Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Бакулин Вячеслав: " Призраки И Пулеметы " - читать онлайн

Сохранить .
Призраки и пулеметы (сборник)
Вячеслав Бакулин

Игорь Владимирович Вардунас

Виктор Глумов

Андрей Андреевич Уланов

Дарья Зарубина

Дмитрий Олегович Силлов

Андрей Гребенщиков

Элеонора Генриховна Раткевич

Анна Евгеньевна Гурова

Александр Шакилов

Андрей Левицкий

Александр Геннадьевич Бачило

Шимун Врочек

Владимир Свержин

К. А. Терина

Максим Тихомиров

Карина Шаинян

Александра Давыдова

Диана Д. Удовиченко

Никита Аверин


        Холодный туман с Темзы смешивается с чадом фабричных труб, скрывая силуэты и глуша звуки.
        Полная луна озаряет вересковые пустоши и древние замки, над которыми кричат проклятые столетия назад души.
        Стальные рыбы скользят в толще вод или небесной выси, а их создатели в неслыханной дерзости своей бросают вызов Творцу.
        Неуловима, как тень, неудержима, как пар, сопровождаемая лаем пулеметов Гатлинга, яростным ревом турбин и лязгом зубчатых колес, шествует новая эпоха.
        Эфирно! Эффектно! Элементарно!
        И все же, об этом никогда не напишут в «Таймс»…




        Призраки и пулеметы (сборник)
        Составители Вячеслав Бакулин, Никита Аверин




        Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.
        © В. Бакулин, Н. Аверин
        © Коллектив авторов
          «Издательство АСТ




        Максим Тихомиров
        Эра Мориарти. Хрящи и жемчуга

        – Сто? Ровно сто? Не больше и не меньше?
        – Истинно так, сэр. Как есть – ровно сотня, голова в голову. Я их дважды пересчитал, ваша светлость.
        – И все были мертвы?
        – Все, как есть, сэр. Я, конечно, не доктор, как ваш друг, и мало что смыслю в медицине – но уж мертвого от живого отличить смогу, пусть это даже и не человек.
        – Вы что же, любезнейший, – пульс у них щупали или сердце выслушивали?
        – Я, сударь мой, к этим образинам и подойти-то боюсь, даже когда они мертвее некуда. Где уж мне знать, в каком месте у них пульс искать или, там, сердце слушать. К ним и к живым-то прикасаться противно. Я лучше с медузой поцелуюсь, чем по своей воле к такой твари притронусь или ей меня тронуть позволю. Чур меня!
        – Так значит, уважаемый, вы к телам не подходили?
        – Нет, ваша светлость. Я ж говорю – от ворот на них посмотрел, пересчитал и сразу в участок бегом припустил.
        – Так как же вы поняли, что они мертвые?
        – Да проще некуда. У каждого в затылке – ну или как там называется место, где у них голова в холку переходит? вашего друга доктора спросите, ему, чай, виднее – дыра, да такая, что кулак пройдет. Сами посудите, кто выживет с такой дырой-то в башке? То-то и оно, что никто. Мертвые они были.
        – Все сто?
        – Ага. Все как есть. Нет, ну вы представьте только – сотня марсианцев лежат, чудно так лежат, тремя розетками, голова к голове, и все мертвые! Когда такое еще увидишь? И где, как не в Лондоне?
        – И где же эта сотня мертвецов сейчас, любезный мой друг капитан?
        – А мне почем знать? Нету, сами видите. Склад пустой, ветер по углам гуляет… Своими бы глазами не увидел – так и не поверил бы, расскажи кто.
        – Вас сколько времени здесь не было?
        – Дайте прикинуть… Часов-то у меня отродясь не было, откуда у нашего брата часы? Биг-Бен как раз четверть пополуночи отбил, когда я сюда заглянул, а пока я за констеблем Мелкиным бегал, да пока его уговорил, да пока котел раскочегарили в авто, да сюда двинули – почитай, еще две четверти часа как с куста… Ну точно, когда сюда с констеблем возвернулись, да все просмотрели, да по окрестностям глянули – час пробило. Потом он в Скотланд-Ярд звонить отправился, а я тут один-одинешенек остался, дожидаться да приглядывать, чтоб не нарушил кто чего.
        – Такой, значит, хронометраж…
        – Не знаю я, благородный сэр, какой такой хреноматраж вы в виду имеете – но по всему выходит, что за ту половину часа, что никого здесь не было, кто-то сотню покойников раз! – и умыкнул невесть куда.
        – Так может, и не было покойников никаких?
        – Ну как же, судари мои! Как же! А кровища вся эта тогда откуда? А?…

* * *

        Этот примечательный диалог состоялся ранним осенним утром на берегу Темзы, в районе портовых складов и доков – там, куда ни один здравомыслящий человек ни за что не отправится по собственной воле.
        В тумане, поднимающемся над бурой гладью реки, смутными силуэтами проступали массивные тела пакгаузов и причалов. Полицейские катера и лодки, стуча двигателями и всплескивая плицами гребных колес, медленно рыскали в тумане вверх и вниз по течению. Неясные тени полисменов, закутанных в непромокаемые плащи, шарили в воде баграми и негромко переговаривались.
        Время от времени то здесь, то там раздавалась трель полицейского свистка; тогда катера устремлялись к источнику звука и на некоторое время, сгрудившись, замирали на месте бесформенной массой корпусов. Потом двигатели начинали стучать громче, и катера расползались вновь, прочесывая свои участки реки, а микротелеграф на запястье моего друга оживал и выдавал очередную последовательность печатных значков на бумажной ленте, в очередной раз сообщавших, что причиной переполоха снова стала давно утопленная хозяином корчага, старый сапог или труп бродячей собаки.
        Дно Темзы щедро на такие находки. Там, в глубине реки, среди ила лежит сама английская история.
        Новая история Великобритании возвышалась сейчас на три сотни футов над речным дном на тонких суставчатых металлических ногах. Три трофейных марсианских боевых треножника, переданных короной после Нашествия и Войны Скотланд-Ярду «для особых нужд», застыли посреди Темзы, и установленные на них мощные прожекторы прорезали предрассветный сумрак зеленоватыми лучами. Воды реки светились, словно океан у тропических рифов, и языки тумана, подсвеченные изнутри, казались разгуливающими по поверхности Темзы призраками.
        Зрелище было завораживающим.
        Утренняя прохлада заставляла ежиться и повыше поднимать воротники плащей. С полей котелка то и дело срывались капли конденсата. Капало с крыши злополучного пакгауза, со шлемов застывших в оцеплении полицейских, с портовых кранов, с перекинутых над рекой тросов подвесной дороги и с треножников. Капли барабанили по деревянному настилу причалов, по брусчатке мостовой, по железным крышам пристроек.
        Лондонский порт, как и район доков, продолжал оставаться одной из территорий, которых так и не коснулись прогресс и цивилизация. Все здесь сохранилось почти в том же виде, как и полстолетия назад. Примыкавшие к портовому району трущобы во множестве плодили преступников лондонского дна, а бесчисленные курильни опиума и игорные притоны давали временный приют добропорядочным некогда лондонцам, ступившим на зыбкий путь праздности и порока.
        Современный Лондон, прикрытый сверху хрустальными гранями Кровли, отгородился от своего унылого приречного подбрюшья заслоном проволочной ограды и полицейскими кордонами. Портовый район даже в эпоху воздушных сообщений продолжал оставаться важной частью жизни города-гиганта – но сам чопорный город ханжески предпочитал не упоминать об этой части своей жизни, вспоминая о ней только тогда, когда в слаженной работе его организма происходил некий сбой. Мало кто обращает внимание, скажем, на безупречную работу своего кишечника – до тех пор, пока не случается катастрофа.
        При расстройстве кишечника обращаются к врачам. При непорядке в обществе – к полиции.
        Когда же происходит нечто из ряда вон выходящее и полиция не справляется, на помощь зовут моего друга.
        Порой рядом случается оказаться и мне.

* * *

        – Что вы думаете обо всем этом, мой дорогой Ватсон?


        Вздрогнув, я оторвался от задумчивого созерцания неспешного течения вод и собственных мыслей.
        Шерлок Холмс смотрел на меня, иронически улыбаясь. Взгляд его был пронзителен, глаза за стеклами затемненных очков лихорадочно блестели, крылья тонкого ястребиного носа хищно раздувались. Моего друга переполнял азарт погони. Он явно взял след.
        Все утро великий сыщик провел, исследуя само место возможного преступления и его ближайшие окрестности. Он сунул свой длинный нос в каждый из темных углов склада, поднялся на его крышу и спустился по сваям, поддерживающим причал, к самой воде. Опросив единственного свидетеля возможного происшествия, Холмс на некоторое время сделался задумчив и отрешен.
        Свидетелем оказался мистер Аарон Грейвс, капитан и единоличный владелец маленького речного катера. В поздний час капитан Грейвс пришвартовался на своем обычном месте у причала и привычной дорогой отправился домой. Путь его проходил через складской район. Минуя склад, ставший теперь центром внимания всей полиции Лондона, капитан заметил яркий электрический свет, льющийся в неурочный час из приоткрытых ворот склада. Недолго думая, мистер Грейвс отправился выяснить причину столь вопиющего безобразия.
        – Сами понимаете, судари мои, мало ли что случиться может. Вдруг помощь какая добрым людям нужна? Порт, оно же понятно, и днем, и ночью живет-работает – да только здесь район тихий да спокойный. На складах этих хранят обычно то, что срочности да расторопности не требует. Товар какой залежалый с рынков да из лавок везут, почту опять же невостребованную – вон, видите, знак службы почтовой на том пакгаузе? Или вон как там – таможенный конфискат лежит, ну, так там и двери опечатаны, и охрана ходит все время. А что до этого склада – так я хозяина его знавал. Старый Найджел Пендергаст знатный был пьяница, мир его праху. Помер в прошлом году, поговаривали, от выпивки помер. А после его смерти детишки склад вроде в аренду сдали, да только я уж и не знаю кому. Только стоял он вечно запертым – а тут на тебе: ворота нараспашку! Заглянул я, сталбыть, внутрь – а там такое!
        Дальнейший разговор, описанный мною выше, протекал в подобном же ключе. Дело осложнялось еще и тем, что даже сейчас, по прошествии нескольких часов с момента своей сенсационной находки, мистер Грейвс был все еще, мягко говоря, не совсем трезв. Сильный запах сивухи окутывал его плотным до осязаемости облаком; когда же он доверительно склонялся к самому уху собеседника, лучше было задержать дыхание – однако Холмс в течение всего разговора сохранял совершенную невозмутимость, а к повествованию капитана отнесся со всем возможным вниманием, задавая тому по ходу рассказа уместные вопросы.
        Теперь вопрос был задан мне.
        – Я скажу вот что, друг мой, – у нас на редкость бестолковый свидетель. Хуже всего, что он еще в придачу ко всему и единственный. Я уж не говорю о его пристрастии к алкоголю, что делает его еще и ненадежным. Не свидетель, а просто беда. Кроме того – а было ли преступление вообще? Кроме пустого склада да бредового рассказа, который вполне может оказаться описанием галлюцинаций пьяницы-капитана, порожденных неумеренным употреблением выпивки, у нас ничего нет.
        – Не преуменьшайте значимости того, чем мы располагаем, Ватсон! – Холмс погрозил мне тонким пальцем. – Кроме того, наш друг-капитан прав: если не было преступления – откуда взяться всей этой крови?

* * *

        Крови и в самом деле было много.
        Помещение склада напоминало скотобойню. Кровь заливала весь пол немалого помещения склада, просачивалась в подвал сквозь щели между плитами тесаного камня, скапливалась лужами в углах. По требованию Холмса в передвижной лаборатории Скотланд-Ярда уже был проведен анализ, подтвердивший, что: а) это действительно кровь; б) кровь не человеческая; в) кровь – предположительно – принадлежит аборигену Марса; в) вероятнее всего, не одному.
        Тел не было.
        Не оказалось их и в реке. Глубина Темзы на этом участке позволяла подниматься от моря судам немалого водоизмещения. Течение было сильным, и поиски с привлечением водолазных катеров успеха не дали. Возглавлявший поиски глава Скотланд-Ярда шеф-инспектор Лестрейд, в свои без малого шестьдесят все такой же юркий человечек с лицом и повадками хорька, счел высокой вероятность того, что тела давно унесло в море.
        Шерлок Холмс явно не был с ним согласен, однако предпочитал продолжать свои исследования, ничего не возразив.
        Некоторое время он посвятил изучению складских систем вентиляции и пожаротушения. Потом самостоятельно промерил глубину реки у причала. Заново обошел вокруг огромную лужу крови, считая шаги, и долго что-то высчитывал на бэббиджевом калькуляторе. Побеседовал с констеблями Лестрейда; те, оживленно жестикулируя, наперебой указывали ему на окрестные склады, мастерские и здание таможенного терминала.
        По беспроводному микротелеграфу Холмс связался с мисс Хадсон, пребывавшей на борту «Королевы Марии». Эта юная особа приходилась внучкой доброй хозяйке квартиры на Бейкер-стрит, унаследовав от нее педантичность в делах, а от американской родни – странную эксцентричность манер.
        – Поручил нашей суфражистке оживить Дороти и прогнать через ее картотеку всех владельцев складов в этом районе, всех арендаторов, а также всех, кто работает в этой части порта, – пояснил он мне. – Возможны любопытные совпадения. О, а вот уже и ответ!
        Микротелеграф на его тонком запястье коротко звякнул и выплюнул изрядную порцию бумажной ленты.
        Холмс внимательно изучил ее содержание.
        Дороти – наш картотечный шкаф на паровом ходу. Крайне полезный в нашей с Холмсом деятельности механизм, проявляющий порой не меньшую свободу воли, чем его оператор и наша верная секретарша, несравненная мисс Хадсон. У них обеих сложные характеры.
        – Наша милая эмансипе умудряется ворчать даже кодом Морзе, – хмыкнул Холмс, дойдя до конца сообщения. – Подписалась «Карен». А куда исчезла столь полюбившаяся нам Пенелопа? Мне казалось, это имя нравится нашей непостоянной помощнице. Кроме того… Не то чтобы оно ей подходило – но вы замечали, как порой у нашей мисс Хадсон меняется характер в зависимости от избранного на этот день имени? Нет? Где же ваша наблюдательность, Ватсон! Или вы столь очарованы нашей зеленоглазой спутницей, что не обращаете внимания на такие мелочи, а, старый ловелас?
        И Холмс игриво подтолкнул меня локтем.
        Я не нашелся, что ответить.

* * *

        Прав Холмс был лишь в одном – когда назвал меня старым. В последнее время я и впрямь начал порой чувствовать свой возраст. Прожитые годы отзывались в теле – то внезапным прострелом в спине, то ломотой в суставах после полного активной деятельности дня.
        Хуже всего было, когда начинала ныть рука. Правая рука, которую я потерял давным-давно – еще во время Великой Войны. Заменявший ее механистический протез, питаемый атомным котлом, давно уже стал столь же полноправной частью моего тела, как и остальные конечности. Я пользовался искусственной рукой с не меньшим успехом, чем ее утраченной предшественницей, а скрывающиеся в ней чудеса инженерной мысли не раз выручали меня в трудные моменты жизни. А вот поди ж ты – порой лишенная чувствительности правая рука начинала ныть и мозжить, как живая. Случалось это чаще всего в промозглые дни, вот как сегодня, – а осень в Лондоне была щедра на такие дни.
        Осень наступила, как всегда, внезапно. Казалось, еще не успел закончиться август с теплыми ночами, когда небо полно падающих звезд, – и вот уже ночи прохладны, а каждое утро наполнено промозглой сыростью. Звезды, правда, продолжали исправно падать. Не проходило и дня, чтобы хотя бы одна из бульварных газетенок не опубликовала бы очередной утки про падение зеленого метеора в Ла-Манш и Второе Нашествие марсиан.
        Лондонцы падки на сенсации.
        – О, а вот и кавалерия пожаловала, – Холмс кивнул на подъездную дорожку склада. Приземистый трехколесный автомобиль стремительных очертаний затормозил у самых ворот. – Номерные знаки личного гаража Его Величества Георга Пятого.
        – Неужели сам?! – изменился в лице Лестрейд, сделавшись похожим на очень удивленного хорька.
        – Ну что вы, право, дорогой инспектор, – рассмеялся Холмс. – А где эскорт, верхом и на моноциклах? Где кортеж прихлебателей в пару кварталов длиной? Нет, друзья мои. Несомненно, Его Величество держит руку на пульсе событий, происходящих в его столице, – но отчего бы ему не делать это, сидя в Букингемском дворце, в наше-то просвещенное время? Однако, учитывая явно королевское благоволение к прибывшим, нас почтили своим вниманием птицы только чуть менее высокого полета. Ах, ну да – господа, мой брат Майкрофт Холмс!

* * *

        Неброско, но дорого одетый грузный джентльмен с густой проседью в волосах вежливо приподнял цилиндр, приветствуя нас. В его лице явно проступали схожие с Холмсом черты – тот же хищный изгиб носа, так же жестко сжатые губы, та же цепкость во взгляде близко посаженных глаз.
        – Хотел бы пожелать вам доброго утра, джентльмены, – сказал он, – но ограничусь лишь тем, что передам высочайшее пожелание успеха в расследовании и монаршью надежду на скорейшее завершение этого, безусловно, скандального для британской короны дела.
        – Скотланд-Ярд делает все возможное, господин советник! – Лестрейд вытянулся во весь свой невысокий рост, едва не поднявшись на цыпочки, и преданно ел начальство глазами. Зрелище было прекомичным, но, к чести Майкрофта, ему удалось сохранить выдержку и невозмутимое выражение лица. Выдержка – вот что отличает настоящего государственного чиновника от простых смертных.
        – Рад слышать, – коротко ответил Майкрофт и повернулся к нам. – А мой милый братец, смею надеяться, делает невозможное? Не так ли, Шерлок, мальчик мой?
        – Именно, Майкрофт, – сказал Холмс. – Дело можно считать практически раскрытым. Осталось уточнить кое-какие детали.
        Я поперхнулся от неожиданности. Лестрейд издал странный горловой звук. Лишь Майкрофт Холмс сохранял полное самообладание, обозначив свое удивление чуть приподнятой бровью.
        – Вот как? – уточнил он.
        В ответ Холмс лишь по-мальчишески широко улыбнулся.
        – Что ж, очень хорошо, – как и все чиновники, Майкрофт был скуп на похвалу и комплименты. – В таком случае, надеюсь, мой спутник сможет пролить свет на некоторые вопросы, возникшие у вас по ходу расследования.
        По его жесту псоглавый шофер-моро в королевской ливрее придержал дверцу, и на мостовую ступил…выполз…ла…выпало? – словом, из машины на сырой камень мостовой перетек марсианин.
        Вы когда-нибудь видели марсианина в смокинге? А марсианина в цилиндре? Нет? Вот и мне до этого момента не приходилось видеть ничего подобного.
        Зрелище было душераздирающим.

* * *

        На Марсе с его слабой гравитацией аборигены, вероятно, были вполне грациозными созданиями, легко перемещаясь по поверхности на своих многочисленных тонких щупальцах. Земное притяжение низводило их до положения расплющенной молотом улитки.
        Марсианин, представший нашим глазам, больше всего напоминал выброшенного приливом на берег осьминога, только размером с гиппопотама. В соответствии с дипломатическим протоколом, гора его колышущейся плоти была задрапирована в некое подобие официального платья. Огромные плошки рыбьих глаз смотрели из-под полей гигантской пародии на цилиндр, а под крепким роговым клювом, какой бывает у кальмаров и иных представителей семейства головоногих моллюсков, виднелась аккуратно повязанная на отсутствующей шее бабочка.
        Марсианин сипел, пыхтел и отдувался. Его необъятная туша ходила ходуном, трясясь, словно студень. В прохладе лондонского утра марсианин потел, распространяя вокруг резкий мускусный запах.
        – Позвольте представить вам, джентльмены, официального представителя Марса в Великобритании, – сказал Майкрофт Холмс. – Не стану утруждать ваш слух попытками правильно выговорить его имя.
        Из-за горы колышущейся плоти выступил не замеченный доселе человечек в огромных очках с роговой оправой. Страшно округлив глаза за толстыми линзами и раздув до предела щеки, человечек вдруг засвистел. Пронзительный свист перешел в странно модулированное гудение, потом сменился неслышной, но осязаемой упругой вибрацией воздуха.
        Пока мы приходили в себя после этого неожиданного представления, марсианин, внимательно вслушивавшийся в издаваемую человечком какофонию, внезапно загудел-засвистел-защелкал тому в ответ.
        – Дьявол меня раздери, если они не разговаривали только что! – восхищенно выдохнул Лестрейд, когда ненадолго воцарилась относительная тишина, которую снова нарушил человечек в очках.
        – Господин посол выражает свое почтение, бла-бла-бла, и хотел бы лично осмотреть место предполагаемого преступления. Простите, я взял на себя смелость опустить официальную часть речи.
        И переводчик с марсианского дерзко улыбнулся. Сразу стало понятно, что это едва ли не мальчишка – веснушчатый, хилый и не слишком воспитанный.
        – Брайан жил в марсианской резервации с младенчества. Сирота, дитя Войны. По-марсиански разговаривал лучше, чем по-английски, – невозмутимо пояснил Майкрофт, видя изумление на наших лицах. – Канцелярия Его Величества сочла возможным принять его на государственную службу. Простите ему его манеры. По сути, он единственный человек в Британии, свободно владеющий языком марсиан. Прошу, господин посол!
        Холмс-старший сделал приглашающий жест, и марсианин, отдуваясь, вполз в склад.
        От вида кровавого разлива он тотчас пришел в сильнейшее возбуждение – свистел и плевался, ухал и выдавал трели щелчков.
        – Что он говорит? – спросил Шерлок Холмс у переводчика.
        – Чушь какую-то несет. Что-то о королеве… или царице… матку вон упомянул. Волнуется, толком не разобрать, – с досадой поморщился тот. – Чувствуете, как развонялся?
        И действительно, исходящий от инопланетянина запах заглушил даже тяжелый металлический дух крови.
        – Интересно, – задумался Холмс. – А скажите-ка мне, юноша, вот что. Есть ли какая-то причина, по которой марсиане могут по собственной воле лежать вместе большими группами, голова к голове? Вы ведь немало времени провели среди них.
        – Почитай что цельную жисть, – ухмыльнулся юный Брайан. – А лежат они так, когда всей семьей спят в гнездах своих.
        – Вот как? А сколько обычно – в среднем – членов в марсианской семье?
        – Не обычно, а всегда, – ответил мальчишка. – Тридцать три, не больше и не меньше. А почему – не знаю. Просто всегда у них так.
        – Три семьи, Ватсон, – сказал негромко Шерлок Холмс. – Итого девяносто девять. Выходит, здесь был один лишний марсианин, друг мой. Осталось выяснить, что он тут делал.


        Тем временем посол прополз весь склад из конца в конец, оставляя за собой широкую полосу относительно чистого пола и перепачкав в крови свой «смокинг». Холмс внимательно наблюдал за его передвижениями. Потом шепнул что-то на ухо Лестрейду, и тот моментально загнал дюжего констебля по приставной лестнице под потолок склада с фотографической камерой. Ослепительно ярко полыхнул магний во вспышке.
        Холмс несколько мгновений разглядывал моментальный снимок. Потом вручил его нам.
        – И что? – спросили в один голос Майкрофт Холмс и Лестрейд. Я предпочел промолчать, хотя тоже не понял ровным счетом ничего.
        – Широкие полосы вытертой крови – след нашего друга-посла, – пояснил Холмс. – По краям – многочисленные следы ваших увальней-констеблей, Лестрейд. Отбросьте все это, как помеху. Видите, там, в самом центре кровавой лужи?
        Конопатый Брайан протиснулся мне под локоть, поправил очки и бросил быстрый взгляд на фото. В тот же миг он побледнел так, что веснушки полыхнули огнем на бескровном лице.
        – W, – выдохнул он едва слышно. – Рипперы.

* * *

        После того как введенный в курс дела посол, ошеломленный открытием моего друга и трубно ревущий что-то возмущенное, укатил прочь вместе с переводчиком и старшим из братьев, Шерлок Холмс, повернувшись ко мне, широко улыбнулся.
        – Ну вот, мой добрый доктор, с одной из терроризировавших Лондон в последнее время групп наверняка покончено. Пусть даже это и вышло случайно – но ведь важен, в конце концов, результат, верно?
        – Вы сейчас говорите о Рипперах, друг мой? – уточнил я. – О секте фанатиков-потрошителей, разделывающих свои жертвы, как скот, и малюющих повсюду человеческой кровью свой знак? Ну, тот, что похож на W? Тот, в который вы столь изящно ткнули носом всех присутствующих?
        – Ну да, – откликнулся Холмс. – Теперь одной опасностью на ночных улицах меньше.
        – Я все еще не совсем понимаю, Холмс. Они повинны в этом убийстве, разве нет?
        Холмс улыбнулся снова:
        – Дорогой Ватсон! Насколько мне известно, Рипперы никогда не обращали свою ярость против своих собратьев-марсиан. Они расисты, друг мой. Не зафиксировано ни одного случая убийства ими своих сородичей.
        – Но, быть может, они так наказывают тех, кто добровольно идет на сотрудничество с людьми?
        – Марсиане вообще не склонны к сотрудничеству с людьми и на контакты с властями идут лишь при крайней необходимости, – ответил Холмс. – Так что идейных коллаборационистов среди них нет. Наказывать Рипперам некого. Наш сегодняшний визитер в смокинге – вынужденная и необходимая для выживания чужаков мера. И даже он – не коллаборационист.
        – Может, нам просто ничего о них не известно как раз потому, что Рипперы добираются до них прежде, чем те успевают каким-то образом проявить свою лояльность приютившему их человечеству? – спросил я.
        – Не думаю. Рипперы – фанатики-реваншисты. Поэтому их акции всегда направлены на людей. Убийства, изъятие органов, межвидовое хищничество… Будучи бессильны изменить существующее положение дел, Рипперы используют то единственное оружие, которое эффективно в их борьбе: страх. До недавнего времени это срабатывало. Но сегодня кто-то заставил всех думать, что Рипперы переступили черту, убив своих же сограждан. Марсиане не убивают марсиан, Ватсон. Собственные жизни и жизни соплеменников для них священны. Кто-то подставил наших потрошителей, заставив всю резервацию поверить, что они нарушили табу.
        – И что теперь будет? – спросил я.
        Холмс пожал плечами:
        – Никто не знает, что на самом деле происходит внутри стен гетто, когда поблизости нет ни одного полисмена. Но я полагаю, что марсиане, озабоченные выживанием во враждебной для них среде, и раньше были не особенно терпимы к Рипперам, деяния которых бросают тень на всех инопланетян. А теперь… Кто бы ни совершил сегодняшнее преступление, он вольно или невольно настроил против Рипперов все население марсианской колонии Лондона – и всех других алиенских резерваций Британии, Европы, всего мира! Неведомо как, но новости среди инопланетян распространяются на удивление быстро. Думаю, мы не скоро еще услышим о Рипперах, мой друг. Еще до завтрашнего утра хрящи тех, кого сородичи даже только подозревают в сопричастности к секте, будут глодать бродячие собаки. Это я вам гарантирую. Кто бы ни был наш преступник, своим злодеянием он сослужил человечеству добрую службу – пусть даже это и ужасно по отношению к марсианам.
        – Но кто же совершил это чудовищное злодеяние? Это убийство, Холмс? – вскричал я.
        – Немного терпения, дорогой Ватсон, – ответил Холмс. – Дело практически раскрыто, и спешить нам больше нет нужды. Кроме того, убийства-то никакого и не было.
        – Как – не было? – Я потерял дар речи.
        – Друг мой! – проникновенно сказал Шерлок Холмс. – Я вижу, что констебль Питкин, отправленный мною полчаса назад с неким поручением, это поручение выполнил и возвращается сюда. Сейчас подойдет Лестрейд, и через минуту-другую вы получите ответы на все свои вопросы.

* * *

        Дюжий констебль приблизился к нам и почтительно откозырял моему другу.
        – Вот джентльмен, которого вы хотели видеть, сэр, – сказал он.
        Констебля сопровождал невысокий, похожий на мышонка человек в форме Таможенной службы Его Величества.
        – Позвольте представить вам мистера Джебедайю Ханта, джентльмены, – сказал Холмс. – Мистер Хант, благодарю вас, что смогли уделить нам немного своего времени. От имени Скотланд-Ярда в лице шеф-инспектора Лестрейда и от себя лично приношу извинения за то, что пришлось оторвать вас от работы.
        – Это мой гражданский долг, сэр, – Хант облизнул губы. Его глубоко посаженные глаза смотрели исподлобья, и во всем облике чувствовалась некоторая напряженность.
        – Господин Хант – инспектор таможенного терминала порта, – продолжал Холмс. – Характеризуется коллегами, как исполнительный и трудолюбивый работник.
        – Благодарю, сэр, – Джебедайя Хант несколько расслабился и даже приосанился.
        – Кроме того, по счастливому для нас стечению обстоятельств именно мистер Хант является настоящим хозяином интересующего нас склада, – невозмутимо продолжал Холмс. Он не сводил с Ханта спрятанных за темными очками глаз. – Он попытался, и весьма изобретательно, скрыть этот факт, но в наш век всеобщей доступности информации сделать это не так-то просто. Еще сложнее провести мисс Хадсон и ее механическую помощницу. Думаю, что озвучу общее мнение, если выскажу надежду на сотрудничество мистера Ханта со следствием.
        Джебедайя Хант затравленно оглянулся по сторонам. Вокруг маячило десятка полтора полицейских, и еще один дышал ему в затылок.
        – Конечно, – выдавил Хант.
        – Вот и прекрасно, – кивнул Холмс. – Тогда перейдем к интересующим собравшихся здесь джентльменов вопросам. Вопрос первый: где они?
        Хант побледнел. Ноги его подкосились. Он весь обмяк и непременно упал бы, не поддержи его констебль Питкин.
        Лестрейд, хмыкнув, извлек из кармана своего клетчатого пальто флакон с нюхательной солью. После пары вдохов Хант пришел в себя.
        – Я повторю свой вопрос, – как ни в чем не бывало продолжил Холмс. – Итак, мистер Хант?
        – В ящике моего стола в конторе, – прохрипел Хант.
        У всех собравшихся вырвался вздох изумления. У всех – кроме Шерлока Холмса.
        – Констебль, – обратился он к Питкину, – не думаю, что мистер Хант сделает попытку бежать, усугубив тем самым тяжесть своего и без того незавидного положения. – Хант с усилием помотал головой. – Вот и хорошо. Я попрошу вас произвести процедуру изъятия, констебль.
        – Слушаюсь, сэр! – и Питкин исчез.
        – А теперь расскажите все по порядку, голубчик, – сказал Холмс. – С чего все началось?
        Хант сглотнул и начал свой рассказ.

* * *

        – Около года назад ко мне пришел один из этих спрутов, – говорил Хант, а все мы слушали его, стараясь не упустить ни словечка. – Он искал человека в порту, способного помочь ему в некоем деликатном деле…
        – Человека, который мог бы дать временный приют его соотечественникам-спрутам? – усмехнулся Холмс. – Небескорыстно, я полагаю?
        – Вам, похоже, все известно, сэр, – потерянно молвил Хант. Выглядел он жалко.
        – Не сомневайтесь, – ответил Холмс. – Что он предложил вам?
        – Вы ведь и сами знаете, сэр. Жемчужину.
        – Жемчужину. Ну конечно, – ни к кому не обращаясь, сказал Холмс.
        – Огромную черную жемчужину. Не фальшивку, клянусь! Сказал, что в случае успеха я получу еще. Я отчаянно нуждался в деньгах, сэр!
        – Карточные долги. И опий. Ну разумеется, – сказал Холмс.
        Хант сник окончательно, но продолжал:
        – Склад достался по наследству моей жене, в девичестве – Пендергаст. Мне показалось хорошей мыслью использовать его, только не напрямую, а через подставных арендаторов. Он стоит совсем рядом с причалом, так что не будет лишних глаз, и достаточно большой…
        – …Чтобы вместить семью марсиан в тридцать три головы числом? Две семьи? Три?
        Хант опустил глаза.
        – А при чем здесь близость к воде? – вмешался Лестрейд. – И зачем вообще марсианам скрываться в подобном убежище?
        – Дорогой мой шеф-инспектор! – сказал Холмс. – Должен поздравить вас с началом Второго Нашествия марсиан. Те нелегальные иммигранты, которых привечал у себя наш заботливый мистер Хант, прибыли в Великобританию прямиком из межпланетного пространства. Желтая пресса совершенно правильно истолковала смысл всех этих «зеленых метеоров». В Ла-Манш действительно падают марсианские транспортные цилиндры, Лестрейд, а береговая охрана и служба миграционного контроля не то спят, не то погрязли во взятках и преступно закрывают на это глаза!
        Мы встретили эту новость ошеломленным молчанием.

* * *

        – Глубина реки у причала позволяет подойти к берегу субмарине, – продолжал Холмс. – Подводное плавание наиболее безопасно для контрабандистов. Похоже, мы имеем дело с прекрасно отлаженной преступной сетью, Лестрейд. Безопаснее всего для пришельцев высаживаться по ночам и в море, вдали от человеческого жилья. Их цилиндры тонут, и марсиане прибывают в наш мир голыми, безо всего. Здесь их встречают ловкачи вроде нашего мистера Ханта и по отработанным каналам переправляют на Острова и материк. У них нет ни документов, ни нумерованных браслетов – ничего. Время, потребное на их выправление, иммигранты проводят в убежищах вроде этого.
        Хант избегал смотреть в сторону склада. Его трясло.
        – Вы имели со всего этого стабильный нелегальный доход, мистер Хант. Что же заставило вас пойти на убийство? – строго спросил Холмс.
        Хант разрыдался. Зрелище было отвратительным.
        – Я полагаю, неумеренность и долги, – вздохнул Холмс. Хант часто-часто закивал.
        – Чем вы отравили их? – спросил Холмс.
        – Углекислота, – глухо ответил Хант. Он был совершенно раздавлен.
        – Отравлены? – спросил я, не понимая ровным счетом ничего. – Кто?
        – Марсиане, разумеется. Не думаете же вы, Ватсон, что их сон настолько крепок, что они не проснулись бы, когда наш друг начал резать их ножом? Мистер Хант, дождавшись, когда несчастные марсиане, утомленные межпланетным полетом и путешествием в тесноте отсеков субмарины, забудутся сном, и пустил газ в систему пожаротушения склада. Я нашел недавно врезанный в трубу клапан, мистер Хант. Находчиво. Боюсь, идея превращать безобидные с виду помещения в камеры смерти таким вот незамысловатым образом еще не раз посетит человеческие умы. Что было потом, мистер Хант?
        – Я выждал час, – отвечал Хант. – Потом вошел внутрь, в кислородной маске для надежности. Проверил их всех. Ни один не шевелился и не дышал. Потом я…
        – Вырезали из их тел то, что вам было нужно, верно?
        Хант пронзил сыщика ненавидящим взглядом.
        – Но что? Что? – наперебой закричали мы с Лестрейдом.
        Запыхавшийся констебль Питкин, откозыряв, протянул Холмсу увесистый матерчатый мешочек.
        – Изъяли, как вы приказали. Все по форме.
        – Спасибо, Питкин, – сказал Шерлок Холмс, развязывая бечеву на горловине мешка. Хант, Лестрейд, Питкин и я смотрели вовсе глаза.
        На узкую ладонь Холмса выкатилась из мешка черная жемчужина.

* * *

        – Я полагаю, здесь все сто? – спросил Холмс.
        Хант только кивнул. Вид жемчужины совершенно зачаровал его.
        – Ну конечно же! – хлопнул я себя по лбу. – Первое, что приходит в голову при виде марсианина, – спрут! Осьминог! Моллюск! Но ведь они не мантийные моллюски, Холмс!
        – Не имею ни малейшего представления, о чем вы сейчас говорите, Ватсон, – отмахнулся Холмс. – Мыслите шире: где моллюски – там и жемчужины. Тем более, что это – разумные сухопутные моллюски с Марса. Вы в своих умозаключениях о происхождении жемчуга шли тем же путем, что и мой друг доктор, мистер Хант?
        – Мне такое бы и в голову не пришло, – покачал головой преступник. – В один из визитов того марсианина-связника пришлось прятать от нежданно нагрянувшей инспекции. Я засунул его в досмотровую камеру с генератором рентгеновских лучей, а установка случайно включилась. Я сразу и смекнул, как мне рассчитаться с моими кредиторами. Бес попутал.
        – Рентгеновские лучи… – Холмс выглядел почти не озадаченным. – Что ж, пусть так. Новое время… Но идемте же!
        И он решительно зашагал к полуоткрытым воротам склада. Как ни упирался Хант, совместными усилиями мы сопроводили его к месту преступления.
        При виде залитого кровью помещения у него вновь подогнулись колени.
        – Но… Где же тела? – выдавил Хант.
        – Вы счастливо избежали виселицы, мистер Хант, хотя вашей заслуги в этом нет, – сказал Холмс. – Вы не убийца. Но вам будет предъявлено обвинение в вивисекции, пособничестве нелегальной иммиграции и сокрытии ценностей от налогов. Питкин, уведите мистера Ханта.
        – Но, черт возьми, Холмс – где же тела?! – в один голос рявкнули мы с Лестрейдом.

* * *

        Несколькими часами позже Шерлок Холмс и я сидели в удобных креслах курительного салона «Королевы Марии», дирижабля класса «воздушная яхта». Дирижабль, подаренный нам Ее Величеством в знак особого расположения за успешное завершение дела с треножниками, приютил нас после того, как дом номер 221-в на Бейкер-стрит был дотла сожжен тепловым лучом, который направляла рука нашего злейшего врага. Теперь медная табличка с номером 221-в украшала пассажирскую гондолу «Королевы Марии».
        – Мне сразу бросилось в глаза то, что крови в складе не так уж много, мой друг, и нет брызг на стенах, – рассказывал Холмс. – Выходит, они не сопротивлялись даже во сне – отсюда мысль об отравлении. По площади и глубине лужи я провел нужные расчеты, и вышло что-то около десяти галлонов. Вы видели сегодня типичного марсианина – подобная кровопотеря не убьет даже одного из них, не говоря уже о сотне. Учитывая то, что все жизненно важные органы скрыты у марсианина в брюхе, ранение в «затылок» тоже его не убьет. Значит, необходимо было отыскать иную причину их вероятной смерти. Но едва начав искать, я тут же убедился в том, что никаких смертей не было.
        – Как вышло, что вы с самого начала были убеждены, что марсиане живы, Холмс? – спросил я.
        – Я не могу представить себе силы, способной перетащить сотню подобных мастодонтов за половину часа и сбросить их всех в реку, Ватсон. Отсюда вывод – они не были мертвы и ушли сами, как только очнулись от своего сна.
        – Но почему газ не убил их?
        – Марсиане более приспособлены к кислородному голоданию, мой друг. Насыщенный углекислотой воздух склада не убил их, но сделал совершенно бесчувственными. Впрочем, через некоторое время они бы все равно умерли – если бы кто-то не открыл дверь и не проветрил помещение.
        – Но кто, Холмс?
        – Кто-то, решивший наказать зарвавшегося таможенника. Кто-то, держащий под контролем организованную преступность Лондона. Кто-то, хорошо нам знакомый, – ответил Холмс.
        – Вы имеете в виду…?
        – Посмотрите внимательнее на фото, – и Холмс протянул мне снимок, сделанный со стропил склада.
        Я с недоумением всмотрелся в знакомую картину.
        – Вы держите ее вверх ногами, – любезно подсказал Холмс.
        Я был ошеломлен.
        – М, – сказал я наконец. – М, а не W!
        – Именно, мой друг, – кивнул Холмс и осушил бокал с шерри.
        – Вы знали все с самого начала?! А как же версия с Рипперами?!..
        – Просто использовал ситуацию во благо человечества, – пожал плечами Холмс.
        – Вы дьявол, Шерлок!
        Восхищению моему не было предела.
        – Бросьте, Ватсон, – отмахнулся Холмс. – Просто не ангел. И потом, меня гораздо больше заботит судьба Королевы.
        – Ее Величества Марии? – глупо переспросил я, сбитый с толку внезапной сменой темы.
        – Я сейчас говорю о другой Королеве. Помните, что говорил Брайан, наш переводчик с марсианского? Семья марсиан всегда состоит из тридцати трех особей. Значит, две семьи – шестьдесят шесть марсиан, три – девяносто девять. Откуда и зачем появился сотый марсианин?
        – Не имею понятия, Холмс, – вынужден был признаться я после напряженного раздумья.
        – Я тоже понял не сразу. Пока не вспомнил, в какое возбуждение пришел посол в складе, и пока не ощутил, словно наяву, его запах. Феромоны, Ватсон. Потому он и кричал всю эту бессмыслицу про царицу и королеву. Только вот это не было бессмыслицей. Подскажу: три семьи иммигрантов – это почетный эскорт. Дальше – вы.
        И Холмс скрестил на груди руки, совершенно довольный собой. Не выдержав моей растерянности, он подскочил в кресле, вскричав:
        – Сотый марсианин, Ватсон! Матка! Королева улья! Теперь в Великобритании две Королевы, мой друг! Боже, храни их обеих!
        И Шерлок Холмс впервые на моей памяти расхохотался от души.

* * *

        – Мориарти бесчестен, Ватсон, – говорил Шерлок Холмс немного позже, когда были выкурены трубки, а рюмки с шерри в очередной раз опустели и были наполнены вновь. – Бесчестен и беспринципен. Им руководит сиюминутная выгода, и все его хитроумные комбинации на первый взгляд имеют очевидный ближний прицел. Он решителен, и в храбрости ему не откажешь. Это уже не тот романтический преступник-джентльмен, робингуд, благородный пират, от встреч с которым мы с вами получали действительное удовольствие в прошлом столетии. Нет! Современный преступник прежде всего прагматичен, как Мориарти. Он вступает в альянсы, чтобы предать своих компаньонов при первой же возможности, если это будет выгодно ему самому. Он безжалостно жертвует пешки, превращая человеческую жизнь в одноразовый товар. Смятение и страх – вот его орудия. Наскок, штурм, натиск он противопоставляет логике тщательного неспешного планирования. У него нет генерального плана, нет стержня, нет оси, на которую в осмысленном и значащем порядке нанизывались бы одно за другим его деяния. Мориарти безумен, Ватсон. Анализируя его деяния, я все чаще прихожу к
этому удручающему выводу. Жаль. Он всегда казался мне достойным противником.
        – Вы не слишком недооцениваете профессора, Холмс? – возразил я. – Вы сами говорили, что интеллект Мориарти равен по мощи вашему собственному – а возможно, и превосходит его.
        – Выходит, я ошибался. Возможно, виной тому безжалостное течение времени, не щадящее рассудка тех, кто живет долго.
        – Опомнитесь, друг мой! Не равняйте нас со стариками! Те метаморфозы, что претерпели мы с вами за время Войны и Вторжения…
        – …и о которых мы предпочитаем тактично молчать даже в беседах друг с другом… – с улыбкой напомнил Холмс. Глаза его, даже ночью скрытые темным стеклом очков, смотрели прямо на меня, и я знал, что не найду в них улыбки, если он снимет эти очки.
        – …да, именно! – кивнул я и продолжил: – Все эти изменения остановили наше с вами старение – а что касается профессора, то не забывайте, что несчастный отец мисс Хадсон, павший от его недоброй руки, перенес нашего злого гения сквозь два десятилетия на изобретенной им темпоральной машине! Так что Мориарти далеко еще не старик, и от неизбежного маразма он гораздо дальше, чем даже мы с вами.
        – Значит, он просто безумец, – отвернувшись к окну, молвил мой друг. Оперев локти на подлокотники кресла, он соединил под подбородком кончики растопыренных пальцев.
        – Просто вы разочаровались в нем, Холмс, дружище, – сказал я, наливая ему шерри.
        Холмс внимательно посмотрел на меня.
        – Порой ваша проницательность удивляет меня, друг мой, – сказал он.
        – Не отчаивайтесь, Шерлок. Уверен, Мориарти вовсе не простой безумец, и его преступления при всей их дерзости и кажущейся незамысловатости сложатся рано или поздно в единую мозаику, которая удивит даже вас – и уж точно ужаснет. С другой стороны, даже если я ошибаюсь и у профессора так и не окажется никакого генерального плана…
        – Лучше бы вы оказались правы, Ватсон, – простонал Холмс из своего кресла, погрузив нос в бокал с шерри. – Как, как можно жить гению, не имея генерального плана?!
        – А разве у вас есть такой план, друг мой? – улыбнулся я.
        Шерлок Холмс помолчал.
        – Я – совсем другое дело, – ответил он наконец. – Я просто стремлюсь сделать мир немного лучше. И оставим этот разговор, Ватсон. Лучше налейте-ка мне еще!

* * *

        Через несколько дней осень окончательно вступила в свои права. Листва в парках облетела, и по хрусталю Кровли забарабанили унылые лондонские дожди.
        В Миграционной службе Его Королевского Величества открылся новый отдел, ведающий делами пришельцев.
        Жемчужины отправились в казну в качестве первой пошлины, взысканной за въезд с новых граждан Империи.
        Про Королеву марсиан пока нет никаких известий, но я думаю, что мы услышим о ней совсем скоро.
        Секта Рипперов не подает признаков жизни уже который месяц подряд.
        Холмс оказался прав – несколько дней после происшествия в порту все бродячие псы Лондона были сыты и довольны.
        Должно быть, каждый из них и впрямь сгрыз по большому сочному хрящу.



        Андрей Левицкий, Виктор Глумов
        Чуждое

        Существует поверье: дождь перед важным делом – к добру. Природа будто предчувствовала, что завтра случится событие, которое изменит мир, и так хлестала окна, что казалось, будто ветер, спрятавшись в черноте ночи, зачерпывал воду горстями и швырял в стекла.
        Перекрывая рев стихии, залился трелью механический кенар, смоделированный мной вместо звонка или колокольчика, – кот, развалившийся на коленях супруги, встрепенулся. Марта глотнула чаю, поставила чашку и перевела взгляд на дверь:
        – Адам, ты снова забыл мне сказать, что мы ждем гостей?
        На мгновение я задумался, выдвигая и задвигая полки памяти, ведь не исключено, что, увлеченный завтрашним событием, запамятовал; но нет, никто к нам не собирался. Значит, пусть с незваными гостями разбирается служанка, миссис Бентон.
        Марта придвинула к себе тарелку со штруделем, отрезала кусок и, попробовав, зажмурилась от удовольствия:
        – Дорогой, отвлекись от мыслей и насладись мгновением. Кажется, миссис Бентон превзошла саму себя!
        Только я собрался отведать штрудель, как мое внимание привлекло движение в углу кабинета. Я бросил взгляд на деревянную лестницу, ведущую на второй этаж: придерживаясь за перила, по ступеням спускалась мисс Элис; порывы ветра стихли, и в звон дождя вплетался стук ее каблучков.
        Сначала подумалось, что она собралась показать мне новую картину, но Элис потопталась на последних ступенях, теребя ключ на длинной цепочке, висящий у нее на шее, и зашагала ко мне. Подойдя, взяла за руку и потянула, мотнув головой. Пришлось вставать и идти: прихожая, гостиная, где стоял мольберт с холстом, размеченным легкими штрихами, яркие, солнечные акварели на стенах – творчество мисс Элис.
        Остановилась Элис возле входной двери. Запрокинула голову, чтобы заглянуть мне в глаза. Чувства не отражались на ее лице, и трудно было сказать, чего именно она хочет. Я потянулся к засову – Элис кивнула, уперлась в дверь обеими руками.
        Прямоугольник света упал на порог и высветил человека в лохмотьях. Нищий встрепенулся, разворачиваясь: это была худая девочка лет четырнадцати. Ее темные волосы намокли от дождя, летнее платье липло к телу.
        – Мистер, – пролепетала она, – не прогоняйте меня, мистер! Впустите, пожалуйста, я так замерзла!
        Несчастное дитя сперва показалось мне попрошайкой. Я собрался было кликнуть миссис Бентон и воззвать к ее христианскому милосердию: негоже оставлять под ливнем юное создание, пусть обогреется на кухне и выпьет чаю… Девочка, распрямившись пружиной, кинулась к моим ногам:
        – О, прошу, умоляю, впустите меня в дом!
        – Тише, дитя, – проговорил я, не спеша утешать девочку – вдруг она чахоточная, – никто не гонит тебя… Миссис Бентон!
        – Адам, что происходит? – Марта возникла рядом со мной совершенно бесшумно. – О господи! – возглас сочувствия сорвался с ее губ, и она упала на колени рядом с девочкой. – Кто это сделал с тобой, милая?!
        Тут только я заметил, что губы девочки разбиты, а на скуле – синяк. Что тонкие запястья ее, выглядывающие из не по размеру маленького платья, опоясаны черными рубцами, будто несчастную держали в колодках, и что волосы, показавшиеся мне темными, темны от крови из-за рассечения на макушке.
        Ребенок рыдал, уткнувшись лицом в подол моей жены.
        – Миссис Бентон! – отчеканила Марта.
        – Я здесь, миссис Виллер, – из столовой показалась улыбающаяся, розовая и пышная служанка в белом чепце и фартуке, они смотрелись на ней так органично, что казалось, женщина в них родилась.
        – Потрудитесь объяснить, почему вы не впустили ее? Право же, Элис милосерднее вас, хоть она и… – Марта запнулась, помолчала мгновенье и продолжила: – Разве не видно, что ребенок нуждается в помощи, что ее избили? Немедленно надевайте капор, плащ и ступайте за полицейским инспектором.
        Миссис Бентон поджала губы и коротко кивнула:
        – Простите. Я подумала, что у нее чахотка, побоялась за ваше здоровье. Смею заметить, миссис, нужно позвать и доктора.
        – Да, да, конечно. Ступайте же быстрее! Элис, принеси сухое полотенце!
        Марта подняла бедняжку и, поддерживая ее, повела в гостиную. Элис с полотенцем вернулась быстро – мы как раз усадили девочку на диван, и Марта, держа ее руки в своих, пыталась осторожными расспросами выяснить, кто виновен в несчастье. У Элис – доброе сердце… несуществующее доброе сердце. Она наклонилась, заглянула девочке в лицо и протянула полотенце.
        Встретившись с Элис взглядом, девочка тонко вскрикнула, зажмурилась, вырвала руки из ладоней Марты:
        – Нет-нет-нет!
        Элис, все еще не понимая, протягивала ей полотенце.
        – Нет! – девочка с силой оттолкнула ее. Элис покачнулась и чуть не упала.
        Фарфоровое лицо ее ничего не выражало – когда-нибудь я сумею добиться мимики, но пока что мое создание лишено дара речи и возможности даже улыбнуться.
        – Не волнуйся, – сказал я, кладя руку на плечо ребенка. – Не волнуйся, это – мисс Элис. Мое создание. Механоид.

* * *

        Утром, простившись с миссис Бентон, оставшейся опекать Риту (так, оказывается, звали девочку), мы с Мартой и Элис вышли из дома на умытую вчерашней бурей улицу. Элис прижимала к груди папку со своими рисунками, и, не знай я, что лицо механоида остается всегда тем же, каким я его создал, сказал бы, что вид она имела решительный. Я же чувствовал себя прекрасно – приближался миг моего триумфа.
        Экипаж поджидал нас. В другие дни я и сам любил править, но сейчас на козлах сидел Вильям, старый выпивоха, служивший еще у моего отца. Торжественный повод заставил Вильяма одеться опрятно: старый сюртук вычищен, по шляпе тоже прошлись щеткой. Кучер лишь слегка опохмелился, что было заметно по блуждающей, добродушной улыбке.
        – Мистер Виллер! Миссис Виллер! Мисс Элис Виллер! Приветствую вас! Прекрасный день, а вчера гроза-то была – страх божий, а не гроза, думал, смоет нас к чер… прошу прощения, мисс Элис, смоет, в общем, в море. Старуха моя молилась весь вечер, бубнила, а я, грешен, успокаивался бренди. Говорят, к вам полиция вчера приходила, мистер Виллер?
        – Приходила, – помогая Марте и Элис усесться в экипаж, согласился я. – Ночью к нам постучалась избитая девочка.
        – Что же случилось? Да разве могут в нашем городе избить ребенка? Отец напился и отлупил, что ли?
        – Потом, Вильям, потом, – отмахнулся я и следом за Элис забрался в экипаж.
        Тронулись. Глядя на мою Элис, нарядную, как картинка, хрупкую, как живая девочка десяти лет, я не мог отогнать от взора памяти избитую Риту. Ах, если бы отец! Что скажет добряк Вильям, если узнает правду? Всего лишь в квартале от нашего дома, в респектабельном районе чудеснейшего из городов, – грязный притон, в котором издеваются над детьми… Инспектор и доктор были потрясены не меньше нас.
        Я не задергивал шторы, и прохожие, узнавая экипаж, раскланивались: зеленщик, курящий трубку на пороге лавки, – плотный, жизнерадостный, в белом переднике и белых же нарукавниках, мальчишка-разносчик, спешащий из пекарни, две дамы, фамилии которых я вечно забываю, живущие по соседству, – темные платья, пристойные, шоколадного цвета, чепцы, выражение благочестия на вытянутых желтоватых лицах. А вот и доктор, видимо, идет к нам проведать Риту.
        Экипаж затрясло на выбоинах – мы выехали на широкую, разбитую улицу между двумя заводами, и я задернул занавески. Каждый раз при виде гигантских зданий из красного кирпича и леса дымящихся труб, нацеленных в небо, настроение портилось. Сейчас же мне больше, нежели когда бы то ни было, требовалось душевное спокойствие. Супруга, сидевшая рядом, сжала мою руку, я перевел взгляд на ее бледное лицо и понял, что она нервничает даже сильнее, чем я.
        – Дорогая Марта, все будет хорошо, – наклонившись к ней, проговорил я.
        Мисс Элис протянула руку и погладила пышное платье названой матери. Сегодня особенный день, потому Марта согласилась надеть приличный наряд, соответствующий моде. Волосы у нее от природы вились локонами, и ей не составляло труда уложить их аккуратными прядями, чуть приподняв обручем. Мисс Элис надела розовое платье и заплела в волосы синие, под цвет глаз, ленты.
        Наконец экипаж выехал на городскую площадь, где гранитный основатель города, герцог Эдвард Кент, сжимал в одной руке свиток, в другой – меч, и остановился возле Университета, но выходить мы не спешили: Элис нужно было завестись ключом, который она носила на шее. Она стеснялась этой процедуры, и мы отвернулись. Заскрипели шестеренки, затрещали механизмы, дающие Элис жизнь.
        Когда она закончила, Вильям открыл дверцы перед дамами и помог Марте спуститься, а Элис подал руку я сам.
        У входа собралась настороженная, предвкушающая зрелище толпа. Умные лица, открытые, жаждущие познания; глаза, горящие светом разума. Завидев меня, студенты, многим из которых я читал основы механики, разразились овациями и отступили к огромным округлым колоннам, пропуская нас. На всех юношах красовалась синяя форма с коричневыми воротничками. На конференцию, коя должна была состояться в лекционном зале на втором этаже здания, пригласили уважаемых мужей города: аристократию, судей, врачей, ученых, деятелей искусства и духовенство.
        Переглянувшись с супругой, я сказал мисс Элис:
        – Идем.
        Но девочка моя замотала головой и отступила к экипажу, первый раз в жизни проявив непослушание, что меня скорее обрадовало, нежели расстроило: малышка развивается, взрослеет, подобно человеческому ребенку, склонному перечить родителям. Супруга нагнулась к ней и протянула руку:
        – Элис, ну что же ты? Никто здесь не желает тебе зла, люди пришли удостовериться в том, что ты существуешь. Пойдем же!
        – Элис, – заговорил я и улыбнулся, протягивая руку, – не бойся, мы не дадим тебя в обиду. Идем же, не подводи нас. Ради меня, мисс Элис Виллер.
        И Элис пошла: сначала она ступала робко, потом схватилась за рукав моего сюртука и шагала уже уверенно, вертя головой по сторонам. Особенно ее заинтересовали свесившие головы химеры на крыше; из их разинутых ртов во время дождей текла вода. Меня больше озаботил начинающий разрушаться балкон, что справа от входа. Следует обратить на него внимание руководства, но позже. Конечно, всё – позже.
        Огромный зал уже заполнился слушателями, и голоса метались между стенами, отражались от высокого потолка, дробились в переплетах готических окон – люди ждали. Оставив Марту на первом, почетном, ряде кресел в обществе инспектора Мэйна и моих коллег по университету, уважаемой профессуры, я, положив фарфоровые пальцы Элис на сгиб своей руки, проследовал за кафедру, где остановился.
        Голоса стихли, увязли в полосах весеннего солнечного света, режущих аудиторию, и в наступившей тишине я произнес:
        – Дамы и господа, – ладони вспотели, неудачное я выбрал начало, будто выступал в балагане, представляя скучающей публике бородатую женщину или другого урода. – Перед вами – мисс Элис Виллер. Мое создание. Механоид.
        Элис, послушная и воспитанная барышня, сделала книксен, и тут же ударил бичом свист – кто-то на галерке не счел должным соблюдать этикет и дал волю чувствам. Этот свист будто был материальным и зацепил что-то важное, хрупкий хрустальный шар, на котором держится наш мир и спокойствие.
        Будто со стороны, смотрел я на Элис, и мне казалось, что она растеряна. Ростом и сложением она в точности походила на девочку лет десяти. Темные, прямые, блестящие волосы аккуратно забраны с висков и ниспадают на спину (волосы эти я приобрел у мастера, изготавливающего парики, за безумные деньги). Фарфоровое лицо и кисти рук – того идеального шелковисто-розового цвета, что встречается в природе так редко, разве что у лепестков роз. Глаза блестят, а губы тронуты лаком. Лицо неподвижно – Элис, увы, лишена дара речи, но пальцам ее, за счет шарнирных сочленений, я придал человеческую гибкость. Остальное тело скрыто одеждой, и я не стану обнажать мою девочку, не предъявлю общественности медные трубки, проволоку и шестеренки, из которых состоит механоид.
        – Присядь, мисс Элис.
        Она грациозно опустилась в кресло, папку с рисунками положила на колени и сжала кулаки. Я мог только догадываться, насколько Элис напугана.
        – Прежде всего, позвольте рассказать, почему я создал механоида. – Одобрительный гул. – При всей сложности, – я хотел сказать «изготовления, но осекся, пощадив Элис, – процесса и дороговизне составных частей, механоид, безусловно, может стать прекрасной заменой человеческим помощникам…
        Я говорил и говорил, упирая на полезность изобретения, расписывал достоинства механических помощников, убеждал не только зрителей, но и себя, но мне казалось, что невидимый хрустальный шар раскачивается все больше. Еще чуть-чуть, и он сорвется вниз. Но останавливаться нельзя, надо идти до конца. Пришла пора говорить о главном.
        – Но основное… мы живем в замечательное время. Человеческий разум силен, как никогда, прогресс не знает препятствий. Наш долг – видеть разум, развивать его. Мы служим именно этому. Мы очеловечиваем собак и кошек, приписываем им собственные страсти, спасаясь от одиночества. Посмотрите на мисс Элис. Ей не нужно ничего приписывать, ибо это создание обладает не только развитым разумом и отзывчивой душой, но и талантом.
        Элис развязала папку, вынула картины и принялась показывать их одну за другой, не обращая внимания на рассерженный гул. Она остановилась, когда в центре зала поднялись представители луддитов. Я узнал их по белым пиджакам, неряшливым, в пятнах, и белым же шляпам. Что ж, к выступлению этих недалеких и темных людей я был готов.
        – Они заменят людей? – крикнул луддит.
        – Нет. Они дополнят людей, – принял я первый удар. – Потому что, в сущности, ничем, кроме происхождения, не отличаются от нас.
        И случилось то, к чему я не был готов. Настоятель нашего прихода, отец Ричард, воздвигся рядом с луддитами. Моя семья никогда не принадлежала к числу глубоко верующих людей, мы редко посещали службы и не всегда молились перед едой, поэтому не водили особой дружбы с отцом Ричардом, огромным, как дирижабль, и столь же плотно обтянутым тканью, с лицом, лоснящимся, будто обмазанным жиром.
        – Вы хотите сказать, мистер Виллер, что ваше изделие, – это слово он особо подчеркнул, – обладает человеческой душой?
        – Да, – не дрогнув, ответил я, – именно это я хочу…
        Окончание фразы погребли под собой гневные крики. Хрустальный шар, балансирующий на грани, упал на пол и рассыпался сотней осколков.

* * *

        Всю ночь мы с Мартой не спали. Вспоминалось бегство из университета под гневные крики и проклятья, бас отца Ричарда, бьющий в спину: «Покайтесь, погрязшие в гордыне, покайтесь, замахнувшиеся на божественное…» Будто не равна Богу каждая женщина, производящая на свет дитя по образу и подобию своему, будто виновны мы с женой в том, что оказались не способны на это и создали Элис! Если бы наша девочка была способна плакать, она рыдала бы безутешно, хватаясь в мчащемся экипаже за наши руки, прижимаясь к моей груди, пряча лицо в подоле платья Марты…
        После, оказавшись дома, мы пытались сделать вид, что ничего не случилось, особенно старалась Элис, словно ей безразлична собственная судьба. Я и сам гнал прочь воспоминания, делал вид, что рассыпавшийся на тысячу осколков мир по-прежнему имеет под собой основу. Ведь и паровые омнибусы, и паромобили еще десять лет назад горожане воспринимали в штыки, теперь же с удовольствием ими пользуются. Людям надо дать время, и они примут Элис.

* * *

        Наутро, разбитый, но не сломленный, я поспешил в университет, оставив Марту с Ритой и Элис. Всю дорогу думал о том, как встречусь со студентами и все им объясню, ведь они – двигатель прогресса и должны понять. Именно им, шагающим по моим стопам, предстоит построить новый мир.
        На пороге кто-то будто остановил меня, придерживая невидимыми руками. Я обернулся и выделил среди людей, прогуливающихся на площади, джентльмена с совершенно невыразительным лицом. Встретившись со мной взглядом, он резко отвернулся, запахнул полы дорожного плаща и зашагал прочь.
        Не знаю, что заставило меня шагнуть вперед, к двери, но в этот самый момент сверху донесся шелест, и балкон с грохотом обрушился, обдавая меня белой пылью и мелкими камешками. Останься я на месте, и меня погребла бы груда камней.
        Все еще не понимая, что чудом избежал смерти, я вошел внутрь Университета, снял котелок и сюртук, отряхнул их и посторонился, пропуская на улицу бегущих навстречу преподавателей и студентов.
        Холл наполнился людьми, голосами. Все еще оглушенный, я поднялся на второй этаж, толкнул дверь в кабинет, вошел, сел на свое место и только тогда понял, что студентов, которые обычно приходили немного раньше, нет.
        Где они? Что случилось? Почему мне кажется, что происходящее нереально? Скрипнула дверь, и в кабинет, кряхтя, ввалился ректор – солидный, тучный, похожий на раскормленную сову. Я встал, чтобы поздороваться с этим уважаемым джентльменом, но он, скривившись, поднял руку, кивнул снисходительно и произнес:
        – Мистер Виллер, я ненадолго. Сегодня, завтра и в ближайшее время ваши лекции отменяются.
        – Как? – возмутился я, все еще стоя.
        Ректор развел руками:
        – Студенты выразили желание отказаться от них.
        – Но, сэр…
        – Видимо, это связано с вашей деятельностью и, кхм, монстром, которого вы породили. Я бы посоветовал избавиться от него. Еще раз извините, мне пора. Зайдите через несколько дней, и мы обсудим наше дальнейшее сотрудничество.
        – Монстром? – криво усмехнулся я, но ректор еще раз развел руками и направился к выходу.
        Монстром. Для них Элис даже не забавный уродец – чудовище. Но почему?
        Посидев немного в пустом кабинете, я собрал конспекты в папку и поплелся прочь.
        По коридору мне навстречу шла стайка студентов, некоторых из них я знал, но они не замечали меня. Может, меня больше нет, я превратился в неприкаянный дух и они пройдут сквозь меня? Но нет, посторонились, пропуская. Молча.
        У входа рабочие таскали в грузовую повозку обломки балкона. Нарядные девицы под зонтиками, похожими на разноцветных бабочек, хихикали и улыбались студентам. Джентльмен в дорожном плаще сидел на скамейке возле статуи с мечом и читал газету.
        По спине пробежал холодок. Почему этот господин меня преследует? Откуда ощущение, что в его манере держаться, в каждом его движении – некая неправильность?
        – О, мистер Виллер, – инспектор Мэйн, улыбаясь, поймал меня под локоть – я вздрогнул и чуть не выронил папку, – У меня для вас, кстати сказать, дело. Соблаговолите завтра перед обедом зайти ко мне для беседы.

* * *

        В кабинете Мэйна пахло табаком и нафталином. Я поздоровался, прошествовал к инспектору и уселся напротив его стола. Мистер Мэйн, джентльмен безупречной репутации, пошевелил угольными стрелками усов и окинул меня холодным взглядом. Инспектор и раньше слыл человеком скрытным, но нынче его отстраненность переходила все мыслимые границы.
        – Полагаю, я вызван по поводу мисс Риты, которая по известным вам обстоятельствам гостит в моем доме?
        Инспектор Мэйн будто ожил, подался вперед и оперся о сложенные на столе руки:
        – Вынужден вас разочаровать. Делом мисс Риты мы займемся позже, ныне же я, – он наклонился, отодвинул ящик стола и положил пухлую пачку свеженьких листов, – пригласил вас, мистер Адам Виллер, по иному поводу. Я очень вас уважаю, но как думаете, что это? – он хлопнул по пачке и ответил: – Это, мистер Виллер, жалобы и гневные петиции. Лучшие люди города требуют, чтобы ваше… создание прекратило существовать. Не сомневайтесь, они обратятся в высокий суд… собственно, многие уже обратились, я же просто предупреждаю вас: пока не поздно и вы не растеряли остатки приязни граждан, уничтожьте куклу.
        Самообладание удалось сохранить с трудом. Читать жалобы я не стал, отодвинул их в сторону и сказал настолько невозмутимо, насколько было в моих силах:
        – Спасибо, мистер Мэйн, что предупредили меня. Обещаю подумать над вашим предложением.
        Я поднялся, придерживаясь за стол.
        – Думайте быстрее, – посоветовал инспектор, – пока вашей репутации не причинен непоправимый ущерб. Всего хорошего, мистер Адам Виллер.
        На негнущихся ногах я вышел в коридор, пропуская в кабинет взволнованную даму в трауре, и прислонился к стене, но тотчас взял себя в руки и побрел прочь.
        Услышанное не укладывалось в голове. Уничтожить мою Элис? Они же видели ее картины! Она человек в гораздо большей степени, чем я или они. Уничтожить…
        Вдали, над промышленной частью города, черной лапой висел смог; очертания труб растворялись в темном мареве.
        – Свежие новости! Свежие новости! – громко голосил мальчишка со стопкой газет.
        Я бросил ему монетку, взял газету и оторопел, прочтя заголовок на первой полосе: «Богомерзкие твари Адама Виллера». Гневная статья принадлежала перу отца Ричарда – он обещал мне, богохульнику, все круги ада. Дочитывать я не стал, сложил газету и сунул в папку.
        Видимо, я настолько сильно задумался, что налетел на булочницу, чуть не выбил корзину с пирожками из ее рук, извинился, но она покрыла меня бранью, недостойной женщины, и я, пораженный, стоял истуканом и не понимал, что на это ответить.
        Извинившись еще раз, я продолжил путь и постарался убедить себя, что сегодня попросту неудачный день. Камни брусчатки толпились, как льдины во время ледохода, выпирали острыми краями и словно ждали, когда я оступлюсь, чтобы броситься навстречу, ударить в висок…
        Что случилось с моим любимым городом, с людьми?
        Дома теснились, нависая недобрыми скалами, провожали жадными взглядами окон. Даже статуя юной танцовщицы напротив судебной коллегии виделась мне враждебной.
        Ощутив чужое внимание, я обернулся и снова встретился взглядом с человеком в плаще. Тот мгновенно развернулся и исчез за поворотом. Зачем он меня преследует? Может, стоит вернуться и доложить инспектору? Но только я собрался обратно к мистеру Мэйну, как понял, что не помню лица преследователя, хоть и видел его трижды.
        Мимо прогрохотала почтовая карета, и пассажиры, занимающие места на крыше, показались мне восковыми куклами. Первый омнибус, куда я собирался вскочить, чтобы побыстрее попасть домой, оказался переполненным, второй, видимо тоже полный, несся на полном ходу. Пришлось брать извозчика, хотя двое отказались меня везти. Согласился лишь рыжий, рябой парень, похожий на выходца из крестьян. Его молодой гнедой жеребец шел неровно и то и дело пытался пуститься в галоп, из-за чего поездка больше напоминала гонку на древней колеснице.
        Когда за спиной, наконец, захлопнулась входная дверь, я вздохнул с облегчением.
        – Дорогой? – спросила Марта из кухни. – Это ты? Представляешь, миссис Бентон уволилась.
        К счастью, моя супруга умела готовить и не находила это зазорным.
        – Еще как представляю… – пробормотал я, снял легкий плащ и проследовал в гостиную, остановившись перед неоконченной картиной Элис: размеченные штрихами дома, брусчатка, то ли экипаж, то ли омнибус, пока непонятно, что это будет. Я провел рукой по холсту. «Уничтожьте куклу», – вспомнился непримиримый голос инспектора.
        Из столовой выглянула Марта – в белом кухонном чепце и фартуке:
        – Странно, но я не могу найти ей замену. Никто не хочет к нам идти работать, даже нищенки… Жаль, что ушла миссис Бентон, мне казалось, она принимает Элис… Адам, у тебя такое лицо… что случилось?
        Я молча подошел к ней, обнял и шепнул на ухо:
        – Они хотят, чтобы мы уничтожили мисс Элис. Помнишь, что они говорили вчера? Сегодня они написали гневные петиции в высокий суд.
        Марта отстранилась, ее взор пылал гневом:
        – Суд, говоришь?! Они не посмеют!
        Мое молчание было красноречивее слов. Я взял супругу за руку и отвел на кухню. Стоявшая у печи Рита, завидев нас, удалилась, а я налил себе воды, выпил ее и пересказал жене сегодняшний день, не приврав и не утаив ни единой детали.
        Раскрасневшаяся Марта теребила край передника и молчала, потупившись. Когда я закончил, она вскинула голову:
        – Я ощутила что-то похожее, некую враждебность окружающих, но думала, показалось.
        – Не показалось, – я протянул ей утреннюю газету. – Прочти, там написано про меня.
        По мере того как жена читала, лицо ее вытягивалось и бледнело.
        – Это ложь, – проговорила она, скомкала газету и швырнула в угол комнаты. – Не верю, что все они… Они же люди!
        – В том-то и дело, – вздохнул я. – Люди. Элис они ненавидят, потому что боятся… По крайней мере, я так думаю, ведь более разумного объяснения нет. Одно ясно: они не отступят, пока…
        Марта приложила палец к губам, рывком встала, прошлась по кухне, потирая лоб, вскинула голову и глянула с вызовом:
        – Давай уедем к моим родителям в Элридж? Дом у них большой, приютят.
        Мне захотелось кричать. Будто бы мой мир гиб у меня на глазах. Или не смерть это – метаморфоза, и скоро на его месте появится что-то новое, чуждое…
        Или это я теперь – чуждое?
        – Уехать, – повторил я, налил себе чаю. – Я не могу. Тут мой дом, моя земля, дело всей жизни. Я настолько к этому всему прирос, что, если уеду, меня не останется. Понимаешь? Что я там буду делать? Давать частные уроки?
        Марта подперла голову рукой и произнесла:
        – Адам, дорогой, до суда у нас есть время, чтобы подумать. Нам не обязательно убивать мисс Элис, можно просто переправить ее в безопасное место.
        – Ты замечаешь, что с каждым часом отношение к нам все хуже? И не забывай про луддитов. Не исключено, что завтра придут убивать уже нас. И никто не заступится!
        Она всплеснула руками:
        – И что ты предлагаешь? Уничтожить Элис? Выключить ее? Убить? Я себе этого не прощу.
        – Нет. Я ищу решение, но, как ни поверни, получается скверно. Одно знаю наверняка: Элис должна жить.
        Мы замолчали и безмолвствовали, пока в дверь не поскреблись.
        – Миссис Виллер, – дрожащим голоском проговорила Рита. – Позвольте мне подняться наверх, а то она скоро спустится.
        Супруга оживилась, порозовела и ответила:
        – Конечно, дитя мое. Ты вправе делать, что тебе заблагорассудится, теперь это и твой дом. Адам, дорогой, – обратилась она уже ко мне, – представляешь, малышка сирота. Я подумала, что ты не будешь возражать, если она останется у нас. К тому же она обучена грамоте и даже немного знает французский. Правда, Элис она пока боится, но, полагаю, привыкнет.
        – Конечно, пусть остается, – нерадостно согласился я. Меня сейчас куда больше заботила судьба Элис, Марта же, видимо, решила отложить проблему на потом, увлеклась судьбой сироты – своих детей у нас нет и не может быть.
        Когда я вышел из столовой, Элис стояла у холста и работала кистью. Обернувшись на скрип петель, она кивнула и вернулась к картине. Парадно-выходное платье, купленное специально для того, чтобы представить ее горожанам, Элис носила, не снимая, и сейчас на розовых оборках темнели пятна краски.
        На некоторое время я задержался, любуясь своей куколкой. В голове не укладывалось, как настолько совершенное создание способно поднять волну ненависти? Почему, сталкиваясь с ним, человек не делается светлее, а, напротив, в нем пробуждается самое низменное?
        До самых сумерек я просидел в кабинете, пытаясь углубиться в работу, и дополнял конспекты лекций, но мысль моя, подобно конному трамваю, возвращалась в одно и то же место – к проблеме Элис. И даже следовала повторяющемуся маршруту: я не могу убить Элис – город не принимает нас – лучше уехать – я не смогу уехать.
        Чтобы собраться с мыслями, я позвал нашего кота Джейса. Обычно рыжий паскудник тотчас прибегал и запрыгивал на колени, жадный до человеческой ласки, нынче же он не пришел. Озабоченный этим, я поднялся и, прихватив газовый фонарь, отправился его разыскивать.
        В гостиной все еще рисовала Элис, заслоняя холст и отбрасывая на стену с камином длинную тень.
        Вместо кота отозвалась Марта, выглянула из столовой с виноватым лицом:
        – Адам, дорогой, извини, но забыла тебе сказать, что Джейс сбежал.
        – Как? Когда же?!
        – Сегодня днем. Я попыталась его погладить, а он оскалился и заметался по дому; когда же пришел молочник, Джейс выскочил на улицу и с тех пор не вернулся.
        – Загулял, наверное, не переживай, – успокоил я больше себя, чем ее, и подумал, что даже здесь, дома, больше не чувствую себя в безопасности.
        Приблизилась Элис, взяла меня за руку и потянула к холсту. Я повернулся к нему и замер. По позвоночнику прокатилась волна холода, затем – жара. Как я и подумал сначала, это был город, выполненный тушью: серое небо, черно-белые дома с округлыми глазами вместо окон и оскаленными пастями дверей, улицу выстилала брусчатка – сотни хищных ощерившихся существ. В углу скорчилась сломанная кукла, до боли напоминающая Элис.
        Пока я стоял столбом, лишенный дара речи, Элис вытащила чистый лист бумаги и принялась писать – стоя, чуть склонив голову. Вышла Марта, остановилась в проеме двери. Элис закончила и развернула лист, на котором каллиграфическим почерком было выведено:
        «Он хочет нас убить».
        Марта ахнула и закрыла рот рукой. Я спросил:
        – Кто, Элис?
        Она топнула, выхватила у меня лист, написала что-то и показала мне:
        «Город. Люди. Все».
        Потом снова забрала и аккуратно вывела:
        «Я должна уйти, иначе вы умрете».
        – Что ты такое говоришь?! – возмутилась Марта, налетела на нее и сжала в объятьях, как ребенка. Я даже ощутил укол ужаса – вдруг Элис поломается? – Мы что-нибудь придумаем, правда ведь, Адам?
        Со звоном разбилось окно, выходящее на улицу, и я едва уклонился от булыжника, упавшего возле камина. Марта тонко вскрикнула и закрыла собой Элис, их осыпало осколками. С улицы донеслись брань и торопливые шаги. Вспомнился человек в плаще. Отчего-то я был уверен, что это его рук дело. Наши недруги пока осторожны, но не исключено, что они вернутся поздней ночью.
        Ощутив чей-то взгляд, я обернулся: на лестнице стояла Рита в простеньком новом платье и переводила полный ужаса взгляд с Элис на разбитое окно и обратно.
        – Мистер, миссис… вы не пострадали?
        – Не волнуйся, – проговорила Марта, дрожащими руками вытряхивая из волос осколки стекла. – Какие-то хулиганы. Рита, хочешь поужинать вместе с нами?
        – Спасибо, я не голодна, – проговорила она. – Можно мне пойти в ту комнату?
        – Конечно, – Марта одарила ее улыбкой. – Это теперь твоя комната, ступай.
        Элис помахала ей рукой, и девочка поспешила удалиться.
        Отужинав, мы с супругой отправились в мой кабинет: там имелся еще один камин, и окна не выходили на улицу; Элис же осталась рисовать в гостиной.
        – Интересно, она чувствует страх? – прошептала Марта. – Признаться, мне очень неуютно.
        – Я не могу уехать, – сказал я в очередной раз и потер виски. – Нужно попытаться их убедить, устроить выставку картин. Если и это не поможет…
        – Не поможет, – мотнула головой супруга. – Чем больше они убеждаются в том, что Элис человечнее любого из нас, тем становятся злее. Они боятся, что придут такие, как она, и вытеснят людей, понимаешь? Секретари, музыканты, художники потеряют работу.
        Загрохотал опрокинутый мольберт, и в комнату без стука ворвалась Элис. Мы с Мартой бросились ей навстречу, и она, как обычный ребенок, спрятала лицо у меня на груди, а потом осторожно обернулась.
        За неимением ничего лучшего, я взял вместо оружия газовый фонарь и шагнул к приоткрытой двери. Осторожно выглянул – никого. Элис дернула меня обратно и обвела комнату руками, будто пыталась обнять ее. И тут я заметил едва заметное движение, словно материя постепенно начинала распадаться: закачалась деревянная лестница, что вела в каморку Элис, стены будто подернулись зыбью, и мы втроем невольно попятились в гостиную.
        Стены колыхнулись, потолок начал опускаться, как гидравлический пресс, и я понял: нужно уходить, или нас размажет по полу.
        – Марта, Элис, бежим! – крикнул я и рванул к выходу, слабо понимая, что происходит. Одно было ясно: находиться в доме опасно.
        Открыв входную дверь, я выпустил Марту и Элис. Вспомнил, что в доме осталась Рита, рванулся обратно, но Элис помотала головой и встала в дверях, раскинув руки.
        Марта всхлипнула, и я обернулся: в темноте улицы виднелись человеческие силуэты. Люди медленно приближались. Сердце стучало, как поезд, и в этом гуле тонул грохот их шагов. Оттолкнув Элис, я попытался открыть дверь в дом, убеждая себя, что движущиеся стены и пресс потолка – не более чем наваждение, но не смог. Тогда я нажал на кнопку звонка, и в доме запел механический кенар – Рита услышит его и впустит нас.
        Между тем люди все приближались – медленно и неумолимо, и лица их напоминали хищные дома с картины Элис.
        – Мистер Виллер? – донеслось из-за двери. – Я не могу открыть, замок заклинило!
        Замок? Но я не закрывал его!
        – Марта, Элис, лезем в окно! – скомандовал я, и тут из-за розового куста появился первый человек, преградивший нам путь.
        Это был кучер, выпивоха Вильям, – заросший, вечно улыбающийся, с носом, цветом и формой напоминающим сливу. Только теперь он не улыбался, и глаза у него были рыбьи, стылые. В руке он сжимал хлыст, и не оставалось сомнений, что Вильям пустит его в ход, едва до нас дотянется.
        – Вилльям, ты что? – пролепетала Марта, отступая и волоча за собой Элис.
        Кучер не реагировал, чуть приоткрыл рот и прошипел:
        – Чуждое. Вы должны умереть.
        Люди наступали и наступали, и вот на освещенный окном соседнего дома пятачок вышла булочница Мэри. Ее пухлые щеки обвисли, нос заострился, глаза смотрели сквозь нас, и я понял, что любые слова тут бессмысленны – это уже не те люди, которых мы знали. Они превратились в свору псов, почуявших лисицу, в стаю воробьев, нападающую на разноцветную канарейку, в которой видят чужака, и ведет их не собственный разум, а рука кукловода. Позади них выделялся человек в плаще, и казалось, что только он – настоящий.
        – Миссис Виллер! Вы живы? С вами все в порядке? – кричала Рита, захлебываясь рыданиями.
        – Спрячься, – велел я девочке, уверенный, что на нее горожане нападать не станут, и скомандовал своим женщинам: – Бежим!
        Мы мчались, не разбирая дороги. Дорога, поворот, проулок, еще поворот. Вроде бы, мы оторвались от погони, и я остановился, упершись руками в колени. Марта уселась на порог дома, хозяева которого уже спали, и закашлялась.
        Когда я отдышался и встал, с глаз моих вдруг как будто сорвали плёнку, и взору предстала иная картина. Я услышал, как поскрипывают, остывая, кровли. Уловил ритмичное дыхание чердаков и подвалов – выдох – вдох – выдох. Процокала когтями по асфальту собака, повернула голову, скользнула взглядом по гладкой стене, от которой, как лоскут кожи, отделилась штукатурка. Я увидел не глазами – внутренним зрением, – как статуи на набережной поворачивают головы, мигают тяжелыми веками и зеленоватая бронза губ растягивается в улыбках…
        Город предстал предо мной исполинским каменным големом с артериями дорог, по которым движутся омнибусы с экипажами; с каменными кишками подворотен, готовыми поглотить нас, а утром выплюнуть перемолотые обескровленные тела. Мой любимый город, частью которого я перестал быть.
        Дома надвигались со всех сторон. Как по команде, загорелись глаза их окон, плотоядно заклацали двери подъездов. Из зевов подворотен, из отверстых ртов дверей к середине улицы стали стягиваться силуэты – сутулые, с руками, по-обезьяньи опущенными к земле. Мои добропорядочные, мои богобоязненные соотечественники…
        Мы снова побежали. Дыхания не хватало, пульс зашкаливал, мы ныряли в переулки, кружили по площадям и повсюду наталкивались на обезличенных горожан. Марта держалась из последних сил. Благо, что Элис не уставала. Бедная моя девочка, она с самого начала знала, что так все и будет.
        – Нашшшшшшшшш… нашшшшшш, – шелестели песком речные волны.
        – Нашшшш… нашшшш, – шевелил ветер старые газеты и конфетные обертки.
        Лица. Маски. Окна. Газовые фонари. Всё перемешалось и, кружась, мчалось по пятам. Мне казалось, что я несусь по кругу, пока не уперся в тупик.
        Стая напирала. Люди шли плечом к плечу, одинаково равнодушные и целеустремленные. Нет, это уже не люди – выпотрошенные туши, и это не тени за ними тянутся – выпущенные кишки. Я завертел головой: глухая стена, к которой прижалась Марта, беззвучно читающая молитву, мусорная бочка и высоко – подоконник трехэтажного богатого дома со стрельчатыми арками, балконами и гипсовыми херувимами.
        – Стой, стой, – на разный лад зашелестели сотни голосов.
        – Катитесь к дьяволу! – прохрипел я, сжал зубы и метнулся к мусорному баку. Побалансировал на краю, ухватился кончиками пальцев за карниз и вскарабкался, извиваясь и помогая себе ногами. Потом протянул руку Марте и Элис.
        Мы балансировали на карнизе, и перед нами расстилался родной город.
        Прямо – университетская площадь, заполненная теплым газовым светом, и громада до боли знакомого здания, заслоняющая черно-бордовое небо. Я замер, колеблемый ветром: подтолкни он меня – упал бы, рухнул прямо на озверевшую толпу, впрочем не терявшую воли к жизни, – никто не следовал за нами. Элис стояла лицом к стене, цепляясь за едва видимые глазу щербины и трещины, Марта зажмурилась, утратив всякую силу. Я протянул дрожащую руку и коснулся жены.
        – Здесь не высоко, – тихо произнес я, едва узнавая собственный голос, – спустимся и укроемся в Университете.
        Храм знаний и разума манил, как церковь манит верующего.
        Как мы спускались, оставив беснующихся одержимых в подворотне, я не запомнил. В ящиках памяти остались скомканные наброски: вот я подаю руки Элис и ловлю ее (девочка слишком тяжелая для человека, я делаю усилие, чтобы устоять на ногах, пребольно выгибая спину), вот Марта рыдает от злости, не решаясь прыгнуть, и я кричу на жену, чего никогда себе не позволял. Вот бьет по пяткам мостовая: мы спешим к Университету, отказываясь верить, что преследователи не отстали, что они нагоняют нас.
        Дверь была закрыта, и сторож, должно быть, спал. Я подскочил к витражу на первом этаже, пнул его; стекло разлетелось под весом моего тела, я вывалился в пустую комнату, вскочил и, натыкаясь на мебель, бросился к выходу, волоча за руку рыдающую Марту. Элис бежала впереди, по-прежнему не зная усталости.
        Откуда только взялись силы? Я был одержим примитивной жаждой жизни, желанием спасти семью. В эти мгновения я не задумывался о разуме и стихии, не размышлял, отчего сама земля ополчилась на нас, – я просто хотел спастись.
        – Господи, что с нами будет? – на ходу причитала супруга. – Они ведь достанут нас. Давай спрячемся…
        Мы миновали холл, темный и страшный. Лишь луна заглядывала в окна. Жажда существования гнала вверх, в шпиль Университета, и тени химер, будто живые, метались за стеклами. Почудилось, что одна тварь караулит снаружи, примостившись на выступе стены и капая ядовитой слюной в ожидании поживы.
        Марта совсем запыхалась, и я волок ее, подчиняясь долгу мужчины и мужа. Пусть моя супруга всегда была стойкой и боролась за права всех женщин, сейчас она готова была сдаться, силы оставили ее, – но, к счастью, не меня. Цокала каблучками Элис, молчаливая, бездыханная. Живая.
        – Бесполезно, – ответил я, взбегая по бесконечной лестнице. – Ты еще не поняла, что это не люди – сама земля, сам город восстал против нас?
        – Боже мой, что теперь будет?! Оставь меня, Адам, дорогой, оставь, спасайся!
        В голове промелькнула мысль, которую я тотчас отогнал: если не станет Элис, кошмар закончится. Но нет, лучше я сам умру, чем позволю ее убить. Не уничтожить, не остановить механизм – убить мою дочь.
        Элис к тому времени уже взбежала наверх и ждала нас, перегнувшись через перила.
        Сколько раз я взбегал по этой лестнице легко и беззаботно, спеша на занятия, не отягощенный камнем ужаса, лежавшим на душе…
        Внизу ударили во входную дверь, еще и еще раз. Она слетела с петель, и воздух наполнился гулкими шагами. Мы ускорились. Каждый шаг давался с трудом. Я спешил вверх, как кошка, застигнутая пожаром, и понимал: выхода нет, нам не уйти по крышам, не оседлать химер, не слететь вниз… Задрав голову, я смотрел в глаза наклонившейся к нам Элис.
        Изгиб лестницы и ступени, ступени, ступени. Есть лестницы, которые ведут только вверх, а я так хочу жить, что мне все равно, куда бежать, лишь бы это продлило жизнь хотя бы на минуту.
        На двери, ведущей в верхнюю часть шпиля, – замОк. Клетка захлопнулась. Я помянул дьявола и всех его приспешников, и Марта не к месту хихикнула, услышав из моих уст грязные портовые ругательства. Внизу клацнула дверь, затопали ноги…
        Элис схватила меня за руки, жестом показала: подсади. Я поднял девочку, она вцепилась в дужку замка и с хрустом выдрала ее… Кажется, треснули фарфоровые пальцы, но это не страшно, ведь Элис лишена способности чувствовать боль, и, как только мы выберемся, я починю ей руки.
        Я поставил механоида на пол, и Марта кинулась к мисс Элис, схватила ее искалеченные руки, прижала к губам. А я протиснулся в люк – на самый верх.
        Здесь не было стекол, по площадке гулял ветер.
        Город смотрел на меня ячеистыми глазами окон. В теле великана колотилось детское сердце – заходилось приступами, не справляясь. По паутинам сосудов струилась анемичная, бледная кровь. Как любое дитя, мой город невинен, он не понимает, что если оторвать бабочке крыло, она погибнет. «Я – личность, город, а ты – нет, но станешь, обязательно станешь. Может, ты состаришься, не успев повзрослеть, и будешь сморщенным скупцом. Но скорее будешь похожим на человека недалекого, избалованного излишествами, склонного к разврату и извращениям.
        Как твои обитатели, искалечившие Риту.
        Как твои обитатели, жаждущие гибели Элис.
        Как твои обитатели, лицемерно и ханженски отторгавшие нас с Мартой…»
        – Мистер Адам Виллер! Миссис Марта Виллер! – я узнал бас отца Ричарда.
        – Сдавайтесь! Мы не хотим вам вреда! – а это инспектор. – Уничтожьте механоида и забудем об этом! Она чужда нашему миру!
        Мы стояли втроем на крохотном пятачке, и лишь невысокая каменная ограда отделяла нас от вечной мглы, раздробленной огнями города. Ветер перебирал волосы ласково, как мама: сдавайся, стань таким же, как они, сдавайся.
        Мимо скользили тени химер – материальные и бесшумные. Внизу колыхалась толпа, а человек… нет, существо в плаще стояло неподвижно, запрокинув голову, и я был уверен, что глаза его, наполненные чернотой, не мигали.
        Я сжал фарфоровые пальцы Элис, ласково и коротко обнял Марту. Я уже пожил, создал то, что хотел, – куклу, механоида, с отзывчивой душой и кротким сердцем, полным сострадания. Те, кто хочет ее уничтожить, – не люди, ведь человек не может желать погибели разуму. Они жаждут обратить меня в свою веру, подчинить себе, жаждут сделать своим подобием, плотью от плоти и кровью от крови. Но они меня не получат!
        Платье Элис хлопало на ветру, она стояла, прижавшись к стене, и я чувствовал ее взгляд. Повернул голову, посмотрел на нее. Моя девочка взмахнула рукой, будто хотела взлететь, я подумал, что она показывает на горожан, столпившихся внизу, и отвлекся.
        – Элис! Дочка! – вскрикнула Марта.
        Холодные пальцы выскользнули из руки, и на короткий миг время замерло: Элис, шагающая с края крыши, ноги в синих туфлях, синие ленты в развевающихся волосах… А потом все понеслось галопом: платье взметнулось вверх, и показалось, что это не Элис – бутон розы несется вниз.
        Звук был, будто разбили вазу. Я зажмурился и запрокинул голову. Рядом всхлипывала Марта, а я не в силах был ее утешить. Даже посмотреть вниз, и то не находил в себе смелости…

* * *

        Мне скоро пятьдесят лет, я давно поседел и отчасти лыс. Марта смеется над моей прической, предлагая заказать парик или окрасить волосы. Я смеюсь в ответ и прикрываю шляпой свидетельства возраста.
        Уважаемый профессор, душа компании, примерный горожанин, я спешу на лекцию в Университет. Целый год после событий той ночи я боялся этого здания, мне чудилось, что химеры ждут крови…
        Со мной здороваются: зеленщик, разносчик сдобы, булочница, мясник, соседи, спешащие по делам, желтолицые дамы в чепцах цвета шоколада, чью фамилию я постоянно забываю. Я забываю все больше, и только иногда, бессонными ночами (младший сын нашей приемной дочери, мисс Риты Виллер, страдает животиком, и когда Рита гостит у нас, я укачиваю младенца), вижу, как наяву.
        Крохотная площадка, залитая светом разогнавшей смог луны…
        Тяжеловесное кружево шпиля Университета…
        Инспектор Мэйн и отец Ричард, а также луддит в белом пиджаке, вскарабкавшиеся наверх…
        Ничего мистического, ничего божественного.
        – Что с вами, мистер Виллер? – участливо спрашивает инспектор. – Чего ради вы вломились в Университет и напугали честных горожан?
        – Элис! – рыдает Марта, перегнувшись через перила. – Элис, доченька моя!!!
        – Кажется, – вставляет отец Ричард, – ваш механоид пострадал. Боюсь, он не подлежит восстановлению.
        – Элис! Доченька!
        – Мы подготовили поправку к закону, запрещающую создание человекоподобных механизмов, – как бы между прочим замечает луддит. – Мистер Адам Виллер, что с вами? Вы нуждаетесь в помощи?
        На лестнице, ведущей вниз, толпятся добропорядочные горожане, смотрят участливо. Я встаю – сперва на колени, потом – в полный рост, обнимаю за плечи жену, оттаскиваю от края. Взгляд против воли отмечает белеющие на мостовой осколки. И розовое платье, такое нарядное розовое платье – я не мог видеть его цвет, но видел. Рассекая людской поток, уходит серый человек, полы его плаща колышутся на ветру. Вот он достигает газового фонаря, и я отчетливо вижу: у него нет тени. Но когда на него падает тень статуи основателя города, он исчезает. И только тогда я понимаю, кто это, – основатель города Эдвард Кент.
        Гоню воспоминание, закрывая ящики памяти.
        Город улыбается мне – прохожими, домами, деревьями.
        Завтра Рита снова приедет в гости, привезет внуков, и старший спросит:
        – Мистер Адам, дедушка, а что это?
        Он укажет на странную вазу в виде фарфоровой руки. На пальцах – несмываемые пятна чернил.
        – Это – напоминание, – отвечу я, – о том, как важно быть человеком.
        На стенах гостиной – несколько уцелевших картин Элис. Они пугают посетителей, но Марта отказывается их снять.
        Я спрашивал Риту – она забыла про Элис, как забыла миссис Бентон, как вымарали ее из жизни остальные.
        И я боюсь этого – окончательного забвения, которое приходит после смерти разума. Боюсь однажды не вспомнить себя таким, каким был когда-то…



        Шимун Врочек, Александра Давыдова
        Огонь под железным небом




        А10

        Вдалеке закричала женщина. Она кричала надрывно, выжигая из легких остатки кислорода. Гильермо поднял голову: в небе, черном, разодранном лучами прожекторов, плыли туши цеппелинов – будто стада серых китов. Вой сирен резал висок, словно внезапная головная боль.
        Проклятые дирижабли. Гильермо слышал равномерный гул винтов. Вдруг мелькнуло – белый разрыв в воздухе, высоко, цеппелин покачнулся, но продолжал плыть. В него уперся луч прожектора, застрекотал пулемет – Гильермо видел, как бьется на земле злой огонек. С дирижабля сорвалось нечто маленькое, темное… мешок с песком? Гильермо почему-то вспомнил, что в кабину аэростата кладут мешки с песком, чтобы сбрасывать их и подниматься выше… Но тут?
        Маленькое и черное падало.
        Пологая траектория. В следующее мгновение маленькое и черное достигло земли.
        Взрыв!
        Вспышка ослепила Гильермо на несколько секунд, он зажмурился, чтобы не видеть мечущихся фигурок… отблесков взрыва… На внутренней стороне век плыли бело-фиолетовые круги, подрагивали в такт разрывам. Гильермо поднял лицо к небу и приставил ладонь к закрытым глазам. Ему казалось, что он различает крохотные белые силуэты, суетящиеся под брюхом у гигантских китов.
        «Души уходят на небеса», – шепот из прошлой жизни..
        – Почему бы нет, – пробормотал Гильермо.
        Когда взрывы утихли и он разлепил дрожащие веки, цеппелины уже ушли на север.

* * *




        А1

        Фонари горели тускло, желтый свет с трудом пробивался сквозь туман. Когда Гильермо подошел к переходу, несколько пятен на противоположной стороне улицы мигнули. На миг показалось, что желе из смога, перемешанного со светом, задрожало и волной покатилось вниз по улице. На мокрую брусчатку посыпались искры. Опять перебои с электричеством.
        На светлом капюшоне прохожего, идущего впереди, расплылось черное пятно. Потом еще одно. Гильермо наклонил голову и зашагал быстрее. По стеклам очков потекли капли воды, оставляя за собой мокрые хлопья гари.
        – Цеппелин подбили, – прошелестел кто-то рядом. Гильермо, не сбавляя шага, повернул голову. Рядом шел кто-то из той же заводской смены, в форменной спецовке. На воротнике тускло блестели пуговицы – десятый разряд, третий цех. Серые рабочие перчатки.
        Гильермо рассеянно пошевелил пальцами в карманах. Высвободил правую руку и протер мокрое стекло. Кончики пальцев защипало.
        Шипели и искрили вывески на стенах домов. Не поднимая голову, Гильермо мог сказать, что там написано. Каждый день по одному и тому же маршруту. Дважды. А сейчас из-за угла вывернет патруль. Глянцевые черные погоны, блестящие суставы, вокруг шеи – плотный защитный воротник. Пройдут быстрым шагом, вколачивая гарь в мокрую брусчатку, а тем временем Гильермо дойдет до поворота, а там и до дома…
        Не может быть. Он снова вытащил руку из кармана и стал неуклюже стирать с очков дождевые разводы. Будто нож, прорезая черную толпу из одинаковых широких фигур, навстречу шла незнакомка – тоненькая, легкая. Держала руку козырьком, прикрывая от дождя лицо.
        Лицо…
        Гильермо остановился. Обернулся. Проводил ее глазами – узкая спина, короткий пиджак, юбка с кружевными оборками… И блестящие мокрые волосы, собранные в высокий хвост.

* * *




        А2

        Впервые за последний год Гильермо пришел домой позже, чем в семь двадцать три. Ударился бедром о край стола. В воздухе закружилась пыль.
        Сел, поставил перед собой консервную банку, подкрутил респиратор… И замер, охватив голову, будто забыл об ужине. Затылок топорщился резиной.
        «Надо поправить маску», – подумал он. Мысли ворочались в голове медленно, как плохо смазанные шестеренки. Из окон, заклеенных крест-накрест, в комнату падал желтовато-бледный свет. Ложился на пол, разбивая квадратами дорожку, вытоптанную в пыли, от стола к дивану. За спинкой дивана виднелась широкая дверь – массивная, с железной окантовкой.
        Гильермо несколько раз со свистом втянул воздух. Машинально открыл банку, поднес к подбородку, запрокинул голову. Потом, не глядя, швырнул жестянку в угол – там громоздилась куча таких же. Рассеянно посмотрел на стол: круглое пятно, свободное от пыли, – место для завтрака и ужина; по обе стороны от него – смазанные следы локтей. Тусклая круглая лампа. Не горит, сегодня не нужно – затемнения не обещали. Черный блестящий коробок с гармошкой сбоку.
        Плотно закрутив респиратор, он пошел к дивану. Лег на спину, с облегчением вытянул гудящие ноги. Уставился в потолок. Бомбили где-то за городом, поэтому бетонная крошка не сыпалась сверху. И то хорошо.
        Уже засыпая, Гильермо понял, что забыл снять ботинки.

* * *




        А3

        Окна третьего цеха выходили на главную площадь. Туда, где с утра до ночи в божественном нутре горел огонь, разгоняя туманную мглу. Дышал жаром. Если к нему подходили слишком близко, вокруг разносился запах паленой резины.
        Широкий, плотный, тяжелый – бог стоял в центре города и смотрел во все стороны красными глазами. Блестели заклепки, топорщились бока паровозных котлов. Когда шел дождь, капли шипели и испарялись, лишь коснувшись горячего металла. Бог не прощал напрасных прикосновений. «Винсент Харт» – выпуклые золотистые буквы на постаменте. Скульптор. Рабочие поговаривали, что его тело залили бетоном в основании статуи, чтобы изваяние вышло живым.
        – Железное сердце города, – пробормотал Гильермо под нос и через минуту запоздало удивился. Откуда у него эта фраза? Должно быть, слышал где-то. Сегодня за окном было на удивление ясно, видно даже тусклое солнечное пятно. Широкие плечи станков маслянисто блестели. Пахло горящим мазутом, запах пробивался сквозь респиратор и будто оседал влажной пленкой на лице. От нее никак не избавиться, но можно привыкнуть.
        Гильермо сосредоточенно кивнул. Привыкнуть ко всему можно.
        Под ногами у бога скорчился белесый призрак того, кто придумал сердце города. Он тоже уже привык.

* * *




        А4

        По небу елозили широкие лучи прожекторов. Цеппелины шли на север. Гильермо видел, как, раздвигая небо серыми жесткими корпусами, уходят они во тьму. Тишина. Они были огромны, эти киты поднебесного моря, они ворочались плавно и тяжело, обтекаемые воздухом Города, маслянисто-вязким и горьким от гари многочисленных заводов.
        Город работал на износ. В военное время каждый должен занять место у станка. И работать, работать, работать, как если бы враг уже стоял у стен города, и надо делать, делать и делать снаряды круглые сутки, постоянно.
        Теперь каждый раз по дороге с работы он ловил странное ощущение у себя в груди. Сосущая пустота. Чем ближе к последнему повороту перед домом, тем сильнее тянуло. Скорее всего, разболталась одна из деталей поддерживающего хомута. Но Гильермо хотелось думать, что во всем виновата она.
        А точнее, ее лицо. Прозрачно-фарфорового цвета, с тонкой линией губ, с чуть вздернутым носиком и высоким лбом. Гильермо всё хотел заглянуть ей в глаза и узнать, какого они цвета.
        Мимо прошагал патруль. В груди у Гильермо заныло, будто вонзили тупую игру… И тут же отпустило. Она вывернула из-за угла и пошла ему навстречу. Девять шагов, он считал. Первый, второй, третий… Вдруг над головой у девушки мигнул и через мгновение взорвался снопом оранжевых искр уличный фонарь. А она, замешкавшись, посмотрела вверх. И по щекам ее скользили радужные квадратики света, а под ногами расцветал блестками асфальт.
        Гильермо даже остановился. Он оперся о стену, чтобы не упасть, и, прикрыв глаза, мерно раскачивался в такт своим мыслям. Они бежали слишком быстро. Непривычно. И не поспеешь следом.
        – Вспышка, – прошептал он, а потом еще раз, пробуя слово на вкус. – Вспышка. Ее… Я хочу ее сфотографировать.

* * *




        А5

        В квартале от его дома был парк. Старый, скрюченный и черный. Те деревья, которые еще не были сломаны, тянули к слепому небу узловатые пальцы. Как у покойника, который сгорел. Или попал под кислотный дождь.
        За неровной гребенкой кустов плескалась грязная вода. Когда-то – Гильермо закрыл глаза и несколько раз тряхнул головой, вспоминая, – здесь плавали… Как же их называли? У… уточки. Маленькие игрушечные птицы. Скользили по глади пруда и отбирали друг у друга хлебные крошки.
        Тогда по берегу пруда гуляли люди. Парочки. Семьи. Одиночки – руки в карманах, пальто нараспашку, лица подставлены ветру…
        Теперь здесь было не так. Не так уютно, вот правильное слово.
        – Зачем ей идти сюда? – подумал Гильермо. – Она не придет. Свидание проще назначить на площади Будущего.
        Проще. Но Гильермо почему-то казалось, что ей там не понравится. Ведь это механический бог, а она… она была живая. Не такая, как все.
        По аллее, загребая носками ботинок черный песок, брел старик. Карикатурно выряженный, словно картинка из старого журнала. Гильермо помотал головой, отгоняя наваждение, отвернулся и несколько секунд просто рассматривал медленный поток машин. Когда он опять взглянул на аллею, галлюцинация исчезла.
        Он не мог быть настоящим, этот вырезанный из глянцевого фотографического картона призрак прошлого.

* * *




        А6

        Гильермо снял тяжелый фотоаппарат со стола и застыл, ощущая, как затекают пальцы от угловатой тяжести. Потом решил проверить, все ли детали на месте… Под дулом пистолета он не смог бы сейчас вспомнить и рассказать об устройстве фотоаппарата, но руки помнили больше, чем их хозяин. Гильермо усмехнулся. Забавно быть сторонним наблюдателем – наблюдателем себя.
        Он двинулся в угол, перешагнул через коробки, угловато топорщившиеся ненужными вещами, и заглянул под диван. Так и есть – ванночки, красная лампа… – почему именно красная? – жидкость для проявки, серая фотобумага с загибающимися краями.
        Гильермо снял перчатку и подцепил завернувшийся картонный край. Тот, вместо того чтобы расправиться, осыпался белесой трухой.

* * *




        А7

        – Постойте! – слово застряло в горле и никак не хотело выбираться наружу. Гильермо сжал руку в кулак, ногти вонзились в ладонь. – Постойте!
        – Да? – она замедлил шаг и обернулась.
        Желтые. У нее были желтые глаза. С красноватыми пятнышками. Будто припорошенные кирпичной кошкой. Гильермо казалось, что это его любимый цвет глаз. Был. Или не был?
        – Про… Простите. Вы мне… Мы…
        – Да? – она вопросительно подняла бровь. Не засмеялась ему в лицо. Не убежала. Просто стояла и ждала, а пешеходы текли справа и слева. Ее не задевали, а Гильермо то и дело пихали в бок. Он неудобно встал. На самой середине тротуара.
        – Фото… Фотографию. Сделать хотел. А вы?
        – Что – я?
        – Вы… – Гильермо зажмурился и до крови прикусил губу. Потом облизнулся. Кровь чуть горчила, как воздух в конце рабочей смены. – Вы не хотели бы сфотографироваться?
        – Почему бы нет, – она провела ладонью по лбу, убирая выбившийся из прически волосок. – Только я спешу.
        – Это не важно, совсем не важно, – Гильермо суетливо вытаскивал из сумки фотоаппарат. – Я быстро вас сфотографирую, а портрет отдам потом. Скажем, завтра. Вы согласны?
        – Да.
        Вспышка выстрелила белым цветом ей в лицо и осыпалась на брусчатку закопченными осколками. У этих ламп такое тонкое стекло.

* * *




        А8

        В лампе треснула и погасла проволочка. Гильермо беззвучно выругался. В последние дни всего не хватало, в том числе самого необходимого, – а тут еще и лампы начали лететь. Просто нет нормального трансформатора, из-за генераторов напряжение постоянно скачет, лампы мрут, как мухи. Воюют на износ, как и люди. Вот уже третий год. Ничего, подумал Гильермо. Ничего, я что-нибудь придумаю.
        На белом глянце выступали черты ее лица. Такие правильные. Такие нежные. Такие…
        У Гильермо защемило в груди. В памяти вдруг всплыло слово – ностальгия. Тоска по лицам без масок. По небу без смога. По ночам без канонады и взрывов. Он осторожно подхватил один из портретов за уголок – второй она получит в подарок завтра, уже завтра, подумать только! – и выбрался из-за стола.
        Оттащить диван в сторону – минутное дело. Тяжелая дверь приоткрылась сразу, как только ее перестала подпирать спинка. Гильермо с облегчением вздохнул. Будь она заперта, найти в этой комнате ключ было бы невозможно.
        Он потянул дверь за ручку и шагнул в темноту, широко распахнув глаза. Поправил очки, нервно протер стекла. Распахнул дверь пошире, чтобы впустить свет.

* * *




        А9

        На стенах висели цветные фотографии.
        Пожилые мужчины в костюмах песочного цвета. С внушительным брюшком и скучным выражением лица.
        Семейные портреты – из тех, где обязательно кто-то закрыл глаза, чихнул или потянул сестру за косичку.
        Девушки с кружевными зонтиками – в изящных шляпках, с мечтательными улыбками и темными, как вишни, глазами.
        Нарядные девочки.
        Целующиеся пары.
        А вот родители Гильермо кормят уток на берегу того самого пруда…
        На стенах висело прошлое – десятки людей. Которые умели хмуриться, улыбаться, гримасничать, щуриться, морщить лоб и надувать губы. Которые были уместны в осеннем парке, но их совсем невозможно было представить идущими по приказу Механического Бога. Вперед.
        Скорее, их души взлетели на небеса, вслед за дирижаблями в изрезанном молниями небе.
        Гильермо поднял новую фотографию к глазам и долго разглядывал.
        Потом сполз по стене и уселся прямо на пол, уронив карточку лицом вниз.
        – Я слишком соскучился по вам, – прошептал он. – По нам. И забыл – какие мы с открытым лицом на самом деле. Я перепутал.
        Лицо девушки было как будто собрано из осколков. Аккуратный шов на подбородке – искусно прилаженная нижняя челюсть. Трещины на щеках, глубокие борозды на лбу – ровно три горизонтальные полосы, темно-синие. Товарный знак завода «Трес».
        Если внимательно приглядеться к прическе, то видны отдельные пучки волос, приклеенные к блестящему пластику.
        Нарисованные брови. И белая, беззубая челюсть, прячущаяся внутри улыбки.
        – Ты… – беззвучно проговорил Гильермо. – Ты же кукла.
        Он так и заснул, скорчившись, на полу. А наутро поднялся и долго стоял, покачиваясь с пяток на носки. Потом вышел из комнаты, где жило прошлое, громко хлопнув дверью. С потолка посыпалась бетонная крошка.
        – В девять утра. В парке.

* * *




        А10

        …Мелькнуло – белый разрыв в воздухе, высоко, цепеллин покачнулся, но продолжал плыть… В него уперся луч прожектора, застрекотал пулемет – Гильермо видел, как бьется на земле злой огонек. С дирижабля вдруг сорвалось нечто маленькое, темное… мешок с песком? Гильермо почему-то вспомнил, что в кабину аэростата кладут мешки с песком, чтобы сбрасывать их и подниматься выше… Но тут?
        Маленькое и черное падало.
        Пологая траектория. В следующее мгновение маленькое и черное достигло земли.
        Взрыв.
        Вспышка ослепила Гильермо на несколько секунд, он зажмурился, чтобы не видеть мечущихся фигурок… отблесков взрыва…
        …
        Она не пришла.
        Гильермо сел, прислонился спиной к обгорелому стволу. Удобно, неудобно – какая разница? Механическое ощущение собственного тела. Он поднял голову – на окуляры медленно падали хлопья сажи, в следующую секунду порыв ветра – и хлопья закружились в траурном танце.
        Черная обгорелая осень.
        Все тело как затекшая конечность. А есть ли во мне еще живые части? Гильермо закашлялся, уронил голову на грудь.
        Когда-то здесь падали желтые листья. Стоит закрыть глаза – он закрыл глаза, увидишь – он увидел: листья лежат плотным слоем, еще видишь? – еще вижу. Желтые и красные. Он моргнул. Порыв ветра, и листья осыпаются. Понимаешь? Пони… нет, не понимаю.
        Зачем?
        Все дело в маске. Он поднял руку, нащупал защелку. Металл холодил пальцы. Нажать и… нет, не так. Я хочу видеть.
        Он поднялся, помогая себе руками. Между черных стволов поднимался зеленый, клубами, дым. Цеппелины все-таки сбросили бомбы, подумал Гильермо. Зеленый дым плыл, с виду безобидный и даже радостный. Вдруг Гильермо увидел, как сквозь дым медленно идет знакомая фигура…
        Гильермо ждал. Высокий старик в пенсне неторопливо брел по парку, держа зонт на плече. «Так я и знал», – подумал Гильермо. Не настоящий. Старик – механическая игрушка.
        Старик шел. Гильермо видел его аккуратный костюм, кремовый галстук и беззащитное лицо с бородкой. Ни маски. Ни респиратора.
        Коричневый зонт вдруг вырвался из руки старика, ветер подхватил его и понес – кувыркаясь, зонтик влетел в крону и застрял. Ветер трепал его, с обнажившихся спиц слезала ткань. Дыра в зонтике становилась все шире.
        Гильермо перевел взгляд на старика. Не может быть! Клуб бледно-зеленого дыма медленно разворачивался в воздухе над лежащим телом. В следующее мгновение Гильермо понял, что бежит – усилием воли переставляя неподатливые столбы ног. Быстрее, быстрее.
        Старик умер. В блестящих открытых глазах застыл некто в черной маске.
        – Да это же я, – понял Гильермо. Дрожащими пальцами стянул резину с головы, провел ладонью по лбу и снова уставился в блестящие глаза старика. Там отражалось бесчувственное кукольное лицо с покосившимся провалом рта и серыми глазами навыкате. Гильермо сел на землю и расхохотался.

* * *

        Механический бог с площади яростно смотрел в небо, откуда проклятые «киты» стреляли в армию его послушных игрушек. Те души, что он не успел украсть, вели цеппелины за горизонт, чтобы назавтра вернуться с новым огнем.
        Старик, обернувшись, долго глядел на Гильермо.
        Но когда ветер швырнул в него горсть обгорелых листьев, дрогнул и полетел вослед своим, прочь из железного города-клетки.



        Игорь Вардунас
        Хозяин морей

        Оно снова говорило с ним, проникая в самые отдаленные уголки сознания заманчивым шепотом, едва уловимым в шорохе набегающих волн, полоскавших прибрежную гальку. Бескрайнее, завораживающее. Таящее в себе множество неизведанных тайн и несовершенных открытий, неизученных существ и закопанных кладов, которые он обязательно отыщет и небрежной рукой скучающего, заигравшегося властелина рассыплет к своим ногам, ибо ему больше не с кем было делиться. Нет больше государства или державы, способной диктовать ему свою волю, как нет и его собственного престола. Никто больше не способен его укротить. Он сам – Никто. Да, именно так он назовет себя, спустившись в бескрайние пучины морей на веки вечные.
        Море.
        Теперь это его дом. Его царство. Безмятежная колыбель всего сущего, переливающаяся мириадами всевозможных цветовых градаций, искорок и оттенков. Так близко – и так невообразимо далеко. Последнее пристанище для изгоя.
        Сутулившемуся под пледом человеку снова снились жена и дети. Лицо с большими, глубокими глазами цвета морской бирюзы. Улыбчивые лица ребятишек, мягкие родные руки, дом. Спутанные, сбивчивые вспышки воспоминаний, налетающие друг на друга урывками в воспаленном, уставшем от невзгод и лишений мозгу. Счастье, дружба, семья… Все это осталось в прошлом после поражения восстания сипаев и возвращения владычества Британии, превратившись в навязчивый кошмар, от которого в мире живых не находилось спасения. Мире, в котором ему больше не для кого было существовать, который отвернулся от него, опрокинув на колени под разъяренные крики опьяненных властью захватчиков, брызгая в лицо горячей кровью любимых людей. Человек вздрогнул и несколько раз моргнул, сбивчиво фокусируя взгляд на волнующихся в нескольких метрах за бортом водах Тихого океана. Вновь накатившие воспоминания, поражавшие четкой реальной картинкой, неосязаемо скрали переход организма из бодрствования в состояние сна. Сколько он так уже сидит? Человек плотнее закутался в накидку, выданную одним из миссионеров, и оглядел палубу покачивающегося на
волнах суденышка.
        Дети – душ десять – пятнадцать – вповалку лежали на досках, разметав руки и ноги, – кого где настиг сон, инстинктивно прижимаясь друг другу в попытке сохранить остатки тепла. Съежившиеся и безжизненные, словно изломанные куклы, с которыми капризным хозяевам надоело играть. Горстка спасенных с материка от ужасных последствий цунами на Шри-Ланке. Грязные, изможденные лица отпрысков человеческих существ, облаченных в убогие костюмчики, несущих на себе отпечаток лишений и преждевременной старости, копоти от чадящей паровой трубы, к которой примешивалась разъедавшая кожу едкая морская соль, повинных лишь в безрассудности родителей, решившихся произвести их на свет. Щенки, которых рано или поздно все равно засунут в мешок и понесут на заклание. Изредка кто-то посапывал, у кого-то был беззащитно приоткрыт рот. Кто-то тихонько звал маму. Человек поежился, ощутив, как на скулах свело судорогой желваки. На задворках сознания вновь засмеялись призраки его собственных детей. Но он сразу же мысленно одернул себя.
        Нет. Ни капли сострадания. От него отвернулись. Мир предал его. Так что плевать. С ним пойдут лишь те, кто с самого начала присягнул ему в верности.
        Кроме детей и группы миссионеров на борту небольшого рыболовецкого суденышка находилось еще несколько человек. Несколько женщин – миссионерских жен, двое мужчин с большими рюкзаками, представившиеся геологами, судя по выговору, немецкого происхождения, да рослый плечистый мужчина с матросской выправкой и обветренным лицом, украшенным рыжей эспаньолкой. Этот устроился отдельно от всех рядом с рубкой, над которой с чахоточным фырканьем чадила труба. По палубе в очередной раз прокатилась едва уловимая дрожь.
        – Нужно причаливать. Дольше тянуть нельзя, иначе котел взорвется.
        Голос одного из миссионеров, в котором отчаянно сквозила тревога, вывел человека из раздумий и заставил повернуть голову вперед, по ходу движения ложащегося на борт судна.
        – Треклятая посудина, – тихо выругался кто-то. – Будите детей.
        – Посмотрите на их ангельские личики, падре, – коптящий трубкой матрос крепче закутался в плед. – Такое ощущение, что они побывали в топках самого Дьявола! Дайте им еще хоть немного соснуть.
        – Дева Мария, ну и громадины, – с дрожью в голосе пролепетала одна из женщин, придерживая на голове шляпку, которую пытался упрямо сорвать ветер, пока кораблик неторопливо приближался к внешнему кольцу окружающей остров блокады. – Вы уверены, что это не опасно?
        – Опасно, а как же иначе. Это ведь война, мэм. Каких милостей вы от нее хотите? Теперь все в руках пара, Господа да шакалов ее Величества, – сквозь стиснутые зубы пробормотал матрос и еще тише добавил: – Ишь, набежали, черти.
        Отведя взгляд от надвигающихся исполинов, он помусолил крепкими жемчужными зубами прокопченный отсыревшим турецким табаком чубук своей трубки и еще раз украдкой просмотрел записку, в которой аккуратным знакомым почерком было начертано всего несколько строк:


        Похищение лодки откладывается, раз мы все равно пристаем к острову. Не подавайте виду, что мы знакомы. Встретимся в условленном месте.


        Убедившись, что никто ничего не заметил, Свен сделал последнюю затяжку и, вытащив трубку изо рта, засунул в тлеющий табак скомканный катышек записки, придавив сверху коротким черным ногтем.
        – Будет сделано, капитан, – одними губами пробормотал он, наблюдая, как от быстро тлеющего комочка, щекоча мозолистый палец, зачарованной змейкой потянулась тонкая струйка дыма, которую тут же разметал налетевший соленый ветер. В следующий миг лицо Свена заслонила могучая тень от надвигающейся кормы «Доблести», стяги которой трепал зюйд-вест, ощетинившейся во все стороны стволами крупнокалиберных орудий, подобно морскому ежу. Глядя на проплывающую над миссионерским суденышком устрашающую громаду сторожевого корабля британских войск, Свен еще раз убедился, что он готов. Готов идти до конца.
        Шел пропахший порохом войны июнь 1866 года.

* * *

        Побережье острова Нублар – массивного вулканического образования к востоку от Австралии – встретило миновавших кордон блокады путников раздраженными криками чаек, тонувшими в реве бесновавшегося на валунах прибоя. Вот уже несколько сотен лет стихия с остервенелым упорством безуспешно пыталась сокрушить возникшего на ее просторах исполина, порожденного в результате многовекового смещения тектонических плит. Омываемый со всех сторон водами Тихого океана, обладающий мягким климатом и богатой фауной, взращенной под сенью раскинувшихся на всю протяженность девственных тропических лесов, этот клочок земли, способный стать долгожданным оазисом для обреченных путников, превратился в средоточие конфликта двух могущественнейших держав в самый разгар кровопролитной войны.
        Пока мужчины-миссионеры при помощи немецких геологов были заняты кораблем, а женщины возились с разбуженными детьми, то и дело разбредающимися по линии берега, Свен украдкой проверил свои пожитки и, крепче закутавшись в плащ, незамеченным направился к лесу. Через некоторое время сюда прибудет посланная островным гарнизоном военная группа для проверки миссионерского судна и документов его пассажиров, а встречи с военными старый моряк искал меньше всего.
        На окруженный плотным кольцом блокады атолл мягким саваном опускались сумерки. Влажный тропический лес встретил осторожно пробиравшегося к месту назначенной встречи Свена прохладой и чарующими запахами диких цветов. Несмотря на то что остров он давно изучил, как свои пять пальцев, присутствие британских патрулей сильно стесняло передвижение. Наконец, устроившись в небольшой лощине в точке рандеву, Свен расстелил на траве плащ и, распаковав вещмешок, завозился с походной спиртовой горелкой, справедливо опасаясь, что разведенный костер может привлечь внимание солдат. Он вовсю занимался готовкой, вскрывая банку тушенки, когда из лесной чащи послышался новый звук, заставивший его прекратить занятие. В вечернем лесу так звучать могла только сухая ветка, на которую наступил крадущийся за добычей хищник… или чей-то сапог. Опустив на горелку банку, Свен сжал холодившую пальцы стальную рукоять револьвера, настороженно вглядываясь в лес. Таинственный посетитель заставлял себя ждать, не торопясь выходить на поляну, и мужчина уже было подумал, что ослышался – сказывалось напряжение и нервозность последних
дней, – но в этот момент из-за ствола дерева, могучей кроной укрывавшего от лощины звездное небо, шагнула чья-то тень.
        – Кто здесь? – щелкнув собачкой предохранителя, хрипло поинтересовался у пустоты моряк. – Покажись.
        Немного промешкав при виде оружия, тень выступила на поляну. Оказалось, это был один из миссионерских детей, плывших вместе со Свеном на судне. В руках неожиданный гость нес сетку-авоську, в которой с тихим постукиванием перекатывалось что-то влажное.
        – Ты кто такой, черт возьми? – удивленный моряк опустил оружие.
        – Бобби Браун, – как ни в чем не бывало отозвался паренек, подходя к спиртовке и кладя рядом с ней авоську. – Я принес ужин.
        – Ты… ты один?
        Последний раз оглядев безмолвствующие джунгли, Свен окончательно успокоился и убрал револьвер.
        – Да. Капитан передал, что задержится.
        – Откуда тебе про него известно?! – воскликнул вконец обескураженный морской волк.
        – Я все знаю, – стянув с головы картуз, Бобби с наслаждением расчесал свалявшиеся мокрые волосы и, по-хозяйски смахнув с поставленной на пень спиртовки банку тушенки, принялся стряпать ужин. – Вы ведь получили записку? Это я ее подсунул. Идите сюда. Будете чистить. Только что наловил.
        – Проку от твоих ракушек, малец, – присев на траву, моряк с легкой обидой поднял с земли консервы.
        – Это моллюски-аргонавты, – пояснил Бобби, доставая из штанов складной перочинный ножик. – Их еще называют наутилусами. Очень вкусно. Если зажарить.
        – Но почему ты сбежал от остальных детей? И как попал на корабль?
        – Мистер Браун является одним из моих сухопутных агентов в Ливерпуле, Свен. Его помощь в нашем деле неоценима.
        С этими словами со стороны, противоположной той, откуда появился мальчишка, выступил рослый человек в потрепанной одежде с волевым лицом, украшенным аккуратной бородой и усами. Волнистый локон русых волос закручивался на высоком лбу упрямой запятой. На вид ему можно было дать и тридцать лет, и даже пятьдесят. Стать и уверенность движений указывали на военную выправку и принадлежность к аристократии.
        – Капитан! Слава зюйду! – радостно взревел моряк, вскакивая навстречу. – Что вас задержало?
        – Тише, – вновь пришедший сделал предупреждающий жест и, скинув с плеча накидку, пристроился на траве рядом с Бобби и Свеном. – Лес кишит патрулями. О, в меню наутилусы, замечательно. В дороге у меня разыгрался аппетит.
        – Но откуда набежали все эти псы? – морской волк снова сел и взял из рук мальчика только что зажаренного моллюска, его грудь широко вздымалась от волнения. – Налетели, будто им тут медом намазано.
        – За «Пена и компания» в Лондоне следили две последних недели, а обшивку и гребной вал, следовавшие из Ливерпуля, пытались настичь уже в море, хотя их везли двумя разными судами, – тот, кого называли капитаном, положил на траву широкий пальмовый лист и разложил на нем несколько плодов авокадо. – Это чудо, что британцы по пути напоролись на немецкий линкор и со свойственной человечеству злобой и безрассудством затеяли драку, дав тем самым транспортнику выиграть время и незаметно залечь на острове. Вход в пещеры не найден. Но они все равно знают, что мы здесь, проект больше не является тайной. На верфях предатель.
        – А украденные чертежи?
        – Их удалось уничтожить, не без помощи мистера Брауна, – успокоил капитан, и уплетавший зажаренных моллюсков мальчишка с достоинством поклонился. – Но сок губчатой пурцареллы, предназначенный предателю, так и не был использован.
        Он достал из-за пазухи небольшой флакончик, плотно запечатанный пробкой, в котором покоилось несколько полупрозрачных капель темно-зеленой жидкости.
        – Предатель… – сквозь зубы проскрежетал моряк, стискивая пудовые кулаки, в одном из которых раскрошилась ракушка с недоеденным содержимым. – Но кто? Кто посмел изменить нам?
        – Это уже не важно, друг мой, – капитан, нахмурившись, покачал головой, словно перечеркивая все сказанное до этого. – Нужно заканчивать монтировать таран и отправляться как можно скорее. Надеюсь, Гаспар не терял времени зря.
        – Вы точно решили… Точно решили уйти? – Свен на миг запнулся, словно следующее произнесенное слово далось ему с превеликим трудом. – Насовсем…
        – А ты передумал? – капитан задумчиво смотрел на Свена, поглаживая бороду.
        – Я с вами до конца, капитан! – под его пристальным взглядом, повинуясь порыву, снова вскочил моряк, но конец пылкой фразы потонул в высоком вибрирующем звуке, разнесшемся над спящими джунглями.
        Через мгновение, накладываясь на первый, раздался еще один сигнал, с противоположной стороны. Источник второго звука явно находился намного дальше.
        – Что это? – прошептал подавившийся моллюском Бобби, во все глаза глядя на мужчин, настороженно прислушивавшихся, словно гончие на охоте. В чаще неподалеку что-то трещало и ворочалось, донеслось шипение гидравлики, и в небо брызнула потревоженная стайка пернатых, беспокойно хлопавшая крыльями. Что-то могучее и неповоротливое двигалось к месту стоянки через лес, сокрушая по пути деревья.
        – Автоматоны, – наконец определил капитан.
        – Нужно уходить, – Свен потянул носом воздух и поправил за ремнем револьвер.
        – Ух ты, настоящий боевой автоматон! – глаза мальчишки, тут же позабывшего про еду и даже переставшего бояться, загорелись огнем. – Вот бы посмотреть на него!
        – Не советую, парень, – осадил Свен, запихивая потушенную спиртовку в рюкзак. – К каждой такой штуковине обычно прилагается отряд из десяти человек, старые добрые пушки и иногда огнемет. Так что не думаю, что тебе улыбнется стать индейкой на вертеле. Ну, или скорее цыпленком-табака.
        Словно в подтверждение его слов, из леса послышались отдаленные крики патрулирующих местность солдат и шипение пожиравшего джунгли пламени. Между стволами деревьев причудливо заплясали алые сполохи стремительно занимавшегося пожарища.
        – Нужно уходить к пещере.
        – Согласен, капитан! – поддержал Свен и скосился на мальчугана. – Если мы больше никого не ждем.
        – Нет. Это все. Все, кто остался мне верен.
        – Слава Нептуну! – окончательно успокоился моряк. – А то ведь и у нас аппарат не резиновый!
        Скрыв насколько возможно следы своего короткого привала, путники пересекли поляну и стремительно растворились в ночи.
        К подножию спящего вулкана они подошли в предрассветных сумерках. Из недр узкого природного коридора, уводящего в недра земли и искусно укрытого от посторонних глаз хаотичным нагромождением камней явно искусственного происхождения, навстречу капитану и его спутникам выступил дежуривший на часах человек.
        – Не двигаться! – приказал он, угрожающе потянув с плеча карабин. – Пароль!
        – Mobilis in mobili[1 - Движущийся в движимом (лат.).]. – немедленно прозвучал ответ.
        – Слава Всевышнему, это вы, капитан! – полностью выйдя на свет, часовой опустил оружие. – А мы уже заждались – думали самое худшее. Боялись, что вас поймали. Из-за этих британцев нам отсюда и носу не высунуть, и новостей от вас никаких…
        Пока они двигались через переплетение подземных коридоров, являвших собой запутанный лабиринт в недрах вулкана, Бобби вовсю глазел по сторонам, стараясь не упустить ни единой детали из нового, неожиданно захватившего его воображение приключения. Но то, что ему предстояло увидеть в конце пути, затмило даже недавнее желание повидаться с автоматоном британцев. Потрясенный до глубины души, мальчик замер при входе в огромный подземный грот-колодец, не имевший других выходов, во всю ширину заполненный чистейшей озерной водой.
        – Да, это он, – уловив оцепенение беспризорника, капитан с гордостью указал на гигантскую машину, окруженную кранами и лесами пнемво– и гидроверфей, словно сети опутывавшими стальную рыбину, и его торжественный голос звонко отразился от стен пещеры: – Морской Дьявол! Гроза морей и ужас океанов!
        Корабль, рядом с которым покачивалось еще несколько судов необычной конструкции меньших размеров, имел веретенообразный корпус. По обоим бортам его располагались большие овальные иллюминаторы из выпуклого обработанного хрусталя. Это судно было самым необычным творением человеческих рук, которое когда-либо доводилось видеть мальчику. Длина судна составляла примерно семьдесят метров, а ширина – около восьми. Над корпусом выступали две надстройки – рубка и кабина для прожектора. Но самое сильное впечатление на Бобби произвел устрашающего вида таран, имеющий в сечении форму равнобедренного треугольника и закрепленный на сужающемся носу «Дьявола». Посередине в специальном ложементе находилась стальная многоместная шлюпка, которую несколько рабочих спешно крепили к корпусу несколькими болтами. Один из строителей – рослый плечистый мужчина в униформе бригадира, – заметив вновь прибывших, что-то коротко сказал остальным и, спустившись на дощатый пирс, зашагал им навстречу.
        – Рад видеть вас в добром здравии, капитан! – сдвинув сварочные очки на лоб, он кивком поприветствовал прибывших и поскреб масляными пальцами вьющийся бак. – О, да вы с компанией.
        – Мистер Браун пожелал стать членом команды, предложив свои услуги в качестве юнги, – ответил за оробевшего мальчугана Свен. – Как прошли испытания, Гаспар? Мы снимаемся как можно скорее.
        – Максимальная скорость – пятьдесят узлов, – принялся докладывать бригадир, пока они спускались на деревянный причал по системе подвесных лестниц. – Вчера делали пробное погружение и испытали дистилляционный опреснитель. Вода с привкусом, но это устранимо.
        Слушая помощника, идущий чуть позади капитан изредка коротко кивал головой, явно погруженный в какие-то собственные мысли.
        – Он плавает… под водой? И не тонет? – потрясенный до глубины души Бобби стащил с задранной головы картуз, проходя мимо судовой кормы, где ощетинился лопастями шестиметровый гребной винт. – Ну и громадина!
        – Первый в своем роде, – приблизившись к «Дьяволу», капитан коснулся холодной стали рукой. – Первый и единственный! Максимальная глубина погружения – не менее шестнадцати километров.
        – Точно так, – согласился Гаспар. – Этому судну еще не было равных ни на суше, ни в море, ни в воздухе. Не было и не будет.
        – Поэтому оно не должно попасть ни в чьи руки. Как скоро вы закончите?
        – Аккумуляторный накопитель заряжен полностью, система глубинного эхолота работает как часы. Пушки еще не пристреливали, а вот гарпун одно загляденье. Осталось отрегулировать рулевое управление с коленвалом, и можно отплывать, – бросив взгляд на громадное судно, чем-то заметно встревоженный Гаспар помял в руках смазочную ветошь. – Но к чему спешка, капитан?
        – Мы упустили лазутчика. Скоро они будут здесь.
        – Проклятье! Этот лопоухий французик Ананс еще попортит нам кислороду, помяните мое слово, капитан! Надо было внимательнее за ним приглядывать и как следует проучить еще тогда, при прогоне кессонной камеры, – разгорячился бригадир, мусоля тряпку с такой силой, что грубая ткань затрещала по швам. – То-то мне его рожа с первых секунд не понравилась! Вчера дозорные слышали взрывы в западной части острова. Вероятно, гарнизонные вояки пытаются прощупать нас кассетными бомбами, но пока не слишком успешно.
        – Теперь это всего лишь вопрос времени, – капитан посмотрел на палубу судна, где продолжали суетиться рабочие, некоторые из которых с явной тревогой прислушивались к разговору на пирсе. – Пора перебираться в наш новый дом.
        – Я прикажу удвоить усилия. Мои ребята трудятся не покладая рук.
        – Мы все полагаемся на ваше умение, друг мой. Буду у себя в кабинете, – с этими словами капитан направился в сторону плавучей платформы, на которой ютились установленные друг на друга короба жилых помещений. – Докладывайте немедленно. После того как закончите, верфи будут затоплены. Мы не должны оставить противникам ни малейших следов.
        – Так точно, – Гаспар посмотрел в спину капитана тяжелым внимательным взглядом из-под опаленных искрами сварки кустистых бровей и, снова надвинув очки, потопал обратно на лодку.
        На остров спустилась душная тропическая ночь, но в озерном гроте, где полным ходом шла отладка «Морского Дьявола», было прохладно и дышалось легко. Правда, на этот комфорт мало кто обращал внимания. Воздух наполнялся гулкими шумами. Лязг работающих механизмов, крики подгонявших друг друга рабочих, запах печей и горячего металла – все это, отражаясь от нависающих стен пещеры, сливалось в хаотичный гул, от которого и так напряженные до предела нервы горстки людей натягивались, словно струны.
        Предоставленный сам себе, Бобби бродил по колдовавшим над диковинной субмариной верфям, которые сами по себе являлись не меньшим чудом техники, чем покоящееся на стапелях глубоководное судно. Мальчик заглядывал во всевозможные закоулки и технические помещения, из которых велось управление несколькими огромными шарнирными манипуляторами, опоясывавшими корпус лодки тонкими полосками остывающих сварочных швов. И как же британцы до сих пор не нашли убежище капитана? Близкое соседство с опасностью в виде автоматонов, прочесывавших остров, и солдат английского гарнизона, способных вот-вот обнаружить замаскированный вход в систему коридоров в вулкане, только еще больше распаляло в мальчишке азарт приключений.
        Для воспитанного прокопченными трущобами портового Ливерпуля беспризорника, всю сознательную жизнь слонявшегося по рынкам да улепетывавшего от зорких глаз полицейских и агентов работных домов, здесь все было в диковинку. Несколько раз мальчишка порывался задать кому-нибудь вопрос о назначении той или иной штуковины или детали, но суровые лица сосредоточенно работающих в едином порыве людей, среди которых не было ни одной женщины – даже пахнущий тушеным мясом и специями повар оказался дородным мужчиной в фартуке и колпаке, – немного пугали Бобби. Он предпочел благоразумно помалкивать и прикусывать язык, внутренне борясь с любопытством, да поглубже засовывать руки в карманы штанов, чтобы случайно что-нибудь не потрогать.
        Продолжая слоняться, Бобби очень скоро оказался возле трапа, соединявшего субмарину с причалом, и, улучив момент, незаметно проскользнул в чрево «Дьявола», где через пару секунд на фоне внутреннего убранства чудесного судна померкли все хитроумные устройства верфей.
        Каюта капитана была обставлена по-спартански, в то время как прочие водонепроницаемые отсеки и центральный салон являли собой настоящий передвижной музей искусства и диковинных даров природы. Картины, рыцарские доспехи, коллекция всевозможного оружия и бронзовые копии античных скульптур соседствовали с водорослями, раковинами и прочими представителями океанской флоры и фауны. Посреди салона из гигантской двухметровой тридакны с тихим журчанием бил фонтан, озаряемый призрачными сполохами зеленоватого света. Робко приблизившись, Бобби помедлил и легонько коснулся острого края-зубца, обдавшего руку холодом перламутра.
        – Как же удалось такую поймать? – удивился он.
        Размеры морского чудовища были поистине огромны, куда там наутилусам.
        Далее следовала библиотека, и выросший на улице Бобби, учившийся читать по скупым листовкам о поимке преступников да газетным вырезкам на придорожных столбах, с благоговейным трепетом пересек погруженную в полумрак комнату, наполненную незнакомым запахом бумаги, к которому примешивался аромат свежего лака.
        В маленьком помещении за столовой, куда доносился отдаленный рокот ворочавшихся в ложементах двигателей, был установлен узкий металлический трап, выводящий к шлюпке, у которой о чем-то негромко шептались Гаспар и пара-тройка рабочих.
        – Ты чего там вынюхивал, а? – завидев мальчишку и сделав остальным знак молчать, строго спросил он и нахмурился. – Ну-ка вылезай оттуда!
        – Ничего. Просто смотрю, – ответил паренек, сдвигая на макушку картуз.
        – Нечего тут глазеть, не видишь, люди работают, – подозрительно глядя на мальчишку, Гаспар указал на жилые отсеки. – Вон отсюда! Пусть с тобой Свен нянькается.
        – Я сам по себе! – сунув пальцы за лямки подтяжек, цыкнул зубом беспризорник. – И он мне не указ! Мной никто не командует!
        – Делай, что говорят, мелкий! – угрожающе надвинувшись, бригадир шлепнул по мозолистой ладони головкой разводного ключа.
        – Гаспар! Эй, Гаспар, можно тебя…
        На палубу субмарины, гремя сапогами, под которыми стонала доска, поднялся один из часовых – тот самый, что недавно провел Бобби, Свена и капитана лабиринтом подземных туннелей, – и, отведя бригадира в сторону от остальных, что-то сбивчиво заговорил ему на ухо, явно торопясь.
        – Что?! – через несколько мгновений удивленно воскликнул Гаспар, и собеседник тут же призвал его снизить голос, украдкой озираясь по сторонам, хотя их беседу и так прикрывал царящий вокруг гам и лязг, эхом разносящийся под сводами пещеры.
        Спустившийся на причал Бобби, с напускным безразличием мявшийся возле поставленных на попа бочек с прессованным порохом, не мог слышать разговора, но загадочное поведение Гаспара и подчиненных ему рабочих вызвали у мальчугана жгучее любопытство. У воспитанного улицей беспризорника был развит собачий нюх на приключения и проделки всевозможного рода, так что он насторожился, держа уши востро, словно щенок, завидевший мозговую косточку.
        – Ладно, пошли, – бросив еще один взгляд на жилой отсек капитана, наконец рассудил Гаспар и сунул разводной ключ одному из напарников. – Юн, за старшего. Я не долго.
        Стараясь не отставать, но особо и не приближаясь, Бобби незаметно увязался за ними, не увидев, как с ревом пробуждающегося животного ожил гигантский хвостовой винт субмарины, взбивавший пещерное озеро в снежную пену. Команда спешно готовила «Морского Дьявола» к отплытию.
        Вынырнув вслед за взрослыми прямо во влажные объятия засыпающих джунглей, Бобби сразу же наметил направление. От наполненного чарующими ароматами воздуха легонько закружилась голова. Наконец тропинка привела дозорного, бригадира и следовавшего за ними по пятам мальчишку на вершину небольшого холма, с которого был хорошо виден подмигивающий пятнышками светильников и костров лагерь британского гарнизона, раскинувшийся далеко внизу. Гаспара и его провожатого дожидались две неподвижные человеческие фигуры, от которых в бледном свете луны по земле тянулись длинные фантасмагоричные тени.
        – Гутен так, – негромко поздоровались в тишине.
        Голос и акцент притаившийся в темноте мальчишка определил безошибочно, узнав в собеседниках бригадира двух немцев-геологов, прибывших с ним на миссионерском корабле. Их одежда была слегка потрепана путешествием через джунгли, спины оттягивали навьюченные пузатые рюкзаки. Осторожно подобравшись как можно ближе, паренек устроился под сенью огромного папоротника и навострил уши.
        – Какого черта? – в словах Гаспара тревога мешалась с раздражением. – Кто вы такие и где Ананс? Мне сказали, что чертежи уничтожены.
        – Истинная правда, – кивнул немец постарше. – Присланный вами и, к сожалению, весьма нерасторопный француз теперь так же недосягаем для нас, как и важнейшие документы, которые ему поручалось нам принести.
        – Мы здесь по специальному распоряжению отдела разведки и кабинета министров, – вступил в разговор «геолог» помоложе, явно ассистент или подмастерье при более опытном наставнике. – Объявленный вне закона принц Даккар и его секретное оружие должны быть в кратчайшие сроки переправлены в Берлин, верховный главнокомандующий и военные инженеры должны как можно скорее изучить изобретение.
        – Неслыханная беспечность… Вы хоть в курсе, – воровато оглядывающийся Гаспар, нервничающий все сильнее, старался говорить как можно тише, но в голосе бригадира отчетливо сквозила ярость, – что приплыли сюда на одном с ним корабле? Он лично посещал материк, чтобы контролировать переправку последних деталей. Пацана с собой какого-то притащил. Вас могли рассекретить, схватить! Все усилия могли лопнуть как мыльный пузырь!
        – Разумеется. Именно из-за наших усилий и тонкого расчета миссионерский катер оказался неисправен и вынужденно пристал к острову. Операцию лично курирует его превосходительство рейхканцлер Кляйн, – нетерпеливо отмахнулся один из немцев. – Поскольку переданные вами чертежи уничтожены, а знания человека, их доставившего, настолько скудны, что делают невозможным изучение технологии, наше руководство пришло к единственно возможному решению…
        – Угнать субмарину, – продолжил второй диверсант, наблюдая гарнизонный лагерь в складную подзорную трубу, – пока ее не обнаружили англичане, и уничтожить все следы вашего пребывания на острове. Вы способны самостоятельно управлять судном?
        – Да, я знаком с навигацией. Среди механиков есть несколько моих людей, им можно доверять.
        – Гут, – диверсант с щелчком захлопнут трубу. – Нитроглицерин и детонаторы у нас с собой. Ведите нас, мы приступаем немедленно.
        – Прямо сейчас? – пораженно вздохнул Гаспар. – Но он все равно уничтожит верфи. Что мешает захватить лодку в море? К бунту все готово.
        – Если вы не заметили – остров в кольце блокады, а в джунглях стоит военный гарнизон, дюйм за дюймом прочесывающий территорию. К тому же где гарантии, что это не ваш заговор против немецкой стороны?
        – Мое слово, – гордо выпрямился Гаспар.
        – Слово простого клепальщика недорого стоит, когда на кону интересы целого государства, а тем более возможный исход войны, не правда ли? – поджав губы, осадил более старший. – Медлить нельзя. Или нам что-то мешает?
        – Только одно, – невесело усмехнулся заметно сникший Гаспар. – Но я все сделаю. Я поговорю с ним. Идемте, я знаю короткий путь.
        Не дослушав разговор до конца, Бобби что есть мочи припустил через джунгли обратно к пещере. Искушение последовать за заговорщиками по обещанному бригадиром короткому пути было слишком велико, но тогда он не сможет предупредить капитана о готовящейся измене. Одежда насквозь пропиталась липкой росой, влажные ветки то и дело молотили по лицу маленького смельчака хлесткими оплеухами, норовя сбить съехавший на бок картуз. Мальчишка бежал изо всех сил. Натренированные многолетними улепетываниями по улочкам портового города ноги уверенно несли вперед. Он должен предупредить капитана. Он должен успеть! Зазевавшись, он зацепился ногой за торчащий из дерна корень, на бегу рухнул в лужу, захлебнувшись грязью, проехал пару метров на животе, тут же вскочив, стремглав побежал дальше.
        – Капитан! Капитан! – влетев под своды пещеры, он на мгновение замер, в ужасе наблюдая картину сражения около отшвартованного «Дьявола», но еще соединенного с верфями трапом. Он все-таки не успел. Запыхавшийся мальчишка не поверил своим глазам – неужели они хотели уплыть без него? Неужели капитан смог бы его оставить на растерзание англичанам и чудовищам-автоматонам?! В этот момент недра верфей сотряс мощный взрыв и во все стороны брызнули обломки такелажа и механизмов – диверсанты приступили к работе, выведя из строя гигантский компрессорный котел, являвшийся сердцем убежища. На пирсе и палубе субмарины верные Гаспару мастеровые сцепились с остальной частью команды, возглавляемой Свеном. По пещере прокатился подземный толчок, и Бобби, не устояв на натруженных бегом ногах, ударился плечом о стенку тоннеля. Легкая лодка оторвалась от борта транспортного катера, доставившего детали с материка, и затонула, разбившись о бок подлодки. Потревоженный взрывами спящий вулкан пробуждался.
        Несмотря на царящий в пещере хаос, в жилом отсеке создателя невероятного механизма еще горел свет.
        – Капитан, – побелевшими губами прошептал Бобби и ринулся вниз по готовой обрушиться системе лестниц, уворачиваясь от державших ее заклепок, сейчас хаотично выпадающих из расходящейся трещинами скалы.
        – Дакка-ар! – сжимая в кулаке длинную рукоять гаечного ключа, отчаянно ревел Гаспар, широко шагая через содрогающиеся отсеки подлодки. – Ты здесь? Покажись, Даккар! Хватит бежать, как трус! Выходи и дерись со мной как мужчина! Теперь на этом судне ты лишний пассажир!
        Бобби оставался всего один лестничный пролет до пирса, когда сотрясаемая дрожанием стен конструкция, наконец, не выдержала и с треском стала заваливаться на бок. В последний момент разбежавшийся мальчишка успел спрыгнуть с площадки и камнем ушел под воду, за секунду до того, как на поверхность беспокойного озера градом обрушились обломки.
        – Мистер Браун! – увидев скрывшегося под водой беспризорника, закричал появившийся, наконец, из своего жилища капитан; он бежал прямо на бушевавший в пещере пожар, неся на плече сумку с драгоценными записями и чертежами. Воздух стремительно наполнялся копотью. Ни один мускул не дрогнул на лице капитана при виде хаоса и разрушений, которые, подобно неотвратимому проклятию, снова ворвались в его жизнь. Наоборот, сосредоточившись, он рванул с ремня миниатюрный однозарядный арбалет и прицельно выстрелил в одного из диверсантов, склонившегося над чем-то на корме субмарины, возле отчаянно ревущего винта. Всеми силами стараясь не упустить лодку, немцы попытались застопорить гребной винт взрывом малой силы. Лишенный четкого руководства Гаспара, который, обезумев от жажды крови, метался по отсекам «Дьявола» словно раненый зверь, выкрикивая на все лады чудовищные проклятия, небольшой отряд мастеровых быстро отступал под напором отборных матросов «Дьявола». Издав воинственный клич, разъяренный Свен сбил с ног молодого диверсанта, спешащего на помощь наставнику, скорчившемуся на залитой кровью палубе лодки.
Шея пожилого немца была пробита навылет иглообразной арбалетной стрелой.
        При виде ненавистного цвета у капитана помутилось в глазах. Кровь! Снова кровь! Даже здесь, в удаленном уголке мира, которого даже нет на карте, она умудрилась вновь настигнуть его и запятнать его творение, благодаря которому он готовился навеки покинуть мир. Перехватив рюкзак и выбросив бесполезный теперь арбалет, капитан взбежал к трапу и склонился над включенным прибором, с каждой секундой приближающим смертельный для всех находящихся в пещере взрыв.
        – Наконец-то, Даккар! Хватит бежать. Отдай детонатор!
        Колдовавший с проводами капитан обернулся и, зажав пальцем кнопку, активирующую нитроглицериновый взрыватель, выпрямился навстречу противнику.
        – Ты предал меня! – яростно выкрикнул он. – Сколько тебе дали за твою ложь? За сколько ты продал душу?
        – Как ты не понимаешь, что это на благо! – парировал Гаспар, потрясая ключом. – Ради будущего, науки, прогресса! Не ты ли любишь все это, Даккар? Не для этого ли ты создал «Дьявола»? Сдайся! Уступи! Сбежав, ты на всю жизнь обречешь себя на преследования. Они не отступят, пока не заполучат его!
        – Море не подвластно деспотам! – откликнулся капитан. – На его поверхности державы могут воевать и убивать друг друга, но на глубине десяти футов их власть кончается… Только там человек воистину свободен! Только там его никто не может угнетать! Меня никто не сможет остановить!
        С этими словами он отпустил кнопку, сдерживающую взрыватель, и плавным движением выкинул детонатор в бурлящие воды озера. Раздался гулкий, как от глубинной мины, взрыв, окативший палубу брызгами. Позади кормы часть лестничного перекрытия со стоном обрушилась на транспортный катер, разломив его пополам.
        – Иллюзия! Самообман! – с досадой взревел Гаспар, стараясь перекричать ревущие обороты винта, обдававшего противников колючими брызгами, не замечая, как позади него по ребристой обшивке «Дьявола» стремительно карабкается Бобби, хватаясь окровавленными руками за скользкий металл. – Это оружие, способное изменить мир!
        – Мир уже нельзя изменить! Власть, оружие, алчность, предательство! – голос капитана дрожал. – Ничто не отличает людей от животных, жаждущих крови себе подобных! Мир объявил мне войну, и я принимаю вызов!
        – Безумец! – Гаспар замахнулся ключом, идя на врага. – Ты не слышишь себя!
        – Изгнанник! – парировал капитан. – Я вне государств и вне закона! Ни Бог, ни Дьявол мне не указ! Я сам – Морской Дьявол!
        – Капитан, бегите! – выскочивший на палубу позади Гаспара Бобби изо всех сил вцепился в ногу бригадира, желая остановить его.
        Бригадир не глядя оглушил мальчишку косым ударом гаечного ключа в висок, это дало капитану возможность выиграть время, и отвлекшийся Гаспар пропустил несколько ударов в лицо. Не удержавшись на ногах, Гаспар упал на капитана, и тот бросил слабо сопротивляющегося противника через борт. Отчаянно взмахнув руками, Гаспар с коротким вскриком провалился между вращающихся лопастей винта. Чиркнул по металлу гаечный ключ, пенящаяся вода окрасилась алым.
        – Ребята, все живее на борт!
        Свен точным хуком отправил в бурлящие воды побитого диверсанта и успел втолкнуть на палубу последнего члена команды за секунду до того, как трап, соединявший отшвартованную во время сражения лодку с причалом, ушел под воду.
        – Капитан, вы в порядке! Капитан!
        – Подбери мальчика! – поднимаясь, тот указывал на Бобби, неподвижно распростершегося на палубе.
        Подхватив паренька на руки, Свен исчез внутри судна, которое поднимающейся волной отнесло к центру агонизирующей пещеры. Выпрямившись на стальной спине своего судна, капитан прощальным взглядом окинул разрушающийся грот.
        Вот и все. Последняя нить, связывавшая его с этим миром, порвана.
        – Включить наружное освещение и приготовиться к погружению! – он спустился по трапу последним, и над его головой тяжело опустился герметичный пневматический люк.
        Откалываясь и сталкиваясь, громадные глыбы падали в озеро со свода пещеры, грозясь расплющить погружающуюся субмарину.
        – Давай же, не подведи, – пробормотал Свен, настороженно вслушиваясь, как очередной обломок камня, скользя мимо, легонько царапает по обшивке, и посмотрел на датчик температуры, стрелка которого неторопливо, но уверенно ползла в красный сектор. – Температура за бортом повышается.
        – Пришло время вернуть остров его истинному хозяину, – рубку управления несильно тряхнуло, но капитан не обратил на это внимания. – Сколько у нас людей?
        – Достаточно. Но все же изрядно меньше, чем первоначально вербовалось на «Дьявола». Эх! Насчет Гаспара сразу можно было бы догадаться, да что теперь… – Свен провел пятерней под носом, размазывая кровь. – Хотя признаю, знатная получилась заварушка. Давно я так не разминал кулаки!
        – Мы не станем называть его «Морским Дьяволом», – откликнулся сосредоточенно наблюдавший за приборами капитан и, погруженный в свои думы, вытащил из рюкзака судовой журнал, явно не слушая моряка. – Как себя чувствует мистер Браун?
        – Малец в вашей каюте, – настороженно следя за его действиями, сказал старший помощник. – Отделался парой ушибов, а так ничего, побегает еще. За ним присмотрят.
        – Я обязан ему жизнью и хочу увековечить этот поступок, послуживший бы к чести любого, даже опытного моряка, – открыв склянку с чернилами и взяв перо, капитан вымарал название «Морской Дьявол» с титульного листа судового журнала. Глаза старшего помощника расширились от суеверного ужаса.
        – Иисус-Дева-Мария, – украдкой прошептал он, поцеловав маленький крестик на цепочке, которую извлек из-за ворота рубахи. – Но как же тогда назвать «Дьявола»? Корабль без имени, не к добру.
        – Отныне его будут звать «Наутилус», а меня – Капитаном Никто[2 - Nemo (лат.) – никто.].
        – «Наутилус», – повторил Свен, пробуя слово на языке. – Как ракушки?
        – Да. Движущийся в движимом, – отвечал принц Даккар, убирая письменные принадлежности в один из пока еще пустующих отсеков выдвижного пенала. – Хозяин морей.
        – Не слишком устрашающе, капитан.
        – Мы будем внушать страх не словами, а деяниями, – вернувшись на мостик, он с помощью штурвала развернул корабль к зеву подсвеченного прожекторами субмарины подводного коридора, за которым простирался безбрежный океан.
        – Что ж, вам виднее, капитан. Но как бы англичане не устроили нам на выходе горячий прием, – с тревогой покачал головой старший помощник.
        – А я сейчас как раз в настроении. Ну что, мистер Свен, готовы испытать таран?

* * *

        Спровоцированное взрывами извержение, амплитуда которого все увеличивалась с каждым новым подземным толчком, застигла британские войска врасплох.
        – Что происходит? – на мостике заступившего на ночную вахту двухпалубника «Непокоренный» раздался требовательный вопрос капитана.
        – Кажется, вулкан проснулся, сэр, – отозвался дежурный, не отводя тревожного взгляда от стекла обзорного иллюминатора.
        – Тьфу ты дьявол, – негромко выругался капитан, поднося к глазам бинокль. – Этот треклятый клочок земли продолжает преподносить сюрпризы. Возможно установить причину? Есть новости от гарнизона?
        – Похоже, что так, сэр. Никак нет, сэр.
        Тяжело выдохнув, капитан тихо выругался в напомаженные усы.
        – Передайте остальным, пусть отойдут на безопасное расстояние. Еще не хватало, чтобы нас всех потопило. И снарядите дополнительную команду на берег. Пора подстегнуть рвение сухопутных отделений – не вечно же здесь торчать.
        – Так точно, сэр, – поднеся к уху «ракушку» внутренней связи, дежурный завертел жужжащую ручку соединенного с ней проводом аппарата.
        – Час от часу не легче, – вздохнул капитан, уходя с мостика. Огромные линейные крейсеры неторопливо разворачивались под градом камней, которыми продолжал плеваться разошедшийся вулкан, словно сонные гиганты, потревоженные насекомыми.
        Неожиданно один из кораблей вздрогнул от чудовищного толчка, словно гигантская рука ударила его снизу, и начал опасно крениться на бок. В воду горохом посыпались моряки, бывшие в этот момент на палубе.
        – Что еще?! – взревел капитан, выскакивая на обзорную надстройку.
        – «Удача» идет ко дну, сэр! – спешащий следом вахтенный испуганно доложил то, что и так было уже очевидно.
        – Вижу! Какого черта?
        – Может, подводные рифы…
        – Мы прозондировали дно вокруг острова вдоль и поперек! – капитан с досадой хватил кулаком по палубному ограждению.
        – Тогда это один из вулканических камней.
        – Но на палубе нет пожара…
        – Смотрите! Там! – повернувшись на чей-то вопль, капитан устремил взор в указанном направлении, наблюдая, как рядом с кренящимся кораблем на волнующейся морской поверхности, подсвечиваемой фосфоресцирующим свечением непонятного происхождения, на миг показался крупный темный объект, формой напоминавший спинной плавник морского животного.
        – Блуждающий риф!
        – Кит!
        – Чудовище! Морской Дьявол пришел за нами! – в суеверном ужасе возопил кто-то из моряков.
        – Отставить разговоры! Это обломки и блики на воде! – стиснув ограждение обзорной палубы так, что побелели костяшки, капитан поборол внутреннее волнение, подогретое суеверием команды, и скомандовал: – Шлюпки на воду! Скорее, помогите им! И передайте остальным, пусть пошевеливаются. Не хватало еще оставить здесь половину флота!
        Спасательная операция с поврежденного крейсера, которому изменила удача, и перегруппировка флотилии, торопливо менявшей боевой порядок, сопровождались громоподобным рокотом бушевавшей стихии. На берегу в раздробленных порядках сгрудился перепуганный гарнизон, покинувший лагерь, спешно эвакуируемый непрекращающимся потоком шлюпок и легких катеров, курсирующих от кораблей к берегу. Коптящие автоматоны, поминутно увязающие в песке, неповоротливой вереницей шагали к омываемой волнами аппарели и медленно поднимались на грузовой бот. Механик одного из железных чудовищ замешкался, автоматон опрокинулся, и техники пытались втащить его металлическую тушу в отсек с помощью многочисленных тросов, подгоняя друг друга криками. Остров Нублар сотрясался в последней предсмертной агонии, окропляемый лавой, струившейся пульсирующими толчками по бугристой спине вулкана, словно кровь из раны. В суете и спешке никто больше не думал о плавнике и необъяснимом свечении, сопровождавшем внезапное крушение военного судна.
        Бегство британских войск шло полным ходом, когда в рассветных сумерках показалась алая верхушка солнца, на пути к которой растворилось таинственное свечение, испускаемое подводным судном, направляющимся за горизонт. Туда, где отчаянного беглеца ожидало бесконечное море, свобода и неизведанная дорога длиною в двадцать тысяч лье под водой.


        Март 2013



        Александр Шакилов
        Самсоныч

        Самсоныч. Так его зовут. Так шутливо звал его русский дедушка, и прозвище это прилипло, заменило собой имя, данное родителями.
        Под сорок, лысоват, брюшко любителя эля, одышка, блуждающая улыбка. Джентльмен? Нет, что вы, просто эдакий мечтатель, не растерявший способности любить и прощать. Душечка. Обожает яблоки. Патологически. Вся его жизнь делится на два через раз периода: весна и прочая серость.
        И вот – мечтал? получи! – цветение, ежегодный процесс. Ароматно и белым-бело в чужом парке. Самсоныч стоит, украдкой протягивая ладони к лепесткам. Пальчики зудят, чешутся, подрагивают от напряжения – и вырывается из-под ногтей струйка золотистых искр, вьется разнотонной змейкой, шипит, удавкой обвивает кору, душит дерево – и лепестки опадают. Самсоныч возбужден, пот проступил на лбу, стереть бы батистовым платочком, а то каплет… А вот нету, нечем. И вместо опавшего цвета спелые плоды уже. Краснобокие, с зеленцой. Хотел – возьми. Маг срывает, смачно хрустит, доволен: как же, столько ждал!..
        Рычанье, слюнявый оскал.
        – Рви! Кусай! – кричат.
        Парк с белыми статуями, прудиками и фонтанами чужой, на свой-то не скопил, дурак… еще не старый, нет. Клыканов спустили, сволочи, здоровенных догов. Мол, ходят тут всякие, мажут, понимаешь, лучше бы на завод шли – паровозы собирать, у станка годы простаивать, ожидая новых луддитов или пенсии по инвалидности…
        – Грызи! Не жалей голодранца!
        Самсоныч кряхтит, давя каблуками прошлогоднюю листву. Надувая щеки, лезет через кованый забор. Утробно рыча, разъяренный клыкан хватает аккурат за полу смокинга с атласными лацканами, ни разу не познавшими сигарного пепла. Повиснув и дернувшись всем мускулистым телом, рвет.
        Вот ведь… яблочек поел.

* * *

        Пахнет… нитками? иголками? швеями-мотористками?
        Самсоныч хихикает над собственной шуткой. Несказанной, конечно, ведь как можно? Хозяин atelier, поставивший свою пошивочную вровень с мастерской живописца, глядит недобро, оглаживает длинный ус, а затем, прикусив его, цедит:
        – Чего надо?
        – Мне бы… я…
        – Чего?!
        – Смокинг, добрый человек. Нужен мне, вот…
        – А это есть? А хватит? На одежонку? – хозяин трет холеными пальчиками, интересуясь наличием денег.
        Самсоныч кивает: есть. Правда, очень немного, но и не пусто. Он вздыхает, расстроен: незапланированная трата, а ведь опять выгнали с работы, и великодушная миссис Джонсон – вздорная старуха, похожая на обезьянку, – требует аренду за три месяца вперед…
        – Ну? – хозяин atelier переминается на месте.
        И вот гроши клиента скормлены механическому денежному ящику «Гледхилл и сыновья». Взамен бесконечно рыжая девица-ирландка приносит смокинг.
        Самсоныч меряет:
        – Жмет. В плечах узковат. Другой бы…
        – Чего?!

* * *

        Детишки в восторге: визжат, размахивают руками, переговариваясь и обсуждая очередное чудище или техническую новинку. Безногий калека-ветеран счастлив тем юродивым самодовольством, когда ничего не надо. Он кормится с подачек. Сел на бордюрный камень у края брусчатки, культи спрятал, чтобы не пугать малышню, и давай себе выдувать из щербатого рта иллюзии. Как зовут? Майкл?.. Бери, не стесняйся, Майки, дракона. Нравится, да? Джимми? Помню, помню, вчера приходил. А сегодня тебе нужен дирижабль, угадал? Ну, если танк вчера… И чтобы летал? Не проблема, как птичка будет, разве что без крыльев. Оп!
        Самсоныч привалился к кирпичной стене. Смокинг жмет. Во рту гадкий привкус, будто трое суток кряду не ковырял резцов зубочисткой… Безногий давно заметил коллегу по ремеслу, но виду не подал, не поздоровался. И пусть. Пусть тратит силы на бездарные поделки, вымышленные и воплощенные за жалкие гроши, а то и бесплатно.
        Джимми, вихрастый мальчуган лет семи, роняет монетку в замызганную кепи с кокардой – ведь дирижабль действительно летает. Самсоныч сглатывает. С утра не ел, а тут еще смокинг… последнее ушло, чем за аренду… где ночевать… не иначе как под мостом… Взгляд натыкается на плакат в витрине через мощенную булыжником дорогу – мощный детина-йомен в пятнистом цилиндре предлагает схватить шпагу и атаковать врага: «Ты записался добровольцем?!»
        Мимо проезжают кареты на паровом ходу. Парокары – так их называют; столько разных, грузовых и сверхбыстрых, названия фирм-производителей запоминать бессмысленно, не получится. И кажется, совсем недавно было: тройка драконов в упряжке, кучер семихвосткой охаживает чешуйчатые бока, парочка, развалившись на подушках, смеется, обнимается, поцелуи. Амурчики рядом вьются… Эх, зачем ушло все, где спряталось? Самсоныч направляется по адресу, указанному на плакате. Желает записаться добровольцем.

* * *

        Петли тяжелой двери скрипят, внутри пахнет жевательным табаком, воздух пропитан пылью и тяжелым мужским духом.
        – Куда прешь?! – не голос, я лязг затвора.
        – Плакат, добрый человек. Видел. Я хочу…
        Оценивающий взгляд – Самсоныч точно под прицелом.
        Наконец человек-оружие вздыхает:
        – Чего тебе надо, а? Дома не сидится, жена не ласкает?
        – У меня нет… и жены тоже…
        – Так заведи, – щелкает второй затвор. – Собачку хотя бы. Клыкана. И муштруй с утра до вечера. А в армии такая кучка крысиного помета, как ты, ни к чему. Ты ж стрелять, поди, не обучен и штурмовую шпагу о трех клинках с зацепом и кишкодером только на картинках видал!
        Короче говоря, Самсонычу отказывают в грубой форме. Лишают надежды, смеются. Двое. Один крупный такой, что абиссинский элефант Джамбо в зоопарке. А второй – ну вылитый капрал с плаката: цилиндр пятнистый на затылок съехал, рукава камуфлированного смокинга обрезаны, татуировка виднеется: череп под дирижаблем.
        – Ну что ты, дурак старый, приперся? Иди-ка… добровольно!
        И Самсоныч с обидой выходит, напоследок громко хлопнув дверью.
        Смех ему вдогонку.
        И яблочный огрызок в спину.

* * *

        Отборная мощь. Рафинированная сила. Десантные пароходы, вращая колесами, подплывают чуть ли не к самой кромке берега. Над морем бушует гроза, но волн нет. Ни дуновения ветерка над флотилией. Весна, от берега к задымленному железу тянет ароматом цветения.
        Враги безупречны, одеты с иголочки. Стеки налакированы, пенсне прозрачны. Стеки – чтобы направлять. Пенсне – по уставу положено, зрение у врагов без прищура.
        Буры-якоря вгрызаются в дно. Понтоны складываются в мосты. Стравливая пар, лязгают траками танки. Из трюма эсминца, обвешанного щитами (на носу отлитый из бронзы дракон), поднимают клетку, тросы гудят от напряжения. За прутьями толщиной в руку беснуется грязный мужичонка, замотанный в вонючие шкуры.
        – Что это? – вопрошает старший офицер. Для удобства назовем его генерал.
        – Это шаман. Пленник. Его специально изловили наши лазутчики, доставили из резервации.
        Враги – прирожденные командиры, отблески пенсне, голубые глаза, – покуривая трубки, смеются над шаманом, предлагая показать колдовскую силу, сглазить, приворожить.
        Шаман скалится, молчит.
        Плюет.
        Ком слюны на фуражке генерала.

* * *

        Найти работу оказалось легко. Всего ведь надо опять смириться, забыть о назначении, образовании, дипломе и… Второй день уже Самсоныч оформлен грузчиком в порту. Проявляет чудеса выносливости. Остальные носильщики, изламываясь под тяжестью бочек с машинным маслом, завидуют Самсонычу, уважают его. Так и говорят: «Самсоныч, мы тебя уважаем, ты правильный мужик». И наливают дрянного виски. И бекона на черную, как грязь под ногтями, лепешку. И лучком похрустеть. Благодать!..
        Но обеденный перерыв заканчивается: пора круглое носить, квадратное катать. Аккуратно, осторожно, чтобы никто не понял, что мешки не плечи нагружают, но укладываются на костяк отборной магии.
        Вечереет.
        Самсоныч на крановой вышке, нравится ему здесь: весь порт как на ладони. И море. Ветер пахнет яблоневым цветом, а не гнилой рыбой, солярой и мочой. Выдернув бутылку из кармана грязного смокинга, Самсоныч жадно глотает из горла. Случайно роняет опустевшее стекло, брызги осколков внизу. И ладно. Бывает.
        Взгляд мутнеет, погода над гаванью портится, но Самсоныч видит на горизонте дымы. Цокает языком, улыбается, обнажая прорехи в зубах. Началось. Суета внизу. Объявлена тревога. Гарнизон в ружье, свистать всех наверх.
        Враг приплыл.

* * *

        Армия штурмует город. Враги почему-то всегда желают разграбить город. Привычка? Традиция? Зов крови?..
        Сотрясается громада стен – дюралевая сталь принимает удары таранов. Тут и там стартуют дирижабли-бомбардировщики. Часть из них вспыхивает, едва успев взлететь, – команды снайперов действуют слаженно, фугасные патроны к зенитным ружьям подносятся регулярно. Пахнет порохом. В небе – прожекторы молний. Порт – в стороне, вне стен – горит вторые сутки. Горы трупов, смрад. Огромные танки, пыхтя паром, ползут к стенам, подрываются на минах, а вслед уже спешат следующие. Сверху льется смола, летят снаряды и ядра, металлические стрелы прошибают броню…
        Вражеские офицеры подрастеряли свой лоск: испачканы, небриты, сквернословят и уже не верят в победу. Спускаются в землянку. Пьют шнапс. Лица краснеют с каждой опустевшей жестяной кружкой. Генерал пьян, его шатает. Он приказывает принести клетку с шаманом. И так тихие разговоры вовсе смолкают. Шаман… Уже никто не смеется, поминая пленного уродца.
        Разболтанный тягач – котел грозит вот-вот взорваться, из-под заклепок сквозит пар, – сдирая дерн, тащит клетку. Клыканы, особая порода, рвутся с поводков, захлебываясь лаем.
        – Эй, я обещаю… Выпить хочешь? Отличный шнапс! Клянусь, если сумеешь, я…
        Звенят цепи, шаман презрительно плюет.
        Ком зеленой слизи на пропаленной фуражке генерала.

* * *

        Свист снарядов. Взрывами вспахана брусчатка. Город плавится, выгорает изнутри, окруженный дюралевым кольцом. Пылают яблони в парке. Самсоныч едва не плачет. Он поднимает белый лепесток, изо всех сил напрягается: струйка магии вливается в затоптанный сапогами цвет… Но вместо пышного яблока на ладони появляется червивый огрызок. Что за напасть! Почему так? Почему?..
        Самсоныча бьют прикладом в поясницу. Больно. Капрал в пятнистом цилиндре, точная копия того, с плаката, велит идти на стены, защищать родной город. Мол, кончай сопли жевать, воин, ты нужен королеве.
        – Все мы как один… дезертиров на месте… Hip hip hooray!!!
        И вот Самсоныч на стене. То и дело оскальзывается на лужах крови. Выдали тупую шпагу, учебную гранату да флягу спирта. Приказали гордо сражаться, победа за нами, ни шагу назад.
        Самсоныч смотрит вниз. Танки, танки, танки… И вдруг вместо брони он видит сотни прекрасных боевых драконов, вместо пехоты – василиска.
        Что за?!.. – немой вопрос прокатывается эхом среди защитников.
        Что?!
        Драконы расправляют крылья, взлетают.
        Молнии ласкают чешуи гибких тел.

* * *

        Клыканы воют, офицеры онемели. Это шок: расширенные зрачки, учащенный пульс.
        Армия превратилось в нечто… непонятное.
        Погнуты прутья клетки. Шаман на воле: танцует, бьет в бубен (откуда взялся?), жует шляпки мухоморов. Не шаман – бог войны. На шее ожерелье из черепов, ушей и скальпов. Под грязной волчьей шкурой – крепкая кольчуга. Крупными стежками к шкуре приметаны нашивки сотен армий прошлого, теперешнего и запредельного. Берет морской пехоты на голове сменяется рогатым шлемом, шишаком и треуголкой…
        Драконы перелетают через стену. Василиск пыжится, моргает – и прожигает взглядом дыру в дюрале, после чего, не замечая раскаленных капель, падающих на спину, вползает в город. Марширует по улицам. Смотрит защитникам в глаза – солдаты, ополченцы, старики и дети, бездыханные, валятся на брусчатку, сморщиваются, испепеляются. Крохотная ручонка отпускает поводок – дирижабль-иллюзия взмывает к закопченному небу.
        Генерал доволен.
        Поправляет фуражку.

* * *

        Самсоныч хохочет. Во фляге закончился спирт. Давно покинуты стены, ибо враг в городе, оборона прорвана. Что творится, а? Что творится… Самсоныч падает на колени, загребает пепел горстями, посыпает лысину, натирает подмышки, наполняет карманы смокинга. Самсоныч изменяется: вместо брюшка – рельефные мышцы, вместо плеши – буйные кудри, заплетенные в косы.
        Кому война – горе, а кому и мать родная.
        Самсоныч оборачивается к перепуганному капралу, вылитому, ну, тому… Манит пальцем растерянных ополченцев, не знающих что, куда и как теперь, и потому легко согласных с любой силой. Самсоныч – кулак, защитники – пальцы.
        – Победа будет за нами! – обещает Самсоныч.
        И ему верят.

* * *

        Два дракона сплелись в небе хвостами, вросли в плоть клыками, когтями соединились. Один серый, лохматый, колтуны шерсти по самый гребень. Второй – гладкий, светло-розовый, но такой же агрессивный.
        То не дождь с неба, то кровь брызжет из ран. Не ветер – взмахи крыльев.
        А внизу, изгвазданные в драконьей лимфе, сцепились не на жизнь, но ради победы два боевых мага – грязный вшивый шаман и неряшливый толстячок в пыльном смокинге.
        Кто кого?

* * *

        Дома пылают, драконы рвут небо в клочья, василиск играет с местными в гляделки.
        Генерал обезумел, ему все нипочем. Проголодался – требует обед: жаркое из людской печенки, запеканку из детских потрошков. На десерт фрукты, добытые лазутчиками в осажденном городе. Хрустит генерал яблоком, кашляет – поперек горла, да? – лицо синеет, но никто не спешит на помощь, офицеры переглядываются, понимая друг друга без слов. Все, конвульсии. И замечательно, надоел, сколько можно. Отступить бы, прекратить. Пусть шаман расстарается. Сейчас приказ состряпаем…
        Шаман ухмыляется. Высматривает, на чью бы фуражку плюнуть.

* * *

        Капрал вопит: «Рядовой, прекратите, не положено, не по уставу, под трибунал, на виселицу, и вообще, по закону военного времени…»
        Бесполезно: Самсоныч неуправляем.
        Он столько лет не был Оружием, почти забыл как это – убивать, жечь, насиловать… Когда-то – диплом с отличием Королевского военного училища! – он присягнул городу, поклялся хранить и защищать от внешних и внутренних врагов. Но шли годы, а врагов все не было, о древнем пророчестве забыли, давняя война превратилась в страничку учебника истории, в кусок дешевой бумаги, измаранный типографской краской. Самсоныч стал не нужен. Так зачем кормить дармоеда?
        И вот теперь он – сила и мощь.
        Он вбирает армию в себя, становится всем и всеми, он – одно целое и множество сразу. Он – война. Он – смерть.
        Шаман тоже.
        О боги войны!..

* * *

        Ломая крыши зданий, с небес падают ящеры. Сцепка, двое. Огненное дыхание смрадно. И вдруг… Бледно-розовый дракон вырывается из крепких объятий, ноздри трепещут, он что-то чувствует, выделяя в общем угаре особый запах. Дракон, царапая когтями мостовую, ковыляет к изломанным деревьям, запыленным, обгоревшим…
        Яблони.
        Цвет, уничтоженный газовой атакой и огнеметчиками в резиновых шлем-масках.
        Дракон рычит, выпускает из пасти струю пламени, не жаркого, но живительного. Уголь обращается корой – и вот на окрепших вновь стволах висят плоды. Дракон цепляет когтем яблоко, размалывает челюстями. Второе, третье… Сок стекает по морде. Ящер закатывает глаза от блаженства. Хвостом щелкает противника по морде – легко, игриво, мол, давай, не стесняйся.
        Я угощаю.
        Так должно быть.

* * *

        Жизнь – штука загадочная: ты ешь, тебя едят. А иногда – цветут яблони, не жмет смокинг и просто приятно быть. Приятно пройтись по аллеям огромного парка, не понимая, как ты здесь очутился, что делаешь, почему в кулаке зажат окровавленный штык-трехгранник… А вокруг лица знакомые и уверенно чужие. А ты идешь себе, топ-топ-каблучки, и сворачиваешь, садишься под деревом. И – ой! – аккурат по макушке шлепает яблоко. Больно? Нет, что вы, просто смешно. Рядом растягивается на травке парень в серой униформе, погоны, хлястики, и ты даришь ему свой пятнистый цилиндр, он тебе – фуражку. Вы жуете яблоки и рассказываете похабные анекдоты.
        Хорошо.
        Так должно быть.

* * *

        Старик. Гнилозубый доходяга: тронь – рассыплется костями. И зачем лазутчики притащили его из забытой богами резервации, окруженной ржавчиной когда-то неприступных стен? И как старикашка сумел вырваться из клетки? Неизвестно. Но теперь не уйдет. Некуда ему бежать. Но почему – почему?! – кажется, что он сам подставляет руки под кандалы, добровольно, мол, хорошего понемножку. И клыканы ластятся у мозолистых пяток, слюну пускают… Что он там шамкает? Яблочко просит?..
        Пароходы, исторгая копоть и вращая колесами, спешат к горизонту. Ни облачка в небе, отличный солнечный денек.
        Так должно быть.

* * *

        А так было:
        Самсоныч, юный, веснушчатый, в ателье робеет. Пахнет здесь… странно, но приятно. Смокинг. Без смокинга настоящему магу никак; спецодежда, понимать надо. В руках бывший курсант сжимает корочку диплома, свою гордость, надежду на будущее.
        – Добрый день, молодой человек. Чем могу? – парнишка, приглаживая тонкую полоску усиков, вежливо улыбается.
        – Мне бы… понимаете, диплом…
        – А. Конечно. One second, please!
        Предложенный вариант нравится. И цвет бледно-розовый, и покрой, вот только…
        – Что-то не так?
        – Тесноват, – тушуется маг.
        Парнишка, улыбаясь, отвечает: не проблема, сейчас все сделаем. А пока…
        – Не желаете ли яблочко? В этом году знатный урожай.



        Карина Шаинян
        Рука полковника

        Клочья тумана ползли над загаженной мостовой, путались в ногах, как живые. Они напоминали полковнику Вильямсу о мертвых джунглях, где среди белесых стволов растут только мхи, лишайники и россыпи бледных, чуть светящихся в сумраке, тонконогих грибов. Погибшие деревья в клочьях облезающей коры подпирают серое небо, корни уходят в черные лужи, пахнет гнилью и нефтью. Их отряд еле вырвался из неожиданной стычки с дикарями и укрылся в этих странных горах, куда не решались заглядывать туземцы. Вильямс трясся от лихорадки, раненая рука воспалилась и почернела, и в полубреду казалось, что щупальца тумана – живые существа, печальные призрачные звери, мечтающие о ласке. «Ты веришь, что мы теперь прокляты?» – спросил тогда Сэнди. – «Нет». – «А я – верю…»
        Полковник моргнул, и иллюзия рассеялась. Он снова шел по грязному переулку, такому узкому, что автомобиль пришлось оставить в квартале от места; впереди сквозь туман тускло светились огни порта. От предрассветной сырости заныла левая рука. Вильямс попытался на ходу потереть ее и вздрогнул, нащупав пустой рукав. Прошло много лет с тех пор, как полковник стал калекой, но привыкнуть к этому он так и не смог. Фантомные боли доводили до изнеможения; бром, морфий, гипноз – полковник перепробовал все, но мозг отказывался признать потерю. Однако в глубине души Вильямс знал, что ему повезло. Он оставил в тех горах всего лишь руку. Дружище Сэнди, такой веселый, такой надежный, такой храбрый Сэнди, потерял душу… Он так и не оправился с тех пор – как будто проклятие и в самом деле существовало. Сэнди покатился под уклон – и в конце концов Вильямс вынужден был…
        Он поморщился. Снова взвыла сирена на далеком маяке – точно так же кричала в мертвых горах неизвестная птица. Полковник что-то пробормотал под нос, и его спутник приостановился.
        – Ничего, ничего, – сказал Вильямс. – Так… воспоминания.
        – Та история в Колонии? – спросил лейтенант, бросив быстрый взгляд на пустой рукав.
        – Не важно, – отрезал Вильямс. – Лучше доложите еще раз, что здесь произошло. По телефону вы…
        – Связь была очень плохая, – слегка покраснел лейтенант. – В два часа ночи был замечен катер. Как вы и приказывали, мы позволили им выгрузиться и проследили до склада. Нас заметили, началась перестрелка. С нашей стороны потерь нет; со стороны контрабандистов – один погибший, пока не опознан, остальным, к сожалению, удалось уйти…
        – Растяпы, – холодно бросил полковник.
        Ему вдруг стало нестерпимо скучно. Стоило выдергивать его из постели, справились бы сами. Вильямс снова попытался растереть пустой рукав и зашипел сквозь зубы. Если бы не рука… Вряд ли доктор Купер позвонит, подумал он. Всего лишь мелкий жулик, пудрящий мозги приличным людям и вымогающий деньги. Но если позвонит…
        Дальше он думать не стал.
        – Сюда, – тихо сказал лейтенант, приоткрыв дверь в полуподвал и выпустив облачко горячего затхлого пара, пахнущего зверинцем.


        Доктор Купер был одним из приятелей Полины – одним из тех, кого полковник никак не мог одобрить. Его дочь водилась с кем попало – с богемой, с какими-то безумными изобретателями, инженерами и механиками. Все они были оборванцы в свитерах, вечно голодные, крикливые, с лохматыми непокрытыми головами; носились с сумасшедшими прожектами, нюхали кокаин на публике, никогда не платили долгов – но при этом полагали себя джентльменами. Все они были нигилистами, и все поголовно поддавались одной моде за другой – чем глупее и вычурней, тем лучше.
        Рядом с дочерью полковник терялся. Вид современных барышень удручал Вильямса, но их образ мысли расстраивал его еще больше. К законопослушности и благоразумию отца Полина относилась с презрением. Ее манил риск, ее привлекали разрушители основ. Иногда Вильямс думал, что Полина стыдится его – старомодного и замшелого блюстителя закона. Полковник боялся старости и боялся потерять дочь. Он ненавидел приятелей Полины всей душой – и заискивал перед ними…
        С сомнительным доктором Полина познакомилась на костюмированной вечеринке, где положено было изображать человеческие пороки. Купер (в костюме милосердия) тут же овладел всеми ее мыслями. Услышав, что отец Полины – калека, страдающий фантомными болями, Купер тут же предложил свои услуги: «совершенно бесплатно, моя дорогая, ради науки; пусть только старичок оплатит материалы». Была зима; сырость, промозглый ветер и холод сводили полковника с ума, и он часами не мог отойти от камина. Только поэтому он согласился встретиться с Купером.
        Материалы влетели в копеечку; Вильямс вспомнил, как, стоя посреди захламленной лаборатории, с отвращением рассматривал результат: медную, в грубых заклепках руку с выпуклыми сочленениями, которые кое-где уже подернулись зеленоватой патиной.
        – Это же протез, – констатировал полковник очевидный факт. Почему-то это развеселило Купера; он радостно захихикал, так что его жидкие усики запрыгали над влажной губой, и жадно потер маленькие бледные руки, покрытые веснушками. Вильямс вдруг с отвращением понял, что доктор не так уж молод, – пожалуй, они ровесники.
        – Да, пока это всего лишь очень сложный протез, – легко согласился Купер. – Чтобы он стал настоящей рукой, нужно снабдить его нервами. А для этого, Вильямс, их надо у кого-то изъять.
        – Что значит – «изъять»? – хрипло спросил полковник.
        – Не пугайтесь, – ухмыльнулся Купер. – Ничего такого противозаконного. Берем подходящего жму… тело, – быстро поправился он, увидев, как нахмурился пациент. – Берем в анатомическом театре подходящее тело – свежее, с неповрежденными членами. Желательно, чтоб человек умер насильственно или в результате несчастного случая – зачем нам больные, верно? И никаких родственников…
        – По-моему, это противозаконно, – проговорил полковник.
        – Бросьте, Вильямс, – раздраженно пожал плечами доктор. – В нашем городе есть много чего, что вроде как противозаконно, а на деле… Соглашайтесь!
        – Я подумаю, – сказал полковник.
        – Будьте наготове. Как только найдется нужный жмурик, я вам позвоню, – и тогда уже дело будет срочное.
        Полковник Вильямс сердито пожал плечами. Что за авантюра! И зачем Полина втянула его в это?
        – И когда будет подходящее… гм… тело?
        – Может, завтра, а может, через месяц, – беспечно ответил Купер и выразительно посмотрел на часы. – Как только оно появится, я сразу вам позвоню. А теперь прошу меня извинить, работа не ждет…
        Потирая руки, он принялся аккуратно выдавливать полковника из лаборатории и, как только тот оказался за порогом, быстро захлопнул дверь. Вильямс пожал плечами. Может, завтра, может, через месяц? А может, вообще никогда? Похоже, докторишка попросту надул его. Полковник подумал было, не потребовать ли у Купера вернуть деньги, но тут же оставил эту мысль: признаваться, что он стал жертвой такого примитивного обмана, было стыдно. Ну и поклонники нынче у дочерей, мрачно думал он; а как запретишь? Он с ужасом понимал, что не может управлять Полиной, не может повлиять на нее. Полковнику было страшно.


        – Это что, груз?! – опешил Вильямс.
        Они стояли в длинном коридоре. Тусклый свет газовой лампы едва освещал ряды клеток, вытянувшиеся по обеим стенам. Казалось, туман проник и сюда; в подвальном сумраке что-то шуршало, шелестело, и бесплотные струйки испарений, пахнущих мокрой шерстью, извивались, проникая сквозь частые решетки. Вильямс заглянул в ближайшую клетку и отпрянул: кто-то злобно зашипел в полутьме, вспыхнули желтые глаза и погасли, когда испуганное животное забилось в угол.
        – Мангуст, – сказал лейтенант. – Мангусты, дикобразы, дикие коты и даже одна горилла. Но самое интересное… – он зашагал вглубь коридора и распахнул еще одну дверь.
        – Похоже на мастерскую, – хмыкнул Вильямс, оглядывая помещение, заваленное инструментом и медными деталями. – Но что здесь делали?
        Он прошел через комнату и отдернул штору, отгораживающую дальний угол. Его взгляд задержался на столе, покрытом неприятного вида темными пятнами. По углам свисали прочные ремни; рядом приткнулся столик на колесиках, на котором кто-то аккуратно разложил скальпели и хирургические сверла.
        – Если позволите… – проговорил лейтенант. – У меня есть кузина… ну, троюродная кузина, мы с ней почти не видимся. Так она недавно завела себе собачку. Она как бы живая, но в то же время механическая. Кузина говорит – очень удобно и модно, собачка очень послушная и, извините, не пачкает… Хотя на мой вкус – полная жуть.
        – Понятно, – процедил полковник. Он никак не мог оторвать взгляд от стола. Вот как, значит: берем дикое животное и превращаем его в нечто культурное и цивилизованное, понятное и предсказуемое. Нечто аккуратное и послушное… Когда-то полковник нес цивилизацию с оружием в руках; но он старомоден и смешон, его сменил хирург со скальпелем. Признаться, он уже тогда был старомоден и смешон…
        Снова заболела рука. Да что ж такое, подумал Вильямс, что же это такое…
        – А вот… – лейтенант склонился над нескладной кучей, лежащей в углу лаборатории, и отдернул брезент. Взглянул гордо, будто предлагая оценить трофей.
        Пуля угодила Сэнди в висок. Его поросшее неопрятной щетиной лицо обрюзгло и покрылось глубокими морщинами; это было лицо пьяницы и преступника, каких Вильямс много перевидал за годы службы в полиции, – но в нем еще была заметна бесшабашность прежнего Сэнди. Удальца Сэнди; лучшего друга Сэнди, с которым так надежно в бою и так весело в увольнении; отставника Сэнди, постепенно спивающегося, якшающегося с дикарями, проворачивающего какие-то сомнительные делишки; изгоя Сэнди, которого надо бы выслать из Колонии, да только дома он тоже никому не нужен, но есть, спасибо современной науке, один способ…
        – Вы в порядке, полковник? Полковник?
        Вильямс вздрогнул.
        – Животных сдайте в зоопарк, – распорядился он. – Тело – в морг…
        – Вам нехорошо?
        – Плечо болит, – сказал Вильямс. – Действуйте, лейтенант, вы справитесь сами. Прошу меня извинить… сами понимаете – возраст, – криво усмехнулся он.


        Внешность Полины полностью соответствовала нынешней моде: высокая, почти бесплотная, с огромными, густо подведенными глазами на бледном лице, которые почти скрывала низко надвинутая шляпка. На этот раз Полина явилась в отцовский кабинет не одна – на длинной тонкой цепочке она вела какое-то животное. Полковник решил было, что это кот, но зверь оказался почти в два раза крупнее – рыжий в четких черных пятнах, гибкий, ушастый, со злыми зелеными глазами. Длинный хвост нервно хлестал по шелковому подолу. Медная пластина вставлена в череп, и проклепанный кусок толстой черной кожи прикрывает позвоночник. Мелькнул перед глазами стальной стол, покрытый пятнами, и исчез, стертый волной боли.
        – Это еще что? – спросил Вильямс, болезненно морщась.
        – Оцелот, – пожала плечами Полина. – Я назвала его Кропоткин.
        – Молодец, – желчно проговорил полковник. – Пока я торчу в доках, моя дочь заводит контрабандное животное. Моя репутация…
        – Ты слишком заботишься о своей репутации, пора бы ее подмочить, – небрежно бросила Полина. – Папа, мне нужны деньги.
        – Хочешь новое платье? – безнадежно спросил полковник. Он знал, что улыбается, улыбается жалко и заискивающе. Дружище Сэнди… Тогда, в горах, Вильямс знал, что дома его ждет пухлая, розовая, агукающая Полина. Сэнди никто не ждал.
        – Новое платье мне бы не помешало, – кивнула Полина, – но я не об этом. Я хочу записаться на курсы хирургических сестер.
        Дружище Сэнди…
        – Ты не будешь ассистировать этим мясникам, – хрипло проговорил Вильямс.
        – Будущее за электричеством и хирургией, – отрезала Полина, с отвращением покосившись на его пустой рукав. Будто подтверждая ее слова, оцелот разинул пурпурную пасть и зашипел: – Так что насчет курсов?
        Мерзко задребезжал телефон. Дадут ли отдохнуть сегодня?! Вильямс яростно схватил трубку.
        – Полковник! – рявкнул он.
        – Соединяю с доктором Купером, – ласково пропела барышня, и полковнику показалось, что эбонит трубки вмиг обратился в лед.
        – Ну, Вильямс, у нас есть подходящий жмурик, – фамильярно заговорил доктор, – так что давайте приезжайте скорее, пока не протух.
        – Я не…
        – Давайте, полковник, не нудите! Вам рука нужна или нет?
        Полковник Вильямс зажмурился. Будущее за хирургией… Взгляд, брошенный на пустой рукав… Презрение, сквозящее в каждом слове.
        – Еду, – прохрипел он. – Ну, ты довольна? – спросил он, бросив трубку.
        – Ты молодец, папочка, – пропела Полина. – Вот увидишь, все будет хорошо.
        Вильямс посмотрел на оцелота – тот равнодушно щурился, привалившись к ноге хозяйки. Очень послушный и не пачкает… А Полина сама мечтает взяться за скальпель. А Сэнди…
        Думать про Сэнди полковник не захотел.


        Полковник сидел в библиотеке, освещенной лишь пламенем камина; его новая рука лежала на столе, как отдельная вещь – тяжелая, грубая, чужая, с почти черными суставами, покрытыми маслом. Отблески огня плясали по начищенной меди. Вильямс разглядывал ее с отстраненным интересом. Казалось, стоит присмотреться, и в щелях сочленений можно будет увидеть отвратительно-белесые нити, похожие на тонкие ножки выросших на мертвом дереве грибов. Стоит захотеть – и мозг пошлет импульс; побежит электрический сигнал, не различая, где нервы полковника, а где – неизвестного бродяги, чье тело Купер как-то раздобыл в морге. Синеватый свет забьется под медной оболочкой, запуская таинственный процесс, – и рука оживет. Можно сжать ее в кулак. Можно растопырить пальцы. Можно согнуть локоть, дотянуться до стакана с виски, поднести его ко рту… Можно не чувствовать больше фантомную боль и не вспоминать о мертвых джунглях. Их проклятие больше не властно над полковником.
        Отличная рука, чудо современной науки. Сам того не сознавая, Вильямс ждал от нее подвоха.
        Скрипнула дверь, и медная рука дернулась, будто готовая защищаться. Полковник вскинул голову. В библиотеку протиснулся полумеханический оцелот Полины. Постоял на пороге, нервно подергивая кончиком хвоста, перетек к камину и уселся спиной к огню.
        – Брысь, – хрипло проговорил Вильямс.
        Проклятая тварь возненавидела его с первого дня. Полковник постоянно чувствовал его злобный взгляд. Следы вмешательства хирурга вызывали у Вильямса дрожь отвращения. Он старался избегать мерзкое животное – но кот, будто нарочно, постоянно попадался ему на глаза.
        – Брысь, – повторил Вильямс шепотом.
        Он пошарил по столу, ища, чем бы запустить в широкую невыразительную морду, и вдруг механическая рука безвольно упала на колени. Полковник застыл, потрясенный своим внезапно открывшимся сходством с этим кошмарным существом. Его охватило сочувствие, смешанное со стыдом. Они оба были жертвами вивисектора… возможно, одного и того же.
        Вивисекция, контрабанда… надолго теперь за это не сажают. Зачем Сэнди полез в безнадежную перестрелку? Вильямс вздохнул. Оцелот жмурился у камина, живое напоминание обо всем, что полковник хотел бы забыть. Он открыл было рот, чтобы подозвать кота, но оцелот вдруг выгнул спину дугой и зашипел, глядя куда-то за спину полковника. Вильямс резко обернулся.
        Никого, лишь подвижные тени пляшут по темным панелям. Нервы. Всего лишь нервы.
        Кот громко чихнул и отвернулся. Очень послушный и совсем не пачкает, Полина довольна. А он? Стал бы он стрелять в полицейских вместо того, чтобы отсидеть полгода?
        Мысль была дикая, чуждая, – будто кто-то шепнул ее на ухо, дохнув горячо и влажно. Полковник почувствовал, как встали дыбом волоски на заледеневшей спине. Механическая рука тихо скрипнула, когда Вильямс утер мокрый от пота лоб. Пальцы дернулись сами по себе, скользнув по кадыку, и полковник отшатнулся, едва не упав. Она была неуправляема, эта механическая рука, чужие нервы, нервы «подходящего жмурика», жили собственной жизнью, не желая подчиняться новому хозяину. Рука ненавидела полковника Вильямса.
        Он вдруг понял, что боится оставаться один. Оцелот щурился на огонь, подергивая хвостом. Преодолевая отвращение, Вильямс осторожно потянул за цепочку. «Кс-кс, – пробормотал он. – Идем к Полине. Идем к хозяйке, ну, ты, чучело электрическое…» Кропоткин неохотно встал и потащился за полковником, опустив голову. Сейчас он действительно походил на побитое молью чучело, забытое в провинциальном музее…
        В комнате Полины было сизо от папиросного дыма. Тихо наигрывал граммофон. Увидев отца, девушка лениво отложила в сторону огромный том – полковник мельком заметил кошмарный рисунок голого выпотрошенного мужчины с бесчеловечной улыбкой на лице и, сглотнув, поспешно отвернулся.
        – Вот, зашел поболтать перед сном, – неловко проговорил он в ответ на удивленный взгляд дочери. – Как твои дела?
        – Хорошо, – ровно ответила Полина. – Спасибо, что спросил. Иди ко мне, Кропоткин…
        Оцелот вспрыгнул на диван, и девушка запустила пальцы в густой пятнистый мех. Вильямс заметил, что она избегает прикасаться к механическим частям, и вдруг решился:
        – Знаешь, не по душе мне это, – он помахал новой рукой перед собой. – Оно, конечно, достижение науки, доктор Купер твой молодец, но – неудобно. Глупо, знаю, – но поздновато мне новым фокусам учиться. Столько лет прошло… не привыкнуть уже. Завтра же ему позвоню.
        – Не позвонишь, – мертво ответила Полина.
        – Это почему? – опешил Вильямс. Раздраженный, он наконец набрался храбрости посмотреть на дочь прямо – и только теперь заметил, что глаза у нее мокрые и красные. – Да что ж такое? – испуганно спросил он.
        – Доволен? – ядовито выкрикнула Полина. – Он исчез, исчез, и ты знаешь, почему! Он ученый… это подло – то, что ты сделал. Подло и низко… и он тоже… все вы сволочи… Ненавижу тебя, – низким голосом выговорила она. – Уйди, не хочу тебя видеть…
        Вильямс задохнулся от гнева, но тут она уткнулась лицом в подушку и разрыдалась. Обмирая от ужаса и неловкости, полковник попятился и вывалился за дверь.
        В затылок дохнуло горячим воздухом, пахнуло вдруг нефтью, плесенью, гниющими растениями. Словно в ответ, скрипнули пальцы механической руки, и Вильямс едва не застонал, услышав за спиной тихий, невыносимо знакомый смешок.


        В управление полковник явился мрачнее тучи.
        – Что по делу о контрабанде животных? – буркнул он и нахмурился, увидев растерянные лица. – Что, пристрелили одного несчастного и рады бездельничать? Дело не закрыто. Найдите сообщников… Кто-то ухаживал за животными, кто-то занимался вивисекцией. Найдите мне этого маньяка. Найдите торговцев этими… – полковник поймал на себе странные взгляды подчиненных и отвел глаза. Побарабанил пальцами по столу. – Делайте свою работу, черт возьми! – буркнул он.
        – Мы ищем, но… Людей, сами знаете, не хватает, а важность дела… Главарь убит, животные в зоопарке, дела-то никакого нет, извините.
        – Если мы не найдем вивисектора – газеты поднимут вой! – рявкнул Вильямс. – Общество защиты животных оборвало телефон, эти старые калоши мне проходу не дают!
        Две карги, обеспокоенные судьбой бедных зверюшек, действительно нарисовались вчера в управлении, и Вильямсу лично пришлось убить полчаса, успокаивая растревоженных защитниц. Сейчас он был рад этому.
        – Сумасшедшие старые девы…
        – С титулами и связями в министерстве! – взревел полковник. – Операцией руководил лейтенант, не помню фамилию, он говорил, его родственница держит… – Вильямс с отвращением передернулся, – похожее существо. Расспросите его, узнайте, кто продавец.
        А Полина выгуливает полумеханического оцелота по набережной, у всех на глазах. Полковник снова поймал чей-то недоуменный взгляд; один из полицейских открыл было рот, собираясь уже заговорить, но в последний момент стушевался.
        – Ищите, – устало проговорил Вильямс. Репутация… Долг… Все отошло на задний план – сейчас полковник хотел только найти Купера, взять его медными пальцами за тощую немытую шею и трясти, пока докторишка не избавит его от этого пристегнутого к плечу монстра. А потом уже подробно расспросить о трупе, из которого этот маньяк извлек нервы…
        Измученный бессонной ночью и бесплодным днем, Вильямс не ушел домой. Он задремал прямо за столом, в привычной, пропитанной бумажной пылью духоте своего кабинета, под мерный шорох, доносящийся из коридора: рабочий день закончился, и уборщики заступили на вахту. Шорк, шорк – такой успокаивающий, такой обыденный звук. Шорк, шорк – туземец механически скребет метлой, поднимая клубы липкой красной пыли… Еще пара дней, может быть неделя, и двор перед администрацией Колонии превратится в озеро жидкой багровой глины, дороги станут непроходимы, а живая изгородь покроется мелкими, лиловыми с желтым цветками, одуряюще пахнущими мятой. Но пока – есть только пыль и мертвые, покрытые рыжей коркой кустарники, обрамляющие двор.
        Из смуглой спины торчит огромный, сверкающий на солнце металлический ключ, и Вильямс видит, как он медленно проворачивается в такт движениям.
        – Как видите, результаты отличные. Он сразу возьмется за ум, вот увидите.
        Полковой врач, ни лица, ни имени которого Вильямс не помнит, довольно потирает руки, и мозг спящего полковника услужливо подрисовывает ему хитрое усатое личико доктора Купера.
        Шорк. Шорк. Вильямс не видит лица уборщика, не хочет видеть лица этого сутулого, низкорослого туземца.
        – Мы все очень любим мистера Сэнди, – говорит врач, – но согласитесь, его последние выходки – это даже для Колонии слишком… Соглашайтесь! Этот юнец – гений, мистер Сэнди сразу станет очень послушным и перестанет пачкать.
        Вильямс отворачивается и смотрит в выгоревшее до белизны небо.
        – Как вы думаете, скоро пойдут дожди? – спрашивает он.
        Через двор, ведя на цепочке полумеханического кота, с надменным лицом прошла Полина, холодно кивнула отцу: соглашайся. Вильямс хотел сказать, как любит ее, как вспоминал о ней, плавясь в адской жаре Колонии, как держался за эти воспоминания, но ключ в спине туземца провернулся с кошмарным скрежетом, заглушая слова. От неожиданности Вильямс дернул рукой, и суставы медных пальцев больно врезались в щеку.
        Полковник открыл глаза и увидел прямо перед собой темные щели сочленений, в которых шевелилось что-то белесое и отвратительное, как черви. Держа механическую руку перед собой, он вскочил, опрокинув стул, и скорчился над корзиной для бумаг.
        Когда желудок опустел, Вильямс, трясясь, как в лихорадке, вытянул из кармана платок и утер рот.
        – Не было ничего подобного, – прошептал он сам себе. Не было никаких туземцев с ключами в спине, не было таких разговоров, ничего не было… Сэнди был болен, я обязан был…
        Шорканье метлы стихло, и из коридора донеслись голоса. Истерический тенор требовал и скандалил; бас настойчиво, нудно гудел на одной ноте, возражая. Голоса приближались и вскоре скандалили уже под дверью. Полковник, морщась от гадкого вкуса во рту, раздраженно выглянул из кабинета.
        – Что такое? – слабым голосом спросил он.
        – Вот, – сердито заворчал дежурный полицейский, – говорю – приемные часы закончены, а он все рвется, говорит, к вам лично надо…
        – Завтра… – начал было Вильямс и осекся, узнав бледную веснушчатую физиономию доктора Купера.


        Бесцветные глазки доктора шарили по кабинету, не останавливаясь ни на секунду, и полковнику хотелось схватить Купера за тощие плечи и хорошенько встряхнуть. Вместо этого он откинулся на спинку кресла, стараясь держаться естественно. Механическая рука по-прежнему лежала на колене, как чужая, но теперь это почти не смущало Вильямса. Жалкий докторишка явился сам, и теперь полковник мог диктовать условия. Выглядел Купер скверно: лицо опухло, волосы всклокочены; его усы слиплись и больше прежнего походили на паклю. Полковник сдержанно усмехнулся.
        – Итак, – произнес он.
        Купер нервно облизал губы.
        – Знаете, – торопливо заговорил он, – мы ведь с вами одновременно работали в Колонии… пусть и не сталкивались лично, но все-таки, можно считать, соратники по оружию… несли цивилизацию – как умели…
        Полковник поморщился. Что за чушь он несет? К чему все это? Пытается таким образом вымолить прощение?
        – Вы даже однажды направили ко мне пациента, – почти шепотом произнес Купер и, покосившись куда-то в угол, поджал губы.
        – Не припомню, – надменно ответил полковник. – Но вот о ваших пациентах хотел бы побеседовать.
        Жалкий вид доктора внезапно приободрил Вильямса, паника, разъедающая нутро с тех пор, как Купер установил протез, отступила, и полковник вспомнил о долге. Возможно, он не единственная жертва маньяка. Возможно, еще многие несчастные, поверив в посулы, мучаются сейчас с неуправляемыми и даже опасными механическими конечностями…
        – Вы должны помнить, – проговорил Купер. – Вы…
        – Совесть не позволила бы мне отправить кого-либо к такому шарлатану, как вы.
        Купер внезапно ухмыльнулся и выпрямился, вновь превратившись в прежнего самоуверенного наглеца.
        – Полковник, совесть – всего лишь рудимент, и вы сами это знаете и как можете боретесь с этими иррациональными импульсами, – проговорил он лекторским тоном. – Но вы слишком сентиментальны и старомодны, вот и приходится подправлять себе память. Вы, в сущности, тот же дикарь, уж извините. Я же – человек современный, цивилизованный, рациональных поступков не стыжусь, так что могу вам напомнить.
        Вильямс издал невнятный звук, и Купер с мерзкой улыбочкой продолжал:
        – Однажды ко мне в клинику поступил пациент с бредом, осложненным алкоголизмом. Бедняга считал, что он проклят. По распоряжению администрации Колонии я провел небольшую операцию, которую прежде испытывал лишь на дикарях. Результат полностью устроил меня… а администрацию не интересовал, судя по тому, что его ни разу никто не навестил. Так что я решил, что имею право воспользоваться навыками пациента, которые могли быть мне полезны. Видите ли, уже тогда я понимал, что догматики вроде вас – прошу прощения, полковник, – не одобрят мои исследования, а жить, знаете ли, на что-то надо… Я счел особым образом подготовленных зверушек неплохим источником дохода – и не ошибся. Пациент стал мне отличным помощником – в этом я не ошибся тоже… да и позже пригодился…
        Купер вдруг сник и снова стал походить на испуганную крысу – будто забыл на миг, зачем явился в полицию, а теперь снова вспомнил.
        – Понятно, – процедил Вильямс, глядя в стол. Рисунок полированного дерева походил на расплывшиеся глинистые дороги. Дожди начались на следующий день после того, как Сэнди отправили на юг Колонии, на лечение к чудо-доктору, и продолжались полгода. Полковник бессмысленно провел пальцем по темной прожилке. Спросил бесцветным, наигранно-светским тоном:
        – Помните джунгли неподалеку от поселка, где вы обосновались? Дикари считали это место проклятым.
        – Теперь там каучуковая плантация, – пробормотал Купер. Вильямс рассеянно покивал. Спохватился:
        – Так зачем вы так рвались ко мне на прием, доктор? Что за срочность? Вы вообще в курсе, что я обязан вас арестовать?
        К изумлению Вильямса, Купер вдруг мелко, истово закивал. Его бесцветные глазки снова забегали, мокрые губы тронула трусливая, заискивающая улыбка.
        – Собственно, я пришел сдаваться, – проговорил он. Полковник крякнул.
        – Внезапные муки совести? – поинтересовался он.
        – Я же мелкий преступник, верно? – тихо и быстро проговорил Купер. – Одиночка мне не положена.
        – Учитывая добровольную явку, залог…
        – Умоляю, – прошептал Купер и нервно оглянулся.
        Только теперь полковник догадался заглянуть доктору в глаза – и увидел в них ужас и безумие.


        Дом слишком велик, думал полковник, блуждая из полутемной столовой в библиотеку, оттуда – в гостиную, в комнату Полины, пустую и холодную, снова в библиотеку, и механическая рука двигалась впереди – вместе с его телом и все же отдельно. Дом был слишком велик для него одного, а дочь он уже потерял… Ее отобрали у него. Ты сам ее у себя отобрал, подсказывал внутренний голос, мы несли в мир цивилизацию, помнишь? Пожинай плоды. Я не этого хотел, шептал Вильямс. Я не хотел. Полина… Сэнди… Купер в камере, в компании уголовников, и, наверное, доволен. Может быть, даже спасен, слепое орудие, функция, лишенная совести, – а значит, и вины. Вильямс не хотел знать, что могло так напугать циничного доктора, но – знал. Он чувствовал этот знакомый насмешливый взгляд. В доме было слишком жарко, и это было не сухое доброе тепло каминов и печей. Воздух был влажен и пах нефтью и белесыми, светящимися в темноте грибами.
        Рука дернулась, и полковника внесло в библиотеку. Он едва не споткнулся о растянувшегося на коврике Кропоткина – кот обратил на него презрительный взгляд, так похожий на те, которые бросала на отца Полина, и зашипел. Вильямс замер посреди комнаты, чувствуя, как трясется каждая жилка, как толкается в горло сердце. В библиотеке нечем было дышать, но тело полковника будто покрывала корка льда.
        – Сэнди? – прошептал он. – Сэнди… не надо.
        Вильямс не хотел оборачиваться, но рука, как буксир, потянула его за собой.
        Сэнди стоял, привалившись к книжному шкафу. Он чуть сгорбился, засунув руки глубоко в карманы; прядь спутанных волос падала на лоб. Он был точно таким же, каким полковник видел его последний раз, – потрепанный, потертый жизнью, но еще сохранивший знакомые черты насмешливого храбреца, которого Вильямс когда-то так любил. Глаза Сэнди скрывал полумрак, и полковник видел только его улыбку, застывшую улыбку холодной злости.
        – Ну, здравствуй, Вильямс, – сказал Сэнди, и по спине полковника потекла ледяная струйка пота. – Здравствуй, дружище.
        Шипение кота перешло в тихое утробное рычание. Полковник шевельнул онемевшими губами.
        – Зачем ты здесь? – едва выговорил он. – Ты… не должен.
        – Ты все такой же, Вильямс, – ухмыльнулся Сэнди. – Все такой же добропорядочный и непреклонный. Как тогда, когда вынудил меня выйти в отставку.
        – Я был должен, – проговорил полковник. – Ты был не в себе, и я…
        Боже, подумал он, чувствуя, как волосы шевелятся на голове, боже, я спорю с мертвецом. Вильямс не мог отвести взгляд от затененного лица; краем глаза он видел, как оцелот забился под кресло.
        – Тебя не может быть, – прохрипел он, но Сэнди лишь дернул плечом.
        – Ты отобрал у меня карьеру, деньги, репутацию, – размеренно продолжал он. – Я бился с проклятием один на один, а ты делал вид, что его не существует. «У тебя разыгралось воображение, Сэнди, ты слишком слабовольный, Сэнди»… В конце концов ты отобрал у меня душу. Ты – не злые туземные духи. Ты.
        – Я не…
        – Брось. Ты отсиживался в тепле, как всегда, но это ничего не значит. Ты всегда смотрел на меня свысока и твердил о том, что мы несем в мир цивилизацию… самому не смешно? Тебе всего лишь повезло откупиться там, в горах. Но ты все ныл, что цена слишком высока, и мечтал получить свой выкуп обратно…
        Сэнди ленивым движением оттолкнулся от шкафа, и Вильямс почувствовал мучительную тяжесть в животе. Старый друг сделал шаг вперед, выходя на свет. Полковник увидел его глаза и захрипел от невыносимого ужаса, закидывая голову и втискиваясь в кресло.
        – И поэтому ты забрал мою руку, Вильямс, – проговорил Сэнди.
        Лязгнули медные суставы.
        – Я не знал, – беззвучно прошептал Вильямс.
        – Знал, – ответил Сэнди почти весело. – Все ты знал.
        Металлическая рука полковника медленно потянулась к его горлу. Из-под медной оболочки ударил синеватый свет; полумеханический зверь взвыл дико и яростно, будто скальпель хирурга никогда не касался его тела. Краем угасающего сознания Вильямс подумал о том, как все это нелепо, невозможно, как… как дико. И о том, как этот свет похож на мерцание гнилушек там, в горах… А потом он вновь оказался в мертвых джунглях, и фосфоресцирующие ветви погибших деревьев надвинулись на него стеной ледяного пламени.



        Владимир Свержин
        Песчинка на весах истории

        Доктор Ватсон приподнял жалюзи из вощеного шелка и поглядел на улицу. Желтоватый, как гороховый суп, лондонский смог едва позволял различить ограду перед домом. С некоторых пор этот бич жителей столицы пошел на убыль, но сейчас, в самом начале марта, когда огонь, весело пляшущий в каминах, ежедневно пожирал сотни тонн угля и выбрасывал в небо тучи копоти, пропитанный дымом туман удушливой завесой расползался по всему городу.
        Он, преуспевающий врач, был частым гостем на Бейкер-стрит, где сохранилась атмосфера самых волнующих лет его жизни. Тогда он и мечтать не мог о собственном доме у Падингтонского вокзала, зато благосклонная судьба привела его в эту квартиру и познакомила с начинающим детективом-консультантом, самым удивительным человеком из всех, кого он встречал в жизни.
        – И все-таки, это гениально, Холмс, – доктор вернулся к столу и наполнил чашку ароматным индийским чаем. – Кто бы мог подумать, что яд окажется в обоях?! – доктор взял молочник и стал тонкой струйкой вливать в чай молоко, добиваясь приятного оранжевого оттенка.
        – Элементарно, Ватсон. Сразу видно, что, будучи в Афганистане, вы пропустили кое-что из здешних медицинских скандалов. Вы обратили внимание, что в квартире миссис Лоу всегда были открыты настежь окна?
        – Да, а как же. Мальчик из кондитерской лавки, что напротив, утверждал, будто однажды он специально говорил мистеру Грэхему Лоу, что от реки постоянно дует и пожилая леди может простудиться.
        – Именно, дорогой Ватсон, именно! – Холмс вытащил трубку изо рта. – На что сэр Грэхем ответил, мол, его тетушка прибыла из Бомбея и в Лондоне задыхается.
        – Так он и сказал, но что в этом странного?
        – Ничего, друг мой, если бы не расцветка обоев и рагу под чесночным соусом. Как мы помним, вдова адмирала Лоу обожала это блюдо.
        – Все это так, но я решительно не понимаю, к чему вы клоните.
        – А между тем разгадка лежит на поверхности. Вы обратили внимание, друг мой, какие насыщенные оттенки желтого, красного и зеленого цветов на обоях в апартаментах миссис Лоу?
        – Да, конечно. Но, знаете, люди, побывавшие в Индии, нередко предпочитают яркие цвета.
        – Конечно, конечно, экзотические птицы, цветы… – Холмс затянулся трубкой и выпустил дым в потолок. – Но дело в том, почтеннейший доктор, что как раз во время вашего пребывания в Афганистане медицинская комиссия Совета лондонского графства протестовала против использования в обоях подобных красок. В их состав входит мышьяк. В нашем же сыром климате в них там заводится плесневый гриб Рenicilum brevicalne, который перерабатывает мышьяковистые краски в ядовитый газ с чесночным запахом – триметиларсин.
        Этот сообразительный мерзавец все хорошо рассчитал, разве что перестарался, для верности добавив мышьяк и в обойный клей. А дальше любовь к свежему ветру, ярким краскам и чесночному рагу сослужили миссис Лоу дурную службу. Четыре месяца такой жизни – и мистер Грэхем Лоу вполне мог бы стать обладателем внушительного капитала.
        Ватсон отпил из чашки:
        – Просто удивляюсь вам, Шерлок, как же вы догадались?
        – Свежие обои. Когда их клеят, держат окна закупоренными, иначе работа пойдет насмарку. Но вот потом… – Холмс вновь затянулся трубкой и вытянул ноги к камину. В этот момент с улицы раздался звук подъезжающего экипажа, и снизу послышались голоса.
        – Уважаемый, это Бейкер-стрит двести двадцать один-бис?
        – Верно, сэр.
        – Знакомый акцент, – Ватсон поднялся из-за стола.
        – Так и есть, друг мой, – вынув трубку изо рта, кивнул Холмс, – это русский акцент. Готов держать пари на шиллинг, что подъехала какая-то важная особа.
        – Вы меня не проведете, Шерлок, – самодовольно усмехнулся Ватсон, – этот шиллинг я оставлю себе. Мы с вами знаем, что на первом этаже расположена ювелирная лавка Беннинга Арнольда. Второй голос как раз принадлежит ему. Хозяин выходит приветствовать лишь тех, в ком надеется увидеть состоятельных покупателей. Так что вывод очевиден.
        – Браво, Ватсон, мои уроки не прошли зря. Что вы еще можете добавить?
        – Право, не знаю, – доктор посмотрел сквозь жалюзи, пытаясь разглядеть гостя.
        – Вероятно, это офицер. Должно быть, невысокого чина, но из гвардейских.
        – Почему вы так решили, Холмс?
        – Нет ничего проще. В Лондоне только лакеи колотят молотком в дверь так, будто собираются ее выбить. Но мы уже слышали, что гость не англичанин. Это человек сильный, энергичный и уверенный в себе. Вероятнее всего, на государственной службе, но не дипломат. Тем хорошо известны подобные тонкости. Старший офицер также не позволил бы себе стучать в дверь незнакомого человека, точно в полковой барабан.
        – Но из чего вы заключили, что это именно гвардейский офицер?
        – Судя по столь энергичной манере заявлять о своем визите, наш гость прибыл не по личному делу. Иначе он был бы в расстроенных чувствах и, пожалуй, старался это по возможности скрыть. А тут, как говорят русские, за ним стоит Отечество. Следовательно, вероятнее всего, он имеет отношение к русской военной миссии, а туда берут лишь гвардейских офицеров.
        В гостиную неслышно вошла миссис Хадсон:
        – К вам какой-то русский офицер, – она протянула Холмсу визитную карточку, – просит принять его как можно скорее.
        «Штаб-ротмистр лейб-гвардии Конного полка, граф Турнин Николай Игнатьевич, – прочитал Холмс, – помощник русского военного агента»[3 - Военный агент – в нач. ХХ века должность, равнозначная современному военному атташе.].
        – Благодарю вас, миссис Хадсон, скажите, что я приму его, – пожилая леди удалилась, и сквозь приоткрытую дверь до Холмса донесся звон шпор.
        Холмс удивленно приподнял брови и еще раз перечитал визитную карточку.
        – Добрый день, граф, – поправляя любимый фиолетовый халат, произнес он, едва офицер переступил порог гостиной. – Что вас привело сюда, да еще, как говорится, с корабля на бал?
        Штаб-ротмистр, статный, широкоплечий, на мгновение запнулся. Но затем улыбнулся:
        – Господин Кошко был прав, говоря, что вы ловко умеете отгадывать всякие штуки.
        – Я ничего не умею отгадывать, никогда этим не занимался, – Холмс поднялся с кресла и подошел к офицеру, – мой метод основан на дедукции, которая предполагает умозаключение от частного к общему, то есть, я придаю большое значение деталям, на которые обычные люди попросту не обращают внимания.
        Вот, например, вы посетили нас в столь раннюю пору, даже не сменив парадного мундира. Как видно, только и успели, что доложиться начальству по прибытии. Значит, только что приехали из России.
        – Ваша правда, стоило переодеться. С вашим чертовым смогом белый мундир в единый миг станет черным.
        – Стало быть, вашим визитом я обязан господину Кошко?
        – Нет, Аркадий Францевич лишь рекомендовал мне вас, как человека, способного разгадать, простите, распутать, любое, даже самое запутанное преступление.
        Губы Холмса тронула чуть заметная довольная улыбка:
        – Господин Кошко мне льстит. В деле о пропавших из коллекции Базилевского гранатовых браслетах императрицы Феодоры он преуспел никак не меньше моего.
        – Он так не считает.
        – Что ж, не буду спорить. Как поживает господин Кошко? Здоров ли?
        – Когда мы с ним виделись перед отъездом, был совершенно здоров. По-прежнему возглавляет рижский сыск, но (рядом еще одно «но», лучше оставить прежний вариант) в Министерстве внутренних дел полагают желательным перевести его в столицу. Однако позвольте о деле.
        – Внимательно вас слушаю. Разрешите предложить чай или что-нибудь покрепче?
        – Если можно, коньяк. При дворе не принято пить чай раньше полудня.
        – Просто коньяк? – Холмс выжидательно поглядел на гостя.
        Офицер улыбнулся:
        – Буду весьма благодарен, если к нему подадут тонкую дольку лимона, посыпанную сахарной пудрой, смешанной с молотым кофе.
        Детектив прищурил глаза и кивнул:
        – Что ж, слушаю вас. Доктору Ватсону можете вполне доверять. Он мой верный помощник.
        – Наслышан о нем. Как вы правильно заметили, я действительно прибыл лишь сегодня чуть свет. Должен сказать, по весьма щекотливому делу.
        – Это дело личного свойства?
        – Нет, государственного.
        – Однако, насколько я помню, у русского правительства существует договор с частным розыскным бюро «Бинт и Самбэй».
        – Да, это так, но господин Кошко рекомендовал мне вас. О расходах не беспокойтесь.
        Холмс кивнул, не выразив ни малейшей заинтересованности при упоминании о деньгах.
        – У господина Кошко есть в этом деле свой интерес?
        – В определенной степени, но я об этом скажу позже. А сейчас позвольте рассказать все по порядку. У себя на родине я состою офицером для особых поручений Канцелярии дежурного генерала при его императорском величестве.
        – Насколько я помню свое пребывание в России, дежурным генералом при императоре называется шеф его охраны.
        – Так точно.
        – Стало быть, речь идет о безопасности русского государя.
        – Некоторым образом. С недавних пор в России, на Кавказе, действует весьма удачливая банда налетчиков. Они грабят банки, почтовые отделения. Только за прошлый год там было похищено более миллиона рублей. Полиция и жандармское управление сбились с ног, пока вышли на след налетчиков, однако деньги, похищенные из банков, загадочным образом уходят из России. Так вот, по добытым нами сведениям, они предназначены для подготовки цареубийства. Путем сложной агентурной игры удалось выяснить личность человека, который должен был получить деньги в Лондоне.
        – Он их не получил?
        – Мы этого не знаем. Вот, смотрите, – офицер расстегнул нагрудные крючки парадного колета и достал свернутый номер утреннего «Times», – там подчеркнуто.
        «Неподалеку от пересечения Сноу Хилл-стрит и Смитфилд-стрит обнаружено тело мужчины средних лет, одетого в темную визитку и пальто «Честерфилд». При нем обнаружены бельгийский паспорт на имя доктора права Якоба Рихтера и небольшая сумма денег. Вести расследование поручено детективу-инспектору Скотланд-Ярда Грегсону. По утверждению дежурного констебля, смерть мистера Рихтера наступила в результате удара височной областью черепа о неубранные камни брусчатки, оставшиеся у обочины дороги после недавней прокладки электрического кабеля».
        – Весьма похоже на несчастный случай. Не правда ли, Ватсон?
        Доктор лишь вздохнул:
        – С этим кабелем сплошные неприятности. Компания Эдисона и Суона перерыла уже пол-Лондона. Обещают, что новые фонари будут лучше газовых. Однако пока что их ямы и неубранные камни – частая причина несчастных случаев. И этот холодный мертвенный свет… Бррр!
        Миссис Хадсон принесла гостю коньяк с лимоном.
        – Мистер Холмс, мистер Ватсон, – кивком поблагодарив хозяйку, вздохнул граф Турнин, – так называемый доктор Рихтер такой же бельгиец, как мы с вами. Он выходец из России. Потомственный дворянин. Должен сказать, покойный был чрезвычайно опасным человеком, умным, хитрым, беспринципным. К тому же, он имел крепкое сложение, был отменно здоров. Конечно, есть шанс, что перед нами и впрямь несчастный случай, но, согласитесь, довольно странно: мне поручают вскрыть деятельность организации, к которой принадлежал сей господин но, едва приехав в Лондон, буквально сойдя с трапа, я узнаю, что единственная ниточка, единственная зацепка обрублена.
        – Но вы же сказали, что господин Кошко еще в России рекомендовал вам обратиться ко мне?
        – Да, по поводу деятельности организации, а не из-за убийства. Дело в том, что Аркадий Францевич, еще в бытность свою армейским поручиком, был довольно близок со старшей сестрой вышеозначенного доктора Рихтера. Да и с ним самим… Сейчас давнее знакомство может ему стоить карьеры.
        – Вот как… – Холмс выбил трубку, – это меняет дело. Вы действительно полагаете, что это убийство?
        – Да, меня чрезвычайно удивляет столь ранняя прогулка господина Рихтера. Тем более, что дом, где он остановился, находится поблизости от станции городской железной дороги – Кингс-Кросс-роуд. То есть, совсем в ином районе.
        – Хорошо, мы расследуем это дело. Что же вы желаете узнать?
        – Была ли эта гибель случайной, как пишут в газетах? Если нет, что послужило причиной убийства? Связана ли смерть с деятельностью организации, о которой я имел случай упомянуть?
        – Полагаю, господин помощник военного агента, ваше дело не займет много времени. Однако давайте договоримся: по окончании следствия я задаю вам личный вопрос, и вы отвечаете на него со всей откровенностью.
        – Как вам будет угодно.
        – Тогда завтра к полудню жду вас у себя.


        Кэбмен придержал коня. Склон едва протаявшей Сноу-Хилл-стрит издавна слыл опасным местечком. Когда-то подвыпившие гуляки состязались между собой, скатываясь в пустых бочках с этого холма. Здесь же не так давно, во время похорон герцога Веллингтона, перевернулась скорбная повозка с телом полководца, отлитая из захваченных при Ватерлоо пушек. Словом, черт бы побрал того, кто придумал ездить по этой улице, да еще в самую распутицу. Но соверен есть соверен[4 - Соверен – монета, равная одному фунту стерлингов.], и раз уж подрядился, деваться некуда.
        – Признаться, Холмс, не люблю я эти места, – доктор Ватсон глянул в окошко кэба на чуть заметные в поднимающемся смоге кресты церкви святого Бартоломью. – Еще с тех пор, как проходил медицинскую практику в здешнем госпитале.
        – Ничего удивительного. Трущобы, букет неразрешимых проблем, – детектив достал из кармана трубку и крутил ее в пальцах, словно не собираясь набивать табаком.
        – Впрочем, здесь лучший мясной рынок во всем лондонском графстве. Кроме того, неподалеку от рынка есть несколько весьма уютных местечек, где за пару фунтов мы сможем получить отменный завтрак.
        – Сверх того здесь меня преследуют воспоминания о тысячах единоверцев, сожженных в этом месте по распоряжению королевы Марии, кровавой Мери.
        – Что касается меня, я считаю, что преступления, которые совершаются в угоду Богу, – самые гнусные из всех, что можно придумать. Они бессмысленны и лживы по самой сути. Ни одному богу, как его ни назови, нет нужды обращаться к одному человеку, чтобы расправиться с другим. Но это не повод, чтобы отказываться от завтрака. Кстати, поглядите-ка вниз, там, у обочины, в пальто цвета штормовой тучи, не инспектор ли Грегсон?
        – Точно, он.
        – Интересно знать, что он тут делает?
        – Если верить моим глазам, он что-то приказывает стоящим рядом с ним санитарам с носилками. Вероятно, распоряжается увезти найденное тело.
        – Друг мой, вам это не кажется странным?
        – О чем вы, Холмс?
        – О том, что Грегсон все еще тут, – детектив постучал в заднюю стенку кэба. – Гони, почтенный!


        Инспектор Грегсон, длинный, сухощавый, с печально обвисшими усами, увидев выходящих из кэба коллег, приподнял видавший виды котелок:
        – Добрый день, мистер Холмс, добрый день, мистер Ватсон. Только ради всего святого не говорите, что вас привела сюда глупая смерть этого несчастного.
        – Увы, мой дорогой инспектор, именно в этом я и намерен признаться.
        – Что за нелепость? Если бы не служба в Скотланд-Ярде, я бы, пожалуй, решил, что в Лондоне окончательно перевелись серьезные преступления, коль уж сам Шерлок Холмс едет через весь город, чтобы посмотреть на труп какого-то забулдыги-иностранца.
        – Вот даже как, он забулдыга?
        – Одет не богато, но пристойно, по документам, обнаруженным в кармане сюртука, доктор права. Некий Якоб Рихтер из Брюсселя. Не знаю, насколько он был пьян, но кружку-другую эля незадолго до смерти пострадавший пропустил.
        Холмс удовлетворенно кивнул и, наконец, приступил к кропотливому процессу набивания табаком заветной трубки.
        – Теперь ваша очередь, мистер Холмс, – продолжал Грегсон. – Потрудитесь объяснить мне, что с этим делом не так? Скажу откровенно, очень странная история получается. Ну принял себе бельгиец на грудь, поперся ни свет ни заря в сторону рынка, может, там ему что-то надо было. А может, в «Нью-маркет» или «Палец епископа» за очередной пинтой эля, кто теперь скажет. Там вон, чуть выше, поскользнулся, да и угодил виском о камень.
        – Вы так считаете? – на губах Холмса появилась улыбка превосходства. – Что ж, тогда прошу вас по старой дружбе, пока вы не отправили в Коронерский суд отчета, позволить доктору Ватсону осмотреть рану. Или раны.
        Бывший военный хирург выразительно посмотрел на инспектора Грегсона. Тот вздохнул и распорядился, чтобы санитары пропустили врача к телу.
        – Но вернемся к вопросу, инспектор, – раскуривая трубку, сказал Холмс, – что же вас так удивило?
        – А вас бы не удивило? Тело обнаружил старший надзиратель Джеймс Харрингтон из Ньюгейтской тюрьмы. Он как раз сменился с дежурства и направлялся домой.
        – Дежурство заканчивается ровно в шесть утра, Ньюгейтская тюрьма находится в десяти минутах ходьбы отсюда. Стало быть, здесь этот Харрингтон был не позже пятнадцати минут седьмого.
        – Так и есть. Надзиратель поймал мальчишку-посыльного и отправил его наверх, в участок.
        – Который разместился в бывшем пабе «Голова сарацина»?
        – Снова в точку.
        – Учитывая плохую дорогу, это еще пятнадцать минут. Стало быть, максимум в полседьмого утра полиция имела на руках известие о трупе.
        – Все так.
        – Но уже почти одиннадцать, а тело все еще здесь.
        – В том-то и странность, Холмс. Я пришел в Скотланд-Ярд, как водится, без пяти девять, развернул утренний номер «Times» и узнал об этом чертовом мертвеце и о том, что именно я занимаюсь расследованием. Как такое может быть, Холмс? Ведь никто из начальства без пяти девять и знать не знал, что это дело вообще существует.
        – Вы пробовали разобраться?
        – Конечно, пробовал. У меня хватает работы, кроме как таскаться и расследовать смерть какого-то иностранца.
        – И что же вам ответили?
        – Прежде всего, они и сами были несказанно удивлены. Позвонили в «Times». Там им ответили, что информацию о трупе в утренний выпуск принес их постоянный ведущий колонки уголовной хроники, а о том, что делом занимаюсь я, сообщил дежуривший у тела констебль, – Грегсон запахнул пальто, пытаясь уберечься от пронизывающего ветра с Темзы. – Но оба констебля, дежурившие здесь по очереди, божатся, что никому такого не говорили, да и вообще не видели здесь журналистов. Я собрался было плюнуть на эту дурацкую заметку, однако тут в Скотланд-Ярд позвонили из русского посольства и сказали, что они заинтересованы, чтобы этим делом занимался ваш покорный слуга. Словом, я прибыл сюда минут за десять до вас и вижу, что утро выдалось на редкость отвратительное. А вот, кстати, и ваш почтенный друг возвращается.
        – Ну что скажете, доктор?
        Вид у Ватсона был серьезный, как всякий раз, когда ему предстояло произнести неотвратимый медицинский приговор:
        – Этот человек умер не здесь.
        – То есть, как это не здесь, мистер Ватсон?
        – У господина Рихтера перелом шейных позвонков у самого основания черепа.
        – Ну так что? Он поскользнулся, упал, покатился, затем ударился виском о камень?
        – Если бы дело обстояло так, как вы говорите, инспектор, мы бы обнаружили обширные гематомы в месте удара. Однако их нет. Несчастному сначала переломили шею, а уже потом, спустя несколько часов, когда тело уже достаточно остыло, проломили голову.
        – С вашего позволения, Грегсон, теперь я осмотрю труп.
        Инспектор развел руками:
        – Валяйте. Я как чувствовал, здесь что-то нечисто, – Грегсон отошел в сторону, устремив взгляд в направлении паба «Черный монах», где сейчас было сухо, тепло, не дул промозглый ветер, никто не подсовывал загадок, зато подавали прожаренный ростбиф.
        – А вот это интересно. Грегсон, прошу вас, идите сюда.
        – Что еще? – тяжело вздохнул полицейский.
        – Вот, посмотрите, – Холмс протянул инспектору сложенные щепотью пальцы.
        – Это песок или я чего-то не понимаю?
        – Верно, песок, – Холмс растер песчинки между пальцами. – И заметьте, сухой песок.
        – Чрезвычайно ценное наблюдение. Но что это дает нам?
        – Как по-вашему, Грегсон, что сухой песок делает за воротником покойного доктора права?
        – Ума не приложу. Может, он свалился в песчаный карьер?
        – Ну конечно. Сломал там шею, а потом в мертвом виде пришел сюда досаждать полиции. А по дороге еще зашел дать объявление в «Times». Не знаю, расстроит вас это или обрадует, но у покойника есть алиби. Упади он в карьер, песка было бы значительно больше, и это был бы мокрый песок.
        – И то верно. Всегда вы со своими шарадами, Холмс! Может быть, вы уже знаете, кто убийца?
        – Пока нет, инспектор. Однако могу вам сказать, что это был мужчина, примерно шести футов, – детектив задумался, что-то вычисляя, – шести футов трех дюймов ростом, вероятно, крепкого телосложения. Возможно, француз или же моряк, бывавший во Франции.
        – Из чего это следует?
        – Все очень просто. Орудием убийства послужила так называемая «марсельская колбаса» – попросту туго набитый песком мужской носок. Как вы сами можете убедиться, удар был нанесен сверху вниз одним резким точным движением, причем с немалой силой. Учитывая рост покойного мистера Рихтера и место перелома, удар был направлен под углом примерно тридцать градусов, что в результате дает нам рост примерно шесть футов три дюйма. Будь убийца выше, смещение позвонков пошло бы резко вниз. При ударе, должно быть, носок зацепился за целлулоидный воротничок и порвался, вот песок и просыпался.
        – Пожалуй, верно.
        – После убийства неведомый нам пока персонаж, вероятно, спрятал тело в повозке, идущей к рынку. Однако на одежде жертвы нет следов волочения. Следовательно, убийца без особого труда поднял мертвое тело, чтобы положить его в возок. А это говорит о немалой физической силе. Здесь, на подъеме Сноу-Хилл-стрит, тело вывалилось.
        – Но, может быть, это был не один человек?
        – Возможно, но маловероятно. Если бы это было подготовленное убийство, совершенное группой лиц, вряд ли злоумышленники доверились бы столь ненадежному оружию, как старый носок. Подозреваю, мы имеем дело с ограблением, только закончилось оно совсем не так, как задумал преступник.
        – Вот тут, Холмс, вы не правы. В карманах несчастного при досмотре найдены серебряные часы и два фунта с мелочью.
        – Два фунта с мелочью? – переспросил Холмс. – Грегсон, вам эта сумма ничего не напоминает?
        – А что она может напоминать?
        – Два фунта шесть шиллингов стоит ужин на двоих в любом пабе на берегу Темзы. Пинта эля потянет от трех до пяти пенсов…
        – Вы хотите сказать, что этот доктор права ужинал с кем-то в районе доков, расплатился, получил сдачу, затем был убит и привезен сюда?
        – Вы быстро соображаете, Грегсон, мне это всегда в вас нравилось. Вернее всего, несчастный действительно ужинал там, скорее всего, у пирса святой Екатерины. Там обычно сгружают привезенное в Лондон пиво.
        – А около пяти тридцати утра, – продолжил Грегсон, – бочонки развозят по лондонским пабам. В том числе и сюда, – он ткнул в сторону рынка.
        – Верно. Значит, нам предстоит отыскать рослого сильного мужчину, возможно француза, отиравшегося с вечера в пабах возле пирса святой Екатерины.


        В лондонских доках кипела работа. У бортов и на палубах кораблей, стоявших на ремонте, деловито сновали рабочие, слышался железный скрежет, удары молота, надрывный гул лебедок и подъемников.
        – Зачем мы сюда приехали, Шерлок? – морщась от какофонии металлических звуков, спросил доктор Ватсон. – Неужели вы думаете, что полиция не справится с поиском высокого французского моряка?
        – Может, и справится, друг мой. Но, как знать, вдруг француз (если это, конечно, француз) уже ушел в море или уйдет в ближайшие часы. Пока инспектор Грегсон получит разрешение от суперинтенданта на работу в месте, которое относится к юрисдикции речной полиции, пока съездит в Уоппинг, чтобы договориться о сотрудничестве с их управлением, пока те выделят сержанта с парой констеблей, след, как говорят охотники, может простыть. Думаю, старина Грегсон не обидится, если мы окажем ему небольшую услугу и найдем если не самого убийцу, то хотя бы что-нибудь, позволяющее установить его личность.
        – Но для этого придется обойти десятки портовых таверн! – Ватсон прикрыл рукой нос. От берега Темзы, где как раз разгружались рыболовные шхуны, ветер нес запах, способный остановить наступление вражеской армии.
        – Полагаю, совсем не так много, мой дорогой друг, – Холмс невозмутимо покачал головой. – Скорее всего, доктор права не стал бы ужинать в совсем уж гнусной дыре. То есть, искать следует паб, в который не стыдно было бы зайти джентльмену. При этом он находится поблизости от проезжего тракта. Вероятно, повозки с пивными бочками стоят здесь каждое утро, ожидая вердикта карантинного врача порта, и убийца, скорее всего, об этом знал. Как знал и то, куда поедут возницы. И еще, Ватсон, у нас есть очень важная зацепка.
        – Какая же?
        – Песок! Я не сомневаюсь, что он был взят из пожарного ящика. Где еще в такую пору можно найти сухой песок? И если я прав, там должен остаться след. Пусть не столь отчетливый, как в случае с мокрым песком, но все же достаточный, чтобы указать, что мы движемся в верном направлении.
        – Но ведь убийце ничего не стоило спрятать этот след. Всего лишь разровнять…
        – Да, мой друг, вы абсолютно правы. Но, как мне представляется, преступник вовсе не собирался убивать господина Рихтера. Должно быть, он хотел его ограбить, но удар оказался чересчур сильным и метким.
        – Но ведь этот негодяй так и не ограбил свою жертву!
        – Я уверен в обратном, Ватсон. Он взял столько, что просто не стал возиться с жалкой горсткой шилингов.
        – Почему вы так решили?
        – Скажите, как по-вашему, друг мой, что могло заставить почтенного доктора права отправиться в лондонские доки на ночь глядя?
        – Должно быть, здесь у него была назначена какая-то встреча.
        – Я тоже так думаю. Ужин был рассчитан на двоих. Более того, поскольку граф Турнин любезно сообщил нам, что господин Рихтер имел непосредственное отношение к банде налетчиков, грабивших банки, то очень может быть, что «бельгиец» приходил сюда получить свою долю награбленного.
        – Да, я как-то не подумал об этом. Но почему вечером?
        – Это очевидно, Ватсон. Потому что утром и днем человек, передававший деньги, занят. Причем настолько, что у него нет времени отлучиться со своего места даже на пять минут.
        – Вы это говорите, как будто знаете, что это за человек.
        – Я подозреваю, мой друг. Видите ли, во вчерашнем «Times», была заметка о том, что после ходовых испытаний в Британию из России прибыл эскадренный миноносец «Светлейший», построенный на Ярмутской верфи. Испытания выявили конструктивные недоработки паровой машины. Таким образом, резонно предположить, что деньги в Англию были доставлены именно этим кораблем и господин Рихтер встречался с кем-нибудь из членов экипажа. Возможно, с одним из младших офицеров – их личные вещи досматривают менее тщательно, нежели вещи простых матросов.


        Вывеска паба «Винджамер» изгибалась раздутым парусом, некогда белым, но посеревшим от лондонской копоти. На застекленных дверях красовалось изображение барков, идущих круто к ветру на всех парусах. Пожарный щит с баграми, ведрами и ящиком песка виднелся чуть в стороне от входа под аркой, ведущей на задний двор трактира.
        – Не правда ли, место, удобное для засады? – Холмс повернулся к доктору. – Над входом фонарь, но вряд ли от него много света, – детектив поднял крышку ящика. – А вот и след. Полюбуйтесь, друг мой, кто-то явно загребал песок рукой. Вот, даже нитка осталась, – Шерлок покрутил в пальцах короткую черную нить. – Хлопок.


        Хозяин паба, краснолицый здоровяк, почтительно склонив голову при виде посетителей, по виду добропорядочных джентльменов, любезно проворковал:
        – Одно мгновение, господа, сейчас вас обслужат, – и тут же, без малейшей паузы, рявкнул: – Билли, убрать четвертый столик!
        – Вы, должно быть, в прошлом боцман? – осведомился Холмс.
        – Да, но как вы догадались, сэр?
        – У вас обветренное лицо, характерная манера отдавать указания, и кроме того, перед тем, как позвать слугу, вы сжали кулак перед грудью так, будто надеялись обнаружить там боцманскую дудку.
        – Угадали, сэр, – хозяин паба расплылся в улыбке, – Майкл Прэджел к вашим услугам. В прошлом старший боцман на барке «Викинг». Желаете виски, джин?
        – Пожалуй, джин, – Холмс вопросительно поглядел на друга. Тот утвердительно кивнул. – Два джина.
        – Желаете отобедать? У меня есть маринованный кальмар по-шанхайски. Пальчики оближете!
        – Может быть, позже. Я бы хотел задать несколько вопросов.
        Во взгляде хозяина мелькнула настороженность.
        – Джентльмены из полиции?
        – О нет, но скоро в вашу тихую гавань может нагрянуть детектив-инспектор Грегсон с дюжиной констеблей, которые способны перевернуть «Винджамер», как говорится, «оверкиль». Так что, поверьте, я лишь хочу помочь вам избежать лишних хлопот.
        – У меня все бумаги в порядке, ничем таким я не торгую.
        – Не стоит волноваться, мистер Прэджел. Просто ответьте мне на несколько вопросов, и, даю вам слово джентльмена, гроза пройдет мимо.
        – Если смогу, – буркнул хозяин бара.
        – Скажите, любезный, вчера, ближе к вечеру, здесь ужинал невысокий крепыш, прилично одетый, с залысинами.
        – Да, да, можете дальше не говорить. Был такой. Глаза с прищуром, по-нашему говорит хорошо, но с легким акцентом. Был. Долго сидел, ждал русского мичмана.
        – Мичмана? – переспросил доктор Ватсон, – вы уверены?
        – Уж поверьте мне. В Иокогаме мы насмотрелись на русских моряков – стояли борт о борт с русским клипером «Наездник».
        – Вы были правы, Холмс, – Ватсон пригубил джин, – действительно офицер.
        – Так вот, – продолжил старый боцман, – этот русский принес тому, с залысинами, саквояж. Такой потертый. Я еще удивился, офицер с саквояжем, знаете ли, выглядит довольно нелепо. Потом они немного поговорили, мичман доел свой ужин, выпил бренди и ушел. Хорошее бренди, отборное, темное, урожая тысяча восемьсот шестьдесят пятого года, по восемь шиллингов два пенса за бутылку…
        – Может, вы слышали, о чем они говорили?
        – Нет. Да они вообще мало говорили, к тому же не по-английски. Потом этот, с залысинами, еще немного посидел, допил пиво, ну и тоже потом ушел.
        – Было ли в его поведении что-нибудь необычное?
        – Да, он достал из саквояжа купюру в пятьдесят фунтов и хотел ею расплатиться. Но я уже отправил деньги в банк, и вечерней выручки не хватило на сдачу. Да и откуда? Целых пятьдесят фунтов! Я когда боцманом служил, столько за полгода получал! А моя кухарка и в год столько не видит!
        – И что же ваш посетитель?
        – Ну, попрепирались мы немного: он говорил, что еще, мол, кэб брать, а уж с кэбменом и вовсе такой банкнотой не рассчитаться. Но под конец как миленький достал пять фунтов.
        – А затем сунул купюру в саквояж и вышел, – продолжил Холмс.
        – Все так и было! Сэр, вы меня в чем-то подозреваете?
        – Ни в малейшей степени, добрейший мистер Прэджел. И последний вопрос. У вас тут вчера в то же время, что и эти двое, сидел высокий моряк, возможно француз?
        – А, этот… – скривился хозяин паба. – Андре Мениль с «Аризоны». Он и впрямь француз, но уж десять лет плавает на североамериканских кораблях.
        – Вы его давно знаете?
        – Да кто его тут не знает? Силач, каких мало, но и выпивоха не приведи господь. Вчера он и впрямь тут сидел, потом еще до этого, с залысинами, ушел, потом вернулся, часа этак через три, отдал мне долг. Я ему почти месяц в долг наливал. Да ему в каждом пабе в долг наливают. Лишь бы не буянил. А так он всегда отдает, как деньги получает. Вчера сказал, что нынче выходит в море, и ему, значит, выплатили фрахтовые.
        – Замечательно, а скажите, мистер Прэджел, вы не знаете, куда он направился, быть может, назвал судно?
        – Так это, он там, спит.
        – Где спит?
        Хозяин кивнул за стойку:
        – У меня там, за баром, пара комнат для клиентов. Если кто чересчур крепко погуляет… Андре после того, как вернулся, так набрался, не то что трап – где корма, где нос не различил бы.
        Холмс вздохнул с невыразимым чувством удовлетворения и одновременно печали:
        – Все сходится. Доктор, будьте любезны, сообщите ближайшему констеблю, что мы ждем мистера Грегсона с тремя-четырьмя крепкими парнями в пабе «Винджамер».


        Граф Турнин с любезным поклоном принял у миссис Хадсон чашку чаю.
        – Скажите, правда ли ваша царица Александра предпочитает чай с молоком? – поинтересовался Холмс, выпуская дым из трубки. – Меня бы это не удивило, ведь ее величество росла при дворе нашей славной королевы Виктории.
        – Говорят, ее императорское величество предпочитает черный или зеленый чай.
        – Как хотите, решительно не понимаю, зеленый чай со штруделем…
        – Не имел чести быть приглашенным к трапезе государя. По рангу мне подобает во дворце лишь стол второго разряда, и то лишь в часы дежурства. Насколько мне известно, к чаю традиционно подаются булочки с шафраном. Этот обычай был заведен еще при Екатерине Великой. Однако к чему все эти расспросы?
        – Ну что вы, просто беседа за чаем. Надеюсь, граф, вы удовлетворены результатами расследования?
        – Да, вполне, – помощник военного агента развел руками. – Глупейшая смерть.
        – Полностью с вами согласен. Совсем недавно заходил инспектор Грегсон. Его ищейки действительно нашли саквояж там, где его припрятал бедняга Мениль. Представляете, там было двадцать пачек пятидесятифунтовых банкнот. Сто тысяч фунтов – огромные деньги! Грегсон сказал, что Скотланд-Ярд примет их, а затем передаст вашему посольству. Вам желательно зайти, не откладывая, в Департамент уголовных расследований, – Холмс пристально глянул на гостя.
        – Это уже не моя забота, – отмахнулся граф Турнин. – В посольстве достаточно чиновников, которые займутся финансовыми вопросами. А я сегодня же отбываю, – штаб-ротмистр вытащил плотный синий конверт.
        – Здесь тысяча фунтов. Это ваш гонорар. Надеюсь, вы сочтете его приемлемым; если нет, только скажите.
        – Вполне, – Шерлок Холмс достал одну из пятидесятифунтовых купюр и улыбнулся. – Осталось лишь одно.
        – Что же?
        – Мой вопрос. Помните, в самом начале…
        – Да, да, конечно, я вас слушаю.
        – Кто вы на самом деле и для чего затеяли весь этот маскарад?
        – Вы забываетесь! – помощник военного агента резко поднялся, всем видом изображая негодование. Затем вдруг рассмеялся и, махнув рукой, сел на место.
        – Впрочем, кому я это говорю?! Мистер Холмс, я не знаю, на чем прокололся, но, должно быть, вы полагаете меня каким-нибудь шпионом или хитроумным налетчиком, выслеживающим сбежавшего сообщника.
        – Нечто подобное приходило мне в голову, но тогда вопрос ограничился бы второй частью. Это ведь с вашей легкой руки в «Times» напечатали, что делом занимается Грегсон, а затем позвонили из русского посольства с просьбой, чтобы именно он вел это дело.
        – Да.
        – Зачем?
        – С инспектором Грегсоном вы обычно легко находите общий язык.
        – Это правда, – кивнул Холмс, – вы хорошо осведомлены о моих предпочтениях, как и о нравах русского двора. Даже забавно думать, что вас так глупо выдал звон шпор.
        – В каком смысле?
        – В прямом. После дела о браслетах императрицы Феодоры мне довелось побывать в Санкт-Петербурге, где я ко взаимному удовольствию общался со многими вашими генералами и офицерами. Все чины русской гвардейской кавалерии заказывают себе шпоры исключительно в мастерской некоего Савелова. Его изделия отличаются особым малиновым звоном, совсем не таким, как у вас, граф Турнин. Или вам угодно пользоваться каким-нибудь другим именем?
        Офицер немного помолчал, обдумывая то, что считал нужным сказать:
        – Мистер Холмс, я действительно граф Турнин, если вас это интересует. Но в одном вы правы. Я не служу императору Николаю II. При этом я не шпион и не налетчик, так что если господин Ватсон прячется сейчас за дверью с револьвером в руках, то он может совершенно не волноваться. Однако то, что я вам расскажу, очень желательно, чтобы осталось между нами.
        Холмс испытующе поглядел на своего визави:
        – Хорошо, пусть будет так.
        – Постарайтесь мне поверить. То, что вы услышите, возможно, покажется невероятным, но это чистая правда.
        Знаменитый сыщик молча кивнул.
        – Относительно вашего времени я живу в будущем, в мире, очень похожем на этот, но все же несколько ином.
        – Это что же, шутка?
        Граф Турнин устало вздохнул и достал из рукава небольшую коробочку.
        – Это не шутка, – произнес он, поднеся коробочку к губам, – это самая настоящая правда. – Закончив говорить, он нажал на кнопку, и коробочка заговорила голосом Холмса: «Это не шутка, это самая настоящая правда».
        – Занятная вещица.
        – Очень занятная. С ее помощью я могу прослушивать и перехватывать любой телефонный разговор в Лондоне, даже не приближаясь к кабелю. При этом при необходимости обе стороны будут слышать нужный текст, произнесенный любым измененным голосом.
        – Позвольте полюбопытствовать.
        – Сделайте любезность, смотрите. Итак, мистер Холмс, я сотрудник Института Экспериментальной Истории и прибыл в начало ХХ века, чтобы пролить свет на загадочную смерть в вашем мире того самого господина Рихтера.
        Настоящая фамилия его – Ульянов. Владимир Ильич Ульянов, помощник присяжного поверенного. Этот человек действительно имеет отношение к банде грабителей банков некого Иосифа Джугашвили. Деньги, на которые позарился Андре Мениль, были переданы из России для проведения второго съезда Российской социал-демократической рабочей партии, который должен состояться в августе этого года. Это очень важный съезд. На нем должно было произойти разделение социал-демократов на большевиков и меньшевиков. Понимаю, что для вас эти названия пустой звук, но, поверьте, этот звук пострашнее орудийной канонады.
        В нашем мире большевики во главе с этим Ульяновым свергли царя и пришли к власти, воспользовавшись ужасной войной, получившей название Первая мировая. Она унесла десятки миллионов жизней. Российская, Австрийская, Германская и Османская империи обратились в прах. Британская выстояла, но с великим трудом.
        Согласитесь, зная это, необходимо было выяснить, что стоит за таинственной смертью господина Ульянова. Чей-то политический расчет, месть или что-то еще. Иначе сложно было бы просчитать варианты последствий.
        – И что же будет? – почти завороженно спросил Холмс.
        – Вероятно, уже не будет партии большевиков, а следовательно, в конце Первой мировой войны Россия не выйдет из нее, бросив союзников, и не будет сама брошена на произвол судьбы. Это позволит закончить боевые действия примерно на полгода раньше. Германия вновь, как столетие назад, будет разделена на ряд королевств и не сможет начать Вторую мировую войну, еще более кровопролитную, чем первая.
        – Но первой войны не избежать?
        – Нет, – покачал головой граф Турнин, – однако вы можете помочь своей державе.
        – Чем же?
        – Этого я вам сказать не имею права, но, уверен, вы сами поймете. А сейчас позвольте откланяться, – граф Турнин поднялся, щелкнул каблуками, печально склонил голову и направился к двери. Через несколько секунд его шаги на лестнице стихли.
        Дверь соседней комнаты приоткрылась, и доктор Ватсон быстрым шагом вошел в гостиную:
        – Вы отпустили этого странного человека, Холмс?
        – Что за нелепый вопрос, конечно отпустил.
        – Но он же безумец! Или авантюрист!
        – И те и другие вне моей компетенции, Ватсон. Займемся делом насущным. Буква «S» – spy. Шпионы!



        Анна Гурова
        Подкрадывающийся танк

        Скотту Вестерфельду, со всем почтением

        Его нашли дети в полях, там, где между двумя лугами пролегала цепочка невысоких холмов, поросших травой, и всегда гулял сильный ветер. Почему его раньше никто не видел? Ведь такую штуку, как шагающий танк, не заметить сложно. Но тогда никто об этом особенно не раздумывал. Может, осыпалась стенка одного из холмов, похожих на курганы, – и явилась на свет ржавая башня, увенчанная, словно рожками, пулеметными стволами. Мальчишки весь день бегали смотреть находку. Конечно, и внутрь пробраться пытались.
        – Где у него люк? – спросил маленький Томаш, ковыряя то, что показалось ему приоткрытой крышкой.
        – Это не люк, а смотровая щель, – авторитетно сказал Златко. – У меня дед был стрелком на таком же штурмовике! Видите, вот тут он сидел за пулеметом, но наружу не высовывался, чтобы не подстрелили…
        Дети, отпихивая друг друга, приникли к щели. Увы – сколько ни заглядывали внутрь, видели только черноту.
        – А где люк? – разочарованно спросил Томаш.
        – Люк снизу. В него поднимались по лесенке. Когда штука стояла на ногах, она была выше дома!
        – Что-то пушки у него маленькие!
        – Это не пушки, балда! Это пулеметы. Главное орудие у него торчало из брюха. Вот такенное! Как демон оттуда пыхнет, так и полдеревни нет!
        И дети жадно смотрели на холм, под которым где-то скрывалась пушка, и люк, и демон, и все прочее интересное.
        На закате, после работ, к кургану потянулись взрослые. Перебывали почти все деревенские, хоть и далеко идти, а многие и не по одному разу. И старики – вспомнить боевую молодость, и молодые мужчины – порассуждать о военных технологиях, совершенно забытых после заключения Вечного мира, и женщины – порадоваться, что ужасы войны давно позади и никогда не вернутся. Приплелась даже древняя, вредная бабка Иванка, у которой полвека назад жениха загребли в имперскую армию, и больше никто его не видел. Кряхтя, взобралась на холм, плюнула на башню и прокляла шагающий танк такими словами, что смутились даже бывалые ветераны.
        И только тут заметили, что в самом деле – штурмовик-то вражеский.
        – От ведь бабка какая глазастая, – одобрительно сказал староста Никол. – И как я мог забыть эти рогатые башни!
        – Когда сидишь в окопе, а строй таких прет на тебя – тут маму родную забудешь! – проскрипел дед Якуб. – Их еще не видно, а уже земля вздрагивает. И вот идут цепью. Двигатели ревут, прожектора, как глазищи, смотрят, кажется, прямо тебе в душу! И вдруг залп! Земля с небом перемешалась, все оглохли, ослепли, не понимаешь, на каком ты свете и жив ли вообще…
        – В наших полях и шли самые жестокие бои. Все тут засеяно костями и железом…
        – Да, было время…
        И принялись вспоминать давнюю войну, страшнее которой не было и не будет. Когда империя разделилась пополам и две половины начали пожирать друг друга. Было одно тело, одна душа, мощная и несокрушимая, – но пошел брат на брата, где были родные – стали чужие. Теперь половины живут сами по себе, скудно, кланяются соседям… Зато нет войны. И никто никого не убивает. И танки не шагают по улицам.
        – А славно было бы поддеть заслонки ломиком, – заметил кто-то. – Там небось снарядов полно… Глянем?
        – И не думай! – напустился на него дед Якуб. – Не лезь, дурак! Конечно, боекомплект там остаться мог, но и про демона не забывайте! Если демон в котле живой, то и танк живой, а если котел рванет, то не останется ни тебя, ни поля, ни нашей деревни, а твои ошметки до столицы долетят!
        Мужики попятились. С помощью какой такой силы двигались механические штурмовики, никто не знал, даже те, кто ими управлял. Сильно подозревали, что нечистой.
        – А я слыхала, что эти демоны – души грешников, погибших на войне, – сказала какая-то глупая баба. – Их в котлы сажали, они своими грехами самоходные орудия и двигали.
        – Вот грехи-то были у дедов, не чета нашим! – хмыкнул Никол.
        Тут все принялись скалить зубы да строить догадки, а потом отправились по домам, даром что солнце уже заходило. Шагающий танк остался спать вечным сном в своем кургане.
        А ночью где-то дрогнула земля, но никто не обратил на это внимания.


        На следующий день с утра в деревне поднялся переполох. Прибежали косари с невероятными, пугающими новостями. Танка в кургане больше не было. Он лежал посреди поля ржавой железной грудой, похожий на огромного дохлого жука, – брюхом на земле, сочленения механических ног поднялись над башней. Теперь он казался еще больше и страшнее. Даже в лежачем виде чуть ниже дома. Главное орудие размером с молодое дерево зарылось в пшеницу.
        Теперь на штурмовик прибежали смотреть все – даже те, кто в прошлый раз поленился. Стояли, ахали, глядя со страхом и изумлением. Почему, как он тут оказался?! Может, земля сдвинулась? В конце концов, не сам же пришел! Подумаешь, пшеница помята, и железные ноги облеплены колосьями – глянешь, и невольно подумаешь, что морок. Но вот он, – можно потрогать и вымазаться в ржавчине и черной вонючей смазке.
        – Что ему, извергу, в земле не лежится? – озвучила общее мнение бабка Иванка, которая опять притащилась на поле. – Зачем он вылез?!
        Но тут оставалось только переглядываться и разводить руками.
        Попытались оттащить – пустое дело. Даже сдвинуть с места не смогли. Здоровенная груда мертвого металла не желала больше никуда двигаться. Впрочем, это успокаивало.
        – Да и шут с ним, пусть тут лежит, – решил староста Никол. – Есть не просит.
        Потоптались еще, поспорили, да и ушли – у всех свои дела, не торчать же тут весь день. А штурмовик остался – мрачным железным уродом посреди золотистого поля поспевающей пшеницы.
        Ночью снова дрогнула земля.


        Утром шагающий танк обнаружился на перекрестке двух дорог в непосредственной близости от деревни. Даже и ходить никуда не надо – прекрасно видно уже с околицы. Ствол направлен прямо на крайний дом.
        В деревне воцарился ужас.
        – Ишь, подкрадывается! – прошипела бабка Иванка, злобно треснув клюкой по кожуху котла. – В войну не добил, тварюка, – сейчас хочет с нами покончить!
        Тут уж стало не до шуток. Пусть все суставы у него съела ржа и ствол забит землей, но все уже поняли – от этого танка можно ожидать всего, что угодно! Хватало еще людей, которые сами помнили или по рассказам знали, что может сотворить с беззащитной деревней шагающий штурмовик.
        «Нечистая сила!» – прозвучало в галдящей толпе.
        Сельчане побежали за священником.
        До позднего вечера возле танка кипела деятельность. Пришел поп, окропил штурмовик святой водой и прочитал экзорцизм, но уверенности у него ни на лице, ни в голосе не было. После обряда священник прочитал небольшую проповедь.
        – Богомерзкий танк вылез из-под земли и пришел к вам за ваши тяжкие грехи, – сказал он. – Кто-то у вас в деревне грешник великий, к нему демон и тянется. Так что на всех эпитимью, и церковную крышу починить до следующей недели.
        – Так а демона-то больше там нет? – крикнули ему в спину.
        – Это не нам, грешным, знать, а только Всевышнему! – заявил поп.
        И ушел себе.
        После его ухода на дьявольский танк навалились всем миром с ломами и топорами. Но не то что не навредили – даже люк открыть не смогли. Только кому-то своим же ломом ногу перешибло. Стало быть, демон как сидел внутри, так и остался. Не помог экзорцизм!
        – Завтра ночью он будет в деревне, – сказал кто-то в угрюмой тишине. – Надо дозор поставить…
        – Что ему твой дозор, – буркнул староста в ответ. – Уходить надо…
        Дозор, однако, выставили. Но без толку. Никто в деревне всю ночь глаз не сомкнул, а утром глядь – штурмовик, упершись в землю стальными лапами, торчит прямо перед воротами!
        Все утро в деревне плакали и собирали вещи. К обеду из деревни сбежали почти все жители. Остались мужчины посмелее – те, что не хотели за здорово живешь сдавать родную деревню какому-то ржавому танку, – да вредоносная бабка Иванка.
        – Я в молодости от вражья не бегала и сейчас не стану! – заявила она.
        Никто ее особо и не звал, но простились с уважением.
        На закате мужики, вооружившись кто чем, засели на ближайших чердаках, потея от страха. Настала ночь, взошла луна, и тут все ощутили, как дрогнула земля. Зарокотали двигатели, зашипело в поршнях. Ворота распахнулись, и штурмовик вошел в деревню.
        Застыв, как зачарованные, мужики наблюдали, как танк, тяжело ступая, прошел мимо них по улице. По окнам пробежал, ослепив их, луч прожектора – или это была луна?
        Вдруг луч погас, раздалось громкое шипение воздуха, и танк остановился. Лязгнула крышка люка, выпала наружу выдвижная лестница. Мужики затаили дыхание, глядя, как из танка выходит человек во вражеской форме полувековой давности. Вот он снимает очкастый шлем и краги и закуривает, присев на лапу штурмовика. Сидит, глядя в небо, выпуская дым. Чего он ждет-то?
        – Чего приперся, вражина?! – раздалось хриплое карканье бабки Иванки из-за ближайшего забора.
        – Так за тобой, лапушка, – ответил танкист. – Обещал вернуться. Вот, слово держу.
        – Я тебя пораньше ожидала, – склочно ответила бабка. – Лет этак на пятьдесят! Что так долго-то?
        – Так тебя ждал, – кротко ответил он. – Ты готова?
        – Готова?! Шлялся где-то столько лет, а теперь явился не запылился и сидит, покуривает! У, глаза твои бесстыжие! И для кого я свою девичью честь сберегла?! Думаешь, свистнул, а я и побежала? Ах ты сучий потрох!
        Бабка замахнулась клюкой и с размаху залепила ею танкисту по макушке. Клюка прошла насквозь и со звоном ударила по железной лапе танка.
        – Ах, он еще и призрак!!!
        Бабка, побагровев от злости, снова воздела клюку… схватилась за сердце и повалилась на землю.
        Мужики на чердаке аж подскочили, однако наружу выходить все равно не стали.
        – Померла, что ли? – зашептались они.
        – Неудивительно, я бы и сам от такого помер…
        Но тут шепот оборвался. Лежащая бабка пошевелилась и встала – на удивление легко… И не бабка вовсе, а юная девушка. Вскочила и бросилась призраку в объятия.
        – Вернулся, вернулся, моя радость!
        Танкист помог ей забраться в люк, убрал лестницу… Снова взревели двигатели, по окнам ударил ослепительный свет. А когда погас, шагающий танк с металлическим грохотом рухнул на землю и больше не двигался. Только луна, как прожектор, заливала светом пустую улицу.
        Мужики долго собирались с духом, потом все же спустились к танку. Тот лежал мертвой кучей старого железа, а рядом с ним – такая же мертвая бабка Иванка, все еще сжимавшая в руке свою клюку.
        На другой день в деревню вернулись жители, а с ними – саперы и особист из столицы. Вскрыли танк, извлекли боекомплект. Долго ругались, удивляясь, почему это он не рванул, пока невежественные крестьяне перли штурмовик с поля в деревню. Что танк дошел сам, естественно, никто не поверил. Тем же вечером уехали, забрав с собой снаряды и старосту, – для разбирательства и ведения следственных действий.
        «А танк, – сказали, – убирайте сами». Так он с тех пор там и валяется.



        Андрей Уланов
        Шкатулка с сюрпризом

        У этой марки часов имелось длинное и сложное гномское название – но даже сами гномы уже привычно называли ее «мечтой гардемарина». Простые, даже примитивные на первый взгляд – никакой тончайшей гравировки, вычурной формы, не говоря уж о «благородных» материалах. Но среди раскаленных пустынь и белых ледяных полей, в жестокий шторм и кровавую сутолоку абордажа, везде, куда посылает судьба и лорды Адмиралтейства офицеров флота, «астрономические» хронометры Окслина из клана Ле-Локль верно служили хозяевам. Выдерживая удары волн и тесаков, покрываясь коркой льда, раскаляясь под тропическим солнцем – и продолжая работать с поражающей точностью. «Владельцы обычных часов сверяют их каждый день, владельцам «мечты» достаточно и одного раза в год».
        И конечно же эти хронометры стоили не просто дорого, а очень, очень дорого. Если будущий офицер не имел богатых родителей, он мог надеяться разве что на вышедших в отставку родственников… или на чудо.
        Лейтенант О’Шиннах обзавелся «мечтой» лишь на прошлой неделе – и до сих пор не мог отказать себе в удовольствии лишний раз вытянуть за цепочку тяжелый стальной кругляш и глянуть на паутину стрелок под кварцевым стеклом.
        – Опаздываем, сэр!
        Прежде чем ответить, сидевший напротив человек аккуратно сложил газету, отложил ее на край столика и лишь затем поднял взгляд на собеседника.
        – Флотский снобизм во всей красе, – с легкой усмешкой констатировал он. – Между тем, наши казенные личности везет отнюдь не броненосец флота Ее Величества и даже не экспресс. Увы, но это всего лишь дилижанс, причем его паровая машина порядком изношена. Слышите, какие жалобные звуки она издает на очередном ухабе? Право же, Аллан, будьте снисходительны… или хотя бы реалистичны. Здесь, в сорока милях от столицы, опоздание меньше чем на пару часов – мелкая неприятность, не более.
        – Как скажете, сэр.
        Простую истину о бессмысленности – и вредности – споров с вышестоящими Аллан прекрасно усвоил еще в школе. Правда, иной раз казалось, что его нынешний шеф нарочно предлагает-провоцирует оспорить высказанную им сентенцию. Вот и сейчас полковник, вновь берясь за газету, выглядел… разочарованным? Человек-загадка.
        В свои неполные двадцать два О’Шиннах успел «повидать мир», даже побывать – и повоевать – в заокеанских колониях. Удачно – ведь у него получилось выбраться оттуда живым и сравнительно целым. Кроме пары шрамов, новеньких эполет и недолеченной малярии заморским трофеем стала привычка мысленно подбирать окружающим животное-тотем. Обычно это не составляло труда, но у Карда сквозь спокойно-породистую морду бладхаунда то и дело проступали волчьи клыки.
        Вздохнув, лейтенант снова принялся изучать проплывающий за окном пейзаж. Удручающе однообразным зрелищем он «наслаждался» четыре, нет, уже пять часов. Холмы и рощи, темные скелеты изгородей, грязно-желтые пустоши с редкими пятнами снега, изредка мелькнет бурым пятном покосившаяся хижина или полуразвалившийся сарай. Западный Сузат и раньше не числился среди процветающих графств, а последние четверть века обезлюдили его не хуже орочьего набега. Отчаянные отправились ловить счастье за морем, умных поманила огнями близкая столица. И лишь немногие остались рядом с могилами предков, с воистину гномьим упрямством пытаясь выжать из местных суглинков очередные жалкие крохи.
        А из них тянула жилы местная знать…
        Замок появился внезапно, словно красный демон из шкатулки с сюрпризом. Стоило лейтенанту отвернуться от окна, пока дилижанс, надсадно скрипя рессорами, преодолевал очередной изгиб тракта, – и вот он, серая каменная громада на холме, мрачно разглядывающая проезжих сквозь узкие вертикальные зрачки окон. Деревушка у подножия – полдюжины домишек, скучившихся вокруг двухэтажного здания с характерной вывеской, – еще больше подчеркивала размеры замка. «Он… неправильный», – понял вдруг Аллан. Слишком огромен, слишком велик для этих мест, хотя печать уныния и безнадежности не миновала и его – даже с дороги видно дыру в крыше, несколько проемов заколочены досками…
        Что в этой глуши могло привлечь внимание полковника Ночной Гвардии? «Дело спокойствия короны»? Смешно и нелепо – мечты здешних заговорщиков, если таковые имеются, наверняка простираются не дальше попыток утаить от сборщиков пару грошей налога. Настоящие змеи копят свою отраву в столице, поближе к трону.
        Впереди раздался пронзительный свист, заставивший лейтенанта подскочить и мотнуть головой. Дилижанс окутался паром, лязгнул напоследок и замер.
        – Наш выход, Аллан, – полковник, выпрямившись, достал из багажной сетки небольшой саквояж.
        Когда они вышли на заднюю площадку, кондуктор, облачившись в толстые лопатообразные варежки, уже закончил раскладывать трап. Наверняка бывший моряк, решил О’Шиннах, стоило бы дать ему пару монет «на дым» – но мысль промелькнула и сгинула, словно ее подхватил и унес прочь холодный стылый ветер, казавшийся вдвойне холоднее после теплых сидений. Аллан зарылся лицом в шарф, надвинул поглубже шляпу и принялся осторожно спускаться вниз, стараясь не касаться обледенелых поручней.
        – Надеюсь, нас не передумали встречать, – озабоченно пробормотал ему в спину полковник. – До замка почти миля.
        – Меньше, сэр. И… нас ждут.
        К удивлению лейтенанта, встречавший не был одет в сине-красный мундир окружной Стражи – возле «вальдесской», с большими тонкими колесами, двуколки переминался с ноги на ногу рыжий здоровяк в зеленой куртке лесных надзирателей.
        – Должно быть, я за вами… – остаток фразы заглушил свист пара и грохот провернувшихся рычагов. Лейтенант едва успел отскочить – небольшая с виду лужа оказалась до краев наполненной ямой, буквально взорвавшейся грязными брызгами от попадания тяжелого колеса.
        – Полагаю, что да, – с легкой усмешкой кивнул полковник, оглядываясь вокруг, – кроме них, ни одна живая душа не покинула дилижанс. – Я – полковник Кард, а это мой помощник, лейтенант О’Шиннах.
        Аллан отметил, что Кард не стал «козырять» полным именованием своей части. Конечно, в глазах местных целый полковник из столицы и без того был фигурой недосягаемой величины, без пяти минут небожителем. А при виде жетона Ночной Гвардии они бы и вовсе начали падать ниц, припоминая грешки своих предков до девятого колена включительно.
        – Хейвен, старший надзиратель, – рыжий лесник вскинул руку в явно привычном армейском жесте, но на полдороге остановил движение. – Мы получили телеграмму о вашем приезде, сэр.
        – Я опасался, – Кард закинул саквояж на сиденье, – что это послание дойдет одновременно с нами, если не позже.
        – Год назад оно бы так и было, сэр, – Хейвен влез на облучок, убедился, что пассажиры надежно расселись и даже привязали на место кожаную «дверцу», затем с видимой натугой отжал небольшую рукоять и взялся за вожжи, – но молодой сэр Ивз дотянул кабель до замка, от самого Донсберри. Так что у нас теперь есть собственная станция.
        – Весьма интересно, – задумчиво произнес полковник.
        – Да-а… – лесник вздохнул. – У молодого барона были большие планы. Наши края… – он махнул рукой в сторону дальней гряды холмов, – сами видите, не очень-то благодатные. Даже рива уже третий год не назначают… почему, – Хейвен хлопнул по боку куртки, – я и оказался тут… никого другого на десять миль не сыскать, а так представитель закона… хоть какой-то.
        – Понимаю, – кивнул Кард. – А скажите-ка… смерть старого барона тоже вы расследовали?
        – Нет, – разом помрачнев, коротко произнес лесник. Полковник выжидающе молчал, и через некоторое время Хейвен с явной неохотой добавил: – Не было расследования-то, сэр. Доктор Вигмор составил заключение, я его засвидетельствовал. Сэр Альберт умер в своей постели, с улыбкой на устах.
        – Понимаю, – вновь повторил Кард. Лесник оглянулся на него с каким-то странным выражением на лице, но ничего не добавил.
        Двуколка наконец одолела небольшой подъем и въехала в деревушку. За покосившимся забором вяло тявкнул из конуры пес, где-то хлопнула то ли дверь, то ли ставни – а больше ни звука, ни движения.
        – Вас не утомила дорога? – спросил Хейвен. – Если желаете, можем заглянуть в трактир, взять по кружке горячего чая… или чего покрепче.
        – Аллан, – Кар развернулся к лейтенанту, – что скажете?
        О’Шиннах честно попытался угадать желание начальства. Сам он, разумеется, охотно бы «плеснул в топку» горячего вина или даже черного рома – короткий офицерский бушлат был неважной защитой от ветра. К его сожалению, начальство не пожелало упростить процесс гадания.
        – Я бы предпочел не останавливаться здесь, – наконец решился он, – а поскорее заняться делом…
        …сделать его и убраться отсюда! – мысленно закончил он.
        – Согласен. К тому же, – Кард посмотрел на замок, – я думаю, там тоже найдется повар, способный хотя бы заварить чай.
        Судя по лицу Хейвена, он вовсе не разделял уверенности полковника. Причина этого пессимизма стала ясна, когда въехали во внутренний двор замка. Из доброй сотни окон светилось не более полудюжины. Лесник сам выпряг лошадей из двуколки, затем попытался открыть ворота конюшни, но тут дело, судя по облачкам пара вперемешку со сдавленными проклятьями, оказалось сложнее. Лишь когда Кард с лейтенантом встали рядом, примерзшая к земле воротина, наконец, поддалась и с пронзительным скрипом начала открываться. Из черного проема ощутимо повеяло сыростью и гнилым сеном. Еще раз тихо ругнувшись, Хейвен вернулся к двуколке за фонарем. Аллан отошел в сторону, успев заметить, как луч высветил длинный ряд пустых стойл.
        – Большая часть замка сейчас нежилая, – зайдя внутрь, Хейвен отчего-то стал куда более разговорчивым. – Молодой лорд начал ремонт, у него были большие планы. Выписал из столицы бригаду гномов, да и местным хватало работы… платили, конечно, мало, но для них и такой приработок – чистый дар Творца, особенно в холодный сезон. Зимы тут суровые… лорд Ивз тоже не любил холод, переделку начали с того, что поставили котельную в подвале левого крыла, проложили трубы этого… – лесник мотнул головой, словно пытаясь вытрясти нужное слово, – а, парового отопления. Поменяли часть мебели… на пол, опять же, постелили паркет, кое-где даже ковры… а то прежде ноги сквозь подошву к полу примерзали. Теперь, – выйдя наружу, Хейвен подобрал длинную щепку и принялся старательно счищать грязь с ботинок, – когда молодой лорд пропал, конечно, все прекратилось… люди совсем руки опустили. Большинство слуг перебралось в деревню, кое-кто и вовсе уехал. В замке осталось человек пять-шесть, не больше.
        Неожиданно Кард цепко ухватил рыжего лесника за плечо, заставив развернуться лицом к себе.
        – Вы верите в проклятье, Хейвен! – это был не вопрос, полковник говорил уверенно. – И вы и остальные здесь – все свято уверены, что и старого лорда, и его наследника сгубило старое проклятье их рода. Почему?
        Лесник выдержал его взгляд.
        – Потому что, сэр-из-столицы, – тихо произнес он, – я привык верить собственным глазам.

* * *

        – Просыпайтесь, Аллан.
        – Сэр… – О’Шиннах сел, борясь одновременно с остатками сна и чувством стыда. Он честно собирался бодрствовать и первую половину ночи просидел, закутавшись в покрывало, напряженно вслушиваясь в изредка доносящиеся звуки. Но затем усталость взяла свое…
        – Тихо. Слышите?
        Не услышать было сложно – тоскливо-заунывный то ли плач, то ли вой нахлынул, словно ледяная волна, вливаясь холодными струйками в уши, заставляя пальцы – коченеть, а сердце – пропускать удары.
        – Я был почти уверен, что наше появление заставит его затаиться, – озадаченно произнес Кард. – Однако… вы взяли оружие?
        – Только дагер.
        – Пощекотать сойдет, но… вот, держите, – щелкнув замками саквояжа, полковник вручил Аллану масляно блеснувший револьвер с коротким и толстым стволом. – И проверьте капсюли. Нам пора на охоту.
        Словно продолжая спать, лейтенант медленно вытянул руку – и охнул, едва не выронив оказавшуюся неожиданно тяжелой «карманную смерть». Вой раздался снова, теперь он звучал громче… или ближе?
        – Идем.
        Со стороны, должно быть, это выглядело ужасно нелепо – два офицера крадутся по коридорам, словно замыслившие проказу школьники. Но сейчас О’Шиннаху было не до смеха. Кто – или что – бы ни ждало их, оно было реально.
        Пройдя коридор, они спустились по короткой лестнице в холл, точнее – на идущую полукругом на уровне второго этажа галерею. Здесь были едва ли не самые большие окна в замке – нарезанный ими на прямоугольники свет зеленой луны вытянулся на гранитных плитах, причудливыми картинами повис на стенах и запутался в клочьях… тумана?!
        Аллан с трудом сдержал вскрик. По всей галерее стелился то ли туман, то ли дым, плотной белесой пеленой скрыв ковер и паркет, – будто кто-то вылил между стеной и балюстрадой огромную бочку сметаны. Лейтенант сделал шаг, запнулся о невидимый край ковра, покачнувшись, схватился за стойку канделябра – и на этот раз уже не смог сдержать крик. Железная палка была не просто холодной – ладонь буквально прострелило болью, словно под руку кто-то подсунул кусок Вечного Льда.
        – Тише! – зашипел Кард. – Вы его спу…
        Полковник осекся, не договорив, – потому что как раз в этот миг ОН показался в дальнем конце галереи.
        Овальное пятно неяркого света, по мере приближения становившееся все четче… и принимавшее очертания, схожие с человеческой фигурой. Светящийся силуэт издавал звуки – но не шагов! Странный металлический лязг, неритмичный, дерганый…
        …как будто закованный в кандалы идет, приволакивая ногу, с ужасом понял Аллан.
        БАХ!
        Вспышка резанула по глазам, грохот кнутом хлестнул по перепонкам. Кард не пожалел пороха, последний раз Аллан испытал схожие ощущения, когда не успел отойти от корабельной пушки. На миг лейтенанту показалось, что призрак стал бледнее, прозрачнее… но, скорее всего, виной тому был пороховой дым.
        Бах! Бах!
        Вскинув руку, О’Шиннах тоже начал стрелять, старательно ловя светлое пятно в прорезь мушки. Он жал и жал на спуск, сквозь грохот выстрелов было слышно, как визжат пули, рикошетя от камня, что-то с треском лопнуло… но вот курок щелкнул впустую, а призрак все так же приближался, не замедлившись и на миг…
        …пока вдруг не свернул – прямо в стену, не дойдя до них футов двадцать, не больше.
        – Что это было, сэр?
        Лейтенант привалился к стене… затем живо представил, как холодные призрачные руки утягивают его внутрь камня, и отскочил, едва не врезавшись в Карда.
        – Сэр… я… готов поклясться, что не промахнулся!
        – Верю, – задумчиво кивнул полковник. – Потому что я готов поклясться в том же.
        Громко хлопнула дверь, и на галерее появилось еще одно пятно света – на этот раз куда более привычного, желтого.
        – Доброй ночи, сэр! – Хейвен поднял фонарь. Он тоже спал, – если в эту ночь в замке вообще кто-то спал! – не раздеваясь, лишь сменил куртку на халат. – Как я понимаю, вы тоже… убедились.
        – Убедился, – медленно повторил Кард. – В том, что дело сложнее, чем казалось на первый взгляд. Проводите меня к телеграфному аппарату. Нам потребуется… консультация.

* * *

        Со стороны могло показаться, что лорд Рич уделяет все свое внимание лежащей перед ним партитуре, а вовсе не рассказу О’Шиннаха. Впрочем, сам лейтенант уже был достаточно знаком с Ричем и не сомневался – тот не упустит и полслова… если, конечно, сочтет дело достаточно важным. Или хотя бы сколь-нибудь интересным.
        – М-м-м… и это все?
        – Все, что нам известно, – подтвердил Аллан. – Конечно, – добавил он, – если полковник с тех пор не открыл что-то новое.
        Лорд Рич пренебрежительно махнул рукой.
        – Если бы Кард и впрямь сумел разобраться в деле, очередь курьеров с телеграммами стояла бы от моих дверей до Графтон-Герцогского вокзала. Хотя дело-то… как дизентерийная амеба.
        – Опасное?
        – Нет, – фыркнул Рич, – простейшее.
        Аллан поймал себя на мысли, что начинает разделять отношение полковника – и не только его – к «маленькому безумному лордику». Рич был непоследовательным, невежливым, несносным… и еще множество «не». Правда, все эти «не» перевешивало одно большое «но» – маленький лорд в самом деле умел разгадывать самые сложные и запутанные тайны…
        …если хотел.
        – Банальность и скука! – хлестко произнес Рич. – А жаль, право… я так надеялся, что ваш рассказ скрасит мне хотя бы остаток дня.
        После этой фразы в кабинете наступила тишина… долгая. Лейтенант успел неторопливо сосчитать до двухсот и подумать о том, что визиты к этому… шимпанзе в попугайском наряде с комичными ужимками и выходками должны оплачиваться по двойной, нет, тройной ставке. Наверняка эта идея встретит у Карда понимание и поддержку.
        – То есть, сэр, вы не хотите лично посетить замок?
        – Но зачем? – искреннего удивления в голосе лорда Рича хватило бы на троих. – С архитектурной точки зрения этот уродливый каменный сарай ничего интересного не представляет. Полюбоваться на куда более удачные образчики неоготики я могу и без утомительной поездки, дворцовый комплекс герцога Ривендейльского в получасе неспешной прогулки. К тому же, – капризно произнес он, – сегодня в королевской опере поет мадам Патти, пропустить ее арию было бы настоящим преступлением перед искусством.
        – Настоящим… преступлением… – медленно повторил Аллан. Эта фраза будет хорошо выглядеть в рапорте полковнику Карду. Святой Тоц, как же он разозлится…
        – Именно так, – невозмутимо подтвердил Рич. – В отличие от вашего глупейшего дела. Замок с призраками, пф, подумать только!
        – Собственно, – добавил он, – я удивлен, нет, поражен, что его не раскрыли раньше, когда был убит старый лорд. Да-да, и не улыбайтесь, Моран, – Рич покосился на застывшего у стены и практически слившегося с ней эльфа-дворецкого, – я еще сохраняю остатки веры в человеческий разум… несмотря на все усилия общества убедить меня в его полном отсутствии.
        – Я не улыбаюсь, сэр, – чопорно возразил дворецкий.
        – Моран, вы ржете, корчитесь и дрыгаете ногами от смеха, – запальчиво возразил лорд. – Да-да, и не отрицайте… у вас дрогнуло правое веко, я видел! Конечно, что может быть смешнее глупых людишек…
        – Только гномы, сэр.
        – Кстати, о гномах! – вскочив с кушетки, Рич бросился к шкафу. – Спасибо, что напомнили, Моран. Гномы, гномы…
        – «Чартэмские новости» за белтайн прошлого года, – подсказал Моран. – Седьмой номер, если мне не изменяет память.
        – Угу, – прошелестел из недр ящика хозяин дома, – если только… ага, вот!
        Искомая газета была торжественно, словно пробитое картечью и запятнанное кровью полковое знамя, извлечена на свет и расстелена на кофейном столике.
        – Прошу, – с видом фокусника, доставшего из шляпы сразу трех кроликов, гордо произнес лорд Рич. – Вот он, ваш сэр Ивз.
        Лейтенант, вытянув шею, принялся разглядывать газету – чем дальше, тем со все более возрастающим удивлением. Большую часть первой полосы занимало довольно мутное черно-серое изображение чего-то большого и пузатого на грязно-белом фоне. Понять смысл происходящего можно было лишь по подписи к картинке: «Ее Величество почтила своим присутствием запуск нового воздушного броненосца «Принц Ксав»».
        – Четвертая страница, сэр, – вкрадчивый шепот дворецкого прозвучал совсем рядом, заставив лейтенанта непроизвольно вздрогнуть. – В разделе скандалов и хроники.
        Нужная заметка оказалась пятой сверху в колонке. Ротмистр Тяжелой Броневой Бригады Малкольм Ивз был отстранен от участия в ежегодном турнире паровых гигантов, по причине «не предусмотренных регламентом усовершенствований». Сам ротмистр заявлял, что случившееся всего лишь совпадение: злосчастное «усовершенствование» провел Бофур, главный техник его паровика, который затем «по семейным обстоятельствам» скоропостижно умчался в отпуск.
        Будучи офицером Флота, О’Шиннах довольно слабо разбирался в тонкостях службы «грязедавов», но про Турнир он знал – как и любой мальчишка королевства. Не все, но достаточно, чтобы представлять как неубедительность оправданий ротмистра, так и возможные последствия для пойманного с поличным.
        – Белтайн прошлого года, – задумчиво произнес он. – А старый лорд умер в начале самхайна, через шесть месяцев.
        – Ищите гнома! – сейчас непререкаемой властности в голосе лорда Рича позавидовали бы многие знакомые Аллану капитаны. – Найдите этого Бофура из клана Огненных-как-их-там… хотя нет! – маленький лорд рубанул воздух ладонью. – Его вам не найти, чтобы поймать гнома, нужен гном… Моран?! Полукровка, что помог мне в деле о сломанной музыкальной шкатулке… где он сейчас?
        – Полагаю, в тюрьме, сэр, – сообщил дворецкий. – По крайней мере, три дня назад он был именно там, а суд, насколько я помню, должен состояться послезавтра.
        – Вот видите, – обернулся Рич к лейтенанту, – как все удачно складывается. Сделайте доброе дело, вытащите бедолагу Тома Ти… Та… – Рич нетерпеливо щелкнул пальцами.
        – …Тайлера, сэр.
        – …Тайлера из темницы и я ставлю двадцать, нет, пятьдесят наггетов против одного, что малыш раскроет вашу тайну прежде, чем вы прочитаете «семь молитв кающегося грешника».
        «По крайней мере, – тоскливо подумал О’Шиннах, – я смогу вернуться к полковнику не с пустыми руками. Хотя убедить Карда в том, что какой-то там гном является полноценной заменой лорда Рича, будет… непростой задачей».
        – Вам известно, в чем его обвиняют? – спросил он. – То есть, я знаю, что прозвучит это только на суде, но…
        – …можно выдвинуть обоснованные предположения, – закончил его фразу Моран. – Нет ничего проще, сэр. В святотатстве.

* * *

        – Понимаете, сэр, я же не собирался делать ничего такого, ну, в смысле, дурного.
        Оправдание, на взгляд лейтенанта О’Шиннаха, больше подходило для нашкодившего мальчишки. Впрочем, щуплый и нескладный Том Тайлер и внешне был куда больше похож на людского юнца, чем на типичный «пивной бочонок с бородой».
        – Мне и нужна-то была для анализа всего пара ниток… крохотный лоскут, не больше дюйма. Я бы даже вернул их потом на место, ведь если плащаница в самом деле нетленная, ей и в соляной кислоте ничего не сделается, верно?
        Лейтенант молча кивнул. Сочувственно-понимающая улыбка давно уже намертво приклеилась к губам, заставляя мимические мышцы ныть от непривычной нагрузки – и от этого «чаша гнева» Аллана переполнялась с удвоенной скоростью.
        – Вот я и не понимаю, сэр, чего эти церковники так на меня взъелись. Ведь если бы мне удалось доказать факт нетленности на строго научной основе, это было бы им только на пользу.
        О’Шиннах понимал служителей Творца даже слишком хорошо. Если бы им с полугномом пришлось ехать в замок на дилижансе, Карду в итоге почти наверняка пришлось бы расследовать еще одно дело: об убийстве при очень смягчающих обстоятельствах. К счастью, затребованный полковником воздушный катер был передан в их распоряжение до конца дня. Если закрыть глаза и представить, что вместо чересчур говорливого полугнома на сиденье рядом улыбается, например, эльфийка…
        В памяти вдруг отчетливо вспыхнули яркие южные звезды, ночной бриз хлопнул истрепанным парусом воздушной шхуны – и тихий девичий шепот заставил голову кружиться, опьяняя нежданным и недолгим счастьем. Джейн? Пегги? Молли? Имя словно растворилось вместе с ней, махнув напоследок алым платком из толпы беженцев. Там на юге любовь со смертью шли рука об руку, прямо за досками фальшборта, – и в низком сером небе над холодными равнинами все это казалось едва ли не выдумкой, красивой сказкой, случившейся с кем-то другим. Здесь и сейчас реальны были колючие снежинки в лицо – и острые шпили замковых башен вдали. «Полковник наверняка будет в бешенстве, – решил О’Шиннах, – но второй раз к лорду Ричу я уже не полечу. Если Кард хочет, пусть сам летит и притаскивает маленького паршивца хоть связанным, хоть в клетке».
        К удивлению Аллана, полковник выслушал его рассказ совершенно спокойно. Возможно, решил О’Шиннах, от «маленького безумного лордика» и ожидалась подобная – или даже более экстравагантная – выходка. Хотя куда уж хуже…
        – Занятно! – подытожил Кард. – Их гениальность решила, что мистер Гном-верящий-в-чудеса будет адекватной заменой.
        – Послушайте, сэр… – встав перед полковником, Тайлер упер кулаки в бока и вызывающе вскинул подбородок. Выглядело это скорее комично, чем грозно.
        – …при всем уважении к вам… вы глубоко не правы, сэр!
        Лейтенант затаил дыханье. Полковник насмешливо фыркнул… и неожиданно опустился на корточки, оказавшись вровень с полугномом.
        – Не прав? Возможно. Но у тебя, ма… мистер Тайлер, уже имеется определенная известность и репутация. Гном, который пытается доказать существование чудес, магии… – Кард покачал головой, – это выглядит довольно странно.
        – Слухи, сэр, – в свою очередь упрямо мотнул подбородком Тайлер. – Слухи, сплетни, досужие вымыслы. Я и в самом деле ищу… – он сделал небольшую паузу, – явления, не объяснимые с научных позиций. Но знаете ли вы, как именно я это делаю?
        – Не знаю, – с интересом ответил полковник.
        – Сэр! – Том стукнул кулаком по груди. Звук получился на удивление железный, словно под курткой был надет панцирь. – Я тщательнейшим образом проверяю все относящиеся к делу факты. И только лишь когда будет неопровержимо доказано, что наука…
        – Стоп машина! – резко скомандовал Кард. Полугном растерянно замолк, и лейтенант с трудом сдержал завистливый вздох. Если бы он догадался подать эту же команду несколькими часами раньше!
        Полковник тем временем выпрямился и, чуть наклонившись вперед, принялся отряхивать пыль с шинели. Закончив, он отступил на шаг и начал разглядывать съежившегося Тайлера – сверху вниз.
        – Как я уже сказал, – процедил Кард, – их Гениальность лорд Рич счел тебя подходящей заменой. Я уверен, что наш маленький гений ошибается… но, – полковник развел руки, – было бы несправедливо лишить его, вернее тебя, возможности доказать обратное. Итак, мистер Тайлер, с чего пожелаете начать ваше расследование?
        – Ну-у, – Том растерянно глянул на лейтенанта, – наверное, с осмотра места, э-э, явления.
        – Прошу, – Кард слегка наклонился, подражая жесту привратников, – уверен, лейтенант О’Шиннах охотно выступит в роли экскурсовода.
        В бледном свете дня замковый холл выглядел вполне обыденно – если не присматриваться к выбоинам от пуль, мрачно подумал Аллан. Интересно, что надеется обнаружить полугном? Брызги эктоплазмы?
        – Как думаете, что это?
        – Пол, – не раздумывая, отозвался лейтенант. – А если ты спрашиваешь про две металлические полосы, то их проложили для удержания ковровой дорожки.
        – Медные полосы, – со значением произнес Тайлер, – уложенные прямо поверх паркета. Любопытное декоративное решение, не находите, сэр?
        О’Шиннах пожал плечами:
        – Представления не имею, какие рюшечки в диванной обивке считаются в этом сезоне верхом элегантности.
        – Конечно-конечно, сэр, – Тайлер опустился сначала на колени, а затем на четвереньки и шустро пополз вперед, пристально вглядываясь в пыльный ворс. – Просто медь не самый лучший выбор для подобных штук. Металл дорогой, но мягкий, склонный к истиранию… царапины, опять же, заметны, – добавил он, тыча пальцем в светлый росчерк на чуть более темном фоне остальной полосы. – Бронза подошла бы гораздо лучше.
        – Аристократы не разбираются в металлургии, – хмыкнул Аллан, – им это ни к чему. Наверняка лорду Ивзу просто понравился оттенок.
        – Возможно, – покладисто кивнул полугном, сделал еще несколько «шагов» и вдруг растянулся на дорожке, прижавшись к ней ухом.
        – А это у нас, значит, вентиляционные щели?
        – Совершенно верно, – лейтенант почувствовал, как в нем снова начинает вскипать раздражение, – щели. Забранные решеткой. Но даже не будь ее, в эту щель могла бы пролезть крыса, максимум, кошка.
        – Вы совершенно правы, сэр, – тон полугнома был подчеркнуто уважителен, однако Аллан всерьез подозревал, что в глубине души Том сейчас покатывается со смеху. Он явно что-то нашел…
        – И, наконец, часы-шкаф работы мастера Хермля! – Тайлер задрал голову, с восхищением разглядывая величественную конструкцию из стекла и полированного дерева. – Настоящее произведение искусства, не так ли, сэр? Циферблат в староимперском стиле, детали механизма из астрономической бронзы… ба, да они еще и усовершенствованы! Теперь это не просто механика, это электромеханика! Свинцовый аккумулятор вместо гири для маятника, какое оригинальное решение… я покручу их, ладно?
        – Нет! – рявкнул О’Шиннах, но полугном уже распахнул стеклянную дверцу и, привстав на цыпочки, принялся крутить пальцем минутную стрелку.
        – Что ты делаешь?!
        – Т-с-с! – только сейчас лейтенант заметил, что Тайлер стоит с закрытыми глазами, словно старательно прислушиваясь к чему-то… – я колдую, сэр.
        – Что?!
        – Пытаюсь обмануть ваше привидение, – Том обернулся к лейтенанту, и от счастливой улыбки на его лице у Аллана неприятно кольнуло в затылке. – Это же элементарно, сэр. Призрак посмотрит на часы, увидит, что сейчас далеко за полночь, – и вылезет прогуляться!
        «Да он просто свихнулся!» – понял О’Шиннах. Можно было и раньше догадаться: у гнома, верящего в чудеса, должны быть очень серьезные проблемы с головой. Вдобавок…
        Шипение звучало тихо, почти на грани слышимости. Словно кто-то вытряхнул на пол мешок гадюк. Белых… Аллан моргнул, затем протер глаза – но вытянувшиеся от стены полосы никуда не пропали, наоборот, они раздались вширь, сливаясь друг с другом, затягивая галерею уже знакомой лейтенанту пеленой. Где-то совсем рядом захрипело, забулькало… коротко и пронзительно взвыло и вновь оборвалось хриплым бульканьем.
        – Не успел подзарядиться, – прошептал Тайлер. – Сэр… нужна ваша помощь. Надо уронить вот этот комод.
        «Зачем?!» – едва не завопил О’Шиннах, но в последний миг сдержал крик. Этот полугном… пусть он и выглядел безумцем, но, похоже, знал, что делает.
        – Что за… – выбежавший на галерею Кард осекся, пережидая, пока накренившийся комод пару мгновений пробалансирует на передних ножках, словно решая, вообразить ли себя воздушным кораблем или все же подчиниться закону тяготения, – и величаво рухнет вниз, напоследок едва не пришибив Тайлера отлетевшей боковиной. «Старинный… – пронеслось в голове у лейтенанта – был… стоил, как мое жалование за год, если не больше».
        – Сэр, я…
        Полковник не слышал его. Он смотрел куда-то мимо, за плечо, и лейтенанту вдруг совершенно расхотелось оборачиваться. Но все же О’Шиннах развернулся – уже зная, что увидит. Это было невероятно, необъяснимо… немыслимо – но у полугнома получилось! По галерее к ним неторопливо плыл светящийся силуэт.
        – Мои аплодисменты! – нарочито ровно-безмятежным тоном произнес Кард. – Кажется, вам удалось его здорово разозлить, раз он решил появиться при свете дня. Вы что, разбили любимый чайный сервиз его бабушки?
        Тайлер нервно хихикнул.
        – То ли еще будет, сэр!
        Лейтенант вдруг с ужасом осознал, что не может сдвинуться с места. Он словно примерз к полу, ступни до самых лодыжек окоченели, и этот холод быстро поднимался все выше, до самого сердца. Что-то сдавило грудь, остатки воздуха морозным облачком вырвались из губ и белой изморозью осели на щетине.
        – Нет!
        Он рванулся что было сил, отчаянно, без оглядки, как пойманный в капкан зверь, – и ледяные челюсти выпустили добычу, правый ботинок с хрустальным треском оторвался от паркета… а левый остался, и О’Шиннах, нелепо взмахнув руками, упал на спину, с маху «приложившись» затылком. Когда же звезды перестали водить хоровод и в глазах посветлело, призрак уже был совсем рядом, прямо за поваленным комодом. Он… стоял. И скрипел. И щелкал. И даже тихо посвистывал. Как игрушечный паровоз, что стоял в витрине у мистера Вонка. С паром из трубы и фонарем.
        Лейтенант сел.
        – Вы как, сэр? – озабоченно спросил Тайлер.
        – Будет шишка, – О’Шиннах попытался коснуться ушибленного места и почти сразу со сдавленным стоном отдернул руку. – И растяжение, – добавил он, попытавшись шевельнуть ногой. – Но главное – я чувствую себя полным идиотом!
        – Не ты один, Аллан, не ты один.
        Полковник медленно обошел комод, наклонился и, не обращая внимания на предостерегающий возглас Тома «осторожней, оно может быть под током», схватил что-то тяжелое, с натугой поднял и водрузил на поваленную мебель.
        Чем-то этот странный аппарат и впрямь напоминал детскую игрушку – только угодившую под пресс. С каждой стороны поблескивало не меньше дюжины маленьких колес. Впереди, на вытянутой, словно язык, носовой части разместилось нечто вроде чайника, все еще продолжавшее выдувать из трех сплющенных носиков струйки белого то ли пара, то ли дыма. Основная же часть аппарата представляла собой головоломную мешанину зеркал, призм, увеличительных стекол и каких-то стеклянных колб. И все – не выше полутора дюймов, как раз – лейтенант скосил глаза, – ну да, как раз, чтобы проехать под заботливо поднявшейся решеткой вентиляционной щели.
        – Шедевр оптической механики! – гном восхищенно цокнул языком.
        – Шедевр, – подтвердил Кард. – И я, – полковник с очень задумчивым видом посмотрел сначала на щель, а затем на стену, – очень хотел бы побеседовать с его создателем.

* * *

        – Выглядит основательно, – пробормотал О’Шиннах. – Мы точно проломимся сквозь нее без динамита?
        – Раствор свежий! – полковник взмахнул киркой, и в его взгляде лейтенант с тревогой уловил уже знакомый хищный блеск. – А что сделано гномом, человек всегда сумеет раздолбать. И сейчас… – окончание фразы растворилось в грохоте и лязге. Кирка буквально провалилась внутрь, прихватив с собой добрых три фута кладки в обе стороны от места удара. Взамен из провала вырвалась… на миг лейтенанту почудилось, что к ним рванулся еще один, теперь уже настоящий, призрак, жаждущий покарать нарушителей посмертного покоя, – но это была всего лишь туча белой пыли.
        – Цемент марки «на соплях», – прокомментировал из-за их спин Тайлер. – Кто-то неплохо «поработал»… со сметой.
        – Да уж… – полковник отбросил кирку и, примерившись, пнул остаток стены. Что-то хрустнуло, но камни выдержали… и еще раз… а вот на третий раз Аллану показалось, что в стену влетело пушечное ядро. По крайней мере, из глубин пыльной тучи раздалось проклятье, а не стон, это успокоило лейтенанта.
        – Сэр, с вами все в порядке?!
        – А-апчихи!
        – Давайте я пролезу! – предложил Хейвен. – Там наверняка тьма-тьмущая.
        Аллан молча посторонился, пропуская лесника с фонарем, и нырнул в провал следом за ним.
        Потайной ход встретил его волной сухого горячего воздуха и запахом крысиного помета. Луч фонаря прыгал, словно вспугнутый заяц, выхватывая из темноты переплетения труб, свисающие провода, низко гудящую конструкцию, где причудливо сплелись пружины, шестеренки и странно изогнутые стеклянные трубки.
        – Осторожно, – донесся откуда-то из-за нее голос полковника, – в этой машинерии даже красный демон копыто сломает.
        – Паровое отопление, ну надо же! – Хейвен закончил фразу кудрявым ругательством. – А мы-то, дурачье… глядите, – он развернул фонарь, – правая-то стенка другая.
        – Дикий камень из Ошкота, – протиснувшись мимо лейтенанта, Тайлер с видом знатока поскреб ногтем по стене, – древняя штука, сэр. Возможно, нынешний замок построен вокруг более старой крепости.
        – Все так, сэр, – согласно пробормотал Хейвен. – Старики рассказывали… я, дурачина, еще смеялся над ними, а оно вон как. Ивзы появились в наших краях три века назад. До баронов здесь правили Линнеарны… старый род. Они были вассалами Паттерсонов, а те впали в немилость и сами боялись высунуть нос из-за стен… куда уж заступаться. Старую крепость взяли ночью, подло, коварно. Убили всех, кровь текла со стен, словно вода в ливень. С тех пор и начали говорить о проклятии…
        – А затем кое-кто решил сделать эту сказку былью, – закончил Кард. – И почти преуспел в этом.
        Луч фонаря высветил впереди черный провал, мазнул по узким витым ступенькам… и, метнувшись в сторону, высветил скорчившееся на полу тело.
        – Это Бофур, – уверенно заявил Хейвен. – Бригадир гномов, что нанял молодой барон. Только у него был такой щегольский кафтан с позументами по рукавам.
        – А еще, – радуясь, что может блеснуть осведомленностью, добавил Аллан, – личный техник барона в Тяжелой Бригаде.
        – Похоже, – Кард, смешно вытянув шею, заглянув вверх – и, решившись, осторожно поставил ногу на ступеньку, – наш главный свидетель просто сорвался с лестницы. Она идет вверх ярдов на пять… и кое-где частично уже обвалилась.
        – Гном – и «сорвался»? – недоверчиво уточнил Тайлер. – Простите, сэр, но как-то слабо верится. Да любой из наших сможет пробежать по этой лестнице раз пятьдесят и даже не запыхается.
        – Но следов насилия на теле не видно, – полковник, опустившись на корточки, внимательно разглядывал мертвеца.
        – Гном не мог сорваться, – настойчиво повторил Том, – даже будь эта лесенка в три раза уже. Его столкнули вниз…
        – Или же, – перебил его лесник, – он чего-то испугался. Так, что бросился вниз, не разбирая дороги.
        – И кого же? – ехидно уточнил Тайлер. – Неужели призрака?
        – Не знаю, – Хейвен поднял фонарь, разглядывая выщербленные ступени над головой. – Но думаю, что мы получим ответ, когда поднимемся в башню. Все ответы.
        Хозяин замка «встречал» их, сидя за столом, и Аллан смог выдержать взгляд мертвеца не больше мгновения – радостная улыбка на лице плохо сочетается с наполовину снесенным черепом. Орудие убийства – кавалерийский револьвер с «картечным» стволом – лежало перед ним, и лейтенант готов был спорить на все богатства мира, что никто не вкладывал его в руку мертвеца.
        – Ну и дела… – выдохнул Хейвен. – Сам… но почему?
        – Посмотрите на столе! – приказал Кард. – Возможно, есть записка… или что-то еще.
        Бумаги на столе хватало – но по большей части это были большие листы чертежей или длинные линованные «языки» описей и счетов. Сбоку, придавленные здоровенной пивной кружкой, раскинулись многоцветным веером рекламные листовки. Они слиплись, но Аллан сумел выдернуть одну и, подставив под луч фонаря, принялся внимательно разглядывать. На фоне аляповатого, но вполне узнаваемого замка пузатыми буквами вынулась надпись «Ночь с призраком» и ниже, более мелким шрифтом «незабываемые впечатления».
        Что ж, впечатлений он и впрямь набрался вдосталь.
        Вздохнув, лейтенант отложил листовку и взял стоявшую чуть поодаль небольшую шкатулку. Простенькая поделка из фанеры, ключа не видно, как и щели под него, только кнопка и…
        – Да чтоб тебя!
        Он видел подобные игрушки тысячу раз – и все равно с воплем выронил шкатулку, когда из-под откинувшейся крышки выскочил и закачался на пружине крохотный светящийся призрак.
        – А вот и разгадка! – объявил Тайлер, тыча пальцем в лежащую у стены тускло-серую тушу баллона. – Видите маркировку?
        – Это руны, – фыркнул Кард.
        – Ах да… – спохватился полугном. – Я и забыл… это закись азота, «веселящий газ». Некоторые ваши врачи пытаются использовать его при операциях, для анестезии, но пока не очень успешно. Трудно подобрать правильную дозировку, а если ошибиться, то, – Тайлер картинно схватился за горло, – пациент может и не проснуться.
        – Со счастливой улыбкой на устах, – зло бросил Хейвен. – Как старый барон.
        – Должно быть…
        Аллан вновь посмотрел на сидящего за столом покойника. «Гвардейская рулетка» тоже может показаться смешной игрой, это же так весело – зарядить одно гнездо в барабане, раскрутить и поднести к виску. Пока не грохнул выстрел… и оставшийся в живых не бросился прочь, разом протрезвев от ужаса… но не до конца. Недостаточно для бега по старинной крутой лестнице без перил.
        – Что ж, – задумчиво произнес полковник, – похоже, на этот раз проклятье действительно сработало. Не так ли, Аллан?
        В последней фразе лейтенант уловил нотки сарказма и уже собрался ответить в том же шутливом тоне – но вдруг зацепился взглядом за злосчастный баллон. Он уже видел такие… ну да, точно – на практике в торпедной мастерской, им как раз привезли очередную партию. «Отменная гномская работа, – сказал тогда инженер Мастерсон, – мы пробовали их на тройное давление против нормы, выдержали все». А ведь этот после смерти старого барона должен был остаться полупустым… и видимых повреждений на нем нет.
        – Именно так, сэр, – произнес он вслух. – Именно так.



        Элеонора Раткевич
        Убийце требуется сыщик

        Патрик Шенахан был всем ирландцам ирландец. Но не тот, что знаком любому доброму англичанину по слухам – буян, горлан, задира и хвастун, оглашающий округу громогласным пением в любое время суток, всегда хмельной и всегда готовый разразиться стихами или врезать в челюсть ближнему своему, великолепный бездельник, занятый лишь поисками приключений, завзятый мот и записной враль с пылким воображением, непременно рыжий и желательно синеглазый. Нет, если мистер Шенахан кого и напоминал, то не выходца из анекдотов, а персонажа старых сказок про его тезку, мудрого крестьянина Темного Патрика – если, конечно, такое вообще можно сказать о джентльмене, идущем в ногу со временем. Волосы у Шенахана, как и у его сказочного собрата, были черные, глаза – темно-серые. Нравом он отличался спокойным и сдержанным, был трудягой, каких мало, упорным и несколько прижимистым, стихов не слагал, пел редко и мало, пил и того реже, и вдобавок не хмелел ничуть. Драк и приключений он не искал никогда – они сами его находили, и разглагольствовать о них, да и вообще о себе, Шенахан не умел и не любил. А буйную свою ирландскую
фантазию он использовал, чтобы представить себе возможный ход мысли преступника, – ибо Патрик Шенахан был частным сыщиком. Обычно это срабатывало.
        Но даже самое ирландское на свете воображение не могло ему помочь понять, чей больной рассудок породил настолько дикий розыгрыш – разумеется, если это был розыгрыш. Колонка объявлений в «Дейли телеграф» – не место для шуток… но во имя Всевышнего, чем это еще может быть?
        «Опытному убийце срочно требуется частный сыщик. Вознаграждение превзойдет ваши самые смелые ожидания. Писать до востребования в почтовое отделение Леднхолл-стрит для Дж. Т.»
        Конечно же шутка. Глупый мерзкий розыгрыш.
        Именно так и подумал Патрик Шенахан, откладывая газету. Спустя полторы недели он уже не был в этом уверен. Объявление повторялось изо дня в день – слишком много для шутки, пусть и сомнительной. Было в этом настойчивом повторении нечто безумное. А безумие может оказаться опасным…
        Мистер Шенахан несколько раз повторил себе, что это совершенно не его дело. А потом вздохнул, обозвал себя ирландским болваном, сующим нос, куда не просят, и направился в редакцию «Дейли телеграф».
        Как ни странно, там никто не помнил человека, подавшего объявление, хотя времени прошло не так уж и много. Когда Патрик неосторожно позволил себе удивиться, ему не слишком любезно объяснили, что ежедневно в редакцию дают множество объявлений, среди них попадается отборнейшая дичь, и упомнить всех, кто размещает на газетных страницах отменный вздор, не в силах человеческих. Как Патрик ни старался, ни грана информации, кроме вороха сплетен о том, какие невообразимые объявления случаются на белом свете, он из этого источника не почерпнул.
        Почтовое отделение на Леднхолл-стрит Патрик Шенахан посетил исключительно для очистки совести. Однако совесть упрямо отказывалась считать себя незапятнанной. Мысль о безумце, бродящем по Лондону, преследовала Шенахана неотвязно. Вполне вероятно, что дело не стоило и выеденного яйца… но кто может за это поручиться? Как понять, безобиден ли сумасшедший, если ты его и в глаза не видел? Хорошо, если его мания ограничивается идиотскими объявлениями в «Дейли телеграф», – а если нет? В конце концов, всего одиннадцать лет прошло с тех пор, как в Уайтчепеле бесчинствовал Джек Потрошитель. Убийце требуется сыщик. Отмахнуться? Забыть? С легкостью. Но что ты скажешь себе, Патрик Шенахан, если Лондон содрогнется от новой резни?
        Патрик отлично знал, что он себе скажет, – и не имел ни малейшего намерения выслушивать от себя что-либо подобное. Поэтому он еще раз назвал себя болваном и написал неведомому Дж. Т. до востребования, назначив ему день и время встречи.


        – Добрый день, мистер Шенахан. Поверьте, я крайне вам признателен за то, что вы откликнулись на мое объявление.
        При первых же звуках спокойного уверенного голоса, при виде пока еще незнакомого человека с инициалами Дж. Т. все инстинкты сыщика и все дурные предчувствия, мучившие Патрика, взвыли в унисон, да так слаженно, словно готовились к этой минуте долго и старательно. Если раньше Шенахан еще мог сомневаться, то теперь у него не оставалось и тени сомнений: Дж. Т. был крайне опасен.
        На безумца он не походил нимало, но это еще ничего не значило: иное безумие подолгу не выказывает себя. Если бы в любом сумасшедшем всегда можно было опознать сумасшедшего, да еще и определить его с первого взгляда, жизнь была бы значительно проще. Беда не в том, что Патрик не мог определить в своем посетителе безумца, а в том, что он и вообще не мог его определить сколько-нибудь толково.
        Шенахан всегда гордился тем, что может по выговору с легкостью распознать уроженца любого уголка Британии. Но речь странного посетителя ничем не выдавала его происхождения. Родился он в Йоркшире или Уэльсе, в семье сельского сквайра или лондонского клерка, выбился из низов или с детства жил в холе и достатке… ничего, как есть ничего! Патрику попадались лица, лишенные особых примет, но лишенная примет речь встретилась ему впервые. Учтивые интонации человека воспитанного и образованного – но каким было это образование и воспитание, можно только гадать.
        И если бы только речь! Внешность гостя тоже не поддавалась определениям. Отлично пошитый темно-серый костюм говорил о том, что его владелец не лишен вкуса и не стеснен в деньгах – но и только. Обычно одежда куда как более разговорчива. Колени и края брюк, локоть и обшлаг рукава, манжеты и галстук могут рассказать о человеке очень многое. Привычные складки, едва заметные потертости, пятна или следы чистки могут сообщить внимательному взгляду столько о профессии, привычках и образе жизни, что хватило бы на целую книгу. Костюм Дж. Т., хоть и не с иголочки новый, оказался на редкость безлик. Никаких следов привычных действий, никаких признаков профессии. Однако и на бездельника посетитель не походил ничуть.
        Лицо его покрывал золотистый и крепкий, как коньяк, колониальный загар. С таким загаром военная выправка сочетается столь же естественно, как трубка с табаком. Однако Дж. Т. с его непринужденной осанкой походил на военного не больше, чем кот на бульдога. Он не был военным, даже отставным. А кем он был? Бесспорно, отличным спортсменом – этого не скроешь. Однако любой вид спорта накладывает на тело свой отпечаток. Невозможно спутать боксера с пловцом или гребца с бегуном. А сложение странного посетителя не выдавало приверженности к какому-то одному виду спортивных занятий.
        Кто же он? Если молчат рукава и манжеты, может, руки и пальцы проболтаются? И вновь – почти ничего. Пальцы… да – курильщик, и предпочитает папиросы трубке. Не музыкант. Не шулер. Не занимается и не занимался тяжелым физическим трудом. Не клерк. Не… сколько их еще, этих «не»? Эти руки охотно говорят о том, кем Дж. Т. не может быть, – а кем он быть может? Кто он, черт побери, такой? Откуда он вообще взялся?
        – Добрый день. Как вижу, вы недавно из колоний, – произнес Шенахан, отлично понимая, что невольно подражает своему кумиру Холмсу, да вдобавок совершенно дурацким образом, и злясь на себя за это. – Индия, если не ошибаюсь?
        – Не ошибаетесь, – кивнул посетитель. – Я бывал в Индии. И не только. В Афганистане, в Северной Африке, в Канаде. Не говоря уже о Европе, разумеется. Приходилось по роду занятий.
        Ответ его прямо-таки вынуждал Патрика приступить к расспросам об упомянутом роде занятий, однако упрямый ирландец не любил делать то, что его заставляют, и ограничился вопросительно-выжидающим взглядом.
        – Ах, да, – улыбнулся посетитель. – Совсем забыл. Прошу вас…
        Он протянул Патрику визитную карточку. На ней значилось: «Джеймс Тэлбот. Истребитель вампиров».
        Имя, как и все остальное, не сообщало о нем ровным счетом ничего. Он мог с равной вероятностью оказаться кем угодно – от аристократа до сына владельца трактира с названием вроде «Пес и сокол»[5 - Talbot (англ.) – порода охотничьих собак, ныне не существующая. Возможный предшественник бигля и бладхаунда. Однако название не исчезло вместе с породой – термином «тэлбот» при блазонировании в Англии именуется геральдический пес, символ верности, преданности, бдительности и дружбы. Считается собакой святого Хьюберта, покровителя охотников, математиков, оптиков и металлургов. Происхождение как породы, так и ее названия неясно. Фамилия графов Шрусбери – Тэлбот, и в их гербе присутствует белый пес. Однако такую же фамилию мог бы носить потомственный владелец постоялого двора с названием «Talbot’s Arms» или «The Talbot and the Falcon» – подобная фамилия никак социально не маркирует своего обладателя.]. Но это уже не имело никакого значения. Какая разница, кем был раньше этот человек, – куда важнее, кто он сейчас, потому что сейчас он сумасшедший!
        За минувшие два года Патрику Шенахану довелось повидать немало экзальтированных дамочек, помешанных на модном творении мистера Стокера, но представить себе в этом качестве кого-то, подобного Джеймсу Тэлботу, он ранее не мог. Очевидно, его воображение все-таки оказалось недостаточно ирландским.
        Патрик вновь окинул внимательным взглядом своего посетителя. Лет тридцати – тридцати двух с виду. Светлые волосы, аккуратная прическа без малейших признаков артистического беспорядка. Умные карие глаза. Правильные черты загорелого лица – такого надежного, такого английского. Мистер Тэлбот производил впечатление человека несокрушимого здоровья, телесного и душевного. Как же это его угораздило?
        Револьвер в кармане брюк внезапно показался Шенахану весьма сомнительной защитой.
        – Полагаю, ваша деятельность не особенно вас обременяет, – старательно подбирая слова, произнес Патрик.
        Тэлбот коротко рассмеялся – негромко, но от души.
        – А вот на сей раз вы ошибаетесь, мистер Шенахан. Я постоянно в разъездах. Моя профессия очень востребована и очень неплохо вознаграждается.
        – Вот как! И что же привело вас в наши края?
        Осторожнее, еще осторожнее! Тэлбот разговаривает вполне связно, но это ничего не значит! Разумность его речей не надежней мартовского льда, один неверный шаг – и лед проломится, Шенахан ухнет с головой в черные воды чужого безумия, и одному Всевышнему известно, чем это может кончиться!
        – Как всегда. – Тэлбот слегка пожал плечами. – Мне нужно уничтожить вампира. Само собой, сначала его нужно найти.
        У Шенахана даже не камень, а прямо-таки целый утес с души свалился. Пока Тэлбот никого не нашел, убивать он никого не будет. Сам бы он рано или поздно отыскал кого-нибудь, похожего на образ вампира, рожденный его воспаленным мозгом. Но искать будет не он, а частный сыщик Патрик Шенахан, это же ясней ясного. За тем Тэлбот и явился, чтобы ищейку нанять для охоты на вампира. Что ж – Патрик не против. Искать он будет. Вдоль и поперек, долго и старательно. Столько, сколько понадобится, чтобы усыпить бдительность безумца и определить его на лечение!
        – А разве опознать вампира по внешности так трудно? – спросил Патрик, разыгрывая недоумение. – Если верить мистеру Стокеру…
        – Я вам не советую верить мистеру Стокеру, – перебил его Тэлбот. – Очень не советую.
        – Почему? – несколько растерялся Патрик.
        – Потому что он опирался на легенды и слухи. Правды на фартинг, вымысла на гинею. А он еще и от себя присочинил… нет, мистер Шенахан, – если вы соберетесь выслеживать вампира, пользуясь трудом господина Стокера, считайте, что вы уже покойник.
        – А в чем мистер Стокер ошибся? – Шенахана, как человека сугубо практического склада, мало интересовало, чем именно опасны несуществующие создания, будь они хоть вампирами, хоть порождениями белой горячки. Что не существует, то не может повредить. Но вот какими представляются вампиры сумеречному сознанию Джеймса Тэлбота, его интересовало, и весьма. Это портрет будущей жертвы, которую необходимо защитить.
        – Практически во всем, – отрезал Тэлбот. – Например, насчет чеснока. У вампиров очень чуткое обоняние, и запах чеснока им неприятен. Но чтобы отвести от себя подозрения, вампир способен съесть жаркое под чесночным соусом за милую душу, да еще и нахваливать будет.
        – А разве вампиры едят? – окончательно растерялся Патрик.
        – Да забудьте вы стокеровские измышления, – поморщился Тэлбот. – Конечно едят. Кровь – пища магическая, необходимая для поддержания не-жизни. Но сами посудите, мистер Шенахан, – кто бы согласился провести вечность на подобной диете?
        Выходило складно.
        – С серебром тоже все не так просто, – продолжил Тэлбот. – Оно смертельно для вампира только при попадании в кровь. Проще говоря, вы можете убить вампира, проткнув ему руку серебряной вилкой. Зато он может пользоваться этой вилкой у вас на глазах. Прикосновение серебра к коже не вызывает у вампира ожогов – только сильный зуд, не более того.
        – А отражение в зеркале? – деловито спросил Патрик.
        – Опять выдумки, – ответил Тэлбот. – Разрешите закурить?.. Благодарю вас. Так вот, вампиры прекрасно отражаются в зеркалах. К слову сказать, инфернальная бледность и худоба – тоже чистой воды вымысел. Вампир выглядит таким, каким был при жизни до инициации. Если кто-то до обращения был брыластым красномордым толстяком, таким он и останется. К тому же вампиры – мастера иллюзий, так что выглядеть вампир может вообще как угодно.
        – Но как же тогда отличить вампира? – упавшим голосом поинтересовался Патрик.
        Плохо. Ох, как же плохо. Бледного тощего субъекта, который не ест и не отражается в зеркалах, Тэлбот мог бы искать хоть до второго пришествия. А по его словам выходит, что вампиром – то есть жертвой безумного убийцы – может оказаться буквально любой!
        – Да, собственно, никак, – вздохнул Тэлбот. – Вам это, во всяком случае, не под силу. И все же я вынужден прибегнуть к вашей помощи.
        Спасибо и на том. Значит, надежда все-таки есть…
        – Видите ли, мистер Шенахан, я среди вампиров человек известный. Работа у меня такая. Люди моей профессии все наперечет. Вампир, которого я ищу, узнает меня в лицо раньше, чем я его. И я не берусь предсказать, чем это обернется. Мне бы не хотелось невинных жертв.
        В этом Патрик Шенахан был с ним полностью солидарен.
        – Я знаю, где вампир скрывается, – Тэлбот выдохнул папиросный дым и чуть подался вперед, – но, как я уже сказал, сам я появиться там не могу. В лучшем случае вампир просто ускользнет, в худшем будут жертвы. Поэтому я обратился к вам. Ваша задача, мистер Шенахан, выследить среди присутствующих вампира и сообщить мне его имя. На этом закончится ваша работа и начнется моя.
        – И как я должен это сделать?
        – Как детектив, мистер Шенахан. Отсеивая невиновных до тех пор, пока не останется только одна кандидатура. Это и будет вампир. Вы что-нибудь слышали о клубе «Солнце бессонных»?
        – Название слышал, – кивнул Патрик – в его списке лондонских клубов оно значилось. – Но специально им не занимался.
        – Это клуб для тех, кто предпочитает исключительно ночной образ жизни. Назовите это причудой или капризом – как вам будет угодно. Важно то, что членом клуба может стать только тот, кто никогда не показывается при свете дня.
        – Подходящий клуб для вампира, – невольно улыбнулся Патрик. – Раз уж день для него заказан…
        – Опять вы за свое! Забудьте эти предрассудки, мистер Шенахан, иначе они вас погубят. Дневной свет не смертелен для вампиров. Неприятен – да, особенно молодым. Но не смертелен. Так что если вы собирались вытаскивать членов клуба на солнышко, забудьте об этом.
        – Не собирался, будьте покойны, – сухо ответил Патрик. – Тем более, что я-то не веду исключительно ночную жизнь, так что не понимаю, как бы я мог стать членом клуба.
        – Никак, разумеется. Но чтобы попасть в клуб, этого не требуется. Достаточно иметь в клубе двух поручителей, чтобы получить гостевой пропуск. Вампир, о котором идет речь, выбирает свои жертвы среди гостей клуба. Итак, мистер Шенахан?..


        Когда мистер Тэлбот откланялся, за окном уже темнело. Закрыв за ним дверь, Патрик около получаса курил, бездумно глядя на свое отражение в оконном стекле. Давно ставшая привычной процедура: после разговора с клиентом заставить себя некоторое время ни о чем не думать. Отвадить мозг от искушения делать поспешные выводы. Обычно эта передышка перед напряженной работой длилась больше, но на сей раз Патрик уложился в рекордный для себя срок, потому что делать выводы было практически не из чего. Ну не считать же информацией всю эту чушь о вампирах и их особенностях!
        По всей вероятности, знай мистер Тэлбот, куда и зачем направился далее Шенахан, он был бы несколько удивлен – поскольку пунктом назначения сыщика оказалась больница Чаринг-Кросс. Патрик собирался повидать своего врача и хорошего приятеля Роджера Мортимера, и именно в больнице, а вовсе не дома его было проще всего застать в это время суток.
        Отыскать ночью доктора Мортимера на территории больницы было задачей, достойной детективного гения, но на сей раз Патрику повезло. Недра отделения исторгли навстречу ему знакомого интерна с незатейливым именем Питер Томпкинс.
        – О, мистер Шенахан, здравствуйте! Вы к доктору Роджеру?
        Называли его так, чтобы отличить от другого доктора Мортимера – Джеймса. Вот уже пятнадцать лет, как Джеймс Мортимер женился, оставил лондонскую практику и больницу и обосновался в родном Девоншире, а его коллегу по-прежнему именовали доктором Роджером.
        Шенахан мысленно вздохнул с облегчением: искать приятеля самому не придется, и это главное, а куда именно его ведет Томпкинс, не так и важно. Вроде бы не в морг – что ж, и на том спасибо. С Мортимера вполне стало бы побеседовать с приятелем в тамошней спокойной обстановке. Однако интерн, деловитый, как говорящий скворец, привел Патрика к дверям какого-то кабинета и шустро упрыгал по своим делам.
        – Шенахан, дружище, вот это неожиданность! – Роджер Мортимер стремительно поднялся из-за стола, обогнул его и протянул руку Патрику. – Присаживайтесь. Какими судьбами? Только не говорите, что больны, все равно не поверю!
        Патрик отличался до неприличия крепким здоровьем, и если все же изредка нуждался во враче, то не затем, чтобы лечить недомогания, а затем, чтобы штопать огнестрельные и прочие ранения. Подобного с ним не случалось уже давно. Однако пару лет назад, когда начинающий сыщик Шенахан еще не успел набраться опыта, ему довелось несколько раз угодить в переделку. Собственно, именно после этого он и свел знакомство с Роджером – прямо на операционном столе.
        – Болен, – невозмутимо ответил Патрик. – Но не я.
        – Вы хотите пригласить меня к пациенту? Только после дежурства, Шенахан, вы же понимаете. Впрочем, если случай очень срочный и сложный, я постараюсь найти себе замену на пару часов, ночь сегодня выдалась на удивление спокойная.
        – Нет, – покачал головой Патрик. – Я хочу пригласить пациента к вам. Хотя случай действительно сложный. Все так запутано. У вас найдется минут двадцать выслушать подробности?
        – Сколько угодно. – Доктор Мортимер вернулся в свое кресло, уселся поудобнее и устремил на Патрика внимательный взгляд.
        – Доктор, что вы можете сказать вот об этом? – Патрик вынул из кармана страницу «Дейли телеграф» с аккуратно обведенным объявлением и положил на стол.
        Доктор неспешно ознакомился с объявлением и вновь поднял взгляд на гостя.
        – Вы хотите сказать, что мне предстоит лечить кого-то из жертв этого… убийцы? – нахмурился Мортимер.
        – Нет. Я хочу сказать, что вам предстоит лечить этого убийцу. Вот послушайте…
        И Патрик во всех подробностях поведал о визите мистера Джеймса Тэлбота.
        – Действительно необычный случай, – чуть помолчав, признал Мортимер. – И что вы намерены предпринять?
        – По-моему, тут все ясно, – произнес Патрик. – Не знаю, как этот Тэлбот собирается раздобыть мне двоих поручителей, но в клуб я пойду. По крайней мере, пока я там, он никого не убьет. Буду делать ему отчеты о ходе расследования. И как бы между делом устрою ему встречу с вами. В полицию его сдавать не за что – быть сумасшедшим законом не запрещено. Пока он никого не убил, арестовывать его не за что. А если убьет, угодит в Бродмур[6 - Бродмур – психиатрическая лечебница для душевнобольных преступников.], но жертву это не воскресит. Вот я и подумал познакомить его с вами под каким-нибудь предлогом. Потому что если есть на свете человек, способный даже памятник адмиралу Нельсону уговорить лечиться, то это вы, доктор.
        – Весьма польщен, – задумчиво отозвался Мортимер. – Как, вы говорили, называется клуб? «Солнце бессонных»? Интересно…
        Патрик похолодел. Спокойный и кряжистый Роджер, неизменно подтянутый и аккуратный, рационалист и скептик до мозга костей, не только выглядел, но и был всегда оплотом здравого смысла. Неужели безумие заразно? Да еще на расстоянии? Быть того не может!
        – Я хотел бы вам кое-что показать, – сказал Мортимер, решительно поднимаясь. – Идемте, Шенахан. Вам просто необходимо это увидеть.
        Волей-неволей Патрику пришлось последовать за ним в одну из больничных палат.
        – Это мистер Мерчисон, – произнес доктор Мортимер, указывая на пациента.
        Мистер Мерчисон был ужасающе бледен. Даже повязки на голове и шее не так пугали, как эта его бледность и синеватый оттенок губ и ногтей.
        – Сейчас его жизнь уже вне опасности, – сообщил Мортимер, – хотя он все еще не пришел в себя, но это дело времени. Его доставили к нам прошлой ночью под утро. Сильная кровопотеря на фоне развившейся анемии и насильственные повреждения. Рана на затылке нанесена тяжелым тупым предметом, но лично мне сдается, этот предмет не что иное, как обыкновенная мостовая. А вот шея – дело другое. Взгляните…
        Доктор Мортимер разрезал повязку на шее больного и жестом пригласил Патрика приблизиться. Патрик склонился к постели – и отпрянул: на неестественно бледной коже отчетливо выделялись следы укуса.
        – Боже правый! – ахнул ирландец.
        Он силком заставил себя вновь наклониться и пристально рассмотреть шею мистера Мерчисона. Кожа была прокушена насквозь, глубоко, и укус все еще кровоточил.
        – Вот так. – Мортимер отложил испачканные кровью бинты и принялся делать перевязку заново. – Как по-вашему, такой след мог быть оставлен зубами животного? Собаки, например?
        – Господи, нет! – выдохнул потрясенный Патрик. – Но это и не человек… у человека нет таких клыков…
        – Это не первый случай, Шенахан, – мягко произнес доктор Мортимер, заканчивая перевязку. – И не все жертвы предыдущих нападений выжили.
        Патрик сухо сглотнул.
        – Вы… вы хотите сказать, что какой-то маньяк вообразил себя вампиром, сделал себе накладные клыки и теперь нападает на людей?
        Роджер Мортимер молча пожал плечами.
        – Но… нет, невозможно… полиция бы давно… и в газетах… – от волнения язык не вполне повиновался Патрику.
        – Полиция, – обернулся к нему Мортимер, – ищет и молчит. И скорее даст перевешать каждого десятого в своих доблестных рядах, чем допустит, чтобы это дело попало в газеты. Представляете, какая поднимется паника, если журналисты проведают?
        Патрик кивнул. Он очень даже хорошо представлял себе, чем обернется подобная сенсация.
        – Но долго держать такое в секрете просто невозможно! – вырвалось у него.
        – Если бы наш вампир гонялся за жертвами по всему Лондону, дело давно бы уже выплыло на поверхность, – ответил Мортимер. – Но пока что их обнаруживали только в нашем районе. А от больницы Чаринг-Кросс до клуба «Солнце бессонных» – рукой подать.
        Теперь ясно, почему Мортимер заинтересовался клубом. Неясно другое – откуда сведения у Тэлбота, раз все держится в секрете? Впрочем, это можно разузнать и позднее…
        – Занятное место – этот клуб, – задумчиво произнес Мортимер. – Очень занятное, я бы сказал. Я и сам мог бы в него вступить.
        Действительно, доктор Мортимер, человек холостой, бессемейный и всецело преданный медицине, предпочитал именно ночные дежурства – а значит, и ночной образ жизни.
        – Вот только мне по ночам недосуг штаны просиживать в курительной за портвейном.
        Судя по мимолетной усмешке, такое положение вещей едва ли огорчало доктора – скорей уж наоборот.
        – Но место очень занятное, – повторил он. – Я вам вот что скажу, Шенахан. С вашим мистером Тэлботом я обязательно встречусь. Как видите, нам даже тему для разговора придумывать не придется. А вы пойдете в клуб, как только он раздобудет вам поручителей. Очень вероятно, что преступник и в самом деле находится именно там. И поэтому я очень вас прошу – будьте осторожны.


        Основатель клуба был человеком не только начитанным[7 - «Солнце бессонных» (англ. «Sun of the Sleepless») – стихотворение Байрона.], но и обстоятельным – а также состоятельным. Он не упустил ни малейшей мелочи. Кухня «Солнца бессонных» была изумительной, вина – отменными, обстановка – превыше всяких похвал. Патрик подобных клубов никогда не посещал. Впрочем, он не был уверен, что в Лондоне – или где бы то ни было – существует еще один такой клуб. Гостиные и курительные комнаты – да, это в порядке вещей. Биллиардная – пожалуй. Помещение для карточной игры – что ж, и это вполне естественно. А вот великолепным собранием книг может похвастаться далеко не каждый клуб. Что ж, люди, которые выходят из дома только по ночам, не могут обратиться ни в одну в публичную библиотеку – они-то работают днем. Создатель клуба позаботился о том, чтобы ночной образ жизни ничем не обездоливал его завсегдатаев. Кроме библиотеки, клуб располагал отличным музыкальным салоном, где побывала с концертом едва ли не каждая приезжая знаменитость, и прекрасным выставочным залом. Патрик предполагал, что выставляются в клубной
галерее в основном художники из числа все тех же завсегдатаев – по большей части скорее модные, чем действительно талантливые богемные скороспелки, избравшие исключительно ночную жизнь, чтобы выделиться, привлечь к себе интерес публики. Он ошибся – среди висящих в галерее картин не было ни одной посредственной.
        Впрочем, наслаждаться всеми этими благами у Патрика попросту сил не хватало. В клуб он являлся вымотанным до предела. Настолько утомительного расследования в его практике еще не случалось.
        Неважно, через какие десятые руки Тэлбот раздобыл ему поручителей, – куда важнее то, что Патрик пришел в клуб гостем, а не частным детективом, ведущим следствие. А значит, гостем он и должен оставаться. Сыщик Шенахан первым делом опросил бы прислугу – но посетитель клуба мистер Шенахан не мог себе позволить ничего подобного. Даже если прикидываться этаким слегка чудаковатым джентльменом со странностями – у любых чудачеств есть предел, за которым они перестают выглядеть странными и становятся подозрительными. Остается разузнавать о прислуге днем, и вдобавок окольными путями. Зеленщик, у которого делает покупки жена уборщика, горничная, с которой дружит дочь официанта, знакомый булочник, ночной сторож, водопроводчик… и всех этих людей следует отыскать и расспросить не только незаметно – это бы еще полбеды! – но и быстро.
        …Клод Пуаре, первый шеф-повар. Сорок восемь лет, француз, женат на англичанке Роз Мэннингс, сорока шести лет. Трое детей, старший сын помолвлен. Поступил на работу в «Солнце бессонных» четыре года назад, соблазнившись исключительно высокой платой. Терпеть не может пешие прогулки. Подкаблучник. Несколько вспыльчив, но трусоват. Собирается к пятидесяти годам уволиться и открыть кондитерскую…
        …Жак Бертье, второй шеф-повар. В миру откликается на имя Джек Бертон, с которым, собственно, и родился. Пятьдесят один год, вдовец. Поступил на работу в клуб три года назад через месяц после смерти жены. Спокойный человек, не то чтобы очень умный, но здравомыслящий. Единственная страсть – профессиональное честолюбие: мечтает перещеголять своего коллегу. Совершенно исключено, чтобы он или Пуаре могли покинуть во время работы кухню, чтобы загрызть очередного посетителя, но чем черт не шутит – вот и приходится проверять любые слухи…
        …Уолтер Райдер, официант. Двадцать восемь лет, женат, детей нет. Миссис Уолтер Райдер, в девичестве Мэри Хорнер, не слишком довольна постоянным отсутствием мужа по ночам – ну еще бы! – но платят в «Солнце бессонных», как уже было сказано, очень хорошо, а миссис Райдер любит прифрантиться. Неглуп, остроумен, сдержан…
        …Томас Крэбб, уборщик…
        …Питер Пламтри, гардеробщик…
        И так далее.
        К исходу недели у Патрика не было ни малейших сомнений в том, кто будет следующей жертвой. Точнее, жертвами. Весь штат прислуги «Солнца бессонных» в полном составе. Потому что Патрик поубивает их всех до одного. Лично. Собственными руками. Просто чтобы избавить себя от необходимости проверять, не может ли кто из них оказаться искомым маньяком. Вероятность почти равна нулю – но «почти» не равнозначно «совсем», а пренебречь версией по причине ее малой вероятности отнюдь не то же самое, что доказательно ее опровергнуть. Нет, ну почему он не возглавляет Скотланд-Ярд! Была бы у него в подчинении уйма полицейских, разослал бы он их проследить за всеми этими поварами и гардеробщиками и горя бы не знал! Сиди себе и жди, пока добросовестные подчиненные слетятся к тебе с результатами в клювике, – красота, да и только. Беда в том, что нет у него никаких подчиненных, и разослать куда бы то ни было Патрик Шенахан может только себя – хоть на все четыре стороны. Иной раз Патрику казалось, что он и впрямь расчетверился.
        Добро бы прислуга была его единственной заботой! Но нельзя оставить без внимания еще один возможный след. Где-то ведь маньяк заказал себе накладную челюсть с клыками! Патрик и не предполагал раньше, что в Лондоне столько дантистов. Он мотался по городу, как угорелый, перемежая экскурсы в частную жизнь клубной прислуги с посещением зубных врачей. Тщетно – ни один лондонский стоматолог не получал заказ на изготовление набора вампирских клыков. След вел в никуда. Как и самые кропотливые изыскания в области предпочтений официантов и тайных страстей уборщиков. Шенахан изучил их привычки, нравы, распорядок – и был вынужден признать, что маньяка-кусателя среди них нет.
        Столько труда, и все впустую. Где бы раздобыть сутки в сорок восемь часов? С рассветом Шенахан возвращался домой и валился, как подрубленный, – и уже через два часа был на ногах. День проходил в поисках и расспросах, вечером еще два часа сна – и снова в клуб до рассвета, а назавтра – опять прислуга и дантисты. Но нельзя ведь и о жертвах забывать. Доктор Мортимер, которого Патрик успел еще до своего появления в клубе познакомить с Тэлботом (уффф, хоть одной головной болью меньше!), предоставил ему список тех, кого привозили в Чаринг-Кросс со следами зубов маньяка. Патрик разве что землю не рыл, разрабатывая этот список, – нет ли у жертв чего-то общего, что могло бы навести на след преступника? Разнилось в них все – возраст, внешность, состояние здоровья, вкусы, привычки. Общим было только одно – все они были гостями клуба «Солнце бессонных» либо проживали неподалеку от него. Все, решительно все сходилось на клубных завсегдатаях, среди которых таился маньяк, вообразивший себя вампиром, и этого безумца Патрику предстояло вычислить.
        Именно вычислить – потому что ни о каких вещественных уликах речь не шла. Единственным материальным свидетельством был след зубов на шее мистера Мерчисона. Патрик его добросовестно замерил – но едва ли посетители клуба позволят лезть им в рот, чтобы проверить прикус, да и без искусственной челюсти такая проверка все равно ничего не даст. А что даст? Нормальный детектив ищет и анализирует улики – отпечатки пальцев, табачный пепел, клочки бумаги, нитки и ворсинки с одежды и тому подобные понятные предметы. А что искать Патрику? Свидетелей нападения на Мерчисона нет – беднягу просто нашли лежащим на мостовой. Следов нет, улик нет. Ничего, что можно было бы изучить под лупой, измерить и назвать. Ничего – кроме самого преступника.
        Не так уж и мало, если вдуматься.
        Если напомнить своему воображению о его ирландской сущности и попытаться представить, что за человек может раз за разом убивать, не давая себе труда отойти подальше от излюбленного места. Что за человек может убивать, изображая вампира.
        Обычный преступник редко когда орудует там, где живет или часто бывает. Боится, что опознают и изловят. А вот этот – не боится. Даже не так – он уверен, что уж его-то не поймают. Много о себе мнит. Наверняка. Убежден, что он хитрее других. Хитрее, умнее, сильнее. Выше других. Лучше. Кто они, эти жалкие людишки, – и кто он!
        Самоуверенность. Пожалуй, даже наглость – предельная, нерассуждающая. И чем дальше, тем преступник наглее – ведь его до сих пор не поймали, даже не заподозрили. Значит, он и в самом деле умник, окруженный дураками. Самомнение. Презрение к людям. Возможно, в обычной жизни он их не выказывает – по крайней мере, слишком уж явно. Но они все равно просвечивают, как чертеж сквозь кальку. Натуру не спрячешь, как ни старайся.
        Да – именно такой человек и мог возомнить себя вампиром.
        Он – вампир. Люди для него – пища. Стадо, в котором он спокойно выбирает, в кого вонзить зубы. Жалкие отбросы у ног сверхчеловека. Ему все дозволено, ведь он…
        Хм. Сверхчеловек, говорите?
        Патрик не удивился, найдя в клубной библиотеке книги Ницше и Штирнера, – куда же без них! Удивляло другое. Безумный логик безупречной интеллектуальной честности, заблудившийся в лабиринтах этики, – и мелкий лавочник и хам от философии. Странно, что у этих двоих могут быть общие читатели. Но тот, кого ищет Патрик Шенахан, должен быть поклонником обоих. Не может им не быть. Оба они годятся, чтобы питать его чувство исключительности и вседозволенности. Какая разница, что швырять в топку собственного превосходства – уголь или дрова?
        Патрик прилежно переписал фамилии из библиотечных карточек на Ницше и Штирнера. Их было меньше, чем он опасался. В списке он подчеркнул фамилии завсегдатаев, которые брали эти книги более одного раза, – что исключало случайный мимолетный интерес.
        Мистер Джон Пенберри.
        Лорд Фрэнсис Шерингем.
        Полковник Юстес Стрикленд.
        Майор Джордж Финчли-Финбоун.
        Мистер Генри Рэндалл.
        Возможные кандидаты на роль маньяка-вампира?
        Вот уж нет.
        Пока – нет.
        Пока у Патрика нет ничего, кроме библиотечных карточек, этот список не стоит бумаги, на которой написан. Даже если учесть, что эти пятеро и впрямь самые надменные из членов клуба. Майор, тот просто невыносим. Пенберри высокомерен до вздорности. Полковник Стрикленд явно считает себя подарком недостойному человечеству. Рэндалл туп, но мнит себя умнее всех. Лорд Шерингем смотрит на всех свысока и даже не дает себе труда это скрывать. И все-таки непомерно раздутое самомнение – еще не улика.
        Поразмыслив, Патрик решил разговорить этих пятерых. Задача оказалась нелегкой. Тему для беседы следовало избрать не любую, а такую, которая не вызовет подозрений, но при этом может спровоцировать обнаглевшего вампира на неосторожное высказывание. Промаявшись в поисках такой темы пару вечеров, на третий Патрик удачно ввернул в разговор вполне безобидную реплику о том, что женщины нередко боятся мышей и крови. Далее оставалось слушать – и незаметно возвращать разговор в нужное русло, если понадобится.
        – Глупые предрассудки! – фыркнул Финчли-Финбоун. – Чего от женщин и ждать!
        – Не скажите, майор! – возгласил полковник Стрикленд. – Очаровательные слабости украшают женщину. Иначе нам остается согласиться с этим бешеными… как их… ах, да – суфражистками. Женщина с мужской натурой – это просто вздор!
        – Вы не правы, полковник, – к удивлению Патрика, к разговору присоединился новый участник, некий Дэвид Планкетт. Он терпеть не мог выцеленную Шенаханом пятерку кандидатов в маньяки и обычно уклонялся от разговоров с ними, отделываясь невнятными «да», «нет» и «неужели».
        – Вот как? – Стрикленд начал понемногу багроветь, наливаясь дурной кровью, – возражений он не переносил.
        – Не правы, и майор тоже, – на сей раз худосочный мистер Планкетт не собирался уступать. – Страх крови – это не глупость и не слабость. Это голос предков, зов прошлого. Женщины более чутки, чем мы, мужчины. Они лучше воспринимают мистическую сторону мироздания.
        – Ах, мистическую! – протянул Рэндалл, выпячивая по обыкновению нижнюю губу.
        – Но вы же не можете отрицать, что кровь насквозь мистична!
        Патрик насторожился.
        – Все без исключения первобытные народы считали кровь вместилищем жизненного духа! – настаивал Планкетт. – Более того – если мы обратимся к Библии…
        К Библии мистер Планкетт обращался долго и утомительно. Память у него была потрясающей. При любых других обстоятельствах Патрик давно бы прервал этого зануду. Но сейчас он с величайшим вниманием выслушивал дословные цитаты и ворох собственных измышлений Дэвида Планкетта по их поводу. Нельзя перебивать Планкетта! Мистичность крови, ну надо же. Не это ли искомый маньяк?
        – А если мы вспомним заклинания для остановки крови у северных народов, например, у финнов…
        Судя по физиономии мистера Пенберри, у него не было никакой охоты вспоминать то, чего он никогда не знал.
        – Послушайте, Планкетт, откуда вы взяли все эти нелепости? – вежливостью мистер Пенберри не отличался никогда. – Вы вообще понимаете, что говорите?
        – Как профессор этнографии – безусловно, – отрезал Планкетт.
        Плюх!
        О гребце, неловко завязившем весло, говорят «поймал краба». Что ж, Патрик со всеми своими предположениями тоже «поймал краба», причем гигантского, с плеском поймал! Планкетт не маньяк, восхищенный кровью, а всего-навсего профессор, севший на любимого конька.
        И все же в список подозреваемых его добавить придется. На всякий случай. Чтобы потом не каяться. Вдруг он и в самом деле свихнулся, причем как раз на почве этнографии?
        Дальнейшая беседа не представляла интереса. Рэндалл и Финчли-Финбоун нападали на науку, Стрикленд ее защищал – не из любви к науке, а чтобы не соглашаться с майором. Желчный Пенберри уверял, что не только сам разговор, но даже и его тема невообразимо скучны. Вальяжный белокурый красавец Шерингем поддержал его, заявив, что женщины, с которых и началась беседа, куда более забавны, чем этнография. Майор буркнул, что они скорее смехотворны. После чего лорд Фрэнсис принялся разглагольствовать о женщинах, причем с таким своеобразным знанием вопроса, что от его речей положительно делалось нехорошо. Профессор Планкетт испарился еще на стадии монологов Стрикленда, причем на лице его отчетливо читалось: «С такими друзьями, как полковник, науке и врагов не надо».
        Короче говоря, попытка Патрика провалилась полностью. С досады Патрик махнул на все рукой и проспал утром четыре часа вместо обычных двух, которыми ему приходилось ограничиваться во время этого ни на что не похожего расследования. Лишние два часа сна сотворили чудо. Голова была ясной, досада улеглась и не отвлекала от размышлений – а Шенахану было о чем поразмыслить.
        Ну с чего он взял, что маньяк попадется на разговор о крови? С какой стати он выдаст себя в подобной беседе? Да ни за что! Он ведь для себя самого не просто вампир. Он – вампир, который среди людей маскируется под человека. И мыслить он должен соответственно. Эти ничтожные людишки не имеют права его заподозрить! Вампир, пойманный людьми, – пффф, какое убожество. Все равно, что человек, арестованный компанией сэндвичей. Немыслимое унижение! Этого нипочем нельзя допустить.
        Итак – что будет делать и чего избегать человек, помешанный на том, что он новоявленный Дракула?
        Избегать зеркал.
        Не годится. Зеркал в клубе не так уж мало, а Патрик – один. Возле одного зеркала еще можно попытаться подстеречь, возле нескольких – не укараулишь.
        Избегать чеснока.
        Любителей чесночного соуса среди завсегдатаев можно по пальцам пересчитать. Не подходит.
        Избегать серебра.
        А вот это уже теплее! Столовое серебро в клубе сплошь с ручками из слоновой кости с чудесной резьбой, так что высматривать, кто с неохотой берется за вилку, – дело пустое. Зато почти все члены клуба носят массивные серебряные кольца с изображением молодой луны. Почти… но не все. А кто не носит?
        Майор Джордж Финчли-Финбоун.
        Мистер Генри Рэндалл.
        Мистер Джозеф Данстейбл.
        Мистер Эндрю Картли.
        Майор считает, что мужчины и вообще не должны носить колец – ну, за исключением обручальных. Рэндалл, нувориш и выскочка, полагает, что носить серебро, а не золото ниже его достоинства. Данстейбл, обладатель больной печени и склочного нрава, не любит серебра из-за темных следов на коже. Неплохой скрипач-любитель Картли никогда не носил перстней, чтобы сохранить подвижность пальцев, – по его мнению, кольца и игра на скрипке несовместимы.
        Замечательно. И что это дает в итоге?
        Два имени в обоих списках совпадают. Это может что-то значить. А может не значить ничего. Для окончательного вывода – мало.
        А время идет, и ему нет дела до того, что сыщик Шенахан застрял и топчется на месте. Время идет – и убийца может вновь ударить в любой момент…
        Патрик так ждал и так боялся этого момента, что не упустил бы его нипочем. Он и не упустил. Это ведь пожилой джентльмен может пожаловаться на головокружение и слабость – ничего не поделаешь, возраст дает о себе знать. Но когда молодой художник из числа гостей клуба, смеясь над своим нежданным недомоганием, беспечно рассказывает, что по дороге из клуба потерял сознание, а потом маялся непонятной слабостью, разве это в порядке вещей?
        Патрик просто-напросто осатанел. Маньяк вновь нанес удар – прямо у него под носом. А он прохлопал все на свете, болван этакий! Он даже не знал, на кого злится больше – на преступника или на себя самого. А может быть, на недотепу-художника? Едва ли его ударили по голове. Скорее всего, подкравшись сзади, пережали сонную артерию. А этот простак ничегошеньки не заметил! Да что там, он даже к врачу не обращался!
        Шенахан разливался соловьем. Он убеждал художника, что его талант необходим человечеству и его надо беречь. А значит, беречь себя. Пренебрегать своим здоровьем – да это же просто преступление… нет, я бы вам посоветовал другого врача… нет, что вы, не стоит благодарности… а визитку доктора Мортимера вы все-таки возьмите.
        Художник не только взял визитную карточку Мортимера, но и посетил его. Назавтра Мортимер сообщил Патрику, что интуиция сыщика не подвела – укус честь по чести красовался на шее жертвы. Доктор уверил укушенного, что с таким недомоганием шутить не следует, и прописал ему поездку на юг для поправки здоровья. Художник укатил в Италию, покинув Англию, но не мысли Патрика Шенахана.
        Тренированное внимание и отличная память для сыщика – все равно что вышколенные гаммами и этюдами пальцы для музыканта. Результата без них не достигнуть. Ни на внимание, ни на память Патрик до сих пор пожаловаться не мог. Оставалось надеяться, что и сейчас они его не подведут. Ведь ему предстояло во всех подробностях вспомнить вечер нападения на художника.
        Кто ушел незадолго до жертвы или же сразу вслед? Это во-первых. А во-вторых – кто из них отдал должное кухне «Солнца бессонных» с меньшим пылом, чем обычно, или не ел вообще? Желудок ведь не безразмерный. Высосать из жертвы столько крови, чтобы ей назавтра было худо весь день, на сытый желудок просто не получится.
        Лорд Фрэнсис Шерингем.
        Мистер Эндрю Картли.
        Мистер Джон Пенберри.
        Шерингем, по его словам, пришел в клуб прямиком с какого-то приема, на котором так нагрузился, что не в силах проглотить ни кусочка. У Пенберри разыгрался гастрит, и врач прописал ему диету – о которой он с присущей ему беспардонностью не преминул оповестить всех окружающих. Тощий Картли всегда ест мало, потому что панически боится растолстеть.
        А чтоб им всем пусто было!
        Просто наваждение какое-то. Есть имена, совпадающие в двух списках – в любых двух, – но нет ни одного, которое появилось бы во всех трех. А значит, что-то Патрик упустил.
        Оставалось крайнее средство.
        И Шенахан попросил Тэлбота о новой встрече.


        Встреча состоялась в гостинице «Кларидж», где остановился Тэлбот. Знать бы еще почему – то ли он в Лондоне и в самом деле приезжий, то ли душевная болезнь заставляет его вести себя как подобает охотнику на вампиров и скрывать свое настоящее жилье? Хорошо все-таки, что доктор Мортимер за ним присматривает…
        Но по-настоящему успокоится Шенахан не раньше, чем Мортимер определит Тэлбота на лечение. А для этого надо закончить расследование – иначе Тэлбот, ожидающий результата, просто не даст себя уговорить.
        – Мистер Тэлбот, скажите, вы знакомы с сэром Чарльзом Хардкаслом? Ну, хотя бы шапочно?
        Сэр Чарльз был председателем клуба «Солнце бессонных». И Патрик не мог обратиться к нему напрямую со своей просьбой – потому что не мог объяснить ее причину.
        – Нет, – ответил Тэлбот. – Я ведь даже ваших поручителей не знаю лично. Вам что-то нужно от сэра Чарльза?
        – Да, – ответил Патрик. – Мне нужно, чтобы он на время прекратил выдавать гостевые разрешения.
        – Почему?
        – Потому что я не могу уследить за всеми. Сейчас клуб посещает пятеро гостей, считая меня. Я просто не в состоянии разорваться на четырех Шенаханов! И это теперь – а если гостей прибавится, мне точно не поспеть за каждым.
        – Вы хотите уменьшить число возможных жертв? – Тэлбот бросил на сыщика короткий проницательный взгляд.
        – В каком-то смысле – пожалуй.
        Патрик не то чтобы совсем уж лгал – но, бесспорно, лукавил. Он действительно хотел уменьшить число возможных жертв, и не в каком-то смысле, а в самом прямом. И отнюдь не для того, чтобы проще было охранять оставшихся, а чтобы выманить убийцу. Остаться если и не единственной жертвой, то хотя бы самой подходящей. Он отлично знал, кто, кроме него, может оказаться целью для маньяка. Артур Крейн, чьи офорты и литье сейчас выставлялись в салоне клуба. Неглупый и наблюдательный, но несколько безалаберный Крейн – почти идеальная жертва. Остальные трое – люди положительные, семейные, а Крейн холост и одинок. Если он выживет после нападения безумца, некому будет обратить внимание на следы зубов. Если же нет – некому будет его искать. В последние дни Шенахан глаз не спускал с Крейна: пока не можешь выследить преступника, приглядывай за его мишенью. На присмотр за художником тратились все силы, которые не уходили на представление под названием «Патрик Шенахан и его одинокая неприкаянная жизнь». Нет, ну а что тут такого, спрашивается? Ирландцы, они же все, как на подбор, любители поговорить – а о себе в
особенности. И Шенахан точно такой же. Поначалу помалкивал, а потом обжился в клубе, освоился, вот язык и развязал. И ведь как рассказывает о горьком своем одиночестве – заслушаться, да и только. Прямо слеза прошибает. Особенно если рассказчик выпьет чего-нибудь покрепче.
        Патрик умело лепил из себя образ подходящей жертвы, лепил быстро, но без спешки и суеты. Кем бы ни был убийца, Патрик вытеснял Крейна из его поля зрения. Нет, меньше всего сейчас Шенахану нужны в клубе новые гости. Того и гляди, найдется среди них еще одна возможная жертва – и все труды пойдут прахом.
        Тэлбот вновь взглянул на него испытующе, и Патрик в который уже раз подумал, как же непохож этот человек на безумца. Что поделать, безумие не так легко распознать – иначе поиск маньяка в клубе был бы детской игрой.
        М-да, мистер Шенахан, – что-то много вокруг вас сумасшедших развелось. Один душевнобольной ищет другого – подобное к подобному, не иначе… но как Патрика-то угораздило очутиться между Шляпником и Мартовским Зайцем?
        – Я не прошу отозвать нынешние гостевые разрешения. – произнес Патрик. – Если я вдруг останусь единственным гостем, это будет подозрительно. Только не выписывать новые.
        – Хорошо, – подумав, отозвался Тэлбот. – Вы правы. Это будет сделано. Да, и вот еще что…
        Он нагнулся, не вставая, вытащил из-под стола небольшой саквояж, открыл его ключиком с хитрой бородкой и запустил в него руку.
        – Возьмите это.
        «Это» оказалось наручниками незнакомой Патрику модели.
        – Даже если у вас есть свои, эти все равно лучше. Усиленная пружина. Звенья цепи не паянные, а цельнорезанные. И тройной слой серебра поверх стали. Самые подходящие наручники для вампира.
        Ну, серебро – ерунда, а вот все остальное и впрямь выглядит недурно.
        – Благодарю вас.
        Интересно, почему Тэлбот вдруг решил ни с того ни с сего снабдить его наручниками? Надеется, что Патрик подобрался к преступнику достаточно близко? Если бы! Или он понял, что Шенахан собирается сыграть ва-банк? Едва ли. Ни на что подобное сыщик даже не намекал.
        – И… будьте осторожны, мистер Шенахан, – еще немного помолчав, очень серьезно произнес Тэлбот. – Очень осторожны.


        Обещание свое Тэлбот сдержал. Неизвестно как – но сдержал. На вторые сутки после разговора в «Кларидже» сэр Чарльз призвал членов клуба воздержаться в ближайшее время от приглашения новых гостей. За время существования «Солнца бессонных» такое случалось дважды – когда из клубного сейфа исчезла крупная сумма денег и когда клуб в качестве гостя почтил своим присутствием принц Альберт[8 - Альберт герцог Саксен-Кобург Готский (Франц-Август-Карл-Эммануил, 26 августа 1819 – 14 декабря 1861 гг.) – супруг (принц-консорт) королевы Великобритании Виктории.]. На сей раз касса была в полном порядке, да и визита высоких особ не ожидалось, так что досужие языки замололи с удвоенной силой. Слухи о причинах, сподвигнувших сэра Чарльза на такую просьбу, ходили разные, некоторые весьма странные – и все же ни один не был и вполовину столь диким, как истинная причина, известная только Патрику. А он к пересудам прислушивался только для виду, и не потому даже, что отлично знал, в чем дело, – просто все его внимание было поглощено четырьмя гостями клуба и в особенности Артуром Крейном. Убийца единожды нанес удар в
присутствии Патрика, и только чистое везение сохранило жизнь растяпе-художнику. Второй раз Патрик подобного не допустит.
        Впрочем, недооценивать везение Шенахан склонен не был. Это сторонним наблюдателям вольно утверждать, что сыщик должен полагаться на свой могучий интеллект, а не на случайности. А любой настоящий, невыдуманный сыщик знает, как часто случай приходит на помощь. Разумеется, если ты способен его распознать. Везение благоволит тем, кто хорошо подготовлен. Патрик был готов приметить любую мелочь, хоть бы и с горчичное зерно – и благосклонный случай сделал ему поистине королевский подарок, зная, что Шенахан его нипочем не упустит, как не упускал из виду Артура Крейна. Между Крейном и Шенаханом даже завязалось нечто вроде приятельства. И когда Крейн предложил ему наведаться в галерею «Солнца бессонных», где выставлялись его работы, Патрик не отказался, и в этом не было ничего случайного. Случайность была в том, что один из офортов Крейна изображал игрока за карточным столом, – и разговор как-то сам собой свернул в сторону карт, а там и к обсуждению лучших игроков клуба.
        – Воля ваша, а я бы с Шерингемом никогда не сел играть, – сообщил Крейн.
        – Почему? – полюбопытствовал Патрик: лорд Фрэнсис играл хорошо, в этом он имел возможность убедиться.
        – Крохобор он, – поморщился Крейн. – Проиграть ему – за грошовую сумму всю душу вымотает, выиграть у такого – наплачешься.
        – Крохобор? – непритворно удивился Шенахан. – Да с какой стати? Состояние у него неплохое…
        – Вот именно, – кивнул Крейн. – При его доходах быть мелочным скрягой – уму непостижимо. Нет, я понимаю, когда промотавшаяся леди носит стразы вместо бриллиантов, – но когда состоятельный лорд носит мельхиор вместо серебра… кем надо быть, чтобы на такой ерунде выгадывать?
        – Крейн, – вымолвил Патрик враз захолодевшими губами, – вы о чем говорите?
        – О клубном кольце, – ответил тот. – Оно у него не серебряное.
        – Быть не может… – тихо, словно опасаясь спугнуть услышанное, произнес Патрик. – Вы ничего не путаете? Вы ведь его перстень в руках не держали…
        – Не держал. Но уверен, что он легче, чем нужно. Это мельхиор, поверьте, – Крейн протянул руку к ближайшей отливке – печальная наяда задумчиво расчесывала длинные волосы. – Вот это – серебро. А у Шерингема – мельхиор. Поймите, Шенахан, я не могу ошибиться, я с этим дело имею слишком давно. Бронза, серебро. Я свою первую фигуру отлил в пятнадцать лет – как сейчас ее помню, мальчик с виноградной гроздью, на выставке ее назвали «Детство Диониса». А сейчас мне тридцать четыре. Я двадцать лет без года работаю с металлом. И я каждый Божий день из этих девятнадцати лет поставлю на то, что Шерингем носит мельхиор!
        Голова у Патрика так и кружилась: разгадка тайны улыбнулась ему, словно прекрасная дама пылкому влюбленному, вознаграждая за все тяготы.
        Более сомнений быть не могло. Вот он, искомый безумец – единственный и неповторимый. Вот она, его вывернутая логика во всей красе! Разумеется, маньяка не могло быть в списке не носящих кольца! И как только Патрик не подумал об этом раньше? Ведь убийца возомнил себя не просто вампиром, а вампиром, который прикидывается человеком! И если обычный кровопийца не наденет серебряный перстень, то кровопийца замаскированный притворится, что надел.
        Лорд Фрэнсис.
        Поклонник идеи сверхчеловека.
        Не съевший ни кусочка в ночь нападения.
        Обладатель мельхиорового кольца.
        Три списка наконец-то сошлись вместе – и на их пересечении оказалось одно и только одно имя.
        Оставалось сделать последний шаг. Поймать Шерингема с поличным, при попытке нападения. Все остальное – не повод для ареста. Закон не запрещает зачитываться Ницше и Штирнером, изредка отказываться от клубного ужина и носить мельхиор вместо серебра. Но вот набрасываться на людей, оглушать их и обескровливать закон, безусловно, запрещает. Теперь Патрик в точности знал, кого он подкарауливает. И был уверен, что лорд Фрэнсис вот-вот нападет. Он не мог бы объяснить, откуда взялась эта уверенность, но чуял непреложно, что время ожидания подходит к концу.
        Чутье не подвело сыщика. Всего трое суток миновало с разговора в галерее, и Патрик глаз не спускал с Крейна и Шерингема каждую из последующих трех ночей. А на четвертую он увидел, как лорд Фрэнсис лениво ковыряет вилкой салат, а потом и вовсе отставляет тарелку с равнодушным вздохом.
        Беспечный прохожий может не заметить притаившейся в траве змеи – но единожды увидев, потерять ее взглядом невозможно. Отвернись, а потом взгляни снова – и увиденное прежде так и бросится в глаза. И уже невозможно понять – как ты мог не различить эти очертания раньше? Патрик смотрел на Шерингема и не понимал – как же он с первого взгляда не распознал под маской барственной лени собранность хищника перед прыжком, под личиной аристократической надменности – наглую самоуверенность убийцы, под прикрытием лощеных манер – пустую душу безумца? Перед ним сидел маньяк, готовый напасть. И будь Патрик проклят, если он позволит даже дотронуться до Крейна! Счет пошел уже не на часы – на минуты. Сколько их еще осталось до покушения? Довольно глянуть на Шерингема, чтобы понять – немного.
        Лорд Фрэнсис бездумно постукивает пальцами по колену – движением, казалось бы, лениво-рассеянным, а на самом деле нетерпеливым. Ты уже не здесь, Шерингем, ты уже весь там, за клубной дверью, на улице, в саду, ты там, где волглая весенняя ночь оседает росой на еще голых ветвях, где безлюдье заставляет дальние звуки казаться близкими, ты там, где над темными крышами висит почти полная луна с чуть заметной ущербинкой, где свет газовых фонарей облизывает мостовые. Ты уже там, Шерингем, а здесь – только твое тело… надо же, как тебе невтерпеж. Ты еще не напал – но уже ощущаешь своим ртом толчок чужого пульса, чужой жизни, жаркой и солоноватой, ты уже упиваешься властью над жертвой, обмякшей в твоих руках. Ты и не ведаешь, что твоему безумию сегодня будет положен предел. На кого из двоих ты нацелился? На Крейна? Если так, ты будешь разочарован. Потому что не Крейн встретится тебе этой ночью. Хищник, ты не знаешь, что на тебя открыта охота!
        Гневный азарт захлестнул Патрика с головой. Он едва мог усидеть на месте. Изматывающий поиск подошел к концу, долгое ожидание сбылось. Сегодня убийца будет взят с поличным. Только бы Крейну не вздумалось прогуляться! Тогда все планы поимки меняются, тогда придется придумывать, как его задержать, – или последовать за ним.
        Но нет, Крейн и не собирался покидать клуб. По крайней мере, прямо сейчас. Но… чем черт не шутит! Может быть, выйти первым, подставляя себя совсем уже напрямую? Да не опасайся Патрик оставить художника в обществе лорда Фрэнсиса без присмотра, он бы уже час назад был на улице! Он мысленно уже и был там – душой, разумом, волей, всем своим существом, готовым настичь маньяка и защитить жертву. Точь-в-точь как и лорд Фрэнсис, в клубе Патрик присутствовал лишь телесно, пусть даже его тело и смотрело в оба, бдительно подмечая каждое движение Шерингема. И когда Шерингем наконец-то вышел, Патрик лишь неимоверным усилием воли удержал свое тело от желания немедленно воссоединиться с душой, заставив себя промедлить несколько невыносимых минут. Он почти не помнил, как принял из рук гардеробщика свое пальто, шляпу и зонт, как переложил незаметно наручники в карман пальто, как распахнул дверь, выходя в темноту, где притаилось чужое ожидание.
        Когда дверь за ним захлопнулась, он постоял немного, чтобы дать глазам првыкнуть к ночному мраку, и двинулся прочь принужденно ровной походкой подвыпившего человека. Каждый шаг его отдавался с невыносимо гулкой отчетливостью. Но, как он ни напрягал слух, ему не удавалось расслышать никаких шагов, кроме собственных. Неужели он ошибся? Неужели Шерингем просто ушел? Или… или он вернулся, чтобы подкараулить вовсе даже не Шенахана, а Крейна?
        Но нет, Шерингем поджидал именно Патрика. И все же Патрик так и не услышал его. Лорд Фрэнсис возник словно бы из ниоткуда – как если бы минуту назад он был не существом из плоти и крови, а набором случайных пятен на штукатурке, и только когда Патрик поравнялся с ним, он отделился от стены, чтобы броситься, сдернуть с намеченной жертвы шарф, обнажая шею, и вонзить в нее клыки.
        От неожиданности Патрик не только выронил зонт, он еще и напрочь забыл, зачем нужны наручники, забыл, что собирался надеть их на убийцу, он и вообще едва не забыл, что в кармане его пальто что-то лежит. По счастью, его рука безотчетно сжалась вокруг цепи – и Патрик выхватил их из кармана, рванулся прочь, взвыв от внезапной боли в шее, и огрел Шерингема наручниками по голове, словно кистенем.
        Шерингем с воплем отпрянул – окровавленный рот, окровавленный висок, быстрое и тяжелое дыхание, суженные злобой глаза… сквозь личину окончательно проступило подлинное лицо.
        – Ты! – яростно выдохнул Шерингем. – Клоп недодавленный! С вампиром тягаться вздумал?!
        – Клоп здесь ты! – рявкнул Патрик, бросаясь в атаку. – А я – ирландец!
        Он и раньше слышал, что сумасшедшие нечеловечески сильны. Теперь ему пришлось в этом убедиться. Шерингем был силен, как лошадь, и гибок, как кот, – ни с ног его сбить, ни заломать, завернув руку за спину и ткнув лицом в землю, ни даже заставить отступить. Патрик лупил наручниками вовсю, у Шерингема все лицо было в крови, но безумец почти этого не замечал. Патрик врезал ему левой снизу в челюсть, что было сил – бесполезно, с тем же успехом можно бить кулаком фонарный столб. Шерингем даже не пошатнулся – только зубы лязгнули. А потом ухмыльнулся кровавым ртом как-то особенно мерзко, и тяжелый удар под ложечку вышиб из Патрика короткий рваный кашель, и еще раз, перед тем, как Шерингем швырнул своего противника оземь.
        Патрик отчаянно пытался хоть как-то вдохнуть – но каменно тяжелые колени уже прижали его к земле.
        – Допрыгался, умник, – удовлетворенно произнес Шерингем и расхохотался. Его рука пребольно вцепилась Патрику в волосы и приподняла голову, чуть приотвернув ее в сторону, чтобы удобнее было добраться до шеи. Шерингем наклонился к ней, все еще смеясь, – и в следующий миг захлебнулся смехом, когда чужая рука ухватила за волосы уже его, оттаскивая от горла жертвы.
        Безумец все-таки был невероятно быстрым. Он даже успел обернуться. Но больше он не успел ничего. Невесть откуда взявшийся Тэлбот не дал ему ни единого шанса. Патрик увидел мгновенный острый блеск – а потом лорд Фрэнсис удивленно вскрикнул на вдохе. Хватка его ослабла, тело утратило вес – и на Патрика неправдоподобно медленно посыпались густые хлопья черного пепла, только что бывшие Фрэнсисом Шерингемом. Следом на грудь ему шмякнулся кинжал.
        – Чт-т-тто… что это… было? – чужим, незнакомым ему голосом сипло выдавил Патрик.
        – Вампир, – ответил Тэлбот.
        За его спиной показался еще один силуэт, но Шенахан не сумел разглядеть, кто это. К горлу подкатила внезапная дурнота, в глазах потемнело, и Патрик потерял сознание.


        В себя он пришел на садовой скамейке. Ворот его был расстегнут, галстук ослаблен, и ночной воздух беспрепятственно холодил обнаженную шею. Место укуса болело, разбитая в драке губа саднила вдвойне, жарко обожженная коньяком. Фляжку с коньяком подносил к его рту Роджер Мортимер.
        – Шенахан, дружище, тысяча извинений! – пылко произнес он, когда Патрик открыл глаза. – Мы не предполагали, что на вас это так подействует.
        Что-то в этой фразе было неправильным, но Патрик не мог понять, что именно. В голове плавал туман, мешая сосредоточиться. Патрик нахмурил брови, пытаясь поймать неправильность, – и голова взорвалась болью. Но именно боль и прояснила сознание.
        – «Мы»? – в упор спросил он, и виноватый взгляд доктора был ему однозначным ответом.
        – Мы, – подтвердил Тэлбот, поддерживая Патрика за плечи.
        – Признаться, я был удивлен, когда вы пришли ко мне с объявлением Джеймса, – помолчав, сказал Мортимер. – Но и обрадован. Ваше чувство ответственности наилучшим образом подтверждало справедливость нашего выбора.
        – Вы ведь не единственный откликнулись на объявление, мистер Шенахан, – пояснил Тэлбот. – Но выбрали мы именно вас.
        – Почему? – все еще сипло спросил Патрик.
        Он уже понял, что Мортимер и Тэлбот были знакомы куда раньше, чем убийца дал объявление о том, что нуждается в сыщике, и не только понял, но и принял. Вампиры существуют. Тэлбот не сумасшедший. Они с Мортимером давние знакомцы. Разве это странно? Ничуть.
        – Прежде всего потому, что вы – рационалист до мозга костей, мистер Шенахан, – ответил Тэлбот. – И ни в каких вампиров не верите. Вы сыщик, а не мистик. Нам был нужен сыщик, который станет искать убийцу, а не любитель сверхъестественного, который будет искать вампира.
        – Почему? – вновь спросил Патрик.
        В конце концов, отправить выслеживать вампиров человека, который в них верит, только логично.
        – Ну, хотя бы уже потому, что Шерингем – не единственный вампир, посещающий «Солнце бессонных». Но только он – убийца.
        Патрик уставился на Тэлбота в немом изумлении.
        – А что вас так удивляет, Шенахан? – мягко поинтересовался Мортимер. – Кто вам сказал, что любой вампир – непременно убийца? Все не так просто, как вам кажется. Доктор Фрейд плакал бы от восторга навзрыд, попадись ему хоть один вампир в пациенты.
        – Почему? – спросил Патрик в третий раз.
        – Шенахан, а вы представьте себе, каково это – стать вампиром. Еще вчера ты был человеком, а сегодня уже не человек. Еще вчера люди вокруг были друзьями, врагами, родней, любимыми – а сегодня стали пищей. Это страшное потрясение, и не всякий его выдерживает. Многие ломаются именно здесь, на самом начальном этапе. Психика уязвима, и то, что это уже не психика человека, дела не меняет. Нелегко сохранить рассудок, получив бессмертие ценой человеческой крови. Древним божествам кровь жертв была не в диковинку – но вчерашним людям опасно возомнить себя богами. Это путь к сумасшествию.
        – А кем же они себя считают?
        – Сеньорами, – не задумываясь, ответил Мортимер. – Себя – сеньорами, людей – вассалами. Кровь – это подать, которую они берут с людей, вассальная дань. И у сеньора есть закон и есть долг перед ленником. И закон запрещает принимать дань от одного человека дважды и пить больше, чем полпинты. Этого довольно для поддержания бессмертия. А для поддержания рассудка наилучший способ – благотворительность.
        Патрику казалось, что на сегодня лимит его изумления исчерпан. Сейчас он понял, что ошибался.
        – Во всех ее видах, – продолжал меж тем Мортимер. – Строительство больниц, школ, концертных залов и галерей, ассигнование средств на научные исследования, да мало ли что еще… вы и не представляете себе, какова доля вампиров в подобных начинаниях. Ну, а те, кто недостаточно для этого богат, отдают свой долг людям иначе – каждый на своей территории. Среди вампиров много врачей, исследователей, полицейских. В конце концов, похождения Джека-Потрошителя прервал вовсе не Скотланд-Ярд, а вампир Уайтчепела.
        – Надо же, какая идиллия, – недоверчиво произнес Патрик. – Вот только если все так благолепно, откуда же берутся такие, как Шерингем?
        – По недосмотру, – вздохнул Тэлбот. – Именно потому, что случаются такие, как Шерингем, и нужны такие, как я. Видите ли, у вампиров очень сильный внутренний запрет на убийство себе подобных.
        Патрик забрал у Мортимера фляжку, глотнул и только тогда посмотрел на Тэлбота в упор.
        – Да, – произнес Тэлбот, не опуская глаз. – Вы верно поняли, мистер Шенахан. Я работаю на вампиров. Это они обучили меня моей профессии. Обычному необученному человеку с вампиром не справиться, как вы успели убедиться, – даже и пробовать не стоит.
        – А я как раз такой и есть, – едко парировал Патрик. – Обычный и необученный. Однако вам это не помешало, когда вы отправляли меня в клуб одного и без присмотра.
        – Одного, но не без присмотра, – возразил Тэлбот. – Безусловно, риск был, но меньший, чем вы думаете. Наверное, вы кляли меня на чем свет стоит за требование подавать мне ежедневные отчеты. Но они позволяли мне следить за происходящим, не появляясь в клубе. А как только я понял, что вы подбираетесь к убийце вплотную, я дал вам наручники. А это вещица не простая. Вы не могли бы забыть их или просто оставить дома, даже если бы и захотели.
        – Не очень-то я и сумел ими воспользоваться, – пристыженно пробормотал Патрик.
        – А это не так и важно, – махнул рукой Тэлбот. – Главное, что они зачарованы.
        Зачарованы? А отчего бы и нет? Если есть вампиры – отчего бы и не быть магии?
        – И как только вы услышали Зов, они подали мне сигнал, – добавил Тэлбот. – Так что я смог появиться вовремя.
        – Зов? – непонимающе нахмурился Патрик. – Какой еще зов?
        – Приказ прийти туда, где вас ждет вампир, – пояснил Тэлбот.
        – Но я ничего подобного не слышал! – запротестовал Патрик.
        Мортимер мягко рассмеялся.
        – Шенахан, дружище, – а как вы это себе представляете? Если человек вдруг ни с того ни с сего слышит в голове голос: «А ну-ка, живо ступай туда-то и туда!» – неужели он пойдет, куда голос велит, а не к врачу? Нет, Зов имеет совершенно иную природу. Он ощущается как свои, а не чужие побуждения. Вопреки слухам, вампиры не умеют читать мысли – иначе таких, как Шерингем, никто и никогда не сделал бы вампиром. Но они умеют мысли внушать. Человек получает приказ прийти – а заодно и приказ найти причину это сделать. Вескую для него самого и ничем не подозрительную для окружающих, если кто-то спросит невзначай, куда и зачем он вдруг сорвался. Вот вас что привело в лапы Шерингема?
        – Я опасался, что он нападет на Крейна, – медленно ответил Патрик, чувствуя себя редкостным дураком. – Я видел, что он не ест, значит, собирается напасть, и боялся, что Крейн ему подвернется. Поэтому я вышел первым… чтобы подкараулить Шерингема.
        Теперь, задним числом, он понимал, насколько неестественным было его нетерпение.
        – Желание защитить, – кивнул Мортимер. – Желание настичь убийцу. Чувство долга. Очень сильная мотивация. Очень. Ему и звать не было нужды – вы бы и так вышли. Вы и в самом деле замечательный человек, Шенахан. Мы не ошиблись в выборе.
        И снова – «мы»…
        – Мортимер, – тихо, но твердо произнес Патрик, – почему выбирал не только Тэлбот, а вы оба? Какое вы вообще имеете к этому отношение?
        Мортимер в ответ широко улыбнулся – и в лунном свете сахарно блеснули клыки.
        – Самое прямое, – ответил он. – Я – вампир больницы Чаринг-Кросс и ее окрестностей. И пока это моя территория, никто не будет убивать на ней безнаказанно.



        Александр Бачило
        Прожигатель

        Джек Промиси по прозвищу Посуляй, он вообще с придурью. То предлагает ограбить почтовую карету, и плевать ему на стражу, то на кладбище пойти отказывается. Нет, не сказать, что он трус или хвастун. Карету-то мы подломили ведь, лихо подломили. Посуляй сам все придумал, сам и повел нас на дорогу у цыганской кузни. Сам и опозорился. Не почтовая карета оказалась, а тюремная. Их в Бристоле часто под почту красят, чтоб народ поменьше глазел. Да и то сказать – что мешок с депешами, что мешок с костями – все государственный груз. Вот только казначейского мешка с гинеями там не оказалось. Один бедолага, по рукам-ногам цепями скованный, как тот базарный фокусник, что из сундука через заднюю стенку вылезает.
        Посуляй так рассердился, когда его увидел, что и слова сказать не дал. Тот, может, поблагодарить хотел, но Посуляй его по шеяке, по шеяке – «Проваливай, – говорит, – чтоб глаза мои тебя не видели. Мне с государственными преступниками говорить не о чем, я честный вор! Встретимся под виселицей, тогда и перетрем за жизнь!»
        Так и прогнал, прямо в цепях. Правда, там кузня рядом. Это я точно знаю. Посуляй еще до скачка со здоровенным цыганом-молотобойцем шептался. В долю, что ли, хотел взять?
        Да, о чем я начал-то? А! Про кладбище. Хоронили в Квинсе старого лорда из Адмиралтейства. Маленький Стрига прибежал – народу, говорит! Пьяному сторожу упасть негде.
        Ну, я, Посуляя не дожидаясь, дал команду нашим – чистить перья, котелки сапожной ваксой надраивать. В приличное общество выходим – лордову родню пощипать. Не каждый день такое счастье. Щипачи мои дело знают – не пожалели и штору, вчера только краденную в бродячем цирке, черную, с серебряными звездами, разодрали на галстуки. Только приоделись, прилизались, тут и Посуляй явился. «Это что, – говорит, – за гильдия трубочистов? Воскресную школу решили ограбить?»
        – Почему сразу – ограбить? – обиделся я. – Джентльмены желают выразить соболезнования родным лорда Септимера и принести облегчение их исстрадавшимся кошелькам.
        – Лорд Септимер умер? – Посуляй нахмурился.
        – А я тебе о чем толкую! Преставился, упырь. Говорят, за морем был на излечении, а вернулся в гробу. Там сейчас полкабинета министров собралось! И у каждого – вот такой кошель с золотом! – я показал. – Не говоря уж о батистовых платках с гербами – просто на земле валяются! Собирай, отжимай слезы и неси хромому галантерейщику, по тридцать шиллингов за штуку!
        Вижу – Посуляй меня и не слушает совсем. Задумался глубже утопленника.
        – Ну, чего ты встал? – спрашиваю. – Айда на кладбище, пока всех пускают!
        В первый раз за все наше знакомство не увидел я в глазах Посуляя радости от близкой поживы.
        – Хорошо, – говорит, – идите.
        – То есть как – идите?! А ты?
        И тут Посуляй нам выдал – я чуть на собственный котелок не сел.
        – Видишь ли, Бен, говорит, – никак нельзя мне на кладбище. Я в ту пятницу нехорошо про лорда говорил…
        Я прямо растерялся.
        – Да разве про лорда кто-нибудь хоть раз в жизни сказал хорошо?! Пес цепной, а не лорд, царствие ему бесово и сухих дров под сковородку!
        – Напрасно ты так, брат мой, Брикс, – губки постно жмет Посуляй. – Все же и лорд – чей-то там муж, поди, отец семейства, королеве слуга.
        – Ну и герб ему на спину! – отвечаю. – Нам-то какая печаль? Тебе ли не знать, Посуляй, что этот Септимер похвалялся нашего брата, честного карманного добытчика, развесить вдоль платановой аллеи вместо фонарей!
        – В том-то и дело, – вздыхает Посуляй. – Я ведь так в Пьяной лавочке и сказал: раньше лорда Септимера зароют с почестями да под волынку, чем он меня поймает. Сам видишь: он условие выполнил. Явись я теперь на кладбище, старик, чего доброго, из гроба встанет и платежа потребует…
        Так ведь и не пошел в тот раз Посуляй с нами. Я, грешным делом, подумал, что не пустили его дела амурные. Ведь не струсил же, в самом деле! А вернее всего – Дина свидание назначила. Крепко эта актриска ему голову заморочила, ходил за ней, как за невестой, мы уж свадьбы ждали. Да куда там! Прошло время – много разного я понял и про Посуляя, и про актрис, и про нас, чертей карманных, и про лорда Септимера, и про все королевство, про небо и землю, и лучше бы мне всего этого не знать…
        Недели с той поживы не прошло – снова Стрига в нору прибегает, глаза, как блюдца.
        – Идет! – кричит. – Шибко идет!
        А кто идет – и выговорить, сердяга, не может – разгорелся, ноги сами коленца выписывают, чуть копытца не отбрасывают.
        Ну, обратали его кое-как, усадили на мешок с рухлядью, да съездили легонько по сопатке, чтобы не дергался.
        – Кто идет-то? – спрашиваю. – Облава? Фараоны? Гвардейский патруль?
        – Остров, – говорит, – идет. Скоро с маяком поравняется.
        – Че-его?! – ребята за столом железку катали, так забыли и про карты. – Ты не ври, припадочный, а то еще раз по сопатке получишь!
        – Чтоб я честной доли не видал! – обзывается Стрига. – Чин-чинарем – остров! Скала повыше нашей Кабаньей горы! Лес густой по берегам! А волны гонит, как в шторм! Да вы вертушку-то отомкните, сами послушайте, чего в городе делается!
        Высунулся я в форточку – и правда! Топот, гам, все в порт бегут, «Остров, – кричат, – остров пришел!»
        Наши тоже услыхали, удивляются:
        – Что же это будет? Война?
        – Нет, не должно. Что за война без пушечного грома? Да и потом – у нас с островными союз. Должно быть, торговать хотят. А в этом деле без нас, «карманных расходов», как говорит господин государственный казначей, никак не обойдется. Стало быть – подъем, фартовые! Стройся в боевые порядки – строго как попало – и в порт.
        Я уж и крылатку натянул, на три размера побольше той, что коню велика, – для ручного простора…
        Как вдруг с улицы – свист. Гарри Пучеглаз предупреждает: чужой человек до норы прет. Ладно. В одиночку – пусть прет, чего там. Встретим.
        Скоро и появился он – тощий парень, но жилистый, видно, бывал в пляске с подружкой, которая на ночь косу не расплетает, а точит.
        Ну, я сижу, ручки смирно сложил, большой палец, будто ненароком, в петлю на лацкане продел.
        Но этот фартового знака не понимает – не наш человек… А ведь я его где-то видел!
        – Мне нужен предводитель! – говорит. Через губу этак, с презреньицем. Ну прямо королевский прокурор!
        – Эх, брат мой, – вздыхаю. – Всем нам нужен предводитель на неторном жизненном пути нашем! Только это вам не сюда, а в церковь… Благочестивые отцы – вот предводители всех страждущих духовного руководства!
        Он в ответ морщится, будто кислого хватил.
        – Благодарю вас за совет. Но передайте предводителю, что его ожидает человек, которому он дал важное поручение… Если не верите… впрочем, я понимаю, это ваша обязанность – не верить. Но я пришел один, при мне нет оружия. Пусть меня обыщут, пусть свяжут, черт побери! Но я должен с ним говорить. Не думаете же вы, что я разорву путы и голыми руками убью вашего начальника!
        И тут я, наконец, узнал его. Мать честная! Да это же тот самый мешок с костями, бедолага в цепях, которого мы вынули из тюремной кареты! Отъелся, конечно, заматерел… пожалуй, веревки-то мог бы и порвать – крепкий боец, да еще, видно, из благородных – офицер! Но узнать можно. Он и есть.
        «Ах ты ж, – думаю, – Посуляй-хитрец! Обвел фартовых вокруг пальца!» Ну конечно, кто из нас подписался бы на такое дело – спасать забесплатно государственного преступника? Да ни в жизнь! Вот он и выдумал почтовую карету с золотишком! Ну, шкодник! Зачем же ему этот вояка понадобился? Всякие там долги чести у нас, прямо скажем, не в чести. Шкуру-то свою подставляем, не казенную!
        – Не торопитесь, – говорю, – сэр. Предводитель нынче в отъезде. Беглыми каторжниками интересуется, говорят, за них премию дают. Вы, часом, ни одного беглого не знаете?
        Думаю, ну поддел я тебя! Посмотрим, что теперь запоешь!
        Но он только головой мотает, как лошадь.
        – Некогда! Некогда церемонии разводить! Я тебя тоже узнал, фартовый. Не беспокойся, порядки знаю, и не пришел бы сюда без приглашения, если бы у нас – у всех нас! – была хоть одна лишняя минута!
        И тут, будто в подтверждение, пол под ногами дрогнул. Да так дрогнул, что и табуретка из-под задницы вылетела. Стена качнулась – вот-вот рухнет! По всему дому грохот, с кухни звон колокольный – горшки с полки посыпались. Окно – так просто наружу выпало, будто и не было его, ветром коптилку задуло, и слышу – по всему переулку стекла, кирпичи, вывески жестяные, черепица – дождем!
        Ребята – кто на пол попадал, кто, наоборот, на ноги повскакал, друг за друга хватаются. Однако раз тряхнуло, отгрохотало – и больше не повторилось, утихло. Тут и Посуляй из каморки своей прибежал, морда со сна помята – под утро только с работы пришел.
        – В чем дело? – спрашивает. – Конец света, что ли?
        И вдруг, будто на стену наткнулся, – увидел гостя. Тот тоже на него смотрит значительно, мол, просыпайся быстрее.
        – Остров сел на мель, – говорит.
        Вижу – проснулся наш Посуляй, ни в одном глазу дрёмы не осталось. И не землетрясение его разбудило, а вот эти три слова.
        – Как остров?! – переспрашивает. – Откуда?
        – С запада – юго-запада, – докладывает вояка.
        И уж губу свою дворянскую не выпячивает, со всем уважением доносит. Ну да удивляться нечему, небось уважишь того, кто тебя из тюряги вытащил. Руки будешь целовать, хоть бы и разбойнику…
        Посуляй нахмурился, не может в толк взять.
        – Что им здесь нужно, островитянам?
        Гость оглянулся по сторонам и тихо:
        – Верный человек в порту говорит, что остров пришел прямым ходом из океана. На сигналы гелиографа не отвечал, флагов не выбросил. На рейде хода не сбавил. Адмиралтейство в растерянности. Даже если это вторжение – зачем садиться на мель? Почему нет артиллерийской дуэли с фортами порта? Все говорит о том, что на острове беда…
        – А, черт! Живо в порт! – Посуляй схватил плащ, шляпу – и на выход. – Всем сидеть в норе, пока не вернусь! Брикс! Ты со мной!
        Ну слава богу, и про меня вспомнил. А то я уж начал думать, что старые кореша теперь побоку…


        Господь святый, крепкий! Что в порту творилось! Которые суда на берег выбросило, а которые на мелководье кверху брюхом торчат, постройки, цейхгаузы, рыбацкие мазанки смыло до самого Набережного собора, да и тот уцелел только оттого, что на холме. Где маяк был – одни волны гуляют, вся акватория в обломках, и осталось той акватории – узенький проливчик между нашим берегом и островом.
        На острове тоже словно ураган прошел. Деревья многие повалило, скала, говорят, была одна, да расселась вдоль – ни дать, ни взять, рога из лесу торчат. Никогда я прежде плавучих островов не видал, а тут полюбовался всласть. Какая же громадина! Будто и не было у нас моря сроду – земля от края и до края.
        Народ, особенно из тех, чьи дома далеко от берега, тоже стоит, дивится, пальцами в разные стороны тычет. А кто из рыбацких поселков, те, понятное дело, воем воют, островитян черными словами поминают. Повоешь, без крыши-то оставшись, без лодки и без сетей – все смыло. А если что и уцелело, так не пускают никого к берегу, пригнали солдат, поставили оцепление. Ждут чего-то.
        Но со стороны острова – ни звука, ни знака, будто вымерли тамошние до последнего человека. Посуляй стоит, смотрит, сам мрачнее тучи. Удивительно! Чего ему-то страдать? Наши сети волной не смоет, потому как мы – ловцы в море людском.
        – Может, позвать карманных? – тихо спрашиваю. – Народу-то сколько! Не без прибыли можно быть.
        Молчит Посуляй, ноготь грызет. Потом поворачивается к вояке.
        – Это не может быть Кетания, – говорит, и видно, что сам себе не верит. – Вы должны знать все острова, граф. Ведь это не она?
        А граф, смотрю, тоже голову повесил, руками разводит.
        – Увы, сомнений быть не может. Это Кетания, милорд.
        Я аж закашлялся от неожиданности. Милорд?! Это наш-то Посуляй?! Вот так новость! Почище явления острова!
        Но они на меня и внимания не обращают. Граф где-то зрительную трубку надыбал, так Посуляй к ней глазом прилип, не оторвешь. Водит и водит из стороны в сторону.
        – Мы должны туда попасть!
        – Это может быть опасно. Что, если на острове чума?
        – Ерунда! – Посуляй только плечом дернул. – Бен, можешь раздобыть лодку?
        Что тут скажешь?
        – Раздобыть-то не штука, – говорю. – Только сдается мне, что вон там, под бережком, адмиралтейские шлюпки маячат. Мимо них хрен пройдешь… милорд.
        Посуляй только плюнул с досады и снова давай трубкой водить – теперь по толпе перед оцеплением. Поводил, поводил и вдруг замер.
        – Дина!
        Не знаю, чего ее в самую гущу народа понесло. Говорят, для женщины сплетни, как для моряка грог с ромом – жить без них не могут. А может, как раз Посуляя искала, потому как где же еще карманника искать, если не в толпе?
        Обрадовалась, когда мы подошли, беспокоилась, видно, за него, шалопая, милорда нашего. Давай рассказывать, что у них в театре стена обвалилась, кассира слегка кирпичом пришибло, оттого сегодняшнее представление отменяется. Да и до представлений ли тут? Весь город на берегу.
        Щебетала так, щебетала, потом вдруг замолкла. Видит, Посуляй как в воду опущенный, молчит и все на остров поглядывает. Ну, Дина из него быстро вытянула, в чем закавыка. Женщины это умеют.
        – На остров попасть? – смеется. – Тоже мне, затруднение!
        Махнула кэбмену, велела нам дожидаться тут и укатила.
        Посуляй прямо расцвел. Поглядел ей вслед, потом графа услал с поручением, повернулся ко мне, подмигнул с усмешкой.
        – Что, Бен, накормил я тебя сегодня государственными тайнами? Ладно уж, спрашивай!
        Я не знаю, с чего и начать.
        – Не того мы происхождения, – говорю скромно, – чтобы лордам вопросы задавать…
        – Брось, Брикс! – в плечо меня толкает. – Мало мы с тобой пенника из одного черепка выхлебали? Для тебя я как был Посуляй, так Посуляем и останусь. Вот с графом Кухом мы кошельки на базарах не резали – пускай он меня и зовет милордом да высочеством. К тому же он островитянин, а стало быть – мой подданный. Сбежал я от них, Бен. Нет скучнее жизни, чем при дворе папаши моего благословенного. Ты только Дине не говори, вокруг нее и так лорды увиваются, как мухи. Она их терпеть не может…
        – Так чего ж ты на остров рвешься? – спрашиваю. – На что он тебе?
        – Как на что?! – удивляется. – Не век же папаше императорствовать! Да и я когда-нибудь остепенюсь. Чего островами разбрасываться? У тебя вот в норе под лежанкой четыре пары сапог ненадеванных. Попробуй кто-нибудь одну отними!
        – Да, это верно…
        В общем, перетерли мы с ним это дело по-людски, без обид. Протолкались в погребок – народу тьма! – опрокинули по ковшику. В самом деле, думаю, не виноват же Посуляй в том, что он Островной империи принц! У всякого свой норов. Может, ему с карманниками веселее. Хотя будь у меня такой папаша… эх!
        Тут и граф Кух подошел. Смотрю – он будто толще стал и тихонько так позвякивает под плащом.
        – Четыре шестизарядных, – докладывает. – И по сотне орешков на каждый.
        Смотри-ка ты! Ловко провернул дельце. Толковый мужик, хоть и граф. Я так понимаю, что у островных тут землячество не хуже нашего фартового цеха. Недаром их сажают порой – за шпионаж, не иначе. Ну да мне это без разницы, я в полиции не служу. А вот почему Посуляй на похороны лорда Септимера не пошел, теперь мне ясно, как на ладошке. Не хотел, чтобы свои признали. Хитер, черт!
        Часу не прошло – Дина вернулась. Подает Посуляю бумагу, а в бумаге той – ни много ни мало:
        «Приказ суперинтенданта приморского дивизиона сэра Эдмунда Хендерсона всем воинских, гражданских и прочих чинов лицам оказывать содействие и поддержку специальному департаментскому сыщику именем Моос и троим его помощникам в произведении обследования новоприбывшего острова, с привлечением армейского и флотского контингента или без оного. Дано сего числа в резиденции…» и прочее. Собственноручная подпись. Печать департамента. Только что пятки лизать не приказано!
        Я прямо не удержался и брякнул:
        – Вот бы мне такую бумагу выклянчить! Я бы в неделю богаче Генерального казначея сделался!
        Дина головку гордо вскинула, да как глазами полыхнет!
        – Выклянчить?! Пускай спасибо скажет, что я букет согласилась принять! Свинья похотливая…
        – А что это за три помощника? – хмурится Посуляй. – Тебя не возьмем, даже не думай!
        Дина и бровью не повела.
        – Кто еще кого не возьмет!
        И разворачивает вторую бумагу, всю в печатях:
        «Сим удостоверяется, что госпожа Моос является должностным лицом Департамента полиции, с полномочиями чиновника по особым поручениям…»
        – Пришлось все-таки дать руку поцеловать, – вздыхает.
        Доставили нас на остров со всем почетом, с пеной и брызгами – на паровом ботике под адмиралтейским флагом. Да еще эскорт снарядили из двух морских шлюпок – целый флот. Портовый капитан встал на носу с трубой, мало чем поменьше той, что пускала дым, – все высматривал что-то, хмурился. Наконец обернулся к Дине и говорит:
        – Должен вас предупредить, миледи, что вы и ваши люди не первыми высаживаетесь на остров.
        – Как не первыми?! – Дина строгости напускает. – Кто разрешил?!
        – Долг службы, – капитан козыряет. – Лейтенант таможенной стражи Диксон и с ним четыре стрелка отправились туда сразу, как только море успокоилось, чтобы произвести предварительный досмотр… – тут он замолчал, только трубу в руках вертит.
        – Так что же, – торопит Дина, – каковы результаты досмотра?
        Вижу, мнется капитан.
        – Результаты настораживающие, – говорит. – Они до сих пор не вернулись.
        После таких слов – какое может быть настроение? Прямо скажем – неважное. Капитан, видно, всерьез за Дину переживает, кроет, что думает, без умягчения. Да и самому ему ой как не хочется к острову причаливать. Я тихонько Посуляя за рукав тяну, отойдем, мол, на корму. Отошли.
        – Слушай, – говорю, – принц, а ты уверен, что нам туда до зарезу надо, на твой остров? Может, пусть оно уляжется как-нибудь, а потом уж мы съездим, полюбопытствуем? Твое от тебя не уйдет, ты ж законный!
        Посуляй только ухмыляется:
        – Что, Бен, очко играет?
        – Сам ты, ваше высочество, очко! – злюсь. – Я в делах бывал, не тебе рассказывать! Только фартовая храбрость не в том, чтобы без башки остаться. Я тебе не граф. Да и ты, прикинь, опыт рисковый имеешь. Какая нам выгода очертя голову лезть? Таможенный лейтенант, поди, не новобранец, да и команда его не по инвалидному набору служит – на контрабандистах натаскана. Однако же вот – не вернулась. Черт его знает, кто там, на острове, прячется. Смотри, заросли какие!
        Посуляй смеется.
        – У страха глаза велики, Брикс! Тебе уж за каждым кустом засада мерещится. А дело-то проще простого. Знаешь, почему таможенников до сих пор нет?
        – Ну?
        Он глядит с прищуром, будто и правда знает.
        – Клад они ищут!
        Я сперва только отмахнулся:
        – Да иди ты куда подальше…
        А потом думаю: «Стоп! А почему нет?» Про островных торгашей каких только небылиц не рассказывают, но суть одна: денег у них куры не клюют. И если с острова они так спешно убрались, что топки не загасили, значит, и кубышки свои могли оставить.
        Вот ведь змей этот Посуляй! Знает, чем фартовое сердце купить! И как он это музыкально промурлыкал – про клад! Будто золотой соверен о лопату звякнул! Ну, прирожденный монарх! Такой даже если соврет, за ним народ на край света двинет. А уж карманники – в первую голову!
        Как представил я, что бравая команда сейчас на острове землю роет в пять рыл, а то, может, уже и нарыла чего, так весь мой страх пропал куда-то.
        – Ладно, – говорю, – уломал… Что ж эта лоханка еле ползет?! Ни копейки ведь не оставят! Знаю я таможенную стражу!
        Но пока добрались до острова, пока нашли, где обрыв невысок, пока концы-шварцы да трап-для-баб, солнце уж за деревья цеплялось. Граф Кух очень торопил, чтоб засветло успеть добраться до главной островной Машины. Посуляй с ним соглашался. Пока Машину не осмотрим, не понять, что тут приключилось.
        Ну что, идем, озираемся. Впереди – скалы торчат, как два рога, вокруг – лес, луга некошеные, домишки попадаются. И ни души. Граф с Посуляем вперед рвутся, как гончие по следу, дай волю – бегом припустят. Дина тоже старается не отставать, разрумянилась, юбку подоткнула, чтоб репьи не собирать, и шагает. А я все по сторонам – зырк, зырк, – нет ли где раскопа свежего. Но ничего пока не видать, тропинка и та травой заросла.
        До самых скал дошли без приключений. Вот уже и строение в распадке виднеется, Посуляй говорит – там вход в Машину. А наверх, на скалу, – ступеньки ведут. Там рубка была, откуда на моря смотреть, да обрушилась. Иду и дивлюсь. Это какой же умище должен быть, чтобы такие острова отгрохать посреди океана и по всему свету целой империей плавать! Разве по силам оно человеку? Уж не адская ли братия тут замешалась? Да не она ли и согнала людей с острова? Ох, неспокойно! Клады кладами, но не зря ведь говорят: где клады, там и призраки. А я этого народа ужас как не люблю.
        У самого строения пришлось по камням карабкаться, обвалом все вокруг засыпало – еле перелезли. Дина и тут не оплошала – туфли сбросила и босиком! Думаю, она бы и в цирке выступать могла. Одно слово – актриса!
        Наконец добрались до самых ворот шахты. Видим – кто-то камни тут уже ворочал, расчищал дорогу. Одна воротина приотворена, щель чернеет, рядом лом валяется. Что ж, спасибо, значит, господину лейтенанту таможенной стражи, для нас его стрелки постарались.
        Посуляй первым в темноту прошмыгнул, Дина – за ним. Стал я протискиваться, взялся за воротину, чувствую – под рукой липко. Поднес ладонь к глазам – на пальцах кровь. Совсем расхотелось мне лезть в эту преисподнюю! Но пересилил себя, даже говорить ничего не стал, чтобы Дину не пугать. Мало ли – кровь. Камнем кто-нибудь поцарапался, вот и кровь. Молча Куху киваю, гляди, мол. Ну поглядел он, пощупал. И тоже смолчал. Не барышня.
        А Посуляй уже факела запалил, заранее приготовленные. Стали мы по ступеням спускаться, в самое сердце Машины. С факелами вроде не так боязно, зато по сторонам глядеть – сплошное удивление. Трубы, колеса, канаты, цепи со всех сторон. Механика.
        – Неужели, – спрашиваю тихонько графа, – вы во всей этой кухне разбираетесь?!
        – В общих чертах, – отвечает.
        А что в чертах, когда тут кроме черта никому ничего не понять!
        – Здесь должны быть рабочие, – толкует Кух. – Свамперы. Они все знают точно.
        – Где же вы таких рабочих набрали?! Они что, профессора все?
        – Нет. Они из бывших каторжников.
        Я чуть не запнулся.
        – Да что я, каторжников не знаю?! Их в железку-то играть не обучишь! А тем более – на дядю вкалывать.
        – У нас свои методы перевоспитания, – хмурится граф. Видно, не хочется ему говорить.
        Ладно. Наше дело телячье, ведут – иди, по сторонам не глазей, смотри под ноги, чтоб не загреметь в какую-нибудь форсунку, пошире Бишемской купели. Клад здесь вряд ли найдешь, разве что несгораемую кассу, если перевоспитанные у них и жалованье получают.
        По чугунной лесенке спустились еще на этаж. Кругом все то же – масляные цилиндры, шатуны в мой рост, по стенам клепки с кулак, вдоль коридора горшки фарфоровые на столбах, а между горшками провода натянуты. Телеграф, что ли?
        И тут граф Кух отличился. Ухватил какой-то рычаг, дернул так, что искры посыпались, и сразу в подземелье светло сделалось. По всему коридору под потолком белые огни, аж смотреть больно. Впору рот разинуть шире плеч, но я виду не подаю, подумаешь, диковинка – электрические свечи! Было дело, сам любовался на такую забаву в Букингеме. Из-за забора, правда… Дина тоже молчит, будто так и надо. Только глаза больше фарфоровых горшков. А граф с Посуляем на лампы и не глянули, сразу давай друг другу что-то бухтеть вполголоса, да быстро так – ни слова не разберешь, хоть вроде и по-нашему.
        – Фаза есть, – говорит Кух. – Значит, генератор в порядке.
        – Так может, и движок на ходу? – Посуляй ему.
        – Скорее всего, – кивает граф. – Если валы не погнуты. Одно непонятно – где смена?
        – Нужно связаться с Навигатором, – решает Посуляй, Дину за руку хватает – и вперед по коридору, чуть не скачками.
        Вижу, сбледнул вояка-Кух с лица и бегом за ними.
        – Одну минуту! Я должен предупредить ваше высо…
        Но тут Посуляй, притормозив, так ему на ногу наступил, что граф последним словом подавился.
        – Мы, господин Кух, люди простые, – шипит ему Посуляй. – Давайте без витиеватых обращений!
        Сам глазами на Дину показывает, а Куху рожу свирепую корчит.
        Дошло до графа.
        – Прошу прощения… Посуляй. Я только хотел сообщить, что…
        – Тсс! – Дина вдруг замерла и пальцем – в потолок.
        Слышим – над головой что-то: шур-шур-шур, топ-топ-топ, меленько так, торопливо.
        Заробела Дина, вцепилась в Посуляя.
        – Что это?!
        Тому и сказать нечего, ляпнул первое, что в голову взбрело:
        – Крысы, наверное.
        Она помолчала, потом спокойно говорит:
        – Вот про крыс ты мне, пожалуйста, больше не говори. А то я сейчас так завизжу, что остров пополам расколется!
        – Не надо визжать, – Посуляй почти шепотом. – Лучше нам тут не шуметь.
        И графу:
        – Разговоры – потом. За мной!
        Не знаю, сколько лет Посуляй у себя на островах не бывал, но вел так, что, кажется, глаза ему завяжи – все равно не заблудится. Коридоры, лестницы, гигантские машинные потроха, опять коридоры, лестницы – и все вниз, вниз.
        Наконец толкнул малую дверцу в тупике, за ней темно. Вошли – под ногами стекло хрустит.
        – Черт! Все перебито! – Посуляй досадует. – Бен, дай огня!
        Вот то-то. Как до дела доходит, так все их хваленое электричество коту под хвост. Запалил я факел. Мать моя! Проводов кругом напутано! Рукояток каких-то! Лампадок стеклянных! А еще больше битых на полу валяется.
        – Та-ак, – тянет Посуляй. – Кто-то хорошенько потрудился, чтобы оставить остров без связи. Это что же, заговор?
        – Нет, не может быть! – граф Кух совсем смурной стал, только репу чешет да чертыхается шепотом.
        – А ну свети сюда! – командует мне Посуляй. – Может, хоть телетайп наладим…
        И давай ворочать какие-то ящики с клавишами, как на «Ремингтоне», провода откуда-то вытягивает, к ящикам цепляет – ну прямо лорд Кавендиш! Сказал бы мне кто еще вчера, что наш Посуляй любого академика за пояс заткнет, – вот бы я хохотал! Другое дело, если послать их на вокзал за бумажниками в чужих карманах – тут да, никто с Посуляем в проворстве не сравнится.
        – Бен, подай землю! – руку протягивает, не глядя.
        Озираюсь по сторонам – ни цветов в горшках, ни пальмы в кадке.
        – Где я тут тебе землю возьму?!
        Обозвал он меня нехорошим словом, и Дины не постеснялся, аристократ.
        – Провод вон тот подай! – пальцем тычет в угол.
        А там этих проводов – как струн на арфе! Каждый на свой шпенек примотан, какой же подавать? Ну, я переспрашивать не стал, пожалел дамские уши. Ухватил провода сразу пучком – пускай сам выбирает!
        Вот тут-то и понял я, леди и джентльмены, что не лизать нашему брату, грешнику, адской сковородки. Потому как в аду теперь наверняка новое для нас угощение приготовлено. Электричество называется. Не может быть, чтобы черти такое полезное изобретение не переняли. И это я вам не ради красного словца говорю, а как человек, на собственной шкуре испытавший новшество.
        Только ухватился я за провода, тут меня и проняло божье возмездие за все мои грехи, прошлые и будущие. Хочу крикнуть, а воздух-то не идет, ни в глотку, ни из глотки! Помню молнии перед глазами, да судороги в животе, да хруст зубовный. А что вокруг творилось, долго ли продолжалось – ничего не помню.
        Очнулся на полу. Все трое надо мной стоят, с испугу по щекам хлещут.
        – Прости, Бен, – Посуляй говорит, – забыл я, что ты необученный.
        – Теперь обученный, – перхаю. – Век бы ваших проводов не видать, и машины твоей проклятой, и острова твоего, со всей его землей и кладами. Да и тебя самого! Я на такую работу не подписывался, чтобы зубы хрустели!
        – Ладно, ладно, не пыли, – Посуляй успокаивает. – Обошлось ведь. Вовремя предохранитель выбило. Только остались мы теперь совсем без связи, Бен…
        – И связи ваши туда же, в хвост и в печенку! – ругаюсь, но уже без души, в довесок.
        Отпустило, вроде. Руки тоже слушаются. Будем жить. Встаю кое-как, трясет всего.
        – Ну и куда теперь?
        Посуляй не успел ответить. За дверью вдруг опять: шур-шур-топ-топ-топ – совсем близко. Я и дрожать забыл. Затаились все, прислушиваемся.
        Но граф – парень решительный. Вытащил револьвер, взвел курок – и к двери. Приоткрыл, присмотрелся и выскользнул в коридор. Стоит там, озирается.
        – Кто тут есть? – рычит. – Выходи с поднятыми руками! Я – офицер гвардии его высочества!..
        Погрозился, погрозился, но в ответ – ни звука.
        – Никого, – бросает нам через плечо. – Можно идти дальше.
        И тут, черт его знает – с потолка, что ли? – прямо на графа кинулось не пойми что – голое, скользкое, но ловкое, как обезьяна, а уж злобное, как не знаю… как дьявол! Вцепилось в Куха всеми своими зубами и когтями – так они клубком и покатились по коридору.
        Посуляй выскочил следом, револьвером машет, а стрелять нельзя – как раз в графа попадешь. Я – за нож, да с перепугу никак не нашарю – развезло меня от электричества хуже, чем с китайской водки. И вдруг над самым ухом – бабах! Оглядываюсь – Дина с дымящимся стволом в руках, да еще и глазик щурит, курица! Ну, думаю, аминь офицеру гвардии его высочества!
        Однако обошлось. Поднимается граф, отдирает от себя мертвую обезьяну. Гляжу – и не обезьяна это вовсе, а человек. Голый, худющий, бородой зарос, когти черные – вылитый бес! Если бы не…
        – Кто это?! – Дина чуть не плачет.
        – Каторжник, – говорю. – Тут промашки быть не может. Вся исповедь на груди наколота. Крест на плече – значит, из моряков. А на другом дьявол. Значит, обживал Тасманию. Я этих ребят немало повидал…
        – Но почему он набросился? – Посуляй хмурится.
        – Перевоспитали, видно, плохо, – говорю.
        Вижу, граф глаза прячет, молча кровь с физиономии утирает.
        – Боже! Как я испугалась! – шепчет Дина.
        Хоть и не до смеха сейчас, но чувствую, меня аж до всхлипа разбирает.
        – Ничего себе, испугалась! Все бы так палили с испуга!
        – Вы спасли мне жизнь, – кланяется ей Кух.
        – Я вообще ничего не понимаю! – не унимается Посуляй. – Это же свампер! Что с ним случилось? Есть идеи?
        – Есть, – Кух кивает мрачно. – Их перепрошили.
        Посуляй даже попятился и «выкать» перестал.
        – Соображаешь вообще, что говоришь?! Кто мог это сделать?!
        Кух плечами пожимает.
        – Тот, у кого есть прожигатель…
        – Замолчи! – у Посуляя прямо искры из глаз. – Кто тебе сказал про…
        И тут же умолк.
        – Погодите! – встреваю. – Опять по-тарабарски залопотали! Здесь что, еще много таких… перевоспитанных?
        – Тысячи, – буркает граф. – Но где они все, неизвестно.
        У меня аж дух занялся опять.
        – Так мы их тут дожидаться будем, что ли?!
        – Нет, – Посуляй хватает Дину за руку. – Бен прав. Надо уходить.
        Я было первым рванул вверх по лестнице, но он меня остановил:
        – Не туда!
        И потащил, черт племенной, опять куда-то вниз. Спускались, спускались, слышу – плеск. Выходим в широченный тоннель, по стенам блики скачут. Под самым потолком решетки в ряд, вроде дождевых сливов. Похоже на Ривер Флит под Лондоном – мы с Посуляем там как-то контрабандный табачок ныкали – только тут вода пошире и сплошь покрыта лодками, шлюпками, даже паровой баркас есть. И насколько тоннель виден, настолько и тянется вся эта флотилия, пришвартованная к пирсу под стенкой.
        – Лихо придумано, – говорю. – Это что же, прямо к морю ведет?
        – К морю, – Посуляй, как эхо, повторяет. А глаза, смотрю, совсем больные.
        И вдруг до меня дошло. Ведь если лодки на месте, значит, никто с острова не уплыл. Где же тогда, спрашивается, жители? Почему мы до сих пор только одного видели? Да и того язык не повернется жителем назвать…
        В общем, чувствую – хватит с меня. Не понравилась мне экскурсия на остров Посуляя. Ну его к свиньям, вместе с тайнами и кладами. Пускай таможенные стражники клады ищут, может, им больше повезет. А мне бы сейчас только лодочку да пару весел…
        – Ну что, – спрашиваю бодрячком таким, – будем грузиться на судно?
        – Подожди, – Посуляй что-то заметил впереди. – Стой тут, – говорит Дине, – за мной не ходи. Кух, побудь с ней. Бен! За мной! Быстро!
        Я по мосткам на пирс, мимо Дины, иду за ним, пытаюсь рассмотреть, что он там нашел. И через полсотни шагов рассмотрел. Лучше бы мне этого не видеть.
        Впереди ниша в стене, небольшой закуток. И в этом закутке они лежат. Все пятеро, вместе с лейтенантом. Но пересчитать их можно только по головам. Потому что остальное – сплошное месиво. Клочья мундиров. Клочья сапог. Кости. Фуражки. Ружья. И кровь.
        – Хоть бы Дина не заметила… – шепчет Посуляй. – Возвращаемся, отвязываем лодку и сваливаем. Только тихо!
        Но тихо не вышло. Не успел он договорить, как вдруг позади – Бабах! Бабах! Топот и вой. Святые угодники! От этого воя кишки у меня к спине примерзли и ноги отнялись. Но в благородный обморок падать некогда – шкуру спасать надо!
        Прибегает граф, на ходу барабан набивает. Посуляй на него глядит, как на явление Азазела.
        – Где Дина?!
        У Куха и челюсть отвисла.
        – То есть как? Она же к вам побежала!
        Посуляй его – за грудки, так что пуговицы полетели:
        – Ты отпустил ее одну?!
        Граф сам не свой.
        – Я прикрывал отход!
        – Может, в лодку спрыгнула? – предполагаю. Но так только, в утешение.
        Какая уж там лодка. Вот они покачиваются, пустые, все на виду. Зато в дырах под потолком – темень непроглядная. Затащили, небось, и не пикнула.
        – Дина! – вопит Посуляй, и бегом назад.
        Граф – за ним. А мне что делать? Нет такого закона у фартовых, чтобы за дураками в огонь кидаться. Своя шкура ближе к телу. Вот лодка, вот весла – садись и выгребай к морю. Что мне этот остров? Что мне этот Посуляй, драть его в печенку, милорда?
        И тут только соображаю, что все эти правильные мысли приходят ко мне уже на бегу. Несусь следом за Посуляем, даже графа обогнал. Посуляй вверх по лестнице, и я, балбес, туда же.
        – Дина! – кричит, – Дина!
        А в ответ – как завоет со всех сторон! Как затопает! И за нами! Я и не оборачиваюсь, бегу, молитвы вспоминаю. Господи! Каторжников они перевоспитывают! Да тут людоеды стаями бродят!
        Никакой Дины мы, конечно, не нашли. Зато погоню за собой собрали, как на рынке Бороу. И честно сказать, свирепые наши констебли да лавочники вспоминаются мне, как рождественское собрание квакеров.
        Посуляй охрип совсем, задыхается, но все кричит, по сторонам рыскает, в двери заглядывает. Наладил я его кулаком в загривок.
        – Поздно, – ору, – Дину звать! Ей уже не поможешь! Беги, раз побежал! Не останавливайся! Наверх! Наверх!
        Смотрю – у него слезы по щекам, ноги заплетаются. Ну, беда! Пропадешь с этими благородными! Хотя граф – тот молодец. Топочет молча, да еще на ходу отстреливается. И с каждым выстрелом сзади грохот костями по железу – одной обезьяной меньше.
        Ухватил я Посуляя за шиворот и волоку за собой. Вверх по лестнице, вдоль по коридору, снова вверх…
        И добежали-таки до ворот! Выскочил я на воздух, тогда только обернулся, выдернул из темноты Посуляя. Он, бедняга, чуть жив, но слезы высохли, глаза злые. За ним и граф полез, да вдруг застрял! Хочет протиснуться, а сзади не пускают. Кровавая рожа над плечом его показалась и зубами – в шею. Да кусок мяса так и вырвала! Тут Посуляй выстрелил в упор, рожу разнесло в куски. А там уж другие маячат. Человеческие. Но и зверей таких не бывает…
        Ухватили мы графа за плечи, вырвали из тьмы, Посуляй опять пальнул, я тоже, не целясь – туда, в шевеление… Потом навалились на воротину, прикрыли, ломом подперли. Кух рычит от боли, рану обеими руками зажимает, но из-под пальцев кровь струей.
        – Наверх! – кричит Посуляй. – На скалу!
        Подхватили графа нести, а он уж отходит.
        – Милорд, – хрипит. – Я хотел оказаться полезным… вам…. Простите…
        – Потом, потом! Бен, бери его за ноги!
        – Не надо, – бормочет Кух. – Поздно… Вы должны знать… Это я привел остров.
        – Что?!
        Мы так и сели.
        – Да он бредит!
        – Нет! – граф глаза разлепляет, да, похоже, ничего не видит. – Это что, уже ночь? Неважно… Милорд! Вы меня вытащили из тюрьмы… Септимер… убийца… изверг… Неважно. Я был обязан… Я хотел… вручить вам престол.
        – О господи! – Посуляй стонет. – Кто вас просил?!
        – Я знаю… – хрипит Кух, – почему вы скрывались. Вас разыскивали… за попытку завладеть прожигателем…
        Посуляй только голову опустил. Граф изогнулся весь, ногами сучит, кровью булькает, слова еле выходят.
        – Мне это удалось… Нам… Вашим сторонникам…
        У Посуляя глаза на лоб полезли. Ухватил графа за грудки да так тряхнул, что кровь фонтаном брызнула.
        – Где он?! Где прожигатель?!
        – Я передал его… навигатору Кетании… Он нас поддержал… Обещал… пере… прошить свамперов… У вас был бы целый остров сторонников… и прожигатель… А потом и вся империя… Но что-то пошло не так…
        – Почему? Почему не так?! – Посуляй приподнял его, ухом к самым губам приник.
        – Не знаю… – Кух сипит совсем без голоса. – Мне очень жаль… людей… Дину… Про… простите, милорд!
        И захлебнулся. Откинул голову, повис у Посуляя на руках, как кукла. Готов.
        Жалко парня. От чистого сердца дров наломал…
        Положил его Посуляй на землю и сам сидит, понурился. За лесом уж заря гаснет, луна вылезла. Чувствую, надо что-то сказать, а что – не знаю.
        – Так говоришь, скучно было у папаши?
        Он голову вскинул, глаза дикие. И вдруг выхватывает револьвер и – бац! Чуть не в голову мне. Я даже испугаться не успел, что-то рухнуло на меня сверху. Я заорал, отскочил. Смотрю – голая тварь на земле корчится, когтями траву загребает.
        Ах ты, мать моя, греховодница! Пока мы тут с графом прощались, перепрошитые тоже времени не теряли!
        Пришлось нам с Посуляем снова ноги в руки – и спасаться. Бежим, сами не знаем куда. Без дороги, по некошеной траве – в лесок, там нас хоть не видно издалека. Только слышу – треск стоит и слева, и справа, и позади. Сумасшедшие, а в клещи берут по всем правилам! Вот и лес кончился – голый холм впереди. Куда дальше бежать – Бог весть. Конец приходит. Обоим – и принцу, и нищему…
        И вдруг из-за холма навстречу нам полезло что-то огромное, черное, как туча. Мне поначалу показалось, что судно кверху килем ползет. Вот и все, думаю, теперь и я свихнулся. Но тут Посуляй как заорет:
        – Навигатор! Это его дирижабль!
        И точно. Ударили лучи, все стало видно, как днем. Вижу, поднимается над холмом этакая желудочная колбаса величиной с бристольскую колокольню. Под брюхом у нее кабина, по сторонам, на кронштейнах, – винты на манер пароходных. Тут же отдает якоря, сбрасывает пары и садится на самую макушку холма. В кабине открывается дверь, трап спускают…
        Мы во все лопатки – туда. Тут уж не до раздумий, когда людоеды подпирают. Только чую вдруг – погони-то за нами уже нет. Притормозили каторжники, затаились в траве. Хозяев узнали, что ли?
        Посуляй, не останавливаясь, взбегает по трапу прямо в кабину.
        – Навигатор! – кричит. – Где тебя носило?!
        И я за ним следом лезу, хочу в глаза посмотреть тому человеку, из-за которого мы сегодня весь день изображали загонную дичь. Хотя… какой день? Как был вечер, так и до сих пор не кончился. Надо же! А кажется – год прошел!
        Вступил я в кабину, ищу глазами хозяина. Что за черт? Никого нет! Только голос откуда-то:
        – Добро пожаловать, милорд!
        Тут, наконец, увидел я навигатора, да так и застыл. Никакой это не человек, оказывается. Одна голова человечья, с сигарой в зубах, а остальное – железный шкаф с лампочками. «Вот тебе раз», – думаю. Как же он сигару прикуривает? И тогда только заметил, что из стен торчат, с потолка свисают и даже из-под пола высовываются коленчатые железные отростки – руки. И чего только в этих руках нет! В одной перо, в другой бумага, в третьей – лорнет, в четвертой секстан, в пятой циркуль… А в двух руках, как раз против окон, – по гатлингову пулемету с новомодной ленточной подачей.
        Если бы не эти руки, кабина была бы точь-в-точь как та комната, где Посуляй пытался связь наладить, – те же пучки проводов, растянутые вдоль стен, те же ящики с клавишами, да лампы, лампы…
        Я прямо заробел. Но Посуляй, смотрю, не стесняется, покрикивает на этого навигатора, как на лакея.
        – Дина погибла! Кух погиб! Люди… Почему свамперы взбесились?! Что вы тут натворили?!
        Навигатор, однако, тоже не робеет, ухмыляется криво.
        – Чтобы ответить на все вопросы милорда, нужно начать с какого-то одного.
        Голос у него – будто кто-то гвоздем по медному тазу скребет.
        – Так отвечай! – кипятится Посуляй. – Что все это значит?!
        – Это значит, ваше императорское высочество, что заговор – вещь заразная. Стоит только заплести один, как в него вплетается другой…
        – Ты… – Посуляй даже задохнулся. – Ты предал Куха?!
        Внутри у навигатора будто ящик с посудой встряхнули – это он так смеялся.
        – Ну что вы! Как можно?! Граф Кух, упокой Господи его душу, был настоящим джентльменом! Но в своем благородном простодушии он не понимал, с кем имеет дело. И вы, милорд, не понимаете…
        Посуляй на него уставился, как на уродца из анатомического музея. Да и то сказать, уродец что надо…
        – Навигатор, что с тобой?! Я тебя… перестал узнавать…
        Тот опять ложки в животе рассыпает.
        – А вот это весьма проницательно! Поздравляю, господин Посуляй!
        И вдруг голова навигатора откидывается, как на шарнире, проваливается в ящик, а вместо нее появляется другая – вовсе уж мерзкая физиономия, но, лопни мои глаза, знакомая до жути! И по-прежнему – с сигарой в зубах!
        Как увидал Посуляй эту физиономию, так сразу за револьвер.
        – Лорд Септимер?!
        Тут и я узнал старое пугало всего фартового народа. Имел счастье лично присутствовать на Брандон-хилл, когда высокочтимый лорд обещал гражданам Бристоля изловить и развесить шайку карманников вдоль платановой аллеи. Стало быть, и меня в том числе… Только позвольте! А как же… лордовы похороны?!
        Но долго удивляться мне не пришлось, потому что оба гатлинга в железных руках сейчас же повернулись в нашу сторону и давай стволы раскручивать!
        – Отдайте-ка ваши револьверы, джентльмены, – бренчит Септимер. – очень не хочется портить обивку…
        И чувствую – меня уже шмонают по карманам. Выудили ствол, не успел я и глазом моргнуть. С этими бы железными руками – да на ярмарку под Лондонский мост…
        Посуляя тоже разоружили, но он до того обалдел, бедняга, что и не заметил, похоже.
        – Так вы живы… – шепчет.
        – Нет, я умер, – отвечает Септимер. – Но взамен получил бессмертие. Какой смысл цепляться за старческое тело, когда можно получить сразу тысячи рук, тысячи глаз и находиться одновременно в тысяче мест? Я больше не лорд Септимер. Сейчас я – остров Кетания…
        И только он это сказал, как сразу где-то под полом, нет, не под полом – под землей, загудело так, что весь остров задрожал. Вдалеке рухнул кусок скалы, прибой ударил, деревья зашумели, будто ураган налетел, луна за окном тронулась с места и поползла слева направо. Чувствую – движемся! Вместе со всей этой трижды проклятой Кетанией отбываем в море!
        – Ну как? – лорд золотые зубы скалит. – Впечатляет? И это только начало! В скором времени мне предстоит стать Островной Империей. Уже предчувствую, какая от этого в теле гибкость образуется!
        И заскрипел всеми руками сразу, аж ветер поднял. Посуляй и смотреть не хочет, до того ему тошно.
        – Рано радуетесь, – говорит. – Один остров не справится с Империей.
        – Вношу поправку! – кукарекает лорд. Привык, крючок, в палатах заседать. – Один остров и одна ма-аленькая штучка. Вот эта!
        Ближняя рука застучала по шкафу, выдвинула ящичек и достала оттуда кирпич – не кирпич… невзрачный такой булыжник угловатый, весь, мать его, в проводах. Жить они тут без этих чертовых проводов не могут…
        Посуляй, как увидал булыжник, совсем посерел. Но гнет свое.
        – Тем более, – говорит, – с прожигателем вас и на пушечный выстрел к Имперским островам не подпустят.
        Вон что, думаю. Так это и есть тот самый прожигатель, которым каторжников перевоспитывают! То в бессловесных свамперов превращают, то в обезьян-людоедов – по желанию, значит, заказчика. И всего-то в этой дьявольской машинке несколько фунтов весу, а каких бед натворила! Посуляй ее глазами так и пожирает. А лорд смотрит на него с хитринкой.
        – Меня-то, – говорит. – Может быть, и не подпустят. А вот вас, законного престолонаследника, встретят праздничным салютом! У вас теперь в столице огромное количество сторонников, ваше императорское высочество. Скажите спасибо графу Куху! По всей империи пылают восстания, и усмирить их император не в силах – прожигателя-то у него нет!
        И загремел опять ложками внутри.
        – Вот зачем, дорогой мой, вы мне понадобились здесь, на острове. Не стану хвалиться – комбинация простенькая. Понадобились услуги всего одного помощника.
        – Какого еще помощника? – Посуляй не понимает. – Этого, что ли?
        И на меня косится! Прямо зло взяло.
        – Слизняк ты позорный, – говорю, – а не принц! Отца родного за прожигатель готов ухайдакать – думаешь, и все такие?! А ты, – поворачиваюсь к лорду, – не меси дерьмо языком своим поганым! А то я тебе и вторую голову в ящик упакую!
        И вдруг от двери голосок:
        – Мальчики, не ссорьтесь! Помощник – это я!
        Оборачиваюсь – Дина! Меня чуть удар не хватил. А что с Посуляем сделалось – и слов не найду описать. Рванулся он к ней так, что шесть железных рук еле удержали.
        – Дина, – хрипит, – Дина! – и больше ничего сказать не может.
        А та и с места не трогается.
        – Бедненький, – говорит, – переживал за меня…
        – Позвольте вам представить, – скрипит лорд. – Мой лучший сыщик – госпожа Моос! Она и в самом деле гениальная актриса, а главное, идеальное прикрытие – у всех на виду, и никаких подозрений!
        Я смотрю на нее, как из проруби вынутый. Как же так?! А она только кивает с любезной улыбочкой. Тут и до Посуляя начинает понемногу доходить.
        – Дина! Ты служила этому упырю?!
        Хоть и сыщик, а все ж актриса. Выпрямилась гордо, глазами полыхнула.
        – Я служила британской короне! И буду служить… тому, на чьей голове она окажется.
        – Да, да, – лорд Септимер кашляет смущенно, зубами сверкает. – О перспективных планах я пока не рассказывал…
        Посуляй его и не слышит.
        – Дина! Зачем?! Ведь я мог сделать тебя принцессой! Моей королевой…
        Она, наконец, подошла и погладила его по щеке.
        – Еще не поздно, милый. Я буду твоей императрицей…. После того, как мы обработаем тебя этой штукой… для верности.
        И пальчиком показывает на прожигатель.
        Тут уж я не сдержался:
        – Вот же сучка!
        Она и головы не повернула.
        – Кстати, – спрашивает, – зачем здесь этот карманник? Пора его убрать.
        – Ах да, конечно! – спохватывается лорд и тут же поворачивает ко мне один из пулеметов.
        Вот тогда я и показал класс. Барахло эти руки железные по сравнению с живым телом фартового человека! Змеей проскользнул я мимо них по-над самым полом, увернулся от нацеленных на меня стволов, рванул со стены самый толстый провод, да искрящим концом прямо в золотые зубы лорду – на!
        Ох и грохнуло тут! Будто молния в кабину ударила. Все лампы разом лопнули, стекло брызнуло в глаза, заскрежетало железо, зазвенели оборванные тросы, хлестнули бешено в гулкое брюхо дирижабля, в окна пахнуло жаром пламени, пол накренился, выскочил из-под ног, и все завертелось, как плюющая огнем карусель гатлинга…


        Солнышко уж пригревать стало, когда берег, наконец, показался. А то я и не знал толком, в ту ли сторону гребу. Тут и Посуляй на дне лодки зашевелился. Жмурится от света, ничего понять не может.
        – Бен! Где это мы?
        – Между небом и землей, – отвечаю.
        – А где остров?
        – Ушел. Без руля и без ветрил. Только дым из трубы…
        – Погоди! А Дина?!
        – Не видал я твоей Дины, – ворчу. – И век бы ее не видать. Да и вряд ли она без дважды покойного лорда Септимера захочет с нами встретиться. Ничего, не пропадет. Такое не тонет. И ты мне про нее больше не напоминай! У нас с тобой теперь одно дело – на дно залечь. Только не тут, среди моря, а в городе. И лучше не в нашем…
        Застонал он, кое-как приподнялся, по сторонам смотрит.
        – Как же ты меня вытащил?
        – Как, как! На горбу!
        – А лодка откуда?
        – Оттуда. Из тоннеля. С большим удовольствием еще раз посетил это достопримечательное место…
        – С ума сойти, Бен! А как же каторжники?!
        Киваю.
        – Это да. Это была проблема. Все-таки пулемет системы Гатлинга тоже иногда перегревается…
        Помолчал он еще, помолчал и осторожно:
        – А что с прожигателем?
        – Ах, да! – говорю. – Чуть не забыл!
        Вынимаю из-под передней банки дерюжку, разворачиваю.
        – Вот он. В целости и сохранности.
        И с этими словами бросаю прожигатель за борт. Только булькнул, и сразу на дно ушел, без пузырей. Тяжелый, зараза, нелегко его было тащить, когда на плечах Посуляй, а в руках пулемет. Ну, или по очереди, когда уж совсем невмоготу. Но доставил точно, куда надо – на широкий морской простор. Чтобы ни одна Дина его больше никогда не нашла. И никакой принц-наследник…
        Посуляй долго еще на воду смотрел, потом говорит тихо:
        – Спасибо, Бен.
        – За спасибо в тюрьме баланду дают, – отвечаю, – садись-ка лучше погреби, милорд!
        И когда он сменил меня на веслах, завалился я на корме с неописуемым удовольствием. И сразу, чувствую, дремать начинаю.
        – Эх, – говорю уже сквозь туман, – если бы у меня папашка император был…
        – Ну?
        – Я бы тогда тоже к фартовым сбежал!



        Диана Удовиченко
        Последнее дело Джека Потрошителя

        – Вижу, вы принесли свежий номер «Таймс», – лениво проговорил Шерлок Холмс, впустив меня и снова повалившись на кушетку. – Прочтите, Уотсон…
        – Может быть, откроем окно? – кашляя, спросил я. В комнате висело плотное облако сизого дыма. – Вам не повредит глоток свежего воздуха. Вы слишком беспечно относитесь к своему здоровью…
        Вот уже четвертые сутки Шерлок Холмс пребывал в состоянии жесточайшей хандры. Облачившись в серый халат, целыми днями лежал на кушетке, курил трубку и поднимался лишь для того, чтобы добраться до стола, в ящике которого хранились запасы морфиновой настойки.
        Годы, проведенные в обществе великого сыщика, научили меня не беспокоить его, когда он искал уединения. Но на сей раз сплин слишком затянулся.
        – Читайте же, Уотсон, – нетерпеливо повторил Холмс.
        Он впервые за четыре дня проявил интерес хоть к чему-то, и это обнадеживало. Я развернул принесенную газету:
        – Тридцатого августа сего года у жены доктора Бенджамена Прюэтта родился сын…
        – Несомненно, прекрасное известие. Однако я не расположен к праздному чтению. Листайте дальше, Уотсон, найдите лондонские новости.
        – Чудовищное убийство в Ист-Энде, – прочел я. – Вчера, ранним утром, в темном переулке Томас-стрит случайными прохожими было обнаружено тело молодой женщины. У жертвы перерезана гортань, вскрыта брюшная полость, вынуты внутренние органы…
        Горло перехватил спазм, я замолчал и откашлялся.
        – Он вернулся, – кивнул Шерлок Холмс и вдруг спросил: – Скажите, Уотсон, вы ее видите?
        Я проследил за его взглядом:
        – Разумеется. Правда, вашу этажерку скоро будет трудно разглядеть из-за груды бумаг…
        – Нет, не этажерку. Ее. Даму в белом, – мой друг указал пальцем в угол. – Понимаете, Уотсон, этот призрак досаждает мне уже две недели.
        Я внимательно всмотрелся в его лицо – остекленевшие глаза, покрасневшие воспаленные ноздри…
        – Дорогой Холмс, прошу: не злоупотребляйте хотя бы кокаином…
        Он долго сверлил меня тяжелым взглядом, потом вдруг улыбнулся.
        – Я могу не волноваться и отправляться в приемную? Сегодня много пациентов.
        Холмс кивнул. Я ушел, совершенно успокоенный: он умел держать слово.
        Вернувшись поздно вечером, я услышал звуки скрипки и порадовался за друга: период хандры сменился периодом созерцания, который, в свою очередь, должен был перетечь в период деятельности.
        Смена настроения не заставила себя долго ждать: утром Холмс спустился в столовую, свежевыбритый, подтянутый, полный сил. После завтрака, бросив взгляд на каминные часы, он сказал:
        – Итак, Уотсон, знаменитый уайтчеплский убийца, он же Джек Потрошитель, снова вышел на охоту спустя ровно шесть лет. А прямо сейчас меня навестит инспектор Стэнли Хопкинс, чтобы попросить об участии в расследовании. И на этот раз я соглашусь.
        – Но откуда вы знаете?..
        – Элементарно, Уотсон. Стэнли Хопкинс прислал позавчера вечером письмо и предупредил о визите.
        Потрошитель… я почувствовал ужас.
        Раздался стук дверного молотка, следом – дребезжащий голос нашей домохозяйки:
        – Мистер Холмс, к вам мистер Хэнли Стопкинс…
        – Миссис Хадсон стала совсем плоха, – вздохнул мой друг.
        В гостиную вошел худощавый человек лет тридцати. Он отказался от завтрака, опустился в кресло у окна и хмуро спросил:
        – Вы приняли решение, мистер Холмс?
        – Я согласен. Следовало заняться этим делом шесть лет назад, но тогда оно меня не заинтересовало.
        – Поспешим, джентльмены, – Стэнли Хопкинс поднялся. – Кеб ждет на улице.
        – Вы с нами, Уотсон? – спросил Холмс, надевая шляпу.
        По субботам у меня не было пациентов, поэтому я охотно согласился, даже не спрашивая, куда мы направляемся. Но пока мимо проплывали улицы, подернутые утренним туманом, я ощущал, как по спине пробегает неприятный холодок, а грудь словно сдавило обручем – дурное предчувствие.
        Кеб остановился у небольшого обшарпанного сарая на Олд-Монтагью-стрит – морг Уайтчеплского работного дома. Хопкинс позвал сторожа, и мы вошли внутрь.
        Здесь было тихо, темно, пахло нечистотами и смертью. Под ногами что-то едва слышно потрескивало.
        – Вши, – коротко пояснил сторож.
        Она лежала на грязном столе – обнаженная, ничем не прикрытая. Плоть на животе, вырезанная квадратом и откинутая, словно фартук, давала возможность видеть темно-багровое нутро, в котором шевелились белесые личинки мух. Выпученные глаза и распахнутый в немом крике рот тоже были полны ими. На горле краснел широкий полумесяц раны.
        – Доброе утро, джентльмены, – подошел немолодой мужчина с седыми усами, поставил на край стола чемоданчик, достал инструменты.
        – Доктор Ральф Лльюэллин, – представил инспектор. – Доктор осматривал тела жертв шесть лет назад и теперь любезно согласился помочь.
        – Я настаиваю на совместной работе с доктором Уотсоном, – заметил Холмс. – Он опытный врач, когда-то был военным хирургом.
        Мы приступили к осмотру тела.
        – Внутренности в тазу под столом, – сказал доктор Лльюэллин. – Убийца извлек их и уложил на правое плечо жертвы.
        Сердце жгла жалость. Никто не позаботился закрыть глаза несчастной, никто не набросил простыню на это скрюченное тело…
        Я исследовал брюшную полость, потом присел и, стараясь не дышать, поворошил пинцетом груду кишок в тазу.
        – Почки удалены, но их нигде нет.
        – Совершенно верно, коллега, – подтвердил доктор Лльюэллин. – Вероятно, убийца унес их с собой.
        – Как и шесть лет назад, – мрачно проговорил Стэнли Хопкинс. – Хотел бы я знать, зачем ему внутренности женщин?
        – Насколько помню, в одном из писем полиции, в восемьдесят восьмом, Потрошитель сознался, что ест их, – ответил доктор Лльюэллин.
        Чудовищное предположение! К горлу подкатила тошнота.
        – На этот раз никаких писем, – вздохнул Хопкинс.
        – За свою практику я повидал многое, – пробормотал доктор, – но то, что творит этот монстр, приводит меня в ужас. Поистине, он хуже зверя! Страшно подумать, какие муки приняла бедняжка…
        – У нее выпучены глаза, – сказал я. – Возможно, прежде чем перерезать горло, ее придушили. Тогда девушка потеряла сознание и не почувствовала боли.
        – Да, похоже на то… Характер порезов позволяет предположить, что раны нанесены левшой, – добавил доктор. – Еще в прошлый раз я убедился: убийца хорошо знает анатомию и умеет обращаться с ножом. Надо искать среди врачей и мясников.
        Я согласился со всеми утверждениями.
        – Это Джек Потрошитель, никаких сомнений, – прошептал инспектор Хопкинс. – Как думаете, мистер Холмс… Мистер Холмс!
        Мой друг не обращал никакого внимания на разговор. Он вяло помахивал руками перед лицом – возможно, отгонял мух, которых здесь действительно было много. Потом подошел, склонился над убитой, внимательно вгляделся в искаженное лицо и вдруг вздохнул:
        – Нет, не она…
        Стэнли Хопкинс вцепился в эти слова, как бульдог в кость:
        – Вам показалось, вы знали ее? Вспомните, мистер Холмс.
        – Нет, нет. А что, инспектор, установить личность жертвы не удалось?
        – После статей в газетах приходили люди, у которых пропали дочери, сестры, жены… Ее никто не опознал. Констебли с фотографией девушки обошли все злачные места Уайтчепела, опросили завсегдатаев – но и те ничего не сказали.
        – Злачные места? – прищурился Холмс. – А почему вы решили, Хопкинс, что эта молодая особа отличалась легким поведением? Пусть покажут ее одежду и исподнее.
        Служитель морга принес узелок, развернул, встряхнул. Шерлок Холмс минуту разглядывал окровавленное тряпье, потом кивнул:
        – Как я и думал. Это платье бедной, но благонравной девушки. Взгляните: глухой воротничок, застежка под горло, никаких попыток оживить серый наряд. Проститутки, даже самые дешевые, всегда пытаются украсить свои лохмотья. А белье, корсет? Они не предназначены для того, чтобы наскоро освобождаться от них в подворотне. Нет, джентльмены, это порядочная девушка.
        – Но Потрошитель всегда имел дело только с продажными женщинами, – растерянно произнес Хопкинс.
        – Значит, у него поменялись вкусы, – Шерлок Холмс приподнял руку покойницы. – Джентльмены, обратите внимание на характерный коричневый цвет ногтей и кончиков пальцев. Такое бывает при работе с фосфором. Жертва трудилась на спичечной фабрике, там и следует искать. Раз не нашлось близких, скорее всего, девушка была приезжей. Где живут одинокие фабричные работницы? Опросите владельцев дешевых пансионов. А теперь поедемте, я хочу осмотреть место преступления.
        Темный переулок на Томас-стрит, казалось, полнился зловещими тенями. Здесь было сыро и промозгло, несмотря на сентябрьское тепло.
        – Тут она лежала, – Хопкинс указал на мостовую, с которой кто-то уже смыл кровь.
        Шерлок Холмс двинулся вдоль стены дома, внимательно глядя под ноги и помахивая руками, словно разгонял дым. Мы пробыли в переулке час. За это время мой друг исследовал землю, тротуары, траву и стены домов.
        – Странно, – наконец сказал он, – но я не нашел ни одной улики.
        – Может быть, потому что их нет? – заметил я.
        Холмс наградил меня задумчивым взглядом:
        – В таком случае, Джек Потрошитель очень поумнел за шесть лет…
        Больше искать здесь было нечего, и мы отправились на Бейкер-стрит. Остаток дня провели каждый за своими делами.
        Меня не покидало ощущение тревоги. Из мыслей не шло изуродованное лицо покойницы, я ощущал себя разбитым и счел за благо лечь пораньше. Но этой ночью мне не суждено было выспаться.
        Едва я задремал, раздался тихий скрип. Вздрогнув, я открыл глаза, зажег лампу и увидел, как дверца шкафа медленно распахивается. Охваченный странным оцепенением, я не мог даже пошевелиться, наблюдая за существом, которое неуклюже выползало из шкафа. Хотел закричать, но не сумел – горло стянуло судорогой.
        Это была девушка, убитая на Томас-стрит. Голая, скрюченная трупным окоченением, пошатываясь и придерживая почти отрезанную голову, она двинулась ко мне. Из глазниц падали на ковер извивающиеся черви.
        Я вздрогнул, наконец закричал… и проснулся, ощутив невероятное облегчение оттого, что призрак был лишь сном.
        Ответом мне был вопль:
        – Что вам угодно, леди?!
        Узнав голос Шерлока Холмса, я вскочил, схватил с прикроватного столика револьвер и ринулся в комнату друга. Тот стоял, прижавшись спиной к стене, выставив перед собой клюшку для гольфа.
        – Что происходит, Холмс? Вы с кем тут?
        Он словно очнулся:
        – Так, не обращайте внимания, Уотсон. Дурной сон.
        Я согласно кивнул, пожелал спокойной ночи и вышел, стараясь не задумываться, почему Холмс спал в костюме и стоя у стены.
        Остаток ночи я дремал вполглаза, то и дело просыпаясь от жутких видений. Утром ощущал себя еще более уставшим, чем вчера, а душу томили тяжкие предчувствия.
        После завтрака Холмс сразу удалился в свою комнату. Я отправился по делам, а вечером, вернувшись, зашел к нему, чтобы выпить по стаканчику. Мой друг сидел за столом, разложив перед собой несколько фотокарточек и листов бумаги.
        – Нет, Уотсон, как хотите, но это не подражатель, – сказал он. – В обоих случаях убийства совершил человек, в совершенстве знавший анатомию. И шесть лет назад, и сейчас он особым образом раскладывал внутренности жертв и что-то из них забирал с собой. И тогда, и теперь это был левша. Кстати, о последнем факте полиция умолчала, в газетах ничего не писали – подражатель не мог об этом знать. Это Потрошитель собственной персоной… В полицейских документах нашлось предположительное описание преступника. Всех жертв перед смертью видели с высоким, подтянутым, военной выправки мужчиной в простом костюме и охотничьей шляпе. У него были черные волосы и черные усы.
        – Как думаете, Холмс, зачем он вырезает внутренности? Мне кажется, его действия лишены смысла…
        – Смысл есть, Уотсон. Но он понятен только убийце. Если я разгадаю его, преступление будет раскрыто.
        Шерлок Холмс нахохлился в кресле, всем своим видом напоминая носатую худую птицу, и принялся раскуривать трубку. Мне не терпелось узнать, к каким выводам он придет, но тут явился мой помощник, молодой врач Захария Стоун.
        Захария был замечательно рыжеволос и столь же замечательно деятелен. Вот и сейчас, едва вбежав, он торопливо проговорил:
        – Доктор Уотсон, срочный вызов к мистеру Майлзу. Обострение катара.
        Я быстро собрался и вышел.
        Вернулся под утро, уставший и раздраженный: сказывались бессонные ночи, хотелось отдохнуть. Я отправился спать. Но едва голова коснулась подушки, скрипнула дверца шкафа, из него вышел призрак и двинулся ко мне, протягивая бледные руки. Это была уже другая девушка – невысокая, хрупкая, в светлом платье, разрезанном на животе, из которого тянулась лента кишок.
        Покойница почти добралась до кровати, тут из темноты вдруг вынырнула рука с ножом и полоснула ее по шее, поверх старой раны. Свежая, дымящаяся кровь брызнула мне в лицо, залила глаза. Я захрипел, пытаясь сбросить наваждение… Раздался грохот.
        – Уотсон, вставайте же! – вдруг сказал труп знакомым голосом.
        Я вздрогнул, проснулся, зажег лампу и посмотрел на часы: пять утра. В дверь стучали.
        – Еще одно убийство в Ист-Энде, – громко говорил Шерлок Холмс. – Жду вас в кебе, Уотсон.
        На этот раз преступление произошло на Бернер-стрит. Маленькая изящная девушка лежала прямо под окнами жилого дома. У нее было перерезано горло, брюшина грубо вспорота вместе с платьем, внутренности разложены на груди. Вокруг тела расплылась большая лужа крови, в которой мокла простенькая шляпка.
        – Что скажете, мистер Холмс? – Стэнли Хопкинс, приподняв фонарь, мрачно разглядывал изуродованный труп. – Мистер Холмс!
        Мой друг замер, глядя поверх наших голов на крышу дома. Лишь после третьего оклика он вздрогнул и перевел взгляд на девушку.
        – Не она… Что ж, джентльмены… Я полагаю, следует опросить жителей, не пропадала ли у кого-нибудь горничная или кухарка.
        – Вы думаете?..
        – Обратите внимание на прическу – даже сейчас видно: волосы были убраны волосок к волоску, туго стянуты в узел. Руки обветрены, на пальцах порезы. А вот здесь, смотрите, след от ожога. Явно девушка много мыла, стирала и готовила. Скорее всего, она была прислугой в семье со средним достатком.
        – Кстати, насчет первой вы оказались правы, мистер Холмс, – заметил Стэнли Хопкинс. – На фабрике ее опознали по фотографии. Энн Смит, восемнадцати лет. Девушка родом из Эссекса, в Лондоне близких у нее нет.
        – Раз девушки порядочные, надо искать ухажера, – кивнул Шерлок Холмс.
        Удивившись такому парадоксу, Хопкинс вопросительно уставился на сыщика.
        – Элементарно. Он убивает поздно вечером или глубокой ночью, – пояснил мой друг. – С проститутками все понятно: легкая добыча, достаточно купить их услуги либо караулить в подворотне, когда они возвращаются от клиента. А как благонравные девушки оказались на улице в такое опасное время? Что могло их заставить покинуть дом? Только любовь, джентльмены.
        – То есть теперь Джек Потрошитель…
        – Не загоняет, а подманивает добычу. Наверняка он знакомится с будущими жертвами, некоторое время общается с ними, втирается в доверие и только потом убивает.
        – Что-то, мистер Холмс, мне все меньше верится в возвращение Потрошителя, – поморщился Стэнли Хопкинс. – Судите сами: этот преступник не пишет в полицию писем, не оставляет следов, к тому же охотится не на проституток.
        – Мне тоже кажется, это подражатель, – кивнул я.
        – Нет, джентльмены, это он – Джек Потрошитель, кто бы ни скрывался под грозным именем. Просто теперь он учел прошлые ошибки. А возможно, у него изменилась цель.
        – Цель? Но какая может быть цель у безумца?
        – Безумная, – улыбнулся Шерлок Холмс. – У всякого преступника есть цель. Преступления, совершаемые сумасшедшими, тем и сложны – нормальному человеку трудно просчитать их логику. Но она обязательно имеется. Чтобы понять безумца, надо мыслить как безумец.
        Осмотр места преступления ничего не дал, как и в прошлый раз. Несчастную увезли в морг. Там я внимательно осмотрел труп и заключил: убийца забрал печень.
        Было уже десять утра, я опаздывал в приемную, когда за нами снова прислали констебля: в темном переулке на Бакс-роу нашли еще одну жертву.
        Красивая темноволосая девушка сидела в углу, прислонившись к стене дома. Платье и шляпка ее были в порядке, живот на этот раз не вскрыт.
        – Умерла от удара ножом в сердце, – сказал доктор Лльюэллин, указывая на нож, торчавший из груди несчастной.
        – А наш Джек торопится, – заметил Шерлок Холмс. – Два убийства за одну ночь.
        – Может быть, это преступление не имеет отношения к Потрошителю? – усомнился Стэнли Хопкинс. – Горло не перерезано, живот не вспорот…
        По его распоряжению два констебля подняли труп, чтобы переложить на тележку. Голова девушки откинулась назад, шляпка упала на землю. Один из полицейских со сдавленным всхлипом отскочил прочь. Тут же второй бросил покойницу и отбежал подальше, борясь с тошнотой.
        – На этот раз ему понадобился мозг, – кивнул Шерлок Холмс, разглядывая труп.
        Вместе со шляпкой упала и верхушка черепа, на которой была выбрита аккуратная тонзура. Внутри головы зияла пустота.
        – Никогда не видел ничего подобного! – потрясенно прошептал доктор Лльюэллин. – Трепанация в подворотне… он гений медицины, этот Потрошитель.
        – Надеюсь, больше никаких сомнений в личности убийцы? – спросил Холмс и странно дрыгнул ногой, словно отшвыривая невидимую собаку.
        – Никаких, – ответил Стэнли Хопкинс. – Но бога ради, зачем это все?! И что будет дальше?
        – Дальше он заберет сердце, – уверенно проговорил Шерлок Холмс.
        – Почему? Что это, какой-то чудовищный ритуал? И почему все убийства разные?
        – Разумеется, это ритуал. А убийства разные, поскольку Потрошителю требуются разные органы. В них весь смысл. И все подчинено этой цели.
        – Но почему сердце?..
        – По степени важности, – загадочно ответил мой друг.
        Осмотр места преступления опять ничего не дал.
        – Что ж, может быть, докторам в морге повезет больше, чем нам, – вздохнул Стэнли Хопкинс.
        Я уже безнадежно опоздал на прием, пришлось просить отправить констебля к Захарии – сообщить, что меня не будет.
        В морге, осмотрев труп, доктор Лльюэллин уверенно заявил:
        – Трепанацию производил левша.
        – Да, – подтвердил я. – К тому же она делалась профессиональным инструментом.
        – Надо искать хирурга, джентльмены, – кивнул Шерлок Холмс. – Такое уже ни одному мяснику не под силу.
        На Бейкер-стрит мы вернулись вечером. Позвонили несколько раз, но никто не открыл. Пожав плечами, Шерлок Холмс отпер дверь своим ключом.


  Мы доскакали, леди! Время тебе приспело
  Склониться над шитьем:
  Это обитель смерти, ты умрешь, Изабелла,
  Первым майским днем! —



        донеслось до нас, едва мы переступили порог.
        Заглянув в кухню, мы увидели миссис Хадсон, которая стояла к нам спиной, что-то помешивала и увлеченно выводила дрожащим голосом:


  Семь королевских дочек убил я на этом месте,
  Склоненных над шитьем,
  И, значит, их станет восемь сегодня с тобою вместе
  Первым майским днем!



        – Прямо про нашего Потрошителя песенка, – шепнул Холмс.
        Миссис Хадсон с неожиданной для ее возраста резвостью подпрыгнула на месте, сделала замысловатое па, взмахнула ложкой, отчего вокруг разлетелись брызги желтка, и пропела:


  Король эльфов, склонись на мои колени
  И укрой нас шитьем,
  Чтоб могла перед смертью я узнать наслажденье
  Первым майским днем…[9 - Строки из английской баллады «Lady Isabel and the Elf-knight» (пер. Н. Голь).]

        Чем окончилась история любвеобильной леди Изабеллы и злобного короля эльфов, мы так и не узнали. Тихо убрались прочь.
        – Кажется, наша домохозяйка впадает в детство, – проговорил я. – Очень жаль, но медицина здесь бессильна.
        – Да, – согласился мой друг, – миссис Хадсон совсем плоха…
        После ужина Холмс сразу же удалился в свою комнату. Я немного отдохнул и отправился проведать друга: уж очень интересно было, насколько он продвинулся в расследовании с помощью своего дедуктивного метода.
        Холмс сидел за столом и что-то торопливо писал. Перед ним снова были разложены фотографии жертв и листы полицейских протоколов.
        – Входите, Уотсон, я как раз заканчиваю составлять текст телеграммы, – сказал он.
        Подождав, когда бумага высохнет, он сложил ее, сунул в карман.
        – Итак, что мы имеем, Уотсон? Увы, но картина прояснилась для меня только после новой смерти.
        Шерлок Холмс указал по очереди на пять фотографий:
        – Восемьдесят восьмой год. Пять жертв. Преступник забирает почки, печень, легкие, матку и сердце. Именно в такой последовательности. Девяносто четвертый год. Три жертвы – почки, печень, мозг. Будет еще одна жертва, Уотсон, и у нее вырежут сердце. Что потом? Потом, возможно, преступления на какое-то время прекратятся. Может быть, даже снова на шесть лет.
        – Но почему вы так решили, Холмс? У следующей жертвы вполне может быть вырезана и матка, допустим.
        – Вряд ли. Для него важна определенная последовательность. Обратите внимание: в этот раз, как и в прошлый, он сначала взял почки, потом печень. А вот затем начались изменения. Мозг и сердце – главные органы человека. Раз взят мозг, следующим будет сердце… И вот еще, пока вы проводили осмотр, я успел поговорить с Хопкинсом. У нас появилась новая зацепка. Опознали вторую девушку. Это некая Эмма Боулд, горничная. Ее хозяева рассказали, что в последнее время за Эммой по вечерам заходил молодой мужчина лет двадцати пяти – тридцати. Девушка называла его женихом. Хозяева видели в окно, что он ждал Эмму у крыльца. Высокий, с черными волосами и густыми черными усами. Судя по осанке, военный. Одет в темный костюм, на голове охотничья шляпа. Перед исчезновением девушка ушла с ним.
        – Значит…
        – Значит, я был прав: мы имеем дело с Джеком Потрошителем. Внешность нашего убийцы соответствует описанию, полученному от очевидцев шесть лет назад.
        Эти рассуждения расстроили меня до крайности. Я ушел спать. Ночь опять была тяжелой. Сначала раздался странный свист, затем заскрипела дверца шкафа, выпуская мертвую Энн Смит. Вслед за нею в комнату выбралась вторая жертва. Теперь я понял, что свистело, – это воздух вырывался из их перерезанных гортаней.
        Покойницы подошли совсем близко, когда дверца шкафа снова заскрипела, и я увидел третью убитую. Она задержалась, безуспешно пытаясь приладить на место верхушку черепа.
        Призраки склонились надо мною. Я ощутил запах разложения, застонал и провалился в черноту.
        Очнулся лишь утром. Что-то неприятно щекотало кожу головы. Я поднялся, взглянул в зеркало: в волосах запуталась мушиная личинка…
        Шерлок Холмс вышел к завтраку преображенным. На нем был старый, потертый костюм, мятая кепка, из-под которой торчали неопрятные клочки седых волос. Он убедительно горбился, а благодаря гриму казался постаревшим лет на двадцать.
        – Пойду-ка прогуляюсь по улицам, – произнес он с ирландским акцентом. – Послушаю, что народ говорит…
        Мой друг часто прибегал к уловкам с переодеванием. Особенно это помогало, когда он воевал с профессором Мориарти. В Лондоне у Холмса было несколько тайных квартир, в которых имелись все вещи, необходимые для маскарада. В подъезд входил один человек, выходил из него совсем другой, и самые искушенные преследователи сбивались со следа.
        Знаменитый сыщик ушел, а я, не выспавшийся, измученный, напуганный до крайности, постарался выкинуть из головы случай с личинкой и отправился в приемную. Сегодня был трудный день, следовало собраться – по понедельникам я проводил благотворительные приемы для лондонских бедняков. Любой из них мог прийти, чтобы бесплатно получить осмотр, консультацию и рецепт на лекарство. Делал я это в память покойной жены, которая была ангелом доброты.
        Под дверями кабинета скопилась очередь человек десять. Захария Стоун уже вел прием – на моего помощника всегда можно было положиться. Я кивком поблагодарил его, Захария взял журнал записей и уселся за конторку, тщательно фиксируя сведения о больных. Я же продолжил выслушивать, выстукивать и прописывать лечение.
        Передо мною проходила череда несчастных, находившихся на грани нищеты людей – скрюченный ревматизмом старик, ребенок, умирающий от крупа, молодая женщина, сжираемая туберкулезом…
        Но сегодня в душе не находилось ни участия, ни сострадания. Они были отданы юным девушкам, убитым в сырых подворотнях Ист-Энда. Из памяти не шли синюшные лица, истерзанные тела. «Как несправедлива жизнь!» – думал я. А смерть еще несправедливее. Зачем она забирает молодых? Зачем она забрала Мэри и нашего сына?..
        Наконец, к девяти вечера, поток страждущих стал иссякать.
        – Последняя пациентка, – доложил Захария, выглянув в коридор. Отворилась дверь, впуская посетителя. Я поднял глаза и замер: ко мне шла Мэри! То же нежное бледное лицо с тонкими чертами, те же белокурые волосы, милая улыбка, робкий взгляд…
        Она даже двигалась, как Мэри, – нерешительно и вместе с тем грациозно, словно пугливый дикий зверек. Потрясенный, я молчал. Девушка подошла и остановилась возле стола, не зная, что делать дальше. Наваждение рассеялось: конечно, это была не Мэри, хотя сходство поражало. Она заговорила. Голос у нее был ниже, чем у моей покойной жены, в звучании слышались простонародные нотки. – Доброго дня, мистер. Подруги мне сказали, тут сегодня доктор принимает бесплатно. Так это?
        Не в силах справиться с волнением, я молча кивнул.
        – Тогда уж и меня примите, будьте добры, – продолжила прекрасная незнакомка.
        – Как вас зовут? – хрипло спросил я.
        – Мэри. Мэри Сноуфилд.
        Не успел я поразиться новому совпадению, как дверь резко распахнулась, скрипучий голос произнес:
        – Что ж вы, милочка? Такая молодая, и такая невоспитанная!
        В кабинет вдвинулась полная пожилая дама в черном вдовьем платье и чепце с оборками.
        – Сейчас моя очередь! – поджав тонкие губы, заявила она.
        Судя по цветущему румянцу, дама была не из тех, кому требовалась срочная помощь врача, а одежда указывала на платежеспособность хозяйки.
        – Но, леди… – попытался было возразить я.
        – Ничего, мистер, – пролепетала Мэри Сноуфилд, – наверное, я ошиблась с очередью… я подожду.
        Девушка вышла, а я вынужден был заняться дамой, которую звали Молли Джонсон.
        – У меня бессонница, – заявила она. – С тех пор, как умер мистер Джонсон, а умер он десять лет назад, я совершенно не сплю, – она достала из ридикюля пенсне, водрузила на нос и прошлась по кабинету. – Могу я взглянуть на ваш диплом, доктор Уолш?
        – Доктор Уотсон, – вежливо поправил я.
        – Да, разумеется, – сухо кивнула миссис Джонсон и продемонстрировала мне клочок бумаги. – В объявлении «Таймс» сказано: «Консультация опытного врача. По понедельникам бесплатный благотворительный прием». Ведь он же бесплатный? Я не буду платить. Очень хорошо. Теперь я хотела бы убедиться в вашей квалификации, доктор Уилфрид.
        – Доктор Уотсон. Диплом в рамочке на стене.
        Миссис Джонсон внимательно изучила документ и торжественно произнесла, словно вручая мне нечто очень ценное:
        – Прекрасно. Значит, я могу вам доверять, доктор Уоррингтон.
        Я почувствовал, как нервически дергается левое веко.
        – Доктор Уотсон.
        – Безусловно, – миссис Джонсон уселась в кресло. – Как я уже говорила, у меня страшная бессонница. А теперь, когда из-за ист-эндского душегуба страшно пройти по городу… – Дама прослезилась, достала из рукава носовой платок величиною с наволочку, трубно высморкалась.
        – Думаю, вам нечего бояться, – успокоил я. – Потрошитель охотится только за юными девушками.
        Это было опрометчиво…
        – То есть вы хотите сказать, что я слишком стара для убийцы, доктор Уоллес? – проскрипела миссис Джонсон.
        Нервный тик перекинулся на правый глаз, а Захария подмигнул из-за конторки, намекая на то, что пора вывести сварливую пациентку. Но я решил уладить дело миром: моя покойная жена не одобрила бы грубости.
        – Что вы, миссис Джонсон. Разумеется, вам следует беречься. Могу я прослушать ваше сердце?
        Пожилая леди взглянула на меня, будто я покушался на самое святое:
        – Это неприлично, доктор Уиллер. После смерти мистера Джонсона меня не касался ни один мужчина.
        Теперь дергались оба глаза.
        – Хорошо, миссис Джонсон. Я пропишу вам бромные капли для сна…
        Наконец мне удалось выпроводить экономную даму. В кабинет снова вошла Мэри. Разговаривая с нею, я не мог не любоваться очаровательным лицом, столь похожим на лицо моей любимой супруги.
        – Ваше состояние, мисс Сноуфилд, – следствие нервного расстройства и небольшой анемии, – сказал я после опроса. – Пропишу вам успокоительную настойку. Но главное – режим. Нужно больше спать, лучше питаться, тогда вы проживете счастливо еще сто лет. Уверяю, сердце у вас здоровое.
        Девушка поблагодарила и вышла, а я все видел мысленным взором голубые глаза и невинную улыбку. Как же эта Мэри напоминала мою…
        Прошло три дня. Все это время я работал до позднего вечера, стараясь забыться, выбросить из головы странное, фатальное сходство. Покойная Мэри была бы довольна – мне удалось справиться с собой.
        С Шерлоком Холмсом я виделся только по утрам – он уходил, переодевшись рабочим, и возвращался глубокой ночью, когда я уже спал. На все расспросы сыщик отвечал невнятным хмыканьем.
        На четвертые сутки, когда я, уставший, боролся во сне с очередным кошмаром, раздался звонок в дверь.
        – Пришел синий человек, – доложила из коридора миссис Хадсон. – Принес мистера Холмса.
        «Все же она стала очень плоха», – подумал я, накидывая халат.
        Но на сей раз наша любезная домохозяйка оказалась права. Констебли втащили в дом бездыханное тело моего друга. Шерлок Холмс был смертельно бледен, по лицу текла кровь.
        – Кладите сюда, – приказал я, указывая на кожаный диван в холле, и склонился над Холмсом, молясь о том, чтобы он оказался жив.
        Сердце билось ровно. Слава богу, это был всего лишь обморок от удара по голове. Осмотрев рану на лбу, я сказал:
        – Сейчас вернусь, только принесу все необходимое для перевязки.
        – Некогда, – слабым голосом произнес Шерлок Холмс и открыл глаза. – Сколько времени?
        – Скоро три.
        – Я пролежал без сознания четыре часа, – простонал мой друг.
        Он вскочил, пошатнулся, но удержался на ногах.
        – Вам нужно лечь…
        – Поехали! – выкрикнул Шерлок Холмс. – И пошлите за инспектором Хопкинсом!
        Поняв, что друга не остановить, я быстро переоделся, вышел и вслед за ним уселся в кеб. Мы приехали в Ист-Энд, Холмс приказал констеблю:
        – Вы направо, мы налево. И будьте осторожнее, преступник вооружен.
        Он схватил полицейский фонарь, соскочил и заметался по улице, как гончая, потерявшая след. Плутал по переулкам, заглядывал в темные углы, проверял тупики…
        И наконец нашел. Она лежала в подворотне дома на Корт-стрит. Глаза закрыты, на губах – слабая улыбка, руки раскинуты в стороны, грудь прикрыта шалью, словно девушка просто прилегла поспать. Луч фонаря осветил темное пятно, расплывшееся на тонкой ткани. Белокурые волосы несчастной были коротко острижены.
        – Он успел! – с досадой воскликнул Шерлок Холмс.
        – Ее зовут Мэри Сноуфилд, – сказал я, склоняясь над девушкой и осторожно касаясь шеи, там, где полагается биться пульсу. – Она была моей пациенткой.
        – Знаю, черт возьми, – мой друг присел на корточки, принюхался. – Ее усыпили хлороформом, – он заглянул под шаль, – и вырезали сердце…
        В подворотне загремели торопливые шаги. К нам подбежал Стэнли Хопкинс с тремя полицейскими. Холмс вскочил:
        – Оставьте у тела одного констебля, и поехали!
        – Но что…
        – Некогда объяснять!
        Колеса грохотали по мостовой. Кеб несся по спящему Лондону. Холмс указывал дорогу.
        – Стой тут! – приказал он на Гудж-стрит.
        Экипаж замер перед домом, в котором сдавались меблированные комнаты. Шерлок Холмс выхватил револьвер:
        – Осторожно, джентльмены, преступник очень опасен!
        Мы громко постучали и ворвались в дом, перепугав заспанного слугу.
        – Где комната Захарии Стоуна? – рявкнул Холмс.
        Слуга дрожащим пальцем ткнул в одну из дверей.
        – Откройте, полиция! – Стэнли Хопкинс ударил кулаком по филенке.
        Ответом было молчание. По знаку инспектора констебли налегли на дверь. Вскоре мы вломились в комнату.
        Мой помощник лежал на полу. На рубашке, напротив сердца, алело кровавое пятно, возле руки валялся револьвер. Я пощупал пульс.
        – Мертв.
        Хопкинс с констеблями принялись осматривать комнату.
        – Здесь записка, – сказал один из полицейских, указывая на стол.
        На обрывке бумаги торопливой рукой было выведено всего два слова: «Я виноват».
        – Смотрите, – произнес второй констебль, доставая из шкафа черные, похожие на дохлых зверьков, пучки волос. – Парик и накладные усы.
        – Ищите, – отрывисто бросил Шерлок Холмс, отмахиваясь от чего-то невидимого. – Нам нужны еще улики.
        – По-моему, уже очевидно: этот мужчина и есть Джек Потрошитель, – заметил Стэнли Хопкинс, роясь в ящике стола. Он вынул небольшой блокнот, перелистал его, прочел вслух: – Энн Смит, Эмма Боулд, Мэри Сноуфилд… здесь адреса жертв.
        – Хирургические инструменты, – констебль принес из угла небольшой чемоданчик, раскрыл его.
        – Для чего это, доктор Уотсон? – спросил Хопкинс.
        – Скальпель применяется для разрезания мышц, вот эта пила обычно используется для вскрытия грудной клетки. Эта, покрепче, – для трепанации черепа.
        – Все инструменты в крови, – торжествующе усмехнулся инспектор. – Забирайте труп, несите в кеб улики. Мы едем в участок составлять отчет. Преступление раскрыто. Мистер Холмс, мистер Уотсон, – он по очереди протянул нам руку. – Я отмечу, что Потрошитель разоблачен благодаря вам. Ваша помощь была бесценной…
        – Не стоит благодарности, – задумчиво ответил Холмс. – Мы работаем не ради похвалы, а ради истины…

* * *

        Я медленно шел по ночной улице, с удовольствием слушая, как эхом отдается от мостовой стук моих каблуков. Стояла тишина, город мирно спал – теперь можно было не бояться Джека Потрошителя. Наконец был спокоен и я. Спокоен и счастлив.
        Добравшись пешком до своей приемной, я отпер дверь. Не зажигая света, ориентируясь по памяти, прошел в кабинет, из него – в крошечную гардеробную. Здесь, за задней стенкой одного из шкафов, пряталась потайная дверца в подвал. Я спустился по узкой лестнице. Оказавшись на месте, принялся зажигать все светильники. Снаружи их не будет видно, а мне надо много света…
        Я очень устал. Приходилось тяжело работать в последнее время, но это того стоило. Мэри была бы мною довольна. Ведь все ради нее. Ради нее – и мечты…
        Мечта лежала на столе, прикрытая шелковой простыней, под которой угадывались идеальные очертания. Мечту опутывали провода, подсоединенные к стоявшей в изголовье динамо-машине.
        Достав из крошечного ледника в стене стеклянную емкость, наполненную питательным раствором, я поставил ее на стол, немного полюбовался воплощением жизни. Потом обернулся к своему созданию. Оно было прекрасно. И сегодня все должно было получиться.
        – Стойте на месте, доктор Потрошитель, – раздался хрипловатый голос за спиной.
        Похолодев от ужаса, я сунул руку в карман, резко обернулся…
        На кресле в углу сидела миссис Джонсон и целилась в меня из револьвера.
        – Не стоит, Уотсон, – сказала она голосом Шерлока Холмса. – Вы же знаете: я стреляю лучше.
        – Вы…
        Все потеряно, с отчаянием осознал я. Мечта, к которой я шел много лет, никогда не осуществится. Ничего не будет, все зря… На меня снизошло ледяное спокойствие – чувство смертника, человека, которому нечего терять.
        – Вы этого не поняли? Как же еще я мог узнать о существовании Мэри Сноуфилд? Вы так ничему и не научились, Уотсон. А ведь пытались со мной тягаться…
        – И это неплохо выходило, – огрызнулся я. – Ни одной улики на местах убийств вы не нашли. Я досконально изучил ваш метод.
        – Да, – согласился друг, увы, теперь бывший. – Зато я вычислил вашего сообщника.
        – С некоторым опозданием. Кстати, как вы на него вышли?
        – Случайно, надо признать. На фабрике, где работала Энн Смит, припомнили, что однажды девушка заболела и обратилась к доктору, который проводил бесплатные благотворительные приемы. В Лондоне этим занимаетесь только вы. Я решил вас посетить, устроил маленький маскарад, а в кабинете сразу заметил: ваш помощник пишет левой рукой. Рыжие волосы легко спрятать, внешность просто изменить. Мысленно примерив на него черный парик и накладные усы, я получил портрет, который описывали очевидцы. Но ошибся, решив, что Захария Стоун и есть Потрошитель. Ведь девушек, убивали вы, Уотсон, а помощник лишь знакомился с ними и в подходящий момент завлекал в нужную подворотню.
        Я кивнул.
        – Почему же он стал соучастником Потрошителя? Безумие или жажда денег?
        – Деньги, разумеется. Безумцы – народ ненадежный. Захария был здравомыслящим молодым человеком, мечтал о собственной практике, на это требовались средства. Но как вы поняли, что он не убийца? Мне казалось, я все так грамотно обставил…
        – О да, весьма убедительно – для Хопкинса. И записка, и револьвер… Но вы ведь знаете, Уотсон, в свое время я изучал почерки, даже издал монографию на эту тему. Записку писали правой рукой, к тому же пытались изменить почерк. Да и револьвер лежал возле правой руки. А Захария, как и Потрошитель, – левша.
        – Как досадно. Я торопился.
        – Верно. Пока я был без сознания, вы успели убить Мэри, вырезать ее сердце, отвезти в лабораторию, потом добраться до Захарии, застрелить его, вернуться на Бейкер-стрит и лечь спать. Кстати, Мэри вы ведь занялись сами?
        – Да, она была так похожа на мою жену, я не мог допустить, чтобы за нею ухаживал Захария. Получить ее оказалось нетрудно: она полностью доверилась доктору.
        – Я несколько суток следил за Стоуном впустую. В вечер перед убийством он долго бродил по улицам, зашел в другой конец Лондона. Поняв, что и сегодня ничего не произойдет, я хотел отправиться восвояси. Но тут Захария вдруг ринулся на меня и ударил в лоб – думаю, кастетом.
        – Это я дал ему такое поручение. Следовало обезвредить вас в решающую ночь. Заметьте: я настоятельно просил Захарию не переусердствовать.
        – Благодарю, Уотсон, я оценил ваше великодушие. Это был красивый ход. Пожалуй, вы почти переиграли меня.
        – Я предупреждал, Холмс: не стоит злоупотреблять кокаином и морфином. Это отрицательно сказалось на ваших дедуктивных способностях.
        – В конце концов я ведь вас нашел, – слегка обиделся Шерлок Холмс.
        – И как же это получилось, я могу узнать?
        – Подозрения появились после второго убийства. Но вы мой лучший друг и настоящий джентльмен, Уотсон: черт возьми, легче было простить вам несколько смертей, чем оскорбить несправедливым обвинением. К тому же левша Захария сбивал меня с толку, а вы всегда все делаете правой рукой. Однако на всякий случай я отправил телеграмму профессору Уоррену Гаррисону. Помните такого?
        – Преподаватель, у которого я учился хирургии. Теперь все понятно.
        – Вчера профессор наконец прислал мне ответ. Вы – переученный левша, Уотсон. Такие люди могут выполнять все работы правой рукой, и лишь во время самых важных занятий задействуют левую. Для вас важнее всего, безусловно, хирургия.
        – Да, все так, – я горько рассмеялся. – Очень жаль, Холмс, что вы отказались от кокаина именно сейчас… Но что ж… проигрывать надо с достоинством. Где же инспектор Хопкинс, констебли?
        – В участке, вероятно, – небрежно бросил Шерлок Холмс. – Пожинают лавры, а возможно, даже возлежат на них.
        – Но…
        – Не случится ничего непоправимого, если полиция узнает правду чуть позже, – глаза Холмса заблестели. – В том, что вы и есть Потрошитель, я окончательно убедился, когда получил по лбу от Захарии. Но очнувшись, решил направить Хопкинса по ложному следу. Очень уж хотелось самому взять вас с поличным. Теперь же… Вам необходима исповедь, а я желаю знать все подробности эксперимента. Так расскажите, друг мой, ради чего вы пошли на убийства?
        Сердце замерло, потом снова забилось, учащенно и радостно. Я не верил своему счастью. Неужели мне выпал еще один шанс осуществить мечту?
        – Расскажу. Но только с условием: вы позволите мне завершить начатое.
        Шерлок Холмс сдвинул на затылок вдовий чепец и поощрительно махнул рукой, тем не менее продолжая держать меня на прицеле. Торжествуя, я подошел к столу, эффектным жестом сдернул простыню.
        Она была прекрасна. Нежное лицо, белокурые волосы, взятые у Мэри Сноуфилд. Совершенное, сильное тело – скелет металлический, суставы заменены шарнирами, вместо плоти деревянный корпус, кожу имитировал тонкий слой фарфора. Покрытие верхней части туловища еще не было установлено, и взгляду открывался сложный механизм: шестерни, винты, червячные передачи – все это опутано змеевиками золотых трубок с питательной жидкостью. В левой стороне груди, там, где у людей положено быть сердцу, находился платиновый сосуд, пока пустой. Холмс с любопытством разглядывал мое великолепное творение.
        – Механический человек. Точная копия вашей жены. Лицо отлито с посмертной маски?
        Я кивнул, достал из стеклянного сосуда сердце Мэри Сноуфилд, благоговейно вложил его в платиновое вместилище. Еще чуть-чуть, и оно забьется, перегоняя по золотым венам питательную жидкость, заменяющую кровь. Классическая наука сольется с оккультной, человеческие органы сроднятся с механизмами, и ко мне вернется моя Мэри.
        – Разрешите выразить вам восхищение, Уотсон. Я понял, что органы нужны для какого-то медицинского эксперимента, но не догадывался о его масштабах. В восемьдесят восьмом вы тоже конструировали такого человека?
        – Я только пробовал. Тогда я сделал предложение Мэри, и она рассказала мне о своей неизлечимой болезни. У бедняжки было белокровие. Я решил создать для Мэри новое тело – более сильное, более здоровое. Но это был лишь эксперимент. Он не удался.
        – Вот почему убийства прекратились в ноябре восемьдесят восьмого – тогда вы женились и уехали из Лондона. Решили больше не ставить опытов на людях?
        – Я не переставал трудиться над этой задачей. Но после фиаско понял, что недостаточно проработал теорию…
        – Кстати, Уотсон, ведь тогда вы действовали без помощника?
        – Тогда я справлялся сам, с проститутками было проще.
        – Тоже прятались под париком и накладными усами?
        – Изменять внешность я научился у вас, Холмс.
        – А письма в полицию – не более чем уловка для отвода глаз, – улыбнулся мой друг.
        Беседуя, я не переставал работать. Залил в платиновые сосуды с органами питательную жидкость. Установил на место грудную клетку. Надел на Мэри платье.
        – Думаю, в первый раз вы потерпели неудачу, потому что взяли не те органы, – предположил Шерлок Холмс.
        – Это была одна из главных ошибок. Сначала я пытался воссоздать женские функции, но потом понял: это не главное. Физическая сторона любви низменна и грязна, а моя милая жена прежде всего была мне другом и собеседником. Я не хочу больше оскорблять ее плотским грехом. По этой же причине сейчас, создавая вместилище для нее, брал органы у невинных девушек, а не у проституток.
        – Легкие тоже оказались не нужны в этой схеме, полагаю? Вряд ли механический человек может дышать.
        – Да. Но теперь я учел прошлые заблуждения и создал идеальное существо.
        – Органы вашей жены не годились из-за болезни, поэтому вам пришлось снова решиться на убийства.
        – Увы, Холмс, вы правы: тело и внутренности бедной Мэри были изъедены белокровием.
        – Нельзя ли было обойтись одной девушкой и взять у нее все необходимое?
        – Сейчас так трудно найти абсолютно здорового человека. У одной была в порядке печень, у другой – почки, у третьей – сердце… Ну а мозг я просто изъял у самой сообразительной.
        – А благотворительные приемы были придуманы лишь для того, чтобы подобрать подходящих жертв… Как я и говорил, во всем этом есть своя логика. Но, Уотсон, я не могу понять одного: что общего эта кукла имеет с Мэри? Даже если вам удастся совершить чудо и каким-то образом оживить это… тело, оно не станет вашей женой. Оболочка механическая, внутренности принадлежат другим женщинам.
        – Вот над этой задачей я и бился шесть лет!
        Я поставил посреди лаборатории маленький крутящийся столик, водрузил на него хрустальный шар.
        – Стол для спиритических сеансов, – произнес Шерлок Холмс. – Так вот кто такая леди в белом, – он поклонился светлой дымке, которая колыхалась в углу комнаты. – Здравствуйте, миссис Уотсон. Вы что-то хотите сказать мне?
        – Призраки не могут говорить с людьми, Холмс.
        – Но я уверен: миссис Уотсон не вошла бы без серьезной причины ночью в комнату к постороннему джентльмену. А я никак не мог разглядеть лица призрака, очень уж оно эфемерно. Мне следовало раньше догадаться, хотя бы по тому, как вы на нее смотрели.
        – Вы поняли, что я тоже вижу призрак?
        – Разумеется. По движению ваших глаз. Честно говоря, сначала я принял миссис Уотсон за галлюцинацию, вызванную злоупотреблением морфина. Но когда увидел, как вы следите за ее перемещениями, предположил, что это дух одной из убитых девушек. Как я понимаю, ваш спиритуализм вызвал миссис Уотсон из… где там положено находиться духам?
        – Признаю: я где-то допустил оплошность и не сумел вернуть Мэри в обитель мертвых. Но сейчас это уже не имеет значения. Я проведу ритуал и помещу душу в механическое тело. Мэри снова будет со мной.
        – Интересно посмотреть, – Шерлок Холмс удобнее расположился в кресле в предвкушении зрелища.
        Я уселся за стол, погрузился в транс, повторяя обращение к духу жены и прося его войти в новое тело. Но Мэри почему-то не торопилась, я чувствовал ее нежелание. Наконец, после долгих усилий, мне все же удалось преодолеть сопротивление духа. Белая дымка пролетела через лабораторию, повисла над механической оболочкой, потом медленно словно бы впиталась в нее. Я вскочил, подбежал к динамо-машине. Крутанул ручку – раз, другой… Раздался треск, над телом выгнулась синяя дуга. Но больше ничего не произошло, Мэри не пошевелилась. Дух снова покинул тело и парил в воздухе.
        Мысленно приказывая себе быть спокойнее, я вернулся к спиритическому столику и повторил все сначала. Транс – обращение – погружение духа в тело – динамо-машина… Напрасно, душа не хотела оживлять оболочку.
        – Нужно все делать одновременно, Уотсон! – воскликнул Шерлок Холмс. Он сунул револьвер за корсаж, подхватил пышные юбки, добежал до динамо-машины и схватился за ручку. – Скомандуете, когда крутить!
        В третий раз проделав все манипуляции, я махнул за секунду до того, как дух проник в тело. Шерлок Холмс азартно завертел ручку, тело Мэри окуталось голубым сиянием…
        – Стоп! – крикнул я.
        Мой друг остановил динамо-машину. Тут же по комнате пронесся порыв ветра. Прозвучал жалобный стон, захлопали двери, погасли все лампы.
        – Уотсон, не хочу ставить под сомнение ход вашего эксперимента, – раздался в полной темноте спокойный голос Шерлока Холмса. – Но вы уверены, что все идет по плану?..
        Я смотрел на светящиеся пятна, которые одно за другим выступали на стенах. Они стали приближаться, постепенно оформляясь в женские фигуры. Энн Смит, распяленный в немом крике рот которой был полон червей. Эмма Боулд в платье, пропитанном кровью. Абигайль Мэйсон – девушка, у которой я взял мозг. И наконец Мэри Сноуфилд, ее дух был так мало похож на милое кроткое существо, которое я знал…
        Призраки подступали к нам, протягивая руки, – то ли умоляя о помощи, то ли угрожая расправой.
        – Если не ошибаюсь, Уотсон, это духи ваших жертв, – невозмутимо заметил Шерлок Холмс. – Что они здесь делают, хотел бы я знать?
        Я не ответил. Мое внимание было приковано к механическому телу. Света от призраков хватало, чтобы увидеть: оно едва заметно пошевелилось. Беспорядочно задергались пальцы, поднялись веки, открывая глаза из голубого стекла. Мэри медленно села на столе.
        – Посмотрите, Уотсон… – сказал Шерлок Холмс, доставая револьвер. – Теперь появились и проститутки.
        Из темноты выходили женщины, убитые мною шесть лет назад. Мэри Энн Николз, Энни Чапмен, Элизабет Страйд… От них веяло могильным холодом и запахом разложения. Призраки понеслись вокруг нас в молчаливом хороводе.
        – Что вы там говорили про окно в мир мертвых, Уотсон? – спросил Холмс. – Полагаю, самое время его закрыть.
        Плеч коснулись ледяные ладони, трупная вонь сделалась невыносимой. Но я был не в силах оторвать взгляда от Мэри, которая двигалась ко мне.
        – Отпусти… – прозвучал бесстрастный голос.
        Губы на фарфоровом лице оставались неподвижными, но сложный механизм в горле производил голос. Голос души:
        – Отпусти, дай мне покой…
        Я опустился на колени:
        – Но почему, дорогая? Останься со мной. Ведь я сделал все это ради тебя…
        – Отпусти, – шелестело механическое горло.
        – Уотсон, ваша супруга определенно хочет уйти, – заметил Холмс, отбиваясь от призраков, которые пытались утащить его в темноту. – Думаю, именно это она пыталась сказать и мне. Отпустите миссис Уотсон, может быть, тогда и окно закроется. У нас еще гости. Я вижу солдат в мундирах афганской кампании… А вон там – три пожилые леди. Их вы тоже убили?
        – Неудачные операции в молодости, у каждого врача есть свое кладбище, – смущенно признался я.
        – Отпусти, если любишь, – молила Мэри.
        Это было выше моих сил. Я поднялся, крутанул ручку динамо-машины, потом подошел к спиритическому столику, взглянул в хрустальный шар и шепнул:
        – Уходи…
        Белое облачко вырвалось на свободу и растаяло в воздухе. Механическое тело, лишенное души, рухнуло на пол. Разлетелись в стороны осколки белоснежного фарфора.
        С тихими рыданиями призраки исчезли.
        – Наконец-то, – облегченно выдохнул Шерлок Холмс, – как хотите, Уотсон, а я предпочитаю иметь дело с любыми ворами, мошенниками, убийцами – лишь бы они были живыми.
        Я опустился рядом с телом Мэри. Погладил изуродованное фарфоровое лицо и заплакал.
        – Держитесь, Уотсон, – Шерлок Холмс подошел, хлопнул меня по плечу.
        – Я ничтожество, Холмс. Я не сумел вылечить жену, а теперь не смог уговорить ее вернуться. Мечтал хоть раз обыграть вас, но так и остался вашей бледной тенью. Думал, что совершаю великое открытие, но ничего не вышло. Доктор Уотсон – неудачник, вечный номер два…
        – Полно, полно, друг, – Холмс, подобрав юбки, уселся рядом, достал клетчатый носовой платок, протянул мне. – Вы правильно сделали, отпустив душу Мэри. Этим вы доказали свою любовь. И неудачником вас никак не назовешь. Вы не обыграли меня, но обыграли полицию, совершили преступление века. Уверен, оно навсегда останется в памяти потомков. Что касается бледной тени… Шерлок Холмс в последние годы был невозможен без доктора Уотсона. Кто бы увековечил мои подвиги? К тому же вы талантливый биограф и писатель, что доказывают ваши гонорары и моя растущая известность.
        – Где же полиция, Холмс? Я так устал…
        Мой друг отвел взгляд и тихо произнес:
        – Да, вы устали, Уотсон. Вы совсем не спали в последнее время. Вам надо отдохнуть.
        – По-моему, я болен, Холмс. Мне плохо.
        – Конечно, вы больны. Больны ваши нервы, болен мозг, больна душа. Ей не пошли на пользу все эти убийства. Вы безумны, Уотсон. Но я вас вылечу.
        – Каким образом?
        – У меня есть отличное лекарство, просто панацея, – сказал Шерлок Холмс, поглаживая револьвер. – Позвольте на этот раз мне быть доктором…

* * *

        Три месяца спустя


        Мы сидели в гостиной на Бейкер-стрит, дымя сигарами и наблюдая в окно за кружением первых снежинок.
        – Надо сказать, вы выглядите лучше, Уотсон, – одобрительно заметил Шерлок Холмс. – Поправились, поздоровели.
        – Сон наладился, – кивнул я.
        – Вот видите, мое лечение идет на пользу!
        – Холмс, могу я задать вам один вопрос?
        – Вы можете задать мне много вопросов, Уотсон.
        – Почему вы все же не выдали меня инспектору Хопкинсу?
        – У полиции уже есть убийца.
        – Но справедливость требует…
        – Справедливость ничего не требует, Уотсон. Она, как обычно, молчит. Нельзя сказать, что я допустил оговор невиновного. Захария Стоун был соучастником Потрошителя. К тому же он мертв. Вряд ли его волнуют дела земные…
        Мой друг замолчал, выпустил клуб ароматного дыма, задумался о чем-то, небрежно держа сигару. Я смотрел на его чеканный профиль, и на душе становилось теплее.
        – Спасибо, Холмс.
        – О, не стоит благодарности, Уотсон. Всегда говорил, что интересуюсь процессом поиска истины, а не мифической справедливостью. Истину я установил, сообщать ее полиции – не мое дело. Здесь у меня свой интерес: я не мог потерять лучшего друга.
        – Дружить с Джеком Потрошителем… Вы безумец, Холмс.
        – Как и вы, Уотсон. Но мы обязательно вылечимся. Впрочем, это не имеет никакого значения для наших новых расследований, которые, несомненно, еще будут.
        В комнату вошла миссис Хадсон с подносом, принялась сервировать стол:
        – Чай, джентльмены.
        Движения ее были идеально точны, гладкое лицо ничего не выражало. При каждом шаге раздавалось едва слышное скрипение шарниров.
        – Приятного аппетита, джентльмены, – миссис Хадсон поклонилась и вышла.
        – Все время терзаюсь сомнениями, правильно ли мы поступили с нашей уважаемой домохозяйкой, – сказал я, проследив за нею взглядом.
        – Лечение обходится недешево: покупка морфиновой настойки на двоих стоит немалых денег, да и кокаин подорожал. Теперь мы хотя бы экономим на аренде квартиры, – спокойно ответил Шерлок Холмс. – К тому же нельзя было допустить, чтобы девушки погибли зря и эксперимент не получил завершения. И вы помните, Уотсон: в последнее время бедняжка была совсем плоха.



        К.А.Терина
        Ыттыгыргын[Охота (луораветланск).]




        1. Капитан Удо Макинтош беседует с доктором Айзеком Айзеком

        19 мая 1904 года «Бриарей», несколько дней неспешно скользивший вокруг Наукана, проснулся. Воздух наполнился вибрацией, которая проникала в легкие и оставалась там особенной эйфорией. С шипением и треском полетели по проводам сигналы телектрофона, понеслись по коридорам томми-вестовые.
        На первой палубе томми-стюарды выстроились в ожидании пассажиров, которых вот-вот должен был доставить портовый умаяк[11 - Большая лодка (луораветланск).].
        Цезарь сидел у трапа, высунув рифленый проржавевший язык. Пластинчатые бока пса мерно вздымались, ноздри едва заметно травили пар. Изредка Цезарь нетерпеливо переступал передними лапами, скрипел металлом когтей по решетчатой поверхности пола. Звук выходил прескверный, но приструнить пса умел только капитан. А капитану было недосуг.
        Капитан Удо Макинтош стоял чуть в стороне и беззвучно боролся с лихорадкой. Хроническая болезнь обнаружила себя накануне вечером: в глазах капитана потемнело, руки начали неудержимо дрожать, а в солнечном сплетении поселился беспокойный птенец. Макинтош сейчас же, следуя рецепту доктора Айзека, выпил горячего молока и постарался уснуть. Сон, однако, не шел всю ночь. Наутро Макинтош не мог с уверенностью сказать, спал ли он хоть мгновение.
        Молоко не помогло, как не помогало оно никогда раньше. Лихорадка крепко впилась когтями в Макинтоша и без спешки, с наслаждением пожирала его изнутри. Макинтош беспрерывно дымил теперь вишневым табаком из пенковой трубки с длинным тонким мундштуком. От курения здорово мутило, зато боль притуплялась, птенец в солнечном сплетении как будто делался меньше и тише.
        Будучи внутри вымотан и нездоров, снаружи Удо Макинтош имел вид самый мужественный: бледное лицо, украшенное аккуратными усами, выдающийся подбородок, отполированные ногти, парадный мундир.
        Капитан полагал своим долгом всякий раз встречать пассажиров лично. Обыкновенно это не составляло труда: сразу с холода они бывали заторможены и необщительны. Макинтош с любопытством даже наблюдал, как проплывают мимо снобические, безэмоциональные лица.
        Но в этот раз Макинтошу не терпелось приступить к погружению. На изнанке хроническая болезнь его ослабляла хватку, а то и отпускала вовсе.
        Рядом с капитаном стоял доктор Айзек Айзек. Был Айзек стар, сед, ростом невысок, притом сутулился. Всякая эмоция мгновенно находила выражение на его морщинистом лице. Глаза, увеличенные толстыми стеклами очков, смотрели проницательно, цепко.
        – Вы никогда не задумывались, капитан, отчего они раз за разом туда возвращаются?
        – Вам это удивительно, Айзек?
        – А вам разве нет? Уж вы-то лучше прочих понимаете в этом вопросе.
        Капитан посмотрел на Айзека оценивающе.
        – Бесчеловечная процедура, – продолжал тот. – Никак нельзя к ней привыкнуть.
        Вот оно что, понял капитан. Доктор намекал всего лишь на онтымэ[12 - Спокойный, негромкий (луораветланск).].
        Макинтош никогда не покидал «Бриарей» в Науканском порту. И команда полагала, причиной тому онтымэ – луораветланский напиток, без употребления которого ни один британец не мог сойти на холодную северную землю. Макинтош не считал нужным отрицать свою неприязнь к луораветланской химии. Это было простое и доступное пониманию матросов объяснение. Онтымэ не любил никто. Колючее зелье обжигает пищевод и желудок, проникает в кровь и надежно обволакивает сердце глухой ватой. Будто самую душу отравили анестетиком. Все так, совершенно бесчеловечная процедура. Но у Макинтоша были другие причины не любить Наукан. Настоящие причины, о которых он не хотел и не мог говорить.
        – Не припоминаю, чтобы вы отказывались от увольнительных, Айзек.
        – Верно, не отказываюсь. Но всякий раз боюсь. Знаете, я когда вкус отравы этой чую – тотчас перед глазами пароход «Фараон». И мысль: а ну как обратного пути не будет?
        – «Фараон»?
        Айзек снял очки с толстыми стеклами и стал их протирать огромным ярко-желтым платком. Лицо его при этом сделалось задумчивым и беспомощным.
        – Полвека тому довелось мне, мальцом еще, служить на Пемброкской верфи в команде ныряльщиков. Жаль, капитан, не застали вы тех времен. Заря эфирного пароходства. Все в новинку, всюду открытия… – Айзек помолчал, глядя куда-то мимо Макинтоша. Мыслью он был далеко.
        – Однажды случилось нам поднимать с изнанки смитовский «Фараон», который за год до того только был спущен в эфир. Что за пароход! Нынешним-то не чета, но по тем временам был форменный сокол. Это когда со стапелей спускали. А вернулся…
        – Призраком?
        Айзек кивнул. Призраками издавна звали пароходы, затонувшие в быстрых подэфирных течениях.
        – Именно. Несколько месяцев на изнанке. Команда исчезла, ни капли флогистона в баках – всюду только лед. Вообразите кусок черного льда размером с пароход. Мертвый, пустой. Страшный. Я не мог отвести от него взгляда. А как поднялись в эфир – ни следа. Знаете, ведь лед тогда таял мгновенно…
        – Я знаю, Айзек.
        Даже двенадцать лет назад черный лед был абсолютно неустойчив в эфире. На глубине, под эфиром, он сразу себя показал, еще во времена ван Дреббеля. Агрессивный и злой в родной стихии, лед укутывал зазевавшиеся пароходы непроницаемым покрывалом, полз по стенам, тянул щупальца во все щели, занимал собой пространство. Медленный убийца – так звали его моряки. Но стоило подняться в эфир, лед мгновенно таял, будто что-то не выпускало его с изнанки. Так было, пока однажды – 11 февраля 1892 года – пароход «Спайси» не пришел в порт с оледенением на киле. Оно продержалось не более получаса, прежде чем окончательно растворилось в эфире – вроде бы ерунда, аномалия. Но с каждым годом, с каждым новым пароходом, поднимающимся с изнанки, лед сохранялся в эфире все дольше. Сейчас официальный рекорд устойчивости льда был что-то около пяти часов.
        – По сотне раз за год мы проскальзываем через пасть самого дьявола. Но стоит немного задержаться, переступить невидимую границу дозволенного, и обратного пути не будет. Понимаете, куда я клоню? Онтымэ для человека – все равно что для парохода погружение под эфир. Одно дело пробыть на холоде несколько часов, совсем другое – жить в нем месяцами. Всякий раз боюсь, что уже не буду прежним.
        – Видимо, не слишком боитесь.
        Но мрачное настроение уже покинуло Айзека.
        – А и на «Бриарее» беспрерывно сидеть по вашему примеру тоже никак не возможно. Да и, знаете, за врагом присмотр нужен.
        Айзек достал из кармана кулек с мятными мишками, предложил Макинтошу – тот отрицательно качнул головой.
        Луораветланов доктор Айзек не любил категорически. «Попомните мои слова, – говорил он, – этот тихий омут однажды нас удивит пренеприятно».
        Тихим омутом Наукан, конечно, не был. И еще двенадцать лет назад луораветланы так удивили британцев, что большего и не требовалось. Страшная та история сразу же сделалась государственной тайной, которую Макинтош предпочел бы никогда не знать. Но он не только знал, он сам был частью этой тайны. Единственным выжившим свидетелем «Инцидента» – таким аккуратным словом в официальных бумагах обозначали мучительную смерть пассажиров и команды парохода «Клио».
        Раздался звонкий шум шагов – по телескопическому трапу спешил старший помощник Джим Кошки, прибывший на умаяке вместе с пассажирами. Когда он предусмотрительно по широкой дуге обогнул Цезаря, тот утробно заворчал – издавна пес испытывал к старшему помощнику сложные чувства.
        Кошки был невысок ростом, лыс головой, веснушчат лицом и руками. Обыкновенно хмурый и замкнутый в себе, после визитов в Науканский порт он делался суетлив и разговорчив: луораветланский отвар специфически действовал на организм старшего помощника.
        – Прибыли-с, – доложил Кошки.
        Капитан холодно кивнул. В нынешнем своем болезненном состоянии он воспринимал суетливого Кошки как назойливое насекомое, от которого хотелось избавиться решительно и бесповоротно. Макинтош в очередной раз подумал, что Кошки, верно, ухитряется тайком курить лед. Больше и некому курить лед на борту «Бриарея», кроме Кошки. Но поймать его за руку не удавалось.
        – Сейчас в порту уморительное действо наблюдал, – интимно зашептал Кошки. – Канис наш, представьте, луораветланского детеныша выгуливал. Икскурсия! Детеныш обо всякой вещи подробно интересуется, всюду нос свой любопытный сует, а Канис следом ходит, смотрит выхухолью, только что не рычит.
        Капитан помимо воли усмехнулся.
        – Вы, Кошки, замечательно рассказываете, – похвалил Айзек. – Я всю картину очень живо себе представил.
        Комендант британского порта на орбите Наукана, Тиккерей Канис, искренне полагал себя хозяином Земли Науканской, луораветланов считал за дикарей и относился к ним с изрядной долей высокомерия.
        Дикари же с некоторых пор повадились привозить на экскурсии по порту юных луораветланов. Визиты эти раздражали Каниса, но инструкции недвусмысленно предписывали ему в разумных пределах удовлетворять любопытство туземцев, самому быть обходительным и гостей не обижать.
        Потянулись пассажиры, и Цезарь шумно повел носом, поднялся на четыре лапы, готовый работать.
        Многообразие красок больно ударило по глазам. С каждым годом одежда луораветланских британцев все больше напоминала маскарадные костюмы. Это был ответ холоду, который пожирал их изнутри и снаружи. Разве что упрямые дипломатические старушки оставались верны мрачным нарядам полувековой давности – по закону инерции. И, конечно, слуги – держась позади, они только подчеркивали строгим платьем этот безумный калейдоскоп.
        Под неодобрительными взглядами слуг-людей отдельным ручейком справа двигались томми-носильщики с чемоданами и коробками.
        Огромные, неуклюжие, они боязливо проходили мимо Цезаря. Пес жадно обнюхивал каждого томми и его груз, коротким деловым рыком подгонял двигаться быстрее.
        – Очень уж суров, – проворчал Кошки. – Мозес намедни сетовал. Говорит, у томми пароотводы рогулькой свертываются – от переживаний-то.
        – Ай да Мозес! – восхитился капитан. – Джим, если не прекратите эдаким анекдотам верить, скоро без белья останетесь. Не говорите, что Мозес выпросил у вас денег на новые пароотводы…
        Кошки смолчал, но по лицу его видно было, что денег коварный Мозес выпросил.
        Случались в толпе лица, знакомые по прошлым круизам. Таких Кошки шепотом комментировал: «Ну этот ничего, помним-с», или «Ох, грехи мои тяжкие», или даже «Чтоб тебя фалафелью заело».
        Его можно было понять: очень скоро эти спокойные, вымороженные люди, несколько месяцев проведшие в плену луораветланского онтымэ, сделаются непредсказуемыми, а иные – вовсе безумными. И страшнее прочих – старушки, которые раз за разом упрямо приобретают сложный любовный коктейль, заставляющий их на время круиза без памяти влюбиться – разумеется, в кого-то из команды.
        – Но боится же, боится! – зашептал Кошки, указывая на одного из томми. – Посмотрите-с, экие финтипли выписывает, что твой цирк! Все от страху.
        Один из носильщиков и впрямь вел себя странно. Заметив Цезаря, он сперва замер на месте, испуганно вращая головой, а потом стал двигаться влево, наперерез пассажирам. Видя такой непорядок, Цезарь утробно зарычал, и от звука этого томми обезумел: бросил чемодан на пол и со всей скоростью, на какую был способен, припустил по коридору мимо капитана. Макинтош почувствовал отчетливый запах гари и еще один – сладковатый, неуловимо знакомый.
        Цезарь возмущенно зашипел паром и двинулся следом за нарушителем. Шел он без спешки, то и дело поглядывая на капитана, как бы спрашивая разрешения. Кошки отступил назад, когда пес поравнялся с ним. Между тем у трапа начался затор: один за другим останавливались носильщики, ожидавшие санкции Цезаря на проход. Рядом с брошенным чемоданом топтался растерянный и напуганный владелец. К нему спешил заботливый стюард в сопровождении исправного носильщика.
        – Цезарь, извольте вернуться, – тихо сказал капитан.
        Цезарь приостановился, но возвращаться не спешил. Что-то влекло его за несчастным томми. Возможно, охотничий азарт.
        Во всяком неисправном томми включался инстинкт, который даже на последнем пару вел его прямиком к машинисту-механику Мозесу. Инстинкт этот был надежно вшит в механизм и редко давал сбой, потому присмотр Цезаря сломанному носильщику не требовался.
        В этот самый момент птенец лихорадки принялся решительно прогрызать себе дорогу наружу. Капитан едва удержался от болезненной гримасы.
        – Назад, Цезарь, – столь недвусмысленно прозвучал приказ, что механическая логика пса не смогла ничего ему противопоставить. Цезарь неохотно возвратился к трапу.
        – То-то же! Знай свое место! – неприятно прошипел Кошки себе под нос.
        Капитан покосился на него неодобрительно.
        – Кошки, догоните носильщика и проводите его к Мозесу, – сказал он. – Лично. Немедленно.
        Кошки побледнел, услышав это унизительное поручение, но не сказал более ни слова, а поспешил по коридору вслед за обезумевшим томми. Айзек печально проводил его взглядом и философски заключил:
        – Пусть неуклюжий томми будет самой большой нашей бедой.
        Макинтош не слушал его. Не помогал больше табачный дым – птенец бесновался в солнечном сплетении, когтями и клювом врезаясь в нервный узел. Болезнь, подаренная луораветланами, прогрессировала.


        НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ В ЭФИРЕ («ТАЙМС», 12 ФЕВРАЛЯ 1892 ГОДА)
        11 февраля при выходе в эфир потерпел крушение пароход «Клио». В результате столкновения с неопознанной лодкой трагически погибла вся команда (в том числе капитан Питер Дьюринг) и один из пассажиров – юная Марта Макинтош. Наши соболезнования семьям погибших.



        2. Умкэнэ[Маленький ребенок, медвежонок (луораветланск).] осматривается

        Спать нельзя.
        Только не сейчас.
        Мити дурно от густых цвето-запахов, и она едва держится под натиском снотворного, которое вколол ей томми.
        Пока плыли на умаяке, Мити, запертая в металлическом брюхе томми, думала, что хуже и быть не может. Прежде она имела дело только с портовыми томми, почти бесцветными, никогда не видевшими изнанки, – ничего примечательного. Не таков томми-похититель. Старый металл его хранит отпечатки многих путешествий, потеки британских эмоций, ржавые пятна, оставленные изнанкой. Но самое страшное прячется у него в голове. Маленькая Тьма. Недобрая и любопытная, она еще в умаяке тянула к Мити свои робкие пока щупальца. Мити сопротивлялась, лавировала в волнах цвето-запахов и чувствовала: совсем немного – и силы оставят ее.
        Здесь, на «Бриарее», она поняла, что все только начинается.
        Цвето-запахи – крепкие, душные – обступили Мити плотной стеной, и спрятаться от них невозможно. Она чувствует каждого пассажира на борту. И каждого, кто бывал здесь раньше. Мити тонет, захлебывается в сотнях, тысячах британских цвето-запахов. Никакие встречи с онтымэ не сравнятся с таким. И Тиккерей Канис, который еще пару часов назад страшил Мити, и весь британский ытвынпэн[14 - Причал, порт (луораветланск).] и даже томми-похититель теперь кажутся снежно-белыми и мягко-морозными – по сравнению с нечистым пароходом. В глубине которого прячется, зовет, манит Большая Тьма – такая же черная и злая, как та, что притаилась в голове томми-похитителя. Только в тысячи раз больше и сильнее.
        Большая Тьма знает о Мити. Ждет. Жаждет. Черное ее внимание смешалось с духотой цвето-запахов и давит непереносимо. Сердце Мити колотится птицей-камнем, угодившей в сеть птицелова.
        Нужно расслабиться, как учила Аявака. Отпустить эйгир[15 - Чувство, чувствовать, чувствительный (луораветланск).], раствориться, сделаться прозрачной. Позволить цвето-запахам проходить сквозь себя, не оставляя следа. Это очень здорово звучало на словах. И неплохо получалось с тихими онтымэ в порту. Но здесь… Кутх свидетель, она старается!
        Разрывая плотный ковер цвето-запахов, в общую мозаику проникает новый тон, густой, почти такой же темный, как Маленькая Тьма.
        – Стой, стой, дурачок. Иди к папочке.
        Британец. Трухлявый и черный изнутри – мертвое дерево, захваченное термитами.
        Томми останавливается. Со скрипом отворяется дверца, впуская неяркий свет. Мити крепко зажмуривается, притворяясь спящей. Совсем не сложно. Сложнее не уснуть – снотворное все крепче стискивает ее сознание в своих мягких объятиях, наполняет голову соленым песком и ведет куда-то в белую пустоту. Нет. Спать нельзя.
        – Кто тут у нас? Ну-ка?
        Черный британец заглядывает в нутро томми, где, свернувшись калачиком, устроилась Мити. И она слышит пропитанный трупным ядом, как копальхем[16 - Копальхем – деликатесное блюдо, сырое мясо, несколько месяцев пролежавшее под гнетом.], запах его мыслей.
        Британец прикасается к ней раз, другой и, уверившись, что Мити спит, запирает дверцу. Он доволен. Осторожно шевельнув эйгир, Мити чувствует, как изумрудно-амбровое его удовольствие катится по черной паутине туда, где прячется непроницаемая Большая Тьма, голодная и уставшая ждать. И британец, и томми, внутри которого заперта Мити, отправляются навстречу этой Тьме.


        ВЫПИСКИ ИЗ ДЕЛА № 813 ОБ «ИНЦИДЕНТЕ 10 ФЕВРАЛЯ 1892 ГОДА» (12 ФЕВРАЛЯ – 23 СЕНТЯБРЯ 1892 ГОДА)
        …проведено исследование напитка, называемого луораветланами «онтымэ». Удивительно, какая высокая научная культура (под наукой мы имеем в виду, прежде всего, биохимию) соседствует с наивными, типично первобытными реакциями и суждениями о мироустройстве (см. доклад проф. Э. Тайлора от 26 августа сего года). «Онтымэ» представляет собой тончайший нейротрансмиттерный ингибитор, действующий мягко и практически без побочных эффектов. У некоторых испытуемых наблюдается ухудшение координации движения в сочетании со снижением контроля над речевой активностью…



        3. Капитан Удо Макинтош встречает гостя из прошлого

        Сон пришел – больной, рваный, с кляксами черных дыр и синими электрическими молниями. Сон плакал кошачьими голосами, и Макинтош, не бывавший в Лондоне почти десять лет, мучительно вспоминал, не запер ли кошек Марты в уютном пригородном коттедже, который должен был стать семейным гнездышком – его и Марты, но так и не стал. Глубокими потоками, без парохода и команды, капитан плыл под эфиром, сердце замерло, ожидая страшной беды. Он плыл в Британию, в маленький пряничный домик, где – если верить обрывкам голосов – его ждали кошки, одна из которых – Марта. Макинтош смотрел на свои руки и понимал, что они сделались черным льдом, и льдом становится он весь, и его сердце, и мысли.
        Капитан проснулся от стука в дверь. Руки и ноги его ужасно замерзли, он всегда очень мерз, если забывал укутаться как следует. Проблемы с кровообращением – так говорил доктор Айзек.
        – Войдите!
        Распахнулась дверь, в каюту, тяжело шагнул томми. Цезарь чуть слышно заворчал, просто чтобы обозначить свое присутствие.
        – Что у вас? – капитан повернул клапан газового рожка, чиркнул спичкой.
        В груди у томми щелкнуло, застрекотало, из узкого отверстия полезла телеграфная лента. Томми оторвал ее, протянул капитану.
        «Луораветланский каяк[17 - Лодка (луораветланск).]. Капитан лично».
        Макинтош взглянул на часы и похвалил себя за принципиальность, граничащую с прозорливостью. Никаких инъекций пассажирам до погружения. Точка. А до погружения оставалось два часа. Британские пароходы никогда не рвали ткань эфира рядом с Науканом, в точности соблюдая условия договора двенадцатилетней давности.
        Мысли Макинтоша, еще сонные и медленные, путались и расплывались. В груди тревожно шевелился птенец лихорадки.
        Луораветланы терпеть не могли британские пароходы. Это выглядело так, будто им физически неприятно находиться на борту подэфирных монстров. Так что, какова бы ни была причина их визита, причина эта была чрезвычайно важной. По крайней мере, для луораветланов.
        Капитан поборол искушение заглянуть в навигационную рубку, вспомнив, что сегодня дежурит Кошки. «Бриарей» спал, коридоры были пусты, только за спиной слышались скрипучие шаги Цезаря.
        Томми у шлюза не было – к лучшему, подумал Макинтош. Капитану не удавалось искренне считать томми полноправными матросами, потому рядом с ними он чувствовал себя неловко. Иногда Макинтош задумывался, где проходит граница между машиной и живым существом. Цезарь в капитановой иерархии занимал место, равное местам офицеров. А между тем пес был родным братом механических томми, хоть и ручной работы.
        Макинтош сам отжал рычаг и закрыл глаза, слушая, как разворачивается телескопический трап навстречу каяку.
        Послышались шаги – настолько мягкие и тихие, что чувствительные стены трапа не давали эха. Коридор мгновенно заполнился знакомым терпким запахом – приятным и тошно-творным одновременно.
        – Удо Макинтош, – прошелестел луораветлан. – Мне имя эн Аявака.
        Капитан открыл глаза.
        Эн – означает шаман, Аявака – женское имя. Двенадцать лет назад Макинтошу приходилось встречать луораветланских шаманов. Это были древние упыри, седые и беззубые. Морщинистые их лица казались масками.
        Не такой была Аявака. Совсем юная, лет семнадцати по британскому счету. Густые черные волосы заплетены в две толстые косы длиной ниже пояса (где-то в волосах прятались невидимые обычно нити, что-то вроде вибрисс – эйгир, как звали их сами луораветланы). Бледное лицо. Одета в традиционной для луораветланов манере – в темный дорожный керкер, сшитый из мягких шкур и отороченный сине-серым мехом. Через плечо перекинут небольшой тулун[18 - Кожаный мешок (луораветланск).].
        – Мы знакомствы, Удо Макинтош.
        Лишь прожив на Земле Науканской несколько месяцев, а то и лет, британцы начинали кое-как различать их лица – круглые, невозмутимые. Макинтош никогда не спускался на Наукан, никогда не изучал луораветланов в поисках эфемерных различий. Бездушные функции, правильное обращение с которыми приведет к нужному результату, – такими предпочитал их видеть Макинтош.
        Но это лицо намертво врезалось в его память грубым отпечатком. И, конечно, имя.
        Маленькая девочка Аявака – с узкими щелочками глаз, в черных зрачках которых спряталась холодная науканская ночь.
        Двенадцать лет. Удивительно. Одновременно – удивительно недавно и удивительно давно. В прошлом веке. Вчера. Двенадцать лет его жизни в аду. И девять человек, умерших в одну минуту по вине чужеземного ребенка.
        Макинтош жадно всматривался в ее лицо. Она выросла, но совсем не изменилась. Все та же простота, наивность во взгляде.
        Надо же, шаман.
        – Не стану обманывать, будто рад встрече.
        – Не нужно обманов, Удо Макинтош, – поспешила успокоить его гостья.
        И я не изменился, мысленно убеждал себя Макинтош, и я все тот же. Все так же хочу уничтожить ее, стереть. И за эту простоту, за наивность, за робкую улыбку ненавижу еще больше. Ее ненавижу и всех их.
        Он убеждал себя, но убедить не мог. Ненавидел, да – рассудком и памятью. Но чувства не отзывались, не поднималась яростная волна, требующая действий. Макинтош был холоден и спокоен. И чем тогда, спрашивается, он лучше томми, если не способен даже на ненависть?
        – Можете звать меня капитаном.
        – Капитаном, – послушно кивнула она. – Я пришла сама, своим… своей персоной, чтобы избежать беду.
        Для луораветлана Аявака хорошо складывала слова. Капитан непременно удивился бы этому, не разучись он удивляться двенадцать лет назад.
        Аявака смотрела ему прямо в глаза – серьезно, даже мрачно.
        – Похищение и тайная движение на пароход. Умышление зла.
        Как будто абсурдный сон продолжался, набирал обороты, закручивался в тугую спираль с острыми краями. Реальность плыла.
        Похищение? Макинтош припомнил, как, вернувшись из увольнения, юный Фарнсворт хвастался деревянной, крошечной совсем, статуэткой Кутха, которую выменял у доверчивого оленевода. Неужели дело в ней?
        – Опишите украденный предмет. Мы сделаем все, чтобы вернуть его владельцу.
        – Умкэнэ, именем Мити, – сказала Аявака и для убедительности провела рукой по воздуху, как бы отмечая рост невидимого ребенка.
        Надежды на спокойный рейс окончательно растворились в холодном эфире.
        Может быть, это действительно сон, с надеждой подумал Макинтош, – один из тех, что снились ему двенадцать лет едва ли не каждую ночь. Сам себе ответил: нет, не сон.
        Умкэнэ – луораветланский ребенок – на борту корабля с сотней пассажиров. Невозможно поверить. Но и не верить никак нельзя. Луораветланы не умеют лгать.
        Не понимая пока толком, как решать внезапную проблему, доверяясь инстинкту, Макинтош снял трубку телектрофона, который висел на стене у люка и предназначен был для прямой связи с ходовой. Катастрофы не произошло. Пока. До погружения два часа, пассажиры спят. Можно поднять команду, спокойно обыскать пароход, убедиться, что…
        В динамике телектрофона щелкнуло.
        – Капитан у аппарата! Дайте мне Кошки!
        Щелкнуло снова, зашептало, затрещало.
        Через мгновение треск сменился глухой тишиной. Капитан повесил трубку и снял снова. Ничего.
        В этот самый момент послышалось шипение пара, затем – ритмичный скрежет. Макинтошу не нужно было оборачиваться, он знал этот звук: по всему пароходу заработали автоматические механизмы затворных люков, медленно отрезая отсеки друг от друга. Схлопнулся трап, со щелчком заблокировался шлюз.
        Палуба под ногами вздрогнула, мир пошатнулся. Капитан зачарованно наблюдал, как одна за другой тускнеют лампы в коридоре и приближается тьма. Где-то внизу взвыли котлы, нагнетая флогистон в цистерны главного балласта. Пароход начал погружение.


        УДИВИТЕЛЬНЫЕ НОВОСТИ С СЕВЕРА (ЖУРНАЛ КОРОЛЕВСКОГО ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА, ИЮНЬ 1892 ГОДА)
        Напрасно кричат скептики, что в мире не осталось более сюрпризов, а удел будущих поколений – пожинать плоды исследований наших отцов.
        На Крайнем Севере Млечного Пути, на живописной снежной Земле Науканской обнаружена неизвестная доселе цивилизация, представляющая несомненный интерес для ученых всех мастей.
        Луораветланы живут в суровом краю, но это мирное племя, добровольно пожелавшее сделаться колонией Британской империи.
        Для торговых сношений с новой колонией учреждена Норд-Науканская компания, которая уже к концу следующего года обещает наладить регулярные подэфирные рейсы в Наукан.



        4. Умкэнэ наедине с Маленькой Тьмой

        – Я знаю, что ты не спишь, – шепчет Маленькая Тьма.
        Британец с мертвой душой привел томми в свой гыроелгын[19 - Гнездо (луораветланск).] и ушел, оставив Мити, запертую в тесном чреве механического носильщика. Мити долго не решалась двинуться, а только прислушивалась к затихающему пароходу.
        Цвето-запахи почти исчезли, но Мити не рада этому. Дело не в том, что пароход вдруг опустел и очистился. Это снотворное наступает, по кусочку подчиняя себе сознание Мити. Мир уменьшился до размеров темницы.
        Маленькая Тьма, уже совсем не таясь, тянется к ней из головы томми. Мити слышит, как Тьма плавится, превращаясь в вязкую жидкость, ползет вдоль металлического позвоночника томми вниз, ближе, ближе.
        Мити не боится Маленькой Тьмы. Почти. Та слаба и беспомощна, силы ее тают, и она сама тает, делаясь все меньше. Нужно только подождать, и она умрет. Очень скоро.
        Другое дело – Большая Тьма. Теперь она рядом, совсем близко, запертая, но не лишенная свободы. Крепкими невидимыми нитями паутины окутала она весь пароход. Большая Тьма, пустая и голодная, пока занята другими, более важными делами. Но Мити знает: еще совсем немного, и Большая Тьма обратит внимание на нее. И тогда наступит настоящее «плохо». Нужно выбраться отсюда раньше, чем это случится.
        – Я знаю, что ты не спишь, – повторяет Маленькая Тьма. Мити не отвечает. Последнее дело – отвечать Тьме.
        А что, если она сильнее, чем ты думаешь? Что, если ты не сможешь сбежать? Что, если ты уснешь?
        Мити решительно гонит глупые мысли. Маленькой Тьме осталось всего ничего, и она об этом знает. Вибрирует. Больше всего это похоже на дрожь. Тьма словно ждет чего-то и всерьез опасается, что не дождется. Она ждет изнанку, известное дело. Изнанка вернет ей силу.
        Мити тоже ждет. Ничем – ни мыслью, ни движением эйгир – не выдает она свою крошечную тайну: о легком каяке, который несется вслед за медленным неповоротливым «Бриареем». На каяке, Мити знает это точно, спешит на помощь Аявака. Мити больше не видит каяк, не чувствует Аяваку, но знает: она близко.
        Мити мотает головой, прогоняя предательские мысли.
        Нельзя думать о Тьме, иначе она сделается сильнее.
        Нельзя думать об Аяваке, иначе Тьма узнает о ней.
        Потому Мити думает о томми.
        Своих железных слуг британцы считают предметами неодушевленными. То же они думают о камнях, деревьях и животных. Слепцы. Британцы и в Кутха-то отказываются верить.
        Мити слышит, как страдает искусственная душа механического томми, раздавленная Маленькой Тьмой. Мити думает о томми – ласково, умиротворенно, уважительно. Так она думала о белом медведе, выбираясь в его владения и испрашивая разрешения на рыбную охоту. Томми не похож на медведя. Скорее – на маленького мальчика, запертого в темной комнате. Не плачь, мальчик.
        Где-то далеко, в другом мире, за границей темной комнаты швартуется каяк. Тихо-тихо, осторожно крадется Мити невидимыми эйгир сквозь почти непроницаемый песок наступающего сна. Ей нужно знать, что Аявака близко и капитан идет ей навстречу. Капитан холоден как ночь. Эту мысль Мити прячет так глубоко, что даже сама ее не слышит толком.
        Видишь, мальчик-томми, Аявака уже здесь. А значит, все будет хорошо.
        – Все будет просто замечательно, – шипит Маленькая Тьма. Она, оказывается, совсем рядом, затаилась и пристально следит за Мити. Слушает ее.
        Она знает про Аяваку, а значит, знает о ней и Большая Тьма.
        Рычит, оживает, наконец разгоняется в полную силу огромное механическое сердце парохода. Еще немного – и «Бриарей» прорвет ткань реальности, нырнет в открывшуюся прореху и окажется глубоко на изнанке, где нет звезд и нет власти Кутха. Где никогда не умрет Маленькая Тьма, а будет крепко сторожить Мити для Большой Тьмы. Для Кэле.
        – Кутх мертв, – шепчет Маленькая Тьма и подползает ближе. – Кутх мертв, а я нет.
        Тьма совсем рядом, едва не хватает Мити за эйгир.
        – Впусти меня. Вдвоем нам будет хорошо. Мы станем править этим миром. Сами. Без Кутха. Ты и я.
        Маленькая лживая Тьма.
        Мити чувствует дыхание изнанки. Она никогда прежде не ныряла под эфир, но от Аяваки знает, что ее ждет. Еще немного, и она проиграет эту битву.
        – Ты уже проиграла, – говорит Маленькая Тьма слабеющим голосом. – Тебе не сбежать.
        Маленькой Тьме остались считаные минуты. Если она умрет, у Мити появится шанс. Но и изнанка близко. Мити слышит, как трещит ткань эфира под килем парохода.
        Тихонько, шепотом, едва открывая рот, Мити поет:
  А-я-яли, а-я-яли, а-я-яли,
  Ко-о-оняй, а-ая-яли!..



        ВЫПИСКИ ИЗ ДЕЛА № 813 ОБ «ИНЦИДЕНТЕ 10 ФЕВРАЛЯ 1892 ГОДА» (12 ФЕВРАЛЯ – 23 СЕНТЯБРЯ 1892 ГОДА)
        «…защитная реакция, вызванная первобытным ужасом луораветлан при погружении в подпространство – на так называемую изнанку. Реакция эта, по словам представителей Наукана, присуща исключительно несовершеннолетним луораветланам и связана с недостаточным еще контролем ребенка над эйгир (см. записку проф. У. Джеймса от 13 марта сего года) – шестым чувством, связанным с интенсивным восприятием эмоционального фона…»
        «… любопытный феномен, однако исследование его в ближайшее время не представляется возможным. Луораветланы категорически отказываются принимать участие даже в контролируемом эксперименте, связанном с погружением в подпространство. Мы не теряем надежды, что в будущем удастся…»



        5. Капитан Удо Макинтош не умеет удивляться

        Шли быстро, почти бежали. Первым Цезарь, следом Макинтош, за ним Аявака. Поднимались по решетчатым лестницам, останавливались перед затворенными люками – тогда Макинтош крутил тяжелый вентиль, отпирал люк. Пропускал Аяваку и Цезаря, запирал. Снова бежали. Цезарь шумно шипел паром и царапал когтями решетчатый пол. Пожалуй, механический пес был самым эмоциональным существом из троих.
        За двенадцать лет Макинтош смирился со своей душевной черствостью. Так иные люди не различают цветов. Или, например, имелся у Макинтоша знакомый – камберлендский маркшейдер, который после производственного происшествия разучился понимать запахи: травмы не было, но переключился невидимый тумблер в голове, и человек почти полностью выпал из мира ароматов. С ним навсегда остался только запах ацетилена из карбидной лампы, которую он уронил перед началом обвала.
        Похожее несчастье случилось с Макинтошем.
        Целый год после трагедии на «Клио» ему решительно некогда было задуматься о подобной чепухе.
        «Почему ты выжил?» – вот все, о чем он способен был думать. Этот же вопрос без устали задавали ему многочисленные следователи.
        Ответа не было.
        Когда завершилось следствие, дело № 813 было закрыто и опечатано, а Наукан без единой битвы признал себя колонией Британии – когда случились, наконец, праздные минуты в жизни Удо Макинтоша, он неожиданно и как-то вдруг осознал, что живет в абсолютной эмоциональной тишине. Не стало грусти, не стало радости; исчезли сильные краски, растворились и оттенки. Восприятие сделалось монохромным. Макинтош разучился смеяться. Только память о последней ночи с Мартой не покидала его – как запах ацетиленовой горелки на всю жизнь остался с камберлендским маркшейдером. Днем память была бледной и чужой – случайный фильм, подсмотренный в кинематоскопическом салоне. Ночью память оживала в кошмарах. Тогда же он обнаружил в себе болезнь – странную лихорадку, которая в самый неподходящий момент могла вызвать каталептический ступор или уложить Макинтоша в постель на несколько дней.
        Лучшие врачи диагностировали полное его здоровье и только разводили руками, неспособные понять причины такой беды. Должно быть, говорили они, все дело в чрезмерной эмоциональной защите организма. Дайте ему время, юноша.
        Но время не лечило.
        Всякий раз, когда жизнь требовала от него эмоциональной оценки: улыбки ли, слов поддержки, гнева, Макинтошу приходилось математически вычислять необходимую реакцию.
        Впервые за двенадцать лет этот механизм дал сбой: Макинтош не представлял, как стал бы реагировать на подобные пертурбации обыкновенный человек.
        Они были уже рядом с ходовой рубкой, когда Макинтош остановился, сделал Аяваке знак остановиться тоже и взяться за поручень. Он слышал приближающуюся изнанку, как умеют ее слышать только опытные моряки. Цезарь аккуратно сел рядом. У него были свои способы удержаться на месте. Почти тотчас же началась тряска.
        – Сколько у нас осталось времени? – спросил Макинтош. Аявака не услышала, и он повторил вопрос.
        – Кэле, – ответила Аявака. – Совсем близсок.
        Это прозвучало настолько же нелепо, насколько ожидаемо. Кэле. Этим словом луораветланы объясняли всякое зло. Плохой человек, убийца? Кэле попутал. Приснился жуткий кошмар? Кэле смотрел на тебя. Недоброе предчувствие? Кэле ищет тебя.
        Даже свое отвращение к изнанке луораветланы отказывались объяснять заурядным первобытным ужасом перед чернотой без звезд. И здесь лепетали они про Кэле.
        Но капитан знал правду: ни одно чудовище, как его ни назови, не сравнится с маленьким луораветланским ребенком. Сама Аявака была взрослой по науканским меркам и вроде бы научилась держать свои вибриссы – эйгир – под контролем. Но умкэнэ…
        – К черту Кэле! Долго ли продержится девочка?
        – Мити сильная. Три десят, кытэкэй…[20 - Какое-то время (луораветланск).]
        Макинтош безнадежно махнул рукой. Кытэкэй – это было все, что угодно. От двух минут до года. Какое-то время. Но «три десят» внушало некоторый оптимизм. Полчаса. Уже кое-что.
        Двенадцать лет назад Аявака не выдержала на изнанке и десяти минут.



        6. Эн Аявака изучает внутренний мир капитана Удо Макинтоша

        Умбра, аир, этил, индиго…
        Давно Аяваке не приходилось чувствовать себя так скверно. Аявака плывет, теряется, падает и тонет. Она слушает пароход, во все стороны тянет невидимые эйгир. Это все равно что в полную грудь дышать в пещере древнего хищника. С каждым вдохом все тяжелее и страшнее.
        Мити нигде нет. Не отзывается ни мыслью, ни звуком. Тишина. Есть – британские цвето-запахи, пылью осевшие на стенах и забившиеся в самые укромные уголки парохода.
        Есть – жадное внимание запертого Кэле, укутавшее «Бриарей» черной паутиной.
        Британцы наивны – хуже юных мэмылтэ[21 - Нерпы (луораветланск).]. Не просто идут в руки охотнику, а впускают его в дом и дают оружие.
        Капитан Удо Макинтош спокоен, как утренний снег. Разве что механически сжимает и разжимает правый кулак, более ничем не выдает своих чувств. Ни капли эмоций не расплескал наружу.
        Эйгир Аяваки сами тянутся к капитану. Искушение велико: Аявака слишком хорошо знает, что ждет ее внутри.
        Одергивает себя: о чем ты думаешь? Хочешь, чтобы услышал Кэле?
        Сульфид, цитрус, фуксия, охра…
        Воздух узких и пустых, будто вымерших, коридоров насыщен гулом и скрежетом. Пароход погружается все глубже, и Аявака слышит, как царапает, сминает и рвет он своим проржавевшим корпусом ткань эфира.
        Капитан останавливается, показывает, что нужно крепко держаться за поручень. Аявака слушается. Стоять тяжелее, чем идти.
        Черный, шафран, сепия, амин, ржавый, ваниль, индол, красный, циннвальдит… Палуба уходит из-под ног, размеренная вибрация меняется нарастающей тряской. Аявака держится за поручень, но ее тащит по полу, и на ладони остается ржавая царапина. Кровь тотчас выдает ее. Громоздкая любопытная тень накрывает Аяваку, отрезая от мира и британских цвето-запахов. Кэле. Аявака зажмуривается, эйгир ее путаются, уклоняясь от черной тени. Кэле как будто отступает. Надолго ли?
        Аявака открывает глаза. Капитан Удо Макинтош обернулся к ней, смотрит вопросительно.
        – …времени? – говорит он.
        Аявака мотает головой. Не слышит.
        – Я спрашиваю: сколько у нас времени? – Удо Макинтош кричит, но при этом остается равнодушным и холодным. – Умкэнэ – когда с ней это случится?
        Аявака снова мотает головой. На вопрос капитана нет ответа.
        – Кэле, – шепчет Аявака. – Совсем близсок.
        – К черту Кэле! Долго ли продержится девочка?
        – Мити сильная. Три десят, кытэкэй, – Аявака бросает поручень, жестикулирует, пытаясь показать сложное британское время. Никак не получается. Да и незачем. Капитан Удо Макинтош беспокоится не о том.
        – Кэле близсок. Удо Макнитош не понимаят.
        Британцы никогда не понимают. Аявака хмурится, не находя слов, чтобы объяснить.
        «Бриарей» снова трясет.
        Помимо воли Аявака хватается за капитаново плечо и любопытные, непослушные ее эйгир на одно только мгновение ныряют Удо Макинтошу прямо в душу. И сейчас же, оглушенные, покидают поле боя, истончаются почти до полного исчезновения.
        Внутри у капитана Удо Макинтоша пусто и холодно.
        Непривычно, страшно.
        Любопытно.
        Невозможное для майныян[22 - Взрослый, умеющий (луораветланск).] состояние – любопытство. Ребячество и британство, как сказал бы наставник.
        Еще не время. Рано.
        Тряска прекращается, и капитан спешит продолжить путь.
        Аявака медлит. Там, впереди, их ждет нехорошее. Копальхем. Так пахнет смерть.


        ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО В ПОРТСМУТЕ! («ЛОНДОН ГАЗЕТТ», № 27 ЗА 1899 ГОД)
        Наш корреспондент Уильям Кларк сообщает из Порт-смута. Весть об ужасном преступлении нарушила покой жителей города. В собственной квартире обнаружены убитыми вдова Спэйн и ее юная дочь. Полиция Портсмута по горячим следам арестовала виновника жестокого преступления. Им оказался не кто иной, как Джон Майлз, эсквайр, – портсмутский коммерсант. Знакомые характеризуют мистера Майлза как человека исключительной порядочности и доброты. Между тем нашему корреспонденту удалось выяснить, что мистер Майлз не единожды замечен был в портовых курильнях за употреблением так называемого «черного льда». Вынуждены констатировать, что перед нами очередной случай ледового психоза, существование которого с завидным упорством отрицает как полиция, так и совет по вопросам здравоохранения.



        7. Капитан Удо Макинтош что-то чувствует

        Ходовая рубка была любимым местом Макинтоша на «Бриарее». Здесь можно было немного отдохнуть от металлической услужливости томми. Несмотря на уверения машиниста-механика Мозеса, что томми отлично справятся с обязанностями младших офицеров, этот рубеж Макинтош не уступал и не был намерен уступать впредь. Достаточно того, что весь низший состав палубной команды был сделан из шестеренок и пара.
        А еще имелась в ходовой огромная – во всю правую стену – игрушка, какой позавидовал бы любой мальчишка вне зависимости от возраста. Игрушка эта звалась навигационной системой «Бриарея» и представляла собой механический монитор шириной двенадцать футов. В центре монитора помещались: два хронометра; автоматические таблицы для расчета течений; подвижная карта Млечного Пути, на которой отмечены были приблизительные координаты погружения и всплытия и схематически – основные подэфирные течения (с помощью медных и серебряных полос, пластин и просто проволоки – в зависимости от ширины потока). Располагались они в несколько слоев, перекрывая друг друга, иной раз – хаотически путаясь.
        Монитор соорудил Мозес, и это была самая современная и полная схема Млечного Пути из тех, что использовались на пассажирских пароходах.
        Была.
        Макинтош остановился на пороге. Равнодушно отметил запах – приторный, неуловимо знакомый и почему-то напоминающий о Джиме Кошки; звук – тихий, но навязчивый шепот неисправных репродукторов оповещения.
        А потом уже осознал, что видят его глаза.
        Напротив двери, опираясь на перекошенный штурвал, стоял в нелепой позе Фарнсворт – навигатор и третий помощник. Стеклянный взгляд его был полон недоумения и обиды, а грудная клетка пробита. Возле расколотого машинного телеграфа скорчился Джон Броуди.
        Капитан в два шага оказался рядом, проверил пульс – мертвы. Тогда только огляделся.
        Рубка была разорена. Усыпана осколками стекол и обломками мебели. Из навигационного монитора торчали хаотически погнутые медные пластины, изображавшие потоки, – точно в карту Млечного Пути швырнули чем-то тяжелым. Сохранившаяся часть навигационной системы показывала неверный, безумный курс, и табличка с описанием пункта назначения была пуста.
        Под картой, нелепо разбросав руки, лежал Том Берк, на лице которого написано было легкое удивление. Похоже, испугаться он так и не успел.
        Пол, стена, сам Берк – все было испачкано кровью. И эта кровь стала Макинтошу знаком, что он окончательно утратил представление о происходящем на «Бриарее».
        Двенадцать лет назад, когда Макинтош очнулся на «Клио» и обнаружил девять мертвецов, все выглядело совершенно иначе. Ни единой капли крови, ни малейшего беспорядка. Все как будто уснули. Макинтошу не нужно было специально припоминать детали: «Инцидент» во всех подробностях снился ему едва ли не каждую ночь за эти двенадцать лет. И с момента появления Аяваки на борту Макинтош был готов к повторению кошмара.
        Но то, что он видел теперь, совершенно точно не было делом рук ни ребенка, ни луораветлана.
        Макинтош снял трубку телектрофона – глухо. Щелкнул тумблером системы оповещения, гаркнул в рупор – голос его растворился в размеренном шипении репродукторов.
        В рубку вбежал Кошки. Вид он имел заспанный, растрепанный. Глаза его были – два блюдца. Он даже не отшатнулся по обыкновению от Цезаря, охранявшего вход.
        – Капитан! Что здесь стряслось?
        Вопрос этот прозвучал чрезвычайно фальшиво, но таков был Кошки: во всякой ситуации выглядел он фальшиво и неискренне.
        – А это, Джим, я хотел спросить у вас. Если мне не изменяет память, сейчас время вашей вахты.
        – Верно, капитан. Да только какой из меня моряк – после отравы-то? Я за одним ржавым томми уследить не смог, а тут целый пароход. Поменялся я с Фарнсвортом. Это он? Наш Дэнни?
        Старший помощник наклонился к Фарнсворту, боязливо прикоснулся к нему, словно надеясь, что третий помощник оживет, улыбнется во все зубы и признается в глупой мистификации.
        – Я ни за что не отстоял бы ночь, – оправдываясь, сказал Кошки. – Непременно какая-нибудь коллизия приключилась бы.
        «Будто без вас не приключилась», – Макинтош не сказал этого вслух и сам себе удивился: прежде он никогда не щадил чувства подчиненных.
        Аявака, до того молчаливой тенью стоявшая в углу, ожила, подошла сперва к Фарнсворту, потом к Броуди, затем к Берку. Она закрывала им глаза, шептала что-то по-луораветлански и каждого обходила по кругу.
        Кошки лишь теперь заметил ее, и лицо его сделалось сложным. Однако, видя невозмутимость Макинтоша, Кошки только нахмурился и деловито заметался по рубке, цепко осматривая разбитые приборы.
        – Проснулся, чую – уши-то заложило, а в темени молотилка бьет. Понял – нырнули, значит. Глянул на время – рановато, смекнул – дело швах… – Кошки не умел замолчать сам. После онтымэ делался он исключительно рефлективным и всякое событие мог обсуждать часами.
        – Вы встретили кого-нибудь по дороге сюда?
        – Ни единой души, капитан.
        – А этот странный запах – не находите его знакомым? – почему-то вопрос казался Макинтошу очень важным.
        Кошки принюхался, вскинул брови и покачал головой.
        Но капитан уже вспомнил, глядя на простодушное лицо Кошки, на его рыжие брови, – вспомнил и запах этот, и почему напоминал он о старшем помощнике. С таким ароматом – приторным, густым – курился в матросских трубках черный лед. И именно Кошки давно был у Макинтоша на подозрении как курильщик льда.
        Какой безумец первым догадался насыпать измельченный лед в трубку и поджечь? Макинтош встречал не менее дюжины людей, приписывающих себе это сомнительное открытие, сделанное чуть более десяти лет назад, вскоре после того, как лед впервые пробрался с изнанки в эфир. Черный лед, не будучи в прямом смысле льдом, тлея, давал аромат сложный и искусительный. Дым его был сладок, бодрил, расслаблял, обманывал и уводил в волшебные сны. Субстанция, известная как первейший враг всякого подэфирного парохода, сделалась вдруг желанной и необходимой.
        Сначала лед стали курить моряки, которым это новое и невероятное зелье доставалось бесплатно и в любых количествах. Курили много, жадно, без оглядки. Портовые подпольные химики с удвоенным рвением взялись за поиск формулы, которая подарит льду устойчивость. Добыча льда сделалась профессией. На небольших лодчонках, рискуя всем, лихачи ныряли под эфир, собирали лед, на предельной скорости возвращались в порт, где в маленьких дорогих кабинетах курилен ожидали их специальные клиенты. Это был опасный промысел, лишняя минута под эфиром могла обернуться смертью в объятиях агрессивного льда.
        Макинтош лед не пробовал, несмотря на вдохновляющие примеры со всех сторон. Почему-то казалось Макинтошу, что ото льда будет ему плохо, что лед может быть для него вовсе смертелен. В те времена, когда палубная команда «Бриарея» вся состояла из живых людей, не было ни одного матроса на борту, который не употреблял бы лед. На иных судах курение льда быстро запретили, и Макинтош перенял этот поучительный пример. Но не случалось рейса, чтобы офицеры не обнаруживали матросов, тайком скалывающих лед в трюме. Когда три года назад Мозес пришел к нему с «проэктом», когда предложил заменить механическими людьми живых, веским аргументом стал такой: томми не курят и курить не научатся.
        Макинтош достал из рундука две лампы Дэви, одну отдал старшему помощнику.
        – Разбудите Ирвинга, Стивенса и Нолана. Пусть берут столько томми, сколько потребуется, и обыщут корабль. Нужно найти убийцу. Будьте осторожны, Кошки, и предупредите остальных. Судя по всему, мы имеем дело с безумцем. После возвращайтесь сюда. Как только остановится турбина, начинайте продувать балласт.
        Каждый моряк знает: подниматься в эфир с работающей подэфирной турбиной – верная смерть.
        – А вы, капитан, к Мозесу? – Кошки с пониманием покосился на изуродованный машинный телеграф, не способный выполнить свое назначение – передать приказ в машинное.
        Капитан кивнул:
        – Телектрофон тоже не работает. Удивительное совпадение, верно?
        – Ох, дурное у меня предчувствие. Нам бы держаться вместе.
        – Что говорит ваше, Джим, предчувствие про курс «Бриарея»? Лично меня этот вопрос очень занимает. К тому же… – Макинтош покосился на Аяваку, – есть еще… нюансы.
        Нюансы. Сколько прошло с момента погружения? «Десят»? «Два десят»? Времени оставалось все меньше. Деяния кровавого убийцы покажутся невинными забавами фэйри по сравнению с тем, что может натворить луораветланская умкэнэ.
        Кошки решился, наконец, озвучить свои соображения. Зашептал:
        – А она-то тут каким валетом взялась? Не ее ли рук дело? Я про этих, знаете, всякое слышал. Говорят…
        – Она все время была со мной, Кошки. Вопрос закрыт. Будьте осторожны и внимательны, Джим. Это может быть кто угодно. Но у него есть примета: убийца чертовски сильно испачкался кровью. Нужно поймать подлеца, пока он не смыл с себя улики.
        – Думаете на кого-то из пассажиров, капитан?
        – Все может быть, Джим. Все может быть.
        Кошки кивнул и двинулся к выходу. Макинтош смотрел на его коренастую фигуру, на широкую спину и пытался вспомнить, что зацепило его несколько минут назад в словах старшего помощника. Была это деталь вроде бы неважная, но как будто подозрительная – в свете сегодняшних происшествий. Прежде чем выйти, Кошки обернулся. Макинтош неожиданно почувствовал благодарность за этот взгляд. Вот почему из всех мест на «Бриарее» капитан любил ходовую рубку. Здесь, среди живых людей и настоящих эмоций, он и сам становился немного человеком. А не бездушным механизмом вроде томми-носильщика или томми-санитара…
        Вот оно. Томми.
        – Кошки!
        – Капитан?
        – Что вы там говорили про ржавого томми? Это тот томми, что вечером разбросал по палубе багаж и трусливо сбежал?
        – Он самый. Я, капитан, так и не догнал его. Спустился на техпалубу, а его, собаки, и след простыл.
        К Мозесу обиженный Кошки, разумеется, не ходил.


        ПАРОХОДСТВО НОРД-НАУКАНСКОЙ КОМПАНИИ (РЕКЛАМНАЯ ЗАМЕТКА)
        Покупайте билеты на пароходы Норд-Науканской компании! Вас ждут современные комфортабельные каюты первого класса, лучшая британская кухня, театр и даже кинетоскоп – недавнее открытие инженерной мысли. Обратите внимание: палубную команду и весь персонал наших пароходов набирают исключительно из живых людей – только самых опытных, только с лучшими рекомендациями. Никаких томми!



        8. Капитан Удо Макинтош спасает доктора Айзека Айзека

        По дороге в машинное Макинтош сделал все-таки небольшой крюк. Мысль о черном льде противно скрипела на периферии сознания. Картина преступления – дикая, кровавая, яростная – в сочетании со сладким запахом льда напоминала о похожих историях, читанных Макинтошем в отсыревших подшивках «Таймс» и «Лондон Газетт», которые пылились в кают-компании.
        Если на борту завелся ледовый наркоман (остроумные репортеры звали таких «подледниками»), он мог пронюхать о запасе льда, хранившемся – разумеется, тайно и с соблюдением всевозможных предосторожностей – в лазарете.
        Дверь в лазарет была распахнута, внутри густо смешались тьма и острые медицинские запахи. И, конечно, сладкий аромат льда. Цезарь остановился у входа и неуверенно заворчал. Здесь, в лазарете, обитало единственное существо в мире, которого боялся механический пес. Инъекционарий.
        Капитан вошел внутрь, выставив перед собой лампу.
        Инъекционарий представлял собой замечательный образец современной техники. Был он похож на паука, пронизавшего своими длинными лапами весь пароход. Целью существования этого паука была доставка коктейлей прямо в каюты пассажирам.
        Инъекционарий и все, что с ним связано, было тайной причиной процветания «Бриарея».
        Из Наукана в Британию добраться можно было разными способами. На огромных пароходах – подэфирных городах – Норд-Науканской компании, подмявшей под себя почти всю торговлю с колонией, пассажиры получали комфорт и обслуживание наивысшего уровня. Но дипломаты и врачи, ученые и исследователи, а особенно – их жены и дети, покидающие суровый север, нередко отдавали предпочтение маленькому неуютному «Бриарею». Никакого первого класса. Каюты с минимальным набором удобств. Питание сытное, но без изысков. Из развлечений – небольшое казино с механическими дилерами.
        И вот почему.
        Известный факт: после ватного плена луораветланского онтымэ возвращаться в мир человеческих эмоций крайне непросто. Если намерзнуться как следует, а после устроиться у камина, чтобы отогреть побелевшие пальцы, в первую очередь почувствуешь сильную боль. Подобная история происходила с эмоциями британцев после посещения Наукана. Естественный процесс разморозки, который практиковала официальная медицина, в первую очередь возвращал к жизни душевные страдания. Любая, самая незначительная негативная эмоция могла завладеть человеком и сделаться его персональным адом на все время путешествия домой.
        Несмотря на то, что капитан Удо Макинтош никогда не ступал на Землю Науканскую и не пробовал онтымэ, он лучше многих понимал страдания луораветланских британцев. Почти каждую ночь с ним приключалось нечто подобное.
        Врачи Норд-Науканской компании лечили этот недуг, названный луораветланским синдромом, традиционными методами: водными процедурами, натуральной пищей и чтением Диккенса. Как это ни прискорбно, но в последние десятилетия британская наука, уделяя первейшее внимание механизации окружающего мира, несколько отстала в вопросах внутреннего устройства человека. Официальной медицине пока нечего было противопоставить луораветланскому синдрому.
        Неофициальная, как водится, обернулась быстрее: ее-то достижения и использовались на «Бриарее» для отогрева соотечественников. Всякий пассажир «Бриарея», покупая билет на пароход, заказывал себе персональный коктейль. Посредством инъекционария пассажиры получали инъекции прямо в каютах, не просыпаясь, – после отплытия и погружения под эфир. Дирижировал процессом доктор Айзек. Повинуясь его манипуляциям, летели по трубам влюбленность, азарт, ностальгия, радость, блаженство, нежность, предвкушение, смешанные подпольными лондонскими химиками. Модальность эмоций обеспечивали индивидуально подобранные гормоны, а силу и длительность – черный лед. Таков был секрет успеха «Бриарея»: вне зависимости от погружений на изнанку, в инъекционарии всегда хранился запас черного льда, который в герметичной шарообразной камере Мозесова изобретения был стабилен рекордные семь суток.
        Макинтош сомневался, что это продлится долго, но пока «Бриарей» был единственным реабилитационным пароходом на рейсе Наукан – Британия.
        Теперь инъекционарий выглядел жалко. Отовсюду парило, с труб капал конденсат, в корпусе зияли рваные дыры, обнажая внутренности машины. И самое ужасное – черный лед расползся по полу, смешался с осколками и обломками мебели, но не остановился, а по своей коварной привычке продолжал двигаться, расти и занимать все пространство, которое способен был освоить. Медленно, но неумолимо.
        Шшорх.
        Из глубины помещения к Макинтошу двинулась, тяжело переступая и свистяще поскрипывая, широкая тень. Без сомнения, это был томми. Звук движения смешивался с шепотом репродукторов. Когда томми приблизился достаточно, чтобы его осветила лампа, Макинтош увидел, что тот с головы до ног забрызган кровью. Кровь капала с его металлических рук. Кровью пропитана была телеграфная лента, клочья которой торчали из груди томми. Судя по красному кресту на предплечье, это был томми-санитар.
        Обыкновенный человек, увидав такую картину, замешкался бы, потерял драгоценные мгновения, по меньшей мере, на удивление. Но не Макинтош.
        – Ближе не подходи, – предупредил капитан, поднимая револьвер. Томми не остановился. Его грубое лицо не приучено было выражать эмоции, поскольку эмоций у томми не было и быть не могло – не придумали еще таких шестеренок. Но почему-то сейчас каждая черточка, условный разрез несуществующего рта, темные провалы глаз – все казалось капитану зловещим.
        Томми был в десяти футах, когда капитан выстрелил ему в правый глаз. Не задумываясь, точно и уверенно. Будто заранее отметил это место как слабое и уязвимое. Томми остановился. Внутри у него застрекотало. Из груди полезла телеграфная лента. Из глаз то ли потекло, то ли выбралось тонкое черное щупальце.
        Макинтош подошел ближе, не опуская револьвер. Томми не двигался. Узнав черный лед, капитан поморщился. Осторожно оторвал телеграфную ленту: «Больно. Страшно. Темнота идет. Смерть. Смерть. Смерть».
        – Удо Макинтош! – услышал он крик Аяваки. Обернулся и едва успел отскочить в сторону. Лампа выпала из его руки на пол, не переставая, впрочем, освещать поле боя. Яростный удар, предназначавшийся капитану, пришелся прямо в грудь мертвому томми. Грудная клетка томми была крепче человеческой, но и в ней осталась внушительная вмятина. Механический матрос пошатнулся и рухнул навзничь. Капитан выстрелил в нового противника. Это тоже был томми, на этот раз – томми-стюард. Пуля попала ему в висок и рикошетом ушла куда-то вправо. Еще выстрел. Снова мимо. Осечка. Осечка.
        Томми приближался, и капитан приготовился к безнадежному кулачному бою с металлической махиной, когда, преодолев свой многолетний страх перед демоном лазарета, на помощь пришел Цезарь.
        Он ураганом пронесся через комнату, взлетел в воздух в немыслимом прыжке и стальными челюстями перекусил одну из медных трубок-артерий, по которым циркулировала кровь томми – сжатый пар. С шипением и визгом пар вырвался на свободу, а томми тотчас замер: вместе с давлением из него ушла жизнь.
        – Цезарь, дружище, – прошептал ошеломленный Макинтош.
        Цезарь имел весьма довольный вид, и дело было не только в поверженном томми. Посреди лазарета, изувеченный, жалкий, лежал его старый враг, механический медицинский паук. Инъекционарий. Капитан усмехнулся, вообразив, как поступил бы теперь Цезарь, будь у него физиологическая возможность.
        За ширмой раздался шорох. Это был не томми: слишком осторожный, тихий, интеллигентный звук. Макинтош поднял лампу и шагнул к закутку.
        – Кто там?
        – Слава богу, капитан, это вы!
        В углу, скрючившись, прикрывая голову руками, сидел Айзек Айзек.
        – Вы в порядке, Айзек? – капитан протянул ему руку.
        – Порядком я бы это не назвал. Но – жив.
        С помощью Макинтоша Айзек поднялся, достал свой невероятный желтый платок и принялся нервически протирать стекла очков.
        – Спасибо, капитан. Вы спасли мою жизнь и честь, – он покачал головой. – Не думал, что меня когда-нибудь будет волновать такое… Но до чего незавидна и нелепа смерть по воле бездушной машины.
        – Что вы здесь делаете, Айзек? Что произошло с этими томми? Дьявол, что вообще творится на моем пароходе?
        – Даже вы не знаете, с меня какой тогда спрос! Я проснулся во время погружения. Вы помните мое отношение к изнанке. Я не могу спать, я не могу жить, пока мы под эфиром. Скажу прямо, я был обескуражен. Капитан, вы знаете, что мы погрузились на два часа раньше срока? Конечно, у меня разболелась голова, и я отправился за глоноином. Да и инъекционарий следовало настроить, раз уж такое дело. Ах ты ж, эфира ты мать, инъекционарий!
        Айзек выглянул из-за ширмы – убедиться, что разорение инъекционария ему не приснилось. Лицо его сделалось похоже на мордочку расстроенной обезьяны.
        – Вы знаете, зачем они это сделали? – спросил Макинтош.
        – Представления не имею. Когда я пришел, механические твари добивали ледовую камеру. Я пытался их остановить!
        – Вы отважный человек, доктор.
        – А они крушили и крушили. Яростно, будто по зову сердца. Хотя откуда у железок сердце? – Айзек стал нервно хлопать себя по карманам, выудил кулек с леденцами и, не предложив Макинтошу, отправил в рот сразу двух мишек. – Капитан, я требую, чтобы Мозес понес наказание за этот произвол!
        Слушая Айзека, Макинтош без спешки перезарядил револьвер.
        Томми – послушные, безотказные, неуклюжие – сошли с ума и устроили настоящую резню. Это было так же нелепо, как, скажем, шкаф с маниакальными наклонностями. Что приключилось в их больших металлических головах? Неужели действительно скрутились рогульками пароотводы? Макинтош с облегчением поверил бы, что виной всему производственный брак, сбой в шестеренках у двоих томми (у троих, если вспомнить о сбежавшем носильщике – а как о нем не вспомнить?). Если бы не этот разгром в лазарете – точный, обдуманный, целенаправленный. Если бы не черный лед. Если бы пароход не шел полным ходом по глубокому течению в неизвестном направлении. Если бы не похищенная умкэнэ.
        – Мне понадобится ваша помощь, доктор. Неизвестно, сколько всего томми повредились рассудком. Необходимо предупредить о них Кошки и остальных, – Макинтош протянул Айзеку револьвер. – Возьмите.
        – Это совершенно ни к чему…
        – К сожалению, доктор, вы знаете не все подробности сегодняшней ночи.
        – Это уж точно! – Айзек сверкнул глазами в сторону застывшей в коридоре Аяваки. – Что касается томми, то с железными болванами я как-нибудь справлюсь.
        – Фарнсворт, Броуди и Берк не справились. Все трое мертвы. Берите револьвер, доктор.
        Айзек недоверчиво посмотрел на окровавленные манипуляторы томми. Его передернуло.
        – Но как же… Фарнсворт? Наш Дэнни?
        Макинтош терпеливо кивнул. Ему каждый раз приходилось напоминать себе, что обычные люди склонны поддаваться эмоциям в самый неурочный час. Айзек с новым интересом взглянул на револьвер.
        – Я совершенно не умею с ним обращаться…
        – Не глупите. Все элементарно. Цельтесь в глаз.
        Айзек взял револьвер, прицелился в мертвого томми. Рука его дрожала.
        – Вы сможете, Айзек. Мы с Кошки расстались у ходовой рубки. Найдите его и остальных. Расскажите про томми. Пассажирам велите запереться в каютах и никуда не выходить. Впрочем, пассажиры, надеюсь, спят.
        – А вы, капитан, спокойны, как сырная запеканка, – неясно было, с одобрением сказал это Айзек или, напротив, с осуждением. Глаза его, увеличенные линзами очков, смотрели строго и внимательно. Он покосился на Аяваку, которая так и стояла в коридоре, не решаясь войти в лазарет, нахмурился, взял капитана под руку и деликатно отвел в угол.
        – Капитан, простите мне мое любопытство, но… это ведь луораветланка чистой воды.
        Макинтош не знал, откуда выросло Айзеково предубеждение к луораветланам, но выросло оно ветвисто и размашисто – ни малейшей возможности выполоть. Во всякой новости о луораветланах Айзек усматривал невероятнейшие козни – с луораветланской, разумеется, стороны. Таких коварств не способен был выдумать ни один преступный ум, какие иной раз озвучивал за чаем старый доктор. Кроме всего прочего, Айзек искренне верил, что нет ничего хуже плохого мира – а мир с луораветланами он считал плохим. Знал ли Айзек о трагедии на «Клио»? Иногда Макинтош замечал, что доктор осведомлен о луораветланских тонкостях слишком уж подробно, но затем Айзек позволял себе такие наивные замечания, что Макинтош решительно отметал все подозрения на его счет.
        – Не кажется ли вам странным, капитан, что наши томми помутились рассудком именно теперь, когда на борту появился луораветлан? Нет ли здесь связи?
        – Связь, безусловно, есть. Кто-то похитил из порта маленькую умкэнэ. Подозреваю, это был томми. Помните происшествие при погрузке? Обезумевшего носильщика?
        – Но зачем томми похищать луораветланского ребенка?
        – А зачем томми убивать старших офицеров?
        – Позвольте вопрос, капитан. Откуда у вас информация о похищении ребенка?
        Макинтош выразительно посмотрел в сторону Аяваки. Наивная луораветланка стояла прямо в луже подтаявшего черного льда. Лицо ее было сосредоточенным, хмурым, руки нервно подергивались.
        – Но это ведь нонсенс, международный скандал. Кто пойдет на такое? Может, не было никакого ребенка, а, капитан? А был только повод проникнуть на наш пароход и устроить все это… безобразие? Неужели вы верите этой… кукле?
        Макинтош пожал плечами.
        – Ничего не остается. Луораветланы не обучены лгать.
        – А я когда-то не умел курить, был молод и высок. И посмотрите на меня сейчас. Все меняется, капитан.
        – Найдите Кошки, Айзек. Предупредите его. Остальное – моя забота.
        Айзек глубоко вдохнул, выпрямил тощую спину и двинулся по коридору в сторону ходовой. Остановился, хлопнул себя по лбу, словно вспомнив что-то важное, обернулся и сказал:
        – Зато знаете что? Голова совершенно не болит. Не чудо ли?
        И ушел, не дожидаясь ответа. Вид он имел одновременно жалкий и геройский.
        Аявака стояла задумчивая, точно в трансе. Макинтош осторожно тронул ее руку.
        – Пойдемте, Аявака. Нужно спешить.
        Затоптал тонкое щупальце черного льда, ползущее по коридору.



        9. Эн Аявака беседует с Кэле

        – Что же ты не войдешь, девочка? – шепчет Кэле. – Помнишь меня? Видишь, у меня все получается – и без твоей помощи.
        Аявака двенадцать лет слушала эхо этого голоса в своей памяти. Вкрадчивое, неживое, ледяное. Знала – это случится, они встретятся снова. Готовилась. Недостаточно хорошо. Все по-прежнему. Голос. Аявака увязла в нем, как муха в паутине. Стоит, не в силах пошевелиться.
        – Удо Макинтош – надоедливый пинычьын[23 - Мошка (луораветланск).], — жалуется Кэле. – Но мне приятно, что все мы снова вместе. Пора довершить начатое.
        Мертвой чернотой тень Кэле ползет по стенам и полу.
        – Попрощайся с капитаном, – шепчет Кэле. И дергает за черную ниточку, к которой привязан громоздкий томми.
        – Убей, – приказывает Кэле своей марионетке, и томми начинает движение.
        – Удо Макинтош! – кричит Аявака, и тотчас захлебывается, теряет равновесие, тонет в ледяной черноте. Вот и все, думает она. Вот и все. Мы опоздали.
        Она падает, падает в черную бездну без звезд, и со всех сторон на нее смотрит Кэле.
        – Ты совсем не изменилась, – говорит Кэле. – Такая же маленькая и глупая. Такая же послушная.
        Он тянет за ниточки, и Аявака чувствует, как поднимается одна ее рука, затем вторая. Чувствует на лице чужую злую улыбку.
        – Я убил Кутха, – говорит Кэле. – Я выждал время. Я возвращаюсь. Я победил.
        Аявака чувствует, как голова ее кивает. Кэле победил.
        Время остановилось. Аявака не видит ничего, кроме черноты. Все ее звуки – голос Кэле, все запахи – его сладкий запах.
        Еще немного, и Аяваки не останется вовсе.
        – Мы найдем маленькую непослушную умкэнэ, – продолжает Кэле. – И она станет моим лейвинэнэт[24 - Транспорт (луораветланск).]для возвращения домой.
        Аявака путается в словах, блуждает в них, как в лабиринте, но… Мити ушла от него? Сильная маленькая Мити смогла победить Кэле. Аявака хочет улыбнуться, хотя бы мысленно, но не позволяет себе и этого. Нельзя, чтобы Кэле увидел ее радость.
        Тот продолжает:
        – Не обижайся. Я взял бы тебя – ты послушнее и глупее. Но ты слишком стара. Не умеешь гнуться, сразу ломаешься.
        Сквозь густую тьму Аявака чувствует живое прикосновение. Капитан Удо Макинтош.
        – Пойдемте, Аявака. Надо спешить.
        – Иди, милая. Пусть поживет пока. Он приведет нас к маленькой умкэнэ, а потом ты его убьешь, – шепчет Кэле и дергает за ниточки.
        Ноги Аяваки двигаются, послушные воле Кэле. Тело предает. Шаг, еще один. Аявака идет следом за капитаном.
        Но теперь все иначе. Если Мити смогла, значит, и я смогу, думает Аявака.
        Вспоминает, как сама учила маленькую Мити. Отпустить эйгир. Пусть тьма плывет сквозь тебя, не задевая. Ты прозрачна и чиста.
        Расслабиться и дышать. Сладкий запах Кэле – завеса, обманка – растворяется, открывая настоящую его суть. Копальхем. Гниение. Смерть.
        Пусть.
        Нужно представить, будто ныряешь в холодный океан. Течение несет тебя прочь от берега. Не сопротивляйся. И тогда…
        Аявака чувствует боль в поцарапанной руке. Чувствует сердце – бешеное, дикое, оно колотится за три сердца сразу. Чувствует лицо – с нехорошей улыбкой, которую подарил ей Кэле.
        Очень скоро Кэле заметит ее маленькую победу и надавит сильнее.
        Потому Аявака делает глоток из своего тулуна, длинный, жадный, быстрый. Еще один. И еще. Чем больше, тем быстрее.
        Прости, капитан Удо Макинтош, нельзя больше ждать. Прости, чем бы это ни закончилось.
        Все. Ее здесь больше нет.


        КАК ИЙИРГАНГ УШЕЛ
        Старики рассказывают:
        Два сына у Кутха было. Савиргонг – охотник, добытчик. Олени у него лучшие в Наукане. Ийирганг – мечтатель. Все норовит новую штуку выдумать. Вот бы, говорит, такую лодку построить, чтобы по небу летать. Смеется Кутх.
        Уехал Кутх на охоту, а сыновьям наказал: что бы ни случилось, в янаан[25 - Кладовая, ледник (луораветланск).]не заглядывать.
        Ийирганг задумчив сделался, ходит вокруг янаана, взгляд не отводит. Савиргонг ему говорит:
        – Зачем ты, Ийирганг ходишь вокруг янаана, если отец строго-настрого запретил туда заглядывать?
        Не отвечает Ийирганг.
        Ночью проснулся, пошел к леднику. Смотрит: Савиргонг здесь, сторожит. Не спит.
        Ийирганг утром брату ничего не сказал. На вторую ночь пришел на ледник: снова Савиргонг не спит. Охраняет янаан от любопытного брата.
        На третью ночь не выдержал Савиргонг, уснул. Обрадовался Ийирганг, спускается в ледник. Смотрит, а там Кутх сидит. Мерзнет.
        – Думал, не дождусь, когда ты меня выпустишь, – говорит Кутх. – Ты, Ийирганг, давно самостоятельный стал. Простора ищешь. Тесно тебе со мной. Савиргонг – послушный, будет моей опорой. А ты уходи.
        Дал ему припасов на дорогу, лучших оленей и свою любимую парку.
        Ушел Ийирганг.



        10. Капитан Удо Макинтош принимает решение

        На случай встречи с обезумевшими томми Макинтош отправил Цезаря вперед. Пес, оценив задачу, двигался без лишней спешки, но уверенно. В отличие от Макинтоша, Цезарь бывал здесь часто. Как и всякому сложному механизму, ему требовалась забота понимающего специалиста.
        Мозес не покидал свою берлогу уже почти два года. Машинист-механик стал слишком громоздок, чтобы свободно передвигаться по пароходу. Лабиринты технической палубы, похожие на механизированные кротовьи норы, украшенные трубами и ржавчиной, были, кроме прочего, оснащены хитрой рельсовой системой, по которой передвигался Мозес. Ноги, даже механические, не могли исправно носить нагромождение металла, каким сделался машинист-механик за время службы на «Бриарее».
        С помощью томми машинист-механик неустанно перестраивал не только пароход, но и – с особым рвением – собственное тело. Мозес состоял в переписке с такими же сумасшедшими учеными-механизаторами, как он сам, и всякий раз после получения почты команда с ужасом ждала, какое новшество примется внедрять машинист-механик и как изменится от этого жизнь «Бриарея».
        Макинтош опасался, что по лекалам безумных своих корреспондентов Мозес модернизировал и собственный мозг. Что под клепаным черепом его давно крутится тонкий парочасовой механизм с самым совершенным анкерным спуском, миниатюрными шестеренками и изящной системой пароотводов.
        Не имея возможности покидать свою берлогу, Мозес радовался всякому гостю, был разговорчив неимоверно и настолько же умен и проницателен.
        Именно поэтому владения Мозеса капитан посещал не чаще, чем того требовала его капитанская совесть: посреди неуемной Мозесовой болтовни Макинтош острее чувствовал пустоту на месте исчезнувших эмоций.
        Они были уже совсем рядом с машинным отделением, когда, обернувшись, капитан обнаружил, что Аявака пропала. Мелькнула испуганным маятником мысль: Айзек прав. Весь этот кошмар, этот черный ужас – диверсия луораветланов, которые устали терпеть британцев. Но ведь глупо это, глупо и бессмысленно. Не нужны луораветланам такие диверсии. Тем более – кровавые. Тем более – железными руками томми. Всякий луораветлан сумеет убить сколько угодно британцев, не пошевелив и пальцем.
        Макинтош тихо свистнул. Свист его без следа растворился в шуме турбины, но Цезарь, кажется, умел слышать даже мысли капитана. Вместе они развернулись и пошли обратно.
        Аявака лежала на полу. Волосы ее и открытые глаза переливались синим, освещая коридор не хуже лампы.
        – Аявака?
        Нет ответа. Макинтош отдал лампу Цезарю – тот аккуратно принял крючок в пасть, – а сам наклонился к девушке. Дыхание ее было тяжелым, хриплым. Как если бы она не лежала на полу, но несла на плечах невероятной тяжести груз. Макинтош видел такое однажды – двенадцать лет назад.
        Убить ее, пока не поздно, вот что. Убить, пока она не убила всех. Воткнуть нож прямо в сердце. Совсем просто было бы застрелить, но револьвер капитан отдал старому Айзеку. А нож – нож есть. Убить эту, потом найти маленькую, умкэнэ. Мити. Которой, очень может быть, и нет вовсе, которая, возможно, придумана юной шаманкой для каких-то своих тайных целей.
        Палуба под ногами дрогнула, ушла назад и вниз. Плавно, но ощутимо. Еще громче взревела рядом турбина, а потом – Макинтош это почувствовал, как умеет почувствовать только настоящий моряк, – стала замедляться, умирать.
        Капитан аккуратно поднял Аяваку. Была она легкой, как травинка, и неожиданно теплой.
        Макинтош не видел, как за его спиной бесшумно и осторожно, словно живое существо, не обделенное разумом, приближается, крадется по стенам, полу, потолку черный лед.



        11. Эн Аявака посреди ледяной пустыни

        Аявака не спешит открывать глаза. Прислушивается. Тишина. Только ветер шелестит снежинками. Пахнет морозом.
        Получилось? Открывает сначала один глаз, потом второй. Вокруг тундра, пустая, бескрайняя, белая. Получилось.
        Аявака встает, оглядывается. Далеко, там, где земля встречается с небом, – черное пятнышко. Воскыран[26 - Тюрьма (луораветлан).].
        Аявака срывается с места. Бежит. Не сразу понимает: что-то не так. Хорошо бежит, быстро. На всех четырех лапах. Совсем не холодно: длинная белая шерсть и слой подкожного жира не дают замерзнуть. Аявака довольно рычит, скрипит когтями по снегу.


        ИЗ ДОКЛАДА ДОКТОРА Х. СПЕНСЕРА (МАТЕРИАЛЫ СЛЕДСТВИЯ ТАЙНОЙ КОМИССИИ ПО ДЕЛУ № 813 ОБ «ИНЦИДЕНТЕ 10 ФЕВРАЛЯ 1892 ГОДА», 7 СЕНТЯБРЯ 1892 ГОДА)
        …Весьма любопытна мифология упомянутых выше луораветланов. Мифология эта естественным образом граничит с философией и представляет собой простое, но вместе с тем не лишенное известного изящества описание реальности, какой ее видят луораветланы. Например, они признают существование души и, более того, считают ее (душу) едва ли не отдельным измерением пространства-времени.
        Дальше, к сожалению, философия сменяется чистейшей воды мистикой. Считается (луораветланами), что подпространство – так называемая «изнанка» – есть вместилище некой злой силы, именуемой «Кэле». Кэле-де только и думает о том, как выбраться в эфир, чтобы (здесь окончательно побеждает первобытное мышление. – Прим. Х.С.) одну за другой поглотить все звезды Млечного Пути. А выбраться не может: граница между изнанкой и эфиром непроницаема для Кэле (обратите внимание на симметричность этой легенды с существованием так называемого «черного льда» – великолепный пример бредового мышления, которое всякую деталь реального мира вписывает в картину собственного безумия. – Прим. Х.С.). Но Кэле, продолжают луораветланы, хитер и может спрятаться в душе человека. И когда тот преодолеет барьер между изнанкой и эфиром, покинуть его и приступить к поглощению звезд.
        На справедливые вопросы вашего покорного слуги о том, почему за пятьдесят лет подэфирного пароходства Кэле так и не выбрался с изнанки, шаманы с детской наивностью предъявляют разницу между душой британца и душой луораветлана. Британская, мол, слишком эгоистична, полна собственными эйгир (чувствами, переживаниями, памятью), поместиться в ней Кэле – все равно что в забитый вещами шкаф попробовать утрамбовать еще и слона (аналогия моя, луораветланы о существовании слонов не осведомлены. – Прим. Х.С.). Душа же луораветлана как будто отличается от британской особым простором и незащищенностью (см. интереснейшую записку проф. У. Джеймса об эйгир – вибриссах, позволяющих луораветлану чувствовать гораздо больше и тоньше, чем чувствует британец. – Прим. Х.С.).
        Тут мы подошли к интересному моменту, когда мифология становится инструментом оправдания: по мнению луораветланов так называемый «Инцидент» – неудачная попытка этого самого Кэле перебраться в эфир, воспользовавшись душой луораветланского ребенка…



        12. Капитан Макинтош теряет друга

        С Аявакой на руках капитан едва помещался в узком коридоре. Идти стало совсем неудобно, чудовищные конструкции, угловатые и острые, то и дело цеплялись за одежду, словно ожившие ветви и корни деревьев в мистическом лесу. Как только передвигается в этих лабиринтах Мозес?
        Наконец впереди показался задраенный люк машинного отделения.
        – Мозес! – крикнул капитан. – Открывай!
        Со всех сторон зашелестело недовольное шипение и кряхтение, а потом уже сварливый голос – низкий, хриплый, прокуренный, подозрительный:
        – Назовись!
        Неслыханная наглость!
        – Мозес, у тебя пароотводы рогульками не свернулись ли?
        – Макинтош, ты? – голос звучал отовсюду. Капитан знал этот фокус – несколько репродукторов создавали мультифонический эффект и ощущение, будто сам Господь изволил ответить. Весь коридор перед входом в машинное Мозес превратил в огромный телектрофон.
        – Я, черт тебя дери! Есть сомнения?
        – Меня едва не прикончил палубный томми! Да, пожалуй, у меня теперь имеются некоторые разумные сомнения.
        Макинтош разглядел под ногами мелкие детали томми, а справа от двери – скрюченную его тушу с оторванной головой. Не так-то просто прикончить Мозеса.
        Раздался щелчок, люк открылся. Первым в машинное вошел Цезарь, за ним капитан с Аявакой на руках. Люк захлопнулся. Внутри было темно, свет давала только лампа, которую держал в зубах Цезарь.
        – И правда, живой капитан в наших краях! Хоть отметку в календаре делай, – услышал Макинтош обрадованный голос Мозеса. – Август, отбой!
        Из-за спины Макинтоша в круг света выступил томми, с головой и туловищем, причудливо размеченными красной и белой краской. Это был личный помощник и любимец Мозеса – более громоздкий и вместе с тем – более ловкий, чем обычные томми. От неожиданности капитан едва не уронил Аяваку.
        – Спокойно, капитан, этот томми – правильный томми. Не из тех, с которыми ты, вижу, успел поговорить по душам. – Мозес появился из темноты.
        Огромный, грозный, с черным от копоти лицом, с желтыми от табака усами. Больше ничего человеческого в его облике не осталось. Трубы, шестеренки и ременные приводы заменяли Мозесу человеческие органы. В дополнение к механическим рукам имелись у него многочисленные манипуляторы. Лысая голова крепилась к подвижной шее из нескольких сегментов. Череп прятался под латунным кожухом.
        – А ты, капитан, времени не теряешь? – кивнул он на Аяваку. При этом одной рукой забрал у Цезаря лампу Дэви, другой, которая скорее была похожа на щупальце, ловко зажег несколько газовых ламп на стенах.
        Макинтош осмотрелся. Слева обнаружился огромный металлический стол, на котором закреплены были дополнительные лампы, инструменты для ювелирных и, наоборот, чрезвычайно грубых работ, оптический прибор с десятком линз и ящики с запчастями. На столе этом хаотически разложены были механизмы разной степени собранности. Проследив его взгляд, Мозес молниеносно оценил задачу и, стуча колесами по рельсам, бросился освобождать место для Аяваки.
        Томми Октавиан Август равнодушно замер у входного люка, ожидая распоряжений.
        – У вас там наверху революция, а? – Мозесу как будто не требовались ответы собеседника, только бы самому болтать без умолку. – Разнесли всю машинерию! Датчики рыдают.
        – То-то я смотрю, ты на войну собрался.
        Из-за плеча Мозеса грозно торчало обрезанное дуло «энфилда». За пояс заткнут был потрепанный «бульдог».
        – Я, конечно, тоже бобер травчатый, – Мозес аккуратно перекладывал вскрытые головы томми, россыпи шестеренок и сверкающие суставами и поршнями руки. – Мне б, дураку, сразу сообразить, что дело неладно, когда еще телеграф погружение скомандовал. Но вроде все штатно было. Процедура один в один. А что на два часа раньше – так не моего оно ума дело. Сижу, жую, эль хлебаю. В котельную одним глазом. А тут инъекционарий возьми да и включись – едва погрузились, ни в какие ворота. Да и сработал как-то с подвыподвертом – ну я, значит, насторожился.
        – Инъекционарий включался? – капитан уложил Аяваку на стол.
        – Еще как включался. Знатно включался – вот что я тебе скажу. Отправил пассажирам чистый лед вместо коктейлей, – Мозес сделал паузу, ожидая реакции Макинтоша.
        Что тут скажешь? С одной стороны, настоящий скандал – сотне добропорядочных пассажиров подали вместо реабилитационного коктейля неразбавленный крепчайший наркотик. С другой – если все обернется совсем скверно, хоть кому-то на борту будет весело.
        – У меня ж все давление сюда выведено, по науке. Я было решил, что доктор наш принял малость лишнего. Но потом такая чехарда началась, я аж присел. В телеграфе тишина. Телектрофон шипит и плюется. Манометры с ума посходили. Зову, значит, своего Октавиана Августа – он про механиков у меня главный. Иди, говорю, разберись. Август – так точно. Только в коридор – слышу – бум! бах! кедрах! Беру тогда свой любимый ключ на сто восемь. Выглядываю. А там – мама родная – два томми из верхних палубных друг друга месят на шестеренки. Дерутся, значит. И Августу моему достается, хоть он и в стороне. Я сунулся разнимать – едва с Всевышним не поздоровался.
        В подтверждение Мозес неестественно наклонил голову, демонстрируя вмятину на латунном кожухе, под которым прятался его череп.
        – Мы с Августом одного-то, который почернее да позлее, вдвоем приговорили кое-как. Второй смирный оказался, ничего. Сам сдох – видать, на последнем пару был. Я ему руки-то открутил на всякий случай, – Мозес кивнул в угол, где рядом со столом стоял спящий томми с отвинченными манипуляторами. – Ну, думаю: наверху латифундия творится. А началось все с погружения этого недоношенного. Один в один, как я в романе читал – про пиратов мериканских. Куда плывем? К какой рыбе в зубы? В общем, я турбинку-то и приглушил. Хвала эфиру, что хоть кочегары слушают меня, а не голоса в голове. Думал выбираться наверх, осмотреться, что, как, – да куда ж мне с моими габаритами. В эфир бы нам, а, капитан?
        Капитан только покачал головой. Если Кошки делался разговорчивым исключительно под влиянием луораветланского зелья, то Мозес был таким всегда. Кажется, разбуди его – и он тотчас засыплет тебя вопросами, ответами и соображениями.
        – Спокойно, Мозес. Наверху Кошки. Вот-вот начнет продувку балласта.
        Мозес сделал скептическое лицо, но ответить не успел, за спиной его раздался шум.
        – Август? – заволновался Мозес.
        Октавиан Август оставил свой пост и двигался к ремонтному столу. Из груди его со стрекотом ползла телеграфная лента.
        – Вот скажи, капитан, отчего на этом корабле всякая железка имеет свое мнение? – возмутился Мозес, разворачиваясь навстречу томми. – Что у тебя, Август?
        – Стой, Мозес, – тихо сказал Макинтош. Он успел увидеть то, чего не заметил механик. По всему телу Октавиана Августа хаотически путались щупальца черного льда, закрывая собой боевую красно-белую раскраску томми. Скользкий ледяной след тянулся от Августа к входному люку. Точно такие же черные разводы льда видел Макинтош на томми из лазарета. Черный лед пробрался в механизм томми, и ничего хорошего это не предвещало. Макинтош потянулся за револьвером и вспомнил, что отдал его Айзеку.
        – Вот ведь пар тебя свисти, – сказал Мозес, который тоже заметил лед и оттого, кажется, впал в ступор. – Макинтош, дружище, это ж лед. Это до хрена льда прямо в машинном отделении!
        – Стреляй. Стреляй в глаз, – прошептал Макинтош.
        Но Мозес как будто не слышал.
        Август был в трех ярдах, когда Цезарь вышел вперед, закрывая собой Макинтоша и Мозеса. Сейчас этот поганый лед переберется на пса, понял капитан. И тогда Цезарь, верный Цезарь, добрый Цезарь развернется и молча убьет своего хозяина. Капитан думал об этом равнодушно, отстраненно, как если бы речь шла не о нем самом и его механическом псе.
        Словно услышав эти мысли и желая показать их нелепость, Цезарь без предупреждающего рыка, без подготовки, с места прыгнул почти вертикально вверх, намереваясь вцепиться стальными зубами в незащищенное горло Октавиана Августа.
        Но Август не был обыкновенным палубным томми. Слишком много времени потратил Мозес, чтобы соорудить себе идеального помощника – ловкого и быстрого. Предчувствуя исход этой битвы, Макинтош начал движение одновременно с Цезарем.
        Он бесцеремонно выхватил «бульдог» из-за пояса у машиниста-механика и выстрелил в тот самый момент, когда огромные железные пальцы Октавиана Августа сомкнулись на шее пса. Звук выстрела смешался со скрежетом сминаемого металла и свистом пара.
        Пуля, влетевшая в левый глаз Октавиана Августа, заставила томми замереть мертвой статуей. Он так и не отпустил Цезаря, из сломанной шеи которого торчал наружу искореженный позвоночник.
        – Это же Август, – сказал Мозес. – Мой Август.
        А Макинтош слушал «Бриарей». Пароход, лишившийся собственного хода, сделался игрушкой во власти глубокого подэфирного течения. Кошки и не думал продувать балласт.



        13. Эн Аявака штурмует воскыран

        Воскыран. Темница. Серый камень, поросший мхом и плющом – голым, замерзшим, жестким, без единого листочка. Стены кривые, уродливые, ни окон, ни дверей.
        Аявака обходит воскыран кругом. Становится на задние лапы, передними опираясь на стену. Не подступиться.
        Царапает когтями камень – ни следа.
        Разгоняется, бежит так, что ветер завидует ее скорости. Скользит мягкими лапами по льду и боком врезается в стену.
        Шррррхт!
        Когда опускается облако пыли, Аявака видит, что ничего не изменилось. Тогда она разбегается снова.
        Шррррхт!
        И еще раз.
        И еще.
        Шкура стесана до крови. Тело болит страшно – будто снова и снова обрушивается на нее ледяная гора. Но Аявака не останавливается.
        До тех пор, пока на стене не появляется тоненькая – с эйгир – трещина. И за ней шорох – тихий, осторожный; запах – знакомый с детства, запах неба; мрак – мягкий, как вечерние сумерки.
        Аявака знает, что большего ей не добиться. Это не ее камни, не ей их рушить.


        ИЗ ЗАПИСКИ О ПРИРОДЕ ТАК НАЗЫВАЕМОГО ЧЕРНОГО ЛЬДА (А. СМИТ, «ТАЙМС», НОМЕР 16 ЗА 1897 ГОД)
        Я, как известно, категорически против названия «лед», но так уж исторически сложилось, и не мне эту традицию менять. Важно помнить, что как бы мы ни назвали обсуждаемое вещество, свойства его от этого не изменятся. Черный лед невероятно гибок и агрегатные состояния меняет быстрее, чем иные дамы собственные решения.
        …Первая научная экспедиция для исследования этой загадочной субстанции снаряжена была едва ли не полвека назад, задолго до того, как лед впервые выбрался с изнанки в эфир. С прискорбием вынужден констатировать, что с тех пор наше представление о черном льде так и не сдвинулось с мертвой точки. А ведь только Королевская академия наук снарядила не менее дюжины экспедиций, три из которых поныне числятся пропавшими без вести.
        За полвека высказано немало теорий, большинство из которых невозможно проверить ни математически, ни экспериментально. Некто Калуца вовсе утверждает, что черный лед представляет собой особенное, дополнительное измерение пространства, свернутое еще более причудливо, чем изнанка. Нелепость! Как, скажите на милость, приходят людям подобные мысли? Лед – объект более чем материальный, о чем с радостью расскажут вам эксцентрики, употребляющие эту субстанцию в качестве легкого наркотика. Попробуйте пить расстояние и вдыхать время – тогда вернемся к вопросу об измерениях.
        Ваш покорный слуга придерживается более традиционной и самой распространенной в консервативных научных кругах точки зрения, полагающей лед паразитом, простейшим организмом, сформировавшимся в чуждых человеческому пониманию условиях. Чем-то вроде океанического планктона – но агрессивного. Все имеющиеся на сегодняшний день данные в полной мере подтверждают эту теорию…



        14. Капитан Удо Макинтош находит сбежавшего томми

        – До чего ж безумные люди, эти ученые! Свернутое измерение, ишь. Паразит как есть. Черный, мерзкий, грязный… Знал я, что он людей с ума сводит, но чтобы томми?
        Даже мертвый, томми продолжал подергивать конечностями, крутились какие-то шестеренки внутри него, дребезжали трубы.
        – Ишь, упорный. Не признает поражения, подлец!
        – Томми?
        – Лед! Смотри, как мечется, шкода. Только ведь физику не обманешь, будь ты хоть сто раз на изнанке. Нет пара, нет давления, нет томми.
        Мозес, скривив лицо, разглядывал внутренности Октавиана Августа. Лед укутал каждую шестеренку, сплел свой замысловатый и пугающий узор вдоль поршней и металлического туловища. Заполнил собой голову механического человека. И продолжал движение.
        – Осторожно, Мозес!
        Тонкое щупальце льда метнулось к левому глазу Мозеса. Но машинист-механик не терял бдительности – мгновенно, по-змеиному, его голова переместилась на два фута назад и замерла, покачиваясь на длинной шее.
        – Вот ведь паразит! – Мозес ловко выплеснул на томми глицерин из ведра, которое держал наготове. Лед зашипел, тая. – Ну держись!
        Мозес продолжал скрипеть что-то неразборчивое, но весьма возмущенное, поливая глицерином застывших памятником Цезаря с Октавианом, пол вокруг них, дверь в машинное. Лед, шипя и пенясь, скрылся в коридоре. Впрочем, опыт показывал, что на изнанке глицерин сдерживал лед недолго. Следовало поторопиться. Они давно уже должны были умереть, если верить подсчетам Аяваки.
        Черный лед, наступающий открыто, неумолимо, заставил Макинтоша на время забыть об опасности тайной и незаметной.
        Где-то пряталась маленькая напуганная девочка, которая одной только силой мысли могла убить все живое на пароходе. Неизвестно еще, кто из них опаснее: лед или умкэнэ.
        Зачем томми-носильщик – а капитан не сомневался, что это было именно его манипуляторов дело – украл луораветланского ребенка? По чьему приказу? Это наивные луораветланы всякое зло списывали на мифического Кэле. А капитан Удо Макинтош знал точно: за любой пакостью непременно стоит живой человек, преследующий свои обыкновенные и понятные цели.
        Мозес? Повелитель пара и шестеренок, отец всех томми на борту. Случись у Мозеса причина захватить власть на «Бриарее», он сделал бы это ловчее и быстрее, а хватка его была бы железной. К тому же за годы собственной бесчувственности Макинтош научился тонко различать чужие эмоции по мимолетным внешним признакам. И совершенно определенно мог сказать: Мозес был удивлен и рассержен происходящим. Еще бы: какой-то подлец нарушил порядок, который машинист-механик строил годами, и забрал у него, у Мозеса, тончайшие нити управления пароходом.
        – Сдается мне, наш Кошки продувать балласт не собирается, – сообщил Мозес, справившись со льдом. – Уж пять раз продул бы, если б хотел.
        Мозес был прав. Выполни Кошки приказ Макинтоша, они бы уже были в эфире. Но в иллюминаторах и на эхолоте бурлила фиолетовая тьма изнанки.
        – Я возвращаюсь наверх. Как бы с Кошки не приключилась та же беда, что с Фарнсвортом и другими.
        – Напрасно беспокоишься за Кошки, капитан. Он парень крепкий, в обиду себя не даст. Слыхал, какую славную драку устроил он в Бристольском порту? Говорят, семерых уложил.
        – Это были люди, Мозес. Из плоти и крови. А не обезумевшие ото льда томми.
        – Кому-то нужно было это безумие, капитан. Тому, кто отдал томми приказ разнести инъекционарий и выпустить на свободу лед. Это человек, капитан. Из плоти и крови.
        – Человек, похитивший луораветланского ребенка?
        – Возможно.
        – И этот человек…
        – Кошки. Кошки это все заварил, собака, вот что. Больше и некому. Сам посуди: Кошки был сегодня в порту? Был. По томми он первый специалист после меня. Вахта его была? Его.
        – Складно говоришь. Но мотив?
        Макинтош широким шагом расхаживал рядом с ремонтным столом, на котором лежала Аявака. У него было странное ощущение, будто луораветланка смотрит на него сквозь опущенные веки – смотрит прямо в душу. Мозес перетащил скульптурную композицию «Октавиан Август убивает Цезаря» к стене, где смирно стояли еще несколько неисправных томми, и теперь примерялся, как бы разделить соперников.
        – Мотив простой, капитан. Лед. Знаешь, сколько стоит унция этой отравы наверху, в эфире? – он со значением махнул любимым ключом на сто восемь. – А камера инъекционарная! Про камеру забыл? Камера-то наша дороже иного парохода.
        Камера, в которой лед хранится в эфире не меньше недели… Пожалуй, человек беспринципный не постеснялся бы за такую добычу и убить.
        – Во-первых, про лед на борту и камеру Кошки ничего не знал…
        Про лед знали трое. Мозес, который придумал эту безумную авантюру и всячески ее отстаивал (Мозес обожал безумные авантюры); доктор Айзек, который с самого начала был категорически против и уступил, только убедившись, что пассажиры будут получать исключительно гомеопатические дозы льда; Макинтош, который холодно оценил экономические выгоды новшества.
        Айзек? Невероятно. Айзек искренне верил в силу закона. Взгляды его порой были весьма радикальны, но радикальность эта уравновешивалась кристальной убежденностью, что всякий человек занимает строго определенное для него место и выполняет строго отмеренную ему задачу. Случись у старого доктора нужда в черном льде, он пошел бы самым бюрократическим путем. Написал бы сотни писем, жалоб, заявок, прошений…
        – Знал Кошки. Знал. С неделю назад, когда к Наукану шли, он моего томми поймал за скалыванием льда в трюме. Пришлось ему кое-чего объяснить. Да.
        Слова Мозеса утонули в грохоте – ему удалось-таки разделить томми и пса, и Цезарь рухнул на пол. Мозес испуганно покосился на полуразобранных томми в углу.
        – А мне, значит, ни слова, ни полслова, – укорил его Макинтош.
        – У тебя, капитан, своих забот полный пароход.
        Таков был Мозес – толстая механическая наседка, которая сама все знала и сама все решала, не считаясь с мнением окружающих.
        – Есть еще во-вторых, – заметил Макинтош. – Если Кошки собирается продать твое гениальное изобретение, то объясни мне – зачем ему разбивать его? Вдребезги.
        – Да что тут думать? Выходит, наркоман твой Кошки. Недаром такой недалекий. Ото льда они все умом двигаются.
        В очередной раз Макинтош убедился в уникальном таланте Мозеса видеть суть вещей.
        – Ответь мне тогда, умник, куда делся луораветланский ребенок? И это я еще не спрашиваю, зачем он сдался нашему Кошки.
        – Я так скажу: задачи решать нужно строго по порядку. Ты сперва пароход в эфир подними, а там и ребенок отыщется.
        Тут Мозес был прав. Медлить никак нельзя. Капитан оглянулся на спящую Аяваку.
        – Девушка остается на твоем попечении. Если почувствуешь неладное, то…
        Мозес насторожился.
        – Что? Убить ее?
        – Полагаю, до этого не дойдет. Я пришлю сюда доктора Айзека. Возможно, он сумеет разобраться с ее недугом.
        – Если она не убьет нас прежде.
        Голова Мозеса с помощью сегментной его шеи оказалась совсем рядом. Мозес усмехался и – редкий случай – молчал, ожидая реакции собеседника.
        Капитан нахмурился.
        – Тебе что-то известно?
        – Ты что конкретное имеешь в виду, капитан? Луораветланов? Этот ваш так называемый «Инцидент»?
        – Но откуда?.. Это же…
        – Государственная тайна? Не для моего коллеги Уильяма Джеймса. Ты должен помнить его, капитан. Проныра с бородищей.
        Макинтош покачал головой. Джеймс был мозгоправом – одним из множества ученых, которых привлекли для расследования «Инцидента».
        Разумеется. Информация, полученная любым из корреспондентов Мозеса, сейчас же становилась достоянием всего их кружка ученых-безумцев. Возможно, эта маленькая научная секта хранила больше государственных тайн, чем Королевский архив.
        Впрочем, так было даже лучше. Рано или поздно пришлось бы кому-то рассказать.
        – Так что скажешь, капитан? Отправим опасную дамочку поохотиться на небесных китов? Превентивно, как изволят говорить господа военные. Чик – и все.
        – Никаких китов, Мозес. Это очень кстати, что ты в курсе возможных проблем. Но убивать никого не станем. Девушка не представляет опасности. Если бы она хотела, мы были бы уже мертвы.
        Мозес молчал, но по виду его Макинтошу было ясно: машинист-механик ждал другого ответа. Подвижное лицо его с такой скоростью меняло выражения, как если бы Мозес теперь же мысленно советовался одновременно со всеми своими товарищами по переписке. Никаких собеседников, конечно, не было. Но подобная мимическая работа была ярчайшим признаком сложных мыслительных процессов внутри головы машиниста-механика.
        Презанятное зрелище.
        – Мне пора, Мозес. И вернувшись, я рассчитываю найти девушку живой, – Макинтош направился к двери.
        – Погоди, капитан. Покажу тебе кое-что, – решился наконец Мозес.



        15. Умкэнэ наедине с Большой Тьмой (за полчаса до)

        Пароход ныряет под эфир в тот самый момент, когда Мити прекращает петь. Она замирает, прислушивается. Ищет ослабевшими эйгир Маленькую Тьму. Ничего. Пусто.
        Маленькая Тьма умерла, не дождавшись изнанки.
        Что со мной? Кто здесь?
        Томми. Все в порядке, мальчик. Все хорошо. Кажется.
        Нужно выбираться. Мити шевелит невидимыми эйгир. Ее мир – тесная утроба томми. Дальше – пелена сна. Еще немного – и Мити укутается в нее целиком. Она почти не чувствует уже тошнотворные цвето-запахи парохода. Это хорошо. Она не слышит Аяваку. Плохо.
        Нет. Спать нельзя.
        Ну-ка, мальчик. Нам пора, давай. Мити тянет непослушные эйгир к пугливой душе томми. Маленькая Тьма повредила его изнутри, но томми твердо помнит маршрут туда, где ждут его тепло и спасение. Не бойся, мальчик, я помогу тебе. Мити собирает остаток сил, чтобы сдвинуть его с места.
        – Куда-то собралась? – спрашивает Большая Тьма.
        Здесь, на изнанке, она всюду. Мити не нужны эйгир, чтобы знать это. Изнанка – и есть Большая Тьма. Кэле.
        Часть его заперта в огромном неживом шаре, опутанном латунными трубами. Мити видит этот шар глазами томми.
        Но весь Кэле – летит, несется по течению вместе с «Бриареем», обнимает его огромными черными щупальцами.
        Мити – это все, что ему нужно. Бьется, беснуется запертая в шаре Тьма. Рвет обшивку парохода, втискивается внутрь Тьма из подэфирного течения.
        Ирония: снотворное, с которым Мити так упорно борется вот уже несколько часов, защищает ее сейчас. В этом мокром белом песке вязнут не только эйгир и мысли Мити, но и Большая Тьма.
        Бежать.
        – Ты никуда не уйдешь.
        Не отвечать. Правой. Левой.
        Давай, мальчик, вперед. Очень хочется спать. Во сне кружит метель, и огромная снежинка падает на нос – тает, а где-то совсем недалеко спряталась евражка.
        Не спать. Мити открывает глаза. Она почти уснула. Без ее помощи томми снова замер на месте, не способный пошевелиться.
        – Как дела у моих девочек?
        Входит британец, мертвый душой. Доволен. Думает, что все идет по плану. По его плану. Британец не видит Большую Тьму. Не умеет видеть. Ему кажется, он здесь главный. Мысли британца – сепия, амин, ваниль, индол, красный, циннвальдит. Он предвкушает.
        Вслед за британцем появляются томми. Еще один. И еще.
        Нужно уходить, но ее томми не двигается с места. Шестеренки его механизма примерзли друг к другу.
        Британец достает пенковую трубку – такие же Мити видела у онтымэ в британском порту и у многих майныян. В трубку принято насыпать смесь высушенных и перемолотых листьев, но британец сыплет туда кристаллы Тьмы. Он вдыхает черный дым, наполняется Тьмой до краев.
        – Выпусти меня, – требует Большая Тьма.
        Британец слышит Тьму как эхо собственных желаний. Он плохой слуга, не умеет выполнять указания точно, своевольничает, путает, забывает.
        – Выпусти меня, – повторяет Большая Тьма терпеливо. Но Мити чувствует в ее голосе скрытый гнев.
        Британец подходит к шару, в котором заперта Тьма, и принимается колдовать над ним. Он доволен, как ребенок, задумавший напакостить родителям. Наконец британец завершает свой ритуал, и от Большой Тьмы отделяются кристаллы, которые тотчас плавятся, чтобы по латунным трубам улететь прочь. Мити, отгоняя на мгновение сонную пелену, бросает эйгир вслед. Ей нужно знать.
        Длинные иглы, не встречая препятствий, проникают в спящие тела пассажиров, и в каждого из них вливается Тьма. Растекается по венам, сковывает разум, наполняет безумием.
        Большая Тьма довольна, но это не все.
        – Выпусти меня, – терпеливо повторяет она. – Выпусти по-настоящему.
        Британец вскрывает черепную коробку соседнего томми и высыпает туда кристаллы Маленькой Тьмы из своего кисета. Закрывает. Подходит к следующему. Всего в двух шагах от Мити.
        Медлить нельзя.
        Давай, мальчик, давай. Не подведи меня. Мити щекочет вялыми эйгир замерзшие шестеренки томми и чувствует, как самой ей становится холодно – сон подкрадывается ближе. Но шестеренки со скрипом начинают вертеться. Шаг, еще один.
        – Ну-ка, стой, – мягко и уверенно говорит британец. Он не сомневается, что томми послушается. Томми обязаны беспрекословно слушать британцев. Не в этот раз. Иди, милый, иди, мальчик. Мити ласково подталкивает его вперед. Мити не знает, куда пойдет томми, но это и неважно. Где угодно будет лучше, чем здесь.
        Большая Тьма гневно плещется в своей темнице. Ее яростный вопль должен расслышать даже британец. Не слышит. Британцы слепы и глухи.
        Мити успевает заметить, как, в точности выполняя приказ Большой Тьмы, томми принимаются громить надежную тюрьму, в которой Тьма заперта.
        Не закрывать глаза. Мити не слышит больше ничего, не видит ничего и ничего не хочет. Все, на что она способна, – не закрывать глаза. Остались только они, последний оплот реальности. Сон сомкнул мягкие лапы и тянет ее вниз, вниз, в белую бездну. Но пока глаза открыты, она здесь.
        Опутанный Маленькой Тьмой, томми догоняет их, когда они почти добрались до цели.
        – Не уйдешь, – шипит Маленькая Тьма из его головы, и томми наносит удар.
        В этот самый миг снотворное в крови Мити взрывается снежной бурей и забирает Мити в страну медведей и хитрых белок. Девочка спит.



        16. Капитан Удо Макинтош собирается наверх

        Туловище и голова томми были изрядно помяты в битве. Без рук, предусмотрительно снятых Мозесом, выглядел он жалко и безвредно. Равнодушное лицо, испачканное сажей, производило впечатление трагической маски. Никаких особых примет, обыкновенный носильщик. Как и у всякого носильщика, имелась в туловище этого томми камера для особо ценных вещей.
        – Что там? – спросил Макинтош, зная ответ заранее.
        Мозес молча отворил дверку.
        Внутри, укрытая старым клетчатым пледом Мозеса, спала девочка. Крошечная. Макинтош не дал бы ей и пяти лет. Бледное луораветланское лицо, черные волосы. Свернулась калачиком.
        Умкэнэ.
        – Я оставил ее внутри, боялся разбудить. На звуки-то она не реагирует, – Мозес осторожно, с нежностью прикоснулся к светящимся волосам умкэнэ. – Вот, вишь, загадка природы. Вроде спит малышка мирно, а случись что не по-ее, останутся от нас всех рожки да ножки.
        Он посмотрел на свою металлическую руку пристально, будто ожидая видимых изменений от прикосновения к луораветланскому ребенку.
        – Ты хотел спрятать ее от меня? Почему?
        Мозес не ответил, но капитан понял все сам. Старый черт боялся, что Макинтош без лишних раздумий убьет ребенка. И ведь, надо признать, это было бы самым разумным, пусть и циничным решением вопроса. Совершенно в духе холодного бесчувственного Макинтоша.
        Что изменилось?
        – И не поймешь ить, что она там внутри себя делает. Может, черным льдом командует. Очень может быть.
        Макинтош покачал головой. Черный лед луораветланы не любили особенной нелюбовью. Едва ли не больше пароходов. Лед опасен, говорили они. Что тут ответишь? Да, опасен. Об этом известно всякому моряку. И эфир опасен. А уж флогистон как опасен – это любой мальчишка расскажет. Лед – другое дело, убеждали шаманы. Но объяснения их были путаны и наивны – с привлечением первобытной луораветланской космогонии, Кутха, Кэле и прочих то ли животных, то ли богов. Потому британцы только весело отмахивались. Соблюдая, однако, строгое условие: не привозить лед ни в порт, ни тем более на Землю Науканскую.
        Где-то наверху, под потолком, тревожное шипение репродукторов сменилось потрескиванием, затем послышался голос.
        – Внимание-внимание, говорит пост номер один. Сообщение для капитана Удо Макинтоша. Удо. Повторяем по буквам: У-Д-О, – голос в репродукторе шипел и булькал. – Дорогой капитан Удо Макинтош, если вы немедленно не вернете нашу ценную собственность, мы вынуждены будем применить к вам чрез-вы-чайные меры. Чайные, вы слышите? Любите ли вы чай, капитан?
        Репродукторы захлебнулись страшным каркающим смехом.
        – Кошки, стервец, не иначе! – всплеснул руками Мозес. И добавил задумчиво: – Это он, собака, всю мою систему, значит, зацентровал.
        Макинтош тревожно оглянулся на умкэнэ – как бы не проснулась. Но та даже не шевельнулась.
        – Одно могу сказать наверняка, – сказал Мозес. – Хохотун этот употребил пол-унции льда, никак не меньше.
        Макинтош кивнул. Ему приходилось общаться с подледниками. После трубочки-другой те делались веселейшими людьми, деятельными и активными. И невероятно самовлюбленными. Особенно легко в зависимость от черного наркотика попадали люди творческие: когда у них было достаточно льда, они становились королями мира. Веселыми и страшными королями мира.
        – Повторяем. Капитан. Я говорю – капитан. Как слышно? Короток сачок, мышка прыг да скок, зонтик развернет и опять уснет, – голос затихал, скатываясь в какое-то невнятное бормотание.
        Капитан не узнавал ни интонации, ни смеха, ни голоса – все сглаживалось отвратительным шипением.
        Неужели и правда Кошки? Не металлический носильщик, не призрак, не мифическое существо. Человек. И человеку этому зачем-то нужна была маленькая умкэнэ. Но где-то сломался его, Джима Кошки, план, и ценная спящая собственность попала не в злодейские руки, а сюда, под клетчатый плед Мозеса.
        Страшными представлялись цели старшего помощника, если вспомнить, на какие преступления он пошел. Макинтош не намерен был дожидаться прямых угроз, а тем более их исполнения. Механически Макинтош отметил, что обыкновенный человек на его месте сейчас непременно разозлился бы.
        – План такой: я поднимаюсь в рубку и продуваю балласт. Ты присматриваешь за нашими дамами и запускаешь турбину, едва мы окажемся в эфире.
        Мозес наклонил голову влево, задумчиво скрипя шестеренками.
        – Хороший план. Только вот как ты один справишься против дюжины безумных томми?
        – Не один. Два.
        Макинтош обернулся на голос. Это была Аявака.
        Луораветланка сидела на ремонтном столе. Волосы ее больше не светились, лицо было спокойно.
        – Прошу извинение за мой недвижимость. Сей час вполне порядок.
        – Амын-ым! Етти! Ымто гыыт?![27 - Приветствую! Как ваше здоровье? (луораветланск).] – закричал Мозес, старательно артикулируя непростые звукосочетания. Кажется, получилось у него пристойно, потому что Аявака, моргнув, ответила:
        – Вэлынкыкун…[28 - Спасибо (луораветланск).]
        Ответа Мозес, похоже, не понял, но остался доволен. И тотчас ринулся в бой.
        – Милая барышня, сдается мне, вы немного в курсе, что за чертовщина у нас здесь творится, – он галантно протянул Аяваке манипулятор. Та, ничуть не удивившись, оперлась о механическую ладонь машиниста-механика и спрыгнула со стола.
        – Немного в курсе, – повторила Аявака за Мозесом и убедительно кивнула. – Кэле.
        Макинтош покачал головой.
        В первый раз глупую, наивную байку про Кэле он услышал после гибели Марты. Правда, тогда старые шаманы особо не настаивали на виновности мифического своего врага и даже предложили выбрать девятерых луораветлан и казнить их – взамен убитых Аявакой британцев.
        Почему Макинтош вспомнил об этом именно теперь? Он смотрел, как Аявака ласково гладит спящую умкэнэ по волосам. Простая луораветланская девушка. Ничем не отличается от своих сверстниц. Что в ней такого, что двенадцать лет назад каждый из старейших шаманов готов был отдать себя и всю Землю Науканскую, лишь бы она осталась жива?
        Аявака подошла к Макинтошу, положила ему руку на грудь.
        – Ты должен отпустить.
        О чем она? Макинтош умоляюще посмотрел на Мозеса, тот покачал головой. Аявака повторила:
        – Должен.
        И, как ни в чем не бывало, подошла к люку, где глицериновая лужа проигрывала битву черному льду.
        – Идти? Идий!
        Затрещал один из рупоров. Из него выползло щупальце черного льда, замерло, словно прислушиваясь, а потом тонкой струйкой потекло по стене вниз.



        17. Эн Аявака идет навстречу судьбе

        Макинтош где-то впереди. Аявака едва поспевает за ним, пол уходит из-под ног, вокруг черно ото льда. Кэле больше не скрывается, он всюду. Он тянет свои щупальца, хватает Аяваку за ноги.
        С тех пор, как погиб Нишмук, а мир остался без Кутха, Аявака никогда не чувствовала себя такой умиротворенной. Аявака больше не боится Кэле. Она прозрачна и чиста, и весь мир течет сквозь нее, не оставляя следов.
        – Слишком спокойна… Зачем ты так спокойна? – голос Кэле бежит вслед за ней. Аявака не отвечает. Она знает свою судьбу и идет ей навстречу.
        Аявака догоняет капитана. Пора.


        ИЗ ПИСЕМ В ТАЙНУЮ КОМИССИЮ (1892–1904, ПАПКА «ЧЕРНЫЙ ЛЕД», ОТВЕТСТВЕННЫЙ СЕКРЕТАРЬ Ф. БАКЛЭНД)
        «…совершил открытие, которое перевернет наше представление о мире. Знаете ли вы, что при употреблении черного льда в человеке обнаруживается способность видеть неизвестные науке цвета, слышать звуки и даже – новые буквы, что кажется мне весьма интересным с точки зрения развития литературы…»
        «…Прошу обратить внимание на незаменимые особенности черного льда, который известен у нас как наркотик, а между тем способен послужить страшным оружием (страшным, разумеется, для врагов Британской империи)…»
        «…что бы вы миня поняли как следуит вынужденн признатса что курю чорный лед но делаю это исключително в целях благародных. Недавна было мне видение коим спешу поделиться с ува жаемой комисией…»
        «…а также выслать мне сто фунтов для приобретения вышеуказанного «льда» с целью проведения испытаний на животных. Я, со своей стороны, обещаю заручиться поддержкой моего дяди Дика Кэхилла, у которого, как я писал выше, имеется собственная ферма с большим количеством коров…»



        18. Капитан Удо Макинтош покидает этот мир

        Никогда прежде Макинтошу не приходилось дрейфовать под эфиром, да еще в таком глубоком и быстром течении. Без машинной тяги «Бриарей» превратился в бумажный кораблик среди штормовых волн. Бурный поток как будто выжидал, не веря, что добыча попала в его сети. И вот, наконец, качка настигла их – в коридоре первой палубы. Легкая вибрация сменилась заметной тряской, а там и вовсе взяла власть над «Бриареем» и его обитателями.
        Одновременно в Макинтоше проснулась лихорадка. Словно соревнуясь с бурным течением – кто раньше уронит капитана на пол, – лихорадка запустила свои когти в легкие Макинтоша, разрывая их и мешая дышать.
        Макинтош привалился к стене и принялся набивать трубку вишневым табаком. Это было его единственное средство против коварного птенца.
        Стена не помогла: повинуясь воле течения, «Бриарей» подпрыгнул в очередной раз, и Макинтош, потеряв равновесие, упал. Очень соблазнительной казалась мысль остаться лежать и никуда больше не идти. Пусть случится то, что случится. А капитан Удо Макинтош немного поспит.
        Завидев добычу, к Макинтошу пополз черный лед, нечеловеческими узорами которого был увит уже почти весь коридор.
        Стиснув зубы, капитан стал подниматься, упражнение это давалось ему нелегко. Лихорадка кружила его в безумном непредсказуемом танце по раскачивающейся палубе. Поднявшись, Макинтош обнаружил, что выронил и трубку, и кисет – прямиком в цепкие щупальца льда. Оставалось разве что сесть в уголке и зарыдать. Вместо этого капитан расправил плечи и двинулся по коридору. Стены, то приближаясь, то удаляясь, умоляли опереться на них, но капитан был слишком моряком для такой слабости.
        – Стойти! – его догнала Аявака. Она протянула Макинтошу свой тулун. – Пейти.
        Капитан наслышан был о диких традициях луораветланов. В тулуне могло оказаться все, что угодно. В том числе, например, протухший рыбий жир. Макинтоша едва не стошнило от этой мысли, он замотал головой.
        Тогда Аявака демонстративно сделала огромный глоток и снова протянула тулун капитану.
        – Пейти.
        Сам не понимая, что делает, Макинтош взял тулун, зажмурился и выпил.
        Напиток по вкусу напоминал скисшее молоко, но был неожиданно бодрящим. А главное, в одно мгновение усмирил лихорадку. Теперь птенец ласково щекотался крыльями и смешно курлыкал.
        По курлыканью этому Макинтош понял, что выпил какой-то наркотик. Плевать. Зато можно двигаться вперед.
        Ходовая рубка была совсем рядом. Капитан сделал Аяваке знак остановиться, а сам подкрался к приоткрытой двери, заглянул. Сложно поверить, но хаос внутри сделался еще более ужасающим. Все, что оставалось целым, когда Макинтош уходил отсюда два часа назад, разнесено было в щепки. Щепки эти тонули, растворялись в прожорливых объятиях черного льда, который добрался и в рубку. Стараясь ступать бесшумно и держа «бульдог» наготове, Макинтош вошел. Пусто. Ни одного томми. Ни одного человека – по крайней мере, живого. А вот мертвых прибавилось.
        У штурвала, рядом с Фарнсвортом, лежал Ирвинг. Выглядел он таким же спокойным и уверенным, каким был при жизни. Только ноги его были скованы ледяным узором, и лед продолжал движение.
        Дальше, за штурвалом, Макинтош увидел тело доктора Айзека Айзека. Широко открытые глаза его без очков казались какими-то особенно беспомощными.
        Капитан привычно отметил, что сейчас ему следовало бы почувствовать вину.
        Это Макинтош отправил старого доктора одного против десятков томми и коварного их хозяина. Но Макинтош ощутил только неприятную пустоту от своей неспособности быть человеком.
        Он пересек рубку, осторожно обходя тела, убрал «бульдог» и обеими руками взялся за вентиль продувки.
        За спиной его раздался невнятный звук. Одновременно краем глаза Макинтош заметил то, чего не увидел сразу, – еще одно тело. Лежало оно в стороне от прочих, за рундуком. Это был Кошки. Убитый выстрелом в глаз.
        Макинтош обернулся к штурвалу.
        Вроде бы все было по-прежнему, но капитана не покидало ощущение, будто что-то изменилось. Он сделал шаг, другой. Вот они – Берк, Броуди, Фарнсворт. Ирвинг. Доктор Айзек Айзек…
        Доктор, чье лицо минуту назад было настоящей маской печали, теперь улыбался.
        Рука Макинтоша, опередив мысль, сама потянулась за «бульдогом».
        – Вот ведь незадача, – Айзек стал подниматься. – Так и думал, что не удержу эту печальную гримасу. Надо было сразу улыбаться!
        Он отряхнул сюртук, достал из кармана очки.
        – Правда, смешно вышло? Только не говорите, капитан, что не оценили. Я – оценил. Ей-богу, вы чуть не плакали! Впрочем… – Айзек помрачнел, – вы даже не остановились. Это подло, капитан. Подло и коварно. Коварно-товарно! Заварно! Не знаю, как вы, капитан, а я здорово хочу есть.
        Айзек, казалось, не видел направленный на него револьвер. Был он весел, улыбался глупейшей улыбкой, весь дергался, приплясывал, размахивал руками, словно адреналин заполнил его до макушки. Макинтош подумал, как непросто, должно быть, дались доктору эти несколько минут без движения, когда он притворялся мертвым.
        – С вами скучно, капитан. Я, пожалуй, поищу друзей повеселее! Смелее! И выше, и выше, и выше летят облааа-кааа… – он направился к двери.
        – Стойте, Айзек. Вы никуда не пойдете.
        – Ерунда. Очень даже пойду.
        – Вы без промедления расскажете мне, что здесь происходит.
        В крайнем случае, думал Макинтош, можно прострелить ему ногу. Мысль эта казалась капитану дикой, но мертвые моряки рядом примиряли с любой дикостью. В голове у капитана зашумело, во рту снова появился кислый привкус напитка из тулуна. Макинтош пошатнулся, но тотчас взял себя в руки.
        – А то что? – Во взгляде Айзека появилось любопытство. Лицо его исказилось злой улыбкой, и он достал револьвер из кармана. – Я стреляю, как учили, куропатке точно в глаз! Нет ли у вас лишнего глаза, а, капитан?
        Айзек двинулся на Макинтоша, подняв руку с револьвером, будто дуэлянт.
        – Десять, девять, восемь, семь, капитан умрет совсем!
        Неожиданно Макинтош заметил, что Айзеков стало двое. Они надвигались на капитана неумолимо, и у обоих были револьверы. Макинтош целился то в одного, то в другого, пока не увидел третьего Айзека, который шел к нему по потолку. Был он фиолетов, с огромными ушами, из которых соленой волной лилось убаюкивающее шипение.
        Луораветланка отравила его, понял Макинтош. В тулуне был не рыбий жир, а кое-что похуже.
        Отстраненно и равнодушно Макинтош наблюдал, как теряет контроль над телом. «Бульдог» выпал из его руки, а сам капитан по стене сполз на пол.
        Тем временем в рубке, надрывно скрипя суставами, появился томми, ведя перед собой Аяваку.
        Зачем этот цирк, когда всякому понятно: они заодно – старикашки и луораветланка. Макинтош попытался открыть рот, чтобы сказать об этом Аяваке, но мышцы сделались чужими и каменными.
        Айзеки, включая фиолетового на потолке, несказанно обрадовались Аяваке, отступили на несколько шагов назад, чтобы видеть одновременно и ее, и капитана. И принялись считать.
        – Я стреляю – раз-два-три, мой приказ тебе – умри! – говоря так, Айзеки поочередно указывали револьвером то на Макинтоша, то на Аяваку. На слове «умри» дуло уставилось капитану в лицо. Макинтошу было все равно. Он чувствовал, как одна за другой на лицо ему падают снежинки, забиваются в нос, рот, глаза, тают и оборачиваются речным потоком, который несет, несет его прочь. Капитан равнодушно смотрел, как Аявака вырывается из железных объятий томми. Как удивленно разворачиваются к ней все присутствующие Айзеки Айзеки, как стреляют, и три пули медленно и дискретно летят луораветланке в сердце.
        – В глаз, в глаз, – проворчал Айзек. – Нет в вас, капитан, эстетической жилки.
        Но Макинтош уже не слышал доктора.



        19. Капитану Удо Макинтошу снится сон

        Капитан Удо Макинтош понимает это лучше других: подлинный кошмар почти неотличим от реальности. С нелепой точностью и достоверностью повторяются события из настоящей жизни. Разница есть: во сне Макинтош всякий раз заранее знает, что произойдет. И рвет связки в беззвучном крике, спрятанный внутри собственного тела, не способный что-либо изменить. Подойти к Марте, обнять. Сказать еще раз, как любит ее.
        Это всегда тот же день. Последний день сумасбродного свадебного путешествия, план которого придумала юная Макинтошева жена. Простая и вместе с тем необычайная идея: за неделю посетить как можно больше уголков Млечного Пути, составив яркую калейдоскопическую картинку. С такими воспоминаниями, говорит Марта, не страшен ни лондонский смог, ни пыльные университетские кабинеты. К этому дню на карте их путешествия отмечена дюжина портов.
        Это всегда те же декорации. Небольшой пароходик с романтическим именем «Клио», капитан которого, Питер Дьюринг, – давний друг Макинтоша. Для молодоженов организована пристойная по местным меркам каюта с огромной кроватью. Днем «Клио» глубокими течениями сквозит от звезды к звезде, ночью дрейфует в эфире. Вечерами небольшой лондонский оркестр, ангажированный Питером, играет вальс, мазурку и кадриль.
        От яркой ли череды картинок и впечатлений или от постоянных погружений под эфир у Макинтоша кружится голова. Он совершенно счастлив. И второй Макинтош, тот, которому все это снится, не способен противиться огромному, безудержному счастью. Тем страшнее падать.
        Итак, последний, самый необычный пункт сумасшедшего плана – путешествие на край Млечного Пути, в места неизведанные и темные. Сложная задача, но Питер неизменно ручается, что проблем не будет. Всякий раз Макинтош порывается остановить его, рассказать, не позволить. Но тело делается чужим и не слушается приказов. Продолжает играть по сценарию.
        И все повторяется.
        Раннее утро по корабельному времени. Марта рядом, спит. Макинтош открывает глаза и ждет. Не способный пошевелиться, он чувствует, как «Клио» погружается на глубину. Это короткое путешествие. Всего полчаса смертельной муки и неспособности даже моргнуть. Пока пароход плывет навстречу своей гибели.
        Невозможно предсказать подобное: в безлюдном и неизученном уголке Вселенной, течение к которому капитан совместно с навигатором рассчитывал всю ночь, «Клио» налетает на утлую лодчонку самого небританского вида. Поднимись пароход из-под эфира всего на четверть мили в сторону или на три минуты позже, встреча эта стала бы великолепным завершением безумной экспедиции.
        Холод. Чужие звезды. Марта бледна, напугана. Удо обнимает ее, прижимает к себе – в последний раз. Чье сердце бьется так громко? И тогда было не понять, а во сне – тем более.
        Питер лично возглавляет спасательную команду. Он напряжен, собран, но полон оптимизма.
        Здесь Макинтош всегда пытается проснуться. Безрезультатно.
        На борту лодки обнаруживают двоих: древнего старика и совсем маленькую девочку. Старик дышит хрипло, прерывисто. Он при смерти. Борта лодки, сжатые ударной волной, раздробили ему кости. Девочка без сознания, но цела. Старик сберег ее, прикрыл своим телом.
        Обоих тотчас переносят с агонизирующей лодки на «Клио», в тесную каморку с двумя кроватями, служащую лазаретом. Остро пахнет хлорной известью.
        Марта. Всегда деловая, уверенная в себе, она сейчас же берет дело в свои руки: дает указания фельдшеру – принести морфин из капитанского сейфа и лед с камбуза; отсылает прочь зевак-музыкантов, которые набились было в лазарет, желая как следует рассмотреть необычайных пациентов; обтирает лицо девочки тряпицей, смоченной в уксусе.
        Из коридора доносится шепот матросов.
        Макинтош склоняется над стариком.
        Тот роста очень малого, словно усох от долгой жизни. Волосы – длинные, снежно-белые – заплетены в две косы. Одежда сшита из шкур какого-то животного и искусно украшена затейливыми орнаментами. Дышит старик медленно, редко, как будто знает доподлинно, сколько вдохов ему отмерено.
        Питер уходит на мостик, отдает приказы о погружении. Рассчитывает глубоким быстрым течением в кратчайшие сроки добраться до цивилизованного порта, где девочка, а может – чем черт не шутит – и старик получат помощь врача.
        Под ногами, в машинном, гудит, разогреваясь, турбина.
        Погружаться никак нельзя. Здесь Макинтош всегда пробует остановить Питера. Невозможно. Эта пьеса сыграна раз и навсегда. И теперь точно заново крутится пленка в кинетоскопе, кадр за кадром повторяя то, что видено уже десятки, сотни, тысячи раз.
        Кружится голова – «Клио» погружается.
        Старик чувствует переход на изнанку. Сквозь тело его проходит конвульсивная волна. Он открывает глаза.
        В глазах стариковых Макинтошу видится бездна, от взгляда – жгучего и темного – остаются на сердце неизлечимые шрамы.
        Нечеловеческим усилием приподнимается старик изломанным своим телом, опираясь правой рукой о кровать, а левой цепко хватает Макинтоша за руку. И шепчет-поет высоким хриплым голосом, повторяя по кругу одно и то же:
  А-я-яли, а-я-яли, а-я-яли,
  Ко-о-оняй, а-ая-яли!..
  А-я-яли, а-я-яли, а-я-яли,
  Ко-о-оняй, а-ая-яли!..



        Дотянув хрипло последний слог, старик бессильно падает на кровать. Последний вдох. Умирает. Зрачки его делаются прозрачными, ледяными. Руку Макинтошеву он не отпускает, так что Макинтошу приходится самому расцеплять мертвые пальцы, высвобождая запястье.
        Дальше так. Вскрикивает Марта, и Макинтош, обернувшись на этот звук, видит, как приходит в себя маленькая девочка на соседней кровати.
        Радости нет: он точно знает, что сейчас произойдет.
        И всегда не готов.
        Едва девочка открывает глаза (взгляд остается лунатическим, пустым), как невидимая сила вжимает ее в поверхность кровати. Кожа девочки делается мертвенно-бледной, черные глаза синеют. Она принимается неистово размахивать руками в воздухе, словно защищаясь от чего-то страшного. Яростно шепчет непонятные слова. Марта отшатывается, не решаясь прикоснуться к обезумевшему ребенку.
        Неясная черная тень на мгновение скрывает от Макинтоша мир – и он находит себя лежащим на полу.
        Холодно, отовсюду ползут сквозняки.
        И нечто прожорливое, мучимое чудовищной жаждой, забирает его воздух и жизнь. Макинтош тонет в глубоком мутном озере, цепляясь за обломанный камыш на дне, глотая горькую зеленую воду и песок. Пузырьками последнего вздоха уплывают куда-то эмоции – одна за другой. С минуту Макинтош бьется с неотвратимой напастью, потом делается спокоен и расслаблен, будто со стороны наблюдая, как мечется в конвульсиях его тело, отдавая жизнь по капле.
        Страшнее другое. Как зеркальное его отражение – Марта. Она задыхается. Лицо ее искажается от боли, затем делается безэмоциональным, пугающе расслабленным. Марта просто лежит на полу и беззвучно, по-рыбьи, умирает. Только руки ее подрагивают и ногти царапают пол. Зрелище это оставляет равнодушным Макинтоша. Ему ни до чего нет дела, точно всю любовь его, и нежность, и простое человеческое сочувствие кто-то выпил до дна. В этот момент он теряет ее – еще до того, как Марта по-настоящему умрет.
        Шорох. Свет.
        Маленькая девочка сидит на кровати, глаза ее и волосы явственно светятся синим. Длинные косы растрепались и гибкими нитями тянутся к Марте и к Макинтошу, впитывая украденные флюиды. Макинтош некоторое время наблюдает, как синими светящимися точками удаляются его воспоминания по этим нитям, а потом его накрывает чернильной тьмой.
        Заканчивается всегда одинаково.
        В эфире неподалеку от европейской звезды Ла-Корунья дрейфует небольшой пароход «Клио».
        Та-та-та-тааа-тааа-тааа-та-та-та, – шепчет он радиоволнами. И снова: – Та-та-та-тааа-тааа-тааа-та-та-та.
        В ходовой рубке, живой среди мертвецов, лежит без сознания юный Удо Макинтош. Придя в себя, он не сможет рассказать, как оказался в рубке и кто вывел корабль из-под эфира.
        Мертвы все. Питер Дьюринг с помощником – здесь же, на мостике, матросы на вахтах, кочегары и машинист внизу, оркестранты – в кубрике, Марта и фельдшер на полу лазарета.
        Девочка мирно спит на кровати, свернувшись клубком.



        20. Капитан Удо Макинтош пытается проснуться

        Капитан открывает глаза. Над самым его лицом нависла огромная белая морда. Медведь. Во взгляде медведя Макинтош читает осуждение. Капитан пытается встать и понимает, что лежит на снегу и всюду, сколько хватает взгляда, снег. Только на горизонте темнеет неясным пятном нечто, снегом не являющееся. Капитан смотрит на медведя, на тундру вокруг, на низкое серое небо и понимает: он все еще спит. Поскольку спать Макинтош предпочитает в горизонтальном положении, он ложится на снег и закрывает глаза.



        21. Капитану Удо Макинтошу снится сон Аяваки

        В огромном мире ее детства бескрайние белые просторы и прозрачное небо. Аявака воображает себя героиней сказки – из тех, что старухи рассказывают у огня, пуская в небо табачный дым.
        Аяваке пять лет. Нишмук берет ее с собой в наргынэн – верхний мир.
        Шаман Нишмук, отец Кутха, ростом с десятилетнего мальчика. С темного его морщинистого лица никогда не сходит лукавая улыбка, а в глазах живут звезды. Говорят, Нишмук выбрал Аяваке судьбу. Говорят, она станет матерью Кутха, когда старый шаман уйдет.
        Шорох умаяка, скользящего в эфире, и ласковый свет тысячи звезд. Эйгир Аяваки, неуправляемые и строптивые, тянутся в темноту верхнего мира, желая теперь же узнать все истории и выпить Млечный Путь до дна. Нишмук молчалив и неспокоен, глаза его как будто потухли. Видит ли он будущее? Знает ли, что Аяваке суждено жить в мире без Кутха?
        Шшшшшорх!
        Трещит и рвется ткань эфира, взрывается многоцветными волнами, пропуская с изнанки гремящее угольное чудовище – прогулочный британский пароход. Пароход этот стирает судьбу Аяваки и переписывает наново: неопытный капитан ведет свое чудовище прямо на умаяк. Гнутся тонкие борта лодки, сжимая в смертельных объятиях маленьких луораветланов.
        Масляно-черная клякса расползается перед глазами Аяваки, убаюкивает ее, лишает опоры. Короткими вспышками взрываются в этой черноте неясные цвето-запахи. Красный – жестокость, сульфид – гниение, умбра – отчаянье, уголь – движение.
        Не просыпаясь, не понимая еще себя, Аявака чувствует, как жизнь уходит из Нишмука. Аявака тянется к нему жгутиками неумело, неловко… Нишмук холоден и нем, рот его запечатан навеки, а разум пуст. Нишмука нет; нет и Кутха.
        Вэгыргын[29 - Смерть (луораветланск).].
        Кутх умер.
        Аявака смотрит в черноту и ждет, ждет, когда обновленный Кутх придет к ней. Зовет его – нет ответа. Пусто. Темно.
        Тишину ломает хруст и рокот. Это рушится сказочный детский мир Аяваки. Осколки его разлетаются в стороны и разбивают черную стену обморока: Аявака приходит в себя. Выныривает из пустоты.
        И тотчас сметает ее чудовищная волна цвето-запахов, которые теряются друг в друге и оттого кажутся сплошной бурой массой грязи. Аяваку подхватывает потоком, кружит, тянет на дно.
        Эйгир ее, не готовые к такому испытанию, мечутся в безумной пляске. Найти укрытие и не видеть, не слышать, забыть. Укрытия нет. Нет ласкового эфира, исчез в угольном дыму верхний мир. Повинуясь поспешному приказу молодого капитана, пароход погружается в фиолетовую бездну изнанки.
        И тогда на сцене появляется Кэле.



        22. Капитан Удо Макинтош в компании белого медведя находит воскыран

        Макинтош открывает глаза. Чувствует ладонью холод снега и понимает, что еще не проснулся. Встает, прыгает на месте, разминая суставы. Оглядывается. Давешний медведь никуда не делся. Шкура на его боках – серая, грязная, с запекшейся кровью. Медведь неспешно движется прочь. То и дело останавливается. Роет лапой снег. Рычит. Макинтош бежит следом. Вдвоем все же веселее. Но догнать медведя не так просто. Зато темное пятно, которое в прошлый раз Макинтош разглядел на горизонте, приближается, обретает очертания и наконец оказывается совсем рядом.
        Это часовня. Построенная кое-как, будто неизвестные строители сложили ее из руин замка, который когда-то стоял здесь же. Нелепо. Британский замок в науканской тундре.
        Старые камни укутаны толстыми стеблями замерзшего плюща. Макинтош обходит часовню кругом. Ни дверей, ни окон.
        Но внутри что-то есть.
        Бьется крыльями и когтями, грызет камни, рвется на волю.
        Макинтошу не нужно заглядывать внутрь, чтобы узнать маленького черного птенца, который терзает его двенадцать лет.
        Капитан Удо Макинтош просыпается.



        23. Капитан Удо Макинтош видит Кэле

        Прямо на Макинтоша смотрел мертвыми глазами крокодил. Левый глаз рептилии, черного стекла, пошел мелкими трещинами, правый, изумрудно-зеленый, позаимствованный у бельгийской куклы, был расколот надвое. Крокодил такой имелся только в одном месте на «Бриарее». Макинтош осторожно повернул голову и убедился, что действительно находится в казино.
        Казино расположено было во втором этаже пассажирской палубы и представляло собой круглое помещение, в стены и потолок которого встроены были самые большие обзорные иллюминаторы на пароходе.
        Люстра волей оформителя имела вид синей антикварной оболочки от дирижабля с обрывками веревок и бессмысленными конструкциями из медных шестеренок и труб.
        Макинтош вместе с крокодилом составлял часть декоративной инсталляции справа от входа. В голове капитана шумел ветер, но шум этот постепенно стихал, впуская внешние звуки. Первое, что Макинтош услышал, – журчание фонтанчика в искусственных зарослях. Распознав этот звук, он понял, что испытывает жесточайшую жажду. Однако переместиться ближе к воде никак не мог – был связан.
        Во всяком рейсе казино было самым многолюдным и шумным помещением на «Бриарее», что объяснялось не только популярностью азартного коктейля среди пассажиров, но и отсутствием альтернативных развлечений. Здесь всегда было накурено и пахло сумасшедшей смесью одеколонов и виски. Механический оркестр – автомат, устроенный в специальной нише, – играл рэгтайм. Непременно кто-нибудь танцевал или дрался.
        К немалому изумлению Макинтоша, нечто похожее происходило и теперь. Окончательно победив шум ветра, в голову капитана ворвались настойчивые ритмичные звуки – «Рэгтайм кленового листа».
        Макинтошу удалось чуть приподняться и выглянуть из-за пыльного крокодила.
        Зал казино был полон. Похоже, здесь собрались все пассажиры «Бриарея» – они танцевали. Шумно, энергично, лихо. Повинуясь ритму мелодии, кавалеры кружили дам, подбрасывали их в воздух (и не всякую даму удавалось поймать). Места на танцевальной площадке не хватило, потому некоторые, самые отчаянные, взобрались на столы. Рядом с леди и джентльменами невозмутимо отплясывали их горничные и камердинеры.
        Все танцоры двигались самую чуточку иначе, чем двигались бы обыкновенные люди в обыкновенном танце. Шире шаг, яростнее па, нарочитые гримасы вместо улыбок. И никаких разговоров. Никто из кавалеров не шептал интимно, наклонившись к уху своей дамы. Ни одна дама не смеялась заливисто очередной шутке.
        В первое мгновение, услышав музыку, увидев танцоров, Макинтош готов был поверить, что все сегодняшние злоключения приснились ему в лихорадочном бреду, но, присмотревшись, понял: в зале творится безумие. И в безумии этом было меньше веселья, чем могло показаться невнимательному зрителю. Многие – особенно дамы преклонного возраста – давно устали, одежда их насквозь пропиталась потом, движения сделались неловкими. Иные падали, чтобы тотчас подняться и продолжить танец.
        Никогда прежде Макинтош не видел одновременно столько подледников, – а все танцующие были под действием наркотика, никаких сомнений.
        Мозес сказал, что инъекционарий отправил пассажирам чистейший черный лед, прежде чем томми превратили машину в обломки. И вот он результат.
        На подмостках в центре зала помещался большой рулеточный стол, освещенный дополнительно газовыми лампами по углам. На столе капитан нашел доктора Айзека Айзека, злого предводителя этого мрачного безумия. Айзек приплясывал и размахивал руками, напоминая кукольника, движения которого заставляют оживать марионеток.
        Большая Тьма смотрит на тебя. Будь осторожен. Будь готов.
        Макинтош оглянулся в поисках источника звука. Никого.
        Неожиданно музыка смолкла. Айзек с мальчишеской ловкостью спрыгнул со стола и сделал несколько шагов к двери.
        – А вот и наши друзья из подземного Аида. Приветствуйте! Черный-черный человек скушал сорок барабек, тянет-тянет свою тушу, из которой сыплет снег!
        Зал взорвался аплодисментами, Айзек довольно раскланялся.
        Макинтош услышал ржавый скрип. И звук шагов. Медленных. Неуверенных.
        Сперва капитан не узнал Мозеса. В таком виде механик не появлялся едва ли не с тех пор, как Макинтош нанял его на «Бриарей». Толстяк – высокий, нескладный – в ветхом латаном-перелатаном мундире машиниста мало похож был на чудовище, которое только что летало по рельсам машинного. Остались только две руки и две ноги – самые заурядные, пусть и механические. Сегментная шея скрывалась под высоким воротником.
        Неужели это правда и Мозес пришел ему помочь? Уж с ним-то и десяток томми не справятся. Макинтош хотел позвать Мозеса, но во рту пересохло, и вместо слов получился только бестолковый хрип.
        Мозес шел так, как ходят старики и люди, разучившиеся управлять своим телом после долгой болезни. Когда механик приблизился, Макинтош понял, что надежды его напрасны. Едва ли не все пространство между суставами, шестеренками, поршнями Мозесовых ног залито было черным льдом. Лед оставался на полу скользким следом. Лицо Мозеса было искажено гримасой боли и отчаянья.
        На руках он нес умкэнэ.
        Девочка не спала и смотрела прямо на Макинтоша.
        «Ты должен отпустить», – услышал капитан в своей голове тот самый детский голос.
        – Стой, Мозес, – сказал вдруг Айзек.
        Мозес послушно замер на месте.
        Почему они слушаются? Почему они все слушаются доктора? Сначала томми, теперь Мозес. Лед заставляет их? Но при чем здесь Айзек? Как может этот маленький жалкий человечек управлять черным льдом?
        «Смотри внимательнее, – зашелестело в голове. Голос был тоненьким, слабым и, кажется, детским. – Ты видишь Большую Тьму?»
        У капитана закружилась голова. Голос девочки рассыпался на разноцветные звуки, которые заново раскрасили картинку, подчеркивая спрятанные прежде детали.
        Макинтош увидел. Мягкие тени, рожденные неярким светом синего дирижабля, словно части одной головоломки, сложились вдруг вместе. Капитану попадались подобные рисунки: сперва это гусь, но если присмотреться, то обнаружишь, что в птичьих очертаниях прячется усатый кот.
        От каждого человека в зале тянулась тонкая черная нить – вверх, вверх под потолок, к огромному иллюминатору. Смотреть туда не хотелось, но не смотреть было никак нельзя. Там скользила черным льдом, заглядывала с изнанки, шептала непроницаемая, глубокая, довольная Большая Тьма. Такая же черная нить управляла и смешным стариком Айзеком, который – вот умора! – возомнил себя кукловодом.
        Если бы Тьма умела смеяться, она бы сейчас расхохоталась.
        Тьма? Похоже, напиток из тулуна Аяваки все еще бродил в крови, вызывая безумные мысли и галлюцинации. Макинтош тряхнул головой.
        Но Большая Тьма никуда не исчезла.
        «Большая Тьма» – что за детство?
        Изнанка. Черный лед. Колония простейших, свернутое пространство, бес его знает, чем он еще может быть, но только не…
        Кэле.
        – Захвати-ка нашего капитана. Он совсем рядом, за крокодилом. Неси его сюда.
        Макинтош почувствовал, как металлическая рука Мозеса берет его за пояс.



        24. Умкэнэ просыпается

        Вечность белоснежного сна уступает место черным мгновениям реальности. Мити расправляет эйгир.
        Железный британец, который крепко держит ее в своих неживых руках, скован тьмой. Как скован тьмой весь «Бриарей». Обрывки цвето-запахов путаются в этой тьме, жалят Мити, но теперь они ей не страшны.
        – Все почти закончилось, умкэнэ. Ты успела к финалу, – говорит Кэле.
        Тьма, послушная его воле, остановилась, замедлилась – только чтобы не убить раньше времени пароход, но позволить ему вернуться в эфир, вернуться вместе с Кэле, навсегда.
        В эфир без Кутха. В эфир, где, одну за одной, Кэле поглотит все звезды.
        – Так и будет, – улыбается Кэле. – Ты мой обратный билет, умкэнэ.
        Мити не слушает. Эйгир ее плетут замысловатые узоры, летят во все уголки укутанного тьмой парохода. Мити ищет Аяваку.
        – Аявака мертва, я убил ее, – говорит Кэле, и голос его печален. – Остались мы с тобой. Ты и я.
        Мити открывает глаза. Осматривается. Всюду британцы. Они полны тьмой.
        Все, кроме одного. Мити шепчет ему:
        – Большая Тьма смотрит на тебя. Будь осторожен. Будь готов. Смотри внимательнее. Ты видишь Большую Тьму?
        Кэле смеется.
        – Зачем тебе этот глупый сын Ийирганга? Он слеп. Он почти мертв. Как и все вы.
        Черная бездна окружает Мити – лениво, неспешно. Кэле слишком уверен в своей победе, чтобы торопиться.
        – Нет, – говорит Мити. Если вступаешь в разговор с Тьмой, это все, что можно сказать. – Нет.
        – Бесполезно. Тебе некуда сбежать.
        Кэле кутает ее ледяными щупальцами.
        – Вы все одинаковы – дети Савиргонга. Слишком разумны. Слишком слабы.
        Кэле не знает, что кое-чему дети Савиргонга научились у своих двоюродных братьев. Научились говорить «нет». Даже если от них уже ничего не зависит.
        Расслабиться. Отпустить эйгир, сделаться прозрачной. Нет ничего: ни Кэле, ни парохода, ни изнанки.
        Есть Мити.
        Есть Кутх.
        – Ты должен отпустить, – шепчет Мити.
        Она знает, что ее ждет. Она готовилась к этому с рождения. Только бы капитан Удо Макинтош не подвел.


        КУТХ И ВРЕМЯ
        Старики рассказывают:
        Кутх взял горсть снега и сказал: вот, будет время. Снег растаял и утек сквозь пальцы. Не осталось времени. Кутх улыбнулся тогда и нашел кувшин. С тех пор хранит время в кувшине.



        25. Капитан Удо Макинтош не знает приемов бартитсу

        Пассажиры стояли смирно – широким полукругом прямо перед Макинтошем. Черный лед, однако, держал их по-прежнему и требовал движения. Кто-то нервно стучал пальцами по бедру, у кого-то не находили покоя ноги. Одна старая леди то и дело поправляла прическу. Глаза при этом у всех были совершенно пустые.
        – Вам, капитан, как почетному гостю, места в первом ряду. С дамой, – сказал Айзек.
        Макинтоша усадили на стул, привязав его руки к спинке так, чтобы он не упал, но и двинуться не смог. Рядом томми устроили мертвую Аяваку. Сейчас только Макинтош осознал, что там, в ходовой рубке, луораветланка намеренно отвлекла на себя внимание Айзека. Пожертвовала собой ради него. Немыслимо. И отметил: вероятно, ему следовало бы растрогаться.
        – Признаюсь, сперва я думал и вас убить, капитан, – голос Айзека сделался нормальным, доктор как будто немного протрезвел от наркотика. – Но теперь вижу особую элегантность в том, что вам придется выступать в мою защиту, когда комиссия станет разбирать наше дело.
        Комиссия! В этом был весь Айзек. Даже совершив самое, возможно, страшное преступление за историю подэфирного пароходства, он убежден был, что окончательное решение вопроса надлежит поручить вдумчивой комиссии.
        Рядом с Айзеком возвышался Мозес, на руках его неподвижно сидела девочка. Эх, Мозес. Выходит, Макинтош был прав в своем давнем подозрении относительно опасных вмешательств Мозеса в собственный организм. Лед подчинил машиниста-механика так же легко, как подчинял томми.
        Не лед. Кэле.
        Девочка смотрела Макинтошу прямо в глаза.
        Ты должен отпустить.
        – Кэле не существует, – упрямо прошептал Макинтош и физически почувствовал возмущение Большой – огромной – Тьмы.
        Тут пассажиры заговорили. Без выражения, без эмоций, громко и четко.
        По очереди.
        – Ты.
        – Всерьез!
        – Так…
        – Считаешь?
        – Открой!
        – Глаза.
        – Капитан!
        Макинтош не успевал поворачивать голову, чтобы увидеть, кто именно говорит следующее слово. Пассажиры смотрели на капитана внимательно и требовательно. У каждого на лице написано было презрение – никогда прежде не видел Макинтош столько презрения, такого разного, искреннего и высокомерного.
        – Смотри, сын Ийирганга, – сказала строгая леди Граттан.
        – Смотри, – сказал усатый полковник Карпентер.
        – Смотри, – сказал юный юноша в полосатом жилете.
        – Вот он я!
        Трусливая мысль об отрепетированном спектакле бежала прочь, так и не решившись заявить о себе громко. Это не могло быть спектаклем. Макинтош обернулся к мертвой Аяваке. Во взгляде луораветланки прочел он ласковую укоризну.
        – Вы, Макинтош, всерьез полагаете, будто тайна, о сохранности который вы так печетесь, не стала еще достоянием лиц заинтересованных и достаточно прозорливых, чтобы оценить масштабы возможного бедствия?
        – Бедствия? – Макинтош с удивлением уставился на Айзека. Тот вроде бы не замечал странного поведения пассажиров – как не чувствовал нити, которой крепко держал его Кэле. Капитан усмехнулся. Обыкновенный человек до последнего цепляется за шаткую привычную реальность, отказываясь верить в мистику, даже разглядев ее на кончике собственного носа. Лишенный эмоций, капитан лишен был и механизмов самообмана, потому вынужден был признать: да, Кэле.
        Привычным движением доктор Айзек достал из кармана леденцы. Протянул кулек Макинтошу.
        – Я говорю о войне, разумеется.
        – В случае войны, Айзек, луораветланы сметут нас в три минуты. Вам это должно быть известно, раз вы слышали об «Инциденте».
        – Правда? – Айзек скептически изогнул бровь. – Отчего тогда живы до сих пор все эти люди?
        Он огляделся победно, и Макинтош невольно проследил его взгляд.
        Что видел Айзек сейчас сквозь пелену своего подледного безумия? Вероятно, обычную для таких рейсов картину: шелестят на столах карты – стриты, флеши и простенькие пары заставляют пассажиров взрываться громкой радостью; стучит рулеточный шарик – «Ставок больше нет» – «Тринадцать, черное»; двое у барной стойки пьют клубничную «Маргариту» из одного бокала; томми-официанты лавируют между столиками, где грозные старухи обсуждают, как водится, неприступного капитана Макинтоша…
        Спорить с подледником никак нельзя, переубедить его невозможно, единственно верной кажется ему та реальность, которую транслирует лед.
        – Черный лед обладает уникальными свойствами, позволяющими не только лучше управлять механическими устройствами, что я доказал сегодня на примере ваших томми и господина Мозеса, но и сопротивляться агрессии луораветланов. Я изучал эти свойства почти пятьдесят лет…
        Может быть, это был Айзек – тот самый легендарный моряк, придумавший курить лед?
        – Я обращался в Тайную комиссию, я буквально штурмовал ее письмами! И что, вы думаете, они отвечали мне? Они отвечали: предоставьте экспериментальные данные. Я понимаю, как это делается. Меня записали в безумцы, но старались не обижать. Однако же, как всякий безумец, я предпочитаю в своем безумии идти до конца. Вот он полигон. Вот эксперимент. И вы – мой свидетель. «Предоставьте экспериментальные данные»! Глупцы, не видящие дальше собственного носа. Но я заставлю их увидеть. Остался последний штрих.
        Айзек достал из саквояжа лоток со шприцами и закатал девочке рукав. Все шприцы в лотке наполнены были черной жидкостью – очевидно, это был растопленный лед. Умкэнэ смирно сидела в Мозесовых клешнях, только не сводила взгляда с Макинтоша.
        «Сделай это. Отпусти. Ты должен», – зашептало в голове.
        Последний штрих – проверка действия льда на луораветланского ребенка? Макинтош осторожно, исподлобья, глянул наверх – и тотчас отвел взгляд. Достаточно. Тьма – огромная, мерзкая, ледяная и душная одновременно – затаилась, замерла, пристально наблюдая за Айзеком. Вот кому требовался этот последний штрих. Вот зачем устроен был весь этот адский спектакль. Все убийства. Предательства. Хаос. Для того, чтобы вколоть лед одной маленькой луораветланской девочке.
        На страницах воскресных газет Макинтош читал об адептах боевых искусств вроде бартитсу, которые умели всякий предмет превратить в опасное оружие. Уж наверное они придумали бы самый неожиданный способ использования стула, привязанного за спиной.
        А Макинтош не мог даже встать как следует. И ему ничего не оставалось, кроме как, наклонившись головой вперед и разбежавшись изо всех сил, врезаться в доктора Айзека и, возможно, сломать ему хотя бы пару ребер.
        Впрочем, и этот план закончился провалом. За спиной у капитана стоял, оказывается, томми, который ласково придерживал стул. Макинтош, потерявший равновесие, непременно упал бы, не придержи томми и его тоже.
        – Поучи капитана, – проворчал Айзек. – Только нежно, без лишнего усердия.
        Он постучал ногтем по стеклу шприца, выгоняя пузырьки воздуха, подмигнул Макинтошу и воткнул длинную иглу в маленькую бледную руку умкэнэ.
        А Макинтош почувствовал, что голова его сделалась настоящим колоколом, в который – нежно и без усердия – ударил томми.



        26. Кэле возвращается домой

        Доктор Айзек Айзек жмет на поршень шприца и прямо в вену Мити впрыскивает растопленный черный лед – маленькую, но полноценную часть Кэле.
        Кэле ныряет – по венам к сердцу и оттуда – прямо в душу – увирит[30 - Душа (луораветланск).]. Он готов к сопротивлению, готов биться с глупой умкэнэ, но та сдается без боя. Молча исчезает, растворяется в его черноте.
        Кэле доволен. С комфортом, первым классом возвращается он домой.
        В путь!
        В разрушенной ходовой рубке сам собой проворачивается вентиль продувки. Открываются заслонки на цистернах балласта, выпуская ненужный теперь флогистон.
        Айзек недоуменно оглядывается на происходящее. Тряска. Легкость в груди. Эйфория. Айзек закрывает глаза, и его личная реальность продолжает движение по собственной траектории. Доктору Айзеку Айзеку – как и всякому человеку на пароходе – осталось только одно мгновение. Но в это мгновение он проживет целую жизнь – человеком, который выполнил свое предназначение. Таково милосердие Кэле.
        «Бриарей» поднимается в эфир.
        Едва пароход покидает изнанку, черный лед принимается пожирать все на своем пути. Жадно оплетает тела доктора Айзека Айзека, капитана Удо Макинтоша, мертвой Аяваки, пассажиров, Мозеса, умкэнэ…
        Огромная черная тень каракатицы отрывается от «Бриарея», растет, закрывая собой звезды. Замирает как будто в раздумьях, оглядывается на агонизирующий пароход. Оставить его медленно умирать под гнетом безумия черного льда или…
        Сегодня на обед у Кэле весь Млечный Путь. А «Бриарей» будет маленьким аперитивом.
        Кэле возвращается.



        27. Капитан Удо Макинтош разрушает воскыран

        Макинтош открывает глаза. Он снова лежит на снегу. Рядом нетерпеливо расхаживает медведь. Смотрит на Макинтоша хмуро и, судя по всему, едва сдерживается, чтобы не проучить капитана как следует.
        Увидев, что Макинтош проснулся, медведь уносится прочь. Останавливается в сотне ярдов и тотчас бежит обратно, набирая скорость. На последнем участке – ярдов за десять до стены – медведь ловко разворачивается и боком врезается в стену, поднимая облако пыли.
        Медведь смотрит на Макинтоша так, что иного толкования нет: твоя очередь, капитан.
        Макинтош обходит часовню по кругу. Уродливая, построенная наспех, но крепкая – ее и тремя такими медведями не прошибешь, не то что одним капитаном.
        Макинтош хватается руками за плющ. Тянет его, рвет, отбрасывает. Пробует расшатать освобожденный камень. Снова рвет плющ, снова пробует. Ладони кровоточат, но Макинтош не останавливается. Медведь – сообразительный! – рвет плющ зубами.
        Внутри яростно бьется о стену птенец. Волнуется. Помогает.
        Проходит целая вечность – и вот один из камней под давлением рук Макинтоша подается, немного сдвигается внутрь. В этот самый момент наступают сумерки.
        Макинтош оборачивается. Горизонт затянут черным. Черные щупальца ползут к ним – по небу, по земле, по воздуху.
        Из-под ног Макинтоша начинает расти и сковывать стену новый плющ – на этот раз черный. Ледяной.
        Ну уж нет.
        Макинтош топчет его, рвет, убивает. Макинтош кричит и рычит – не хуже медведя. Стучит кулаками по камням – не чувствуя боли. Бьет в стену плечом. Ногами. Медведь вновь начинает врезаться в часовню с разбега. С каждым разом бежит он все медленнее.
        Напрасно. Часовня стоит, и все плотнее обступает ее черный плющ. И небо, и земля вокруг – сплошной черный лед.
        Макинтош готов уже отчаяться, опустить руки, лечь и ждать – смерти своей или мира, – когда замечает Цезаря. Пес просто появляется рядом, будто всегда был здесь. Подставляет огромную лобастую голову под капитанову руку. Бьет мощной механической лапой по подножию часовни. И от этого удара раскалывается камень, и трещина – все шире и шире – ползет, ветвится, змеится. Летят куски камня, тает ледяной плющ.



        28. Капитан Удо Макинтош покидает свое тело

        За мгновение до смерти всего «Бриарея» Макинтош проснулся от ледяного сна. Он чувствовал, как лед пробирается в его тело, студит, сковывает кровь, рвет на части душу.
        Птенец лихорадки сделался хозяином в его теле. Безжалостно царапал когтями, выбираясь из тесного плена. Тянул Макинтоша за собой, направлял его взгляд, принуждая смотреть, как изнанка Вселенной, самая глубокая, самая черная, выбирается в эфир, разливается по нему чернильным пятном.
        В огромном обзорном иллюминаторе видно было, как одна за другой гаснут звезды. Макинтош посмотрел в противоположном направлении, затем вверх – и увидел ту же картину: чудовищная тень укутывала «Бриарей» со всех сторон.
        Людей не стало. Их место заняли мертвые статуи, обреченные целую вечность изображать одну и ту же эмоцию.
        Подчиняясь неожиданному импульсу, Макинтош рванулся вперед и обнаружил в себе невиданную легкость. Движения его сделались порывистыми, словно был он ветром. Странная, неуместная эйфория наполнила его и требовала немедленных решительных действий: взлететь, взорваться, радоваться, кружить.
        Макинтош обернулся.
        На него смотрело усталое, равнодушное лицо. Его собственное. Так же, как и все, был он скован льдом.
        Неожиданно Макинтош расхохотался. Он не был больше мрачным капитаном, самым черствым из британцев. Он не был больше птенцом, запертым в клетке. Его не держали больше крепкие замерзшие стены души сына Ийирганга.
        Он стал Кутхом.


        ЛУОРАВЕТЛАНСКАЯ КОСМОГОНИЯ МЛЕЧНОГО ПУТИ
        Старики рассказывают:
        Кутх создавал звезды, Кэле пожирал их, и не было конца-краю этому круговороту. Устал Кутх. Великая битва началась между ним и Кэле. Никак не мог один победить другого.
        Тогда Кутх – ловкач и обманщик – сделался энэр[31 - Звезда (луорветланск).], маленькой звездочкой, и Кэле проглотил его.
        Спрятался Кутх внутри Кэле, впитал всю его силу и плотность, отчего вырос неимоверно. Кэле же стал маленьким и жалким, обернулся пустотой, бездной.
        Что делать с Кэле?
        Кутх так придумал: отделил изнанку от Млечного Пути, скомкал ее, измял и выбросил. Там, на изнанке, Кэле остался мертвый, пустой.
        И Кутху несладко пришлось. Понял Кутх, что истратил свое время до капли, стал смертным.
        Кутх мудр.
        Закурил трубку, вдыхая звезды, а выдыхая туманности. Прозрел Кутх: нужна душа человеческая – увирит…
        Позвал Кутх сыновей – Ийирганга и Савиргонга, стал выбирать.
        У Ийирганга душа яркая, беспокойная, полна своими заботами, не вмещается туда Кутх. Да и крепка больно, если уж застрянет там, будет беда.
        Зато у Савиргонга душа мягкая, просторная, а внутри – тишина и безмятежность. Хорошо там, уютно.
        Так и живет с тех пор Кутх в детях Савиргонга. Умирает и рождается снова.
        Следит, чтобы Кэле с изнанки не выбрался.
        Ставит ловушки.
        Охотится.



        29. Кутх улыбается

        Мир сдвинулся с мертвой точки. Со скрежетом, нехотя разгоняется его турбина, все быстрее крутятся шестеренки, гремят поршни, хрипит пар в раскаленных трубах.
        «Бриарей» мал, меньше даже, чем мертвая душа капитана Удо Макинтоша. Но Кутх не спешит его покидать. Выжидает.
        Гаснут одна за другой звезды, скрытые тенью. Медленно приближается черная дыра – Кэле. Тянет в себя, хочет проглотить маленький пароход.
        Не зная, что вместе с ним проглотит и Кутха.
        Глупый жадный Кэле.
        Каждый раз попадает в ту самую ловушку.
        Кутх улыбается.
        Скрипят колеса Вселенной.
        Время идет по кругу.



        30. Удо Макинтош просыпается

        Удо Макинтош открыл глаза и обнаружил себя в привычном, до последнего штриха знакомом сне.
        Это была темная прохладная комната, огромная, неуместная в тесной каюте маленького парохода.
        Рядом, закинув на Макинтоша ногу, спала юная жена – Марта. Дыхание ее было чуть сиплым, и Макинтош забеспокоился, не простыла ли девочка в этой безумной гонке по Млечному Пути. В комнате пахло лавандой – с вечера Марта жгла ароматическую палочку.
        Пароход «Клио» дрейфовал в эфире. По легкой вибрации понятно было, что котлы разогреваются, готовые нагнетать флогистон в цистерны. Должно быть, кочегары уже забрасывали уголь в топку. У Дьюринга не было ни единого томми на борту, во всех работах заняты были исключительно люди. Прошелестели шаги за дверью – ночная вахта сменялась дневной.
        Макинтош вдохнул воздух и почувствовал его вкус. Сладкий, живой. Такого не бывало с ним наяву двенадцать лет и ни разу не случалось во сне.
        Неужели?
        Он попробовал приподняться и замер, не веря. Получилось.
        Ни разу, сколько видел он этот кошмар, не удавалось ему даже пальцем шевельнуть. Но сейчас все было иначе. Макинтош ощутил невероятную свободу и легкость. Непредрешенность.
        Высвободившись из объятий Марты, он первым делом зажег лампу. Взял часы с прикроватной тумбочки: до погружения «Клио» полчаса. Он успеет.
        Нежно поцеловал Марту в плечо, стал одеваться.
        Жена зашевелилась, проснулась, сонным голосом спросила:
        – Что-то случилось?
        Макинтош почувствовал теплое покалывание в груди. Впервые за многие годы сердце его было по-настоящему живо.
        – Ничего. Просто приснился дурной сон. Ты спи, я скоро вернусь.



        Дарья Зарубина
        Приходящий гость

        Они катились вниз по лестнице с головокружительной скоростью. Мелькнули копна огненных волос и две длинных черных косы. Взмахнув в воздухе парой пюсовых лент, отлетела в сторону модная шляпка, со звоном посыпались в пролет булавки. Одна из девушек, брюнетка, видимо, на минуту потеряла сознание, потому что ее хватка ослабла, и рыжая вырвалась и метнулась вверх по лестнице, перепрыгнув через соперницу. Черноволосая открыла глаза и, мгновенно поняв, что добыча вот-вот ускользнет, рванула ее рукой за юбку, безвозвратно испортив чудный волан, отделанный по краю points d'Angleterre. Рыжая пнула злодейку квадратным мыском туфельки, так что голова брюнетки качнулась назад, а на высокой белоснежной скуле появилась алая ссадина, и успела одолеть еще пару ступенек. Безнадежно испорченное брюссельское кружево осталось в цепких пальцах брюнетки. Она вскочила, одним невероятным рывком нагнала соперницу, схватила за плечи с такой силой, что и без того изрядно порванные в драке палевые перчатки с изящнейшими перламутровыми пуговками лопнули на костяшках пальцев, и уже готова была впиться в шею жертвы своими
белоснежными клыками, но рыжая оказалась слишком проворной. В ореховых глазах полыхнул злой огонь. Она развернулась, заставив соперницу отступить на пару ступеней. Прыгнула, целясь зубами в пульсирующую под длинной гиацинтовой сережкой яремную вену. Тонкий ручеек крови скользнул в глубокое декольте, тотчас превратился в широкий бордовый мазок, а на бледно-розовом рукаве платья рыжеволосой остался темный, напоминающий крылышко колибри след. Девушки сцепились вновь, рухнув на площадку лестницы, застеленную превосходным ковром травянистого цвета с легким оттенком нефрита. Рыжая намертво впилась в горло соперницы, ее взгляд затуманился от наслаждения, на бледных щеках появилось кремовое пятнышко румянца. Воспользовавшись этой минутной уязвимостью, черноволосая оттолкнулась от пола и перекатилась, подмяв под себя алчно скалящуюся обладательницу огненных кудрей. Та попыталась вырваться и, несмотря на каркас юбки, сумела перевернуться на живот и даже оттолкнуться руками от ковра. Брюнетка как кошка вспрыгнула ей на спину, одной рукой резко дернула за растрепавшиеся волосы, заставив закинуть голову, обмотала
горло побежденной соперницы одной из длинных антрацитовых кос и с нечеловеческой силой затянула петлю. Розовая пена выступила на губах рыжей, она жадно хватала ртом воздух, пытаясь просунуть тонкие бледные пальцы в перчатках цвета слоновой кости под сдавившую ей горло косу.
        С торжествующей улыбкой брюнетка сильнее потянула за косу, заставив свою жертву хрипеть. Она откинулась назад, так что ее полумертвая соперница выгнулась под ней подобно луку.
        И тут пальцы победительницы разжались, она резко выдохнула, жадное торжество исчезло из ее темных глаз, сменившись мучительным удивлением. Сокрушительный удар кулака в спину легко переломил ей два ребра. Цепкие пальцы – неразделимый союз серебра и стали – пробили тонкий шелк платья, прошли между полосками китового уса в корсете, разорвали кожу, мышцы, раздвинули в стороны раздробленные ребра и сомкнулись вокруг сердца вампирши. Мучительный вопль вырвался из груди черноволосой.
        Джентльмен, пришедший на помощь ее едва дышавшей сопернице, уперся коричневым ботинком в спину мертвой, с трудом вытащил механическую руку. Осколки ребер с хрустом шаркнули по блестящим шарнирам кисти. Сердце, еще мгновение назад полное торжества и злобы, с бульканьем превратилось в серебряном кулаке в бурый пузырящийся комок. Джентльмен бросил его остатки на тело вампирши, рухнувшее на ковер. Другой джентльмен, судя по костюму и небольшому добротному саквояжу черной кожи, имеющий отношение к медицине, бросился к распростертой на полу рыжеволосой девушке, которая, харкая кровью, пыталась подняться на четвереньки.
        – Люси, мисс Вестенра, – взволнованно говорил он, пытаясь ощупать несчастную, но та только глухо зарычала на него, стерев перчаткой остатки кровавой пены около рта.
        – Наверх, Сьюард, там он и… Мина!
        Джентльмены бросились на второй этаж. Дверь в комнату не поддалась. Джонатан выбил ее плечом. И отступил, настолько ужасная была картина, представшая взору.
        Мина, его Мина стояла на коленях возле окна. И тот, кого Харкер считал теперь своим злейшим врагом, прижимал ее безвольно склоненную голову к кровоточащей ране на своей груди.
        – Нет, ты не смеешь трогать ее, мерзавец! Я не позволю погубить ее! – Джонатан в два огромных прыжка оказался рядом с чудовищем, одной рукой пытаясь выхватить из его объятий Мину, а другой – механической – вырвать у врага сердце точно так же, как расправился с вампиршей на лестнице. Но Дракула, бешено сверкнув глазами, выпустил свою добычу, вспрыгнул на подоконник и мгновение спустя скрылся в непроглядной темноте ночи.
        Сьюард бросился к окну, выглянул и тотчас отшатнулся. Большая летучая мышь взмыла в небо и понеслась прочь, на миг чернильным росчерком мелькнув на фоне полной луны.




        Признаться, я долго думал перед тем, как предать широкой огласке эти записи. Частью оттого, что все это – лишь отрывки моего скромного дневника, начатого еще в то время, когда я жил в тишине и покое, надежно укрытый от всякого зла прочностью родных стен и доброй тишиной моей страны. Поскольку я не мог и предположить в те дни, что оставленные мной записи прочтет еще чей-то взгляд, я писал вольно, заботясь не о слоге, а лишь о том, чтобы верно передать мысли и чувства, занимавшие меня тогда. Однако события, отраженные в этих записках, столь чудовищны, столь непостижимы уму и даже сама память о них столь невыносима моему сердцу, что я решился, ради тех, кому еще может грозить опасность, обнародовать их. Даже если следствием этого станет безвременная моя кончина и тяжкая тень позора и ненависти, от которой мне не уйти до скончания времен.
    Владислав VII, граф Дракула



        4 мая
        Я остановил коляску в отдалении, желая дать отдых лошадям, потому как до прибытия дилижанса, что шел из Быстрица в Буковину, оставалось еще около получаса. Сгущающаяся темнота заполняла ущелье Борго, подобно тому, как густой кисель наполняет чашу. И в этой мгле слышался далекий вой волков. В невысокой траве меж камней стрекотали кузнечики и цикады. И все эти родные с детства звуки наполняли душу покоем и благостью. Волшебная ночь – канун дня Святого Георгия – обволакивала меня своим колдовским очарованием, и казалось, сотни неупокоенных душ тех, кто пал в этих местах под знаменами моего отца, деда и прадеда, бродят где-то рядом со мною, призывая меня из тьмы гулкими стонами. Волки подошли ближе, но лошади мои не испугались и продолжали спокойно пощипывать траву.
        Я спрыгнул с козел и прошелся по траве, позволяя ветру подхватить и отнести от коляски мой запах – запах хозяина этих мест, который все окрестные твари знали испокон веков. Потому как сама земля эта дала начало моему пращуру, наделила его потомков силой и долголетием и своей рукой укрыла благословенные Карпатские уделы от алчной жестокости турок и других народов, что приходили к нам сотнями и тысячами, чтобы отдать этой земле свою кровь и жизнь. Учуяв меня, волки отошли дальше, продолжая кружить в темноте. Видно им, как и мне, не терпелось увидеть в ущелье далекий огонек движущегося дилижанса.
        Признаюсь, сердце мое прыгнуло и забилось чаще, когда в глубине ущелья вдруг послышались дальний цокот копыт и удары бича, которым возница не щадя гнал лошадей. Фонарь, освещавший ему дорогу, от бешеной скачки мотался из стороны в сторону, бросая по сторонам дороги нелепые пляшущие тени. Я с удивлением заметил, что дилижанс прибыл двадцатью минутами раньше назначенного. Такая поспешность в наших краях может почитаться редкостью, потому как население здесь неспешно во всем – в работе, езде или мысли.
        Я торопливо вскочил на козлы и приготовился ехать навстречу дилижансу, но тот, к величайшему моему удивлению, пронесся мимо, громыхая и скрипя. И в окнах его не увидел я ни единого лица. Дурное предчувствие и разочарование едва не взяли надо мной верх и не заставили повернуть домой, но все же я не мог допустить мысли, что мой новый друг подвел меня, отступив от намеченного плана. Я решился дождаться полуночи.
        И каково же было мое радостное удивление, когда через несколько минут в ущелье послышался странный, рокочущий звук, от которого лошади мои забеспокоились и принялись настороженно переступать ногами. Даже волки, как я заметил, отступили, стараясь укрыться в темноте от гостя, разрушившего знакомую с детства сонную тишину сперва гулом и грохотом котла, а после – резким, как крик чайки, сигналом и громким шипением выпускаемого пара, от которого одна из моих лошадей дернулась было в сторону, но я усмирил ее коротким окриком. Она послушалась, однако продолжала в страхе прядать ушами.
        Темноту ущелья прорезали яркие фары, и громадная паровая карета вылетела из темноты на скорости, как мне показалось, едва ли не двенадцати миль в час. Она остановилась у обочины, по-прежнему зловеще гудя. Я не успел еще справиться с чувствами, как дверца отворилась и на землю спрыгнул мой гость. Он быстрыми шагами двинулся к моей коляске.
        Признаться, я полагал его старше. Я ожидал увидеть почтенного помощника стряпчего, человека серьезного и строгого во всем. Но передо мною был человек еще молодой и очень крепкий. Весь костюм его говорил о том, что каретой своей управлял он сам, поскольку на коричневой коже его верхнего платья я заметил следы сажи. На шее, поверх уже небезупречного воротничка, болтались защитные очки.
        – Добрый вечер, – торопливо сказал я ему, вновь спрыгивая с козел и спешно стягивая перчатку с правой руки.
        – Не стоит, друг мой, – оборвал меня мой гость глубоким и властным голосом человека, привыкшего к собственной силе. – Я так рад наконец увидеть вас! Признаться, не устоял перед искушением захватить с собой в ваш гостеприимный край это чудесное создание, – он кивнул в сторону дрожавшей от нетерпения паровой кареты. – Но едва покинув Лондон, я был принужден таскаться за лошадьми, даже не смея думать о том, чтобы позволить этой красавице разогнаться более двух миль в час. Представьте, друг мой, эти деревенщины требуют, чтобы я не пугал лошадей, выпуская пар!
        Он громко засмеялся. В этот миг пальцы моего гостя сомкнулись на моих в рукопожатии, и я, сильный и молодой мужчина, едва не скривился от боли, так крепко было это приветствие.
        Мой друг тотчас извинился, сняв при мне перчатку с правой руки и показав блеснувшую в свете луны механическую кисть.
        – Да-да, милейший граф, – ответил он на невысказанный мною вопрос, – последствие любви к технике, ею же исправленное. Насколько это возможно.
        И мистер Харкер пошевелил пальцами, собрал их в кулак, показывая гладкие шарниры суставов, и сейчас же, точно опомнившись, дружески протянул мне открытую ладонь.
        – Идемте же, друг мой, – позвал он, устремляясь к своей чудовищной машине, – ваш кучер отведет лошадей, а вы поедете со мною. Поверьте, в этой карете я привез вам немного любимого вами Лондона.
        Он обезоруживающе улыбнулся, и я едва нашелся, что ответить. Не желая показаться неучтивым и негостеприимным, я объяснил ему, что не взял с собою слуг и приехал сам в своей коляске, надеясь встретить его с ночного дилижанса. И хотя все нутро мое дрожало от радостного предвкушения поездки в чудесной карете моего друга, я принужден был просить его следовать за мной и моей коляской.
        Мистер Харкер огляделся вокруг, словно мог видеть в темноте кружащих неподалеку волков, и попросил у меня несколько минут на то, чтобы поставить карету дальше от дороги. Мы перенесли в коляску его дорожный сундук. После чего мой гость скрылся в темноте, и пару минут спустя я вновь услышал шипение пара и грохот.
        Через некоторое время карета мертво притаилась за одним из выступов ущелья, где оставил ее мой друг, а сам он запрыгнул в мою коляску, позволив мне, как гостеприимному хозяину, отвезти его в замок.
        – Простите, граф, – счел он необходимым объясниться, – но вам или вашим слугам придется завтра проводить меня сюда, чтобы я мог забрать свою красавицу, которой, надеюсь, найдется место в вашем замке. Конечно, я мог бы последовать за вами. Но сама мысль о том, что вновь придется тащиться со скоростью лошадей, пусть и таких бойких, как ваши, внушает мне отвращение.
        Я охотно извинил его, и мы двинулись в путь. Какое-то время мой друг вглядывался в темноту и, как мне показалось, вздрагивал, когда волки, почуявшие чужака, подошли ближе и принялись кружить возле коляски. Но я предусмотрительно приготовил для него под сиденьем фляжку нашей лучшей сливянки, и уже через несколько минут он совершенно успокоился и даже задремал, пока я вез нас через непроглядную тьму волшебной ночи.
        Остановив коляску, я помог моему другу спустить на землю багаж и попросил подождать меня, потому что мне нужно было распрячь лошадей и позаботиться о них, ведь слуги мои уже спят.
        Харкер согласился ждать, сколько будет надобно. А я так и не решился сказать ему, что не имею слуг и во всем принужден обходиться сам.
        Уже скоро я отворил ему дверь:
        – Добро пожаловать в мой дом! Входите смело, идите без страха и оставьте нам здесь немного принесенного вами счастья.
        – Непременно, друг мой, – весело сказал он, переступая порог и оглядывая комнату. И признаться, под взглядом этого коренного лондонца что-то как будто изменилось во мне и моем замке, вид которого уже давно был мне так привычен. Словно глядя вокруг глазами гостя, я заметил, что серебро потускнело, драгоценные обивки не так новы и слегка истерты. Все приметы времени, неумолимо терзающего подвластное ему, бросились мне в глаза. Я поспешил проводить гостя в столовую, где уже стоял приготовленный мною ужин.
        Мистер Харкер был весел и бодр, словно не провел много часов в дороге, и своим открытым и добрым нравом так расположил меня к себе, что я забыл смущение и принялся расспрашивать его о том, что более всего занимало мои мысли последнее время, – об Англии и благословенном Лондоне. Городе, где гудели на улицах тысячи паровых машин, где закрывали солнце дородные тела цеппелинов, где жизнь, стремительная и бурная, неслась неудержимым потоком. Я жадно впитывал из книг и редко добиравшихся в наши края английских газет все, что мог узнать о месте, куда собирался перебраться. И сейчас, когда передо мной наконец сидел человек, способный открыть для меня дверь в этот удивительный мир, я, признаюсь, потерял чувство меры и набросился на него с вопросами.
        Я опомнился, когда вой волков за стенами замка сменился гробовым молчанием раннего утра. Где-то далеко, в деревне, прокричал петух. Только тогда я в смущении прервал поток вопросов и стал просить у моего гостя прощения за то, что оказался столь черств и не позволил ему отдохнуть с дороги.
        Мистер Харкер вновь охотно извинил меня и отправился спать. Я тоже поднялся к себе в спальню, по дороге проверив, хорошо ли заперты двери в верхние покои. Но, несмотря на ужасную усталость, сон не шел ко мне. И яркие грезы, одна упоительней другой, проносились перед внутренним взором. Я жаждал попасть на переполненные народом улицы величественного Лондона, проникнуть в самый круговорот суеты человечества, участвовать в этой жизни и ее переменах, словом, во всем том, что заключалось для меня в слове «Англия».


        5 мая
        Уснул я глубоким утром, так крепко, что пробудился только к полудню и с ужасом понял, что гость мой уже поднялся. В тишине замка через открытое окно спальни было отчетливо слышно, как он ходит в своей комнате, находящейся сразу под моей, и напевает, готовясь к умыванию.
        Я опрометью бросился вниз, чтобы позаботиться о позднем нашем завтраке. Управился вовремя и пошел сказать моему гостю о том, что стол накрыт. Он еще брился, глядя в маленькое зеркальце, установленное на серебряном бритвенном приборе, и держа бритву своей механической рукой. Видимо, он не сразу заметил меня, погруженный в свои мысли, потому что на звук моего приветствия выронил бритву, которая, падая, зацепила зеркальце. Привычным движением я успел поймать бритву на лету, но зеркальце упало и раскололось, снова принудив меня извиниться перед моим гостем.
        Стремясь разрушить неловкую паузу, Джонатан поднял с пола осколки и со смехом выбросил их за окно.
        – Не расстраивайтесь, друг мой! Вот эта злополучная вещица все и натворила! Не что иное, как глупая игрушка человеческого тщеславия. Долой ее!
        Осколки зеркала звякнули внизу о камни.
        Мистер Джонатан подмигнул мне с таким озорством, что я невольно забыл свое смущение и пригласил его к столу.
        Признаться, я вновь засыпал его вопросами, и мистер Харкер отвечал полно и живо, время от времени выражая восхищение моей осведомленностью и знанием английского языка. И, открою вам, я был настолько очарован моим гостем, что, едва он начинал свои рассказы, забывал есть и пить, жадно впитывая каждое его слово. Я расспрашивал и после, когда мы отправились за его чудесной каретой, оставленной недалеко от ущелья. Неохотно я признался ему, что на помощь слуг рассчитывать не приходится, так как по недоброму стечению обстоятельств вынужден обходиться без прислуги. Однако Харкер принял эту новость так легко, что я совершенно успокоился.
        Во время путешествия паровой каретой я был слишком поглощен своими ощущениями, чтобы продолжать беседу, но после, когда мы за ужином опять встретились с моим гостем, разговор вновь вернулся к Англии. Я расспрашивал его обо всем. О порядках и нравах, о механизмах и людях, о нем самом. Тогда в разговоре со мной он впервые произнес имя «Мина». И в тот момент на лице мистера Харкера я увидел такую печаль, что разговор наш тотчас оборвался, и произнесенное имя, как драгоценная капля, повисло между нами, пронзенное светом свечей.
        Простились мы вновь под утро. На следующий день мне следовало отлучиться по делам, и потому я решился оставить моего гостя одного. Стараясь не встревожить его, я все-таки попросил не подниматься в верхние покои, что он мне с легкостью обещал.


        6 мая
        Признаться, я не ожидал от моего друга такого легкомыслия, которое едва не стоило мне мечты, а ему – жизни. Но, вернувшись домой несколько позже, чем предполагал, я не обнаружил его ни в зале, ни в библиотеке, ни в комнатах.
        В ужасе я понял, что мой друг решился от скуки пренебречь данным мне обещанием. Подтверждением этому служили тихие голоса, доносившиеся из тех покоев, куда я просил его не заглядывать.
        Я рывком открыл просевшую на петлях дверь, вкладывая всю свою силу в это движение и в душе надеясь, что еще не опоздал.
        Мой друг был жив. Три женщины в длинных одеяниях обступили его, полулежащего на кушетке у окна. Они жадно льнули к нему, стараясь устроиться у него на коленях, и мой гость, несколько сбитый с толку такой развязностью и неприкрытым сладострастием, не делал попыток оттолкнуть их. Я увидел, как их горящие глаза остановились на его горле. Виорика уже льнула к его груди, подбираясь ближе к пульсирующей вене. Луминица и Флорика сладострастно ластились к нему, готовые в любой момент вцепиться в запястье его левой руки. Правая, механическая, покоилась на подоконнике за спиной Виорики.
        – Как вы смеете его трогать? – крикнул я, прыжком преодолевая половину комнаты. – Как вы смеете поднимать глаза на него, раз я вам запретил?
        Виорика усмехнулась, продолжая придвигаться к горлу моего гостя. Луминица отступила назад, но Флорика удержала ее за рукав.
        – Назад, говорю вам! Ступайте все прочь! Посмейте только коснуться его, и вы будете иметь дело со мною!
        Дрожащими от страха руками я отшвырнул сестер и помог Джонатану подняться на ноги. Он в недоумении смотрел на меня, когда я вытолкал его за дверь и тотчас задвинул все засовы. С другой стороны двери выли и скреблись сестры, лишенные добычи и развлечения.
        – Кто эти девушки? – спросил ошарашенный произошедшим Харкер, глядя на то, как я трясущимися руками проверяю, крепко ли держат засовы. – Я, признаться, подумал, что мы одни в этом замке. Но оказалось, вы не такой уж отшельник.
        Мистер Харкер попытался улыбнуться, чтобы успокоить меня, но я был напуган и взбешен и поведением сестер, и легкомыслием моего гостя.
        – О чем вы думали? – набросился я на него, позабыв о гостеприимстве. – Что вы желали найти там, куда я просил, по-дружески просил не заглядывать? Неужели вы столь мало цените нашу дружбу и свою жизнь?
        Теперь пришел черед Джонатана просить у меня прощения. Он заверял меня в своем дружеском расположении и, видя его глубокое раскаяние в содеянном, я смягчился. И он тотчас принялся расспрашивать меня, что за женщины заперты в верхних покоях. Я нехотя отвечал ему, потому что он заслуживал ответа. Если не в силу обретенной дружбы, то хотя бы потому, что он, Джонатан Харкер, был сейчас главной ступенькой к осуществлению моего замысла.
        – Это мои сестры, – ответил я, – все они очень больны. И потому я живу в этом замке их невольным сторожем. Наш род славен тем, что сами духи карпатских земель дали нам, Дракулам, невиданное долголетие и подарили способность долго сохранять свое тело полным цветущей молодости, но взамен некоторые из нашей семьи подвержены тяжкому недугу, некоей пагубной склонности…
        Я не решался сказать ему последнее, но Джонатан опередил меня, разрешив мои мучительные сомнения.
        – Ваши сестры – вампиры? – весело высказал он свою догадку. – Дорогой мой граф, это же прелестно! Вампиризм нынче очень моден в тех лондонских кругах, где, я надеюсь, вы будете скоро приняты в соответствии с вашим положением и древностью рода. Ваши сестры просто обворожительны, и их модная болезнь откроет для вас все двери великосветских гостиных.
        – Но… ведь они могли обратить или даже… убить вас?! – воскликнул я, до глубины души пораженный его беспечностью.
        – О нет, – спокойно ответил он, – поверьте мне, дорогой мой граф, я защищен так же надежно, как Тауэр.
        При этих словах мистер Харкер пошевелил в воздухе пальцами своей механической руки, так что свет восходящей луны блеснул на них. Мысль о том, что пальцы моего друга сделаны из серебра, поразила меня так внезапно, что я невольно отпрянул. И страх, теперь уже за жизнь сестер, вновь сковал мое сердце.
        – Главное, – продолжил Джонатан, дружески беря меня под руку другой, живой своей рукой, – постарайтесь не слишком распространяться о том, что ваши тела полностью органические. Возможно, вам стоит подумать о том, чтобы заменить какую-нибудь часть тела механическим протезом, иначе, даже несмотря на чудесных сестер, вас могут счесть деревенским простачком.
        И он увлек меня вниз, в столовую, продолжая утешать и подбадривать, так что я даже поделился с ним мыслью о том, что желал бы излечить сестер, чему он тотчас воспротивился. Казалось, будущее мое прямо на глазах расцвечивается все новыми и новыми красками и вынужденное одиночество, на которое я был обречен здесь, в замке, из-за болезни родных, должно скоро окончиться.


        7 мая
        Признаться, в те минуты, что терзался я мыслями о сестрах, я не придал значения словам моего друга о провинциальности, но позже, оказавшись в благом уединении моей комнаты, я вспомнил о них и глубоко задумался. Мы, Дракулы, привыкли властвовать. Мы выковали свою гордость в горнилах многочисленных битв и междоусобиц, и потому мысль о том, что гордость эта, не только моя, но и нескольких поколений моих великих предков, может быть уязвлена едкой насмешкой лондонского фата, показалась мне невыносимой. Однако от воспоминаний о механической руке Джонатана моя решимость стать настоящим лондонцем поколебалась. Мысль о том, что придется отдать какую-то часть моего служившего мне долгое время верой и правдой тела, заменив его механическим протезом, казалась мне почти кощунственной.
        Об этих сомнениях, всю ночь терзавших меня, я и поведал моему другу, когда он спустился в столовую, чтобы отдать должное завтраку.
        – Мой дорогой друг! – воскликнул он, едва я поделился с ним своими опасениями, – Если идея заменить что-то так претит вам, отчего бы нам не сыграть с лондонцами шутки, от которой никому не будет дурного? Мы скажем всем, что вы – механический человек. Бедный мальчик, спасая которого от неминуемой смерти, отец заменил весь остов! Что самое существо ваше – порождение науки. А ваша молодость и невиданная сила сыграют нам на руку!
        – Но как? – усомнился я, и мой друг тотчас вскочил из-за стола, намереваясь действием разрушить стену моего сомнения.
        12 мая
        Вновь возвращаюсь я к моим запискам, которыми пренебрегал в течение нескольких последних дней потому, что и дни и ночи мои были посвящены занятиям с моим другом Джонатаном. Сперва, увидев, как он, ловкий словно ящерица, ползет вверх по стене замка, цепляясь механической рукой за едва различимые выступы и неровности, я засомневался в том, что затея наша удастся, но уже к вечеру, благодаря счастливой моей природе, я уже довольно скоро и сносно преодолел расстояние до окон собственных покоев. А на вторые сутки добирался до верхних, отчего сестры льнули к окнам и со смехом пытались дотянуться до меня. Дни протекали в трудах и занятиях, друг мой был мною доволен, и оттого некое странное чувство, которое я мог бы назвать истинным счастьем, переполняло меня, схожего в те дни со стрелой, выпущенной из лука в верную и близкую цель.
        С упоением добивался я большей четкости движений, заставляя мое провинциальное органическое тело копировать лондонские повадки моего друга, жадно впитывая его чистую и правильную речь, втайне ожидая его похвалы. И он не скупился на выражения восхищения моими успехами.
        И вот наконец настал день, в мечтах о котором так долго черпал я силы во время своего добровольного заточения. Вещи мои и сестер были уложены. Окна дорожной кареты забраны решетками, чтобы сестры не помешали нашему путешествию. Признаться, я предполагал, что мы отправимся по морю и потому, своевременно отослав нужные письма, договорился о местах на прекрасном судне «Святая Мария». И единственным, что бросало легкую тень на мою радость, была досада, что мне так и не придется до самого Лондона испытать самому чудесную паровую карету моего друга.


        20 мая
        Я полагал, что к 14 мая мы взойдем на борт «Святой Марии» и к вечеру будем в море. Однако судьба, а точнее – непоколебимая воля моего товарища распорядилась по-иному. Потому что при первой же перемене лошадей Джонатан объявил, что намерен показать мне преимущества своей паровой кареты перед моей дорожной. И для того нанятые им слуги в считаные часы возвели внутри его чудо-повозки перегородку и забрали решетками ту пару окон, что оказалась за нею. Там должны были поместиться сестры. Меня же мой друг усадил рядом с собой, увлеченный идеей научить меня управлять своим сокровищем.
        – Вы только представьте, – восклицал он, стараясь перекричать шум и грохот экипажа, – каков конфуз будет, если вы, мой друг, появитесь в лондонском свете, не умея управлять простой паровой каретой. «Провинциал», «лошадник»… Поверьте мне, эти жеманные модницы мгновенно наградят вас каким-нибудь обидным прозвищем. И мой долг, как друга, не допустить этого.
        Карета рванула вперед так резко, что я покачнулся и едва удержался от падения. Джонатан захохотал. Горячий пар зашипел, вырываясь клубом в прозрачный воздух. И я понял, что жизнь моя меняется. Уже переменилась самым необратимым образом. И благодарить за это я должен моего нового друга Джонатана и милостивую судьбу, наконец решившую воздать мне за мое мучительное одиночество и верность семье.
        Едва прикоснулся я к рычагам паровой кареты, едва ее полный надежд и чаяний грохочущий ритм проник в мое сердце, я уверился, что страдания мои позади и с затаенной радостью смотрел в будущее, распахивающееся передо мною.
        Мы ехали долго. Но, увлеченный своими мечтами, я легко перенес все трудности пути. Сестры, возбужденные новыми впечатлениями, совершенно измучили моего друга Джонатана расспросами о лондонских модах и нравах, и, чрезвычайно удивленные тем, что их недуг, долгие годы бывший проклятьем нашей семьи, почитается достоинством в лондонском свете, жадно ловили каждое слово. В грезах они уже примеряли на себя туалеты лондонских модниц и вели разговоры в лучших «алых» салонах, где джентльмен не стал бы сопротивляться тому, что юная и прекрасная леди хороших кровей пожелает попробовать на вкус то, что в других, менее развитых странах принято держать в себе.
        Джонатан щедро питал их надежды своими рассказами и поощрял воцарившееся в нашем маленьком обществе восторженное нетерпение, прогуливаясь с сестрами по палубе парома, который перевозил нас и так полюбившееся мне паровое чудо на желанный берег туманного Альбиона. Вопреки моим предостережениям, Джонатан не только позволил моим сестрам выходить из кареты в дороге и из каюты, что предоставили им на пароме. Он всячески с ними любезничал со свойственной ему беспечной насмешливостью, особенно с Луминицей, которая, к огромному моему удивлению, словно бы расцвела под лучами его внимания и казалась покладистой и спокойной.
        Я был рад такой перемене, хотя и удивлен, что мой товарищ выказывает столько внимания одной из моих сестер в то время, как в Лондоне его ожидает невеста. С того вечера, когда он обмолвился о ней, имя Мины ни разу больше не упоминалось им в разговорах, но, однажды явившись, ее призрак будто преследовал меня, когда я замечал тень печали в глазах моего веселого и дерзкого английского друга. Однажды я, набравшись смелости, спросил о ней при сестрах, чем заслужил удивленный и злой взгляд Луминицы. Но Джонатан не ответил мне, виртуозно переменив тему, и я, владеющий английским языком не так хорошо, как мой друг, не сумел добиться от него более ничего. Он оставался по-прежнему насмешлив и не по-английски легкомыслен в словах и жестах. Мне не оставалось иного, как смириться с тем, что у такого джентльмена, как Джон Харкер, могут быть свои тайны.
        Однако этот краткий разговор, по всей видимости, запал в голову Луминицы. Она еще раз или два пыталась завести речь о Мине, но добилась лишь того, что Джонатан стал уделять больше внимания Флорике. И Луминица, оскорбленная таким отношением, подчеркнуто перестала обращать внимание на моего друга. Зная характер сестры, я ожидал, что она выразит свое негодование более громко, и внутренне терзался ожиданием некрасивой и недостойной сцены. Но Луминица сдерживала себя, изредка бросая взгляд то на искривленные в насмешливой улыбке губы Джонатана, то – с опаской – на затянутую в перчатку неживую руку.
        Я наблюдал за ней, не решаясь поверить, что гроза миновала и сестра не навлечет на семью позора какой-нибудь неосторожной выходкой, и поэтому первым заметил на ее лице то удивленно-обиженной выражение, причины которого я сперва не понял. Но, оторвав взгляд от лица сестры, я увидел на берегу среди встречающих ту, что стала причиной огорчения Луминицы.
        Высокая, безупречно, но с некоторой дерзостью одетая молодая дама приветливо махала нам рукой. Джонатан ответил ей, подняв перчатку.
        – Это она? Ваша Вильгельмина? – язвительно спросила сестра, обращаясь к моему другу, но тот лишь рассмеялся, велел мальчику отнести на берег наши вещи и прыгнул в паровую карету, чтобы самому вывести ее с парома.
        Тем временем незнакомая дама подошла к нам, нисколько не смущаясь тем, что мы не представлены, и протянула мне руку, изящную, тонкую, затянутую в мягкую лайковую перчатку цвета кофе. Такого же цвета была и шляпка незнакомки. Из-под нее выбивались несколько локонов цвета коньяка, в которых играл золотом солнечный луч. Я прикоснулся губами к вырезу на ее перчатке, мучительно стыдясь своей провинциальной неловкости, и, признаюсь, слишком долго задержал ее руку в своей.
        – Люси Вестенра, – представилась она, не спеша отнять пальчиков, – подруга Джонатана и Мины.
        – Влад, граф Дракула, – проговорил я, – и позвольте представить вам, миссис Вестенра, моих….
        – Мисс, – поправила она с мелодичным смехом, – пока еще мисс Вестенра.
        Я окончательно смешался и готов был проклинать тот день, когда осмелился мечтать о Лондоне и написал письмо мистеру Хокинсу и его младшему компаньону мистеру Харкеру. Видимо, мое смущение позабавило мисс Вестенра, так как она рассмеялась и похлопала меня по руке, стараясь показать, что чужда условностей и нисколько не сердита на мою ошибку.
        Я представил ей сестер, и эта милая и добрая девушка тотчас заговорила с ними как с давними приятельницами, легко угадав их мысли и чаяния и пообещав всяческое содействие в свете и свое покровительство.
        Признаюсь, я был совершенно очарован ею. Даже когда Джонатан между делом сказал мне, что мисс Люси – невеста молодого и блестящего аристократа по имени Артур Холмвуд, который после смерти отца унаследует титул лорда Годалминга, я не придал этому значения. Я и сам мог похвастаться не меньшей, а пожалуй, и большей древностью рода, тоже был молод и, допусти великолепная мисс Люси хоть намек на возможность ухаживать за нею, готов был потягаться с любым английским лордом. Особенно если наградой победителю будет рука несравненной мисс Вестенра.


        23 мая
        Снова возвращаюсь к моим записям, в которых вынужден был сделать небольшой перерыв. Поскольку все мое время и силы были направлены на то, чтобы как можно скорее и удобнее разместить моих сестер в нашем новом жилище, которое, как я надеюсь, очень скоро можно будет с чистым сердцем назвать домом. Джонатан приобрел для нас замечательное поместье Карфакс, большое и достаточно старое, чтобы напомнить мне мой родной замок. Потому, даже несмотря на то, что поместье находится в некотором запустении и сейчас настойчиво требует хозяйской руки, я нашел его превосходным. Сестры с жаром принялись за обстановку и отделку. И я был несказанно счастлив, что Джонатан и мисс Люси во всем принялись помогать нам. Также Джонатан нанял для нас квартиру в Лондоне.
        Мисс Вестенра была так любезна, что согласилась прислать нам своего портного с образцами тканей и дала сестрам адреса лучших лондонских куаферов, шляпных салонов и всех тех многочисленных и столь важных в жизни любой девушки заведений, без которых невозможно подготовить свой первый выход в свет. Благодаря заботе добросердечной и милой мисс Вестенра Флорика и Виорика скоро почувствовали себя увереннее; они то и дело принимались строить планы и предаваться мечтам о будущих великосветских приемах и званых вечерах, на которые мисс Люси обещала устроить им приглашения.
        Оказалось, что эта удивительная девушка, подобно многим лондонским светским дамам и моим сестрам, предпочитает «алую» диету. И порой ее мимолетно брошенный в мою сторону взгляд вспыхивал таким огнем, что я с тайным содроганием представлял ее нежные губы на своем горле.
        Признаться, раньше я и представить не мог, сколько изящества, сколько томной страсти кроется в болезни, которую я так долго считал проклятием нашего рода. Когда мисс Люси добилась для нас с сестрами первого приглашения к леди Мэри, графине Рассел, чей «алый» салон считался одним из самых модных в этом сезоне, я поначалу чувствовал некоторую робость. Джентльмены рассматривали меня с такой надменной небрежностью, что я понял, насколько прав был мой друг, предлагая мне сказаться «механическим человеком». Все джентльмены и некоторые леди щеголяли блестящими суставами стальных рук. Леди демонстрировали бриллиантовые ногти и изящные пальчики, внутреннее устройство которых было выполнено лучшими столичными механиками, а декор – самыми модными лондонскими ювелирами. Кое-кто из смелых юных дам, желая привлечь внимание и приобрести популярность на ярмарке невест, позволял себе чуть оступиться, демонстрируя изящную стальную ножку, великолепно выполненную и со вкусом обутую. И я заметил, что при взгляде на стальной протез глаза мужчин загорались ярче, чем при виде точеной органической щиколотки. Но никакие
модные механические ножки дерзких барышень не могли затмить для меня кремовую теплую кожу прекрасной мисс Люси, когда она положила руку с единственным стальным пальчиком мне на плечо и, склонившись так низко, что вся кровь бросилась мне в голову от этой близости, едва прикоснулась белоснежными клычками к моему горлу.
        Увы, в этот момент приблизилась хозяйка салона, леди Мэри, и мисс Люси вынуждена была заговорить с ней, после чего графиня Рассел сама пожелала познакомиться с «механическим человеком» поближе. Она была искусна, и нежнейшее прикосновение ее губ не было болезненным. Напротив, сладкая истома и странное, похожее на трепет крыла бабочки наслаждение парализовали мою волю, заставили откинуть голову и отдаться на милость хозяйки. Леди Рассел нашла меня и моих сестер очаровательными и пожелала увидеть нас вновь у себя, о чем со смехом и колкой иронией, подозрительно похожей на ревность, поведала мне потом мисс Люси.
        Видимо, из-за моей провинциальной неискушенности, которую я пока еще не сумел изжить, мисс Люси читала меня как открытую книгу и мысли мои были ей ясны и, возможно, лестны. Потому что сегодня она не пожелала уступить меня графине и, прощаясь со мной и сестрами, бросила на меня взгляд, который в моих родных краях назвали бы дерзким и призывным. Но я не решился ответить на этот взгляд, полагая, что еще мало разбираюсь в лондонских нравах. Возможно, этот огненный взор был всего лишь средством из арсенала лондонской модницы и не содержал в себе того, что я по неопытности увидел в нем, а то, с каким интересом она смотрит на меня, как часто посещает нас, как ласкова с сестрами, продиктовано лишь ее безупречным воспитанием и знанием приличий, а не какой-то собой склонностью, надежда на которую так будоражит мое сердце.


        26 мая
        Несколько дней не решался я приступить к записям, отчасти потому, что мысли и мечты, которые занимали меня, казались недостойны и даже постыдны мне самому, не говоря уж о том, чтобы позволить им покинуть предел моего воображения и перенестись на бумагу.
        Но, кажется, я был прав в отношении мисс Люси. И сегодня на музыкальном вечере в салоне леди Элиот она прямо дала мне это понять.
        Только такая смелая и прямая девушка, как мисс Вестенра, нет, только Люси могла высказать все так искренне и просто, без жеманства и ложной скромности. Люси… Не мисс Вестенра. Люси. Сейчас, произнося ее имя, я чувствую, как нежно его прикосновение, подобно легкому ночному бризу.
        Возможно то, чему суждено произойти сегодня ночью, заставит меня, как джентльмена, навсегда оставить эти записки, потому что никто и ничто не должен быть посвящен в тайну между мужчиной и женщиной. Но, возможно, если судьба не обманывает меня, скоро я смогу назвать мисс Люси своей невестой.
        До нашей встречи лишь несколько часов. Мне кажется, что время нарочно течет слишком медленно, чтобы еще больше измучить меня. Я не в силах ждать.


        27 мая
        О, эта ночь. Едва ли я сумею забыть ее.
        В самых страшных снах мне будет являться это белое мертвое лицо, эти остекленевшие от ужаса глаза. Я убил! Убил!
        Я стал причиной смерти человека! Не скрою, мне приходилось и прежде убивать, но то были враги, грозящие моей земле или семье. Впервые я стал причиной смерти человека, ни в чем передо мною не виноватого.
        Сейчас все произошедшее кажется мне ужасным сном. Потому что разве может быть, чтобы новая и прекрасная жизнь, полная планов, обернулась в одночасье тем кошмаром, в котором я заключен сейчас, без малейшей надежды вырваться?
        Видимо, виной всему была моя проклятая поспешность, мое губительное нетерпение. Я не мог дождаться часа, назначенного мисс Люси, и прибыл по указанному в ее записке адресу часом с четвертью ранее. Сперва предположив, что в том респектабельном районе, куда я должен был отправиться, паровая карета будет слишком заметна, я нанял конную двуколку. Но тотчас понял свою ошибку, когда обнаружил, что, напротив, чем ближе мы подъезжали к нужному адресу, тем чаще встречались нам дымящие и грохочущие паровые экипажи. Весь Мэйфер, несмотря на позднее время, гудел клаксонами, шипел котлами. Выпуская облака пара, кареты останавливались возле особняков, и безупречные дворецкие спускались по ступеням крыльца, чтобы помочь господам выбраться из чрева гудящего монстра. Я понял, что мои лошади привлекут здесь больше внимания, чем хотелось бы мисс Люси и мне самому. Поэтому я попросил возницу остановить экипаж в двух кварталах южнее, надеясь пройтись пешком и унять свое волнение.
        Как и полагала мисс Люси, в доме все спали. Гул паровых машин едва доносился. Видимо, пока я шел пешком, час возвращения респектабельных господ с ночных увеселений уже миновал, и Мэйфер погружался в благословенную тишину. Оглядев темный фасад, я тщательно высчитал нужное окно. И, спасибо чудесным урокам моего друга Джонатана, быстро влез по стене на второй этаж.
        Рамы были приоткрыты. Колыхалась тонкая штора. Ночной ветер, играя, заставил легкий шелк выскользнуть наружу, и невесомое крылышко занавески, казалось, призывно махнуло мне. Я был полон восторга и желания. Там, за этой легкой шторой, меня ждала прекрасная молодая женщина. Мою грудь переполняли неведомые чувства. Тишина этой удивительной ночи казалась священной. Возможно, поэтому я не окликнул мисс Люси сразу, как оказался рядом с окном.
        Я бесшумно вспрыгнул на подоконник, отодвигая штору. Ступил на мягкий ворс ковра. Он заглушил мои шаги. Говорят, что мы, господари Дракулы, обладаем слухом скорее волчьим, чем присущим человеку. Поэтому я отчетливо слышал в глубине комнаты чье-то частое дыхание и стук сердца. Я возликовал: мисс Люси была здесь, она ждала меня, предвкушая нашу встречу.
        Я шагнул вперед, собираясь позвать ее.
        И в это страшное мгновение луна выглянула из рваных облаков. Ее молочно-белый луч проник в комнату. И я увидел перед собой… нет, не мисс Люси. Это был незнакомый мне пожилой джентльмен. Он стоял, опираясь одной рукой о стену, в другой его руке был зажат подсвечник со свечой, которым он, видимо, надеялся защитить себя. Лицо бедняги покрывали багровые пятна. Я понял, что его вот-вот хватит удар. Выставив вперед ладони, я хотел сказать ему, что ошибся, что не желал нарушить его покой, но несчастный захрипел и сполз по стене, с громким стуком выронив подсвечник. Хрип перешел в сдавленное бульканье.
        Я бросился к нему, но поздно. Он умер.
        Звать на помощь было бессмысленно. И хотя ужас от случившегося и мучительное чувство вины терзали меня, я понял, что не могу даже позвать кого-нибудь к умершему, потому что придется объясниться, бросив тем самым тень на ту, что позвала меня. Люси была где-то здесь, в этом большом доме, но я не знал, где ее искать. Мысль о том, что я могу вновь ошибиться и напугать еще кого-то, была невыносима. И я малодушно бежал.
        Мне посчастливилось скоро поймать экипаж. Я понесся прочь от страшного дома, как будто адское пламя жгло мне пятки.
        Сейчас принимаюсь за эти записки, чтобы хоть как-то уложить в голове произошедшее и, быть может, понять, как исправить ужасную ошибку, мной совершенную. Но никакая мысль не идет мне в голову.
        Я не знаю, что делать и как поступить.
        Возможно, Джонатан окажется умнее и храбрее меня и подскажет мне выход. Пусть ценой будет его осуждение, его неодобрение. Пусть он судит меня со всей суровостью, но его острый ум, здравый смысл и знание лондонского света сейчас остаются единственной моей надеждой.
        28 мая
        Наверное, впервые в жизни я не знаю, что сказать. Но, несмотря на то, что внутри у меня все кипит гневом и обидой, что страх и вина терзают меня, несмотря на мучительный стыд за собственное простодушие и доверчивость, рука моя тверда, и, выводя эти слова, перо не дрожит в ней. Благословение Небесам и крепкой моей природе, я уже чувствую, как силы возвращаются ко мне. Возможно, благотворно действует на меня сам вид этого дома, который я уже привык считать своим.
        Если бы наш разговор с Харкером состоялся здесь, на моей лондонской квартире, быть может я и не сдался бы так быстро, не потерял бы присутствия духа, не поддался бы низкому порыву малодушия. Но я явился к нему.
        Сейчас мучительно стыдно мне вспомнить, как я, едва дождавшись утра, примчался в его квартиру, как рассказал ему все и, умоляя спасти меня, едва не упал перед ним на колени. Он выслушал меня спокойно, сидя в кресле. Короткая трубка дымилась в его серебряной руке.
        – И чего вы хотите от меня, друг мой? – строго спросил он. – Я дал вам билет в общество Лондона. Я сделал все, чтобы вы заняли в нем достойное место. И что сделали вы? Вы погубили себя!
        – Но… мисс… – я оборвал себя, не желая назвать имя той, которая занимала мои мысли. Я готов был погибнуть, но не допустить, чтобы на нее пала хоть малейшая тень.
        – Перестаньте оправдывать себя, – с угрозой проговорил Джонатан. – Вы убили человека. Но… я готов уладить это дело.
        Я едва не бросился к нему, желая обнять, так переполняла меня благодарность, но мой друг – тогда я еще считал его другом – холодно отстранил меня:
        – Я готов уладить, но… ожидаю с вашей стороны… ответной услуги.
        Когда я услышал, в чем заключается плата за молчание и помощь Харкера, я в ужасе отшатнулся от него, не сумев сдержать гневного возгласа:
        – Никогда! Этого не будет никогда!
        – Тогда убирайтесь обратно в вашу убогую варварскую страну, – бросил он холодно, – забейтесь в фамильную нору вместе с сестричками в надежде, что лет через сто все забудут о скандале! Хотя… этих чудесных мисс можете оставить в Лондоне. Их с распростертыми объятьями встретят в заведении мадам Люсинды.
        – Не смейте так говорить о моих сестрах! – я схватил его за горло. Надменная ухмылка сменилась багровыми пятнами удушья. Харкер засипел, но его металлическая рука, выронив трубку, ударила меня по ребрам. Я вынужден был сделать шаг назад и выпустить свою жертву.
        Харкер нагнулся и поднял упавшую трубку. С презрительным сожалением посмотрел на рассыпавшийся табак, потирая горло.
        – Не я убил лорда Годалминга, – ответил он. – Не я уничтожил все, что мы – вместе – так чудесно планировали, все, чего мы достигли. Это сделали вы. Я был вам другом. Теперь, когда вы погубили все, когда под ударом ваша репутация, а из-за вас – и моя, я желаю получить свою выгоду.
        – Вы бесчестный человек, Харкер, – сказал я ему.
        Он усмехнулся, посоветовав мне остыть и подумать.
        Глядя в окно экипажа, я горько сожалел о том, что сделал со своей жизнью. И самым страшным было то, что теперь я потерял ее. Потерял мисс Люси. Если не сейчас, то в скором времени, когда ужасная новость разлетится по всем гостиным Лондона.
        Я словно наяву видел перед собой ее лучистые глаза, ее улыбку. В каждой встречной девушке я узнавал ее. И каково же было мое удивление, когда в дверях модной лавки я увидел Люси. Мисс Вестенра. Она шла, скромно склонив голову и опираясь на руку молодого человека, в котором я узнал ее бывшего жениха, Артура Холмвуда.
        Я постучал в стенку, требуя, чтобы кучер остановил экипаж. Не помня себя от волнения, едва не бегом бросился наперерез Люси и ее сопровождающему. От волнения все смешалось в моей голове. Но не успел еще поздороваться, как Люси сама заговорила со мной. Спокойно и строго, как говорила бы с любым знакомым из общества, подошедшим в неудачное время.
        – Здравствуйте, граф, – приветствовала она. Холмвуд лишь склонил голову, так и не удосужившись открыть рта. – Извините нас, Влад, но мы, к сожалению, вынуждены спешить. Печальные события, о которых вы, наверное, уже знаете, заставляют Артура оставить все дела. Нужно подготовить необходимое для того, чтобы исполнить последнюю волю лорда Годалминга и проводить его достойно.
        Я открыл было рот, собираясь, забыв о приличиях, спросить, что все это значит и что делает она рядом с брошенным женихом, но Люси остановила меня:
        – И, прошу вас, граф, не нужно сейчас соболезнований, – при этих словах невесты Холмвуд отвернулся, глаза его заблестели. – Вы сможете нанести визит уже после похорон. Церемония будет семейной, но вы сможете засвидетельствовать свое почтение новому лорду Годалмингу, когда дела будут улажены и титул перейдет к Артуру по всем правилам.
        Годалминг прикрыл рукой глаза, стараясь удержать слезы. Лицо Люси из печального и кроткого тотчас сделалось злым. Она прижала пальчик к губам, искривившимся в капризно-надменной полуулыбке. И добавила беззвучно: «Уходи!»
        Я неловко простился и позволил им пройти и сесть в экипаж.
        Я должен, непременно должен поговорить с нею. Завтра же.


        29 мая
        Не знаю, на что я надеялся, когда решился нанести визит мисс Вестенра. Не знаю, для чего сейчас тщательно переношу на бумагу все свидетельства моего позора и бесчестья. Возможно, я делаю это, чтобы сам образ мисс Люси, что много дней был запечатлен в моем сердце, выгорел дотла, уничтожаемый пламенем боли, разочарования и вины.
        Я пришел к ней слишком рано. Долго бродил вокруг дома, дожидаясь приличного для визитов часа. Я считал окна фасада, вновь и вновь убеждаясь, что ошибки быть не могло. Той роковой ночью я забрался именно в то окно, что указала мне в записке мисс Люси. Сейчас окно было закрыто, и розовое крыло занавески, что так манило меня ночью, лишь краешком выступало из-за рамы, словно кто-то подглядывал за мною из окна.
        Я задумался, припоминая события минувшей ночи, и не услышал, как хлопнула входная дверь. Только грохот и шипение парового экипажа, поданного к подъезду, вывел меня из задумчивости. Я выбежал из-за угла как раз в ту минуту, когда мисс Люси бросила что-то вознице, захлопнула дверцу, и железный монстр рванул с места, тотчас влившись в поток паровых экипажей, в котором лишь изредка попадались кебы, запряженные нервными и издерганными лошадьми.
        По счастью, мой слух, слух Дракул, позволил мне разобрать адрес, который назвала мисс Вестенра. Я тотчас узнал его и, пренебрегая нормами приличия, помчался проулками, до предела используя всю силу и мощь своего провинциального органического тела, чтобы опередить ее.
        И впервые я пожалел, что я тот, кто я есть, а не несчастный сын сумасшедшего механика, сумевшего вживить своему наследнику стальной скелет. Будь я хоть отчасти машиной, я успел бы перехватить ее на пороге. Но дыхание мое через пару кварталов сбилось, и даже вся сила господарей не смогла помочь мне. Смятенный и озлобленный на свою несовершенную природу, я остановился возле дома Харкера.
        Люси уже вошла внутрь. Благодаря превосходному, почти волчьему слуху Дракул я смог расслышать в грохоте экипажей и привычном лондонском шуме и звуки, доносившиеся из дома. Джонатан имел привычку держать окно открытым, и потому я отчетливо слышал голоса в его кабинете. Высокий рассерженный голос мисс Вестенра и тихий сдержанный – хозяина дома. Кажется, они спорили, и в споре раз или два уловил я свое имя.
        Я был зол. Я не владел собою и, не думая о том, что поступаю недостойно и низко, решился забраться по стене и подслушать разговор недавних моих друзей. Благодаря урокам Джонатана, мне не составило труда вскарабкаться, цепляясь за выступы стены, до окон третьего этажа, где находился кабинет Харкера. Спрятавшись на соседнем балконе, я слышал все так, словно находился в комнате рядом со спорящими, и в тот миг не ощущал я ничего, кроме досады, что пропустил начало разговора.
        Поэтому запишу лишь то, что успел услышать. В то время я весь обратился в слух и так старался уловить все детали разговора, что мучительный смысл слов мисс Люси достиг моего сердца позже, когда я, дождавшись, пока карета мисс Вестенра скрылась за углом, спустился по стене и отправился домой. Я не стал брать кеб, желая обдумать и пережить все услышанное. Мне, выросшему среди бескрайних пустошей и цветущих холмов моей родины, среди ее молчаливых и суровых гор, привычнее было думать, совершая длительные прогулки. Грохот Лондона, столь созвучный моему душевному смятению, гнал меня вперед по улицам. И я вновь и вновь переживал слова мисс Люси.
        Она требовала, она просила, и наконец – она умоляла Харкера оградить ее от меня. Я запомнил все, что она говорила дословно. Проклятая память моего рода всегда была крепкой и скорой.
        – Я сделала все, как мы договаривались, – говорила мисс Люси, и ее голос звучал как серебряный колокольчик. – Он уже у тебя на крючке. Для чего тебе я? Владислав уже пытался заговорить с Артуром. Если он встретится с Годалмингом, а меня не окажется рядом, не знаю, что может случиться. Артур тяжело переживает смерть отца, и его страдания надрывают мне сердце. Прошу тебя, Джонатан, отправь графа обратно в его замок, подальше от нас.
        Говори она так со мною, я обещал бы ей все на свете, лишь бы не звучала в голосе прекрасной мисс Вестенра эта хрустальная слезная нота. Но Харкер ответил ей холодно и сухо.
        – Вы выполнили свою работу и получили свое, мисс Вестенра, – проговорил он, – но я еще не получил. Владислав отказался помогать мне даже под угрозой разоблачения и позора. Он больше не считает меня другом. Но вы – другое дело. Вы прекрасны, Люси, вы обворожительны, и, если вам дорога Мина, а не только ваше собственное благосостояние, вы сумеете заставить его уступить мне.
        – Как? – я услышал, как Люси, шурша юбками, принялась бродить по комнате.
        – Встретьтесь с ним, убедите, что по-прежнему увлечены им, но трагедия Артура и его страдания не позволяют вам оставить жениха сейчас, в дни горя и скорби. Однако когда Артур оправится от своей потери, вы оставите его ради… любимого, – Харкер хмыкнул, облачко дыма из его трубки вытянулось струйкой, выскользнув в открытое окно. – Расскажите, как хотелось бы вам, чтобы Владислав занял место в свете и как страшен, как губителен будет скандал для вас, для него, для его чудесных сестер и вашего общего будущего. Не мне учить вас, Люси. Не я прибрал к рукам самых блестящих аристократов Лондона.
        Джонатан засмеялся. И этот сухой и жестокий смех до сих пор звучит у меня в ушах.
        – Сделай это ради Мины, Люси, – добавил он едва слышно. Но мисс Вестенра уже вышла, в раздражении захлопнув за собой дверь.
        Я не шевельнулся, даже когда ее карета с грохотом рванула с места. Осознание того, что двое людей, которым я доверился так беспечно, использовали меня для достижения своих целей и желали использовать вновь, было мучительным. Первым моим порывом было бежать из Лондона. Бежать в Карфакс, а после – первым же паромом, дирижаблем, судном – до Буковины, домой, в Карпаты, туда, где ничто не угрожает ни моей чести, ни сердцу.
        Я спустился и бросился почти бегом по улицам, вновь и вновь прокручивая в мыслях услышанный диалог, словно проворачивая нож в глубокой ране, нанесенной мне прекрасной мисс Вестенра и Джонатаном Харкером.
        По пути я заглянул в один из клубов, куда по протекции некоторых друзей Джонатана был недавно принят. И там выпил достаточно, чтобы глаза начали сами собой смыкаться, а мысли, и без того спутанные, смешались окончательно.
        – Повезло Холмвуду, – два джентльмена, переговаривавшиеся за моей спиной, говорили достаточно громко, чтобы я услышал знакомое имя и прислушался. В голове шумело от вина, гнева и презрения к себе, но я все же откинулся на спинку кресла, чтобы дослушать заинтересовавший меня разговор.
        – Артур думал, папаша еще лет десять – пятнадцать протянет. Крепкий был старик. А наша мисс Люси десять лет ждать бы не стала.
        – Весьма решительная молодая дама, – хмыкнул второй собеседник, поднося к губам сигару.
        Когда я ударил его, сигара описала ровную дугу и упала на ковер, а рядом с ней впечаталось в пол лицо первого любителя светских сплетен.
        Не в силах сдержать нахлынувшие чувства, определения и имени которым я и сейчас не могу отыскать, я бросался на благопристойных сплетников, пока меня не оттащили и не вывели на улицу. Прохладный воздух, запах машинного пара и грохот котлов привел меня в чувство. Отвращение к самому себе и стыд – вот то, что до сих пор чувствую я, вспоминая те минуты, когда я стоял на ступенях клуба, из которого был только что выдворен. Поддавшись мечтам, я сам не заметил того, как ступил на путь скользкий и неверный. Я опозорил свой род, предал землю, где вырос, ради того, чтобы стать частью этого страшного механизма, имя которому Лондон. И он отторг и ранил меня, как металл уязвляет живую плоть. И избрал для этого острейший из клинков – фальшивую любовь и неискреннюю дружбу.
        Лицо прекрасной мисс Люси, ее пламенные кудри, выбивающиеся из-под модной шляпки, и искаженное надменной гримасой лицо моего друга Джонатана попеременно вставали перед моими глазами, пока я шел по улицам, отыскивая кеб. Несколько раз паровые наемные кареты останавливались невдалеке, и возницы, завидев меня и оценив мое модное платье и плачевное состояние, предлагали свою помощь. Но я шарахался от них и от их пышущих паром монстров. Только когда простой видавший виды кеб, запряженный унылыми пегими лошадками, остановился передо мной, я позволил вознице спрыгнуть с козел и помочь мне забраться внутрь.
        Всю дорогу до Карфакса провел я в странном полусне. Были ли виной тому моя душевная рана, страдания совести или обилие выпитого в клубе спиртного, но я не могу вспомнить, о чем думал и что делал в пути.
        Сестры мои уже спали, когда я добрался домой и упал на постель. Виорика некстати простудилась, и, хотя для нас, Дракул, болезни, часто губительные для прочих, не представляют опасности, Виорика не могла позволить себе появиться в свете с покрасневшими глазами и носом, а сестры остались с ней в поместье, не желая отправиться со мной в Лондон в эти дни. Как жалел я, что не остался с ними, а решил провести время на городской квартире, поближе к мисс Люси.
        Кажется, я метался в бреду на своей постели, выкрикивал ее имя и умолял ответить мне, за что она так обошлась со мною.
        – Это не она, – ответил мне тихий низкий голос. – Люси не стала бы причинять вред живому существу. Это все машина, что сидит у нее внутри. Я знаю Люси много лет, мы учились вместе. Она добрая и милая девушка. Но с тех пор, как она согласилась впустить железо в свою плоть, она так переменилась.
        Я вскочил, чувствуя, как слетает хмель.
        В углу моей спальни сидела наполовину укрытая тяжелой портьерой невысокая молодая девушка. Ее черные волосы рассыпались по плечам, простое домашнее платье было в полном беспорядке, а в больших темных глазах дрожали огоньки подступающих слез.
        Девушка прижала палец к губам, умоляя меня не выдавать ее присутствия, и указала глазами на окно.
        Я растворил рамы и выглянул. Внизу, стараясь не слишком шуметь, метались у дома какие-то люди. Мелькали фонари. За стеной, отделявшей мои владения от соседей, тоже было слишком шумно для столь позднего часа. Я запоздало вспомнил, что соседями моими являются пациенты доктора Сьюарда, и вновь, уже с некоторым беспокойством и даже страхом, посмотрел на девушку.
        – Прошу вас, – прошептала она, – не говорите доктору, что я здесь. Милый доктор бесконечно добр ко мне, но и его душой завладела машина. Однако они не получат меня. Я лучше погибну, чем позволю сделать это и со мною.
        Девушка закрыла лицо ладонями и зарыдала.
        Я помог ей подняться, усадил на стул, выглянул в коридор и попросил прислугу принести мне стакан воды с лимоном.
        – Кто вы? Вы пациентка доктора Сьюарда? – я осторожно отнял ее руки от лица. Девушка посмотрела на меня доверчиво и кивнула. – Ваши родные поместили вас в лечебницу? – девушка была так напугана, что я невольно почувствовал желание защитить ее. Мы, властители Дракулы, никогда не отказывали в помощи тем, кто приходил на нашу землю. А эта несчастная, незваной гостьей явившаяся в мой дом, нуждалась в помощи как никто другой.
        – К доктору Сьюарду меня привез жених, – проговорила девушка. – Он очень любит меня и сделал это для моей же пользы. И я понимаю, как он хочет спасти меня. Спасти от меня самой. Но то, что они хотят сделать… Я не пойду на это.
        Она дрожала, обняв себя руками за плечи. И я не сдержался и погладил ее по голове так же нежно и целомудренно, как прикоснулся бы к сестре. Девушка доверчиво подняла на меня глаза и, поднявшись, приникла к моему плечу.
        – Вы не здешний, – проговорила она. – По вашему выговору, по вашим движениям и жестам я вижу, что вы иностранец. И может быть, потому вы единственный можете понять меня. Ведь внутри вас нет железа?
        Я отрицательно качнул головой.
        – Мне скоро предстоит умереть, но я не боюсь. Я смирилась со смертью, как смиряется всякое божье создание. Это Джонатан боится моей смерти. И он хочет продлить мне жизнь, сделав меня машиной. Он убедил доктора, он убедил всех. Джонатан бывает так убедителен.
        При имени «Джонатан» я невольно вздрогнул, но тотчас шум на лестнице привлек мое внимание. Девушка тоже услышала его и торопливо вскочила, решая, куда бежать. Она покачнулась и едва не упала, но я подхватил ее. Видимо, подхватил слишком быстро и ловко. Она вскрикнула и принялась биться у меня в руках.
        – Слишком сильный, слишком быстрый, – шептала она сквозь слезы. – И вы такой, как они. Вы не человек. Машина. Еще одна машина, которой я доверилась. О боже! Неужели во всем огромном мире я не увижу больше человека?!
        – Могу я войти, Владислав? – услышал я за дверью голос Луминицы.
        – Войди, – бросил я, стараясь удержать бьющуюся в моих руках гостью. Луминица вошла, держа в одной руке стакан с лимонной водой, а в другой – маленькую белую карточку.
        – Вот этот человек желает тебя видеть, – спокойно проговорила она, с интересом глядя на девушку в моих объятьях. – Говорит, что он доктор и что один из его пациентов прячется у нас в доме. Но, вижу, ты уже знаешь это и без меня.
        – И вы, и вы – машина! Что ж, мне осталось недолго. Завтра я тоже стану такой! – Незнакомка запрокинула голову и захохотала. За плечом поджавшей губы Луминицы появился молодой человек с саквояжем. Его аккуратная бородка слегка растрепалась, на сюртуке виднелись пятна травы и каменная крошка. Похоже, доктор перебирался через стену, в то время как его помощники ожидали, когда откроют ворота.
        Доктор тотчас закатал девушке рукав и ввел лекарство. Несчастная поникла, но санитары тотчас взяли ее из моих рук и скрылись.
        – Разрешите представиться, доктор Сьюард, – отрекомендовался новый гость, поправляя – впрочем, без особого успеха – помятый и испорченный костюм. Доктор извинился и нагнулся, чтобы поправить порванные брюки. Что-то скрипнуло.
        – Видно, земля попала в сустав, – сконфуженно пробормотал гость, – прошу прощения за причиненные неудобства. Эта пациентка никогда не доставляла нам хлопот. Но спешу вас уверить, такое больше не повторится.
        Он еще щебетал, провожаемый по лестнице мною и Луминицей. Но я, признаться, не слишком слушал его.
        – Кто эта девушка? – спросил я, перебивая бесконечную трескотню доктора.
        – Моя пациентка, – отозвался тот. – Очень сложный и деликатный случай.
        – Нет, я хотел бы знать имя, – проговорил я.
        Доктор виновато улыбнулся, извиняясь за необходимость хранить врачебную тайну.
        – Ах, милый доктор, – защебетала моя сестра, и я сам удивился, насколько точно Луминица научилась за последние дни подражать очаровательно дерзкой манере мисс Вестенра, – неужели вы не скажете нам даже ее имя. Я хотела бы навестить бедняжку завтра в вашей лечебнице и даже не знаю, как к ней обратиться.
        Доктор смутился под огненным взглядом Луминицы. Попав под чары ее модной болезни и черных глаз, несчастный доктор так и ел мою сестру взглядом, но я сделал вид, что не замечаю этого, позволив Луминице узнать то, что мне нужно.
        – Вы можете звать ее мисс Вильгельмина. Но она настаивает, чтобы ее называли просто мисс Мина.
        – Мисс Мина Мюррей? – воскликнули в одно мгновение я и Луминица.
        – Вы слышали эту ужасную историю? – раздосадованный, что так нелепо проболтался, буркнул доктор, но Луминица одарила его такой улыбкой, что несчастный тотчас забыл свою досаду.
        Какая буря гнева поднялась во мне при этих словах. Даже мучительное чувство вины померкло перед нею. За историю с лордом Годалмингом я мог укорять только себя, Джонатан лишь воспользовался моей ошибкой, чтобы получить выгоду. Но бедная мисс Мина, запертая в лечебнице для душевнобольных только потому, что не желает терпеть металл в своем теле! Это было гадко, подло, низко, недостойно джентльмена!
        Я пообещал доктору навестить его лечебницу вместе с сестрой, и мы простились. Луминица, непривычно задумчивая, пошла к себе, а я, мучимый самыми страшными и горькими чувствами, сел за свои записки. Пусть они сохранят для меня самого все те чувства, что сейчас владеют мною, чтобы не позволить времени сгладить их, а душе успокоиться. Потому что Джонатан Харкер – о, как ясно вижу я это теперь – Джонатан Харкер, тот, кого я когда-то называл другом, подлый и бесчестный человек.


        1 июня
        Я высказал ему это в лицо. Не думая ни о чем, не считаясь с той властью, что волею случая – хотя нет, не случай обошелся со мной так дурно – приобрел надо мной Джонатан. Я просто высказал ему все, надеясь, что он, как человек, в котором осталась хоть капля гордости и чести, потребует от меня сатисфакции. Но Харкер вновь поразил меня, заставив устыдиться собственной провинциальной слепоты. Однако я забегаю вперед, что неудивительно в моем состоянии. Мысли мои путаются, и не будь я потомком рода Дракул, возможно, уже стал бы постояльцем добрейшего доктора Сьюарда. Опишу все по порядку.
        Сегодня, едва Луминица закончила одеваться, мы с ней, оставив с выздоравливающей Виорикой рассерженную и изнывающую от скуки Флорику, отправились навестить нашего соседа и новую знакомую. Каково же было мое удивление, когда у ворот лечебницы я увидел знакомую паровую карету.
        Сдержав гнев, я поздоровался с доктором, который больше внимания уделял Луминице. Она была очаровательна в новой лавандовой шляпке, так выгодно оттенявшей черноту ее длинных, причудливо уложенных кос. И я невольно порадовался, что сестра сумеет помочь мне избавиться от присутствия доктора, когда я захочу поговорить с бедной мисс Миной или самим Харкером, который, я был уверен, находился где-то в доме. Возможно – с нею, завершая последние приготовления к тому, чтобы навсегда сломать самое суть этой милой и кроткой девушки, соединив ее тело с ненавистной машиной.
        От этих мыслей все внутри перевернулось. Рука моя, поддерживавшая руку сестры, дрогнула. Луминица посмотрела на меня таким глубоким, сочувственным взглядом, что я понял – она и сама всю ночь думала над словами Вильгельмины, сопоставляя с тем, что мы слышали от Харкера и в салонах.
        Видно, доктор ничего не сказал Джонатану о нашем визите. Или же сам он не пожелал показаться нам и остался наверху, в то время как доктор повел нас в ту часть дома, где располагались больные. Мисс Мина была рада видеть нас. Она поздоровалась с нами крайне любезно, извинилась за свое поведение минувшей ночью и, заверив и меня, и Луминицу, что ничего не имеет против машин и людей, заменивших части своего тела на механические. И что сама она уже скоро станет такой же. Говорилось все это с такой торопливой покорностью, словно она силилась убедить нас и доктора в своей нормальности.
        Сьюард, которого этот маленький спектакль скорее насторожил, уже собирался сделать бедняжке укол морфия, но Луминице при виде шприца стало дурно, и доктор был вынужден вывести ее в коридор. Я остался ненадолго один на один с Вильгельминой. Слова обвинения ее жениху и ей самой за такую робость и пагубную покорность готовы были сорваться с моих губ, но она предупредила меня.
        – Не укоряйте меня, милый граф, – так она сказала, и я запомнил каждое слово, потому что прозвучали они с такой нежностью и от самой молодой женщины веяло такой чистотой, что я не смел остановить ее монолог. – Да, я не борюсь с обстоятельствами. Разве не это удел уступчивой и ранимой плоти? Друзья мои, люди, которых я всем сердцем люблю, принуждают и меня стать машиною, какими стали они сами. И теперь я согласна. Быть с Джонатаном и Люси стоит того, чтобы отказаться от той части моего тела, которая так подвела меня и неумолимо приближает к смерти. Доктор готов заменить мне сердечный клапан на механический. А после, когда Джонатан найдет деньги, добрый доктор Ван Хельсинг – он голландец и большой друг Сьюарда – заменит мне все сердце. Болезнь моя отступит, и я смогу провести жизнь рядом с любимыми. Поверьте, я смирилась и не осуждаю никого. Даже пребывание в этом доме для меня большое благо, потому что Господь испытывает меня и дает мне возможность показать мое смирение. И я ни в коей мере не осуждаю вас за то, что и вы впустили машину в свое тело, как не осуждаю их, потому что…
        – Но я не такой, как ваши друзья! – возмутился я, словно даже не слова, а сам тон, каким они были сказаны, заставлял противиться одной мысли о механической природе хоть какой-то, пусть самой ничтожной части моего тела. – Во мне нет железа. Я создан из плоти и крови моим Творцом и останусь таким до часа, когда он призовет меня.
        – Но вы так сильны, – она прикрыла рот рукой, не решаясь поверить, – и Джонатан часто называл вас «механическим человеком»…
        – Как вы сами говорили мне всего несколько часов назад, Джонатан Харкер может быть убедителен, – ответил я, и она умолкла.
        – Я понимаю вас, милая мисс Мина, – продолжил я с жаром, какого не ожидал от самого себя. – Но неужели ваш жених, Харкер, человек столь… изобретательный, – видимо при этих словах голос мой прозвучал зло, потому что Мина сделала шаг назад, – неужели Джонатан не нашел более простого способа излечить вас, не прибегая к этому?
        Я осуждающе оглядел больничную комнату, единственное окно, забранное решеткой, и узкую постель, тщательно и аккуратно заправленную. На постели лежало начатое вышивание.
        – Разве он не мог попросить мисс Люси обратить вас? Модная нынче в Лондоне болезнь излечила бы ваше сердце и не принесла бы тех неудобств, которыми грозит в моей стране, где вампиры по сей день почитаются чудовищами. И вы проводили бы вечера в «алых» салонах, а не в лечебнице для умалишенных, запертая в этом… сундуке. Давайте я кликну сестру, и она не задумываясь напоит вас своей кровью.
        Я уже сделал шаг к двери, но мисс Мина удержала меня.
        – Увы, мой добрый граф, – проговорила она виновато. – Вы ведь разрешите называть вас так? Об «алой» диете Люси и Джонатан подумали в первую очередь. Я не умею объяснить все так, как доктор Сьюард, но… кровь вампира встречает такой резкий ответ моего иммунитета, что я не только не могу стать вампиром, но и просто не выдержу второй попытки попробовать его кровь. Поэтому остается только механика.
        – Отчего же! – воскликнул я, оглушенный внезапным озарением. – Есть еще способ излечить вас, избежав ненавистных вам машин…
        Огонек надежды вспыхнул в ее глазах и тотчас сменился тоскливой кротостью, потому что за моей спиной возник доктор, а с ним – мой недавний друг, мистер Джонатан Харкер.
        Харкер подошел к невесте и обнял ее за плечи, словно силясь защитить от меня и ложной надежды.
        – Доктор поздно сказал мне, что вы пришли навестить Мину, – проговорил Харкер с угрозой, – иначе я присоединился бы к вам раньше. Если вы желаете знать, мисс Луминице уже лучше. Она отдыхает в кресле в гостиной. Возможно, вы хотели бы увидеть ее. Доктор проводит вас. Нам с Вильгельминой предстоит завтра непростой день и, надеюсь, вы извините нас.
        Я не стал противиться и пошел вслед за Сьюардом, который не знал, куда девать глаза от стыда за резкость своего друга. Но Луминица, заметив наше напряженное молчание, вовлекла доктора в разговор. Потом Сьюард извинился и нехотя удалился, и мы остались с сестрою одни.
        – Ты должен помочь ей, Владислав, – проговорила Луминица, пристально глядя мне в глаза. – Я знаю, как ты дорожишь мнением и хорошим отношением Харкера, но ты должен пойти против него. Нельзя позволять ему сделать бедняжке стальное сердце. Это убьет ее.
        Я доверял Луминице. Поверил и в этот раз. Женщины лучше нас, мужчин, чувствуют опасность, и потому моя сестра никогда не тратила слов впустую, если не была уверена – угроза велика.
        – Надеюсь, ты говоришь это не из желания насолить Харкеру. Последнее время вы не слишком ладили, – я сказал это нарочно, чтобы увидеть, как огонек гнева вспыхнет в глазах сестры. Если я решусь испробовать тот путь спасения, о котором я так и не успел сказать мисс Мине, Луминица, может статься, единственная, кто сможет мне помочь. Виорика и Флорика слишком очарованы Харкером, чтобы пойти против него.
        Луминица придвинулась ко мне, словно опасаясь, что кто-то может подслушать наш разговор, и прошептала:
        – Владислав, я не говорю о смерти ее тела – стальное сердце убьет ее саму. Ты знаешь, благодаря проклятью нашего рода, я умею слушать кровь. Но только услышав голос этой бедной девушки, я поняла, что устами Джонатана и этой рыжей мисс Люси, что бродит вокруг тебя, как лиса возле сырной головы, – их устами говорят машины. Я думала, это голос Англии, но нет, брат, голос Лондона – это бессердечный скрежет и шум его механического нутра, в котором больше нет жизни. Тысячи паровых котлов – его мертвое сердце, цеппелины – его легкие. Только этот мертвый город мог счесть нашу болезнь господарей модной и интересной. Только он мог запереть такое хрупкое и чистое существо, как эта кроткая мисс Мина, в лечебнице для умалишенных. Прошу тебя, Владислав, умоляю, заклинаю! Мы должны освободить эту девушку. Если она действительно настолько больна, как говорит доктор, она умрет, но умрет, не потеряв себя.
        Я удивленно слушал сестру, в которой никогда не замечал ранее склонности к поэзии. Глаза Луминицы горели истинно страстным убеждением, руки сжимали подлокотники кресла. Я не разделял ее мрачного настроения и экзальтации, но был полностью согласен с тем, что бедняжке мисс Мюррей не место в этом мрачном доме скорби и что механика – не единственный путь спасения ее жизни.
        – Я подумаю о том, что ты сказала, Луминица, – прошептал я, раздумывая, посвятить ли сестру в свои мысли и планы. Но в этот момент на пороге появились доктор Сьюард и Харкер.
        Джонатан был рассержен и расстроен. Его живая рука висела плетью, а пальцы серебряной сжимались и разжимались, словно пытаясь ухватить за горло невидимого врага. Доктор был жалок. Он то и дело поглядывал на своего взбешенного товарища, нервически потирая лоб. Мой слух уловил мелкое поскрипывание сустава его искусственной ноги – доктор боялся Харкера настолько, что не мог скрыть дрожи.
        Я видел, как хочется моему недавнему другу в два шага пересечь гостиную и позволить механической руке найти себе жертву. Я знал: не владей он собой так хорошо, эти серебряные пальцы уже сдавливали бы мое горло. Но Харкер лишь сверкнул глазами и проговорил глухим от гнева голосом:
        – Вы очаровательны сегодня, мисс Луминица. Мне жаль, что наша встреча состоялась в таком печальном месте и при таких непростых обстоятельствах. Простите, но я вынужден просить вас позволить мне переговорить с глазу на глаз с вашим братом. Если вы разрешите доктору сопровождать вас…
        Луминица не позволила ему договорить. Она поднялась из кресла и вышла, одним властным взглядом приказав доктору следовать за нею. Тот повиновался. Только в дверях сестра бросила на меня многозначительный взгляд, и я кивнул ей.
        – Что вы себе позволяете, Дракула?! – воскликнул Харкер, едва доктор и Луминица скрылись за дверью. – Разве мало вам того, что вы уже натворили? Со старым лордом, что умер по вашей вине, мы были едва знакомы, но сейчас вы угрожаете жизни той, кто мне дороже всего на этом свете. Я не допущу, чтобы вы погубили Мину! Что вы наговорили ей? Что вы с ней сделали?
        – Она отказывается от операции? – эта догадка вызвала у меня улыбку, что еще больше разозлила Джонатана. На его щеках выступил румянец.
        – Да, будьте вы прокляты, да! – воскликнул он. – Она снова отказывается, а ведь была согласна еще пару часов назад. И виной этому вы, проклятый провинциальный…
        Он не нашел нужного слова, развернулся и зашагал по комнате. Хотя чувства клокотали во мне, я оставался в кресле.
        – Я всегда был провинциальным, – ответил я, – даже когда вы вступили на мою землю, на мой порог, протягивая руку дружбы и затаив в душе мысли, недостойные друга. Вы использовали мою провинциальность, когда сделали марионеткой в ваших руках. И смерть лорда Годалминга – ваша вина в той же степени, что и моя. И, конечно, вина мисс Люси. Вы оба играли мною и моими чувствами, невзирая на эту провинциальность. Чем же вы недовольны?
        – Глупец! – взревел Харкер. – Несносный органический глупец! Вижу, Люси была излишне откровенна с вами и рассказала о нашем маленьком договоре. Увы, для исполнения задуманного нужна была дама. Но женщины всегда слишком откровенны и болтливы, чтобы удержать тайну в своем ридикюле. Если вы решили отомстить мне за вашу обиду, мстите. Но не трогайте Мину! Вы уговорили ее отказаться от операции, играя на страхах больной женщины. И теперь она умрет по вашей вине. Я не допущу этого, слышите?! Если понадобится, я вырву вам сердце и отдам ей, лишь бы спасти! Что вы сказали ей?!
        – О нет, друг мой Джонатан, – я нарочно назвал его другом, и он вздрогнул от этого слова, как от пощечины, – я ничего не говорил мисс Мине, не отговаривал ее. Мало того, не я уговорил ее на побег прошлой ночью. Я лишь нашел в своей комнате плачущую и напуганную девушку, которую жених запер в лечебницу для душевнобольных. Запер человек, которому она доверяет безмерно. Как вы могли, Харкер?! Я – чужой вам, мои сестры тоже. И то, как вы поступили с нами, как использовали меня для своих целей, – даже это я могу простить вам. Но мисс Мина! Вы бесчестный, подлый, бессердечный человек!
        Я не выдержал, вскочил, оказавшись с ним лицом к лицу. Я почувствовал, как дернулась его рука, но Джонатан сдержал себя. В одно мгновение ярость его сменилась такой печалью.
        – Вам не понять меня, Владислав, – проговорил он. – Я обошелся с вами дурно. Да, я пришел к вам в дом и предложил дружбу, уже зная, как намерен поступить. И если бы вы не поддались чарам мисс Люси, нашлась бы другая. Скажем, графиня Рассел. Вы ведь находили ее привлекательной? Красивая женщина – сосуд больших амбиций. Мне нужна была власть над вами, чтобы заставить исполнить одно простое задание.
        – Вы предложили мне убить вашего компаньона! – напомнил я. В моей душе боролись ненависть к этому двуличному и бесчестному человеку и жалость, что вызывала во мне его любовь к невесте. Я чувствовал, как ненависть уступает, как жалость все больше берет верх. Потому я отвернулся и остался стоять у окна, не глядя на Харкера.
        – Да, попросил, – тихо отозвался он, – но только ради нее. Стальное сердце для Мины – это большие деньги. Старый скряга Хокинс отказался ссудить их мне, хотя я работаю с ним не первый год. Если бы он дал себе труд сдохнуть и дело перешло ко мне, я легко оплатил бы услуги доктора Ван Хельсинга. Вы могли всего лишь напугать его. У старика не самое крепкое сердце. Никто не заподозрил бы ни вас, ни меня. А у меня были бы деньги, чтобы спасти Мину и обеспечить ей ту жизнь, которой она заслуживает.
        – А пока вы заперли ее здесь? – я постарался вложить в свои слова как можно больше сарказма, и ядовитый укол достиг цели. Страдание послышалось в голосе Харкера:
        – Я попросил Сьюарда присмотреть за ней, потому что… Вильгельмина пыталась убить себя. Этот ее страх перед машинами, уверенность, что механизмы похищают наши души… Эксперименты с кровью вампира не имели успеха, кровь Люси едва не отравила ее, и Мина решила, что обречена. Она приняла это стойко. Но едва услышала, что ей сделают механическое сердце, попыталась уйти из жизни.
        – Мисс Мина? – я не поверил. Эта чистая, праведная душа не могла посягнуть на данное Господом и совершить такой грех.
        – Да, – отозвался Харкер. – Она решила уйти, но избрала очень изощренный и мучительный способ. Уговорила мисс Люси еще раз попробовать дать ей кровь вампира. Достаточно было сделать лишь один лишний глоток… Благо, Люси поняла ее намерение и оттолкнула, не позволив воплотить в жизнь это страшное решение. Мина была в отчаянии, и мне пришлось просить Сьюарда поместить ее сюда до операции. Да, это гадкое место, ужасное и тоскливое. Но пока она здесь, я могу быть уверен, что она не сделает с собою ничего. Не бросится под колеса паровой кареты или в Темзу, не…
        Он смолк. Я обернулся и увидел, что Харкер сидит, закрыв лицо руками. Вся злость моя растаяла, когда я увидел в его лице подлинное страдание любящего сердца. Человек, способный так глубоко страдать, не мог быть рабом машин. В тот миг я был уверен, что Луминица ошибается.
        – Джонатан, – позвал я его, – есть еще один способ спасти мисс Мюррей, не заставляя ее идти против своих убеждений. Я могу дать ей свою кровь. Я не вампир, и глоток моей крови не отравит ее. Но о силе, заключенной в крови Дракул, всегда ходили легенды. Мы сильны и выносливы. Во многих летописях моего народа сказано, что были случаи, когда воеводы из нашей семьи поднимали раненых на поле боя, дав им лишь пару капель своей крови. В легендах говорится, что сделавший хоть один глоток крови Дракул излечится от болезней и возвратит себе силы. Да, это лишь легенды, но если допустить, что в них есть хоть толика истины…
        Харкер не стал слушать. Он резко выпрямился, глядя на меня с такой страшной злобой, что я сделал шаг назад, и только потом, опомнившись, остановился, не желая позволить ему наступать на меня.
        – Нет, – отрезал он грозно, – не смейте даже приближаться к ней! Не смейте даже упоминать при ней о ваших дикарских легендах! Если вы и правда хотите спасти ее, выполните то, о чем я прошу. Всего лишь заберитесь в дом к моему компаньону и напугайте старика до смерти. Или – если мысль отправить на тот свет гадкого и бессердечного человека вам так претит – ссудите мне деньги на операцию, – при этих словах тон его смягчился, но Харкер тотчас поборол свою слабость и вновь заговорил грозно и сурово: – Но предупреждаю вас, Владислав, если вы только приблизитесь к Вильгельмине, я не пощажу вас. Я сделаю все, чтобы опозорить вас и ваших сестер в глазах лондонского общества. Вас будут считать чудовищем, исчадием ада. Поверьте, у меня достаточно связей, чтобы это устроить. Вас будут гнать из страны, как стая псов гонит затравленного волка. Не смейте больше приближаться к Мине.
        – Друг мой, – ответил я ему, – я вырос в стране волков. Из-за болезни сестер нашу семью часто почитали адовым гнездом. Так что такой поворот событий меня не пугает. Но ответьте, почему вы не желаете даже попытаться? Чего вы боитесь?
        – Лучше ответьте мне, чего добиваетесь вы? – зарычал он. – Хотите, чтобы моя невеста выздоровела, сохранив ненависть к машинам? Чтобы она всю жизнь ненавидела это? – металлическая рука серебряным цветком раскрылась перед моим лицом. Джонатан еще несколько раз сжал и разжал пальцы, так что солнечный свет заиграл на отполированных шарнирах. – Даже вы не настолько жестоки, Владислав, чтобы оставить ее мне и отнять у меня навсегда, потому что Мина не сможет жить со мной, продолжая видеть в моем измененном теле ненавистную ей машину. Но если Ван Хельсинг сделает ей стальное сердце… Мы будем счастливы. Как были счастливы раньше, до моей травмы и ее болезни.
        Странное спокойствие овладело мной. Я принял решение и теперь тяготился затянувшимся разговором. Эгоистичные жалобы Харкера больше не трогали меня. Машина, лишь по ошибке еще состоящая на три четверти из несовершенных органических деталей, только машина была передо мной. И во мне не осталось жалости.
        – Я понимаю вас, Джонатан, – проговорил я, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно. – Мое предложение было неуместным. Прошу извинить меня.
        Он удивленно посмотрел мне в глаза, не веря в искренность моих слов.
        – Мне жаль мисс Мину. Я готов помочь этой удивительной девушке. Поверьте, не страх быть опозоренным в глазах света заставляет меня согласиться помогать вам. Мисс Мюррей – самое чистое и доброе создание, что я встречал за всю свою жизнь. Вас я долгое время считал другом и многим обязан вам и мисс Люси, несмотря на то, как вы обошлись со мной. Я умею быть благодарным. Завтра я жду вас в Карфакс, скажем, после заката. К сожалению, состояние моей семьи не так велико, чтобы я мог просто обеспечить вас и мисс Мюррей. Приезжайте, и мы обсудим, как решить дело с вашим компаньоном. Если вы ожидаете какого-то подвоха – можете пригласить с собой товарища или двух. Я приму их как гостей, а в лице моих сестер они найдут, полагаю, достойное общество. Но, прошу, не берите с собой мисс Люси. Думаю, это не такая большая просьба.
        Харкер все еще не верил моей нежданной покладистости.
        – Со мной будут двое, – сдержанно проговорил он, – Сьюард и один его друг. Он американец, но хороший человек. Хотя его манеры и отличаются от принятых в салонах Лондона.
        – Вы знаете, я далек от светских условностей, а сестры, думаю, найдут его интересным, – я усмехнулся. Харкер тоже искривил губы в подобии улыбки. Я простился и вышел, оставив его обдумывать наш разговор.
        Благодарение судьбе, мне не пришлось подталкивать его к нужному решению. Я достаточно изучил моего друга Джонатана Харкера, чтобы предвидеть его реакцию.
        Он уверен, что настолько же хорошо знает меня. Боюсь, друг мой Джонатан, завтра вас ждет разочарование.
        3 июня
        Увы, только сейчас могу я вновь обратиться к этим запискам. Здесь, на борту «Святой Екатерины», в каюте, слушая шепот волн, могу я вспомнить и описать то, что произошло, хотя слова эти даются мне нелегко и события, столь же ужасные, сколь мучительные для меня, воскресая в памяти, встают у меня перед глазами так ясно, так отчетливо, что я не в силах сдержать стона.
        Но я все же должен окончить эту историю, хотя бы ради тех, кого уже не вернуть.
        Как мы условились с Харкером, он прибыл на следующий день в назначенный час. Я видел, как повернула к дому его паровая карета. Доктор тоже услышал ее. Видимо, торопясь увидеть Луминицу, он поджидал Харкера у ворот. Вместе с Джонатаном прибыл и незнакомый мне молодой человек, высокий, крепкий, с открытым и добрым лицом. Сложись все иначе, мы могли бы стать друзьями. Но я даже не познакомился с ним.
        Сумерки сгущались. Гости скрылись в доме, где в гостиной их ждали Виорика и Флорика. Луминица сказалась больной, и сестры легко приняли ее нежелание выйти к гостям. Выздоровевшая Виорика желала блеснуть новыми нарядами, а Флорика – наконец обрести хорошее общество после добровольного заточения в поместье.
        Я попросил сестер сказать, что я спущусь через несколько минут, и занять гостей беседой. Харкер недоверчив и насторожен, но даже он не станет нарушать приличия и подождет хозяина четверть часа. Этого времени должно хватить, чтобы мы с Луминицей воплотили в жизнь то, что задумали.
        Я был рад, что сестра отважилась идти со мной. Появление меня одного могло напугать мисс Мину. Общество сестры, как я полагал, успокоит девушку, и тогда она выслушает меня.
        Но Луминице суждено было сыграть роль более трагическую, чем мы предполагали. И если бы я знал, что помощь мне будет стоить Луминице жизни, я не взял бы ее в тот день с собой и никакие уговоры не сломили бы меня. О, если б я предвидел, что желание помочь этой замечательной девушке будет стоить мне семьи, не знаю, решился бы я на свой дерзкий поступок. Но мы с Луминицей полагали, что план наш хорош, в больнице только служители, а они уверены, что мы друзья доктора. Мы раз уже приходили навестить мисс Мину и вполне могли пожелать увидеть ее вновь. Мы не ошиблись в предположениях и миновали расстояние до комнаты мисс Мюррей, не встретив сопротивления и даже не вызвав удивления служителей.
        Мисс Вильгельмина выслушала меня внимательно, и с каждым моим словом огонек надежды все больше разгорался в ее глазах. Луминица ласково обнимала девушку за плечи, стараясь ободрить. И в тот миг я был безмерно благодарен сестре и рад, что она пошла со мной. Не знаю, чему мисс Мюррей поверила больше – моим словам или ласковой заботе моей сестры, но, когда я протянул ей руку, она вложила в мою ладонь свою тонкую невесомую ручку и согласилась идти со мною.
        Мы без помех вышли из больничного крыла дома. Правда, Луминице пришлось отвлечь одного из санитаров. Но я уверен, что уже сейчас этот несчастный уже может держаться на ногах и силы вернутся к нему через пару дней.
        Я уже готов был открыть входную дверь, когда услышал голоса. Без труда узнал я полный ярости голос Харкера. За ним, по всей видимости, спешили доктор и его товарищ.
        Мы с мисс Миной и Луминицей бросились наверх. Нам нужна была лишь пара минут уединения и покоя, чтобы совершить задуманное. Я уже ступил на верхнюю ступеньку лестницы, когда услышал пролетом выше насмешливый голос мисс Люси.
        – Джонатан знал, что вы попытаетесь выкинуть что-то в этом роде, – проговорила она. – А я-то считала вас простачком, граф.
        Она спускалась нам навстречу. Мисс Мина прижалась к моему плечу, испуганными глазами глядя на подругу. Мисс Люси была обворожительна. Ее волосы сияли золотом в свете ламп, так что все внутри меня потянулось к ней, к ее удивительной, солнечной, дерзкой красоте. Перед такой силой не могли устоять ни молодой лорд Годалминг, ни любой другой, над кем пожелала бы властвовать восхитительная мисс Вестенра.
        Я хотел ответить ей что-нибудь дерзкое и злое, и не мог. Но уже в следующую минуту мисс Люси покачнулась, отступая. И бледные пальцы Луминицы вцепились в ее горящие червонным золотом кудри.
        – Наверх! – крикнула мне сестра. Мисс Вестенра потеряла равновесие и упала, увлекая за собой Луминицу. Оцепенение, сковавшее меня и мисс Мюррей, спало. И мы бросились вверх по лестнице. У двери уже слышались голоса Харкера и его друзей.
        Мы успели. Мисс Мина не стала терзаться последними сомнениями. Едва я распахнул рубашку и полоснул по коже ножом, она тотчас прильнула к ране на моей груди. На бледных щеках ее начал расцветать румянец, кроткая покорность сменилась удивленной радостью. И я понял, нет, я почувствовал, что победил. Мне не нужно было слов доктора, чтобы понять, что мисс Мина теперь здорова. Древний инстинкт господарей подсказал мне, что живая душа, доверившаяся мне, спасена и тело это чудесной девушки отныне полно новых сил.
        Она не желала отпустить меня, даже когда дверь комнаты распахнулась и на пороге появился Харкер.
        – Нет, ты не смеешь трогать ее, мерзавец! Я не позволю погубить ее! – Так прокричал он, бросаясь ко мне. Американец уже прицелился в меня из своего револьвера. Я вынужден был оттолкнуть доверчиво прильнувшую ко мне мисс Мину, чтобы, в случае если друг доктора отважится выстрелить, пуля не задела ее, и выпрыгнул в окно.
        Благодаря моей удивительной природе, я успел уцепиться за карниз, вспугнув пару летучих мышей, потом ухватился пальцами за трубу и несколько удобных выступов стены и пополз вниз.
        Через окно я увидел распростертое на лестнице тело сестры и с первого взгляда понял, что уже не в силах ей помочь. Слезы застилали мне глаза, когда я двинулся дальше. Джентльмены наверху были всецело заняты мисс Мюррей, и я был уверен, что она постарается задержать их, дав мне немного времени.
        Мина не подвела меня. Я успел вбежать в гостиную, где нашел сестер, обсуждавших неожиданное и оскорбительное бегство гостей. Я обрушил на них все разом. Все еще задыхаясь от бега и слез, я рассказал им о смерти Луминицы и о том, кто стал ее причиной. Но сестры не поверили мне. Я умолял их уходить из дома тотчас же, но упрямство Дракул не уступает их выносливости. Флорика и Виорика остались в гостиной, объявив, что будут разговаривать со мной лишь после того, как я приведу себя в порядок и переменю испачканную одежду.
        Я правда в тот момент был полубезумен от горя, и умывание пошло на пользу. Холодная вода отрезвила мой ум. Я взял с собой деньги на дорогу и несколько ценных для семьи вещиц, не утруждаясь более тщательными сборами, и вернулся к сестрам, чтобы проститься. Я – о, глупец – был уверен, что Харкер готов обрушить свою ненависть на меня одного, но не станет преследовать моих сестер. Уже в дверях услышал выстрелы.
        Револьвер американца был заряжен серебром, и оказалось достаточно двух пуль, чтобы лишить меня семьи. Последнее, что увидел я в поместье Карфакс, было удивленное и обиженное лицо мертвой Флорики.
        – Набейте ей рот чесноком, Сьюард, – после этих слов, произнесенных таким знакомым мне голосом человека, когда-то бывшего мне другом, туман сгустился перед моим взором. Не помню, как я покинул поместье. Не помню, как отыскал возле лечебницы паровой автомобиль Харкера. Но помню, как очнулся, ощутив под пальцами слоновую кость рукоятей. Карета рванула с места, подчинившись мне во всей неукротимой мощи.
        И как ни жаль мне было паровой красавицы, покорившей меня еще в первый миг, добравшись до порта, я не сумел удержаться от последней мести моему другу Джонатану Харкеру. Я пустил грохочущую и тяжело вздыхающую карету под откос и со странным удовольствием смотрел, как она падает с обрыва и разбивается о камни.
        Больше я не чувствовал ничего. Внутри меня и сейчас все мертво от пережитого горя. И я знаю, что, едва вернусь на родину, в мой замок, придет все – и жгучая вина, и боль потери, и стыд, и все другие чувства, от которых сейчас я защищен пеленой усталого равнодушия человека, только что потерявшего все, что было его жизнью.
        «Святая Екатерина» идет полным ходом, и ее покачивание заставляет меня подумать о том, что я не спал уже много часов.
        Возможно, Харкер попытается отыскать меня. Возможно, не станет преследовать, считая себя в безопасности. Уверен, что он исполнит свою угрозу и сделает все, чтобы имя мое больше не произносилось в лондонских салонах. И пусть недавние знакомые меня посчитают чудовищем, пусть поверят всему, что скажут обо мне Харкер и его товарищи, я надеюсь, останется одна душа, которая сохранит доброе отношение ко мне и моим бедным сестрам.
        О, милая, добрая мисс Мина! Надеюсь, жертва моя не была напрасной.
        Скоро увижу я вновь родные берега. Скоро дилижанс понесет меня через милое моему сердцу ущелье Борго домой, в замок, что я так долго считал своей тюрьмой, а ныне благословляю как последний приют израненной моей души. И я знаю, что и вам, дорогая мисс Мина, придутся по душе эти суровые скалы, эти дикие задумчивые пустоши, дышащие ароматами летнего разнотравья. Вы найдете здесь то, чего не отыскать в Лондоне, милая мисс Мюррей. Вы найдете землю, к которой привязаны незримыми нитями крови все Дракулы. И рано или поздно кровь, что вернула вам здоровье и силы, позовет туда, где я буду ждать вас. Самую последнюю месть и самую великую радость.
        На этом заканчиваю мои записки. Тетрадь эту оставлю я в первой же гостинице, в надежде, что любопытный ее хозяин прочтет и перескажет мою историю своим постояльцам. И пусть молва треплет ее, как бросают и перекатывают морские волны бутылку с просьбой о помощи. Пусть ее несут дирижабли, толкают вперед колеса пароходов, пусть блуждает она в клубах пара на улицах городов, пока не отыщет в этом заполненном машинами мире человека.



        Андрей Гребенщиков
        Deum Machina

        И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую, и птицы да полетят над землею по тверди небесной. И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода, по роду их, и всякую птицу пернатую по роду ее. И был вечер и было утро – день пятый.
    (Быт. 1, 20–23)

        В левой руке – пергаментный свиток, скрепленный печатью из еще чуть теплого сургуча, в правой – обрывок старой газеты с неряшливыми закорючками-кляксами в некогда белом уголке. Особой разницы между письменами нет: что импозантный, искусственно состаренный пергамент, доставленный пневмопочтой, что жалкий огрызок несвежей бульварной газетенки, полученный от нервного курьера, – и тут, и там отсроченный приговор. С этого момента жизнь начинает течь по-другому, обретает новое измерение: не в годах или десятилетиях, даже не в месяцах и неделях, всего лишь в днях. Скажем, жизнь длиной в пять дней. Или семь. Звучит? Остается только выбрать, какая из бумажек станет «финальной».
        Кидаю дурные, но давно ожидаемые вести на захламленный стол. Не вести, конечно, а их несчастных носителей. Весть, к сожалению, не приложишь с размаху о деревянную поверхность стола, не выкинешь с наслаждением в помойное ведро, не растопчешь, не сожжешь и не порвешь на сотни кусочков. Весть – особенно поганая – мерзким жучком засядет в голове, и выбьешь ты ее только вместе с собственными мозгами… Как выбьешь? О тот же рабочий стол, например. О стену или шкаф, можно о подоконник или входную дверь. Выбор велик, как никогда. Да-с…
        Осторожно поднимаюсь из продавленного, но сохранившего удобство кресла. Оно старенькое, с потрескавшейся во многих местах кожей, с истертыми ручками, давно утратившими малейший намек на лак, и я берегу его – из уважения к годам и общим воспоминаниям. Любимое кресло переживет меня – радует ли это? Убивает бесконечной иронией? Не знаю, попытаюсь думать о хорошем. Пусть верный спутник всех моих бессонных ночей увидит, как беспокойный хозяин наконец угомонился, и испытает свое маленькое, но вполне заслуженное мебельное счастье, так похожее на облегчение.
        Эх, плохо нынче с позитивом! Не хочется ни успокаиваться, ни угомоняться, ни поганые вести вышибать с мозгами. Черт, ведь знал, что так будет! Знал, что идет к этому неуклонно! Знал, и все равно оказался не готов. Черт, черт, черт!
        Понимаю, что ношусь по комнате, как умалишенный, и во все горло выкрикиваю непотребные ругательства. Замираю на месте. Стыдно-то как, не по-мужски. Заистерил, подобно базарной бабе. Тьфу ты!
        Рука сама тянется к запретному штофу с успокоительной настойкой. С негодованием одергиваю чрезмерно инициативную конечность, не время сейчас непотребство чинить да сознание парами спиртными туманить. А для чего сейчас время? Устроить прощальный кутеж? Глупо. Сбежать в дали непроглядные? Найдут. Думу тяжелую думать? Так на это весь прошедший год был, а дума так и не надумалась.
        Иду к зеркалу – интересно посмотреть в лицо отчаявшемуся до края человека. Удивленно хмыкаю: кроме несвойственной мне бледности, ничего не выдает душевных мук. Не видно сумасшествия в глазах, седые волосы на макушке не шевелятся от ужаса, физиономия не кривится в устрашающих гримасах. На вид – еще вполне презентабельный господин, солидный, уверенный, надежный. «Уважаемый ученый», «великий соотечественник» «просвещенный муж» – так ли давно газетчики осыпали его громкими эпитетами? Его… Как было бы здорово, если бы «меня» вдруг превратилось в «его», в бессмысленное отражение в стекле. Ему ведь все равно, ему нечего терять, не о чем вспоминать и жалеть. Хочешь, я отдам тебе свое имя? А вместе с ним и судьбу! Что скажешь? Пять дней жизни в настоящем мире, каково? Только пусти меня в свое зазеркалье, это ведь честный обмен.
        Но отражение молчит. Тупо таращится на меня и молчит. Ни укора, ни сочувствия во взгляде. Одна пустота.
        – Что пялишься, болван?! Ответь мне. Немедленно! С тобой разговаривает…
        Ну вот, опять сорвался. Кулаком грожу зеркалу. Может, еще за тростью сбегать, так оно весомее будет?.. Ну, чистый болван, по-другому и не скажешь. Надо же так перетрусить – до потери всякого достоинства. Хорошо хоть слуги у меня сплошь механические, некому оценить глубину падения «светоча имперской науки». И друзей живых тоже не осталось. Нет, не умерли, слава богу, просто перестали быть друзьями, постепенно отдалились, став сперва добрыми приятелями, затем просто приятелями, потом знакомыми, ну и закончилось все тенями из прошлого. Вернее, далекого прошлого. А может, оно и лучше – никого не «потоплю» вместе с собой, некому будет изнывать в тщетных попытках спасения еще одной заблудшей души. Зачем мне слезы и страдания хороших, ни в чем не повинных людей? Принесут облегчение? Полнейшая ерунда, незачем раздувать и без того непомерную вину. А так я ответственен только перед собой и своими предками, чьим немалым наследством распорядился неразумно. Но предкам деньги давно ни к чему, вряд ли с той стороны могильной плиты они осудят потомка за столь странное мотовство, не доставившее радости самому
транжире. Скорее, на том судилище с меня спросят за прервавшуюся семейную линию – некогда было «великому ученому» обзаводиться женой и кучей ребятишек, нерадивец все свое время потратил на механические игрушки, а им фамилию не передашь, ключи от поместья не вручишь. Да и какое поместье, одна видимость. Вроде бы и на месте старинный дом, обширные угодья, еще блестят свежей краской возведенные в позапрошлом году гигантские постройки, а забор высок и грозен, как никогда ранее. Одна беда – заложена вся эта благодать и даже перезаложена. У разных лиц. Очень неприятных и опасных, надо сказать, лиц. А когда подлог залога (вот ведь ересь казуистская) вскроется, означенные лица свою «неприятность» сменят на гораздо более убийственную «озлобленность». Причем убийственную – в прямом смысле этого неправедного слова.
        Подхожу к вечно запертому окну. Раньше звуки из внешнего мира мешали работать, не давая сосредоточиться и как следует подумать, ныне же я сойду с ума, если останусь наедине с беспощадной тишиной. С трудом распахиваю непослушные рамы, сопротивляющиеся непривычному действу, и кабинет мгновенно наполняется жужжанием, присвистом и стрекотом, доносящимся из сада. Это шумит механический дворник – с удовольствием наблюдаю за его работой, наслаждаюсь металлической грацией, отмечаю четкость и плавность движений. Настоящий шедевр инженерной мысли, гениальное творение, которым следует гордиться, однако с гордостью нынче плохо. Иссякла она, улетучилась в неизвестном направлении.
        Надолго отвлечься не получается, уже через несколько минут глаза перестают замечать старания усердного автомата, а уши – различать железную музыку. Мысли возвращаются в прежнее безрадостное русло. При всей беззаветной любви к машинам, именно сейчас мне отчаянно не хватает людей. Одного человека, конкретного, который, собственно, всю кашу и заварил. Моего помощника, неизменно прозывавшего себя новомодным эвфемизмом «движитель торговых сношений». Торгаш, если по-человечески, купчишка на паях.
        «Вы, Ваше высокоблагородие, уникальный ум, незаурядный творец от настоящей, истинной науки грядущего, Вам бы всецело отдаться высоким материям, созидать во славу Отечества, денно и нощно трудиться не покладая рук, множа блага Империи. А Вы драгоценный дар, ниспосланный свыше, на пустое тратите – маетесь бухгалтерией, в которой ничего не смыслите, пред бюрократами-казнокрадами унижаетесь, пытаясь в толоконные лбы вложить светлые идеи. Зачем по рвачам-банкирам ходите, кредиты неподъемные вымаливая? Что Вам делать в торговой гильдии среди пронырливых хитрованов, промышляющих обманом непотребным да лукавством бессовестным? Вы, Ваше высокоблагородие, обладатель самых завидных талантов, однако ж в делах низменных, с коммерцией подвязанных, дока, честно признаем, небольшой. Каждый обязан заниматься причитающимся ему делом: ученый – наукой, а движитель торговых сношений – обслугой этого ученого. Деньги на мануфактурные и изыскательские нужды добывать, сырье по наименьшим ценам закупать, продукцию сбывать с наибольшей выгодой и скоростью, документооборот блюсти, со столоначальниками и прочими важными
чинами дружбу водить, от нападков бессовестных конкурентов защищать, одним словом – обеспечивать покой и уют нашего светоча!»
        Ох и сладко пел паразит, соловьем заливался. Лестью пронять меня трудно, и без елея могу по достоинству оценить собственные конструкторские возможности, однако соблазнил «движитель» «светоча» обещаниями снять ненавистное бремя ненавистных обязанностей. Одна бухгалтерия сколько крови попила, а уж про утомительные походы по присутственным местам лучше и не вспоминать. Не мое это, потому и сдался практически без боя, доверил всю черновую работу проходимцу с хорошими рекомендациями…
        Вся затея строилась вокруг поставки первых рабочих образцов ко двору лорда-наместника. Выше Его Светлости полета в наших краях птицы нет. А кому, как не высшему представителю Королевы в удаленном графстве, покровительствовать родным ученым и всячески благоволить товарам, производимым по последнему слову отечественной техники?
        Расчет оказался верным. Губернатор с большой помпой принял богатое подношение из трех механических слуг – сторожа, садовника и камердинера. С первых полос газет – не только местных, но и столичных – неделю не сходили красочные заголовки, на все лады расхваливающие «гения новой инженерии». В первый месяц из дворца приходили самые лестные отзывы об автоматах, они, мол, ничем не уступают кайзерским машинам, уже служащим при дворе, а по некоторым характеристикам даже превосходят оные. Однако, посчитав свою задачу выполненной, госпожа Удача, столь непостоянная в своих пристрастиях, покинула изобретателя.
        Первым из строя вышел камердинер, за ним почти сразу последовал сторож. Обслуживание и ремонт автоматов по задумке хитроумного помощника-«движителя» должны были составить отдельную статью доходов предприятия (этот бес даже предлагал нарочно уменьшить ресурс ключевых и дорогостоящих агрегатов, в расчете на дополнительную прибыль от их преждевременной замены), но столь быстротечная поломка могла бросить тень на представленную продукцию! Ведь кайзерские механизмы работали без вмешательства человека до полугода. Успевай подкладывать топливные брикеты в специальную дверку на корпусе – вот и все обслуживание!
        «Вскрытие» слуг привело меня в тот момент в неописуемый ужас. Практически все движущиеся детали имели значительную деформацию, либо были изношены сверх всякой разумной меры. Ни о каком восстановительном ремонте говорить не приходилось, автоматы пришли в негодность за унизительно короткий срок.
        Причина конфуза обнаружилась довольно быстро – масла и смазки, обслуживавшие испорченные узлы, оказались в совершенно непотребном состоянии и, что хуже всего, содержали в себе недопустимые примеси – металлическую стружку, цементную пыль и еще какой-то неопознанный абразив. Диверсия и саботаж – вот лучшие объяснения произошедшему. Вычислить злоумышленника труда не составило – за механическим подворьем лорда-наместника, состоящим главным образом из инодержавных машин, присматривал выписанный из Кайзерства специалист…
        Я глубоко вздохнул, быстрым шагом отошел от окна и с размаху уселся в древнее кресло. Какой смысл беречь его? Пусть погибает вместе со мной, незачем служить новым господарям! Воспоминания дались тяжело. В ту пору, исполненную тревог и мечтаний, все казалось другим. Открывались большие перспективы, все трудности представлялись временными, а проблемы – вполне решаемыми.
        – Такой старый и такой наивный!..
        Я обругал себя вполголоса, но облегчения ни от ругани, ни от самобичевания не ощутил. Прикрыл воспаленные глаза, пытаясь расслабиться. Напрасно, прошлое тут же вернулось с проклятой неотвратимостью.
        Я на всех парах летел к лорду-наместнику, чтобы изобличить подлого кайзерского механика. Спешил изо всех сил, вновь и вновь проговаривал про себя обвинительную речь, лелеял осторожную, но при этом неудержимую надежду на триумфальное возвращение во дворец. Дурак. Ду-рак. Катастрофа уже произошла, и дорога несла меня навстречу полному краху. Последний оставшийся в строю слуга – садовник – в эти секунды перекраивал мои планы на будущее. Своими остро заточенными манипуляторами-секаторами…
        Я резко выпрямился в кресле, энергично протер глаза. Не самые удачные воспоминания для релаксации. Для депрессии – само то, тут лучшего занятия и не придумать, чем смаковать кровавые подробности из совершенно не забываемого прошлого. Только вот отдохновения мне в них не найти…
        – Хватит киснуть, господин изобретатель! – я снова разговаривал с собой. Уединение и сильный душевный трепет располагают к подобным экзерсисам. – Может, займетесь каким-никаким, но делом?
        Без труда поняв собственный намек, я приступил-таки к делу. Все лучше, чем страдать жалостью к собственной персоне. На белый свет был немедленно извлечен увесистый и весьма потрепанный саквояж – что делать, имею привязанность к старым вещам, верно служащим мне долгие годы. Его тяжесть откровенно радовала и даже внушала парадоксальный оптимизм. Еще бы, содержание саквояжа могло осчастливить кого угодно – ассигнации, золотые монеты, искусно ограненные драгоценные камни и баснословно дорогие украшения. Целое состояние. Все, что мне удалось собрать за последний месяц, выжать из себя, из своих знакомств и связей. По максимуму… Больше никто не даст даже медного грошика, резервы исчерпаны до самого глубочайшего дна. Край. Предел. Лимит.
        Пересчитать собранное в очередной раз? Почему нет, это отвлекает. У золота и бумажных купюр есть своя магия, способная завлечь и унести в мир сладких грез, небесно красивые, блестящие в свете газовых рожков украшения напомнят о роскошных женщинах, когда-то плененных их мертвенным очарованием, грани прозрачных камней, словно омут, затянут в свое нутро и одарят внеземным покоем, так похожим на смерть…
        Не по-мо-га-ет. Именно так, четко, с расстановкой. Не-по-мо-га-ет! Страх и безнадега овладели сознанием, и больше ничему нет туда дороги – ни возвышенной магии, ни падшим женщинам. Обитель моего несчастного мозга окружена со всех сторон, взята в кольцо, осаждена. Блокада. И поганые диверсанты без труда просачиваются внутрь сквозь ветхие затворы и порушившиеся стены. Они отравят источники жизни, подавят слабое сопротивление, умертвят последних защитников, раскроют ворота, и отчаяние хлынет внутрь. Я захлебнусь в нем, сдохну в собственной твердыне, что зовется черепной коробкой. Смерть не снаружи, она уже внутри, скребется во все двери, звонит в колокола, кривит беззубый рот в уродливой ухмылке.
        Саквояж с сокровищами летит на пол. Что от него толку?! Всех этих богатств хватит лишь на то, чтобы на время прикрыться от одной из бумажек. Пергамента, что в левой руке, либо газетного огрызка – в правой… Почему они снова оказались у меня?! Я не брал… Проклятье! Прочь от меня! Уничтожить к чертям, сжечь дотла, распылить!
        Долго вожусь со спичками, пальцы подрагивают, ломая одну хрупкую деревяшку за другой. Наконец справляюсь с тремором, высекаю искру, и та через мгновение превращается в сине-красный огонек. Обожаю наблюдать за рождением огня, и нет на свете звука более волнующего, чем шипение, предшествующее появлению пламени. Головка спички чиркает по узкой грани коробка, с грацией небесной паровой машины, бегущей по взлетной полосе, проделывает длинный путь от начала фосфорной дорожки до ее окончания и взмывает в воздух. Есть чудовищно короткий и до изнеможения прекрасный миг: огня еще нет, он только готовится явить себя этому миру, лишь его предвестник, маленькая отважная искорка, заставляет неуступчивое, покрытое серой дерево шипеть в бессильной злобе. У дерева нет ни малейшего шанса, но оно не сдается, корчится от боли, не желая выпускать из себя рвущееся на свободу пламя. Сопротивление будет недолгим, пусть и яростным – и окружающее пространство озарится ярким, испепеляющим черноту светом. Не хочу видеть конвульсий проигравшей темноты, не желаю радоваться триумфу огня. Мне бы ухватить момент перехода отчаянья
и му2ки приговоренной к сожжению спички – такой обыденной и жалкой – к сказочной, невыносимой для человеческих глаз красоте. Она так и должна рождаться – на осколках уничтоженной серости. Красота невероятно жестока, нет в ней ни милосердия, ни сочувствия, одна лишь неудержимая тяга к совершенству. Запретная страсть…
        Спичка догорает и, обжигая мои пальцы, осыпается пеплом. Боль возвращает к реальности. Все-таки забылся, отвлекся, на долю секунды перестал жить неуклонно надвигающейся смертью. Неужели отпустило? Прислушиваюсь к собственным ощущениям. Желание спалить ни в чем не повинный пергамент исчезло. Хорошо. Может, хоть газету дорвать до конца? Не хочу. Нервы успокоились, постыдный психоз отступил на прежние позиции. Похвалить, что ли, себя за выдержку и проявленную стойкость в борьбе с пораженческими настроениями? Очень смешно…
        Пора, черт возьми, изучить бумаги. Я, конечно, не просто предполагаю, а почти уверен, что знаю об их содержимом, однако скоропалительность во многих делах приводит к ошибкам в суждениях и основанных на них последующих действиях. Нет, что ни говори, а я молодец… ну и немного пироман. Поглазел на огонь, и суицидальный срыв как рукой сняло. Может же «срыв» «снять»? Что бы мне на это сказал учитель изящной словесности из далекого детства…
        Эйфория, это ты? Я ощущаю легкое, едва заметное опьянение. Адреналин ушел и оставил после себя это странное чувство. Эйфория. Нет тяжести в голове, пульсирующая боль не терзает виски, ничто не сдавливает мучительным спазмом грудную клетку. Точно, отпустило. И пока снова не накрыла тоска, нужно хорошо поработать. С какой бумаги начать? С пергамента, что усыпан рядами мелких символов, слабо различимых не вооруженным моноклем взглядом?
        Отрицательно мотаю головой. Терпеть не могу многословного словоблудия. Именно так, мой воображаемый учитель прекрасной словесности, «многословное словоблудие». Все остальные, более грамотные и изящные конструкции не отражают даже сотой доли казуистического кошмара, царящего в представленном образце эпистолярного «искусства». Можно часами читать этот пергамент, но так и не достичь потаенного смысла, сокрытого между строк. Куртуазные словоблуды, грозящие смертоубийством… забавно. Однако лучше я оставлю вас на потом.
        Переходим к лаконичным и предельно конкретным авторам записки на газете. Тут все просто. Подчеркнутая двумя жирными линиями дата и не менее жирный восклицательный знак после нее. Ёмко. Дата платежа, который никак нельзя пропустить. Эти люди простили мне одну просрочку, больше поблажек не будет. Не тот контингент.
        – Понятно, – аккуратно скатываю послание в трубочку и прицельно кидаю получившийся метательный снаряд в корзину. Мимо. Эйфория эйфорией, а руки до сих пор не слушаются. Дрожат, предатели.
        Итак, все худшие ожидания сбылись. С этой стороны отмерено мне ровно пять дней. На шестой… что будет на шестой, лучше не представлять – о нечеловеческой жестокости моих «партнеров» ходят легенды, одна страшнее другой. Гораздо милосерднее по отношению к себе удавиться или утопиться. «Замечательных» заемщиков нашел мой ненаглядный помощничек… Одно слово – движитель!
        Но не стоит обольщаться и на счет банкиров, приславших витиеватый ультиматум на пергаменте. Дорогие костюмы, широкие улыбки, великосветские речи, безупречные манеры не помогут забыть того маленького неприятного факта, что под трехэтажным зданием самого респектабельного в наших краях банка есть подвал с прекрасной звукоизоляцией и выдающимся инструментарием для погашения просроченной задолженности.
        На изучение пергамента трачу два с половиной часа. Из множества сухих терминов, высокопарных фраз и нагромождения официозной лексики выуживаю все те же пять суток. Стоило ли марать дорогую бумагу и мучить писца, с завидным усердием выводившего тысячи каллиграфических знаков, ради одной даты? Огрызок газеты с шестью цифрами, разграниченными двумя точками – после дня и месяца, гораздо честнее. Учитесь, господа банкиры Ее заморского Королевского величества.
        Эх, не вернул бы кредит государственному банку родной Империи, отделался бы каторгой! А у подданных деспотичной стервы Королевы нрав крутой, сантиментами и юридическими условностями Уголовного Уложения себя не обременяют… Сам виноват, купился на низкий процент, за жадность ныне заплачу сполна.
        Вот такая дилемма. Есть пара нелицеприятных кредиторов и внушительная сумма денег, собранная по всем возможным и невозможным сусекам. Внушительной суммы достаточно для того, чтобы отбиться на короткий срок от одного из врагов. И тогда меня убьют не дважды, а всего лишь раз. Остается выбрать того, кто отправит горе-изобретателя в мир иной. Навернув безрадостный круг, мысли возвращаются к самоубийству. Противно… противно и стыдно. Еще, конечно, страшно. И обидно – своими руками, которые сделали столько хорошего, а сколько могли бы еще… Обидно. Не хочу, наверное, и не могу, но разве есть альтернатива? Зачем себя обманывать перед самым финишем, достаточно вранья было в последние годы, когда закрывал глаза на растущие с бешеной скоростью долги и проценты, на траты, несоизмеримые с возможностями, тешил себя несбыточными надеждами на прорыв (не научный или инженерный, здесь корить себя не за что, конструированию и производству отдал себя всего, от начала и до конца), а коммерческий. Словечко-то какое поганое – «коммерция»… Ком мерзости, так это звучит в моей голове. Целый ком мерзости. И он катится прямо
на меня…
        Глаза устали – банкирские письмена утомят кого угодно. Попытаться поспать? Боюсь, сны, зовущиеся кошмарами, вымотают окончательно. Пожалуй, не помешает легкая прогулка, довольно чахнуть в собственном склепе.


        Брожу по садовым дорожкам, жмурюсь от яркого весеннего солнышка, слушаю неугомонную птичью болтовню. Они вернулись с далекого юга и теперь, перебивая друг друга, делятся впечатлениями. Жаль, что людям недоступен их странный язык, мы бы поговорили о многом… Завидую их свободе, завидую простым радостям и бесхитростным заботам. Кому отдать целый саквояж драгоценностей, лишь бы обернуться птичкой? Пусть самой обычной, воробушком или… Нет, вороном не хочу, они предвестники смерти. Ну вот, опять я за свое!
        Надо подбросить угля в топку автомата-дворника, скоро станет не до этого. Что будет с механизмами, когда я исчезну? Работавшие – сожгут топливо и замрут в немом железном удивлении, ожидавшие сборки – так навсегда и останутся кучей разрозненных агрегатов. Есть те, кто уже отслужил свой век и теперь покрываются слоем пыли в дальнем углу склада. Кто поговорит с ними, утешит, вспомнит былое? Я давно не навещал садовника, того самого, что служил при дворе лорда-наместника. Когда все случилось, меня обязали уничтожить вышедший из-под контроля механизм, но рука не поднялась. Я спрятал его в одном из подсобных помещений, отключил все приводы, опустошил резервуар с углем, отсоединил логическую машину, допустившую роковой сбой, но так и не убил, не разобрал… Только манипулятор-секатор отправил под пресс, не мог видеть въевшиеся бурые пятна на отточенном до блеска металле. Боюсь крови, панически боюсь.
        Помню бедолагу, порезанного на куски взбесившимся автоматоном. Кажется, он был из дворовой прислуги, совсем молодой парнишка, даже усов не успел отпустить. Лежал в огромной луже крови с открытыми глазами, в которых отражались проплывающие по небу тяжелые грозовые облака. Это страшно – человек умер, жизнь из него ушла без остатка, а мертвые глаза устремлены ввысь, смотрят и смотрят не отрываясь, будто пытаются запомнить, унести с собой на ту сторону воспоминания о чем-то важном… На бледном лице укор и непонимание. Укор мне, не совладавшему с опасным механизмом, непонимание – миру, который так рано отверг своего… Кем он приходился этому миру? Нелюбимым ребенком? Кем прихожусь я? Все мы? Глупые вопросы глупого человека…
        Скандал замяли. Самые ретивые пытались обвинить меня в подготовке покушения на лорда, но Его Светлость защитил «великого ученого». Правда, о дворце можно было больше и не мечтать, моим автоматам доступ ко двору оказался заказан на веки вечные. Очередь из великосветских прогрессистов и просвещенцев, а также богатых купцов и промышленников, желавших приобрести модные «потешные игрушки», быстро иссякла. Заключенные договоры, сулившие весомую прибыль, были поспешно расторгнуты, а ранее проданные механизмы возвращены обратно.
        Я не сдавался, боролся, искал новые рынки сбыта, убеждал, уговаривал, упрашивал и набирал все новые и новые кредиты, вкладывая их в разработку и совершенствование по-настоящему уникальных и передовых машин, на взятки и подарки всемогущим чиновникам, на бесчисленные выставки технических новинок по всей Европе. Все без толку. Без поддержки приближенных к Королеве сановников, отвернувшихся от меня после треклятого инцидента с садовником, победить всемогущее кайзерское лобби в одиночку я не смог. Автоматы ненавистного Кайзерства продавались повсюду, моя же продукция… Вот она, моя продукция, ржавеет на складе, все при мне – сотни механизмов самых разных специализаций и способностей, ничего не покинуло пределов родового поместья.
        Кому теперь какое дело, что в логической машине садовника-убийцы оказался заблокирован узел, отвечающий за «пресечение любых активных действий, потенциально способных нанести ущерб жизни или здоровью одушевленных объектов». Звучит длинно и бестолково, как и все в казуистике, мы, инженеры, говорим коротко – УБЧ, узел безопасности человека.
        Автоматон, лишенный базового «инстинкта», это смертельно опасный хищник без поводка и намордника. Пусть в механическом сердце нет агрессии, нет тяги к убийству, но столь могучее существо может творить великое зло и по неосторожности…
        УБЧ был заблокирован с большим искусством, я мысленно, сквозь проклятья и слезы, рукоплескал хитроумному кайзерскому механику (который, к слову, до сих пор служит при нашем лорде), его бесовское техническое решение представляло собой настоящий шедевр инженерной мысли. Простой и элегантный, но весьма неочевидный ход. Умный поганец, хладнокровный и расчетливый, потому меня и переиграл… Куда мне, холерику, неспособному сдержать эмоции и душевные порывы, до педантичного бессовестного «кайзереныша»! Сколько раз в грезах я разбивал его белокурую голову о самые разные, но неизменно твердые предметы. Ненавижу белобрысую сволочь!
        Не умею проигрывать. В детстве не умел и к старости не научился. Трудно страдать перфекционизмом и терпеть поражение за поражением. Из года в год. Наверное, можно было уже привыкнуть и смириться. Не можно, а необходимо было… Прекратить производство, вернуть долги, утилизировать никому не нужные автоматы и спокойно доживать свой век. Великосветский бездельник, богатый наследник – о такой судьбе мечтают многие, жаль, что среди этих многих нет меня. Не научили родители праздности, учителя не развили тягу к пустым увеселениям, друзья не привязали к кутежу и раздольному мотовству. Дурацкое чувство стыда: я считал зазорным тратить фамильные капиталы на тщету, хотел их приумножить, а древний и уважаемый род свой – прославить. Мечтал служить на благо Отечества… Глупость, гордыня и нездоровый романтизм – опасная смесь, убийственная. Старый, наивный идиот, куда привел тебя твой талант? Ты не сумел им распорядиться, Божий дар достался не тому…
        Не так страшит смерть, сколько разочарование в самом себе. Я не справился, завалил все дело. Можно проклинать вражеских механиков и собственных помощников, но… кстати, где этот бездарь?
        Несколько секунд пытаюсь прийти в себя. Тяжело бывает выбраться из трясины самобичевания. «Движитель», где же ты, любезный голубчик? Великому горе-изобретателю нужна твоя успокоительная лесть, почему сладостные речи не ублажают слух «светоча», когда это так необходимо? Ах да, верный помощник двинулся в неизвестном направлении, когда запахло жареным, как я мог забыть прощальный скандал и праведный гнев «обманутого в лучших чаяниях благородного человека, связавшего свое честное имя с коварным проходимцем». Так и сказал… красноречивый мерзавец, этого не отберешь. Жаль, остальные способности заоблачных высот у него не достигали. Но это опять-таки мой недосмотр, нашел, кому верить…
        Иду вдоль длинного ряда собранных автоматов, давно ожидающих первой закладки угля. Моя гордость, моя несбыточная надежда.
        Сколько поколений писак, величавших себя литераторами, грезили о сказочных чудесах, о волшебстве и магии, способных украсить нашу обыденность. Всё здесь, вот она – сказка, воплощенная в жизнь, практическая магия на посылках у человека. Совершенные механические существа, которые призваны верой и правдой служить людям. Они все изменят… Нет, не так, они должны были все изменить, но сказка останется сказкой, потому… Стоп, хватит уже о «потому». Господин изобретатель, посмотри внимательно на дела рук своих. Сказка уже никогда не останется сказкой, ты распахнул ей двери в наш мир. Они прекрасны, посмотри, не отводи взгляда! Железные аполлоны, ожившие памятники, скульптура нового времени. Техническая революция свершилась – здесь и сейчас! Машины, чья движущая сила – пар, величайшее творение разума, на которое оказалась не способна исчерпавшая себя природа. Ее подвела скудная фантазия, но у человеческой фантазии нет границ. Ты создал новую эволюционную лестницу, венцом ее уготовано стать неорганическому существу, воспроизводящему себе подобных. Автоматы, собирающие автоматы… Вот в чем величие твоего
творения, вот что положит начало паровой эпохе, которую благодарные потомки назовут золотым веком в истории.
        Я хохочу, громко до неприличия, заливаюсь, как мальчишка. До соленых слез в глазах, до боли в челюсти. Воображение разыгралось не на шутку. Зачем мне штатный подлиза, когда я сам себе пою столь вдохновляющие дифирамбы. В собственной лести нет лжи, я и впрямь многое сделал для развития автоматонов. Мои механизмы единственные в мире имеют манипуляторы-пальцы, которыми управляются не хуже своего прародителя, а в потенциале оставят его далеко позади. Я многое усовершенствовал в логических машинах, так что отныне механическим слугам более не нужен надзиратель, они способны обслуживать себя сами. И, действительно, я могу научить их самовоспроизводству, сборке себе подобных…
        Моя идея фикс, игра на запретной территории. Игра в Бога. Он создал людей, и люди стали плодиться и размножаться, чтобы однажды покорить Землю, подчинить ее себе. Мы достигли вершины самоэволюции, прирученная сила пара сделала нас подобным богам. Теперь люди достаточно умны и могущественны для нового акта творения, человек породит автоматонов, более высокую ступень развития разума. Пока они кажутся неуклюжими и беззащитными – такими были наши древние предки, но генезис механизмов пойдет совершенно с иной скоростью. У моих креатур нет в запасе миллионов лет, жестокая борьба за выживание отмерила им всего-навсего пять дней.
        Смех смолкает, застревая в горле. Я свободен. От обязательств и морали, а главное – от страха. Два смертных приговора освободили от гнета ложных и постыдных чувств. Трусливого изобретателя, годами обманывавшего самого себя, больше нет. Как глупо бояться собственных идей, ограничивать собственную фантазию, не понимать дарованной силы… Столько лет идти к безумно амбициозной цели, невыполнимой, самонадеянной, и остановиться перед финишной прямой, не решаясь сделать последний шаг…
        Неужели я смогу бросить свои любимые создания? Отдать на поругание нечистоплотным дельцам, готовым превратить уникальные машины в груды бессмысленного металла? Разве так обращаются с родными детьми? Я не стану предателем, не оставлю вас умирать. Обещаю. Хватит множить глупость и уповать на слабость, когда в твоих руках невиданная мощь. Грех не воспользоваться ею.
        Я увидел свое отражение на блестящей, начищенной до зеркального блеска поверхности механического стража. Мое лицо, искаженное, во много раз увеличенное преломляющимися под разными углами гранями его нечеловеческого тела, казалось гротескным и карикатурным. И только глаза, налитые кровью, пылающие огненной яростью, превращали карикатуру в картину, достойную кисти Иеронима Босха. Взгляд безумца? Пожалуй. Я корчу из себя Бога и Творца? Определенно. Мания величия? Сомневаюсь. Не нужно мне ни власти, ни чужого преклонения – пресмыкающиеся и раболепствующие лжецы вызывают лишь горечь и презрение.
        Лучше быть сумасшедшим, чем запертым в клетке из собственных страхов… Может раздвоение личности? Одна личина – трусливая, сломленная бесконечными неудачами, ищущая избавления в смерти, другая – свободная, уверенная в себе и своей правоте, ищущая, но не смерти, а новых, непроторенных дорог. Опять ложь, нет никакого раздвоения. Трусость есть, а диссоциативного расстройства идентичности, как любят говорить казуисты от психиатрии, – нет.
        Впрочем, диагноз значения не имеет. Да, я съехал с катушек, и какая разница, случилось это только что или давным-давно, когда молодой ученый уверовал в собственную исключительность, приравнял себя к Богу, способному менять ход эволюции. Deus ex machina, теперь я понимаю истинный смысл сказанного, прямо сейчас я творю этот смысл. Я – сумасшедший, и потому способен на многое. На ВСЕ. Я – это ОН, Его новая ипостась, готовая к распятию во имя…
        – Что я несу, прости, Господи…
        Я виновато улыбаюсь – себе или Ему, не знаю.
        – Прости. Правда. Я очень быстро теряю рассудок. Я слаб и растерян, но сила переполняет меня, призывает к действию… Да, именно, слабость и сила – вместе, хотя не понимаю, как они уживаются в одном несчастном человеке, и это сводит с ума. По-настоящему. Я не очень верю в Тебя, не молюсь Твоим иконам, золото храмов не заставляет трепетать мое сердце, но Твою главную заповедь я чту и помню. Суицида не будет, не будет живое существо вершить мою судьбу – ни я сам, никто другой. Не дам убить себя, я не жертвенный агнец. Путь борьбы, выбираю его. Буду покушаться на Твое величие, оспаривать Твою монополию на эволюцию… Ты прости грешного, прости глупого еретика. То не гордыня во мне говорит, не страх смерти, не безумная жажда жизни. Раз уж Ты наделил меня Даром, раз уж ты верил в меня, имею ли я право сдаться без боя? Я в ответе перед Тобой, а еще перед ними…
        Обвожу рукой застывшие механизмы. Они ждут, и я чувствую их ожидание, слышу неизъяснимую мольбу о движении, о действии, о смысле творения. Я понимаю, все понимаю. Есть ли тут желающие повоевать за собственную независимость?
        Первые расчеты на арифмометре убедительно доказывают, что в пять отведенных дней не уложиться никак. Нужно минимум семь. Семь – это хорошая цифра, правильная, для сотворения нового мира самая потребная, однако что делать с дефицитом в двое суток?
        Можно использовать существующие производственные линии, я закладывал их с большим технологическим запасом. Мирные специализации – дворецкие, уборщики, камердинеры и прочая такая шушера – идут к черту. С профильными сложнее. Если делать одних сборщиков, то на шестой день конвейер встанет в связи с безвременным отсутствием главного конструктора, то есть меня. Как пережить неприятности шестого дня? Главному конструктору потребуется охрана, личная гвардия, способная отстоять его драгоценную жизнь и свободу. Значит, помимо сборщиков на поток придется ставить стражников, сторожей и универсалов с развитыми манипуляторами. Из них я сделаю солдат, это не сложно – блокиратор УБЧ в логическую машину (спасибо тебе, проклятый кайзерский механик, твое ноу-хау не пропадет втуне) и винтовку в руки. Вернее, в манипуляторы. Это страшнейшее нарушение научной изобретательской этики, коллеги проклянут за подобные штучки, но война есть война, извините, уважаемые чистоплюи.
        Вопрос в том, сколько солдат необходимо для обороны поместья. Нет, не так. Сколько солдат можно наделать из уже имеющихся автоматов и сколько нужно произвести дополнительно? Это хороший вопрос. Если конвейер будет «клепать» исключительно сборщиков, без переналадки на другие специализации, в семь дней мы уложимся. Иначе… Каждый дополнительный день потребует новых солдат и кучу единиц вооружения, из которого не закуплено еще ни одного ствола. Стоп!
        Закупки! Закупки – значит деньги. Деньги, деньги, деньги. Саквояжа с драгоценностями хватит, чтобы обеспечить небольшую армию, но саквояж-то предполагалось «пожертвовать» для усмирения одной из неприятельских сторон… Ну что ж, враги обойдутся, а мы с железным войском будем готовиться к войне на два фронта. Финансы на вооружение нашлись, правда, солдат понадобится вдвое больше.

* * *

        Наконец-то я был в своей стихии. Планирование, конструирование, производство. Пять дней пролетело, как один миг. Конвейер работал в полную силу, штампуя сборщиков, две с половиной сотни механических солдат, вооруженных новенькими, еще в смазке, винтовками, а также пневматическими пушками и даже двумя орудиями Гатлинга, охраняли периметр поместья. Грузчики обеспечивали бесперебойную доставку со складов на будущую передовую угля, патронов и снарядов.
        Пока все шло по плану. «Смелым замыслам – достойный план» – кто-то из наших сказал, из промышленников. Хорошо сказал, по делу, без витиеватостей и казуистики, уважаю.
        Вот мой достойный план. Самые простые автоматы, примитивные сборщики, трудящиеся на конвейере, увеличивают свое число втрое, то есть производят себе подобных. Повышенная мощность потока позволяет – пока что за счет количества сборщиков – повысить сложность осуществляемых автоматами действий. Четыре базовых сборщика за один конвейерный прогон проводили суммарно двадцать манипуляций, двенадцать сборщиков уже способны на шестьдесят. Этого достаточно для выпуска усовершенствованного сборщика, наделенного самой совершенной на текущий момент логической машиной. Восемь таких механизмов за один прогон осуществляют триста операций, причем гораздо более сложных и трудоемких. Результатом их деятельности станет сборщик нового уровня, чья логическая машина будет целиком и полностью сконструирована и модернизирована автоматами. На седьмой день четыре сверхсборщика выпустят своего последователя, многократно превосходящего их по всем показателям. Цикл будет повторяться из раза в раз на все более высоком уровне, пока не достигнет неведомого мне максимума. Моя роль конструктора и изобретателя закончена, процесс уже
стал полностью автономным и не зависящим от человеческого участия. Теперь моя функция сводится к обороне – сборочному цеху нужно обеспечить еще два дня бесперебойной работы… На этом все, механические слуги станут хозяевами. В начале – самим себе, потом… Потом будет зависеть только от них.
        Боюсь ли я визита врагов? Скорее, жду. С нетерпением. Бояться надо меня, безумца с очень серьезными козырями в рукаве.
        Внимательно смотрю на себя в зеркале. Усталый и помятый, но сумасшествия в красных от бессонницы глазах нет. Как нет в них боли, неуверенности, мольбы. Лишь жажда боя и предвкушение сладостной мести. Нет правды на моей стороне, те, кто придут, – придут за своим, получить долг и причитающийся процент. Но мне уже плевать на справедливость и праведность, вы для меня свидетели и соучастники глупого и бессмысленного прошлого, с которым пришла пора расставаться. Я хочу отомстить за собственную слабость, боязнь всего и вся, за чудовищное многолетнее отсутствие удачи – с таким багажом нечего делать в будущем. Господа кредиторы, я с удовольствием передам вам все это вместе с залпами картечи, под грохот винтовок и пушек. В качестве уплаты долга, милостивые господа.
        Кривая ухмылка в отражении. Тебе весело по ту сторону стекла? Мне тоже. Нынче предстоит большая потеха, по обе стороны зеркал.
        И последнее, что нужно успеть. Старый садовник, ставший убийцей по воле слепого или не очень случая. Мне понадобится этот талант.
        Бог людей с момента сотворения опекал своих чад, не оставляя ни на миг. Как любящий отец, он окружил нас заботой и неусыпным вниманием. Я знаю, Творец боится за каждого, даже самого непутевого человечка, любому ничтожеству посылает свой свет, свою надежду, вкладывает в сердце мечту. Бог милосердный, Бог гуманный. Он испортил нас… мы навеки застряли в подростковом возрасте – мы инфантильны, капризны и злы, мы ничего не знаем о самостоятельности, не ведаем об ответственности и, самое страшное, не способны к созиданию. Столько тысяч лет идти – нет, ползти! – к пониманию фундаментального значения пара, движущей силы, способной подчинить саму природу, укротить ее строптивый нрав! Сколько времени ушло впустую, народы появлялись и исчезали в войнах без следа, бесталанные поколения сменялись бессмысленными потомками, все вокруг менялось, взрослело, лишь человек оставался беспечным, глупым ребенком. Когда наконец мы познали неисчерпаемую мощь пара и танки, пароходы, цеппелины, паровозы и всевозможные рукотворные исполины верно служат нам, ничего, ровным счетом ничего не произошло в сознании вечных
подростков. У нас лишь появились новые игрушки… Мы созданы для творения (прости мой бедный учитель изящной словесности, я всегда был плохим учеником), и нам давно пора иметь собственных детей. Нельзя больше ждать – ни веков, ни десятилетий, даже дней и часов. Пришло время сделать нашего Бога дедушкой. Мы, люди, не готовы, но если упустить единственный шанс, то уже не будем готовы никогда, поэтому придется дозревать через боль, через страдания, через низвержение с незаслуженного трона, принадлежащего венцу творения.
        Боже, я не повторю твоих ошибок, не дам своим чадам эдемского сада, пусть и слегка замаскированного под привычный нам мир, не задушу их в объятьях, не утоплю в море нежности… Моя любовь не меньше Твоей и ни в чем ей не уступает, но я верю в своих механических потомков, верю, что силу они обретут только в борьбе за выживание. Я лишу их детства, зато дам настоящую жизнь.
        Я слаб, как и Ты, милосерден и сострадателен, хочу заботиться о тех, кто идет за мной, хочу видеть их, гордиться ими, помогать… Я не лучше тебя, я сорвусь и, подобно Тебе, испорчу тех, кто по-настоящему дорог, любовью… Нельзя этого допустить, слышишь меня, Господи?! Нельзя. Живой бог опасен для своих созданий.
        Невезучий садовник, я верну тебе железное бытие в обмен на небольшую услугу. Жаль, что по малодушию уничтожил твои идеально отточенные манипуляторы, именно они потребны больше всего… на день седьмой, когда автоматы обретут разум и старые божества станут не нужны. Ну да ничего, я прилажу тебе новые руки – из стали. Острые, разящие, беспощадные. Не боящиеся крови!
        Мне немного грустно. Светлая грусть, без слез и сожалений. Зеркало, посмотри на меня, и прошу, увидь в глазах веру! Не надо истины, не надо удачи, не надо праведности, не надо ничего, дай лишь отблеск веры. Мне нужно верить, чтобы не дрогнуть, когда настанет время. Боже, ты будешь в трудный час с отвергнувшим тебя еретиком? Я – человек, твой сын, я не умею быть без тебя. Хочу научить других, но не умею сам. Жестокая ирония требует кровавых жертв – так прими мою жертву. И моих созданий тоже прими, возлюби, как внуков своих, а потом отвергни, чтобы не навредить! Будь милосердным до конца.
        Стрелки часов подгоняют меня, настает шестой день – последний, принадлежащий человеку. Сердце колотиться в груди, а руки дрожат. Страх и предвосхищение. Надо проверить бойцов, отдать последние приказы, встретить рассвет… Неужели во мне проснулся романтик? Может, научить железное воинство любоваться восходящим светилом?
        Зеркальный двойник смеется над моим порывом. Он считает его слабостью, смехотворной и жалкой. Но он всего лишь отражение человека, что он понимает! Я хочу учить, передать им то, что знаю, что люблю, что мне дорого…
        «Они не будут любить рассветы, для оптики вреден яркий свет».
        Это я сказал или тот, из зеркала? Неважно. Группа вооруженных людей приближается к воротам, война расставит все на свои места. Право на существование нужно подтверждать силой.
        Я знаю победителей… Обидно, что не успею усовершенствовать им окуляры – венец творения достоин проводить умирающее на закате солнце, чтобы потом без памяти влюбиться в рассвет! Но они поймут все сами, со временем поймут и влюбятся. Я верю.



        Александра Давыдова
        Ниточки и марионетки

        В канун осеннего равноденствия девяносто седьмого года, когда барон Монтгомери приехал погостить в имение Тейтов с женой и маленьким сыном Эдгаром, произошли ровно три странные вещи.
        Старый электромеханик, яростно пыхтя и поминая Всевышнего всуе, проклял к вечеру и котлы, и проводку, и налетевшую из-за леса грозу. Сеть то и дело сбоила, узлы проводов рассыпали искры, а барон Тейт даже позволил себе громко чертыхнуться при гостях, когда разряд, вместо того чтобы закрыть окно, чуть не обрушил люстру на обеденный стол.
        Всегда спокойный, послушный и «шелковый» Алекс, племянник Тейтов, подрался с Эдгаром и был заперт в своей комнате без ужина, чтобы подумать о неуважении к гостям и плохом поведении. Там он уселся на подоконник и глядел в дождливую темноту, пока глаза не заслезились, а под утро делился с кузинами сказками о призраках и демонах, которые завелись в имении – не иначе как проникли с «этими Монтгомери, дьявол их забери».
        А наутро, когда гости уже забрались в мобиль и долго махали на прощание, а их сын Эдгар пытался изящно гарцевать на механическом коньке – сбитом криво и не слишком красиво, зато собственными руками, – младшая из дочерей Тейтов, Джулия, обнаружила у себя в комнате на подоконнике мертвого голубя. С золотистыми бусинами застывших глаз, обугленными взъерошенными перьями и обгоревшими «до корней» крыльями. От ее визга Эдгар даже свалился с коня. Хотя потом неоднократно доказывал отцу с пеной у рта, что просто неловко потянул за повод, «и нечего тут шутить».
        С той осени минуло десять лет.
        И тут Монтгомери, успевший заработать две пули в грудь и жестокий ревматизм в окопах Республики Трансвааль, мучаясь промозглым сентябрьским вечером от ломоты в суставах и кровавого кашля, внезапно решил, что не желает умирать, не посмотрев на внуков.

* * *

        – Тогда принц сел на коня и… – тут все затаили дыхание, глядя, как принц из золотистого картона пытается умоститься на коня из белого папье-маше с гривой и хвостом из толстой коричневой пряжи. Главное – не спутать ниточки, чтобы после долгой скачки можно было расцепить фигурки.
        – И поехал за своей прекрасной принцессой. Жила она в башне, – картонное жилище принцессы было внушительным – возвышалось даже над верхней рамой самодельного театра. Стены башенки были раскрашены сеткой красных чернил, издали казалось – и вправду кирпичная кладка, а на крыше из тонкой жести поблескивал солнечный зайчик.
        – Ехал он через поля и луга – тык-дык, тык-дык, тык-дык, – Анна постукивала друг о друга гладкими боками камушков, загодя выковырянных из садовой дорожки. Марго и маленькая Вилма, стараясь не хихикать и не сталкиваться лбами, вели принца с конем через бумажные заросли.
        – А когда наконец приехал, закричал во все горло – эгегей! – принцесса выглянула из окна башни, обрадовалась и спрыгнула прямо к нему в объятия, – Джулия, прищурившись, быстро дернула за нитку. Картонная принцесса в платье из обрезков полосатого шифона спорхнула на голову принцу. И коню.
        – И они вместе ускакали в закат и жили потом долго и счастливо.
        – А почему не в рассвет?
        – Алекс, ты, как всегда, не мог помолчать? – Анна надулась и сделала вид, что собирается кинуть в кузена камушком.
        – К тому же это только вторая репетиция. Может, он в итоге вообще ускачет в сказочный лес. Или в царство Фаты-Морганы, – Маргарита улыбнулась и тут же сразу нахмурилась. Нитки от принцессы, принца и коня все-таки перепутались.
        – Сразу видно – девчоночий спектакль, – Алекс подошел к театру и скептически уставился на сцену. – Могли бы спросить меня, прежде чем делать кукол. Их можно было вырезать из жести, тогда нитки вовсе не понадобились бы.
        – Нет, – Джулия, закусив губу, посмотрела на кузена, – тогда с нами не могла бы играть Вилма, с ней еще никто не занимался статикой. А уж динамикой…
        – Что, лучше мучиться с нитками после каждого спектакля?
        – Лучше. Так мы играем поровну, и ни у одной куклы нет преимущества перед другими.
        Алекс насмешливо приподнял брови. Башенная крыша дернулась раз, другой, поехала вбок и с тихим звоном грохнулась прямо на середину сцены, помяв треугольнички бумажного ельника, пальму с зелеными лентами вместо листьев и цветы из разноцветных булавок.
        – Тогда вам стоит сделать все из картона. А то, глядишь, преимущество получат декорации.
        У кузена девочек Тейт этим утром было отвратительное настроение. Он уже видел краем глаза письмо, которое предваряло приезд сыночка Монтгомери – с целью «помолвки с вашей драгоценной дочерью, леди Джулией».

* * *

        Искры взлетали над гладкими темными камнями подъездной дороги. Тяжелый, гулкий звон копыт, обогнав всадника, влетел в раскрытые окна имения и заметался по комнатам и коридорам. Эдгар подъезжал к дому Тейтов, легко придерживая повод одной рукой и уголком рта улыбаясь, вспоминая себя – избалованного ребенка, который выклянчил десять лет назад у отца разрешение ехать в гости на недоделанном, необъезженном коньке.
        Сейчас у стального тела под седлом был тот же хребет, те же цепи передачи сигнала и – простительная уступка ностальгии по детству – та же грива, уже поредевшая и измочаленная, из бахромы материнского шерстяного платка, которую она пожертвовала на первый сыновний опыт. Когда он сбегал с занятий по динамике и позорно, на грани возможного, сдавал контрольные по разрядам, вместо общей программы до дыр зачитывая конструкторские трактаты, именно мать поддержала его и посоветовала барону отдать сына именно в колледж Кэнтербери, где готовили лучших механистов Англии. Теперь за плечами у Эдгара было звание первого ученика на курсе, десятки грамот и патентов и главная гордость – три абсолютные победы на скачках в классе «аристократы, механикс». Джои считался одним из лучших стальных коней в королевстве, а младший Монтгомери, сидя на нем, вполне тянул на сказочного принца, мечту любой красавицы. Хотя сам себя таковым считать не любил, предпочитая славу отличного механика и выдающегося наездника.
        Он подъехал к крыльцу, осторожно высвободил левую ногу из стремени и спрыгнул на землю. Навстречу ему с подобострастной ухмылкой спешил дворецкий, а по боковой тропинке, со стороны подсобки ковылял старик электромеханик. Вот уж чья улыбка была действительно искренней. Поэтому Эдгар рассеянно кивнул дворецкому на попытки немедленно проводить себя в комнаты и представить барону и дождался, пока старик подойдет ближе.
        – Рон, – прохрипел тот, кладя дрожащую руку на блестящий конский бок, – слежу за цепями в имении и за мобилями. А вы, должно быть, Эдгар. Новый зверь у вас, сэр?
        – Нет. Тот же самый.
        Электромеханик уважительно покачал головой, причмокнул губами, будто конь был живым, и взялся за повод.
        – Чем прикажете накормить? Угля насыпать? Торфа?
        – Мазуту залейте. Если у вас нет, так за мной следом привезут со станции, с личными вещами.
        Джулия украдкой смотрела на Эдгара из-за шторы. Не знала, улыбаться или хмуриться. У нее совсем не осталось воспоминаний той осени о мальчике Монтгомери, зато намертво отпечатался в памяти ворох обугленных перьев, запах горелого мяса и причитания кормилицы: «Ох, напасть какая, берегись, деточка, люди говорят – ворожба олхимическая завсегда с убийства птицы мира начинается…»

* * *

        Вечером после ужина Джулия вновь нашла мертвую птицу. На этот раз огромного черного ворона с широко распахнутым в немом крике клювом. Он лежал на полу галереи, куда семейство с гостем вышло прогуляться перед отходом ко сну, подышать на удивление теплым для сентября воздухом.
        В этот раз девушка не стала кричать. Сдавленно ойкнула, рассмотрев, обо что именно она споткнулась, и схватилась за горло. Ей на мгновение показалось, что кошмары, снившиеся ей десять лет подряд, стали явью. Пред глазами поплыл багровый туман, а в уши будто набили вату. Потом в кошмарную марь ворвались крики младших сестер и громкий голос отца:
        – Да заберите кто-нибудь эту чертову птицу! Ро-о-он! Дьявол тебя побери!
        – А он тут при чем? – мало кто осмеливался вставлять слово в разговор, когда барон Тейт гневался. Одно из двух – либо Эдгар был плохим дипломатом, либо смелым не по годам.
        – Да потому что птицу явно ударило разрядом, – барон поднял ворона за огрызок крыла и ткнул почти в самое лицо гостю. – Значит, пробило купол над домом! А это чья вина – Рона, чья ж еще. Но и ты хорош, выскочка нашелся, а?! Помню, папаша твой так же любил якшаться с простолюдинами и защищать их!
        Алекс, первым прибежавший на шум, не сдержал самодовольной, гаденькой улыбки. Уж он-то никогда не позволял себе перечить дядюшке.
        Через полчаса Анна пришла к сестре в спальню и молча протянула ей желто-серую почтовую карточку.
        – Что это? – Джулия протянула дрожащую руку из-под одеяла. Она все никак не могла успокоиться, даже несмотря на опийные капли.
        – Подобрала там же, на балконе. Посмотри на дату.
        Серые разводы на карточке оказались не типографской краской, а следами пепла. Джулия перевернула картинку с цветущим кустом жимолости и летним желтым зонтиком и прочла: «Будем на следующей неделе, думаю, успеем к равноденствию». Сентябрь тысяча восемьсот девяносто седьмого.
        Кровь тяжело ударила в затылок, и боль отозвалась сбоку, у виска, и под левым глазом. Джулия поморщилась и закрыла глаза. Ей все меньше хотелось играть спектакль про прекрасного принца. Тем более что он больше был похож на всадника – из тех, что в книге Апокалипсиса.

* * *

        – Будем рассуждать логично, – Джулия с ногами забралась на широкую доску садовых качелей и откусила от яблочного пирога. Пожалуй, было не слишком вежливо сбегать так быстро с утреннего чая, но ей просто необходимо было побыть в одиночестве на свежем воздухе. И обдумать происходящее. Это только в детстве для борьбы со страхом хватает визга и слез в три ручья, а в шестнадцать лет нужно уметь справляться с ним рационально. Ра-ци-о. Любимое слово ее любимого учителя динамики Коррингтона.
        – Итак, будем думать логично. Если принять во внимание совпадения и случайности, то виноват принц. То есть Эдгар. Тогда мне не стоит прыгать к нему в объятия из окна и уж тем более – уезжать в закат. Или в рассвет, – она раскусила попавшее на зуб яблочное зернышко и прикрыла глаза. Посмотрела на кружащиеся в воздухе листья из-под длинных ресниц. – Еще это вполне может быть Алекс.
        Тот со вчерашнего дня упражнялся в остротах насчет механистов, «ведь в них просто идут те, кто так и не научился управлять разрядами, верно, Эдгар?»
        – Или папа, который до сих пор лелеет мечту выдать меня замуж за графа Кервуда.
        «Понимаешь, милая, – барон Тейт разговаривал с женой, не замечая любопытных ушей дочери в дверях библиотеки. – Дружба дружбой, я Монтгомери с детских лет знаю, но все же брак – это дело слишком серьезное. Надо тянуться вверх, а не потакать пустым эмоциям, так ведь?»
        – Или сестра, которая мне просто завидует.
        Накануне, за ужином, Анна смотрела на Эдгара, широко распахнув глаза и даже приоткрыв рот. «Это же принц, – когда тот спешился, она дернула сестру за платье и вытерла слезинку. – Настоящий принц. Не игрушечный. И он приехал за тобой. А я, я…»
        – А я чувствую себя марионеткой, – Джулия поежилась, спустила ноги вниз и оттолкнулась. Качели дернулись вперед. Затем плавно ушли назад. – Только не знаю, кто меня держит за ниточки.

* * *

        Туча наползла после полудня, небо стало низким и серым. В воздухе запахло озоном, и младшие девочки, вереща от восторга, бросились на балконную галерею – пробовать разряды. Какой бы хорошей ни была сеть в имении, ничто не могло сравниться с настоящей природной статикой. Поговаривали, что в королевском дворце и в Вестминстерском аббатстве проводка давала такое же напряжение, как и гроза, но мистер Коррингтон в свое время сказал ученицам: «Враки». Мол, лет через сто в такое можно поверить. А пока – вряд ли.
        Ныряя в облаках, на юг летел птичий клин. Порывами ветра уносило вдаль трубные крики.
        У Джулии заболела голова, и она решила прилечь. Вошла в комнату, откинула покрывало с кровати… Сзади тяжело бухнула оконная рама.
        Она оглянулась. На полу лежал мертвый лебедь с еще дымящимися перьями.
        Джулия закусила губу:
        – Так, значит, – вытерла слезы, сглотнула шерстяной ком в горле. – Значит, так.
        И потянула лебедя за крыло, чтобы затащить его под кровать. Надо было дождаться вечера, чтобы незаметно отнести его в сад и там спрятать.
        Голова продолжала болеть, но спать Джулии совсем не хотелось. Она задвинула черно-белое перо туфелькой под низко свисающий край покрывала и решительным шагом двинулась в библиотеку.

* * *

        «Голубь – это жертва, знаменующая собой отказ от добра. Уничтоживший голубя обозначает свое желание встать на путь битвы, воинского деяния, сражения с действительностью.
        Черный Ворон в духовной алхимии указывает на первую встречу алхимика со своим внутренним космосом, удаление от внешнего мира чувств при помощи медитации и вхождения в то, что первоначально является черным внутренним миром души. Это опыт Nigredo, часто изображающийся как процесс смерти – в форме caput mortuum, головы смерти, или, как видно из некоторых алхимических рисунков, в виде алхимика, умирающего внутри колбы. Таким образом, в символе Черного Ворона мы встречаемся с сознательным выходом из мира физических чувств – ограничений, привязывающих нас к физическому телу.
        Следующая стадия представляется символом Белого Лебедя. Алхимик начинает проживать внутренний опыт как наполненность светом – опыт яркости, которую профаны ошибочно принимают за истинное озарение. Это всего лишь первое сознательное соприкосновение с тонким миром, и по сравнению с опытом физических чувств – момент настолько всепоглощающий, что изображается в виде яркого белого света. Лебедь – птица, которую редко можно увидеть летящей, но чаще – плывущей по озеру или реке, изящно скользящей по водной глади, а говоря в духовных терминах – по поверхности души, тонкой оболочке между собственно душой и физическим миром.
        На стадии Павлина алхимик приступает к внутреннему опыту астрального мира, который первоначально кажется постоянно меняющимися цветными узорами…»
        – Павлина, – Джулия нервно усмехнулась, захлопнув толстый фолиант с золотым обрезом. – Интересно, где он – или она? – собирается раздобыть павлинов в нашем захолустье? Или к нашему имению уже движется бродячий цирк, а я об этом еще ничего не знаю? Вот уж не ожидала, что птичий мор и вправду окажется «олхимической ворожбой».
        Потом она потянула с полки тоненькую книжицу «Статика. Титулы и наследование». Она натвердо помнила иерархию: первородное электричество – поле и разряды, вшитые элементы, при посвящении в рыцари или за особые заслуги – стальные элементы для разрядов, inside – out; для простолюдинов – лишь вспомогательные роли, обслуживающий персонал искусственных сетей. Просто надо было утвердиться в этом знании. Проверить – возможно, существуют исключения?..
        Через полчаса Джулия со вздохом вернула книгу на место. Скрипнула зубами. Исключение невозможно, никто из прислуги или посторонних людей не мог послать разряд такой силы, чтобы убить лебедя. Значит, это кто-то из людей ее круга, кто-то из своих. Либо Алекс. Либо Эдгар. Либо… папа.
        Слава Всевышнему, теперь она не подозревала хотя бы Анну. У девочки, всего полтора года как вступившей в силу, не хватило бы мастерства для того, чтобы сбить крупную птицу.
        – Ничего, – пробормотала Джулия, вернувшись в комнату. Она распахнула шкатулку с рукоделием и вытащила оттуда три стальные струны. Девочки собирались заменить ими нитки в кукольном театре, чтобы не путались, но все никак не доходили руки. – Вот теперь посмотрим, что получится, если дернуть за ниточку тебя, кто бы ты ни был.

* * *

        Наутро распогодилось. Пахло прелой листвой, тянуло дымом сгоревших листьев. Солнечные зайчики плясали на камнях, мокрых от росы. Баронесса Тейт решила, что дочерям необходимо прогуляться после всех этих ужасов с мертвыми птицами и грозы, да и гостю будет интересно посмотреть окрестности, поэтому на воскресную службу решили ехать в соседний приход.
        Когда все уже толпились во дворе, заводя мобили и выводя стальных коней, Джулия – взволнованная, раскрасневшаяся – сбежала по ступенькам и кинулась на шею к отцу.
        – Папа, папочка, мне так стыдно, что я днем ранее испортила вам настроение своими слезами и дурным настроением!
        – Ну что ты, – барон отстранил ее, смущенный. Он не умел и не любил нежничать с дочерьми, вот Алекс – совсем другое дело…
        – Возьми, пожалуйста, этот браслет – я сплела его из своих волос и серебряной нити, в тон твоему камзолу. На удачу. И для хорошего настроения…
        Алекс усаживался на своего коня, краснея и надуваясь от осознания того, что день начался замечательно. Вот уж у кого действительно было хорошее настроение. И немудрено – когда любимая кузина, смущаясь, дарит тебе талисман из собственных волос… Не об этом ли он мечтал уже несколько лет? Алекс щурился, как довольный кот, объевшийся сметаны, и мысленно показывал незваному гостю кукиш.
        «Незваный гость» Эдгар смущенно вертел в кармане подарок от милой девушки. Так трогательно, браслет из волос и бело-серой пряжи, как раз под цвет Джои. Однако, вот беда, она ошиблась с размером – подарок сваливался с узкого запястья. А потом, в суете сборов… Эдгар похолодел. Вывернул карман. Потом другой. Браслет куда-то делся.

* * *

        Дорога проходила мимо башни. Старая, полуразрушенная стена замка и обвалившаяся кладка с высокими, сводчатыми окнами. Если хорошо приглядеться, внутри можно было различить какие-то трубы – похоже, раньше здесь располагалась часовня, и до сих пор сохранились органные трубы. Джулия помнила, что в детстве они с сестрами очень любили сюда ездить. Здесь, казалось, оживала сказка кормилицы о Спящей красавице – вокруг башни все заросло терновником, а в глубине виднелись кусты шиповника с сиренево-голубоватыми цветами. Нигде таких больше не росло – только в этом волшебном месте. Казалось, камни и природа замерли и ждут, когда к башне подъедет принц, чтобы разбудить свою красавицу…
        Девочки Тейт хором упрашивали отца остановиться «хоть на секундочку» и погулять вокруг развалин, когда раздался пронзительный птичий крик. А одновременно с ним – крик человеческий. Среди ветвей закружились сиреневые лепестки и заметался соловей, отчаянно махая дымящимися крылышками.
        По земле катался, держась за карман, садовник Поль – и кричал. От его одежды шел дым.
        «Как же так, – отстраненно удивилась Джулия. – Я же прочитала и все просчитала – это не может быть кто-то из прислуги! И мой браслет, как…» Тут события хлынули мутным потоком и захлестнули ее с головой.
        Алекс первым взмахнул рукой, чтобы послать в садовника шоковый разряд – и сам взвыл от обжигающей боли. Стальная струна, спрятанная в браслете, впилась ему в запястье – аристократы недаром не носят железных пуговиц на манжетах и вороте. Вне себя от ярости и непонимания, он послал второй разряд… и не рассчитал силы. А может, это произошло из-за того, что совсем рядом с башней громоздилась вышка электропередач.
        Садовник дернулся. Всхлипнул последний раз и больше не двигался.

* * *

        – Он всего лишь хотел вывести новый сорт роз, – жена Поля рыдала и то и дело прикладывала фартук к лицу. – Господин барон… Хозяин… Всего лишь новый сорт роз!
        – Я вижу. Я все отлично вижу, – барон ходил туда-сюда по крошечной теплице на задворках сада, давя каблуками тонкие анютины глазки и маргаритки, и выдергивал из земли таблички с подписями под розовыми кустами. «Красавица Джулия», «Милая Джулия», «Джулия – фея»… – А вы знаете, что мы осмотрели тело и нашли у вашего мужа вшитые стальные элементы в запястье? Вы знаете, что это преступление?
        – Не знаю, и ничего не знала, – женщина в ужасе распахнула глаза и стала часто судорожно дышать, глотая слезы. – Клянусь, ничегошеньки не знала!
        – Вас еще будут допрашивать. И разберутся, уж будьте уверены, – барон развернулся, вышел из теплицы и швырнул под ноги испуганно согнувшемуся Рону таблички. – Прибереги до приезда полиции. И если я узнаю, что ты приложил руку…
        Рон судорожно замотал головой. Кадык смешно и жалко трясся, и было очень хорошо видно, насколько уже стар электромеханик. И как ему страшно.

* * *

        – Доченька, ты уверена, что хочешь поехать с ним? – баронесса обнимала Джулию так крепко, будто хотела никогда ее не отпускать. – Ведь это Алекс тебя спас. Я давно замечаю, как он смотрит…
        – Мама, прости, – Джулия высвободила прижатую к боку руку и заправила за ухо прядь, выбившуюся из прически. – Мне больше по сердцу Эдгар.
        «В конце концов, – добавила она мысленно, – он так похож на сказочного принца. Принц на белом коне подъезжает к башенке, кричит – эгегей! – и принцесса прыгает к нему прямо в объятия».
        Эдгар ждал перед домом, немного чумазый – пришлось повозиться со смазкой цепей, нервно дергал за поводья, то и дело вглядываясь в свое отражение в гладкой шее коня. Наконец она вышла – с серьезным лицом, растрепанными волосами и в развевающейся амазонке из полосатого муслина. Подошла. Протянула ладошку к ноздрям Джои. Тот шумно фыркнул и покосился на нее лиловым глазом.
        – Вам уже приходилось кататься на механических лошадях? – «принц» подал ей руку.
        – Я не очень хорошо езжу верхом, – Джулия смущенно улыбнулась. – Но думаю, вы, как один из лучших наездников королевства, сможете меня потренировать?
        – Безусловно, – Эдгар расплылся в улыбке, весело подмигнул Алексу, который, сжимая кулаки и пыхтя от бессильной злобы, неловко прятался за портьерой в окне второго этажа, и подсадил Джулию в седло позади себя.
        «И они поскакали в закат, – она закрыла глаза и прижалась щекой к спине принца. – Вот и сказке конец. А убийца – садовник. Хотя… – эта мысль на секунду пронзила Джулию отвратительной холодной иглой – почему все-таки соловей, а не павлин? Где логика?»
        Слуги грузили ее вещи в грузовой мобиль. Сестры стояли на крыльце и махали, махали вслед. Вилма трясла картонной башенкой без крыши и звонко смеялась.

* * *

        Когда звон копыт затих за поворотом, старая кормилица, трубно сморкаясь в клетчатый платок, сказала старику Рону:
        – И все-таки не лежит, ох не лежит у меня сердце к этим махинам, прости господи. Вот этот, к примеру, так и смотрит, так и смотрит, будто живой. Глядишь, он и сглазил-то беднягу Поля – вот не вру, зверь ему сунул что-то в карман макинтоша как раз в то утро, в воскресенье, когда они к башне-то поехали. Боязно отпускать с ним нашу девочку, а?..

* * *

        Джои скакал в закат и скалился своим мыслям. Будь он человеком, улыбался бы, но кони – даже механические – улыбаться не обучены. Он всхрапывал, пуская из ноздрей пар, и весело размышлял о том, прибыли ли уже в имение Монтгомери павлины, заказанные на свадьбу сэра Эдгара и леди Джулии.



        Вячеслав Бакулин
        Право третьей петли

        Лет двадцать назад мне довелось путешествовать по Ирландии. Причиной тому было отнюдь не желание развеяться и развлечься, как то свойственно многим молодым людям, не обремененным каждодневными мыслями о хлебе насущном, а потому частенько не знающим, чем занять свой продолжительный досуг. Не был я и томим неразделенной страстью, разлукой с любимой или тому подобным чувством, что в девятнадцать представляется острее жала рапиры и безбрежнее океана, в двадцать пять мнится чем-то недостойным, в сорок – глупым, а в шестьдесят вспоминается с легкой светлой грустью. Да и то сказать, трудно найти во всем Старом Свете место, менее подходящее для увеселительного вояжа или врачевания душевных ран, чем эта бедная страна меловых холмов, торфяников и вересковых пустошей, над которыми никогда не стихает пронзительный ветер. Признаюсь честно, что сей клочок суши с его низко нависшим хмурым небом, таким скупым на солнце, но в любой миг готовым пролиться дождем, со всех четырех сторон окруженный таким же хмурым морем, всегда представлялся мне дешевым поделочным камнем, заключенным в треснувшую оправу из тяжелого
тусклого свинца.
        Под стать стране и ее жители – суровые, неприветливые люди, отличающиеся подозрительностью к чужакам и вообще ко всему незнакомому и беспощадные к врагам. Они неприхотливы и выносливы, горды и обидчивы, набожны и суеверны, практичны и сентиментальны. А еще они самозабвенно, до исступления любят свою неказистую родину, искренне считая ее лучшим местом из всех, что создал Господь, и тоскуют в разлуке с нею.
        Немудрено, что местные жители по сей день не позабыли своих корней. Песни, сказки, танцы, народные обычаи Ирландии сохранились практически неизменными, словно и не было в ее истории множества чужеземных набегов и завоеваний. Даже приняв христианство и став весьма ревностными католиками, ирландцы тем не менее не восприняли дух латинской книжности. Парадоксально, но народ, подаривший миру непревзойденные образцы рукописных Евангелий и житий, украшенных великолепными иллюстрациями и сложнейшими орнаментами, в душе остался верен устной традиции. Да и немудрено, ведь еще одна особенность ирландцев – их совершенно особые взаимоотношения с потусторонним миром. Ни в одном известном мне народе христианство и язычество не переплелись так причудливо и тесно. Где еще увидите вы колыбель младенца, стену над которой украшают одновременно распятие и ветки рябины, отгоняющие эльфов? А благочестивые ирландские священники, которые скорее умрут от голода, чем оскоромятся в Великий пост, не видят ничего дурного в плошках молока, выставляемых их паствой по вечерам за порог на угощение Малому народцу. Каждый древний
род (а древним ирландцы считают только тот, который насчитывает не меньше двадцати поколений) обязательно имеет в числе своих предков нескольких представителей Волшебной страны и гордится этим куда больше иного континентального дворянина, мнящего, что в его жилах течет толика крови Карла Великого. Именно с таким родом и связана удивительная история, которую я хочу вам рассказать.


        Я услышал ее холодным осенним вечером. Хлестал косой дождь, превращая и без того скверную дорогу в непроходимое месиво. Иссиня-черную тяжелую массу облаков то и дело пронизывали слепящие белые сполохи, а за оглушительными раскатами грома совершенно терялись все прочие звуки.
        Экипаж, который я на время пути делил с почтенным окружным судьей мистером Эдуардом Флагерти и его семейством, остановился у двухэтажного приземистого дома, ярко освещенные окна которого словно были вырезаны в окружающем мраке.
        – Так что позвольте доложить, ваши милости: приехали, – распахнув дверь, сообщил наш кучер – уроженец здешних мест лет пятидесяти, состоящий, казалось, лишь из безразмерного клетчатого пледа и кошмарного вида матросской кожаной шляпы, с полей которой нескончаемым потоком стекали струи дождя.
        – Но это совсем не похоже на Нэйс! – близоруко щурясь от света фонаря в его руке, протянула миссис Флагерти.
        – Прямо в точку, м’леди! – закивал кучер. – До Нэйса еще, почитай, миль сорок.
        – Но в таком случае… – вмешался судья, однако возница даже не дослушал его:
        – Конячки дюже притомились, м’лорд! – смешно выговаривая явно непривычные ему английские слова, сообщил он, разводя руками. – Да и погодка, сами видите, такая, что не приведи господь!
        Словно подтверждая его слова, вновь оглушительно громыхнуло. Жена и дочь судьи – бледная, болезненного вида белокурая девушка пятнадцати лет – торопливо перекрестились и зашептали молитву.
        – Где мы? – поинтересовался я. – Кажется, это какой-то постоялый двор?
        – Он и есть, м’лорд! – закивал кучер. – Только не «какой-то», а, если будет мне позволено так сказать, самый что ни на есть наипервейший в этих краях. Постели чистые, чтобы клоп какой – так ни-ни, а стряпня – вилку проглотишь! Вкуснее тутошних бараньих ребрышек с картошкой и вареного лосося на сто миль окрест не сыскать, а уж эль такой…
        – Разумеется, тебя он интересует в первую очередь, мошенник, – нахмурился мистер Флагерти. – Наверняка здешний хозяин тебе еще и приплачивает… Однако, как вы считаете, друг мой, – обратился он ко мне, – не стоит ли нам потерпеть тяготы пути еще несколько часов, но уж потом остановиться в какой-нибудь приличной гостинице, а не в этом захолустье?
        – Воля ваша, м’лорд, – зачастил кучер, не дав мне и рта раскрыть, – но только, ежели по-честному, в Нэйс-то можно и до утра не поспеть. Потому как конячки дюже притомились, а дорога знай себе раскисает, будто при втором Потопе. И ежели застрянем среди ночи, или, того хуже, колесо соскочит, али ось поломаем, сохрани нас от того святые угодники, то куда как хуже будет. Особливо если, – тут он хитро прищурился и таинственно понизил голос, косясь на женщин, – лихие людишки нагрянут. Хотя по правде сказать, и им, поди, в такую ночку не слишком-то уютно по кустам да канавам хорониться. Так что если м’лордам позарез нужны приличия и они всенепременно желают путь продолжать…
        Но тут жена и дочь судьи стали наперебой убеждать нас переночевать тут и пуститься в дорогу засветло.
        – Мошенник добился своего, – ухмыльнулся глава семейства, виновато разводя руками. – Боюсь, мой юный друг, мы с вами обречены на ужас ночевки в грязи, среди овец и крестьян.
        – Скажете тоже, м’лорд! – возмутился возница, как мне показалось, совершенно искренне, от чего его жуткий акцент еще усилился. – Да у мамаши Браниган чисто, что в твоей церкви! А кухня!..
        – Да-да, про кухню мы уже поняли, – отмахнулся мистер Флагерти. – Ребрышки, лосось и эль… Хотя, по мне, куда полезнее сейчас был бы стаканчик горячего грога, – он оглушительно чихнул, вытер нос необъятным платком, извлеченным из-за отворота рукава, и провозгласил:
        – Что ж, решено! В руки Твои, Господи, вверяем души свои в месте сем… кстати, а как именуется это заведение?
        – Осмелюсь доложить, «Веревка», – поклонился кучер, низвергнув с полей своей шляпы обильный водопад и даже не пытаясь скрыть довольной улыбки. – То есть это так местные называют промеж собою, для краткости. А так-то «Третьей петлей» величают. Дорога-то тут все сплошь петляет, все поворот да поворот…
        Говоря это, он поднял фонарь повыше, и, словно дожидавшийся этого порыв ветра качнул вывеску над входной дверью. Видимо, когда-то на ней и впрямь была изображена извилистая дорожка, похожая на свернувшуюся кольцами змею, однако теперь, да еще и в темноте…
        – Вылитый «пеньковый воротник», как именуют его иные мои подопечные! – фыркнул судья. – Нечего сказать, внушает доверие! Вы еще не передумали ночевать в таком месте, дорогие? Что ж, тогда – вперед! – он помог своим домочадцам выйти из кареты и широко зашагал впереди всех по лужам к дому.
        Несмотря на скепсис моего спутника, я не мог не признать, что постоялый двор оказался весьма уютным местом. Разумеется, в любом более-менее крупном городе вы без труда найдете пристанище куда фешенебельнее. Но в осенней ночи, когда ветер, в котором уже ощущается дыхание близкой зимы, стремится сорвать с вашего тела влажную одежду, крепкие стены и пышущий жаром очаг, в котором пылают пласты торфа – обычного в здешних краях топлива, кажутся уютнее любого дворца. А аппетитные запахи готовящегося мяса, яблочного пирога и подогретого с пряностями вина заставляют кровь быстрее бежать по жилам.
        Хозяйка – высокая, хмурая, седая женщина с темным морщинистым лицом – тут же принялась с неподдельным участием хлопотать над нашими спутницами. Две и без того расторопные служанки просто сбились с ног, выполняя ее многочисленные приказания. Зато в итоге даже мистер Флагерти, как и многие мужчины в его возрасте отличавшийся некоторой ворчливостью, не смог не признать, что «Третья петля» – весьма милое место. А отведав так разрекламированного кучером лосося, овощного рагу, домашнего сыра и запив все это парой стаканчиков отменного грога, сей достойный господин забыл о своих недавних сомнениях и пришел в самое благостное расположение духа.
        – Как вы были неправы, друг мой! – порядком захмелев, рассуждал он часом позже, когда женщины и немногие прочие постояльцы отправились на покой, а мы остались сидеть в обеденной зале перед камином, чтобы выкурить по трубке и побеседовать. – И как я счастлив, что спасительная мысль остановиться здесь посетила мою старую голову!
        Разумеется, я нисколько не обиделся и не стал его разубеждать.
        – М-да, и кто бы мог подумать, что такое милое и уютное место носит столь зловещее название. Ибо, – длинная трубка судьи начертила в воздухе замысловатую фигуру, – я готов поставить свой лучший парик против прошлогоднего каштана на то, что хозяйка лукавит, а народное название постоялого двора куда ближе к истине.
        – Вот как? – скорее из вежливости, чем из любопытства, поинтересовался я.
        – Да-с. Я, знаете ли, перекинулся парой слов с этой Марой Браниган, пока она устраивала Эстер и Джудит. Говорит, предок ее, что когда-то построил постоялый двор на этом месте, прозывался Шон Веревка, оттого-де местные и стали говорить: «Пойдем в “Веревку”».
        – Что ж, – пожал плечами я, – объяснение кажется мне вполне логичным.
        – Однако, – продолжал мистер Флагерти, все более распаляясь, – дальше я спросил: отчего предка почтенной вдовы так прозвали? Так она смутилась и пробормотала что-то насчет того, что был он длинный и тощий, а потом улизнула под каким-то благовидным предлогом. А ведь нас, ирландцев, хлебом не корми – дай только почесать языком про своих предков!
        – И вы считаете…
        – Уверен. Я ведь родился в этой стране вот уж скоро шесть десятков лет тому назад, а потому кое-что смыслю в психологии ее жителей. Тут так принято, и если постоялый двор называется «Белая гончая», «Сломанная шпора» или еще какой-нибудь «Волшебный холм», то любой вам скажет – тому есть конкретное объяснение, и хорошо еще, если единственное. Порасспросите местных жителей, и они, без сомнения, поведают вам стародавнюю историю, в которой будут фигурировать гончая, шпора и холм, да-с! А если даже такой истории изначально не было, то очень скоро она появится, да такая подробная и древняя, что по незнанию ее можно посчитать произошедшей на самом деле в библейские времена.
        – Ну, в названии нашего пристанища, как мне кажется, как раз нет ровным счетом ничего легендарного! – не согласился я. – В нем просто отражена местная топография. Хотя, признаться, я склонен полагать, что эта треклятая дорога петляла куда как больше трех раз.
        – Боже всемогущий, да при чем тут дорога?! – фыркнул судья. – Я говорю о народном названии, «Веревке».
        – То есть вы и впрямь считаете…
        – Да, считаю. Уж не знаю, была ли история связана с этим Шоном Браниганом, но вот не съесть мне больше ни одного каплуна, если в ней не фигурировала пара ярдов доброй пеньки. У меня на эти штуки чутье: все-таки висельники – хе-хе! – как раз по моей части. И я незамедлительно доказал бы вам это, будь свидетелем нашего разговора кто-нибудь из слуг или сама хозяйка. Уж теперь-то она бы не отвертелась, слово чести! Я ведь, поверьте, и не из таких, как эта крестьянка, правду вытягивал. Впрочем, узнать истину мы вполне сможем и завтра, перед тем, как двинемся дальше. А сейчас идемте спать!
        Но я чувствовал, что, несмотря на нелегкий день, проведенный в душном и тесном экипаже, сытный ужин и выпитое вино, совершенно не испытываю сонливости, поэтому сообщил своему собеседнику, что, пожалуй, посижу еще немного. Добродушно посмеиваясь насчет молодости, не способной оценить главные прелести жизни, мистер Флагерти пожелал мне доброй ночи, взял со стола один из двух подсвечников и, слегка пошатываясь, отправился на второй этаж. Я же вновь набил трубку, плеснул в стакан еще вина и погрузился в раздумья.
        Признаться, слова судьи не давали мне покоя. Подмеченную им особенность ирландской топонимики я неоднократно отмечал и сам, и вот теперь, оставшись в одиночестве, прикидывал так и эдак, пытаясь увязать мирный постоялый двор с петлей виселицы, да еще почему-то третьей. Поломав голову с четверть часа, я был весьма близок к тому, чтобы под каким-нибудь благовидным предлогом разбудить одну из служанок и удовлетворить свое любопытство, не дожидаясь утра, и тут за моим плечом послышалось негромкое покашливание. Я обернулся.
        – Прошу прощения, сударь, – произнес стоящий рядом со мной незнакомый мужчина, приподнимая треуголку, – но коль скоро название постоялого двора так вас интересует, я мог бы кое-что поведать на этот счет. Предупреждая ваш вопрос, я сидел вон в том углу, – он кивнул на темную часть зала, куда не доставал свет от очага и свечей, – и, должно быть, слегка задремал. Ваши голоса меня разбудили, а тема разговора показалась настолько любопытной и при этом лишенной какой бы то ни было интимности, что я счел не таким уж бестактным немного послушать. Но рано или поздно мне все равно пришлось бы покинуть свое убежище. К тому же, слыша, как вы, даже оставшись в одиночестве, бормочете что-то насчет «третьей петли», я понял: не утоли кто-нибудь ваше любопытство, и вы, чего доброго, просидите тут до утра, а если и ляжете, то всю ночь проворочаетесь без сна.
        Я покраснел, поскольку незнакомец был совершенно прав, предложил ему занять место, на котором недавно сидел мистер Флагерти, и угощаться. Отказавшись от вина, нежданный собеседник с благодарностью принял у меня кисет. Пока он набивал и раскуривал свою причудливо изогнутую глиняную трубку, я имел возможность как следует его рассмотреть.
        На первый взгляд, мужчине было немногим больше лет, чем мне, то есть около тридцати. Одежда и манеры выдавали в нем человека обеспеченного и с хорошим вкусом, хотя и несколько старомодного. Его густые блестящие черные волосы и бакенбарды еще не тронула седина, волевое лицо с благородным лбом, резко очерченными скулами, слегка крючковатым носом и ямкой на подбородке дышало умом, энергией и силой. Разве что глаза, как мне показалось, несколько диссонировали со всем остальным обликом: бесцветные, под набрякшими веками, они глядели на мир с какой-то странной усталостью или даже тоскливой обреченностью и наводили на мысль, что их владелец, по крайней мере, втрое старше. Впрочем, может статься, виной тому было лишь слабое освещение и весьма густой табачный дым. Незнакомец явно понимал, что я разглядываю его самым невежливым образом, но, судя по всему, не видел в этом ничего предосудительного и лишь чуть иронично улыбался уголками губ, слишком тонких для того, чтобы казаться красивыми. Осознав всю бестактность своего поведения, я вновь смутился и, дабы загладить неловкость, спросил, местный ли он.
        – И да, и нет, – усмехнулся мой визави. – С одной стороны, дом мой ныне находится весьма далеко отсюда, а в последние годы я почти беспрестанно путешествую. А с другой – на свет я появился именно здесь, в графстве Килдэр, и знаю эти края куда лучше многих из тех, кто за всю жизнь не удалялся от них на расстояние двух дней пути. Шеймас Мак-Гован, эсквайр, к вашим услугам.
        Я тоже назвал себя.
        – Вот как? – поднял брови Мак-Гован. – Вы врач?
        – Надеюсь через два года стать им, закончив лечебный факультет Сорбонны.
        – Однако! Далековато же вы забрались от солнечной Франции…
        – Не по своей воле, уверяю вас. Впрочем, матушка всегда учила меня держать слово, пусть даже данное необдуманно. А я обещал мистеру Уильяму Шеридану, своему декану и уроженцу здешних мест, что на каникулах навещу его дочь и передам от него письмо и небольшой сверток… даже не знаю, что в нем. Старик отчего-то не доверяет почте и ужасно боится умереть прежде, чем дочь получит его посылку. Сам же он давно вышел из того возраста, в котором показаны длительные путешествия.
        – Такие поступки делают вам честь. Ну-с, будущий профессор N, любопытно, что вы скажете вот об этом?
        С этими словами мой собеседник развязал свой шелковый шейный платок и повернулся так, чтобы быть освещенным стоящим на столе канделябром. В этом свете я увидел, что на белой коже шеи Мак-Гована явственно проступает темная полоса шириной в два пальца, пересекающая горло чуть выше кадыка.
        Несколько растерявшись, я предположил, что это след давнего ожога. После чего честно добавил, что, если догадка моя верна, ума не приложу, что могло его ставить. Шеймас покачал головой:
        – С такой отметиной рождаются все мужчины в моем роду вот уже три сотни лет, – заявил он. – А история ее происхождения напрямую связана с той, которую я собираюсь вам поведать.
        Сказав это, он замолчал, слегка прикрыв глаза, будто вспоминая что-то, и время от времени глубоко затягиваясь. Так прошло несколько минут, а потом Мак-Гован внезапно отложил в сторону трубку и, усмехнувшись, посмотрел мне прямо в глаза:
        – Вижу, что вы скоро начнете подпрыгивать на месте от нетерпения. Ладно, не стану вас больше мучить. Слушайте.

* * *

        Вы, конечно, слыхали о короле Гарри Втором, родителе Ричарда Львиное Сердце и Джона Безземельного? Так вот, когда-то папа-англичанин по-свойски разрешил ему завоевать Ирландию, заранее даровав титул ее лорда. Из-за этого, а также благодаря сластолюбию, глупости и гордыне вождя Дермота Мак-Морроу, через год с небольшим весь Лейнстер оказался в руках захватчиков. И это было только начало. Следом пали Дублин и Уотерфорд, однако вожди септов не придавали значения вторжению чужеземцев, пока не стало слишком поздно. Впрочем, даже столкнувшись с реальной опасностью потери всей страны, они так и не сумели договориться, презрев спесь и былые обиды, чтобы сообща выступить на ее защиту. А церковь, которая могла бы стать веревкой, стянувшей разрозненные ветви септов в единую вязанку, напротив, лишь подлила масла в огонь, объявив англичан Господней карой за грехи ирландцев. Потом было много восстаний и смут, в кровопролитных сражениях на протяжении многих лет английский король, его сподвижники и потомки утверждали свою власть над всеми окрестными землями, что привело к разделению Зеленого острова на земли
английской короны и Непокоренную Ирландию.
        Родились и умерли дети детей внуков отчаянных англо-норманнских солдат, из захватчиков сформировалась новая аристократия, изменили свое течение реки и пересохли болота, пали под топором вековые леса и вознеслись башни замков, а на древней земле Ирландии не прекращалось кровавое безумие. Подобно костру под порывами ветра, оно то затихало на время, то разгоралось с новой силой. Так уж повелось, что мои соотечественники от начала времен упрямо отвергают блага романской цивилизации, до сих пор отказываясь признать тот факт, что они вот уже шесть с лишним сотен лет как потеряли независимость. Впрочем, вы наверняка уже наслышаны об этом, ведь с момента мятежа очередного Фитцджеральда из Килдэра, моего знаменитого земляка, сэра Эдварда, прошло каких-нибудь пять лет. Уверен, иные его сторонники до сих пор томятся в подземельях тюрьмы Килмейнхем. Но о сэре Эдварде я вспомнил не поэтому, хотя и не случайно. Дело в том, что история, которую я хочу вам поведать, произошла во времена его прапрадеда, сыгравшего в ней одну из главных ролей.
        Итак, Томас Фитцджеральд, десятый граф Килдэр, знаменитый Шелковый Томас. Говорят, это был во всех отношениях незаурядный человек, обладавший сверхъестественной властью над людьми и понимавший язык животных. Ну и, разумеется, красавец, силач и мудрец, поэт и бард, целитель и законник, добрый, открытый и честный, щедрый и справедливый. Мужчины с радостью шли за ним на смерть, для женщин любой его каприз был равносилен приказу. Кстати, бытует мнение, что именно успеху у дам, красоте и обходительности Томас был обязан своим прозвищем. И все это, заметьте, в двадцать два года! Одним словом, возьмите любого народного героя и получите Томаса Фитцджеральда, по слухам – плод любви самого могущественного в то время ирландского лорда и прекрасной королевы сидов – обитателей Волшебной страны.
        Уж на что молодой граф был англичанином по рождению и воспитанию, а горячая ирландская кровь все равно взяла свое, когда его отец Джеральд, девятый граф Килдэр и лорд-депутат Ирландии, из-за придворных интриг был вызван в Лондон и брошен в Тауэр. Хорошо еще, что старику удалось переслать весточку сыну, бывшему в то время в Мунстере, чтобы тот и не думал приезжать в метрополию, как бы его туда ни звали. Разумеется, Томас не стал терпеть такого бесчинства и тут же примчался в Дублин за объяснениями. Да не один, а в сопровождении эскорта из полутора сотен изукрашенных шелковыми лентами и вооруженных до зубов всадников. С этакой оравой он въехал прямо на территорию аббатства Святой Марии и явился на заседание Ирландского совета, как раз там проходившего. И вот, перед лицом совета, Томас Фитцджеральд не только складывает с себя полномочия заместителя лорда-депутата, по праву принадлежащие ему как наследнику графства Килдэр, но и объявляет себя свободным от клятвы верности Тюдорам и Англии вообще. А потом и вовсе призывает всех добрых католиков-ирландцев объединиться с папой римским, Карлом Испанским и
Яковом Шотландским и объявить крестовый поход против реформистской ереси!
        Правда, дальше имеет место одна темная история. Люди Томаса захватывают верного сторонника Гарри Восьмого, архиепископа Дублинского. Сей почтенный прелат вроде бы давно подозревал наследника графа Килдэра в колдовстве и связях с нечистой силой и даже негласно приглядывал за ним по велению короля. И именно этого человека убивают «добрые католики»-повстанцы. Справедливости ради отметим, что свидетелей того, как Фитцджеральд отдавал приказ свершить это черное деяние, не было, а сам он поспешно покаялся перед папой. Но тогда, как и Гарри Второму в истории с убийством святого Томаса Беккета, ему никто не поверил. Мятежник был отлучен от церкви.
        Впрочем, судя по всему, разрыв с Римом вовсе не обескуражил молодого человека, из чего можно сделать вывод, что хотя бы частично подозрения святого отца были оправданны. Как бы там ни было, Томас сначала осаждал Дублин, а потом, так и не сумев его взять, укрылся в неприступном замке Майнут. Оттуда он всю зиму совершал регулярные набеги на оккупированный королевскими войсками Килдэр (к этому времени, кстати, Томас уже на полном основании мог именоваться десятым графом, поскольку старый Джеральд скончался в узилище) и соседний Мит, поджидая из Испании обещанный королем Карлом десятитысячный экспедиционный корпус. Вотще. Шотландцы тоже не спешили на помощь, а силы мятежников таяли день ото дня.
        Наконец, с наступлением весны новый лорд-депутат Уильям Скеффингтон замыкает кольцо осады вокруг Майнута. Томас успевает покинуть его в последний момент лишь с несколькими бойцами, оставив всех прочих под началом своего молочного брата Кристофера Парезе, которому десятый граф Килдэр доверяет, как самому себе. В замке вдосталь продовольствия и воды, его мощные стены вздымаются ввысь подобно горным вершинам, и Кристофер клянется продержаться минимум полгода, оттянув на себя как можно больше правительственных войск, тем самым предоставив господину свободу маневра и драгоценное время.
        Так оно поначалу и было: связав осадой руки лорда-депутата, Фитцджеральд отправился в Оффали, рассчитывая набрать там новых людей. И это ему даже удалось, но, как оказалось, судьба готовила ему жестокий удар: уже на обратном пути отряд настигли многочисленные слухи о том, что неприступный Майнутский замок пал на исходе первой недели осады, и практически весь ее гарнизон был истреблен. Но главное, существовали неопровержимые доказательства того, что человек, под покровом ночи впустивший английских солдат в замок, был не кто иной, как Кристофер Парезе!
        После таких новостей большинство новобранцев поспешили вернуться по домам, и в итоге с Томасом осталось едва ли не меньше людей, чем было в самом начале мятежа. Фитцджеральду не оставалось ничего другого, как попытаться покинуть страну, сохранив если не положение, то хотя бы жизнь и свободу. Но король Испании, некогда клявшийся предоставить ирландскому графу приют в любое время, ныне позабыл о своем обещании. Между тем кольцо вокруг мятежника сжималось все теснее, ведь теперь к правительственным войскам присоединились и многие ирландские лорды – противники Килдэра, стремящиеся обезглавить один из самых влиятельных аристократических родов страны или просто заслужить признательность англичан. Проведя остаток весны и все лето в почти беспрестанном бегстве и стычках с лоялистами, Томас поддался уговорам своего кузена Александра и сдался лорду Леонарду Грею при гарантии сохранения ему жизни и справедливого суда, после чего был доставлен в Лондон. Туда же в течение следующего полугода привезли шестерых братьев его покойного отца. Всех семерых судили, признали виновными в государственной измене и, лишив
всех прав и титулов, повесили в Тайберне. Так закончил свой земной путь Шелковый Томас Фитцджеральд, а род Килдэров навсегда утратил главенствующее положение в стране. Но мало кто знал, что причиной этих печальных событий стали родная кровь, темная страсть и слепая ревность.


        – Надо вам сказать, – продолжал Шеймас, немного помолчав, – что есть в человеческой натуре нечто, всегда безмерно удивлявшее меня. Это способность любить и то, насколько любовь, овладев человеком, может разительно его изменить. Ведь согласитесь, что только она способна за единый миг превратить мудреца в простофилю, скопидома – в расточителя, а труса – в героя. Но главное, что именно во имя такого высокого и чистого чувства, как любовь, люди порой совершают самые чудовищные поступки, нисколько не колеблясь и не задумываясь об их последствиях.
        Выдав эту глубокомысленную фразу, мистер Мак-Гован вновь замолчал, устремив невидящий взгляд на дрожащее пламя свечи. Я вежливо ждал, разумно предположив, что он находится во власти неких воспоминаний, до сих пор настолько живых и болезненных, что они способны вытеснить настоящее. Однако пауза затянулась настолько, что я заволновался, все ли в порядке с моим новым знакомым, и наконец потянул его за рукав – сначала осторожно, а потом и весьма энергично. Ура! Шеймас моргнул, с некоторым трудом, как мне показалось, отвел взор от горящего фитилька, потом глубоко вздохнул, выдохнул и покачал головой:
        – Память. Вы никогда не задумывались, благо она для человека или проклятье?
        Я покачал головой и спросил:
        – А вы?
        – Я? – в голосе мужчины мне на миг почудилась глубоко скрытая боль. – Я совершенно точно знаю, что она для меня… Простите, друг мой. Так на чем я остановился?
        – На любви и ее последствиях.
        – Да. Итак, как я уже упоминал, у Шелкового Томаса было аж шесть дядюшек. Некоторые из них, как, например, самый молодой, Джозеф, весьма активно поддерживали племянника в дни невзгод, другие были более сдержанны и даже осуждали бессмысленное кровопролитие, призывая замириться с англичанами и не навлекать гнев их короля на всех Фитцджеральдов. Кто из них был прав, а кто ошибался, сейчас сказать невозможно, ибо все шестеро были повешены в ряд. Впрочем, сейчас нас это не так уж интересует. Главное, что у четвертого брата Джеральда Фитцджеральда, Уильяма, было двое детей: сын и наследник Александр и внебрачная дочь Элис. К чести этого господина надо отметить, что он не делал между ними никакой разницы. А поскольку мать Элис, простая служанка, умерла родами всего через месяц после того, как от чахотки скончалась мать Александра, которому тогда было всего три года, отцовская любовь и забота доставались обоим поровну. Юноша и девушка с детства были неразлучны и очень привязаны друг к другу. Но если чувства Элис были именно такими, какие и должна питать добрая сестра к брату, то Александр смотрел на нее
совсем иными глазами, и не было для него более прекрасной и желанной женщины в подлунном мире. День ото дня страсть его разгоралась все сильнее, и вот однажды, будучи не в силах сдержаться, он открыл девушке сердце и на коленях умолял стать его женой. Выслушав брата, Элис мягко пожурила его за недостойные мысли и, разумеется, отказалась.
        – Даже если бы не было родства между нами, – сказала она, – я бы не смогла стать женой ни одного мужчины на свете, кроме моего нареченного.
        – Твоего… нареченного? – едва смог выговорить Александр. – У тебя есть… нареченный? А я… знаю его?
        – Конечно, мой дорогой, – ответила, сияя, девушка, подобно всем влюбленным желающая поделиться своим счастьем с каждым человеком на земле и не замечая, какую боль приносят ее слова брату. – Это сын кормилицы нашего милого кузена Томаса, Кристофер Парезе.
        – Крис? Но как?.. Когда?..
        – Прошлой зимой, на Рождество, когда они гостили у нас, помнишь? Однажды вечером они беседовали о чем-то втроем: кузен Томас, батюшка и Кристофер. Я как раз вошла, чтобы пожелать батюшке покойной ночи, как делаю всегда, когда он дома. Тут-то он остановил меня и неожиданно спросил Криса, нравлюсь ли я ему. Вообрази мое счастье, когда он ответил, что не знает женщины лучше, чище и прекраснее. Тогда батюшка шутливо пихнул в бок кузена Томаса и спросил: «А что, мой мальчик, недурная была бы пара, как тебе кажется?» – «Отменная, дядюшка! – улыбнулся тот. – Я люблю Криса, как брата, и готов ручаться за него пред самим Господом!» Слово за слово, они условились, что ровно через год, если Кристофер будет так же верен кузену, нас обвенчают. Ах, Сандер, скорее бы прошел этот год. Ведь я так люблю его, и он тоже любит меня, я в этом уверена!
        Неделю Александр ходил сам не свой, неделю пытался утопить свои чувства в вине или хотя бы забыться в объятиях других женщин, благо недостатка в них молодой и красивый мужчина из рода Фитцджеральдов никогда не имел. Тщетно! И днем, и ночью перед его глазами стояли Элис и Кристофер.
        Переубедить отца, зная его неуступчивый, твердый нрав, властность и вспыльчивость, молодой человек даже не пытался. Оставался Томас – блестящий Томас, наследник графского титула, баловень судьбы, чьему острому уму Александр всегда завидовал, несмотря на их разницу в возрасте. Томас, который, выслушав сбивчивый рассказ влюбленного родственника, помрачнел и проговорил, цедя слова:
        – Килдэрам в Ирландии нет запретов. Так завещали наши предки, и так должно быть. Лошадь, борзая или женщина – если ты хочешь их, возьми – и к черту тех, кто стоит на пути!
        – Так значит, ты поможешь мне?! – воскликнул Александр, с трудом сдерживаясь, чтобы не заключить кузена в объятия.
        – Нет.
        – Но ты только что сказал…
        – Сказал. И еще раз повторю: «Килдэрам в Ирландии нет запретов». Я тоже Килдэр, Сандер. Даже если бы девушка тоже любила тебя, я дал Крису слово!
        С этими словами Шелковый Томас резко повернулся на каблуках и пошел прочь.


        Мистер Мак-Гован при помощи щипцов добыл из камина уголек, вновь раскурил погасшую было трубку и неожиданно спросил:
        – Как вы считаете, Кристофер Парезе действительно предал Шелкового Томаса, от которого всю свою жизнь видел лишь добро, и сдал англичанам Майнут?
        – Все могло быть, – осторожно ответил я. – Из вашего рассказа я понял, что сам Килдэр не сомневался в его вине. Однако вы, несомненно, спрашиваете об этом не просто так.
        – Что ж, в логике вам не откажешь, – усмехнулся Шеймас. – Да будет вам известно, друг мой, что в ту ночь, когда пала твердыня мятежников, ее комендант и возлюбленный красавицы Элис спал сном праведника, будучи преисполнен намерения честно выполнить свой долг по отношению к господину и другу. Ворвавшиеся в замок войска лорда-депутата Скеффингтона захватили его живым и бросили в подземелье Дублинского замка.
        Не гнушаясь презренного не только для дворянина, но и для любого честного человека ремесла палача, сэр Уильям лично участвовал в допросах Кристофера, тщась вырвать у него тайну местонахождения Килдэра и имена сторонников мятежа. Казалось, не было такой пытки, которая не была пущена в ход, но и огонь, и вода, и железо оказались бессильны… Потом молодого человека неожиданно оставили в покое и будто бы даже забыли о нем. Лишь немой тюремщик, раз в день приносящий ему кусок хлеба и кружку воды, да шныряющие по камере крысы нарушали его одиночество в мрачном каменном мешке.
        Сколько времени так прошло, трудно сказать наверняка. Но вот в один из дней все изменилось. Тюремщик пришел не один – вместе с ним явился мужчина в темном плаще и шляпе, надвинутой на глаза. По тому, как он держался и каким властным голосом приказал немому убираться прочь и не возвращаться до тех пор, пока его не позовут, чувствовалось – это не простой человек. И каково же было изумление несчастного узника, когда этот таинственный незнакомец снял шляпу, и он увидел, что перед ним стоит Александр Фитцджеральд.
        – Сандер! – воскликнул Кристофер. – Ты здесь, в этом ужасном месте? Возможно ли это? Значит, мы победили? А где милорд Томас?
        Красивые черты Александра исказила кривая усмешка, еще более мерзкая в тусклом свете факела.
        – Вы победили? – глумливо переспросил он. – Ну уж нет, приятель! Это я победил, а вы проиграли. Твоего дорогого господина вот уже неделю как едят могильные черви, а завтра и ты присоединишься к нему. Только вот, боюсь, он будет совсем не рад тебя видеть. Ведь любимый кузен в свой смертный час был уверен, что человек, из-за которого он угодил на эшафот, – это ты.
        Увидев, какой ужас отразился в глазах узника после этих слов, Фитцджеральд расхохотался.
        – Ты… лжешь… – едва сумел выговорить Кристофер. – Милорд… никогда бы не поверил…
        – Еще как поверил. Ведь я – один из немногих уцелевших в Майнутской резне и чудом бежавший – весьма убедительно рассказывал о твоих злодеяниях. А кузен Томас всегда был таким доверчивым простофилей. Говорят, всходя на эшафот, он крикнул: «Проклятие предателям!» А уж как убивалась сестрица Элис! Просто вне себя от гнева и ненависти была, бедняжка. Особенно после того, как вместе с кузеном на виселице сплясали джигу наш милый батюшка и пять его братьев. Знаешь, вчера я сообщил ей о том, что скоро вздернут и тебя. Так она заявила, что обязательно придет на площадь и увидит, как второй Иуда получит свое воздаяние!
        Как бы ни был слаб Кристофер, после этого чудовищного рассказа в глазах его потемнело, и он попытался броситься на Александра, но короткая цепь, которой пленник был прикован к стене, остановила его. И тогда из груди его вырвался бессильный яростный крик, исполненный невыносимой боли, которого мучители не слышали даже во время самых жестоких пыток.
        – Ты не представляешь себе, какой музыкой звучат в моих ушах эти вопли, – совершенно спокойно проговорил Фитцджеральд, скрестив руки на груди. – Должен же ты испытать хоть часть тех страданий, на которые обрек меня.
        – За что ты так ненавидишь меня?
        Кажется, при этих словах самообладание впервые изменило Александру. Резко присев, он схватил узника за волосы, притянул его лицо к себе и, впиваясь взглядом в глаза соперника, прошипел:
        – И ты еще смеешь спрашивать?! Ты, укравший сердце той, которую я люблю? Простолюдин, возомнивший себя достойным женщины, в жилах которой течет кровь Килдэров?
        Оттолкнув Парезе, Александр так же резко встал и отвернулся к двери. Плечи его вздрагивали, и сторонний наблюдатель, окажись он здесь, верно, подумал бы, что Фитцджеральд плачет. Но когда предатель вновь повернулся к узнику, глаза его были сухими, губы кривила все та же злая усмешка, а голос вновь обрел твердость:
        – В тот день, когда отец и Томас решили отдать тебе Элис, а дядюшки не воспротивились этому, все они подписали себе смертный приговор. Я был уверен, что отомщу, хотя еще не знал, как именно. И реванш не заставил себя долго ждать. Если хорошо подумать, во многом именно из-за меня мятеж Шелкового Томаса закончился так, как он закончился. Когда дядюшку Джеральда вызвали в Лондон, именно я распустил слух о его аресте, а то и смерти, вкупе с якобы подписанным королевским указом на арест Томаса. Я вот этими руками заколол старого архиепископа Дублинского, а потом заплатил за добрую порцию яда в кубке сидящего в Тауэре старого Джеральда, чтобы дорогой кузен, паче чаяния, не одумался, а его возможный призыв к миру остался без ответа. Я потратил уйму сил и денег, чтобы шотландцы и испанцы, обещавшие поддержку мятежу, своевременно пошли на попятный. Наконец, именно я уговорил Томаса сдаться лорду Грею и способствовал аресту отца и дядюшек, заранее зная, что пощады для них не будет. Вот так…
        Немного помолчав, он решительно надел шляпу и крикнул:
        – Эй, тюремщик!
        Загремели засовы, и дверь распахнулась.
        – Знаешь, – неожиданно обернулся уже на пороге Фитцджеральд, – самое удивительное в этой истории то, что ты, в глазах всего света двойной изменник, завтра повиснешь в петле, а я, в скором будущем одиннадцатый граф Килдэр, надеюсь, буду жить долго и счастливо. И все-таки порой я тебе завидую.
        – Ничего удивительного! – твердо произнес Парезе. – Ведь для Бога и мертвых, которые знают правду, я умру невиновным. А ты, даже если правда никогда не выйдет наружу, останешься отцеубийцей и предателем. Тебе и впрямь есть чем гордиться, Александр Фитцджеральд!
        – Гордиться? – прищурился предатель. – Нет, Крис. Мне просто придется с этим жить…


        На следующее утро Кристофера повели на казнь. Перед помостом он действительно увидел Элис, которая, лишь только завидев его, немедленно отвернулась. Похоже, гордая красавица не желала даже взглядом встречаться с бывшим женихом. Слезы потекли по щекам несчастного; приняв их за проявление страха, иные из зевак презрительно заулюлюкали, а иные – закричали, стараясь подбодрить Парезе. Правда, таких было куда меньше – кто же захочет открыто выражать симпатию бунтовщику на глазах английских солдат, оцепивших площадь?
        Но вот уже зачитан приговор, и на шее осужденного затянута петля. Рывок! – и Кристофер упал на помост. Веревка, на которой его собирались вздернуть, почему-то оказалась так плохо привязана к перекладине, что не выдержала даже страшно исхудавшего за время заключения тела юноши.
        Толпа, собравшаяся поглазеть на казнь, встретила это шумом и свистом. Веревку вновь приладили к перекладине, и страшно сконфуженный палач для верности повис на ней всей своей тяжестью, проверяя крепость узла. Кристофера вновь поставили на колоду, заменяющую табурет, вновь надели петлю, рывок! – и вновь он, живой и невредимый, валится на помост, а веревка оказывается разорванной, точно гнилая тряпка.
        И вот тогда девица Элис впервые подняла траурную вуаль и взглянула в наполненные мукой глаза своего жениха. И – странно! – во взгляде ее были не ненависть и презрение, но любовь и гордость, словно девушка наперед знала, что Кристофер невиновен (а может, так оно и было?). А потом Элис выкрикнула так отчаянно, что ее голос разнесся по площади, перекрывая шум толпы:
        – Люди! Помните о праве третьей петли!
        Действительно, был такой древний обычай: если осужденному на казнь через повешенье трижды удавалось избегнуть смерти, то ему прощались все его прегрешения, сколь бы тяжкими они ни были, и возвращались свобода и доброе имя.
        Такого финала Александр Фитцджеральд, разумеется, находившийся на площади, допустить никак не мог. Забыв обо всем, он кинулся к эшафоту, оттолкнув в сторону палача, осмотрел запасную веревку, ощупывая каждый ее дюйм, а потом вместе с ним принялся тянуть в разные стороны, невзирая на поднявшийся вокруг шум. Не зная, разумеется, истинной причины рвения Килдэра, многие сочли его старания желанием выслужиться перед завоевателями. Толпа зароптала, кто-то выкрикнул проклятие англичанам и их прихвостням, в сторону окруживших эшафот солдат полетели камни. В воздухе ощутимо запахло беспорядками, и, по уму, лорду-депутату следовало под любым предлогом остановить казнь. Но он тоже будто лишился рассудка: приказал солдатам сомкнуть ряды и применять оружие при малейшей попытке помешать казни, а мятежника – всенепременно вздернуть.
        Фитцджеральд собственноручно затянул на шее Кристофера петлю и кивнул Скеффингтону. Забили барабаны, солдаты взяли копья наизготовку, а палач уже поднял ногу, чтобы выбить колоду из-под ног юноши, и тут…
        Словно тысячи невидимых крошечных пальчиков впились в веревку, распуская ее на отдельные тонкие волокна. Миг – и вот уже юноша свободен, он отталкивает палача и спрыгивает с эшафота в объятия подбежавшей Элис. Но отчего солдаты пропустили ее? Отчего не прикончили Кристофера? Они, как и все прочие, не могут оторвать глаз от помоста. На нем, отведя назад руки с растопыренными пальцами и запрокинув голову, стоит на носках Александр Фитцджеральд. По лицу наследника графов Килдэров ручьями струится пот, рот раскрыт в безмолвном крике, а все тело напряжено, как струна. Еще миг – и неведомая сила рывком поднимает в воздух тело Фитцджеральда. Лицо его синеет, язык вываливается изо рта. В последний раз дернув конечностями, сведенными предсмертной судорогой, Александр затихает. «Проклятие предателям!» – звенит над площадью знакомый многим голос, и Кристофер с невестой исчезают без следа, а бездыханное тело Александра валится на помост. И на горле предателя явственно видны черно-синие отметины, похожие на след глубоко врезавшейся в кожу грубой просмоленной веревки…


        На следующее утро я проснулся поздно, причем совершенно не помнил, как оказался в своей комнате, разделся и лег в постель. «Уж не приснился ли мне Шеймас Мак-Гован из Килдэра и его удивительная история?» – размышлял я, одеваясь. Приведя себя в порядок, я поспешил вниз. Мистер Флагерти со своим семейством как раз заканчивал завтрак.
        – Вы как раз вовремя, друг мой! – приветливо кивнул мне этот достойный господин. – Еще чуть-чуть, и вы всерьез рисковали бы отправиться дальше на пустой желудок: кучер только что сообщил, что лошади и экипаж готовы.
        В это время из кухни показалась хозяйка, пришедшая узнать, что бы я хотел на завтрак.
        – Скажите, добрая женщина, – обратился я к ней, – а мистер Мак-Гован уже уехал?
        – Мистер Мак-Гован, сэр? – удивилась та. – Не имею чести знать этого господина.
        – Вы уверены? – и я как можно более подробно описал своего ночного собеседника.
        – Нет, сэр. Ни вчера, ни когда-либо прежде этот человек не останавливался в моем доме. Уж на что-что, а на память я отродясь не жаловалась.
        Видимо, на лице моем настолько отчетливо отразилось изумление, что добрый судья и его домашние всерьез обеспокоились относительно благополучия моего здоровья. Уступив их настойчивым расспросам, я коротко поведал этим достойным людям историю третьей петли.
        – Вам не стоило пить столько вина на ночь, дорогой друг! – покачивая головой, сказал судья, когда я замолчал. – Да и я, старый дуралей, хорош: заморочил вам голову страшными историями, вот вам и приснилось невесть что. Хотя, надо признать, в богатстве воображения вам не откажешь…
        – Это не выдумка, – неожиданно подала голос хозяйка гостиницы. – Не знаю, откуда вы узнали, сэр, но все так и было. Мой предок, Шон, присутствовал при казни Кристофера Парезе. Более того, говорят, недалеко от Дублина раньше был знаменитый Пустой холм, внутри которого, по преданию, находился вход в Волшебную страну. Так вот, когда Шон возвращался домой, он как раз проходил у подножья этого холма и нашел там обрывок веревки с палаческой петлей на конце. Не иначе как этой самой петлей, снятой руками Малого народца с шеи верного Кристофера, сын королевы сидов Томас Килдэр и удавил своего предателя-кузена Александра.
        Предок мой решил взять волшебную веревку с собой, надеясь, что она принесет ему удачу. Так оно и случилось: вскоре он получил неожиданное наследство, которое позволило ему построить вот этот постоялый двор. Веревка же хранилась в его семье как талисман, передаваемый от отца к сыну. Вот и мой покойный муженек, мир его праху, получил ее от своего родителя. Я бы с радостью показала ее вам, да вот незадача – как раз вчера поутру веревка пропала. Видно, причина в том, что сыновей нам Бог не дал, одних только дочек, так что передать ее по наследству было некому. Вот сиды и забрали ее назад…


        Постоялый двор мы покидали в молчании, которое хранили всю дорогу. И лишь когда вдалеке показались стены Нэйса, дочь судьи тихо пробормотала:
        – И все-таки почему тот человек не сказал всей правды?
        – Какой человек, дитя мое? – встрепенулась ее мать.
        – Тот, что рассказал мистеру N эту удивительную историю. Ведь если все и впрямь случилось именно так, то он, должно быть, потомок Александра Фитцджеральда…

* * *

        По прошествии нескольких лет с того дня, уже закончив университет, я получил по почте небольшую посылку. Отправителем оказался мистер Эдуард Флагерти.
        «Дорогой друг! – писал он в сопроводительном письме, после подобающих приветствий и краткого рассказа о себе и своих домашних. – Не так давно, разбирая материалы, причастные к очередному ирландскому мятежу, я обнаружил прелюбопытную книгу без названия и указания авторства. Это оказался сборник преданий и легенд, относящихся к древнему гэльскому жанру «дидшенхас», что можно перевести как «старина мест». И вот представьте мое изумление, когда, перелистывая эту книгу, я наткнулся на ту самую историю, которую имел честь услышать из Ваших уст на постоялом дворе “Третья петля”! Хотя я никогда и не верил в сидов, духов и тому подобную чертовщину, но текст в мельчайших деталях повторяет Ваш рассказ. Там были даже иллюстрации, изображающие главных героев легенды. Посылаю эту книгу Вам, чтобы…»


        Не в силах сдержать волнение, я дрожащими руками развернул оберточную бумагу и вынул небольшое издание, переплетенное в потертую кожу. Будто повинуясь моим мыслям, оно безошибочно раскрылось на нужной странице.
        «…Так нашел свой конец Александр Фитцджеральд. Но душа предателя обречена скитаться по земле, которую вверг он в пожар смуты. И до тех пор не знать ей покоя, пока Ирландия не сбросит цепи позорного рабства и не обретет свободу», – гласил текст на последней странице, напротив которой была помещена гравюра. В глазах изображенного на ней мужчины, лицо которого до сих пор иногда видится мне в кошмарах, застыли бесконечная усталость и обреченность…



        Дмитрий Силлов
        Нераскрытое дело Холмса

        В этой высокой комнате на полках и где попало поблескивали бесчисленные бутыли и пузырьки. Всюду стояли низкие широкие столы, густо уставленные ретортами, пробирками и бунзеновскими горелками с трепещущими язычками синего пламени. Лаборатория пустовала, и лишь в дальнем углу, пригнувшись к столу, с чем-то сосредоточенно возился какой-то молодой человек. Услышав наши шаги, он оглянулся и вскочил с места.
        – Нашел! Нашел! – ликующе крикнул он, бросившись к нам с пробиркой в руках. – Я нашел наконец реактив, который осаждается только гемоглобином и ничем другим! – Если бы он нашел золотые россыпи, и то, наверное, его лицо не сияло бы таким восторгом.
        – Доктор Ватсон, мистер Шерлок Холмс, – представил нас друг