами вновь и вновь, ласкал языком, пробираясь вглубь. Сбросив остатки смущения, больше не в силах сопротивляться, я доверилась ему, откидываясь на постель, пронзая его волосы пальцами. Тихо застонала от нарастающего бессилия и чего-то огромного сладко-дурманящего, настолько необъятного, что в глазах темнело. Он провел пальцами по влажным складкам и вошел, не успела я перевести дыхание. Задвигался неотрывно. А я сквозь ресницы и мутную пелену сознания наблюдала за ним, и все еще не верила, что это происходит со мной, кусала губы и сдерживала стоны от острых ощущений, чтобы те, кто был сейчас по ту сторону тонких стен, ничего не услышали, вдавливала пальцы в его лопатки, вздрагивая от каждого толчка, изгибаясь навстречу новым еще более мощным и твердым. Смотрела на него, как густеет сумрак в его радужках, оттененных прядями волос, что опали на лоб и скулы, он не выпускал из своего плена ни на миг, не давая передышки полнее глотнуть воздуха. А потом вдруг прикрыл веки, стиснув плечи, и рывками вторгался, и я ощутила, как в меня проливается горячее мужское
семя. Вротислав замедлился, прижимаясь к саднившим от поцелуев губам, выплескивая всю свою страсть до последней капли, и я чувствовала, как он двигается во мне до упора, и выгибалась под ним, вбирая, впуская его глубже.
        Нет. Такого не может быть. Но это была явь, живая, бившая наотмашь трепещущими волнами, где я на поверхности качалась в такт движениям Вротислава, пронзая его волосы и обхватив ногами пояс. В какой-то миг утихла, не в воле больше шевелиться, потому что силы разом покинули меня, оставляя только лихорадочную дрожь. Вротислав провел ладонью по бедру к поясу, посмотрел в глаза, а мне хотелось сгореть от стыда, от его жгучего, полного каким-то невыносимым удовольствием и, вместе с тем, острого взгляда. И хотелось прикрыть себя руками, настолько мукой это показалась. Губы пекло, и между ног горячо и слишком влажно.
        - Я заберу тебя в Роудук, - вдруг сказал он, напомнив, что он о том говорил еще вчера, но это было в порыве, но теперь понимаю, что всерьез то намерился совершить. - Ты поедешь со мной, - не спрашивал - утверждал, сжимая пальцами мои голые плечи.
        7_2
        - Сначала нужно добраться до места, - отмахнулась я, не зная, что и сказать, потому что внутри занозой засел страх.
        Я повела плечами и села, потому что взгляд княжича потемнел разом, задавил, что дышать стало трудно. Повела плечами зябко, как только первая пелена мари спала.
        - Я не знаю, откуда ты родом, - услышала позади, а следом плечо обожгло его дыхание, - не знаю, где твой дом, - коснулся губами кожи, отчего мурашки посыпались по спине и шее, - не знаю, что ты скрываешь, - он продел руки под моими локтями, взяв в ладони груди, чуть сжал, лаская пальцами, - но это для меня ничего не значит.
        Я повернула голову и тут же его губы припали к моим, дыхание княжича вновь распалялось. Боги! Верно, не выйдем отсюда, если так будет продолжаться.
        - Я хочу, чтобы ты стала моей, Сурьяна.
        За стенами послышался шум, выдергивая меня из недр неги, не успела толком сообразить, как раздались приближавшиеся шаги, шурша травой.
        - Вротислав! - позвал кто-то из гридней, кажется, Кресмир.
        Я сжалась вся, страшась того, что сюда заглянет, но напрасно - терпеливо ждал. Вротислав только сжал челюсти, стиснул меня еще так крепко, будто боялся, что я упорхну. Как же это мучительно… мучительно сладко - быть в его объятиях, чувствовать его будоражившую силу, что голова кругом. Разве такое может быть? Я не понимала. Теперь ни для кого не будет тайной, что между нами. Нет признаваться нельзя. Только насмех себя поставлю. Глупость это все! Пройдет. Я на это надеюсь.
        - У тебя есть время спуститься к роднику, пока мы будет собираться, - прошептал он, касаясь губами уха.
        Я кивнула, он нехотя выпустил и поднялся резко. Щеки полыхнули огнем, когда княжич предстал совершенно нагой, нисколько не скрываясь, двигаясь расслабленно. А я любовалась, насколько его тело ладно сложено, как перекатывались под чуть бронзовой кожей тугие мышцы на руках и ногах, как напряжение стекалось по плоскому твердому животу в еще напряженную плоть, как легко и с каким-то изяществом зверя натягивал он штаны и рубаху. Одевшись, он задержался, завладевая моими губами на этот раз жадно и пылко, будто пытался глубже запечатлеть этот миг, ведь до следующей ночи еще далеко. От этой мысли внутри занемело и поплыло все.
        - Вротислав! - раздалось уже настойчивее.
        - Иду, - прорычал.
        Он ушел. А я так и осталась сидеть, ощущая, как все во мне дрожит и колышется губительным ураганом, который вот-вот снесет, сотрет в пыль, и тогда будет уже поздно. Это всего лишь просто порыв, и все уляжется само, да только что-то не верилось. Я судорожно выдохнула и поднялась, поспешив надеть что-нибудь, ощущая, как горит кожа там, где всю ночь касались его губы и пальцы. В голове туман, я плохо соображала, и только приятная боль, отзывавшаяся в теле на каждое движение, давала ощущение яви. Я надела вчерашнюю свою одежду, которую развесила на жерди сушиться, заплела волосы, собирая себя по крупицам, и стало немного легче. Собрав в мешок свои вещи и постель, слыша, как все громче переговаривались гридни и фыркали неподалеку кони. Я вышла наружу, но, вопреки моим ожиданиям, никто будто и не заметил моего появления - сновали по прогалине, каждый справляясь со своими обязанностями. Не стала задерживаться и направилась в сторону чащобы, спустилась к журчавшему между поросших мхом камней роднику, где мы еще вчера набирали в меха воды. Сегодня было пасмурно, от сырой земли веяло холодом, но к обеду
должно стать теплее. Я присела, зачерпнув в горсти воды, плеснула в лицо, потом еще и еще… Студеная вода обжигала и пробуждала, делая голову ясной.
        Умывшись как следует, вернулась. Мои вещи были уже нагружены на седло и мне только оставалось ждать, когда другие закончат собираться. Расправила свой походной плащ - было прохладно еще, да и по лесу идти под пологом густых крон, куда не добирается тепло так быстро как на открытом лугу. Я стояла близко к лошади за ней меня верно никто не заметил, потому что Волод и Кресмир, которые провели упряжь вдруг заговорили:
        - И что он возиться с это девчонкой это, уже давно бы собрались. - бурчал Волод.
        - Да пусть возится пока может. Князь не просто так его в княжество требует вернуться.
        - Как же не просто? А для чего? - недоумевал Волод.
        - Пустая ты голова, - хохотнул Кресмир, - Найтар еще до отъезда говорил о том, как вернется сынок, женить его сразу. Так что пусть забавляется.
        Я перебирала пряди гривы своей кобылы, да только пальцы вдруг слушаться перестали, как онемевшие стали. Гридни ушли, забирать последние скрутки кошмы что лежали кучей у прогоревшего костра, я скользнула взглядом по прогалине наскакивая взглядом на Вротислова и от чего-то дурно сделалось внутри что дышать нечем оказалось и горько на языке. Пусть и не надеялось ки на что, но слышать такое пришлось не по душе, до какой-то саднящей боли в груди. Будто вся та бурная река. Которая несла меня в потоке обмелела мгновенно оставим на самом дне жадно хватать воздух.
        7_3
        Я поежилась зябко и отвернулась, сникнув совсем, больше не смотрела в его сторону. Когда все костры были потушены, а кони навьючены, поднялись в седла и вновь погрузились в еще сумрачный и стылый лес. Гридни, приподнятые духом, бодро переговаривались, не забывая посматривать по сторонам да держать оружие поблизости - кто знает, как напасть может притаиться за тем или иным деревом. Но кругом было тихо и неподвижно. Поднявшееся над окоемом солнце проглянуло сквозь махровые ветви. Хмарь спала не только с чащобы, но и с сердца, только в полной мере насладиться ею не могла - такая муть была внутри, бута яд выпила. А я ведь ничего от этой встречи не ожидала. Да мне и не нужно, но что-то жалило изнутри, и саднило. Я избегала его взгляда, пытаясь как-то отгородиться, отрешиться от собственных чувств и мыслей, но они настигали меня вновь и вновь, пихая грубо и больно, и я чувствовала себя все хуже и хуже. Выходит, обманывала себя, где-то в глубине надеялась… Где-то в глубине зародилось иное чувство, которое я прятала от себя, а теперь оно погибало, как росток погибает без воды и солнечного тепла. Забыться
не получалось - каждый раз мое внимание обращалось к Вротиславу. Злилась страшно на себя за это. Не думала, что будет так больно, почти нестерпимо.
        Небесное светило уже пекло, но внутри меня было темно и безжизненно. Вротислав приближался время от времени, ровняясь с моей лошадью, кажется, он стал понимать, что со мной что-то происходит, я не хотела этого показывать, но ничего не могла с собой поделать, мне было плохо. Ком горечи встал в горле. Правда обрушилась на меня непомерной тяжестью, и принять ее было тяжело, невозможно совсем. Я всего лишь встречная для него, и это увлеченность, огонь, что горит так ярко и обжигает так больно и так желанно всего лишь на время. Мы разойдемся, и он не вспомнит обо мне. Только зачем он говорил такие опьяняющие слова? Чувства становились все острее, а мысли все темнее и мрачнее, одна тяжелей другой, внутри меня будто осколки льда, дышать трудно. И зачем на меня сейчас смотрит так проникновенно, так горячо, выжигая всю меня изнутри?
        Молодой листвы на деревьях уже столько, что глубина леса полнилась зеленоватым маревом. День постепенно клонился к вечеру, тягуче и безмятежно. Самый скверный день после той страшной стычки с татями, а может быть, еще хуже. Тогда удар был столь стремительный, что я ничего не успела понять, испытать в полной мере, а сейчас яд действовал очень медпенно, проникая в кровь, я выгорала мучительно долго, и это была пытка.
        Место для стойбища подыскали среди молодых зеленых елок. Но когда-то здесь была тень раскидистого кудрявого дуба, от которого остался только трухпявый ствол, сломленный ветром, открывая землю теплу и свету, поэтому здесь уже тянулись молодые деревца. Как и всегда, разворачивались слаженно, ставили широкие палатки, разводили костры, таскали воду с родника. И скоро по напитанной росой траве заструился дым, придавленный к земле вечерней сырой мглой, змеями уползая в густые сумрачные чащобы. Запахло пряно и вкусно овсяной кашей да жареными карасями: Волод выловил в небольшой запруде, через который проезжали мимо совсем недавно. Их там было столько, что впору руками ловить, а сетью молодой парень справился быстро. Почти все гридни собрались за общим костром.
        И чем ближе ночь, тем сильнее заходилось волнекие в груди, шумное, оглушительное, до онемения в животе, такое, что даже шатало. Я безвольно приготавливала внутри палатки все ко сну. Запалила небольшой костерок, что Волод обложил камнями, чуть присыпав с боков землей, раскрутила вьюки с медвежьим шкурами: завернешься в такую - что в печку влез. Постелила постель, хотя желала бежать прочь подальше. Спрятаться, запереться и не выходить никуда. Дыхание прервалось, когда раздался шорох, и откинулся тяжелый полог. Вротислав со снедью в руках нырнул внутрь палатки.
        - Ты уже второй вечер ничего не ешь, - поставил принесенное рядом у костра. - Буду тебя кормить.
        - Я не хочу, - ответила, встряхнув платок, сложила и повесила на жердь, да тут же вздрогнула, когда сильные руки княжича обхватили поперек пояса и к себе прижали, так, что в груди занемело, и все тело ослабло вдруг разом, безвольным стало и мягким, поддаваясь горячим объятиям.
        - Что с тобой случилось? Ответь мне, - горячее дыхание обожгло шею, разгоняя по телу щекочущие мурашки.
        - Ничего, - попыталась отстраниться, злясь на себя, что не могу толком ответить нужное, путано разом стало в голове от его близости, от запаха, что проникал в самые поры.
        - Я же вижу, Сурьяна. Что тебя беспокоит?
        Вротислав вдруг напрягся - я ощущала, а потом вдруг выпустил, взял руку и поднес к лицу. Я ощутила дрожащее дыхание на своих пальцах, легкое касание горячих сухих губ. Толком не успела ничего понять, как мое запястье на миг обожгло что-то холодное и повисло тяжестью. Повернула голову: широкое обручье поблескивало на моей руке. Повернулась, намереваясь снять скорее, будто на мне не украшение, а змея, да только Вротислав не позволил. Завладев мои губами, сплетя мои пальцы со своими, сжав крепко, не разомкнуть.
        7_4
        - Упрямая, Сурьяна. Если услышала, что от гридней - не верь ничему.
        С языка едва не сорвалась подступившая колкость, но она испарилась, когда княжич вновь впился в мои губы с какой-то немыслимой жадностью.
        - Я так скучал весь день, безумно, - обжигал он словами самую душу.
        В какой-то миг поняла, что не могу оттолкнуть, запретить, да и не хочу. To, что рвалось изнутри, томилось весь день, захлестнуло с головой.
        Все случилось быстро и стремительно. Вротислав сдернул с себя одежду, забрался руками под мою рубаху, развязав тесьму на штанах, стянул до колен, оголяя бедра. Еще прохладный воздух мазнул по коже, забираясь под рубаху, но вскоре жар, исходивший от Вротислава, окутал густо. Одним рывком он развязал свои штаны, расположившись сзади, толкнулся напряженно, порывисто, не в силах сдержаться больше. Я охнула, когда ощутила его внутри себя полностью, прогнула спину, позволяя войти глубже, опершись о шкуры локтями. Возбуждение слишком острое, чтобы удержаться, полоснуло по животу. Вротислав обхватил округлости, сминая сильными пальцами, одним толчком врезался вновь, я прошипела от резкого проникновения, вызывающего невольное возмущение и стон, что сорвался с моих губ. Волна жара накрыла, лоно начинало сокращаться от его движений внутри меня, а низ живота болезненно тяжелеть. Вротислав вколачивался в меня, крепко удерживая в руках. Быстрые, мощные толчки пронизывали тело насквозь острым жалящим удовольствием. Яркого и сильного настолько, что воля расплавилась, как воск, под его напором. Он брал меня
безумно, яро, совершая упругие твердые толчки, раз за разом беспрерывной чередой, еще и еще, сжимая в руках, насаживая на себя, дергая резко, вбиваясь в мои бедра, пока меня с головой не залил жар, что вытеснил куда-то вверх. Блаженство клокочущей жаркой дрожью покатилось по всему телу, когда внутрь меня ударилось что-то горячее, тугое, заполняя изнутри, растекаясь. Влажно вдруг сделалось между ног, так, что теперь были слышны шлепки. Вплеснувшись до опустошения, Вротислав навис, накрывая мои кисти, теперь двигался медленно и размеренно, утихая понемногу. Его губы воздушно прошлись по моей шее сзади, оставляя влажный след, что холодил кожу, покрывшейся испариной. Прикрыла веки, все еще сотрясая от столь страстной близости, такой мощной, как степная буря. Но по малу марево таяло, а блажь стекала с тела приятным теплом. Я открыла глаза, потянув в себя туго воздух, уставившись еще туманным взглядом в обручье, что так и осталось на моем запястье. Сухо сглотнула. Вротислава все еще колотило сильной дрожью. Он не спешил отпускать, до сих пор находясь во мне.
        Я собрала силы и отстранилась от него сама. Сгрести себя по частям не получилось быстро, как хотелось бы. Я медпила, но все же привела себя в порядок и поправила рубашку и волосы, стараясь не смотреть на обнаженного княжича. Но так просто мне не удалось сбежать. Вротислав завладел губами, лаская их упоительно долго, он до конца стянул с меня штаны, не обращая внимания на все мои возмущения - справиться с ним мне не под силу, поэтому я просто замерла, наблюдая, как он огладил мои ноги, колени, бедра. В кольце его рук сделалось неожиданно тепло и спокойно, сердце заколотилось размеренно. Умиротворение накатывало на меня и становилась даже душно и сонливо. Я молча вдыхала запах Вротислава, смешанный с горьковатым дымом, стараясь не думать о том, как мне нравилось дышать им.
        Его лицо было спокойным и, вместе с тем, задумчивым, тень залегла в серо- льдистых глазах. А мне хотелось выть от распирающих невыносимо болезненных чувств, теперь, когда, оправившись, я вдруг ощутила себя в глубокой яме. Все внутри тянулось к нему, но умом я понимал, что не следует пускать его внутрь себя, нещадно рубила все ветви, чтобы не было ничего, что могло еще цепляться за него. Внутри пекло, так, что проступали непрошенные слезы, и я одергивала себя, ругая. Вротислав сел рядом, развернув, рывком подтянул меня к себе, закинув мои ноги себе на колени, потянулся за снедью, придвигая ближе. Отщипнул белую мякоть и поднос к моим губам, вынуждая принять пищу, хотя нутро все сжималось, вытесняя все наружу, что я жевать толком не могла. Он наблюдал за мной молча, продолжая кормить с рук. Пусть. Пусть пока будет так, пусть обнимает, целует жарко, кормит, а как только минуем Ворожский лес, покину отряд сама.
        Я смотрела ему в глаза, беря губами очередной кусочек, и обдумывала все, что мне нужно будет сделать. Так будет лучше. Так правильно. Он не должен знать, кто я. У него своя жизкь, у меня своя, эта встреча всего лишь случай - не более. Я умела запираться за замок - однажды это сделала, и в этот раз смогу.
        Глава 8
        - Вот она - река Яруница, что в Сохшу идет, через день на месте уже будем.
        Белозар сощурился, глядя на серебристую ленту, что тянулась меж зеленых холмов, теряясь в гуще ивняка. Ворожский лес остался за плечами. Семь дней пути как один прошел - не заметили. Трава поднялась за это время высоко, зазеленело все, и зацвели дикие яблони густо белыми снежными шапками, дурманно пахло, что голову кружило.
        Только с каждым днем внутри меня тянула грузом тревога. Я повернулся, посмотрел на Сурьяну - она заметно поникла, улыбка пропала с ее лица, которой она одаривала меня в тайне ото всех. Я запретил снимать с запястье обручье, но она все же его снимала. Упрямая девица.
        - Скоро закат, надо бы поспешить, тут весь должна у реки быть, если, конечно, не разграбили и спалили тати, - продолжал говорить Белозар.
        Сурьяна встрепенулась, бросила на меня быстрый взгляд, и помрачнела еще сильнее, так, что зелень в глазах увяла вовсе. Плотно губы сжала и отвернулась.
        - Ну что скажешь, княжич, свернем или под небом заночуем?
        - Веди в весь, - бросил ему.
        Гридни приободрились, зашумели разговорами.
        До веси добрались быстро, едва только солнце краем прохладного леса коснулось, как она выплыла из-за лесистого холма. Ватага двинулась в середину единственной улицы, хоть срубы будто вразброс поставлены. Въехали на узкий двор головы местного, поднимая суету в безмятежной жизни селян. Изба старосты всех не могла расселить, потому пришлось по разным дворам разбрестись - место каждому нашлось где заночевать. Условились поутру на заимке собраться, и дальше в путь, чтобы уже до Роудука к вечеру добраться.
        Хозяева, что приветили нас с Сурьяной под своей теплой крышей, выставила на стол все, чем богаты. Староста - с длинный бородой, кустистыми бровями, немолодой, но до заката еще не одна зима, с кулаками крепкими и взглядом цепким
        - не пытал лишним разговором. Да и к чему? Они ведь почти у самого Роудука живут, сюда вести добираются гораздо быстрее, чем до глуши лесной, откуда мы еще недавно вышли, пахнувшие росой и еловой смолой, с взглядами, глубокими от древесной сени. Я не хотел есть, только ради стараний хозяйки - с ласковой доброй улыбкой женщины - съел печеной утки немного, запив сбитнем пряным и горячим. Хозяйка все на Сурьяну поглядывала - поняла, видно, что это и не отрок вовсе.
        Сурьяна за последнее время изменилась сильно, сейчас, в доме, при огнях лучин и печи, это видно явно - от той колючей девицы и следа не осталось: взгляд мягче стал, зелень в них гуще, и движение плавные неспешные женскую стать выдавали, сложно теперь скрывать ей свою суть. Нежная Сурьяна каждую ночь раскрывалась для меня, позволяя ласкать себя, брать. И я упивался ее запахом, от вкуса ее кожи голову терял. С каждой близостью мне будто мало ее становилось, не мог насытиться. И чем ближе близился Роудук, тем темнее внутри. И мне непонятна эта тревога, что побуждала еще сильнее стиснуть ее в руках, не отпускать от себя ни на шаг.
        Тесная клетушка, которую дали нам хозяева, теплая и чистая. Сурьяна устало скинула сапоги, расплела волосы, преображаясь разом - такая красивая, изгибы ее спины, округлая линия бедер, стройные ноги завораживали, и я не мог отвести глаза. Меня влекло к ней непонятной силой. Эту тягу стало невозможно гасить. Раздевшись, я приблизился со спины. Вся кровь опустилась к паху, наливая плоть твердостью, меня сотрясало жаркими волнами. Коснуться, прижать, ласкать, проникнуть, оставить снаружи и внутри следы своего присутствия - требовательно билось во мне. Сурьяна, проведя по волосам гребнем, отложила его в сторону, откинув голову мне на плечо, прижалась гибким телом, позволяя себя ласкать везде. Забрался под рубаху руками, огладив плоский живот, накрыв полушарии грудей, ощущая в ладонях, как твердеют чувствительные от моих ласк соски, смял и разжал, скрутил тугие горошины между пальцами, так чувствительно отзывавшиеся на мои прикосновения. Дыхание Сурьяны сбилось и сделалось тяжелым, как и мое. Я опустил другую руку к животу и ниже, огладил мягкий пушок, раздвигая бедра, накрыл пальцами горячее и влажное,
готовое принять лоно. От ее запаха в глазах потемнело, тяжесть желания разлилась чернотой в затылке, и прокатилась по телу жаром, наливая меня свинцом.
        Сурьяна затрепетала, когда я прижал ее к себе теснее, давая почувствовать свое возбуждение, погружая пальцы в горячую глубину ее мягких лепестков. Дыхание ее оборвалось и задрожало, она стала горячим воском в моих руках, податливо таяла и плавилась, отдаваясь мне. Красивая, жаждущая, я не мог оторвать от нее взгляд, не мог отстраниться, отпустить не мог. Наклонился к ее плечу, провел губами по нежной токкой коже шеи, делая дорожку к мочке уха, обжег легким укусом. Поддел пальцами свободной руки ее подбородок, поворачивая к себе, завладел теплым пахнущими ягодами губами.
        Золотистые ресницы опустились, бросая веера теней на щеки. Сминая ее губы, лаская в медпенном поцелуе, начал двигать пальцами внутри нее. Толкнулся языком в ее рот, мучительно нежный, сплетаясь с ее языком, скользя по мягким губам, проникая пальцами быстрее. Сурьяна тихо простонала, я выпустил ее и сорвал с нее рубашку, и волосы блестящей медью рассыпались по спине, закрывая поясницу. Я провел руками по ее узкой талии, округлым бедрам. Сурьяна наклонилась, схватившись пальцами за полать, прогнулась. Сжав мягкие округлости, я резко вошел полностью, зашипев. Сурьяна качнулась назад, мне навстречу, судорожно хватая воздух, призывая не медлить, разжигая меня дотла. Я скользнул рукой по животу, начал двигаться, сначала медленно и размеренно, потом резче, быстрее. Внутри клети быстро стало душно. Сурьяна поддавалась моим рывкам иступленнее и отчаяннее, доводя нас обоих до вершины, тлея вожделением.
        Я двигался быстро, глубоко и сильно, толкаясь, нависая, также опершись о полать, испуская короткие выдохи из пересушенного горла, врывался в ее сочащееся соками лоно беспрерывно, еще жестче и безудержней, так, что мне пришлось обхватить ее рукой поперек груди, и теперь с силой толкаться в нее, напрягаясь до темноты в глазах, вынуждая Сурьяну выгнуться дугой и испытывать силу моей страсти.
        - Мы разойдемся, - обронила Сурьяна, выдохнула тяжело.
        - Нет… Даже не думай… Сердце твое, тело, душа - теперь принадлежат мне, - прошептал.
        В ушах нарастал клокот, взгляд заволокло туманом, а горло ободрал собственный стон от острого яркого выплеска, жар затопил с головой. Я замер, вжимаясь в Сурьяну, тягуче изливаясь в нее. Мы оба дрожали, тела покрылись крупными каплями пота, и я удивился, как она, такая хрупкая, выдержала мой напор, в таком не совсем удобном положении?
        - Ты слышишь? - качнулся, толкаясь глубже и вышел.
        - Да… - охнула она, опрокидываясь на меня спиной, не в силах стоять на ногах.
        Подхватил ее на руки - такая легкая, почти невесомая, опустил на застеленную постель. Она овила мою шею руками, притянула к себе, дыша неровно в висок, потершись бедрами о мои бедра. Окутанный запахами близости, я ощутил ее горячие ладони на своей спине - Сурьяна ласкала меня, гладила, уже не сдерживаясь, осторожно и робко, мучительно мало.
        - Что ты со мной делаешь? - прошептал я с какой-то обреченностью, покрывая поцелуями ее лицо, шею, припадая к губам, крадя еще полные страсти выдохи.
        - To же что и ты.
        Я провел рукой по внутреннему бедру, собирая влагу, и погладил ее живот. Сурьяна запустила пальцы мне в волосы, поддалась вверх, прижимаясь горячими грудями ко мне, увлекая лечь и придавить своим весом, чтобы почувствовать сполна. Я опьянен ее нежностью, ее запахом, страстью, что проливалась на меня сейчас волнами.
        - Только попробуй улизнуть. Я не отпущу. Я никого не желал больше, Сурьяна. Ты просто делаешь что-то со мной. Внутри меня. - Сурьяна посмотрела долго, рассматривая. Сейчас ее глаза были темные, как омуты, в них - отражение меня.
        - Что ты хочешь? Я все сделаю. - Провел по ее губам пальцами, очертил линию скулы. Сурьяна упрямо молчала. Я развел ее ноги шире, подбирая под лопатки, склонился, прикусил кожу шеи и пообещал: - Я добьюсь от тебя ответа этой ночью, тебе придется со мной говорить.
        8_2
        - Сурьяна, - прошептал, смакуя ее имя на языке перед тем, как вновь начать целовать, спускаясь губами вниз к животу, касаясь влажных складок, сейчас она пахла мной откровенно и остро.
        - Ты сведешь меня с ума, вывернешь наизнанку, - отозвалась Сурьяна, жадно глотая воздух. - А-а-ах, - простонала, когда я прикусил чувствительный бугорок, втягивая в себя.
        - Уже лучше, - усмехнулся, покидая сокровенное местечко, припадая к набухшим губам. - Упрямая. Моя Сурьяна. Ты меня уже вывернула и продолжаешь что-то делать со мной.
        Сурьяна замерла, почувствовал, как она пьет из меня не только горячие, влажные поцелуи, но и меня тоже пробует на вкус.
        - Ты на этом не успокоишься, да? - прошептала она.
        Качнул головой, сжимая упругую грудь с набухшим соском. Я спустил руку ниже, пальцами погладил мокрое лоно, чтобы дать понять это наверняка. Глаза Сурьяны загорелись нетерпением, этим взглядом можно спалить душу дотла.
        Сглотнула:
        - Не нужно, Вротислав, это лишнее. Ты пожалеешь… потом. Не сразу. Будешь сожалеть об этой встрече.
        - Нет. Я не пожалею. Ты уже должна была это понять. Я хочу тебя всю. Полностью. Несмотря ни на что…
        Я ласкал ее там, Сурьяна задрожала под моим напором, я провел губами по ключице, опустился вниз, прихватывая губами острую вершинку соска, втягивая в себя, чуть посасывая ставший красным бутон. Сурьяна задышала тяжелее.
        - …Ты будешь моей, Сурьяна? - спросил, проникая в глубину разгоряченного сжимавшего мои пальцы лона. - Ответь мне.
        - Сейчас - да… - прошептала, срываясь на тихий стон, - …возьми меня, как хочешь, прямо сейчас.
        Несколько слов вытряхнули меня наизнанку, толкая кровь по венам обжигающим бурным потоком. Она доверяла мне полностью - меня жгло это понимание. Я сглотнул, впервые почувствовав себя обезоруженным. Ее искренность, желание настолько откровенны, чисты, первозданны… Мне сумасшедше хотелось окунуться в этот источник, теплый, окутывающий, безмятежный, утонуть в нем, испытать, попробовать на вкус. Запах ее влажного лона дразнил, сводит с ума, от желания меня шатало.
        - Ты невероятная, - в глотке сухо, как и внутри, я жаждал напиться. - Но ты не знаешь, о чем ты просишь.
        Она провела по моим волосам ладонью, перебирая пальцами пряди, вороша их, и о чем-то думала. В зеленых глазах плавал жгучий огонь. Сурьяна облизала сухие губы, огладила ладонями моим плечи, спустила вниз к локтям, провела по животу, гладя ниже, от чего кровь в голове зашумела громче. Сурьяна обхватила мою плоть пальцами. Мое дыхание задержалось в горле, когда ее пальцы начали двигаться, а сама она сползла вниз, подныривая под меня, вынуждая приподняться. Ощутил на себе ее горячие губы, обхватившие меня, и ладонь, сжавшуюся у самого основания. Я рвано выдохнул, погружаясь в кипучее блаженство, горячие волны прокатывались по телу сокрушающей волной, толкая меня в пропасть, вынуждая непроизвольно раскачивать бедра в такт движению ее нежных тугих губ, втягивавших меня в омут испепеляющей страсти. Я дергался, сжимая простынь в кулаках. Это слишком хорошо. Остановись, Сурьяна, или я точно сойду с ума. Я сдерживал себя, едва не взрываясь в ее ротик, поймав себя на самом краю. Рывком поднял ее, завел руки за голову, растягивая под собой и сжимая запястья.
        - Моя Сурьяна может быть такой…
        Потемневшие глаза Сурьяны полыхали зеленью, как сосновая хвоя, глубокие от сильного желания. Она готова мне отдаться без остатка, меня повело, голову заволокло от этой жгучей бездонной жажды - жажды слиться, соединиться немедленно, стать неразделимыми, вместе погрузиться в глубину блаженства. Толкнулся в нее резко и твердо, Сурьяна продолжала смотреть мне прямо в глаза неразрывно, вздрагивая от моих грубых, едва несдержанных толчков, из раскрывшихся влажных губ вырывались горячие выдохи. Они становились все громче, срывались в стоны.
        Сурьяна впилась пальцами в плечи, приподнимала бедра мне навстречу, давая войти полно, до основания, ловя мои движения, соединяясь с ними. Уже не сдерживал себя, толкаясь резко вперед, отводил бедра назад, чтобы вновь ворваться в нее на всю длину, насаживая на себя.
        Пальцы Сурьяны вонзились мне в плечи, она призывно смотрела на меня, взгляд влажно поблескивал от мокрых движений моей плоти в ней: я проникал глубже, вонзаясь, входя до упора, чувствуя, как по коже поползло приятное тепло и покалывание, задвигался так бурно, что все смазывалось в одно яркое пятно. Глубже и глубже, насколько это приятно, быстрее: быть в ней и чувствовать ее. Последняя черта ее скованности смывалась горячий волной. Сурьяна вскрикнула подо мной, порочно выгибаясь навстречу, обнимая меня ногами. Я сжал пальцы на ее бедрах и дернул на себя, пронизывая плотью на всю глубину. Меня скрутило в стальной жгут, от сладкой муки что была невыносимой, вынуждая пролиться горячей струей в ее лоно, дергая на себя.
        Сурьяна продолжала двигаться мне навстречу, приподнимаясь и опускаясь, быстро и влажно нанизываясь на меня. Она тихо и часто задышала, продолжая скользить, растворяясь в блаженстве.
        8_3
        Тонуть в ней невыносимо мучительно, погружаться плотью во влажные, в сладкой росе лепестки. Я остановился, дыша тяжело в губы Сурьяны, огладил линию подбородка, приник к дрожащим от неги губам, собирая с них сладость. Не хотелось отрываться от нее, не выпускать из рук. Сурьяна была расслаблена, но все равно что-то тяготило ее. Словно боялась поверить в случившееся и ждала, когда наваждение рассеется и все встанет на свои места. Но она не понимает, что так, как было прежде, никогда не будет. Она другая, и я тоже. Хочу быть с ней всю оставшуюся жизнь, пустить корни глубже, чтобы сплестись с ней крепче.
        Ничего, ряженка, ты еще поверишь, что это все не сон, у меня достаточно времени, чтобы убедить тебя в этом.
        - Устала?
        Сурьяна кивнула, взгляд затуманенный, обращенный на меня, слишком глубокий, как зеленые омуты лесных прудов, губы, припухшие от поцелуев в полуулыбке, пряди волос, разметавшиеся по подушке, горели костром. Меня пошатнуло от этой завораживающей тягучей красоты и притягательности, она тянулась откуда-то из глубины ее существа, оплетая меня сетями. Я покинул ее тело, опустился рядом, увлек ее за собой, прижимая к себе. Спи, ряженка, а завтра тебе уже не отвертеться. Будешь моей. Я вдыхал запах ее волос - он медовым нектаром тек по горлу, проникал внутрь, растворялся в крови. Я хмелел от нее.
        Лучина догорала, тлея в углу, пепел падал в чашу серыми хлопьями. Струился через приоткрытый волок ночной воздух, напоенный запахом молодой травы и речным рогозом, смешиваясь с ароматом горькой смолы и соками нашей страсти. Пели полуночные птицы. И было в этом что-то большее, чем засыпать с любимой, обнимать ее в этом натопленном до духоты срубе на окраине леса в деревушке у реки. Единение не только тел - наполненность сердца, так что давила на ребра, так, что хотелось шире дышать…
        …Грохот посуды, вырвал меня из сна. Открыл веки, прищуриваясь от обилия утреннего света, что лился в оконный проруб в полумрак клети, разгоняя стылые тени по углам. Хозяева уже проснулись и шумели в горнице. Я повернулся, чтобы загрести Сурьяны в охапку, прижать к себе ее сонную, вжаться напряженным естеством… да только уставился на пустую постель и смятую подушку. Лед сполз по спине к поясу, вынудив вскинуться с постели и оглядеться, выискивая вещи Сурьяны. Внутри все закаменело. Я заметался по клети зверем, подобрал рубаху, натянул на себя, следом штаны. Куда могла в такую рань пойти? Если бы по нужде какой, то почему с собой все свои вещи взяла? И сумку заплечную, и гребень? Меня ошпарило изнутри кипятком гнева от одной мысли, что Сурьяна…
        Задержав дыхание, миновал переход и вышел в горницу. Хозяйка хпопотала у печи, варганя утреннюю трапезу. Увидев меня, удивилась немного, растерявшись, что сказать - я видом своим всполошенным напугал ее.
        - Где дев… - осекся, едва не выдав тайну Сурьяны. Что бы хозяева ни думали, а выдать ее я не мог, - отрок где?
        - Так куда ему деваться? Не видала его, княже, - отерла руки о рушник.
        Стиснул до скрежета зубы, бросился из горницы на крыльцо. В голове билось одно
        - неспроста она вчера отвечала путанно, отдаваясь так отчаянно пылко. Неспроста.
        Сбежав с порога, я дошел до крохотной бани, куда она могла пойти в первую очередь поутру, но внутри никого, сырость только. Вернулся на порог, окидывая реку взглядом, насколько хватало видимости, но никого не берегу не было.
        - Сурьяна! - рванул связками, срывая голос.
        Никто мне не отозвался.
        - Сурьяна!
        Только жужжание ос и далекое пение кукушки. Я вернулся к заимке. Навстречу вышел Зар, видно, желая спустить к реке, чтобы окунуться.
        - Случилось что?
        - Сурьяна… кажется… ушла.
        Зар вытянулся с сомнением, огляделся.
        - Да куда она может одна уйти? Тут она, вернется. Подожди.
        - А нечего ждать, Зар, - подступил я к лучнику, вглядываясь в его лицо. - Ушла она. Еще ночью ушла.
        На шум из хлева вышел Кресмир. За ним девка темноволосая с соломой в косе, поправляя одежду. Увидев мужчин, закуталась в платок, пригнув голову стыдливо, пустилась прочь со двора.
        - Что тут стряслось такое? - приблизился Кресмир.
        - Ничего, - ответил, пронизывая взглядом изрядно помятого гридня, и направился к избе.
        К столу уже подтянулся Белозар и Волод. Я пролетел мимо, что никто из них не успел меня окликнуть. Ввалился в клеть, принялся расхаживать по ней, меряя бесцельно шагами.
        Ушла.
        Билось в груди горячо, что не хватало воздуха и стены давили. Ушла. Гнев ослепил такой силой, что хотелось взреветь и разнести все тут. Короткий вдох, удар ногой - и скамья полетела в стену, с грохотом ударилась о брусья и, треснув, рухнула на пол. Пронизал пальцами волосы, потянул до боли и жжения в глазах.
        Как она могла… так поступить… со мной! Я же душу наизнанку вывернул перед ней, а она наплевала. Проклятье! Леший бы ее побрал!
        Внутри неуемного горело все, что не потушить никакой водой, так скверно я еще себя не чувствовал. Такого обмана еще не переживал. Он ядом разносился по венам, отравляя, высушивая, скручивая в узлы. Невыносимо!
        Ну нет! На это мы не договаривались, ряженка! Не думай, что так легко сможешь от меня сбежать! Я бросился к своему мешку, собрал вещи, оделся и, опоясавшись, глянул на пустую взбитую постель, где еще вчера Сурьяна горячо обнимал меня и ласкала…
        И покинул клеть.
        8_4
        Я отправился прямиком в стойло.
        - Куда ты? - ворвался Зар, когда я уже седлал жеребца и приготовился выезжать.
        - В Воловий Рог, - ответил, затянув сбрую, и поднялся в седло.
        - Возвращайтесь в Роудук без меня, князю скажешь, что вернусь, но чуть позже.
        - Может, я с тобой? Белозару поручим донести Найтару.
        Я поднял взгляд, раздумывая: с одной стороны, мне хотелось быть одному и попутчики не нужны, но с другой - так поиски будут гораздо быстрее, тем более лучнику можно многое доверить, чем тому же Кресмиру.
        - Хорошо, - тронув пяткам, направляясь к выходу, - догонишь.
        Минув двор, на котором уже сновали гридни, собираясь в путь, я пустил коня в ворота и направил по дороге вдоль русла, притормозив животное, только когда удалился от деревеньки, чтобы Зар смог догнать меня, хотя ждать не было сил, и заминка злила.
        Оглядел облитые золотом рассвета холмы. Сурьяна, верно, уже смогла уйти далеко. Несносная девчонка, одна отправилась через дикие места, не побоялась. Конечно, она пойдет каким-то окольным лутем, я приеду в городище вперед нее и буду следить за тем, кто въезжает в город - мимо меня она не проскочит.
        Думаешь, так просто тебя отпущу, птичка. Поймаю и запру в своей клетке, больше не сбежишь от меня никогда.
        Я, оторвав взгляд от глади реки, повернулся назад на глухой звук. Зар галопом гнал коня. Я ударил пятками, незамедлительно пускаясь в погоню. До Воловьего Рога полдня пути - ке так и далеко, но время тянулось слишком долго. Меня штормило и выворачивало наизнанку от неизвестности и ощущения того, что Сурьяна где-то одна, вдали от меня, и это оглушало тревогой. Безумное притяжение к ней, томительная тяга тянула из меня жилы и толкала в пропасть. Внутри меня вихрь неспокойствия все рушил и бился о грудь, вынуждая корчиться от невозможности посмотреть на нее, прикоснуться, будто у меня отняли руку, выдернули сердце из груди, и без этого я вынужден как-то существовать. Гадкое состояние, невыносимое, нетерпимое.
        Все меньше стали попадаться лесные массивы, сменяясь зелеными лугами, проплывали мимо деревеньки, появлялись из-за высоких холмов новые, тянуло дымом, и его горечь оседала на языке вместе с тьмой, что разрасталась во мне. Тьмой от отчаяния, что я не увижу ее больше. Девушку, которая так глубоко засела внутри, пустив в меня свои корни, сплетаясь с моей плотью и душой. Внутри пекло и саднило, во мне огромная дыра. Мы остановились только раз у одной веси у крайней избы, чтобы напиться из колодца ледяной воды и напоить загнанных коней. А потом снова пустились в дорогу.
        Воловий Рог был достаточно обширный, с высокими стенами, обнесенными вокруг посада, сердцевина городка на высоком холме, огибаемом широкой рекой Сохши. Торговый город, поэтому как только мы выехали на пыльную улицу, на нас обрушились разные звуки: лай собак, стук молотов, голоса людей, что наполняли улицы. Поймать Сурьяну в таком многолюдье сложно…
        В первую очередь я остановился у ворот, договариваясь с привратниками. Те обещали доложить, если попадется отрок по моему описанию, конечно, без платы не обошлось. Мы остановились почти на самой окраине улицы в постоялом дворе, шумном и тесном, но выбора не было. Оставалось только ждать, но ждать в стенах было невыносимо, и я, как загнанный зверь, кружился вокруг двора, всматриваясь в лица людей, что жили здесь, и тех, кто появлялся на улицах: купцы, рыбаки, ремесленники, вглядывался в лица девушек и вздрагивал, когда в толпе мелькала рыжая коса, и зло стискивал зубы, когда оказывалось, что вовсе не той, которую я так искал. С приближением вечера, как только огни начали везде загораться, а народ помалу разбредаться, вернулся Зар и доложил, что его поиски не принесли плодов. Страх острыми зубами вгрызся мне в спину - что если по пути с Сурьяной что-то произошло, а я здесь? Она так и не появлялась ни этим вечером, ни утром после бессонной ночи, что я провел в клети, глядя в окно, выходящее на частокол ворот. Утро тоже не принесло ничего. Сурьяна не появлялась и на третий день тоже.
        - Может, она наврала все, - предположил Зар, отпивая из чары медовухи.
        Я оглядел людную корчму мрачным взглядом. Я не ел эти три дня и, верно, пугал своим скверным видом лучника, но мне было плевать.
        Наврала… От мысли, что она могла меня обмануть, рвало на лоскуты. Еще никогда мне не было так гадко и плохо. Я на самом дне, корчился в муках от потери. До безумия хотел ее, жаждал. Я же вывернулся перед ней наизнанку, вытряхнул всего себя, бросил к ее ногам, а она - ушла. Хладнокровно и безразлично. Я грохнул чарой по столу, расплескав мутную жидкость браги, поднялся и вышел из-за стола. Зар всполошился вместе со мной.
        - Пойду снова на площадь, там буду всю ночь, - сказал он.
        Бессмысленно это все. Сурьяны здесь нет. Или есть… Каким-то внутренним чутьем я знал, что она здесь. И надо искать. Не уеду отсюда, пока не найду. Без нее не уеду. Пусть Зар возвращается в Роудук, а я останусь здесь.
        Мы вышли под навес. Лучник направился в сторону площади, а я - к воротам, еще не закрывшимся на ночь.
        8_5
        Стылый воздух ворошил волосы, но от прогретой солнцем земли парило. Кресень в самом пике. Здесь - у ворот на окраине городища - воздух, напоенный цветением и свежестью обильной росы, что веяла с лугов, застеленных туманом. Отсюда с вершины я наблюдал, как белые клочья движутся медленно, наползая на небольшой тесный посад, растворяясь в свете костров, что жгли на окраине. Сурьяна могла бы жить в одной из этих построек, но не мог же я заходить в каждую избу и искать ее. Хотя, если не отыщу, то так и сделаю. Все переверну тут. Сумрак сгущался все плотнее, погружая во тьму зеленые долины и реку, тянувшуюся широкой лентой к окоему. Только стихший шум города тревожил воздух, но уже не так сильно, как днем, но все же и ночью тут кипела жизнь. За три для пребывания здесь уже привык.
        Прошла седмица, проведенная в Воловьем Роге, как один сплошной день или ночь
        - мне уже было все равно. Несколько раз отец посылал за мной, требовал домой, но я отправлял с гончим один и тот же ответ - чтобы не ждал. Конечно, князь мог сам наведаться, и тогда мне так или иначе придется следовать его воле. Хотя у него, должно быть, другие заботы, ведь растет сын.
        На восьмой день в постоялый двор вновь приехал посыльный, на этот раз с вестью. Недоброй, как оказалось. Рожденный Русной ребенок умер, и князь незамедлительно требовал вернуться. Признать, меня эта весть огорчила - Найтар так надеялся, и жену взял их чужих земель. Молодая, здоровая Русна, выходит, не приживется в Роудуке…
        Это утро стало для меня самым отвратительным, впервые мне не хотелось вставать и выходить, я был жив и мертв одновременно. Вспоминал проведенное с Сурьяной время, наполненное ее запахами, прикосновениями, мимолетными улыбками, перед глазами стояли зеленые омуты. Окружение не существовало для меня, только она. Не хотелось ничего, только уставиться в потолок и не двигаться. И плевать, что творилось кругом. Но Зар вынудил меня подняться. Постучав громко в дверь, лучник вошел.
        - На площади народу столько, кажется, новые купцы прибыли с юга. Может, сходим? А еще, - Зар задумчиво потер подбородок, - князь велел мне привезти тебя в Роудук… иначе, - посмотрел исподлобья, - …он мне голову отрубит.
        Я с шумом втянул в себя воздух, сжимая зубы, сердясь. Князь решил управлять мной угрозами. Хотелось послать его куда подальше вместе с его княжеством, но не подставлять же под удар Зара. А князь свои обещания держит. Особенно сейчас, он ведь, верно, раздавлен страшно потерей еще одного наследника.
        - Сильно же ты прикипел, - выдернул Зар из мыслей, - не знаю, как князю тебя доставлять в таком состоянии, - окинул взглядом Зар, когда я поднялся. - Голову снесет точно.
        Я глянул на него, промолчав.
        - Жду у ворот, - ответил лучник и вышел.
        Я поднялся, прошел кушату и умылся. Ледяная вода взбодрила немного. Отершись рушником и одевшись, взял пояс с оружием и покинул клеть. Расплатившись с хозяином, спустился во двор. Солнечный свет ударил по глазам больно, так, что прищурился, оглядывая площадку, куда вывел коней Зар, ожидая, когда я спущусь.
        - Ну так что, пойдем к лоткам? - спросил он.
        Я посмотрел в сторону людной улицы. И внутри все скребло от боли, так черство там стало, что я уже не понимал, чего хочу. Пойти и не найти ее там… было невыносимей, чем просто покинуть Воловий Рог, и эта мысли била плетьми по самому сердцу. Назад пути уже не будет, я окончательно порву ту хлипкую ниточку, что связывала меня с ней, порву и кану в пропасть. Если ли зелье, способное выжечь эту распирающую изнутри пустоту? Только яд ее заполнит, больше ничто не сможет. Я кивнул, все же соглашаясь отчасти от того, что просто не мог переступить эти ворота и разорвать нить и открыть рану, которая будет кровоточить вечность.
        Погрузившись в людный поток, мы прошли мощеную тесовыми досками улицу и углубились в Торжок. Шум людской сводил с ума, давил, мне стало слишком тесно здесь находиться. Хотелось бежать прочь отсюда, но мы следовали меж рядов лотков с разным товаром: тканями, железом, глиняной посудой, мехами, кожей - всего, что только можно продавать. Огненное око распалялось жарко, пекло макушку, и душно становилось, ко всему воняло копченостями, рыбой, дымом. Я уже не всматривался в лица, не вслушивался в разговоры, просто шел, протискиваясь через толпу. Зар решил идти по другой окраине площади, мы условились встретиться у ворот. Но мне уже было все равно. Я шагал бесцельно. Кто-то признавал во мне зажиточного, смотрел с любопытством, особенно женщины были внимательны. Мой взгляд, а точнее, что-то внутреннее, зацепилось за блеск. Я остановился перед лотком, полнившимся разными побрякушками и украшениями. Вспомнил, как у такого же встретил Сурьяну, и поднял взгляд чуть выше.
        Предо мной лежали разные по величине и материалу гребни: из кости, дерева, резные и витиеватые. Ряженка ведь тоже выбирала себе гребень. Именно он выпал из ее рук, когда я на нее наскочил, разворачиваясь, едва не сшиб с ног. Я потянул руку, желая взять один из них, похожий на тот, что подарил ряженке, и тут же коснулся пальцами потянувшейся в одно время со мной женской узкой кисти. Девичья рука тут же ускользнула. Пронаблюдав за ней взглядом, я повернулся.
        8_6
        Перед глазами темные пятна поплыли. Я сглотнул, не веря собственным глазам. Наверное, мне так напекло в голову, что чудится всякое, но передо мной стояла Сурьяна. Только не та Сурьяна, которую я знал - в мужском рубище, в шапке, надвинутой едва ли не на глаза, а та Сурьяна, которая была со мной по ночам. Волосы медными каскадами стелились по плечам, перетянутые на лбу вышитым бусинами очельем, на висках - грозди лунниц и подвесок разных, как и на тонкой шее, и на хрупких запястьях, в платье из беленого льна, подвязанном алым пояском под грудью. Я бы точно подумал, что мне привиделось, если бы не всплеснувший в зелени глазах испуг, взметнувшийся снопом искр. Сурьяна вздрогнула, очнувшись, попятилась назад, будто нежить увидела.
        - Сурьяна, что с тобой? - подступила какая-то девица, глянула на меня испуганно, потом на Сурьяну и снова на меня, и загустилась краской смущения.
        Сурьяна моргнула, развернулась резко, хватая свою спутницу, и дернула за собой.
        - Пошли, - бросилась едва ли ни бегом прочь от меня, оборачиваясь тревожно: испуг метался в ее глазах.
        Не хочет меня видеть, значит. Ряженка удалялась, уже скрываясь в толпе. Я прожигал ее взглядом, складывая все в голове. А внутри поднималась волна гнева и… разочарования, холодного и болезненного одновременно. Обманула. Никакая она не простая девица и от меня шарахнулась, как от прокаженного, от пса цепного, будто я то, что видеть и знать она не желает. Пустое. В глазах темнело, звуки исчезли, только в груди камнем билось сердце, тяжело и быстро. Я словно в черной яме.
        - Ну что, ничего?
        Я не сразу заметил возникшего рядом Зара. Он, проследив за моим взглядом, посмотрел туда же.
        - Ты чего увидел? - скрестил он руки на груди, настораживаясь.
        - Так, показалось, - ответил, возвращая взгляд на толпу, Сурьяны уже не было видно, затерялась где-то среди построек.
        - Пошли, пора возвращаться, - сжал я кулаки и развернулся, намереваясь немедленно покинуть это шумное место и скорее оказаться подальше от него. Только каждый следующий шаг давался с трудом, будто мне на ноги колодки надели, а от сердца отрывали что-то живое, выдрав с кровью.
        Нет.
        Я остановился. Зар, пройдя чуть вперед, обернулся и тоже остановился, в недоумении смотря на меня. Так не пойдет, пташка. Так просто я тебя не отпущу! Даже не надейся, ряженка. Ты моя с самой первой встречи. И плевать, что ты там думаешь, и кто ты.
        - Жди на постоялом дворе, - бросил лучнику и развернулся, резко бросаясь обратно в толпу.
        - Вротислав?! - услышал только окрик Зара, но он быстро растворился в шуме.
        Я бежал в сторону, куда пустилась моя беглянка, протискивался через толпу, бежал к главным восточным воротам, оглядываясь. Нужно найти ее быстрее. Страх полоснул, когда я понял, что могу вновь потерять ее. Отчаянно вертел головой, ощущая, как горло будто сдавливает стольной кулак. Среди разодетых женщин я все же выхватил взглядом подол белого платья. Сорвался с места, преследуя двух девиц, быстро покидавших торговую площадь, выбиравших дорогу по краю ограждения и построек.
        Сурьяна, видимо, почувствовав погоню, обернулась и, бросив свою сопровождающую, вовсе пустилась бегом, приподнимая колыхавшийся в ногах подол. Конечно, от меня она убежать далеко не могла - я настиг ее, стремительно обхватил поперек пояса, от земли отрывая. Она взвилась как лисица, выгибаясь, забилась, пытаясь вырваться.
        - Отпусти, - пыхтела шумно, вцепившись мне в руку, распаляя во мне гнев своим сопротивлением.
        - Быстро же ты меня забыла. Не отпущу, не надейся. Не отпущу, никогда, - говорил, зарывшись носом в ее волосы, вдыхая дурманный запах липы - вязкий и сладкий.
        Меня пробрала дрожь, все тело напряглось до каменной твердости. Сурьяна перестала вдруг сопротивляться, обмякла в руках, поддаваясь моим ласкам. Скользнув губами по коже шеи, находя ее нектарные губы, я вжался в ее рот, толкаясь языком, целуя жадно, грубо, так, что земля уходила из-под ног.
        - Я так долго искал… Так долго ждал и нашел… Моя Сурьяна… - говорил в перерывах между поцелуями.
        По щекам Сурьяны текли слезы, и я их собирал губами и вновь завладевал ее ртом.
        - Нас увидят… - шептала в ответ Сурьяна, овивая мою шею, отвечая на поцелуи.
        Я опустил ее на землю, не собираясь выпускать ее из рук, увлек за собой в сумрак одной из построек.
        8_7
        Потеснил ее к стене, разглядывая всю, касаясь огненных прядей волос. Сурьяна только смотрела, утягивая меня в зелень своих глаз. Снаружи доносился людской шум, а внутри была тишина. Солнечные лучи, просачивающиеся через щели, падали на медь ее волос и скулу, рисуя тоненькую полосу, что попадала на мою руку и жгла кожу.
        - Как же я по тебе соскучился, - огладил ее подбородок и шею. - Почему ты ушла?
        - Так нужно было, и… лучше для тебя и меня.
        - Нет, не лучше, для меня не лучше, - поднял взгляд с ее губ, внимательно посмотрев в глаза. - Кто ты, Сурьяна?
        Сурьяна сомкнула губы, задышала глубже. Молчала.
        - Впрочем, это неважно, - прошептал еще глуше. - Кем бы ты ни была, я приеду за тобой и заберу, а если нужно будет - выкраду. Вижу… - оглядел ее украшения девичьи и волосы распущенные - хоть венок на голову одевай и себе бери, - никому ты не обещана. Скажи, кто твои родичи, я пойду к ним сейчас, - коснулся ее губ, слаще и желаннее которых не было в моей жизни.
        Сурьяна покачала головой.
        - Родичи далеко отсюда, княжич. Я приехала в Воловий рог к своему дяде, князю Яруну.
        Я отстранился, но только для того, чтобы посмотреть ей в глаза.
        - Серьезно, ряженка? Или запутать хочешь?
        Сурьяна смотрела, обдавая речной свежестью взгляда, искреннего, глубокого.
        - Не думала, что ты станешь меня искать…
        Хотелось стиснуть ее крепко и доказать уже, насколько мои слова правдивы. Я сглотнул сухо, пристально смотря на нее, не веря все еще, что она в моих руках, дрожащая, горячая. Склонился, завладевая ее губами, целуя сначала медленно, наслаждаясь ее нежностью и мягкостью, а потом глубже, нетерпеливее.
        - Моя любимая, желанная, Сурьяна.
        Меня распирало изнутри. Я все ей скажу, но немного позже, потому что сейчас просто не мог. Но обязательно дам ей почувствовать, как все это важно для меня. Теперь она от меня никуда не денется. И все же злая штука - эта судьба в руках Матери пряхи. Шум с улицы заставил меня остановиться. Сурьяна, часто дыша, поправила волосы, украшения.
        - Мне нужно идти, Вротислав, - прошептала, а я рук разомкнуть не мог, гладил ее плечи, вбирая этот миг в себя с жадностью.
        Сурьяна вдруг подтянулась, охватив мое лицо ладонями, прильнула к моим губам, поцеловала жарко и настойчиво, а потом резко отстранилась и пустилась прочь, выбегая из сумрачного укрытия, оставляя меня одного. Я слышал, как удаляются шаги, слышал голос Сурьяны, она что-то кому-то объясняла, а потом ее голос удалился и смешался с шумом городского торжища. Меня все еще шатало от того, что нечто горячее распирало грудь и кружило голову, и хотелось кричать во всю глотку от радости.
        Нашел ее, свою ряженку, свою драгоценность, свою жизнь, душу…
        Глава 9
        Я бежала, бежала прочь. Боги, как было трудно покидать эту клеть и спящего Вротислава, но я уже все решила, и назад пути нет. И только потом поняла, что это был побег от самой себя. Мне не скрыться и не стереть из памяти все то, что случилось между нами.
        Из избы старосты в густую ночь мне удалось уйти незамеченной, выйти на околицу и бежать через луг, путаясь в траве. Одежда промокла от росы, было тяжело идти. Я могла заблудиться в темноте, когда забрезжил долгожданный рассвет, стало намного легче. До Воловьего Рога оказалось рукой подать, и все равно путь был бесконечно долгий. Когда вышла на большак, села на телегу купца, что направлялся в город на торжище, благо самый разгар.
        Самое сложное было - когда я упала перед дядей на колени, рассказывая обо всем, что случилось со мной в пути. Слезы текли из глаз непрестанно, только они были вызваны другой болью - той, что точила меня с того мига, как я выскользнула из постели княжича, болью расставания с тем, кто стал роднее и ближе всех. Князь Ярун потемнел лицом. Только потом я поняла, что за меня он испугался, что могла я и вовсе не вернуться. И, наверное, втайне чувствуя свою в том вину, ведь меня он позвал к себе, как самую любимую племянницу погостить да с его женой Дияной побыть - родила она недавно. Ярун сразу весточку отослал моему отцу о моем прибытии и здравии, разъясняясь с тем, что сталось с воеводой и воинами его брата.
        А после началась самая изнурительная пытка. Я жила в Воловьем Роге и была будто сама не своя. Дни смазывались, я им потеряла счет. Тонула в собственной тоске и отчаянии, не замечала, что было за окном, сидя в тереме, не выходя даже, и злилась на себя страшно за то, что Вротислав из моей головы не уходил и сердца не покидал, как надеялась я изначально. Не так просто оказалось забыть близость, полную страсти и жара, она раскаляла мою душу и тело после еще сильнее, сушила. В моей груди будто дыра разверзлась, огромная, саднящая. Воспоминания приносили муки, они терзали меня и причиняли боль такую, что не могла дышать, и ныла в груди пустота, бездонная, холодная и пугающая.
        Дияна - жена моего дядьки - забеспокоилась моим состоянием и затворничеством, послала ко мне помощницу свою, а та уговорила на торг пойти, вытащила-таки из сумрачного сруба. Прогулка и в самом деле пользу принесла, немного развеялась тяжесть, но когда шла меж лотков и увидела гребень, похожий на тот, что Вротислав мне подарил при первой нашей встрече, все внутри затрепыхалось, забилось, волнуя так, что сердце больно сжалось. Рука сама потянулась ощутить вновь, испытать те мгновения, как тут вдруг я коснулась руки чей-то, кто потянулся за тем же гребнем, что и я. Меня будто молнией прошибло, увидев до боли знакомое лицо. Вротислав повернулся смотрел на меня с удивлением и одновременно замешательством. А я глазам не поверила, что он это был. Будто сон, наваждение. Но нет, княжич стоял передо мной, буравя серыми такими родными глазами. Я испугалась сильно, не знаю чего, зачем побежала прочь от того, к кому так душа рвалась, бежала от того, кого горячо в глубине ждала, любила. Боялась осуждения, и он смотрел так строго, так твердо, укоряюще, ранил своим взглядом.
        Я на шаг сбилась, в голове шумело, в глазах тьма. Рата все спрашивала меня, что случилось, от кого бегу? Кто парень тот на торжке? Чем меня напугал так сильно? Я ответить ей ничего не могла, задыхаясь, сглатывая - слова комом в горле встали. Да и что ответить? Как? И дяде своему ничего не сказала про княжича, про то, что с ним была… Стыд жег, как и страх. Не думала, что трусихой такой окажусь.
        - Отстань, поняла? - огрызнулась на помощницу, а сама чуть не заплакала.
        И взъярилась, как дикая рысь, когда княжич догнал меня все же, заключил в кольцо рук, от земли оторвал, к себе прижал.
        Все же бежал за мной…
        И только когда прижал меня к себе жарко, целуя жадно, я затихла разом, все силы покинули меня, потому что невозможно было устоять, невозможно оттолкнуть, как соскучилась, как хотела его коснуться безумно, отчаянно, голодно. Задрожала, слыша его голос, по которому так истосковалась. Поняла, что за мной он только приехал, меня искал все это время, все эти дни долгие. И что все слова, что он мне говорил - правда, не утешить он хотел, а полюбил крепко, так, что за мной тут же последовал, не раздумывая, не сомневаясь…
        - Слава Богам, князь мне косы повыдергал бы, если бы что случилось худого! - накинулась Рата, когда я, всполошенная и взволнованная, вышла из постройки, поспешив к стражникам, от которых отделилась еще у ворот торжища.
        Я могла только молчать, сдерживая свою радость и тревогу одновременно. Не верила все еще, что искал меня, что за мной пришел. И изменился он будто, осунулся немного, взгляд будто потяжелел, видно, что долго его терзало что-то, и внутри все замирало, когда я понимала, что это он по мне так, из-за меня ночами не спал и не ел. По ряженки своей. По мне. И неважно, кем была я. Только бы рядом с ним.
        Дияре мне все же пришлось рассказать. Жена князя, видя перемену во мне резкую, заподозрила сразу неладное, да и не могла я внутри себя держать все, теперь уже нет.
        А после того, как следующим вечером весточка пришла к князю Яруну, что Вротислав пообещал вернуться не один, так уже таить вовсе не под силу мне, глаза сами выдавали радость и трепет.
        И все же когда Серьпень - время сенокоса - минул, и лето на убыль пошло, тревога закралась в сердце, и ожидание возвращения Вротислава мукой стало. Я все от окна не отходила, смотрела на голубые дали леса, дышала воздухом сладким, пропитанным хвоей, в котором улавливались иные запахи: холодные, прелые, влажные - приближение осени, прохладной и безмятежной, и тогда легче становилось. И мысли тягостные стали как небо, на котором теперь уже надолго заклубились облака. Потяжелел воздух, напоенный влагой вымытого дождем леса. Тревога моя усилилась, когда и на третью луну не появилась женская кровь. Мысли мои, как и сердце и чрево, тяжелели. И хоть с виду незаметно еще вовсе ничего, а внутри меня изменения сильные были.
        Дияна все поняла, когда я занедужила, бела лицом стала, да и как не увидеть женщине, что тяжела была не один раз. Я все чаще с ней в светелки оставалась, коротая дни за шитьем, малодушно решая, что домой не вернусь. Уже нет, уйду куда-нибудь, только не с таким позором в родные стены. Дияна в мою сторону смотрела, улыбалась ласково и тепло и молчала, спокойная, безмятежная. Я даже разозлилась на нее, решив не приходить больше к ней, да только мои мысли вмиг оборвались, когда в светелку вбежали девки, зашумев наперебой.
        - Приехали! Княжич из Роудука приехал!
        Глава 10
        Густой свет от лучины играл тенями на брусчатых стенах. Нутро терема шумело гуляньем. Теперь Роудук будет гудеть целую седмицу до самых первых морозов. Найтару пришлась по душе княжна, князь немного отвлекся от той нежданной потери, смотря на невесту со спокойствием и уверенностью.
        Пройдя обряд, скрепив восславлениями узы, Сурьяну повели в правую часть терема, я последовал за ней чуть позже, уходя из горницы и пирующих гостей.
        Бесшумно войдя в светелку, приблизился со спины, сжал любимую в объятиях, вдыхая жадно сладкий запах липы и шиповника, зарываясь в водопаде ее густых, скрывающих спину до самой поясницы волос, дергая на затылке тесьму - очелье сползло с головы, я подхватил его, отложил в сторону, развернул Сурьяну к себе, оглядывая голодно. Моя теперь. Вся, целиком. Трепещущая в моих руках, желанная, любимая, ждущая. Потянул с себя расшитый кафтан, Сурьяна подобрала рубаху, стягивая ее с меня, снял с нее платье белоснежное, а следом ночную рубаху, любуясь ее женственной красотой. Из приоткрытого войлока струился холодный осенний воздух, разгоняя духоту терема, тревожа чуть огни лучин - языки пламени покачивались, играя алыми отсветами на волосах Сурьяны, разливаясь золотом по коже. Я приник к ее губам, целуя исступленно, укладывая на приготовленную постель.
        - Теперь ты моя, никуда не сбежишь от меня, уже не выйдет, ряженка.
        Сурьяна улыбнулась только, глаза заблестели слезами. Я склонился, сжимая ее плечи, чтобы собрать губами капельки, скользнувшие из уголков глаз, теснее прижался к ней, наслаждаясь соленым привкусом ее счастья и своим обожанием и безумным влечением к этой необыкновенной пленительной девушке - Сурьяне, теперь моей жене.
        Перевел взгляд на ее подрагивающий живот, на обнаженную грудь, на округлые бедра и раздвинутые ноги. Сорвал штаны и швырнул на пол, сжал хрупкие плечи, опрокидывая ее навзничь и глядя в широко распахнутые зеленые, как глубины самого дремучего леса, глаза, затуманенные влагой и желанием.
        - Я знала, что ты найдешь меня, - тихо шептала Сурьяна, гладя в мое лицо.
        - У меня просто не было выбора. Ты мне его не оставила, несносная девчонка. Я бы умер без тебя… - собственный голос казался сухим и едва слышным от собственной тяжести желания.
        Я вдохнул аромат кожи Сурьяны с жадностью, блаженно расслабляясь, чувствуя, как все внутри вздымается, переворачивается, меняется. Рядом с ней я живой, тот, кто может защитить ее, кто может ласкать ее, целовать. Только я - больше никто. Она принадлежит мне, а я - ей. И это любовь вовсе не жажда близости. Это дыхание моей жизни. Моей жизни в ней, ее во - мне. Я отвоевал ее душу себе, и она сделала то же самое со мной. Вдох-выдох - один на двоих.
        Я раздвинул ноги Сурьяны и лег между ними, согнув в коленях, вошел в нее, выдохнув, когда ощутил жар и как она сжимает меня собой, призывая задвигаться сначала медленно и размеренно, потом быстрее и резче, соединяясь не только телами, но и душами, скрепляя ту тонкую связь, что мы сумели сохранить. Я слишком сильно и долго хотел ее, и теперь она в моих руках. Потемнело в глазах, задвигался быстрее, врываясь глубже, погружаясь в омуты, застонал от удовольствия - невыносимого, безумного, беспощадного. Я готов умереть от разрывавшего на части удовольствия, ощущения ее тела изнутри. И так будет всегда. Вместе, оголенные, живые, любящие. Я толкался внутрь глубокими рывками, шипя сквозь стиснутые зубы, глядя на ее приоткрытые губы, наслаждаясь ее взглядом, доводя нас до вершины. Погружаясь на всю длину, чувствуя, как она покрывалась испариной, и я тоже, наслаждаясь тем, как она сжимала мои бедра и выгибалась отжелания, вынуждая меня вбиваться в нее быстро, непрестанно, видя на дне ее зрачков свое отражение, а она в моих - свое. Я жадно впился в ее дрожавшие губы, все резче двигая бедрами, бился в ней
жадно и страстно.
        - Д-а-а-а, - ударился, как волны о скалу, стон Сурьяны, сплелся с моим, вынуждая корчиться от наслаждения, ощущая, как сдавливает меня легкими спазмами.
        Подхватив колыхавшуюся грудь, я жадно накрыл торчащий сосок губами, втянул в себя, давая Сурьяне почувствовать остроту наслаждения. Она изогнулась подо мной, и я ярко ощутил, как сжимает меня ее лоно, волнами лаская плоть, выплескивавшую в нее. Толчок, еще толчок, быстро, резко. Я остановился, накрывая ртом покрасневшие губы Сурьяны, хватая ее короткие рваные вдохи.
        Отвел бедра и замер. Меня вытряхнуло всего так, что на миг растворился, разносясь за грань видимого. Сурьяна обвила мою шею. Ее ресницы дрожали, поблескивала под их тяжелой сенью зелень ее глаз, затуманенная пережитой встряской.
        - Откуда ты такая?
        Пронизал волосы пятерней, сглотнул, смотря на нее, не веря, что она в моих руках
        - дрожащая, горячая, любимая, желанная. Я качнулся в последний раз, толкаясь, Сурьяна охнула, блаженно прикрывая веки, задышала часто и глубоко. Огладил ее, она приластилась ко мне, обвив ногами. Ручная совсем, не дикарка вовсе, его Сурьяна - нежная, трепетная, любимая. Дрожь ее тела постепенно затихла.
        - Почему плачет моя Сурьяна? - глухо спросил я.
        - Не знаю, - тихо прошептала она, - от неверия. Тебя ведь тоже что-то тяготит?
        Я склонился над ней, провел краями губ по ее дрожащим горячим губам, огладил ее талию, бедра, качнувшись, потершись об нее своим вздрагивающим возбуждением.
        - Переживаешь за будущее Роудука? - спросила, когда поняла, что я не отвечу.
        За то недолгое время до свадебного обряда, что она пребывала здесь, всякого наслушалась, верно. Сурьяна подняла руку, запуская пальцы мне в волосы, пронизывая.
        - Тебе незачем волноваться, Вротислав. Все будетхорошо.
        Я хмыкнул.
        - Откуда ты можешь знать, ты же не ведунья и не волхва?
        10_2
        Сурьяна посмотрела долго, в другой раз она бы уколола взглядом, но сейчас топила меня в теплых омутах своих глаз, будоража. Она взяла мою руку и опустила на свою грудь, прижимая, направляя ее вниз, я огладил упругий холм с напряженным сжавшимся соском, она вела дальше вниз к животу и остановилась.
        Миг недоумевал, а следом понимание взорвалось жгучими искрами, разлилось по телу теплой волной чего-то огромного, не умещавшегося во мне.
        Сурьяна переплела свои пальцы с моими. Я явственно почувствовал биение еще одной жизни, совсем еще крохотной, но оно все во мне перевернуло в один миг, всю жизнь, раздавив распиравшими от счастья чувствами, что рванулись из меня вихрем. Но я просто смотрел на Сурьяну и молчал, чтобы не показаться в ее глазах глупым и пьяным от счастья. Сухие горячие ладони обхватили мое лицо. Я все же попытался разлепить губы и сказать что-то, но лишь смотрел. Смотрел на самую невероятную для меня девочку, хранившую в себе самое драгоценное для меня. Сурьяне этого было достаточно - видеть мои глаза в этот миг, она ласково приникла к моим губам, а я смог вдохнуть, собираясь в единое целое, и воспринимать мир, но уже не как прежде. Меня и ее, и того, что в ней, под моей ладонью. Я рядом с ней, но мне мало Сурьяны. Я стиснул ее хрупкую, родную в объятиях и не мог заставить себя разомкнуть их.
        - Зарожденному в любви плоду не страшно никакое проклятие, - прошептала, уткнувшись носом мне в шею.
        Ширясь от той мощи, что она давала мне, я оглаживал, ласкал, целовал и не мог насытиться ею. Это невозможно. Я обрел ее - свою душу, свою жизнь, обрел ту, что способна продолжить меня, укрепить, сделать сильнее, сделать непобедимым.
        В преддверии первого тепла я подарила ему сына. Крепкого здорового. Вротислав вынес его на свет, показывая чадо Яриле сильному и Небу-отцу, Земле-матери, сам завернул в свою обережную рубаху, вернулся ко мне, нянчась с ним. Я забрала у него дитя. Сын, прильнув к материнской груди, утих. Подняла голову и замерла, сплетясь с его горящим взглядом. Вротислав смотрел на меня так, будто перед ним не роженица измученная и усталая, вскармливающая ребенка, а богиня. И так горячо и душно сделалось в груди, что дышать разом нечем стало от волнения глубокого, что вся боль от потуг схлынула разом.
        Вротислав опустился рядом, а я прижалась к его губам и тут же скривилась, улыбнулась от того, как сын слишком больно причмокнул грудь.
        - Маленький ревнивец, - погладил по головке Вротислав, а я, завороженная, наблюдала за ними - отцом и сыном, сильными, красивыми, самыми горячо любимыми.
        Вротислав оказался достойным мужчиной для меня, не остановился ни перед чем. С ним я необыкновенно счастлива, желанна и любима. Прошел почти год с того мига, как он вытащил меня из той беды, ставшей роковой в моей судьбе, и вместе с тем принесшей смысл в мою жизнь. Он нашел меня, не останавливаясь ни перед чем. Мы обрели друг друга. Он подарил мне целый мир - новый огромный, светлый - купая в своей любви и нежности. Да, он невероятно нежен, мой Вротислав, самый желанный, долгожданный, родной.
        - Вротислав, - позвала я, отвлекая его от сына. Вротислав поднял взгляд, смотрел на меня с обожанием. - Я люблю тебя, - горячо прошептала, вкладывая в слова всю глубину чувств.
        Вротислав запустил пальцы под мои взмокшие волосы, огладив шею, навис еще ниже, целуя страстно, горячо, уже не в силах сдерживаться. Становясь настолько близко, насколько еще никогда не был, и этому чувству не было предела. Нас свела случайная встреча, память о которой мы хранили глубоко в сердце, не показывая ее никому, встреча, которую никто не ждал - ни он, ни я. И кто же знал, что, убегая друг от друга, наши дороги вновь сплетутся во второй и третий раз - раз за разом, потому что кто-то один взял смелость и впустил в себя любовь, возродив ее в другом. И этого достаточно, чтобы обрести себя.
        Все будет хорошо, я это знаю сердцем.
        Твой взгляд сжигает мое сердце дотла.
        Мне становится трудно дышать, стоит твоему имени сорваться с моих губ.
        Жизнь становится бесконечно пустой, когда тебя рядом нет,
        и одиночество, как горькая полынь, отравляет мне кровь.
        Я не могу без тебя…

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader, BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к