Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Противостояние Александр Афанасьев

        Действие романа А. Афанасьева происходит в некой альтернативной реальности, максимально приближенной к политической обстановке в нашем мире каких-нибудь 30 с небольшим лет тому назад. Представьте себе 1987 год, Советский Союз живет эпохой перестройки. Мирный сон советских людей бдительно охраняют погранвойска. Но где-то далеко в мире не всё ещё спокойно, и где-то наши храбрые солдаты храбро исполняют свой интернациональный долг… Однако есть на нашей планете и силы, которые мечтают нарушить хрупкое мировое равновесие. Они строят козни против первого в мире социалистического государства… Какие знакомые слова — и какие неожиданные из этого незамысловатого сюжета получаются коллизии. Противостояние нескольких иностранных разведок едва не приводит мир к глобальной катастрофе.

        Александр Афанасьев
        Противостояние

        Кабы знал, кабы ведал
        Тех, кто позже нас предал
        Я бы свой АКС никогда, никому не сдавал…

    А. Розенбаум

        Сегодня всему миру нужен порядок. Если не прежний двухполярный мир, то хотя бы относительный порядок. И мы воссоздаем новый мир, полковник Караев. Если не тот мир, который мы потеряли, то хотя бы тот мир, в котором мы хотели бы жить…
        Ч. Абдуллаев «Хранители холода»

        Пролог. Ближнее Подмосковье. Конец ноября 1987 года

        И ты, сын его Валтасар не смирил сердца своего, хотя знал все это, но вознеся против Господа небес, и сосуды дома Его принесли к тебе, и ты и вельможи твои, жены твои и наложницы твои пили из них вино и ты славил богов серебряных и золотых, медных, железных, деревянных и каменных, которые не видят, не слышат, не разумеют; а Бога, в руке которого дыхание твое и у которого все пути твои, ты не прославил. За это и послана от Него кисть руки и начертано это писание. И вот что начертано: мене, мене, текел, перес. А вот и значение слов: Мене — исчислил Бог царствие твое и положил конец ему; Текел — ты взвешен на весах и найден очень легким; Перес — разделено царство твое и дано мидянам и персам.
    Дан., 5, 22 -25

        Аэропорт «Внуково» базируется очень удачно — как раз в развилке, между Киевским и Минским шоссе и ширина этой развилки — примерно шесть — семь километров. По центру этой развилки проходит также старое, Боровское шоссе, обнимающее территорию Внуково и ведущее дальше, к знаменитому писательскому поселку Переделкино, а оттуда — к недавно отстроенной МКАД. Раньше это шоссе считалось чуть ли не стратегическим, сейчас же оно потеряло свое значение — обычная дорога между Минским и Киевским шоссе, которым пользуются дачники, также и те, кто знают местность и не хотят стоять в заторах. Заторы были и тогда, хотя на порядок меньше…
        Небольшой, темно-зеленый, отчаянно завывающий не совсем исправной коробкой передач УАЗ — буханка свернул с «Минки» в районе Ямищево, довольно бодро покатил по направлению к Зайцево, с ходу преодолевая нанесенные на дорогу за ночь снежные заструги — снег в этом году рано выпал, и сразу много. Вообще-то заструги эти скопились не только за ночь — дорога вела только к дачным участкам, ее и не чистили всю зиму или чистили один-два раза. Но у этого УАЗа, помимо кучи недостатков было и одно неоспоримое достоинство. То, что для другой, обычной машины считалось непроходимым препятствием, для «буханки» являлось легким недоразумением, ради которого не стоило даже подключать полный привод. Номера на «буханке» были короткие, армейские…
        Вел машину среднего роста, крепкий на вид старший лейтенант в замызганном зимнем обмундировании, судя по погонам и нарукавному знаку принадлежащий к доблестным войскам связи. У этого лейтенанта были документы на имя Александра Александровича Морозова, выправленные как положено, и даже если бы при проверке кто-то решил позвонить в часть, где служил старший лейтенант Морозов — там ему подтвердили бы на коммутаторе, что старший лейтенант Морозов действительно проходит службу в этой части. С рулем старший лейтенант Морозов обращался довольно умело, зря не газовал и машину берег…
        В кузове, сидя на каких-то ящиках и оборудовании непонятного назначения трясся еще один человек, судя по погонам — прапорщик. Чуть постарше на вид, намного здоровее телосложением, аккуратные усики, измазанные солидолом руки — все говорило о том, что перед вами «рабочая скотинка» Советской Армии, человек, который не геройствует, а день изо дня нудно тянет лямку опостылевшей службы. Сейчас прапор смолил сигарету без фильтра, а на его лице застыло выражение — «да пошли вы все!». Документы — на имя Павловского Петра Ивановича — у него тоже были в порядке.
        И, тем не менее — кое-что примечательное в их внешнем облике было, то, что невозможно убрать никакой маскировкой. И старший лейтенант, и прапорщик выделялись особым, «афганским» загаром — не мимолетным, которым приобретают на пляже — а долгим, въедающимся в кожу, делающим ее дубовой, а человека с таким загаром — похожим на индейца — Чингачгука. Такой загар не сходит долгими месяцами…
        Оружия на первый взгляд не было ни у одного из них — ни у старлея, ни у прапорщика. Но это — опять-таки на первый взгляд. Старлей был вооружен пистолетом ПБ, искусно спрятанным под водительским сидением и замаскированным тряпьем, для того, чтобы пустить его в ход, нужна была секунда-две, не более. Прапор же был вооружен куда более солидно — прямо под рукой, тоже спрятанный в тряпье ждал своего часа пистолет АПБ — «Стечкин» с проволочным прикладом и накрученным на него массивным, едва ли не длиннее самого пистолета глушителем. Еще чуть дальше, чуть более надежно припрятанный, дожидался своей очереди автомат АКМС с накрученным на него глушителем ПБС и специальным бесшумным гранатометом «Канарейка». Все это оружие числилось списанным на боевые потери в Демократической республике Афганистан, равно как и многое другое. В Афганистане вообще много что списывалось, включая даже то, чего в Афганистане и не бывало никогда. Но это оружие не попало на пакистанские рынки, в личную охрану одного из главарей афганской вооруженной оппозиции или в загребущие руки вороватых интендантов — оно было здесь, в
Подмосковье, в руках людей, которые прекрасно умели им пользоваться. Эти двое, старлей и прапор — кстати, это были их настоящие звания, хотя службу они проходили не в войсках связи, а в войсках специального назначения — при внезапном нападении, да с таким оружием могли в считанные секунды положить каждый по отделению противника…
        Было в этом УАЗе и более грозное оружие, заваленное ящиками с оборудованием — потому что его немедленное использование не предусматривалось. Длинные зеленые ящики, с маркировкой латиницей, а в них — длинные, длиной больше метра толстые зеленые трубы, с характерными складными решетками у их раструба и неудобной рукояткой. Эти три ящика захватили в числе прочих трофеев всего две недели назад, в ходе отчаянного рейда пятнадцатой, Джелалабадской бригады спецназа на один из укрепленных районов моджахедов у самой афгано-пакистанской границы. В последнее время многие трофеи из числа захваченных не описывались как положено, не сдавались в особый отдел — а тайно, рейсами военно-транспортной авиации переправлялись в Союз, складировались в ожидании «часа Ч». В число их попали и эти «Стингеры».
        На самом деле, использование «Стингеров» в акции было совсем не обязательным. Можно было взять советские ПЗРК «Стрела» или «Игла», последние модели которых по тактико-техническим характеристикам превосходили хваленый американский «Стингер». Где взять? Да проще некуда — такие ПЗРК входят в комплект поставки каждого бронетранспортера, вскрыть БТР служивому человеку — проще простого. Старший лейтенант до отправки в Афганистан служил совсем недалеко отсюда, в воинской части расположенной под Балашихой, знал ее как свои пять пальцев и проблемы с тем, чтобы тайно проникнуть на ее территорию, взять несколько ПЗРК и так же тайно уйти не возникало. Но такой вариант раздобыть ПЗРК отвергли по трем причинам. Первая — хоть какая-то ниточка к исполнителям все же вела — тихо проникнуть на территорию особо режимной части, в машинный парк, тихо взять ПЗРК и незаметным уйти мог лишь человек, служивший в войсках специального назначения, причем — в этой самой части, знающий систему ее охраны. Вторая — в этой части служили люди, которых старший лейтенант знал, вместе с ними служил, уважал и подставлять не хотел даже
ради того дела, которое они задумали. Ну и третья — в том, что будут использованы именно американские, а не наши ПЗРК старший лейтенант видел какой-то знак. Некую высшую справедливость…
        Проехали Зайцево, по переезду пересекли железнодорожные пути, у Кокошкино повернули к поселку Толстопальцево. Аэропорт был впереди справа, километрах в четырех, отдаленный шум реактивных двигателей доносился и сюда…
        Проехав немного на Толстопальцево, УАЗ свернул на совсем нечищеную от снега проселочную дорогу на Марушкино — там можно было такими же проселками выбраться на Боровское шоссе. Проехал несколько десятков метров, остановился у обочины.
        Причиной, почему до позиции добирались именно этим путем, было то, что на Киевском шоссе свирепствовали ГАИшники, более того — были там и скрытые посты «девятки», Девятого управления КГБ, занимавшегося охраной государственных и партийных деятелей Советской империи. Если ГАИшникам достаточно было показать права с красной полосой наискось — «без права проверки» — то «девяточникам» могло не хватить и этого. Стрельба означала провал акции и гибель невинных людей, чего оба спецназовца старались избежать. Полностью избежать не удастся, но и валить направо — налево всех, кто на пути попался нельзя, так только подонки поступают. Поэтому и выбрали альтернативный, более сложный путь. Однако, на всем его протяжении — а они проехали от места ночной лежки до исходной точки более тридцати километров — им не понадобились даже права…
        Старший лейтенант выпрыгнул из машины, прошелся, разминаясь и потягиваясь всем телом, зорко смотря по сторонам. Они были здесь несколько дней назад, прикинувшись просто прохожими, гражданскими — без оружия и с другими документами — присматривали позиции. Присмотрели в самом Постниково — это был дачный поселок, дома здесь покупали горожане и на зиму он вымирал — не оставалось здесь даже сторожа. Выбрав позиции — три, на всякий случай — в следующий заход они закинули сюда три комплекта зимней маскировочной сети, сложили ее так, чтобы не бросалась в глаза. Если даже приедет зимой хозяин на свой дачный участок, найдет чужую, брошенную вещь — так обрадуется и перепрячет, а в милицию не побежит…
        Осмотревшись, старший лейтенант вернулся в машину, коротко бросил: «Чисто».
        Машину он загнали в третий по счету дом от дороги, во двор — очень удачно два пустых дома стояли, между ними поставить машину, накрыть маскировкой — даже с вертолета при облете не разглядишь. За этим местом спецназовцы наблюдали дважды, никаких облетов или других режимных мероприятий не заметили — но это не значило, что можно расслабиться. У старлея было два с половиной года афганского стажа, у прапора — почти три, и оставались они в живых до сих пор только потому, что были очень, очень осторожны…
        Время пришло…
        Отодвинув в угол все связистское снаряжение, они достали ящики. Старлей уже открыто вооружился АКМС и ПБ, прапор — привычным для него АПБ, ящики они вскрыли, достали ракетные установки. Им нужны были только две — но вскрыли они и третий ящик, на всякий случай. Прапор сноровисто поставил на путях вероятного приближения противника несколько растяжек — на случай, если пойдет не так и все это — ловушка. Вместе с ракетами оба спецназовца отошли в тень небольшого сарайчика, старший посмотрел на часы — время еще было…
        — Ник…  — прервал молчание прапор.
        — Ну?
        — Ты понимаешь, что нам все равно не жить? Сделаем мы или нет — нам все равно не жить? Что свои, что чужие — должны нас убрать — таковы правила…
        — Ну, это еще бабушка надвое сказала …  — весело, скрывая за напускной беззаботностью гнетущее напряжение ответил старлей — помнишь Чирчик? Что нам говорил инструктор по выживанию старший прапорщик Забродин? Даже если ты висишь над пропастью и держишься за ветку — все равно шанс есть. Может, сейчас случится землетрясение, и дно пропасти поднимется до твоего уровня? У нас нет сейчас своих, вокруг только чужие…
        — А старшой?  — даже здесь, где на сто метров ни одной живой души, прапорщик не произнес имя их командира.
        — Старшой… Не знаю… Я не доверяю и ему, сам понимаешь — почему. Но то, что мы должны сделать — мы сделаем… Когда стрелять будешь — очки не забудь и дыхание задержи — там выхлоп ядовитый[1 - это действительно так, топливо ракет ПЗРК дает ядовитый выхлоп.].
        — Без сопливых…

* * *

        Самолет появился точно по графику — в семнадцать пятнадцать, когда почти уже стемнело. Что и неудивительно — в правительственном авиаотряде такого понятия, как «задержка рейса» не было. Это была стройная, серебристая птица с четырьмя двигателями у хвоста — дальнемагистральный лайнер Ил-62, она поднималась по крутой траектории к небу, оставляя за собой след отработанного топлива. Ее никто не прикрывал — в Афганистане каждый садящийся или взлетающий транспортник прикрывают вертолеты Ми-24, щедро расстреливающие тепловые ловушки и готовые в считанные секунды нашпиговать сталью то место, откуда посмеет выстрелить дух-зенитчик. Здесь же был не опаленный многолетней войной Афганистан — здесь было тихое зимнее подмосковное утро, было самое начало зимы — и воздух был свеж и прозрачен, а война покинула эти места несколько десятилетий назад…

* * *

        Дальнейшее — если бы кому-нибудь довелось это наблюдать — шокировало своей чумной простотой и обыденностью. Первым, выбежав на открытое место и задрав жерло ПЗРК к небу, выстрелил старлей. Он заранее разложил решетки системы обнаружения цели, вскинув ракетную установку, нацелился на идущий бортом к нему самолет и почти сразу услышал басовитый сигнал — «цель захвачена». Дурниной взревел гироскоп. Нажал на спуск — и почувствовал, как ракетная установка на плече сильно дернулась, взорвалась катапульта, выбрасывая упакованную в толстый стальной карандаш ракеты неотвратимую смерть. Ракета вылетела из установки, пролетела несколько метров, замерла, будто не зная, что делать дальше — но сомнение продлилось секунду не больше. Лисий хвост пламени из сопла включившегося ракетного двигателя полоснул морозный воздух — и ракета пошла, словно гончая по кровавому следу, споро догоняя самолет, целясь по струям раскаленного воздуха, испускаемых всеми четырьмя его двигателями. Выскочив с другой стороны сарая, по той же цели выстрелил прапор…
        Надо было уходить, основным путем отхода была находящаяся в паре километров отсюда железнодорожная станция — но старший лейтенант как зачарованный стоял и смотрел в небо. Серебристая птица стремилась к небесам, обе ракеты догоняли ее. Потом синхронная вспышка у хвоста, какие-то несколько секунд самолет летел, как ни в чем не бывало — но потом запылал — это было видно даже с земли — один двигатель, потом второй — ракеты поразили двигатели с обеих сторон и самолет был обречен. Какое-то время — пару десятков секунд, не больше — он еще пытался держаться в воздухе, было видно, что опытнейший экипаж делает все, чтобы спасти машину — а потом он резко клюнул носом, заваливаясь на правое крыло и свалился в крутое пикирование, уже неуправляемый…
        Прапор, уже бросивший пустую трубу ПЗРК толкнул старлея кулаком в плечо…
        — Что встал, уходим!

* * *
        ГАЗЕТА «ПРАВДА»

        20 ноября 1987 года на пятьдесят седьмом году жизни после тяжелой, непродолжительной болезни скончался Генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Михаил Сергеевич Горбачев.
        Перестало биться сердце выдающегося деятеля Коммунистической партии и Советского государства, международного коммунистического и рабочего движения. Вся жизнь и деятельность Михаила Сергеевича Горбачева отданы беззаветному служению делу партии и народа, борьбе за укрепление экономического и оборонного могущества Родины, повышение благосостояния советских людей, за всестороннее совершенствование нашего социалистического общества, за сохранение и упрочение мира на земле.
        Михаил Сергеевич Горбачев родился 2 марта 1931 года в селе Привольном Красногвардейского района Ставропольского края в семье крестьянина.
        Вскоре после Великой Отечественной войны 1941 -1945 гг. в возрасте 15 лет он начал свою трудовую деятельность. Работал механизатором машинно-тракторной станции. В 1952 году вступил в члены КПСС. В 1955 году окончил Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова (юридический факультет), а в 1967 году — Ставропольский сельскохозяйственный институт, получив специальность ученого агронома-экономиста.
        С 1955 года М.С. Горбачев — на комсомольской и партийной работе. Работает в Ставропольском крае: первым секретарем Ставропольского горкома ВЛКСМ, заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации, а затем вторым и первым секретарем крайкома комсомола.
        В марте 1962 года М.С. Горбачев был выдвинут парторгом Ставропольского территориально-производственного колхозно-совхозного управления, а в декабре того же года утвержден заведующим отделом партийных органов крайкома КПСС.
        В сентябре 1966 года он избирается первым секретарем Ставропольского горкома партии. С августа 1968 года М.С. Горбачев работает вторым секретарем, а в апреле 1970 года избирается первым секретарем Ставропольского крайкома КПСС.
        М.С. Горбачев — член Центрального Комитета КПСС с 1971 года. Был делегатом XXII, XXIV, XXV и XXVI съездов партий. В 1978 году избран секретарем ЦК КПСС, в 1979 году — кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС. В октябре 1980 года М.С. Горбачев переведен из кандидатов в члены Политбюро ЦК КПСС. Депутат Верховного Совета СССР 8-10-го созывов, Депутат Верховного Совета РСФСР 10-го созыва.
        За заслуги перед Коммунистической партией и Советским государством М.С. Горбачев был награжден тремя орденами Ленина, орденами Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, «Знак Почета» и медалями.
        М.С. Горбачев пользовался глубоким уважением и доверием советского народа, наших зарубежных друзей. Его всегда отличали чуткое отношение к нуждам и запросам трудящихся, принципиальность и личная скромность.
        Вся жизнь Михаила Сергеевича Горбачева — яркий пример непоколебимой преданности великому делу ленинской партии, самоотверженного труда во имя торжества идеалов коммунизма.
        Светлая память о Михаиле Сергеевиче Горбачеве навсегда сохранится в сердцах коммунистов, всех советских людей.
    ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ КПСС
    ПРЕЗИДИУМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР
    СОВЕТ МИНИСТРОВ СССР

        Часть первая. Самураи

        В прошлом году я ездил на место казни в Касэ, чтобы попробовать себя в обезглавливании и нашел свою поездку очень поучительной. Если ты думаешь, что участие в казни может лишить тебя спокойствия, ты становишься трусом.
    Харагурэ. «Сокрытое в листве»

        Окраина Москвы. Поздняя осень 1985 года

        Начинался ноябрь, последний месяц осени, а зима все не наступала. Солнце уже проиграло свою битву, оно и почти не показывалось над землей, а если и показывалось — то ненадолго, спешило сразу спрятаться за сырыми, исполненными холодной моросью тучами. Ветер давно ободрал с деревьев все листья, устелив землю мокрым золотистым ковром — и деревья стояли мрачными черными великанами в ожидании зимы, в ожидании первого снега. Но снег не приходил — зато почти каждый день небо исходило противной мелкой моросью…
        Эта встреча была мимолетной — всего пара десятков минут — хотя обе стороны готовились к ней целый месяц. Сложно было даже договориться о встрече, слишком велико было недоверие, слишком давил накопленный груз взаимных претензий и обид. Эти люди клялись в верности одному и тому же, жили в одной стране, и даже делали одно и то же дело — на бумаге. Вот только пропасть, разделявшая их, делавшая их врагами с каждым годом все ширилась и ширилась, и не счесть уже было людей — и с той и с другой стороны — которых эта пропасть поглотила. Достаточно было сделать один неосторожный шаг — и пропасть ждала тебя…
        Правда, сейчас было уже не до разногласий. Верней, многие и с той и с другой стороны еще жили этой враждой, увлеченно подставляя и топя друг друга — но здравомыслящие люди и с той и с другой стороны понимали — если это не прекратить — следующей жертвой пропасти станут они сами…
        Среднего роста, удивительно загорелый для этого времени года, с резкими чертами лица человек, с трехдневной щетиной на лице — ее он отращивал специально, и сейчас она буквально выводила его из себя, с ней он был сам не свой — вышел из проходного двора, подошел к светофору на перекрестке, огляделся по сторонам. На светофоре горел зеленый — но улица была почти пустой. И как ей не быть пустой — с одной стороны пространство только застраивалось безликими многоэтажками — муравейниками, а с другой стороны дороги непоколебимо зеленел забор очередного «номерного» завода с колючей проволокой поверх.
        Человек подождал, пока зеленый не сменится красным, а потом красный — зеленым, он спокойно стоял на самом краю грязного тротуара и чего-то ждал. И только когда из близко расположенных ворот «почтового ящика» один за другим выехали два старых, темно-зеленых Зилка — он бросился через дорогу, топая прямо по раскинувшимся на ухабистом асфальте лужам и прямо перед капотами машин. Водитель головного Зила был вынужден экстренно затормозить, чтобы не сбить этого человека…
        — Коз-з-ел!!!  — возмущение работяги было так велико, что он не усидел в кабине и выскочил, чтобы разобраться с придурком, лезущим прямо под колеса. Но разобраться не успел — человек оказался проворным и почти сразу юркнул в калитку ворот, из которых только что выехали Зилы.
        — Не ну не козел ли, а?! Он, значится, под колеса лезет, а я отвечай?! Чтоб у него на лбу х… вырос!!!
        С остановившейся позади первой второй машины вышел водитель — такой же невзрачный, небритый, похмельный…
        — Слушай, Вась… А он ведь на наш завод… Ты его раньше видел?
        — Не… Ну не козел ли а…  — праведный гнев пострадавшего постепенно угасал, меняясь более насущными заботами — ладно, х… с ним. На заводе встречу — пришибу. Поехали, на погрузку опоздаем, опять стоять придется…

* * *

        Человек, который только что чуть не спровоцировал дорожно-транспортное происшествие, юркнул в ворота — там кроме выезда для машин — как полагается на советском заводе, со смотровой платформой, чтобы можно было посмотреть, что в кузове (тащить все, что плохо лежит это не мешало), была еще и запасная проходная. Одна из трех — на один поток, с хромированной вертушкой и вредной седой бабкой из ВОХРа, у которой на поясе висела брезентовая кобура с дореволюционным наганом, и которая славилась среди вахтеров умением определить, выпивший человек идет или нет, даже особо не принюхиваясь. Именно поэтому, среди всех проходных эта пользовалась дурной славой и многие сотрудники «почтового ящика» обходили ее десятой дорогой.
        Человек озабоченно осмотрел плащ — не забрызгал ли, когда перебегал через дорогу — потом достал из внутреннего кармана пропуск — обложенный в красные пластиковые корочки, точно такие же, в какие граждане вкладывают свои месячные проездные билеты на транспорт. Красные корочки говорили вахтеру о том, что перед ним — человек из руководства завода и особо придираться к нему не следовало. Тем не менее, пропуск был внимательно изучен, старуха даже обратила внимание на наличие на пропуске специального условного знака, свидетельствовавшего о том, что подателю сего разрешен вход и выход на завод в любое время, а не только вход в восемь, а выход в семнадцать ноль-ноль, как обычным работягам. Хотя уж у начальствующего состава такая отметка должна была быть по определению…
        — Что-то я вас раньше не видела, молодой человек — подслеповато уставилась на него старуха, хотя «молодому человеку» было явно за сорок, и вида он был начальственного.
        — Я только вчера устроился…  — пресек дальнейшие вопросы человек, мол — новенький и баста.
        Не говоря ни слова, старуха вернула ему пропуск, нажала педаль на полу, освобождающую механизм турникета и дающую человеку пройти на завод. Человек аккуратно спрятал пропуск туда же, откуда взял, огляделся. Здесь он был больше года назад, но изменилось здесь мало. Вон, столовая, десять лет назад построена, отдельно стоящее на обширной территории двухэтажное здание из белого кирпича, которое окружали втоптанные газоны с остатками цветника и морем окурков. Ходившие сюда пообедать работяги машиностроительного завода куртуазностью манер не отличались…
        Уверенным шагом человек направился к столовой, про себя подметив, что такая вот вредная, старая дотошная бабка порой опаснее десятка охранников с автоматами и собаками. Опасения вахтерши были не беспочвенными, на этом заводе он никогда не работал, а пропуск ему сделал пару лет назад его однокашник по училищу, который уселся на теплое местечко — возглавлял военприемку на заводе. Сделал неофициально, по дружбе и за ящик коньяка, а не по начальственному приказу сверху — поэтому отследить наличие этого пропуска и связать пропуск с ним не представлялось возможным. Именно поэтому человек назначил встречу такой важности здесь, не в городе. Любой чужой человек на заводе был как на ладони…
        В помещении столовой подувал сквознячок, пахло горелым маслом и почему-то квашеной капустой. Гардеробщицы в гардеробе, конечно же, не было, плащ посетители вешали сами и сами брали номерки — а вот остается ли он на своем месте, к тому моменту как человек покушает и придет его забирать — это большой вопрос. Предупреждая людское возмущение пропажей вещей, на стене висел криво пришпиленный кнопками плакат, на котором большими неровными буквами было написано «Администрация столовой ответственности за сохранность оставленных в гардеробе вещей не несет!»
        Дом, милый дом… Человек этот прилетел в Союз только сегодня утром, и прилетел он из того места, где вот такая столовая, на французский ресторан ни разу не похожая, покажется раем земным. В Союзе он не был несколько месяцев…
        Оставив плащ в гардеробе — под ним оказался дешевый, но чистенький костюм — человек прошел в собственно столовую. Столовая тоже была самая что ни на есть родная — с облицованным плиткой окошком, куда сдавали грязную посуду, с длинным прилавком по которому двигались подносы страждущих перекусить к кассе, с толстой, одетой в замызганный белый халат работницей столовой у кассы, на перемазанном — иначе и не скажешь — косметикой лице которой навек застыло выражение «не мешайте работать, суки!»
        Человек взял пластиковый поднос, поставил на него тарелку с большой порцией макарон, какой-то подливой из овощей, видимо из подсобного хозяйства, и двумя котлетами, присовокупил к этому стакан с остывшим чаем и второй, с «компотом» — вываркой из сухофруктов. Двинулся к кассе. Расплатился мятой десятирублевкой, забрал сдачу и направился в дальний, плохо освещенный угол столовой, где за крайним столиком ковырялся в своей тарелке какой-то мужик-работяга.
        — Разрешите?  — человек остановился перед единственным на всю столовую занятым столиком с тем самым хмурым работягой. Основная масса рабочих уже отобедала, и в столовой был только он и еще этот человек — вдвоем веселее.
        — Садитесь…  — тот, второй продолжал вяло ковыряться в тарелке. Человек сел за стол, взял из розетки на столе две бумажные салфетки и расстелил их на коленях. Внимательно осмотрел блюдо, стоящее перед ним…
        — В Ясенево кормят намного лучше, Константин Макарович?  — тихо спросил он.
        — По крайней мере, там не отравят … сварливо, приглушенным голосом сказал второй — какого черта встречаться надо было здесь? Неужели нельзя было выбрать нормальное место?
        — В нормальном месте каждый первый официант, и каждый первый швейцар упомянут о нас в отчете, которые они напишут своим кураторам — просто ответил первый.
        — Этот отчет в конечном итоге попадет на стол мне же…
        — Уверены?  — остро взглянул первый — я вот в этом совсем не уверен. Если бы это было так — вряд ли бы вы стали договариваться о встрече со мной.
        — Как дела в Афганистане?  — спросил второй, пытаясь перехватить нить беседы.
        — В Афганистане? Нормально дела в Афганистане! По крайней мере, там если и стреляют — так стреляют в лицо, а не в спину. В спину стреляют здесь, у нас. Впрочем, довольно, Константин Макарович. Вы просили встречи — я здесь, прилетел из Афганистана только ради нее. Излагайте, что вам нужно от нас?
        — Нужно…  — второй задумался, подбирая слова, потом решил рубануть сплеча, посчитав, что самый краткий путь к цели это прямая — вам не кажется, что наша вражда зашла слишком далеко?
        — Вот оно что… И что же привело вас к столь разумной мысли, товарищ генерал-майор?  — в голосе первого проскальзывал убийственный, ядовитый сарказм…  — впрочем, можете не отвечать, я сам отвечу. Сколько человек осталось в живых из вашей пятерки, полковник? А?
        Второй молчал.
        — Давайте, посчитаем. Еще и четырех лет толком не прошло, как умер ваш Председатель. И? Козленок разбился на машине, не вписался в поворот. Пьяный, хотя в рот не брал. Манукян погиб на охоте от случайного выстрела. Петренко покончил с собой, надышался газом, не оставив даже предсмертной записки. Два года — и три смерти. Это только в вашей «пятерке», которую собирал и курировал лично Андропов. Вы не пытались выяснить, полковник, сколько человек осталось в живых из других пятерок? Кто следующий, полковник? Вы? Дроздов?
        — Откуда вы про нас знаете…  — в голосе всесильного генерал-майора, руководителя управления КГБ отчетливо слышался страх — откуда вы про нас все знаете…
        — От верблюда!  — грубо ответил первый — вы заигрались. Но профессионализма для таких игр у вас не хватает. Катастрофически! И теперь — извольте отвечать за последствия ваших игр. По крайней мере — не играть тут в игры передо мной. Не надо! Кто?
        Генерал-майор, несколько лет назад, когда только начиналась разработка плана бывший полковником, одним из наиболее доверенных лиц Андропова поднял глаза от тарелки и столкнулся с умным и жестоким, волчьим взглядом собеседника.
        — Кто? Или я уйду, и расхлебывайте дальше сами!
        — Первый…  — едва слышно прошептал генерал-майор.
        — Нынешний?
        — Да…
        — Еще кто?
        — Список дать?
        — Не надо. И так понятно, кто еще, не надо быть Эйнштейном. На чем его взяли?
        — Кого?
        — Первого! Не прикидывайтесь дурачком, сделали — извольте отвечать!
        — На наркоте…
        — Сильно?
        Теперь генерал-майор уже лопнул — информация лилась потоком…
        — Не так, чтобы… Но в его положении…
        — Еще на чем? Не может быть, чтобы не было загранки!
        — Было… Во Франции… спекуляция, контакт с сотрудниками ЦРУ. Парижская резидентура.
        — На самом деле? Или нарисовали?
        Генерал-майор замялся, прежде чем ответить…
        — Спекуляция, на самом деле… Контакт с сотрудниками ЦРУ… В общем, немного дорисовали.
        — Кто дорисовал?
        Генерал молчал.
        — Вы дорисовали, так ведь? Ну же, генерал, и так уже все понятно. Вы курировали пятый отдел управления «С»[2 - Управление «С»  - нелегальная разведка] ПГУ, который отвечал за Западную Европу, сидели на контрразведывательном обеспечении. Вы и дорисовали…
        — Мне Председатель приказал!  — внезапно окрысился Константин Макарович — вы думаете, я сам до этого додумался?
        — Конечно же нет… Я вообще сомневаюсь, что вы способны сами додуматься до чего бы то ни было путного. Воистину: дурак хуже предателя!
        Генерал-майор дернулся, как от пощечины.
        — Списки второго этапа у вас? Кто куратор?
        — Бобыкин…  — произнес генерал как-то обреченно — Бобыкин куратор второго этапа. И списки — у него.
        — Бобыкин…  — человек с волчьими глазами произнес эту фамилию медленно, будто взвешивая на весах — Бобыкин. Поставили лису цыплят охранять…
        — Что вы намерены делать?
        Человек молча глядел в глаза генерала…
        — Нет…  — генерал понял, понял и без слов — вы сумасшедший. Вы с ума сошли после Афгана, вы все. Этого нельзя делать, это неслыханно.
        — Почему же? Ignis sanat. Огонь излечивает, не учили латынь в «вышке»[3 - «Вышка»  - так выпускники называют Высшую школу КГБ СССР, ныне академия ФСБ РФ], генерал?
        — Этого нельзя делать. Это же переворот. Кроме того — вас вычислят.
        — Вообще то, следовало бы заставить вас самих убрать за собой, генерал. Но вы и так обосрали все что можно. А что касается «вычислят»… Знаете, самый высший пилотаж в разведке — это не вербануть человека и заставить его качать информацию для вас — а сделать так, чтобы человек делал то, что тебе нужно, и даже не подозревал о том, что работает на вас. Это — уровень, которого вам не достигнуть, ваш уровень — анекдотчиков ловить и антисоветчиков колоть. Насколько я помню, у вас хорошие отношения с Бояринцевым?
        — С Бояринцевым?  — не понял генерал — хорошие, и что? При чем здесь Третье управление?
        — Он тоже входил в пятерку — сказал человек — только не в вашу. Договоритесь о встрече в ближайшие три дня и передайте ему привет от Михаила Михайловича, он поймет. Пока это все, что от вас требуется. Как только мне нужно будет что-то еще — я свяжусь с вами. И доешьте хотя бы котлеты. Иначе вас запомнят…

        Афганистан, провинция Нангархар. Джелалабад, ПВД. 22 сентября 1987 года
        15-ая отдельная бригада «спецназ», 154-й отряд
        Операция «Завеса»

        Если к 1981 году стало понятно, что в Афганистане придется сражаться всерьез, без всяких скидок — то к концу восемьдесят четвертого Генеральный штаб и оперативная группа Министерства обороны пришли к выводу, что всю тактику ведения боевых действий надо менять. Кардинально.
        Поводом к этому послужили все увеличивающиеся потери. 1984 год стал для Советской армии годом кровавым — в один год, выполняя свой интернациональный долг, в составе Ограниченного контингента советских войск в ДРА погибло 2283 военнослужащих. Почти 2300, цифра эта нарастала всё начало 80-х, чтобы достичь своего пика именно сейчас, в восемьдесят четвертом.
        Анализ потерь показал, что увеличение численности ОКСВ ничего не даст, более того — увеличение численности группировки как раз и спровоцирует дальнейший рост потерь. Группировку надо было снабжать, снабжение — если не считать воздушного коридора, проходило колоннами по дорогам, в частности по печально известному Салангу — а это провоцировало дальнейший рост потерь. Смысла в бронетанковых частях не было вообще — бронетехники у духов не было, а наша бронетехника — мишень для фугасов и РПГ. Воевать надо было не количеством — но качеством.
        Ответом стал резкий рост численности войск специального назначения и некоторые нововведения. Так, впервые в мире, опережая даже американцев, части специального назначения были подчинены отдельному оперативному командованию при штабе сороковой армии, в кодовых таблицах связи обозначенному как «Экран». Также была кардинально сменена тактика — командование поняло, что не стоит ждать, пока духи пройдут границу и растекутся по стране, где их придется выбивать поодиночке, проще охотиться на духов у самой границы, выбивать караваны. В итоге — в апреле восемьдесят четвертого началась известная «караванная» война, специальная операция по перекрытию афгано-пакистанской границы, не прекращавшаяся до самого вывода войск и известная посвященным по своему кодовому названию «Завеса».
        В числе прочих, в Афганистан действовала и пятнадцатая отдельная бригада спецназначения, стоявшая на одном из самых опасных направлений — в провинции Нангархар. Вообще то раньше пятнадцатая называлась «мусбат», мусульманский батальон — и именно ее солдаты начинали эту войну — вместе с группами спецназа КГБ штурмовали дворец Амина. «Мусбат» — такое было название потому, что группы комплектовались только из солдат, призванных из Таджикистана, Туркмении и Узбекистана. После штурма дворца Амина «мусбат» был выведен в Чирчик, Узбекистан — но жизнь заставила спецназовцев вновь вернуться на опаленную войной землю Афганистана. Война, которую они и начинали не отпускала от себя. В итоге, отряд вскоре вновь был введен в Афганстан — но уже с новой оргштатной структурой и новыми возможностями. А с началом операции «Завеса» сто пятьдесят четвертый отряд был переброшен в Джелалабад.
        Основной задачей бригады было перекрыть движение караванам моджахедов и проникновение из Пакистана отрядов боевиков по Хайберскому проходу — древнему караванному пути из Пакистана в Афганистан, одному из немногих мест на афгано-пакистанской границе — если не считать пустыню Регистан — где тяжело груженые караваны могли пройти на афганскую землю. Для проводки караванов использовали ослов, ишаков и верблюдов, а они через горы переправляться не могли — только здесь, только в этом месте. Вдобавок ко всему, в этом районе по обе стороны границы была создана мощная сеть укрепленных районов, включая знаменитый — «Тора-Бора», «гора воров», которую по преданиям не смог взять сам Искендер Двурогий[4 - Так в Афганистане величали Александра Македонского.]. Короче говоря — район ответственности бригады был чрезвычайно опасным. Иногда конечно помогала двадцать вторая, Лашкаргахская отдельная бригада «спецназ», еще в зоне ответственности пятнадцатой бригады из советских частей были расквартированы шестьдесят шестая отдельная мотострелковая бригада и триста тридцать пятый отдельный вертолетный полк. Но в основном
— спецназу приходилось полагаться на самих себя — да на вертолетчиков…
        Выход назначили на темное время — около расположения без видимой причины постоянно шлялись афганцы, сменяя друг друга — явно духовская агентура, призванная предупредить своих сотоварищей о выходе спецназа на охоту. Своевременное сообщение о том, что спецназ «вышел в поле» могло спасти жизнь многим духам, несмотря на то, что батальон стоял здесь относительно недавно, про его боевые возможности знали уже многие, как по ту сторону границы, так и по эту. Из уст в уста передавались легенды — потому что правду мало кто мог рассказать, никого не оставалось в живых после встречи со спецназом на узких караванных тропах. Их называли «шурави иблис» — советские дьяволы.
        Сейчас спецназ выходил на хоту для того, чтобы реализовать информацию, полученную от агента и проверенную по другим, независимым источникам — в общем, информации можно было доверять. Агент был не ХАДовский[5 - ХАД, Хадамат-этела-э-давлати  - афганская госбезопасность, аналог КГБ], свой, прикормленный особистами — информации от него доверять было проще, чем информации, полученной от афганских друзей. Конечно, доверять в Афганистане любой информации можно было лишь относительно, для любого афганца, даже коммуниста «дух» — прежде всего соотечественник и соплеменник. Уже не раз спецназ пытались заманить в ловушку, подбрасывая дезинформацию о прохождении того или иного каравана, рассчитывая выманить спецназ в поле и устроить на него засаду. Но здесь донесшим на караван владели старые как мир чувства — жадность и зависть. На караван донес шурави один из джелалабадских дуканщиков — потому что караван был большим и смешанным, вместе с оружием везли и гражданские товары, в пропорции примерно пятьдесят на пятьдесят. А заказал эти товары в Пакистане — и уже оплатил их — старый конкурент и кровный враг того
дуканщика — вот тот и решил устроить своему врагу «маленький праздник» лишив его товара.
        Вместе с караваном, исполняя роль его охраны шел и отряд боевиков, подготовленный в пакистанских лагерях, курируемых ИСИ — пакистанской военной разведкой и ЦРУ США. Возглавлять отряд должен был Барьялай — старый бандитский вожак, попортивший немало крови советским и афганцам, хитрый как лис. Это был смешанный отряд из афганских беженцев и арабских наемников, появившихся здесь через «организацию содействия».[6 - Мактаб аль-Хидмат, Организация содействия, возглавляемая Осамой Бен Ладеном, курируемая ЦРУ и службой общей разведки Саудовской Аравии (Аль-Мукхабарат Аль-Амма). После вывода советских войск из Афганистана и падения коммунистического режима Наджибуллы получила новое название  - «Аль Каида».] Они долго учились, они научились ненавидеть шурави, они научились убивать шурави — а теперь они должны были продемонстрировать свое умение на практике. А заодно, при переходе они решили подзаработать деньги, взяв на сопровождение довольно крупный — больше пятидесяти ишаков — караван.
        На караван уходила стандартная группа — шестнадцать человек, два раза по восемь. Боевиков ожидалось в три, а то и в четыре раза больше — но это мало кого волновало, спецназ порой воевал и при раскладе «один против десятерых». Первую подгруппу вел лейтенант Николай Скворцов, вторую — прапорщик Игорь Шило, его вечный замок[7 - Замок  - заместитель командира.]. Визуально они отличались весьма сильно. Интеллигентный, среднего роста — при том запросто выполняющий норматив мастера спорта на стрельбище — лейтенант из хорошей московской семьи и его «замок» — щирый хохол, известный «залетчик»[8 - Залетчик  - человек, постоянно нарушающий устав и дисциплину и залетающий из-за этого на гауптвахту.] и матершинник, при том на выходе тянущий на себе ПКМ, самостоятельно перешитый под свою спину рюкзак десантника с восемью сотнями патронов в лентах и внасыпку в нем и пистолет АПБ с несколькими обоймами. При этом он ухитрялся идти быстро, бесшумно и даже не потеть при этом. Прапор Игорь Шило страдал от двух вещей — своего несдержанного характера вкупе с несдержанным языком и своей фамилии, которую в бригаде
моментально превратили в боевую кличку — Шило. Шило — так на армейском жаргоне назывался спирт, который можно было раздобыть в медсанбате или у вертолетчиков, которые там им что-то должны были протирать. Протирали конечно же не спиртом — это надо было быть мазохистом чтобы тратить спирт на протирание — а выдаваемый спирт принимали вовнутрь. Фляжку со спиртом проще было спрятать — она занимала немного места, не то, что бутылка водки, которая на шестьдесят процентов обычная вода. Ну а что до того, что спиртом можно было сжечь пищевод и желудок — так у разведчиков желудки были луженые. В центре подготовки в Чирчике[9 - В Чирчике была учебная часть и стоял батальон спецназа. Сейчас на базе этого создан узбекский спецназ.] их учили жрать ящериц и змей — если научился есть это, то спирт уж как-нибудь проглотишь…
        Жратвы взяли сухпаем на три дня — весьма скромно, даже рискованно, учитывая, что до засады идти целых три, а потом еще и возвращаться — но предпочли взять больше патронов. Хотя пару дней можно и вообще поголодать — в Афганистане большей проблемой была не еда а вода. И хотя здесь не пустыня Регистан, где можно было запросто помереть от жажды, есть и речки и даже реки — все равно, воды с собой взяли на все время выхода.
        Вооружение группы было почти стандартным — спецназ маскировался под десант, они носили голубые береты, их официально не существовало и оружие у них должно быть точно такое же, как в десанте. Тем не менее, любой разумный командир перевооружал группу под свои надобности, понимая, что, например, одним ПКМ на шестнадцать человек много не навоюешь. Поэтому на группу из шестнадцати человек было два ПКМ, два РПК, два АКМ с ПБС, одна СВД — у командира, потому что командир в этой группе стрелял лучше всех. К трем автоматам и снайперской винтовке были ночные прицелы — мало, но большего из заведующего снабжением прапорюги вытащить не удалось. Группа и так была полностью вооружена нештатным оружием под патрон 7,62*39, потому что таким же оружием были вооружены духи, и можно было, находясь на разведвыходе пополнять боезапас с трупов. Да и вообще — новый патрон 5,45 показал себя на этой войне далеко не лучшим образом…
        Выходить из расположения решили с хитростью. В расположении вышел из строя бронетранспортер, его надо было оттащить в Шамархейль, в расположение 66 ОМСБр, чтобы починить — там был рембат. Поскольку БТР своим ходом перемещаться не мог — из шестьдесят шестой прислали здоровенный тентованный КрАЗ в сопровождении еще одного БТР. Ездить без сопровождения по улицам Джелалабада, тем более, когда дело к ночи идет — занятие небезопасное. Вот в кузове этого самого КрАЗа и разместились уходящие на задание разведчики.
        Последним в кузов забирался лейтенант, перед этим он выполнил свой традиционный ритуал — посмотрел на часы. У каждого ритуал был свой — кто-то мочился на дорогу, как космонавты, кто-то еще что. Разведчики — люди суеверные. Посмотрев на часы, лейтенант передал в кузов свою винтовку, затем забрался и сам, сразу же залег на грязный, рифленый железный пол кузова.
        — Трогаем!
        Кто-то саданул кулаком в кабину водителя, утробно взревел двигатель КрАЗа, выпустив целый столб сизо-черного дыма. Огромная машина дернулась, сдвигая с места каличный БТР разведбата, потом пошла веселее…
        — Только бы Царандою[10 - Царандой  - афганская милиция, хотя скорее это внутренние войска  - по характеру выполняемых задач. Впрочем, в воюющем государстве другой милиции и быть не может.] не попасться…  — приглушенным голосом выразил озабоченность кто-то.
        — Царандой только днем шарится, духов боятся. Они только по пьяным — сдерживая смех, ответил другой.
        — Тихо!  — пристрожил свое воинство лейтенант. Хотя рев двигателя КрАЗа заглушил бы и разговор в полный голос — лишний раз понапрасну он рисковать не хотел.
        Шутка, связанная с Царандоем имела свою почву. Меньше недели назад царандоевцы задержали в нетрезвом состоянии за рулем кого-то из офицеров шестьдесят шестой бригады. Освободили их просто — приехали на двух БТР и БМП, направили стволы на здание в центре Джелалабада, где сидел Царандой и пошли на переговоры. Переговоры завершились за десять минут, безоговорочно в пользу шурави — но потом были последствия. Царандоевцы накатали жалобу, ушла она не куда-нибудь а в Розовый дом.[11 - Розовый дом  - на слэнге так назывался штаб сороковой армии, он находился в доме из красного кирпича, очень редкого для Афганистана. Почему не красный  - не знаю.] В итоге беднягу офицера посадили на губу и готовили разбирательство — за дискредитацию офицерского звания. Садиться за руль пьяным, конечно, плохо — но о том, что в Афганистане служат живые люди, у которых не железные нервы, тоже надо было думать…
        Трясло на дороге нещадно — рессоры у КрАЗа были дубовыми, рассчитанными на десять тонн груза в кузове и каждая яма, каждый камень на дороге разведчики чувствовали своими спинами и пятыми точками. Кое-кто подложил под спину рюкзак — хоть немного помягче — а лейтенант и вовсе сидел у самого борта на полу, держа в руках и оберегая от тряски свою СВД — снайперская винтовка была точным инструментом и тряски не терпела. В прорезях матерчатого тента кузова тоскливо догорал закат, тяжелый солярный дым просачивался в кузов — видимо где-то травил глушитель. Слезились глаза — но тент открыть было нельзя — маскировка…
        — Б… да мы тут задохнемся…  — закашлялся придушенно кто-то.
        Лейтенант ничего не ответил — он смотрел на часы.

* * *

        Высадились у самого Джелалабада, на крутом повороте, не доезжая первых постов, охраняющих въезд в город. КрАЗ на несколько секунд притормозил — и с кузова как горох посыпались разведчики. Те, кто оставались в кузове бросали рюкзаки со снаряжением, те кто уже спрыгнул их ловили. Несколько секунд — и последний разведчик — им был лейтенант, спрыгнул с кузова и растворился во тьме. Еще пара секунд — и мимо прогрохотал БТР, подсвечивая дорогу совмещенным с КПВТ прожектором. Сидевшие на броне солдаты «ничего не заметили»…
        — Строиться!
        Секунда две — и шестнадцать теней стоят в строю, в две шеренги первая и вторая подгруппы…
        — Головной дозор: Балу, Гусь, Муха! Удаление пятьдесят метров!
        Трое разведчиков бесшумно нырнули в заросли….
        — Замыкающий дозор: Зверь, Бай. Удаление тридцать метров. Остальные — в колонну по одному. Марш!

* * *

        Для того, чтобы разведчиков не обнаружили — за ночь им предстояло пройти кишлачную зону и выйти в район кишлака Шергар — а оттуда уже уйти в горы, в горный массив Чокайбагабан. При этом им нужно было миновать укрепленный район «Тангай», еще не разгромленный спецназом. Осложняло задачу большое количество кишлаков в этой зоне — пригодной для земледелия земли в Афганистане было так мало, в любом месте где она была, люди селились очень плотно. А тут еще и две реки — Кабул и Кунар, не считая более мелких горных — рай на земле, по афганским меркам. Упрощало же задачу то, что ночью афганцы спали, а не шарились по окрестностям (Аллах велел ночью спать!), а собак, способных предупредить о приближении чужаков, афганцы не держали никогда. Сказывался страх — в Коране написано, что укушенный собакой не попадает в рай. Поэтому и не было в афганских домах никогда друзей человека, способных сильно осложнить жизнь разведчикам. Еще, в кишлачной зоне не слишком стоило опасаться мин и растяжек — афганцы их не ставили боясь подорваться самим, а советская армия не хотела убивать мирных крестьян и тоже мины не ставила…
        Группа шла довольно быстро — если бы не требования скрытого перемещения, они бы вообще бежали — при этом шли бесшумно. Едва слышно шуршала листва, потрескивали ветки…
        — Ложись!  — лейтенант первым услышал опасность…
        Спецназовцы моментально нашли укрытия, залегли, направил стволы на все стороны света. Тени, еще секунду назад споро двигающиеся по едва видимой тропе, моментально превратились с бесформенные кучи на земле, готовые при малейшей опасности огрызнуться шквалом огня.
        Вой, доносящийся откуда то с запада постепенно нарастал, звук гулял по долине, отражаясь от далеких горных массивов и возвращаясь обратно. К завывающему вою турбин прибавились характерные хлопающие звуки винтов…
        — Мишки[12 - Мишка, он же Метла  - Ми8 или Ми17, транспортный вертолет. Ми24, штурмовой вертолет прозывался «Крокодил» или «Полосатый», тяжелые транспортники Ми 6 и Ми26  - «Корова».]. Штуки три…  — прошептал прямо на ухо подползший к лейтенанту Шило.  — На охоту пошли!
        — Замереть всем!
        Б…, еще не хватало, чтобы караван спугнули… Мать их, летунов…
        Помимо спецназовцев, караваны забивали и вертолетчики. Ходили на охоту ночью, по три вертолета и больше. Увидев караван, сбрасывали ФОТАБ[13 - ФОТАБ  - осветительная авиабомба.]  — и пока маленькое полночное солнце, покачиваясь под парашютом и заливая окрестности нереальным, иссиня-белым светом опускалось на землю — вставали в круг и глушили. Глушили чаще всего из курсовых и бортовых пулеметов, иногда бортмеханик и вовсе стрелял из АК. Если встречались с сильным сопротивлением — разворачивались, заходили на цель и долбали НУРСами. Потом приземлялись для досмотра, брали трофеи — результативность охоты оценивалась, в том числе и по добытым трофеям. Ценились безоткатные орудия, разные пусковые установки для ракет, вне конкуренции были Стингеры — за захват Стингера в свое время обещали звезду Героя. Стингер захватили — но Героя не дали — у того, кто захватил, было взыскание по партийной линии…
        Мишки прогрохотали почти над самой разведгруппой, разрывая ночь воем винтов, невидимые и от того более страшные. Затем шум их винтов начал удаляться, глохнуть — но лейтенант продержал группу на земле еще десять минут, прежде чем дал разрешение двигаться дальше. До каравана оставалось еще три дня — и несколько десятков километров пути.

        Пакистан, район Исламабада. База ВВС Пакистана Чахлала

        22 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА
        Ехать пришлось долго — хотя и с относительным комфортом, на тяжелом американском джипе, не армейском, а гражданском. В последнее время такие поездки стали часты — ЦРУ не имело здесь своего авиапарка, а пакистанцы выделяли вертолеты и самолеты очень неохотно. Мало того — уже неоднократно сотрудники ЦРУ замечали, что за ними местная служба безопасности ведет слежку — во враждебной и даже нейтральной стране это было бы воспринято нормально — но в дружественном Пакистане такое отношение местных властей заставляло сильно задуматься. Генерал Мохаммед Зия Уль-Хак, военный диктатор Пакистана, зверски убивший своего предшественника, демократически избранного Али Бхутто и правящий в стране железной рукой в последнее время начал зарываться. На Пакистан и так выделялась львиная доля «черного» бюджета ЦРУ, предназначенного для борьбы с коммунистическим проникновением в разных странах мира, и это не говоря об официальной помощи, проводимой по линии как министерства обороны, так и госдепартамента США. В страну валом валили деньги — до миллиарда долларов безвозмездной помощи ежегодно только от США, поставляли
новейшее оружие. В Пакистан на вооружение ВВС по бросовой цене поставили новейшие на то время F16, шли переговоры о поставках танков М1А1 Abrams — но диктатору этого было мало. На секретных переговорах в конце прошлого года он поставил перед американскими переговорщиками условие — если они желают, чтобы Пакистан и дальше боролся с СССР — Америка должна продать Пакистану ядерное оружие и средства доставки, как гарантию от удара советской армии непосредственно по пакистанской территории. А вот этого делать было категорически нельзя — поскольку обладание ядерным оружием превращает второстепенную захолустную державу, какой Пакистан и являлся, в игрока мирового уровня, способного на равных говорить с кем угодно. Американцы поставить ядерное оружие категорически отказались, в качестве компенсации предложили увеличить поставки самолетов — но этого было уже мало. В отношениях наметилось определенное похолодание…
        Темно-серый джип, с наклейкой в виде американского флага на затемненном стекле лихо подрулил к КПП базы ВВС Пакистана в окрестностях Исламабада, столицы этого государства — той самой, на которой стоял и президентский С-130, предназначенный для полетов по стране. Несмотря на то, что перед постом был установлен большой плакат, на котором, в том числе и по-английски было предписано заглушить двигатель и предъявить документы, водитель Шевроле этого делать не стал. Вместо этого он трижды, громко и раздраженно просигналил.
        Вышедший из бетонного здания рядом со шлагбаумом раздраженный младший офицер — невысокий, усатый в подражание диктатору, с белой кобурой на поясе, разглядел машину, увидел дипломатические номера и спецпропуск на лобовом стекле, раздраженно заорал на сгрудившихся рядом подчиненных, чтобы побыстрее поднимали шлагбаум. Его оторвали от сладостной дремы, разбудили — и он был эти очень недоволен.
        Проехав КПП, водитель Шевроле резко свернул — раз, другой, направляясь к одной ему ведомой цели — к группе ангаров в дальнем конце базы, охраняемых переодетыми военнослужащими армии США. Судя по скорости и уверенности, с какой он маневрировал, на этой базе ему уже приходилось бывать не раз.
        — Слушай, Дик…  — сидевший рядом с водителем здоровенный блондин, с виду типичный американец, зевнул во весь рот — какого хрена мы сюда премся? Пусть этот тип, кто бы он ни был, разъезжает на такси, если ему приспичило. Черт…
        — Помолчи — раздраженно бросил водитель — Лэнгли кипятком из-за этого визита ссыт. Еще я хочу провести Рождество дома в кругу семьи и не потерплю, если какая-нибудь задница типа тебя будет вставлять мне палки в колеса! Усек?
        — Окей, Окей!  — блондин шутливо поднял руки, показывая, что сдается — если тебе не терпится лишний раз лизнуть начальственную задницу, я пас. Ты хоть мне скажи, что за шишка прибывает сюда, что нас за ним отправили?
        — Хрен его знает. Но судя по тому, что у старика сегодня весь день работает бумагорезка, это какой-то серьезный тип. Финансовая крыса из управления, скорее всего.
        — А какого хрена ему делать в Пешаваре?  — не отставал блондин — ему что, не хватит Исламабада? Пусть трясет местных, какого хрена он тащится к нам?
        — Боишься?  — пристально взглянул водитель — лично я бы подчистил хвосты, если они у тебя есть. А они у тебя есть, я знаю это Томми. Точно знаю.
        — Да пошел ты…  — бросил блондин уже с ноткой раздражения в голосе.
        Ангары были огорожены забором из сетки-рабицы, с кинутой поверх колючей проволокой — от воров. Преграждал въезд на особую, считающуюся американской, территорию хлипкий на вид шлагбаум, охранявшийся солдатами морской пехоты США. Здесь по сигналу проехать уже не удалось, пришлось открывать дверь и предъявлять документы. Впрочем, особого контроля тоже не было — американцев в стране было не так много и друг другу они доверяли, американец — и проезжай.
        В этот день у складов было пустынно, между ними сиротливо стояли три замызганных вилочных автопогрузчика, машин тоже не было. Оживление здесь было тогда, когда сюда прилетал С130 с грузом, его разгружали, привезенное оружие и много что еще затаскивали в склад и потом его несколько дней распределяли. Вот тогда здесь было шумно и людно — а сейчас — тихо, хотя широкие, ограждающие эту площадку от ведущей напрямую к ВПП рулежной дорожки ворота были открыты — значит, ждали самолет…
        — Сколько ждать?  — спросил блондин, взглянув на часы.
        — Сколько надо, столько и будем ждать — отрезал тот, кто сидел за рулем, устраиваясь поудобнее…

* * *

        Самолет приземлился через полчаса — обычный для этих мест, транспортный С130, в котором доставляли оружие и боеприпасы для моджахедов, они же стояли на вооружении пакистанских ВВС и уже настолько примелькались, что никто не обращал на них никакого внимания. На сей раз в самолете не было никакого груза — кроме одного пассажира, который вышел из самолета как только к ведущему в пилотскую кабину люку подставили легкий алюминиевый трап. Прибывший — почему то Дик дал ему кличку «Проф», то есть профессор профессиональное заболевание разведчиков, присваивающих в уме клички любому встреченному человеку. Проф — седовласый, полноватый господин лет шестидесяти, больше походил на профессора университета в Йелле или что-то в этом роде. Одет этот господин был в приличный, возможно даже пошитый в Лондоне костюм-двойку и черные кожаные мокасины, при себе имел дипломат и больше никаких вещей у него не было — хотя он продела путь в добрый десяток тысяч километров и собирался здесь остаться на какое то время. Встречающим — он никак не представился, но с ним было двое охранников Секретной службы США и трое человек
свиты. Маркович выбрал одного, бесцветного блондина, деятельного. Кивнул в сторону, они отошли, пока босс со свитой рассаживались по машинам.
        — Ричард Маркович — подал первым руку водитель — исламабадская станция, помощник резидента.
        — Томас Курран — ухмыльнулся, именно ухмыльнулся, подавая руку блондин — пешаварская точка, начальник. Там в машине еще Джон Маллоун, один из моих людей.
        Приехавший посмотрел сначала на Ричарда, потом на Томаса, пристально так посмотрел, запоминающе…
        — Джек Строуболт. Что у нас по плану?  — осведомился он.
        — Вообще-то, нас подняли буквально по тревоге мистер…
        — Строуболт.
        — Да… точно Строуболт. Мы планировали отвезти вас в отель для начала, сэр… Карлтон вас устроит?
        — Так вы не знаете, кто мы?  — спросил прибывший.
        — Сэр, я только что сказал — нас буквально подняли по тревоге. Мы не знали о том. что будем здесь еще два часа назад.
        Прибывший кивнул на машину.
        — Вон там — Док Лонг, сэр.
        — Извините…
        Маркович толкнул коллегу в бок и тот моментально перестроился.
        — Ах, да, сэр… я вас понял. Так как начет Исламабада.
        — Боюсь я бы с радостью, но…
        — Вы не хотите заехать в Исламабад, сэр?  — удивленно переспросил Маркович — мистер Ратледж ждет вас, он замещает мистера Томпсона, пока тот находится в Вашингтоне.
        Прибывший сплюнул на землю.
        — Лично я просто хотел бы оказаться как можно дальше от этой долбаной дыры, господа. Что от Исламабада, что от Пешавара. Но вот мой начальник, ему…
        Профессор высунулся из машины. Махнул рукой.
        — Мы теряем время, джентльмены, поехали!
        Голоса у него был профессорский, поставленный. Привычный к многочасовому чтению лекций.
        Сопровождающий сделал жест руками, понятный всем, кто работает на большого босса: мол, я бы решил по-другому, но у меня есть босс. Поспешил к машине…
        — Пошли, чего рот разинул!  — вызверился Маркович.
        ЦРУшники тоже прошли к своей машине. Конвой уже тронулся, им пришлось поднажать.
        — Какого черта ты взбеленился?  — спросил Курран — ты что, его знаешь?
        — Еще бы. Этот козел прилетал в прошлом году.
        Машины уже проскочили на скорости КП аэропорта и вылетели на трассу. Машина полиции, сопровождающая их, включила сирену.
        — И кто он?
        — Конгрессмен Соединенных Штатов.
        — Конгрессмен?! Да ты издеваешься…
        — Если бы… Пару лет назад наше начальство привозило его сюда, наверняка для того, чтобы вытянуть из него денежки. А теперь — если я правильно понимаю — конгрессмен желает узнать, как они потрачены.
        Малкович подмигнул.
        — Не вешай нос, дружище. Лично я только что сюда прибыл — так что просто намереваюсь насладиться бесплатным цирком. Только и всего…
        Курран в ответ на подмигивание Марковича, помрачнел — он то здесь был уже давно и мог попасть в число тех, кого сделают крайними. Похоже, на пешаварской точке предстояли веселые деньки.

* * *

        От военного аэродрома в окрестностях Исламабада, столицы страны и до цели — города Пешавар пришлось ехать на той же самой машине. Здоровенный семиместный джип Шевроле хотя и проглатывал все неровности местных дорог играючи — но выделался в местном транспортном потоке, преимущественно состоящем из разукрашенных как новогодние елки грузовиков-бубубахаек и старых автомобилей, преимущественно британских, пятидесятых шестидесятых годов выпуска, как слон в степи. Открытых вооруженных провокаций против американцев еще не было — но это не значило, что она не могла состояться сейчас. А больше провокаций следовало бояться обычного вооруженного налета с целью грабежа. Оружия в стране было много, народ жил бедно, а грабеж, тем более грабеж иноземца рассматривался не как преступление, а как достойное мужчины и заслуживающее уважения деяние…
        Несмотря на то, что по дороге на базу все смеялись и шутили, сейчас в машине царило молчание. Маркович сосредоточился на дороге — дорога была скверная, еще и забитая транспортом, да еще и водители местные права большей часть покупали, а то и вовсе без прав ездили — секундного замешательства вполне могло хватить для автокатастрофы. Курран лихорадочно вспоминал — что же он такого сделал, что на него наслали проверку из Вашингтона и в порядке ли у него дела. А дела были совсем даже не в порядке. Пешаварская станция была «боевой», то есть работала в условиях, близких к тем, в каких еще УСС[14 - УСС  - управление стратегических служб  - предшественник ЦРУ США, расформировано в 1947 году.] работала в Третьем рейхе и оккупированных немцами странах. Это была даже не московская станция — московская станция работала хоть и под постоянным прессом советского КГБ — но все же в мирной и цивилизованной стране. А тут шла самая настоящая война, до нее было — пара часов пути на машине до границы. И то, что в самом Пакистане войны пока не было, не делало работу здесь менее опасной. А во время войны за каждой
бумажкой не набегаешься. Ну как, скажите, оформлять выдачу денег агенту, если агент и расписки то написать не может, потому что не умеет писать? А ведь если дана команда — любое лыко в строку поставят.
        Что же касается «варяга» — то он спокойно сидел на заднем сидении и рассматривал пейзажи, проносящиеся за окном — нищая, в основном вручную возделываемая земля, убогие хижины батраков — вся земля принадлежала местным феодалам, изрыгающие черный дым, еле преодолевающие подъемы бурубахайки — на грузовиках здесь ездили до тех пор, пока они не начинали разваливаться на ходу, а как начинали разваливаться — разбирали на запчасти и ставили их на другие, едва дышащие на ладан машины. За все время поездки он не произнес ни слова.
        В Пешавар въехали уже когда темнело. Этот город, еще десять лет назад бывший обычным провинциальным зачуханным городишком, сейчас преображался на глазах. Он разрастался — как раковая опухоль, потому что большинство афганских беженцев — их поток не иссякал и на седьмой год жестокой войны — селились именно здесь. Он рос не только вширь, прирастал не только нищими язвами лагерей беженцев — в нем шло и вполне нормальное жилищное строительство. В этот город вкладывали деньги — американцы, делающие здесь долговременную базу для войны против СССР, представители ближневосточных государств — эти давали деньги «на джихад», на «священную войну», а одним из способов их отмыть не нарушая законов шариата, был вложить деньги в строительство, афганская диаспора, живущая сейчас в десятках государств мира. Наконец, сюда вкладывали и сами афганские беженцы — верней, наиболее обеспеченная их прослойка, которым удалось перед побегом вывести деньги из родной страны — или те, которые изначально копили «заначку» за кордоном.
        Гостя устроили в самом лучшем отеле Пешавара — но он на это никак не отреагировал, даже не поблагодарил. Просто сказал, во сколько за ним завтра заехать — и отправился спать. А вот трем остальным ЦРУшникам сегодня предстояла бессонная ночь — в эту ночь они намеревались подчистить те «хвосты», которые можно подчистить за одну ночь…

        Афганистан, провинция Нангархар. Где-то в районе афгано-пакистанской границы

        22 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА
        К кишлаку они вышли, когда до рассвета оставалось меньше часа — и уже подходило время искать подходящее место для дневной лежки. Перемещаться днем, без прикрытия броней и вертолетами, по кишлачной зоне и по горам — последнее дело. Нет, это не значит, что они не смогли бы отразить нападение — смогли бы, заняли бы оборону как делали это не раз и не два, дождались бы бронегруппы или вертушек. Взять спецназ непросто, даже если противник превосходит вдесятеро. Но в этом случае — оказалось бы сорванным задание, ради которого они шли сюда, уцелел бы караван, который обещал быть весьма крупным. Поэтому, идти нужно было максимально тихо, а днем, в самое жаркое время — и вовсе по возможности залегать на лежку…
        Место для лежки нашел Гусь, старший сержант Гусев. На гуся он не был похож совершенно — маленький, почти квадратный, мышцы накачаны до состояния камня. Гусь был лучшим рукопашником в группе, помимо этого очень увлекался бегом. Сослуживцы шутили, что если Гусю приспичит — то он и до Кабула без передыха добежит. Гусь на это только улыбался.
        Место оказалось хорошим — только со змеей. Здоровенная, иссиня-черная, с серым рисунком на спинке гюрзища недовольно зашипела, увидел человека: пригрелась на камне — а тут на тебе…
        Гюрзу уработал тот же Гусь — можно было конечно подождать Бая, он змеелов, родился в Узбекистане… Но он шел в замыкающем дозоре, и за то время, пока он добирался бы до места, гюрза могла успеть натворить дел. Поэтому, Гусь не спеша достал из разгрузки пистолет ПБ, небрежно прицелился — и черная кровь брызнула по камням. Отстрелив змее голову, Гусь ловко подхватил свободной рукой дергающееся в конвульсиях обезглавленное тело, направил струю черной крови в рот…
        — Вашу мать!  — выругался Балу, самый молодой в группе — чтоб тебя! Тебе что, воды не хватает?
        — Кровь змеи — это и еда и вода! Хочешь?  — Гусь с усмешкой протянул обезглавленную змею Балу, тот отшатнулся…
        — Давай, я тоже пить хочу — Муха перехватил тело змеи, выцедил остатки крови в рот — щас кожу снимем, ремень из нее сделаем…
        — Эй, вообще-то я ее…  — запротестовал Гусь.
        — У тебя уже есть…
        Кожу со змеи действительно сняли, аккуратно, чулком, мясо разделили на всех — приятное дополнение к надоевшему сухому пайку. От мяса не отказался никто, съели сырым, даже без соли. Кстати, не такое уж и плохое мясо, даже вкусное. Каждый сделал по два глотка воды — не больше. Курить никто и не подумал — курящих в группе не было, кто хотел служить здесь — бросал, даже если курил. На высоте и некурящему дышать тяжко…
        Распределив личный состав по нарядам, лейтенант Скворцов лег и мгновенно заснул — уставшее за ночь тело требовало отдыха, а спать днем и вообще, когда выдастся для этого малейшая возможность, лейтенант давно привык…
        Проснулся он примерно в час дня — когда солнце истекало жаром, словно хотело сжечь дотла и эти красивые, но опасные горы и посмевших забраться сюда людей. Эта осень вообще была жаркой — не «бабье лето», а что-то совсем непотребное. Тело ныло от напряжения — но несмотря на это лейтенант чувствовал себя весьма сносно. Условным жестом руки он подозвал своего замка.
        — Что?
        — Все тихо…  — лицом прапорщик Шило очень походил на индейца, оно было не загорелым, оно было именно красным. Все дело было в мельчайшей глиняной пыли — проклятье этих мест. Глиняная пыль была хуже песка — она ложилась на промокшую одежду, приставала к коже — и кожа начинала страшно зудеть, а ткань одежды — выполнять роль наждака. Только подготовленный человек мог это перенести…
        — Духи?
        — Не кажут носа. Низом два осла протопали, с грузом — но это не караван, мы даже дергаться не стали…
        — Добро… Давай дрыхни…
        Два осла конечно же были с тем самым грузом — наркота, оружие и все в этом роде. К 1986 году духи уже смертельно боялись влететь в засаду спецназа на караванной тропе или попасть под огонь вертолетов. Одним из нововведений, позволяющим доставлять по назначению хотя бы часть предназначенных для сопротивления грузов, было дробление караванов. У самой границы была выстроена целая сеть сильно укрепленных районов, находящихся полностью под контролем моджахедов. Караван приходил туда — и там его дробили, отправляли дальше либо по одной-две машины, либо по два-три осла или ишака. Часть конечно погибала — но часть доходила до места назначения. Но даже такие маленькие караваны гоняли ночью, опасались. А тут — днем прутся, как по проспекту. Видимо решили, что если рядом и будет засада спецназа — рядом с кишлачной зоной они не станут вступать в бой, не станут демаскировать себя всего-то из-за двух ослов. Правильно решили — но все равно при случае не мешало бы поучить наглецов…
        Лейтенант Скворцов аккуратно, даже бережно проверил свою винтовку, змеей скользнул в заросли барбариса рядом с лежкой, нашел подходящую позицию — с нее простреливалась идущая ниже дорога. Взглянул на часы. До выхода часа два, самую жару они переждали. Долго сидеть тоже нехорошо — неожиданности возможны самые разные…
        Мысли накатили подобно соленому валу в Крыму — на пляже, когда хороший ветер водяные валы просто сбивают с ног. Мальчишкой, лейтенант часто бывал в Крыму с родителями — и помнил этот благословенный край.
        В Афганистан лейтенант Скворцов попал по собственному желанию — написал рапорт сразу, как только закончил училище, пренебрег более тихой и безопасной штабной карьерой. Он всегда, с самого детства, в любой мальчишеской кампании был заводилой, при этом и хулиганом — вожатым, например он не был ни среди пионеров, ни среди октябрят. Из спецшколы его не раз порывались выгнать — если бы не связи отца так и выгнали бы. Он рос в одном из старых, центровых, московских, воспетых Окуджавой двориков где весной вырастали лопухи, и где мужики за самодельным столом резались в домино. Там знали всё и обо всех, там вместе праздновали все праздники и бедовали все беды, там пацаны могли запросто заскочить шумной кампанией в одну из квартир — и их бы никто не выгнал. Но в квартире они проводили немного времени — гоняли по соседним дворам, лазали по стройкам и полуразрушенным зданиям, дрались с другими такими же охламонами. Нередко попадали в милицию, многие стояли на учете — потом Скворцову это едва не закрыто доступ в Рязань, в десантное училище. Хорошо, походатайствовал тренер, мастер спорта СССР по стрельбе Павел
Васильевич Кораблев. Единственный человек из взрослых, не считая родителей, которого маленький Коля — а его привели в секцию в семь лет — реально, безо всяких скидок уважал. Помог он через свои связи — служил в десанте, тренировал кое-кого. Ну, а потом — Чирчик, учебный полк — и Афган…
        Пробыл в Афганистане, исполняя свой интернациональный долг, лейтенант достаточно долго, чтобы многое понять и осмыслить — но еще слишком мало, чтобы стать циником. Он не верил ни в какой интернациональный долг — даже их замполит говорил об интернациональном долге с усмешкой в голосе. Отрядный замполит у них был честный — майор Веденеев не долбал спецназовцев читкой разным материалов очередного съезда ЦК. Зато как-то раз, когда они шли в колонне и на колонну напали — взял в руки автомат и бился рядом со своими. Здесь, в Афганистане сразу отсеивалось пустое, выявлялось лишнее, ненужное — так вот, майора все считали настоящим мужиком и настоящим офицером — без всяких скидок…
        Но с другой стороны — в отличие от многих, лейтенант отлично понимал для себя — с кем и зачем они воюют. Он видел «духов», моджахедов, видел, что они творят. Например «алый тюльпан» — это когда пленного накачивают наркотиками, потом снимают кожу с груди, со спины, с подмышек — такими пластами, чтобы было похоже на лепестки цветов, распинают на кресте или просто привязывают к столбу — и оставляют в таком виде, желательно недалеко от расположения русских или на пути движения колонны. Духи не щадили своих — афганцев, которые просто хотели мирно жить и работать, они не давали им жить спокойно — нападали, грабили, убивали, издевались. Через границу шли караваны с оружием и наркотиками, не только для Афганистана — наркотики попадали и в СССР. Как-то раз им удалось захватить живым полевого командира — и перед тем, как уничтожить, они решили его допросить. Тот не стесняясь сказал, что сначала они выбьют шурави со своей земли — а потом пойдут за ними, начнут джихад и на земле самих шурави.
        Вот с этим и воевал лейтенант, с этим воевали все его сослуживцы. Здесь, в этих чужих, враждебных, плюющихся пулями горах они защищали свою Родину. Скворцов чувствовал, что если дать слабину, если уйти — пламя войны перекинется и на Советский союз. Уходить было нельзя.
        И воевать так — тоже было нельзя. Никто не понимал — почему нельзя уничтожать не сами караваны — а тем места, где они формируются, почему нельзя действовать в самом Пакистане. Только когда у духов нигде не будет безопасного места, нигде они не смогут спрятаться, залечить раны, восстановить силы — только тогда можно будет говорить о том, что эта война выиграна. Только тогда!
        Впрочем, наверху виднее…
        Движение!
        Лейтенант нарочито медленно, чтобы не выдать себя резким движением приложился к прицелу. Внизу, по узкой, каменистой тропе, на маленьком, ушастом ослике ехал дехканин. Один из местных крестьян, из кишлачной зоны, расположенной неподалеку — к гадалке не ходи. Да только вел себя этот крестьянин — весьма необычно.
        Первый вопрос — куда он вообще едет вот так, на своем этом осле, подпинывая его пятками? Дорога идет из кишлачной зоны в горы — что он там забыл вообще? Если бы в обратный путь ехал — еще было бы понятно, а так…
        Второй вопрос — что это он так вертит головой? Не иначе ищет кого — тогда кого? Поблизости никого нет и быть не может — только заросли кустарника со змеями.
        Неладное дело, неладное…
        Лицо дехканина — загорелое, изъеденное морщинами — в прицеле было совсем близко — казалось, до этого старика подать рукой. Лейтенанту не понравились его глаза — внимательные, оценивающие. Он замер, боясь даже пошевелиться…
        Дехканин проехал — стук копыт его ослика растворился в воздухе и только едва заметные следы на коричневом, каменистом полотне дороги говорили о том, что этот востроглазый старик не привиделся, что он реально существовал.
        ЕСЛИ ЕСТЬ СОМНЕНИЯ — СОМНЕНИЙ НЕТ!
        Лейтенант крикнул, подражая голосу орла — общий сбор группы.
        — Пять минут — уходим.

        Пакистан, Пешавар. Лагерь «Барбай»

        23 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА
        Уже с самого утра Том Курран понял — что дело дрянь…
        Проверка здесь уже была и Курран вообще-то ее не особо опасался. Проверки проводятся на всех станциях, время от времени и в этом нет ничего такого. Проверки бывают двух типов — контрразведывательные и финансовые. Во втором случае приезжают обычные бухгалтера, которые требуют документы о движении денежных средств на станции, сидят над ними, что-то высчитывают — а потом начинается скандал. Например, бухгалтер этот требует информацию, которая может привести к раскрытию личности твоего агента. Если ты разведчик, а не «разведчик» — ты, конечно, позаботишься о сохранении инкогнито твоего агента и пошлешь приставучего бухгалтера туда, куда и следует в таком случае посылать. Он подключает свое начальство, ты свое, часто дело доходит до уровня ЗДР[15 - ЗДР  - обычная в ЦРУ аббревиатура, означает «заместитель директора по разведке». Должность директора ЦРУ политическая, на нее обычно назначаются люди, ничего не смыслящие в разведке  - а работу за них делают именно заместители директора. Заместитель директора по разведке возглавляет аналитическую работу, а заместитель директора по операциям  - оперативную.].
Обычно агента удается отстоять — но и бухгалтер потом не преминет обдать тебя грязью при составлении ответа.
        Контрразведывательные проверки немного другие, от контрразведчиков ты не имеешь права скрывать ничего — причем они не обязаны тебе объяснять, для чего им нужна та или иная информация. Они спрашивают — а ты отвечаешь, причем правдиво. Настоящих разведчиков, людей, реально понимающих в этой профессии подобная ситуация весьма беспокоила. Дело в том, что в любой разведке применяется принцип «достаточности информации» — то есть каждый знает только то, что ему нужно знать по работе и ничего более. Учитывая, что обычно разведработа сгруппирована по территориальному признаку, даже перевербованный сотрудник не сможет выдать разведке противника всю информацию системы, он сможет сдать только агентов на своем участке работы, возможно в целом секторе если он занимает руководящую должность. И только внутренняя контрразведка знает все и может сдать абсолютно все, от и до…
        Надо сказать, опасения эти были очень даже не лишены оснований. Уже тогда американская разведка переживала самый страшный провал за всю свою историю — хотя этого еще никто не знал. То один агент, то другой из числа завербованных и работающих в странах Варшавского договора, проваливались необъяснимым образом — но пока опасений это не вызывало. А стоило бы поопасаться — потому что недавно назначенный на внутреннюю контрразведку Олдридж Эймс, сын ветерана ЦРУ, человек пользовавшийся безоговорочным доверием, уже успел сдать своим кураторам в ПГУ КГБ СССР[16 - ПГУ КГБ СССР  - Первое главное управление КГБ СССР, советская внешняя разведка.], всю американскую агентуру в СССР и странах Варшавского договора, больше 170 человек. Сейчас в КГБ решали — кто опасен и его надо «изымать из обращения», через кого можно «гнать дезу» — в общем, делали все, чтобы защитить свой бесценный источник информации. Если разом всех арестовать — это будет означать только одно, американцы сразу все поймут.
        А тут…
        А тут было непонятно что.
        То, что гость не станет проверять финансы, за что кстати, Курран опасался больше всего — это стало понятно практически сразу. Если бы гость хотел проверять финансы — то остался бы в Пешаваре, где хранилась документация станции, и был так называемый «представительский» офис — а не поперся бы с самого утра в «Барбай»…
        «Барбай» был одним из множества лагерей подготовки душманов, с виду мало чем отличавшийся от других таких же. Несколько двух и трехэтажных, обшарпанных зданий, забор с колючкой, обозначающий периметр, примитивное стрельбище с ограждением из старых автомобильных покрышек, своеобразный плац, палатки, в которых жила часть обучающихся. Такие лагеря привечали всех — и исламских фанатиков, приехавших повоевать за веру, «встать на джихад» и детей афганских беженцев, идущих в лагеря потому что нечего было есть — а то и под угрозами убить родителей, и сосланные в эти лагеря освобожденные из тюрем уголовники. Всякий люд был в лагерях, и инструкторы — американцы, пакистанцы, арабы обучали их одному — ненавидеть и убивать шурави. Немногим удастся это сделать — кого-то накроют бомбы с советских самолетов-штурмовиков, кого-то срежет очередь спецназовца, сидящего в засаде на горной тропе, кто-то сгорит в расстрелянном «крокодилами» караване. Но даже если один из десяти выполнит свою миссию, дойдет и убьет хоть одного шурави — это уже будет победа. Потому что чего-чего — а пушечного мяса в исламском мире хватает.
С лихвой…
        Там же, совсем рядом был и лагерь с советскими военнопленными — их иногда использовали моджахеды для отработки приемов рукопашного боя. Но в целом, пленных побаивались — после происшествия в находившемся недалеко отсюда лагере Бадабер[17 - Реальный исторический факт. В лагере Бадабер произошло восстание советских военнопленных, которые два дня вели бой в полном окружении с моджахедами и частями пакистанской регулярной армии. Более того, выстрелом РПГ им удалось ранить одного из лидеров мятежников Б. Раббани. Почти все они погибли.] даже пакистанское руководство поставило условием пребывания здесь лагерей отсутствие всяческого рода эксцессов, способных вызвать международные осложнения. Пленные жили в старых, полуразрушенных бараках — и когда машина с сотрудниками ЦРУ проезжала мимо, Маллен очень внимательно смотрел в окно — но ничего не сказал…
        А еще там был рядом лагерь с беженцами — таких было много по всем, граничащим с разорванным гражданской войной Афганистаном странах. Смотреть на это было страшно — голая, каменистая, не дающая урожая земля — и на ней густо разбросаны палатки беженцев — обычные армейские брезентовые палатки, в которых жили целыми семьями, жили круглый год и холодной зимой и знойным летом. Снизу, палатки были обложены камнями, рядом со многими палатками стояли коновязи, горели костры. День за днем беженцы проводили в этих вот городках, ничего не делая — работы для них в этой стране не было никакой, они вообще никому не были нужны, кроме эмиссаров исламских экстремистских организаций, вербующих людей на джихад. Если сын или муж воюет в отрядах моджахедов — остающейся здесь семье платят небольшие, но деньги, обеспечивают продуктами. Если погиб — платят хоть и мизерную, но помощь. А иного способа выжить, прокормиться здесь не было. Так и шла эта война, не имеющая ни начала ни конца…
        Для ЦРУ в лагере было отведено отдельное здание — небольшое, двухэтажное с подвалом — где были камеры для задержанных и место где их при необходимости пытали и убивали. Поскольку пытки и ликвидации официально были запрещены для сотрудников ЦРУ внутренней директивой по управлению — для них привлекали доверенных лиц из числа инструкторов. Особенно зверствовал Муса — наемник из северного Йемена. Здоровый, весивший больше ста тридцати килограммов бугай — супертяж по боксерской классификации — с наголо бритым черепом, он не просто проявлял жестокость. Он совершал самые настоящие зверства и часто сотрудникам ЦРУ приходилось его останавливать, чтобы он не убил того, кого пытает еще до того, как то расскажет все что интересует американскую разведку. Мусе должны были платить как привлеченному специалисту — но Курран эти деньги оставляя себе, потому что Муса зверствовал за бесплатно…
        Охранник на воротах — одетый во все черное моджахед с автоматом — едва не согнулся пополам перед машиной американцев, но американцы не обратили на него никакого внимания — джип пропылил мимо, направляясь к «советническому» зданию…
        — Сэр, мы выделили вам кабинет на втором этаже…  — до приторности вежливым тоном и предупредительностью Курран пытался скрыть свой страх перед проверкой — прошу следовать за мной.
        Маллен снова ничего не ответил. Он просто взял небольшой портфель, который привез с собой, выбрался из машины и молча последовал за Курраном — его это уже начинало нервировать — как нервирует висящий над головой топор — пусть и привязан, а все же…
        Курран привел его в свой кабинет — угловой, на втором этаже. Его он выбирал сам — опытным путем, с этой стороны меньше дул ветер. Ветер, который так досаждал в Афганистане, досаждал и здесь — даже через закрытые створки огонь умудрялась просачиваться пыль, заставляла надсадно чихать и кашлять, скрипела на зубах. Пыль оседала на одежде, на документе — мало что могло сравниться с этим по мерзости ощущений. Кабинет, в котором было меньше пыли, чем в других — здесь, в этом захолустье был роскошью.
        — Выйдите все!  — приказал Маллен, как только они вошли в кабинет — все кроме мистера Куррана…
        Начинается…
        Сотрудники подчинились. Когда за последним захлопнулась дверь, Маллен неторопливо сел в кресло, отстегнул клапан своего портфеля, достал из него бумагу — всего один лист и молча протянул его Куррану. Томас Курран вчитался — и почувствовал как по спине поползли струйки холодного пота. Чего он только не ожидал — вплоть до приказа о собственном отстранении от должности — но только не этого.
        — Сэр, это невозможно…
        — Это приказ…  — холодно и твердо сказал Маллен.
        — Сэр, вы представляете себе всю опасность этого? На территории Афганистана базируются советские войска, в районах прохождения караванов действуют войска специального назначения — спецназ. Вы не представляете себе всю их эффективность, даже «Черные аисты»[18 - Черные аисты  - отряды боевиков-фанатиков из стран Ближнего Востока. Отличались крайней жестокостью, целенаправленно охотились на находящиеся «в поле» группы спецназа. В отличие от всех остальных могли воевать и ночью. Возглавлял эти отряды Осама Бен Ладен.] их боятся. Стоит только попасть в засаду спецназа на караванной тропе — и вы уже не сможете уйти.
        — Это мои проблемы — коротко ответил Маллен.
        — Извините, сэр, но это мои проблемы — не согласился с ним Курран — если вы погибнете или попадете в плен, с меня три шкуры спустят, потому что вы находитесь на территории, контролируемой моей станцией, и я отвечаю за вас.
        Маллен невесело усмехнулся, даже оскалился.
        — Есть только одна возможность это решить, а заодно и обезопасить вас. Направьте срочный запрос в Лэнгли за подтверждением моих полномочий. Если не можете сами — направьте через станцию в Исламабаде. После того, как придет ответ — мы продолжим разговор. И, чтобы не терять даром время — распорядитесь доставить мне картотеку на агентуру и … я хочу поговорить с теми из них, кто находится рядом с этим местом. И еще списки выплат. Начнем, пожалуй с этого…

* * *

        Начальник станции в Пешаваре Томас Курран вышел из своего кабинета, провел рукой по вспотевшему лбу. Что-то подсказывало ему — что это дерьмо еще сломает ему карьеру — но ослушаться прямого приказа он не мог. И решения проблемы — кроме того, что предложил этот подозрительный Маллен — не было. Оставалось только попросить Лэнгли подтвердить полномочия Маллена. И если подтверждение будет… по крайней мере он прикроет свою задницу этой бумажкой.
        У одного из своих подчиненных в кабинете Курран взял бланк, наскоро набросал текст запроса. Шифровать он не мог — поэтому просто сунул бумажку себе в карман и поехал в Пешавар — его шифровальщик сидел именно там. Перед отъездом он загрузил работой сотрудников своего полевого офиса, приказав угождать этому Маллену везде и во всем. Вот будет смешно, если Лэнгли не подтвердит полномочия этого…

* * *

        Ответ из Лэнгли пришел быстрее, чем Курран на то рассчитывал. Полномочия были подтверждены…

        Караван… Афганистан, провинция Нангархар. Где-то в районе афгано-пакистанской границы

        23 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА
        Караван…
        Третий тост — помолчим,
        кто пропал, кто пан.
        Караван, караван, караван…

        Песня «дяди Саши», Александра Розенбаума, питерского врача со скорой, который не боялся — брал гитару, приезжал сюда и пел, пел для этих парней, которые здесь сражались, убивали и умирали. Его здесь уважали — как никакого другого артиста эстрады — потому что он пел для них, пел про них, пел от их имени. Они не могли выразить то, что испытывала их опаленная войной душа — и поэтому слушали «дядю Сашу», который пел за них.
        Караван…

        Лейтенант Скворцов — несмотря на то, что его известности среди духов, и среди самих спецназовцев пока было далеко до известности того же Григория Быкова (по кличке «Гриша Кунарский»)[19 - Прим автора  - реальный исторический персонаж, служивший в тех краях. Отличался крайне высокой эффективностью действий и мрачным юмором. Командир 173 ООСН.]  — в отряде, а особенно в его группе его уважали. Без всяких скидок уважали, несмотря на его «пиждачное»[20 - пиждачное происхождение  - то есть человек пришел в армию после военной кафедры, а не рос «от солдата».] происхождение. Частенько бывало так, что формально рулящий группой летеха[21 - Лейтенант.] только на бумаге был командиром группы — а реально командовал ею его замок — прапор или старший сержант. Здесь же, несмотря на то, что Шило был замком — дай Бог каждому такого замка — рулил группой именно лейтенант. Он был хитрым — настолько хитрым, как мог быть только опытный, прошедший не одну войну человек. Неизвестно, откуда это было во вчерашнем еще московском пацане — но это было. И потерь в группе не было именно потому, что он каждый раз располагал
группу так, что духи не могли разгадать его замысел — и попадали в ловушку. Пять — семь секунд свободного огня — а большего спецназовцам и не было нужно…
        Сейчас «спецы» вышли к самой границе — и Скворцов собрал всех на курултай[22 - Курултай  - в САС это называется «китайский парламент»  - сбор всех членов группы, на котором они могут обсуждать операцию и вносить предложения. Участвуют все бойцы группы, потому что важен опыт каждого. Хорошая традиция спецназа.], чтобы изложить свой замысел. Когда же он им его изложил — даже опытные, не один год отпахавшие пузом по горам бойцы лишились дара речи…
        — Ну, ты дал, старшой…  — наконец его замок Шило — даже если мы выберемся из этой говнотерки живыми, в чем я сильно, кстати, сомневаюсь — нам за самовольный переход границы такой скотоклизм вставят! Усремся! Тут и погоны полетят, не то, что чего…
        — А ты что, за погоны опасаешься?
        — Да нет. Наши-то погоны — и срывать смысла нет. А вот если у начальства сорвут — они-то на нас потом отоспятся…
        — Еще кто что скажет…  — лейтенант окинул взглядом бойцов — но они молча смотрели на него, подозревая, что их командир опять задумал какую то подлянку…
        — Теперь смотрите…  — лейтенант с улыбкой вытащил откуда то из под разгрузки нечто, напоминающее карту, но не советскую — вот эту карту на прошлой операции взяли у духов. Ни для кого не секрет, что граница между Афганистаном и Пакистаном никак не делимитирована. Да и как ее обозначишь, в горах то. Видите? Вот этот кусок местности — запомнили?
        — Ну и что?  — спросил Шило.
        — А вот что! Теперь на афганскую карту взглянем — лейтенант достал оттуда же еще одну карту — видите. Тот же самый квадрат. Ну?
        — На афганской карте он афганский, а на пакистанской — пакистанский!
        — Вот именно! И какими картами будут пользоваться духи, когда погонят караван?
        — Пакистанскими, естественно… Не афганскими же…
        — Вот именно! Они будут здесь идти как по своей земле, особо не опасаясь засады, не опасаясь вертолетов — они прекрасно знают, что нашим метлам[23 - Метла  - слэнговое название транспортного вертолета.] строго-настрого запрещено пересекать нитку[24 - Нитка  - так называли либо границу либо дорогу, в зависимости от контекста разговора.]! Ни маскироваться, ни дробить караван они не будут — наоборот будут спешить! Тут-то мы их и возьмем за вымя! А если что — мы просто предъявим в штабе афганскую карту и скажем, что границу не переходили. Вот и все.
        — Ты прикидываешь, старшой, какой это может быть караван?  — после нескольких секунд молчания спросил Шило.
        — А что, ты думаешь, что мы все идем на пять ослов[25 - местный прикол. Как-то раз спецназовцам надоело сидеть в засаде и чтобы не возвращаться с пустыми руками они забили караван всего в пять ослов, еще и пустой, без оружия и наркотиков, взяв на этом четыре автомата и один пулемет. И все. Выход стал поводом для насмешек.] поохотиться? Я хочу забить большой караван, чтобы в старости было о чем вспомнить.
        — Если эта старость у тебя будет…  — проворчал Шило, чтобы хоть что-то сказать — как располагаемся?
        — А что тут мудрить? Видишь, ущелье хорошее. Отсюда дорога — переход границы и прямой ход на Гошту — его уже восстановили и Тангай — его мы еще не грохнули. Пулеметы здесь, здесь и здесь, остальные — широким фронтом по этому вот балкону. Сюда ставим МОНку — она рубанет их по ногам, завалит весь головной дозор. После чего свободная охота. Какой бы ни был караван — здесь мы будем на пятьдесят метров выше тропы. Минируем растяжками и картошкой[26 - Растяжка  - граната с привязанной к чеке леской, это все уже знают. А картошка  - это граната с выдернутой чекой, присыпанная землей или камнями так, чтобы спусковой рычаг на честном слове держался. Неосторожно ногой задел  - взрыв.] осыпь — ни одна сволочь не подберется. Так и забьем.
        — А вытаскивать как?
        — А смысл? Посмотрим чего там ценного из легкого, все подорвем — и руки-ноги оттуда. Пришел — нагадил — отвалил. Все как всегда…

        Пакистан, Пешавар

        23 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА
        Барьялай был удачливым…
        Удача была с ним всегда, по ней он не уступал даже легендарному Ахмад Шаху по прозвищу Масуд.[27 - Масуд  - счастливчик (дари).] Только удачей можно было объяснить то, что в семьдесят шестом он свалился с дизентерией и не приехал в Кабул. А те, кто приехал — были расстреляны даудовской охранкой за подготовку исламистского государственного переворота. Бежать удалось тогда немногим — Раббани, Масуду… Еще ему. Он выжил и в страшные месяцы правления Амина — тогда людей хватали по одному подозрению, пытали, сбрасывали ямы с хлорной известью. Патологически жестокий и подозрительный Амин придумал новый, еще невиданный для Афганистана способ казни. Советские друзья поставляли старые самолеты Ан-12 для афганской армии — сами-то советские перевооружались на Ил-76. Вот и загружали в просторный десантный отсек «аннушки» человек семьдесят, взлетали — а потом где-нибудь над горными хребтами Гиндукуша открывали рампу. Это так и называлось — «десант». Однажды за малейшее неповиновение режиму в кишлак пришли войска, командовал которым дядя Амина — и сбросили всех мужчин — часть живых, а часть расстрелянных — в
шахту. Барьялай уважал Амина — он был последним настоящим руководителем Афганистана, пусть и безбожником — не то, что сейчас. На Востоке уважают силу.
        В Пакистан Барьялай попал в семьдесят девятом — первый год, когда беженцы из Афганистана хлынули в соседнюю страну не тонким ручейком — а полноводной рекой. Он уже был исламистом со стажем, полноправным членом запрещенной организации «Джаванан-и-муслимен»[28 - Джаванан-и-муслимен  - мусульманская молодежь  - запрещенная экстремистская организация, существовавшая в действительности. С нее по сути начиналось исламское сопротивление в Афганистане. Все  - и Раббани и Хекматиар и Халес и другие прошли через нее.], по сути афганского филиала движения «Братья-мусульмане» — и поэтому довольно легко выбился в люди, стал полевым командиром. В Пакистан его отряд — тогда от больше чем ста человек в живых осталось двадцать, их сильно потрепали вертолеты и самолеты-штурмовики — вернулся четыре месяца назад. Здесь он пополнился новыми, прибывшими со всего света моджахедами, в чьих сердцах горело фанатичное желание убивать шурави, перевооружился — американцы как раз доставили новые гранатометы, автоматы АКМ египетского производства и «Стингеры» — и готов был вновь идти в бой. Сам же Барьялай наведался в банк в
Пешаваре и с удовлетворением убедился, что американцы не обманули — его счет сильно пополнился. Еще один — два выхода, и он уйдет на покой, уважаемым человеком, купит несколько лавок, возьмет себе пару молоденьких жен и проживет остаток жизни в довольстве и спокойствии.
        Последний выход Барьялая в Афганистан был не таким удачным как все предыдущие, он потерял в тяжелых боях почти весь свой отряд. Вышел он, в тот проклятый поход конечно же не для того чтобы воевать с шурави — последний дурак пойдет воевать с шурави. Шурави — это настоящая армия, с танками, с пушками, с вертолетами и самолетами. Попробуешь воевать с ними в открытую — ляжешь без вариантов, тебя просто размажут по скалам, не останется даже могилы. С шурави воевали в основном наемники, да конченные фанатики, которым промыли мозги в медресе. Вот они воевали, убивали и гибли сами — тысячами. Моджахеды же ходили воевать с афганцами, многие из них афганцами не были и не испытывали никакого сожаления вырезали кишлаки — а кто-то настолько ошалел от крови, что воевал с собственным народом, с такими же афганцами как он сам. Они шли убивать, грабить, вырезать партядра[29 - Партядра  - одной из ошибок НДПА в Афганистане было стремление установить свою власть даже там, где ее не было никогда даже при короле и Дауде. С этой целью организовывались партядра, они посылались в кишлаки и уезды, тем самым создавая
фактор раздражения для местных жителей и служа мишенями для духов. Если бы была принята более разумная политика  - создать несколько укрепленных районов и оттуда действовать  - потерь было бы намного меньше, и среди афганцев и среди русских  - а моджахеды таких успехов не достигли бы. Но даже при всем при этом моджахеды на одного убитого русского теряли двадцать-тридцать своих.], уничтожать учителей и врачей. Благословением Аллаха было, если на дороге попадется русский врач или учитель — за их головы платили очень много. Иногда вступали в стычки с отрядами афганской армии и царандоя — те бойцами были трусливыми… даже не трусливыми, просто многие считали грехом стрелять в своих братьев по крови. А вот прямых стычек с русскими моджахеды избегали и воевали всерьез только тогда, когда не было иного выхода, когда надо было защищать укрепленный район, когда выдалась возможность забить колонну, выпустить мины и ракетные снаряды по позициям шурави, или какое то другое дело — быстрое и относительно безопасное. Еще всерьез сражались с щурави племенные ополчения, с которыми не было договоренности о прекращении
огня — но только на своей земле, и не за ислам, а за землю. В остальных случаях, столкнувшись с шурави, моджахеды предпочитали бежать.
        Вся эта война держалась на деньгах — на больших деньгах, на деньгах потоком текущих из-за границы от США, Китая и богатейших стран Персидского залива. Солдат правительственной армии и Царандоя получал в месяц жалование примерно полторы тысячи афгани. А если человек вступал в отряд моджахедов — то ему сразу в качестве пособия выдавали пятьдесят-семьдесят тысяч афгани. И платили еще потом — от трех до пяти тысяч афгани зарплату. Если шурави научили тебя дефицитной специальности — снайпер, сапер, пулеметчик на крупнокалиберном пулемете — зарплата твоя будет больше в два, а то и в три раза, плюс к тебе приставят личную охрану. Специалисты, подготовленные шурави, ценились, часто моджахеды, заходя в кишлак, искали тех, кто отслужил в афганской армии и … нет, не убивали их, а предлагали пойти к ним в отряд и зарабатывать не в пример больше, чем можно было бы заработать честным трудом. Два года отслужил в народной армии — теперь два года отслужи в исламской. Вот так, на огромных деньгах и длилась эта война …
        Барьялай понимал людей, видел их насквозь — только его звериное чутье и хитрость помогли во время его последней вылазки уцелеть. Все шло как обычно — подошли к кишлаку, через доверенных людей выяснили, есть ли тут партядро, кто из жителей кишлака активничает, кто не ходит в мечеть, кто посматривает в сторону новой власти. А потом окружили кишлак со всех сторон — и ворвались в него…
        Партядро сумели обезвредить быстро — тот же доверенный человек перерезал телефонный провод, а дальности рации не хватало. Потом пошли на штурм. В партядре как всегда было пять человек, одного застрелил снайпер, остальных покрошили выстрелами из гранатометов. В партядре оказалась и женщина, над ней надругались, уже над мертвой. Потом начали судить жителей кишлака. Двоим, на кого указали, как на пособников новой власти отрезали головы и зашили во вспоротые животы. Так же поступили с учителем, которого прислали из Кабула, чтобы учить детей. Надругались над всеми детьми, которые посмели ходить в школу — и над мальчиками и над девочками. Забрали все что было ценного, при грабеже убили старика, который посмел им помешать. И ушли — до другого кишлака.
        Неприятности начались в третьем кишлаке. Внедренный туда душманами агент продался ХАДу, и когда духи пришли в кишлак, успел сообщить о нападении. Кишлак они захватили, успели всласть покуражиться — а вот уйти не сумели. Как раз когда они собирались идти дальше, уже огрузшие от добычи — над кишлаком закружились в смертельном танце вертолеты.
        С предателя заживо сняли кожу — а потом началась эта страшная гонка. Им повезло — афганцы решили провести операцию сами, не ставя в известность шурави — иначе, скорее всего, уйти не удалось бы никому. Высадив десант на окрестные высоты, афганцы не решились штурмовать кишлак с ходу, решили дождаться подхода бронегруппы. Духи выиграли время, среди людей Барьялая был один очень ценный — сын мастера-кяризника, знающего все кяризы в округе. В любом кишлаке есть колодцы, прямо связанные с кяризами — человек не может существовать без воды. Вот по ним Барьялай и ушел, оставив часть группы на верную смерть за идеалы ислама. Потеряв своих людей и перебив людей Барьялая бойцы афганской армии ворвались в кишлак, слили в кяризы несколько бочек с топливом, подожгли — но было уже поздно. Барьялай ушел.
        Верней, это он думал что ушел. Поняв, что произошло афганцы сообщили шурави и маневренные отряды советских войск начали операцию поиска и перехвата, стремясь отрезать группу Барьялая от границы, запереть в каком-нибудь ущелье и не спеша добить. Скорее всего, Барьялай, хитрый и жестокий бандитский вожак-басмач сумел бы уйти, ведь горы велики и сколь-либо плотно перекрыть их просто невозможно. Но, наверное, чаша терпения Аллаха переполнилась от злодеяний, совершенных во имя его и с именем его на устах бандитами Барьялая. Они не успели пройти и километра от лаза из подземного лабиринта — как прямо на них из-за горы выскочила пара вертолетов шурави…
        Началась гонка. Барьялай разбил отряд на несколько мелких групп, дав задание прорываться к границе и назвав точку встречи по ту сторону. Сам пошел с меньшей из всех, всего десять человек — но десять человек самых преданных, самых опытных, прошедших с ним огонь и воду. И он шел с ними к границе, не шел — бежал, скрываясь в скалах от вертолетов, моля Аллаха чтобы его не заметили летчики барражирующих в небе штурмовиков. Он строго настрого запретил своим людям стрелять в самолеты и вертолеты, и даже в наземные отряды шурави, чтобы не выдавать себя. Все равно, сбить вертолет шурави им было нечем, а вот от ответного удара НУРСами или бомбами от них бы осталось мокрое место. Русские высаживали десанты на скалы, перекрывали заслонами известные им караванные тропы, отрезая душманов от границы. А они бежали и бежали, преследуемые шумом винтов и пулями. И снова бежали. Падали. Поднимались и бежали дальше. Но не все…
        В точке встречи Барьялай ждал три дня. Вышли — всего двадцать человек. Из ста. Банда была почти уничтожена. Почти — потому что жив был сам Барьялай.
        Произошедшее стало причиной того, что Барьялай решил, эта вылазка — последняя. Шурави научились воевать, среди них стало слишком мало баранов и слишком много — волков. Поэтому, с этой вылазки, с той в которую он идет сейчас, надо заработать все, что только можно.
        Недавно Барьялай договорился с купцами — о том, что когда его отряд пойдет обратно — то возьмет на сопровождение караван. Довести его надо было всего до Тангая, там уже его раздробят на малые части и погонят другие люди. Но до Тангая довести его было надо — и купцы платили за это солидно. А если можно заработать денег — почему бы и не заработать. Узнав о том, что караван пойдет под охраной Барьялая, в отряде которого было под сотню моджахедов, купцы набрали аж восемьдесят ослов с товаром вместо обычных пятидесяти. Восемьдесят — это не пятьдесят, заявил им вчера Барьялай и повысил цену. Купцы согласились…
        Сегодня, Барьялай собирался уже выходить — как его вызвал к себе местный резидент ЦРУ, вызвал его с самого утра, не дав нормально отдохнуть в последний спокойный день. Вообще-то Барьялай хотел его послать куда подальше — но вовремя одумался. Нельзя — американцы это деньги и оружие, без американцев шурави уже бы раскатали моджахедов в тонкий блин. У шурави — самолеты, вертолеты, танки, орудия — с голыми руками на них не пойдешь. Перестанут американцы поставлять Стингеры — и что тогда делать с советскими вертолетами? Но все равно — американцев Барьялай сильно недолюбливал.
        К штаб-квартире ЦРУ — она располагалась как раз в лагере, где проходили подготовку его моджахеды — он подъехал на лошади. Автомобили Барьялай тоже не любил — а по лошади сразу можно сказать, кто ее хозяин. Вообще, в Афганистане содержать лошадь мог только очень богатый человек, обычные люди обходились ослами и ишаками. Седло на лошади Барьялая было изукрашено медными и даже серебряными украшениями — солидно. Соскочив с лошади, Барьялай направился к знакомой двери, твердо решив, что если ЦРУшнику что-то будет нужно-простым «спасибо» он не отделается.
        Но ЦРУшник встречал его не в кабинете, как обычно — стоило только Барьялаю подойти к двери, как она распахнулась, и навстречу вышел американец. Моджахед сразу приметил, что с американцем что-то неладно…
        — Как ваше здоровье, эфенди…  — Барьялай лицемерно поклонился и прижал руку к груди — как семья?
        — Здоровье хорошее, слава Аллаху — американца определенно что-то беспокоило — но я позвал тебя, не для того, чтобы разговаривать о здоровье — моем, твоем, моей семьи. Есть дело, возможно опасное. Но я знаю, что ты, Барьялай с ним справишься…
        Курран тоже имел дело с этими людьми не первый год, и знал на каких струнах и как играть. Стоит только усомниться в их достоинствах как воинов… На пулемет полезут, не задумываясь.
        — Никто с ним не справится эфенди — кроме меня!
        — Я так и думал. Нужно сопроводить человека. На ту сторону…
        Пока Барьялай ничего серьезного не видел — ну сопроводить, так сопроводить. На ту сторону ходили часто — журналисты, сотрудники «Красного креста», наемники, разведчики, инструкторы. Дело житейское.
        — Куда сопроводить?
        — Тангай. Туда же, куда идешь и ты.
        Барьялай не мог понять причины нервозности американца.
        — Сопроводим…
        Американец придвинулся ближе.
        — Ты сказал. Ты нее понимаешь, насколько важен этот человек? Он важен настолько, что если ты не доведешь его до Тангая — господин Хекматиар[30 - Гульбеддин Хекматиар, полевой командир, исламский экстремист из непримиримых, один из членов «Пешаварской семерки». Жив до сих пор, имеет отношение к движению «Талибан». Особо опасен.] прикажет снять кожу с тебя и со всех твоих людей. Теперь ты понимаешь, насколько это серьезно?
        Давать задний ход было поздно…
        — За такую работу должна быть и плата…
        — Назови!  — американец был не настроен шутить.
        — Двадцать.
        Американец поморщился. Двадцать тысяч долларов — это много, столько за перевод одного человека никогда не платили. Но — по крайней мере, этот самый Маллен не будет стоять у него над душой. Он платит за то, чтобы от него избавиться — хотя бы на время. А там…
        — Согласен…
        — Деньги вперед.
        — Получишь сейчас же. В банке. Помни, что я тебе сказал.
        Барьялай улыбнулся.
        — Пусть твой человек приготовится идти. Выходим уже сегодня.

        Пакистан. Зона племен, спорная территория

        24 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА
        Место для засады было идеальным. Если бы это было в любом другом месте — лейтенант никогда бы не разместил группу здесь — как в тире, первое что приходит в голову, когда смотришь на это место — «засада». Но здесь был то ли Афганистан, то ли Пакистан — короче, для духов это была своя земля. А для них — чужая. Чужая и враждебная, где не стоило задерживаться ни одной лишней минуты.
        В качестве тормоза для каравана лейтенант избрал минное поле — просто ничего другого сделать было нельзя. Если бы он поставил группу по фронту каравана, прямо на тропе — он демаскировал бы засаду и подставил бы пацанов — а этого он избегал настолько, насколько возможно. Конечно, это их земля, тут они будут гнать караван не так как в Афганистане. В Афганистане перед караваном гнали стадо животных, чтобы если тропа заминирована — животные ее бы разминировали своими ногами. В последнее время у шурави появились мины нового поколения — комплексы «Охота», различающие животных и людей и не реагирующие на животных. После того, как несколько караванов погибло на управляемых минных полях — тактику снова сменили. Теперь где были пленные и рабы — вперед гнали пленных, где таковых не было — вперед гнали женщин и детей, потому что их жизни по сравнению с жизнями мужчин мало что стоили. В итоге сейчас спецназовцы и вовсе предпочитали подрывать мины вручную там, где это было возможно.
        Они расположились не так, как планировалось раньше — а на противоположном склоне, на террасе. До тропы, по которой пойдет караван было всего метров сто пятьдесят — двести. Лейтенант разбил подчиненных ему людей на две большие группы по восемь человек и разнес их по фронту более чем на двести метров. Рискованно — но в таком случае первая группа будет бить в лоб каравана, вторая — в хвост и таким образом получается что-то вроде огневых клещей. По центру же будет относительно безопасно — там они пойдут в атаку. И там их будет ждать минное поле…
        Минное поле ставил старый и опытный ас, виртуоз саперного искусства, прапорщик Раденко, единственный в группе старший прапорщик. Он же был самым старшим в группе по возрасту — тридцать девять лет. Этот старый и прожженный волк войны, успевший хапнуть и Вьетнама, и в Ливане побывать, и еще черт знает где, был фанатиком минной войны. Его и сослали то в спецназ ради того, чтобы он не задалбывал командование требованиями начать тотальную миную войну, перекрыть управляемыми минными полями всю афгано-пакистанскую границу. Прапорщик Раденко вообще считал, что все остальные члены группы должны просто сопроводить его до места встречи каравана, помочь дотащить минно-взрывные средства и прикрыть его, пока тот вяжет взрывную сеть. А стрелять и смысла нет — если духи войдут на минное поле, установленное им, Раденко — то ни один из них с него не выйдет. Разведчики матерились — Раденко не знал меры и всегда брал минно-взрывные средства с запасом, «шобы було» — что добавляло по два, а то и три килограмма к их и так тяжелым рюкзакам. Но Скворцов его уважал — а остальные его зауважали после того, как на одно из
минных полей прапорщика влетел большой караван из десяти «Симургов».[31 - Симург  - полноприводный пикап.] Минное поле тогда ставили долго, несколько часов и мин не пожалели. А суть была в том, что электрическая цепь автоматически замыкалась тогда, когда головная машина въезжала на обозначенный участок. К этой цепи были густо привязаны «лягухи» и МОНки[32 - Лягуха  - ОЗМ-72, подпрыгивает на полтора метра и взрывается, целое отделение разом лечь может. МОНка  - мина направленного действия, взрывчатка и поверх нее с одной стороны  - готовые осколки. Тоже подорвется  - хорошего мало. Существует в различных вариантах МОН-50, МОН-90 и т. д.] Потом подсчитали, сколько патронов израсходовали на то, чтобы забить караван — ровно шесть. Лейтенант прибил из СВД тех, кто еще подавал признаки жизни после подрыва и все, остальные даже не стреляли. Весь караван разом подорвался на минном поле — и сгорел дотла…
        Сейчас прапорщик сидел на террасе, объясняя своим помощникам — он натренировал нескольких бойцов группы помогать ему, потому что времени в одиночку поставить минное поле не хватало. Помощниками были Шило, Бай и Грузин.
        — Значит так…  — прапор уже усел примерно начертить схему местности на вырванном из тетради листе и сейчас быстро расставлял пометки карандашом — вот здесь мы их стопорнем. Здесь — видишь, куст — я поставлю МОНку…
        — А если головной дозор будет проверять кусты?  — спросил Шило.
        — На своей-то территории?  — фыркнул прапор. И тем не менее, слова Шила заставили его задуматься. Он обернулся, осмотрел тропу сначала невооруженным глазом, потом в бинокль. И принял решение — другое…
        — Ты прав. Тогда делаем вот что — он быстро стер ластиком несколько пометок, начертил новые — вон там вон есть валун, видите? Под него-то я и подложу «громыхалку» прямо под основание, солидно так. Сигналом к началу операции будет подрыв этой самой громыхалки. Я не я, если камень не свалится на тропу — а в нем несколько тонн. На тропе он, конечно, не удержится — но шарахнет изрядно. Дальше. Вдоль тропы с удалением десять — двадцать метров высаживаем «озимые» — в одну строчку, с интервалом метров двадцать. Это делаем я и Шило — Шило сажает «озимые», я минирую валун и присоединяюсь к Шилу. Грузин — ты с Баем отрезаешь позиции стрелков МОНками — картошку сажать не будем, смысла нет. На неизвлекаемость не ставь — если будет возможность, заберем с собой. Нам еще от хвоста отрываться.
        — Типун тебе на язык, прапор…  — недовольно поговорил Шило, хотя понимал, что тот прав. После того, как они нашкодничают на земле, которую пакистанцы считают своей — без хвоста не обойдется. А мины — лучший способ рубить хвост. Поэтому и осторожничает прапор — оставляет запас мин на этот самый случай, на случай хвоста.
        — Типун не типун — а приступаем…

* * *

        Хотя в караване и не было ни одной машины — машинами груз гоняли в пустыне Регистан, а не здесь, через горы, где иногда и баран горный не пройдет — все равно караван выглядел солидно. Очень…
        Солидно он выглядел прежде всего из-за своих размеров. Восемьдесят два осла — неприхотливые, маленькие животные, способные нести столько же поклажи, сколько весят они сами. Поклажу сгружали с машин — тут же, параллельно каравану приткнулись два старых, «носатых» Мерседеса с высокими бортами. Быстро выстроив три цепочки, низкорослые беженцы — их всегда привлекали для такой вот работы, платя сущий мизер — перебрасывали из рук в руки груз, а последний упаковывал их в переметные сумы — хурджины и грузил их на ослов. В основном — одежда, трикотаж, простенькая японская бытовая техника. Это сверху, снизу, прикрыв вещами — обязательно по двадцать — тридцать килограммов героина. Белой смерти…
        Похлопывая плеткой по штанине, Барьялай расхаживал перед колонной. Погода была идеальной — не холодно, не жарко и нет ветра, синее небо и желтый диск солнца над головой. Идти одно удовольствие…
        Идти предстояло пешком весь маршрут отсюда и до ближайшего базового лагеря по ту сторону границы. Некоторых подвозили к самой границе — но его люди пойдут пешком. Много молодняка, надо присмотреться, как они идут. Возможно, кого-то придется отставить здесь, в Пакистане. Сейчас его бойцы расхаживали перед караваном, важные как павлины. Кто-то смеясь проводил пальцем по горлу — показывал как он будет отрезать головы шурави.
        Американец появился в последний момент — его привез Курран на своей большой, черной машине. Глядя на прикид американца, Барьялай нахмурился — вырядился как на проклятую охоту. Белый господин, мать его… Светло-серый охотничий костюм, черные очки, и как заключительный аккорд — гребаная шляпа.
        — Казанзай!  — позвал Барьялай одного из своих моджахедов, который знал английский язык — держись рядом со мной! Будешь переводить!
        Вдвоем Барьялай и Казанзай подошли к джипу, возле которого переговаривались американцы…
        — Переводи — кивнул Барьялай — я командир полка Исламской партии Афганистана Барьялай…
        — Называй этого господина «мистер Джонс» — сказал Курран, господин же этот ничего не сказал, просто молча кивнул.
        — Казанзай. Иди и посади этого господина на осла, который будет ехать рядом со мной.
        Казанзай поклонился, прижимая руку в груди.
        — Да, эфенди… Идемте со мной, эфенди…
        Маллен ни слова ни говоря пошел за низкорослым афганцем. В руке у него было нечто вроде небольшой сумки или планшета.
        Барьялай смерил взглядом своего куратора.
        — Кто этот человек?
        — Тебе следует знать только что, что тебе заплатили деньги за его переправку через границу. И тебе следует знать — что будет с тобой и с твоими людьми, если он не дойдет до Тангая. Больше тебе ничего знать не нужно.
        Вожак бандитов немного подумал. Сейчас бы он скорее всего отказался — но деньги были ему уже переведены.
        — Я доведу его до Тангая. Но дальше его судьба — в руках Аллаха.
        Американец кивнул, подтверждая это.
        — Аллах с вами.
        — Да, Аллах с нами…

        Картинки из прошлого. Высший уровень. Восточный Берлин

        23 НОЯБРЯ 1985 ГОДА
        Разделенная на две части великой войной Германия, помимо одной из самых охраняемых в мире границ, отделяющих немцев от немцев имела и разделенную столицу. Берлин, ставший символом двух разных Германий был разделен на две части — Западную и Восточную. Делили столицу в спешке, уже после войны, можно сказать — резали по живому. В некоторых местах получалось так что метропоезда из восточной зоны были вынуждены проходить по территории западной — но с этим уже ничего нельзя было поделать. И конечно же, символом разделения была Берлинская стена — уродливое сооружение из опутанных колючей проволокой высоких бетонных плит, с вышками, сигнализацией, запреткой, словно старый уродливый шрам на теле великого города. Пропускные пункты — самым известным был «Чек-пойнт Чарли» — охранялись и с той и с другой стороны вооруженными, не спускающими глаз друг с друга солдатами. Берлинская стена для многих была хуже, чем стена, для многих она была приговором. Их городу, их стране, их народу[33 - Прим. автора. В нашем мире Берлинская стена была разрушена ликующей толпой, в основном молодежи. А теперь кто-то из немцев
говорит  - «Не стоило этого делать. Потому что стена защищала нас от нас же самих…»]…
        В каждом секторе Берлина был свой аэропорт, свои воздушные ворота. В Восточной Германии — ГДР — был аэропорт Шонефельд, а воздушным воротами Западного Берлина был Темпельхоф, расположенный в самом центре западного сектора на нескольких гектарах драгоценной берлинской земли. И если Шонефельд был просто аэропортом — он и по размерам был небольшим, и по архитектуре больше напоминал здание кинотеатра, а не аэровокзала — то на Темпельхоф ни денег, ни места не жалели. Темпельхоф был единственными, не контролируемыми восточными немцами воротами в Западный Берлин, он же был символом того, что чтобы не случилось — Западный Берлин не удастся задушить в тисках блокады. В конце сороковых Сталин уже попытался это сделать — и тогда аэропорт стал буквально дорогой жизни, до которой американцы перекинули воздушный мост, перевозя самолетами все что было нужно для жизнедеятельности города. Сейчас перспектива повторения подобного в случае серьезных осложнений была призрачной — учитывая, сколько советских и восточногерманских самолетов ждали своего часа на аэродромах — но с задачей быть символом Темпельхоф справлялся
вполне.
        Авиалайнер компании Кубана — довольно старый, но еще вполне рабочий четырехдвигательный Ил-62, белый, с красно-синими полосами и эмблемой авиакомпании приземлился на аэродроме Шонефельд рано утром, в восемь часов по местному времени. Самолет этот был, несмотря на ряды иллюминаторов по бортам — грузовой, кубинцы переделали в грузовой этот старый авиалайнер, переданный Советским союзом безвозмездно в порядке помощи. Здесь он появлялся каждый месяц, иногда и не по одному разу. Все дело было в том, что кубинцы закупали оружие в Восточной Германии и перевозили его таким вот сложным путем. Часть оружия была из Восточной Германии, часть же закупалась в Чехословакии. И поскольку оружие это шло на поддержку национально-освободительных движений в Латинской Америке — Советский союз категорически отказал в использовании для транзита и временного хранения своих военных баз. В последнее время Советский Союз вообще уделял большое, по мнению некоторых людей даже излишне большое внимание тому, что говорят на разных трибунах. Новый генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев наслаждался звуками своего
голоса, выступая на разных трибунах, в мире поднималась волна «горбомании» — а вот с realpolitik дело обстояло не так радужно. И по мнению некоторых людей, как того кто прилетел в Восточный Берлин на этом самолете, так и тех, кто его ждал здесь — настало время вносить коррективы.
        Самолет загнали в гражданский сектор аэропорта, на одну из самых дальних, прикрытых ангарами стоянок. Для экипажа, который после трансатлантического перелета нуждался в отдыхе, подогнали белый РАФик[34 - Для тех кто не помнит  - была такая машина, производилась в Латвии на базе Волги. Сейчас производство, конечно же, накрылось, на месте заводских корпусов как водится, открыли торговый центр.] с эмблемами аэропорта — он отвезет их в гостиницу при аэропорту, а обратно, после погрузки самолета, в рейс его поведет другой экипаж. Для пассажира же, который прилетел в Берлин не желая быть опознанным, к трапу подогнали черную Волгу ГАЗ-24  — самое престижное транспортное средство в этой стране, если не считать редкую Татра-613.
        В машине было тихо, тепло, двигатель работал почти бесшумно — явно Волга обслуживалась в хорошем гараже и там же была доработана умелыми немецкими руками. Помимо пассажира — полноватого, лет пятидесяти, с аккуратными усиками и в очках, в салоне машины было еще двое — безмолвный, белобрысый водитель, мастерски управляющийся с рулем и мрачноватого вида мужчина, лысый, лет пятидесяти. Мало кто знал что этот второй, лысый был начальником отдела специальных операций в Штази[35 - Штази, Staatssicherheit  - восточногерманская разведка, одна из лучших в мире, в некоторых вопросах дававшая фору даже КГБ СССР.] и одним из наиболее доверенных лиц ЦК СЕПГ[36 - ЦК СЕПГ  - Центральный комитет коммунистической партии Восточной Германии]. Его привлекли к встрече и потому, что он хорошо знал третьего участника этой встречи — русского генерала, прилетевшего рейсом военно-транспортной авиации на один из аэродромов ГВСГ[37 - ГВСГ  - группа советских войск в Германии.]. Его он знал потому, что генерал, тогда еще бывший полковником какое то время служил на базе советских войск в Фюрстенберге, а лысый представлял там
интересы Штази и организовывал рабочее взаимодействие советских спецназовцев ГРУ, расквартированных там[38 - В Фюрстенберге действительно квартировали люди из спецназа ГРУ, в НАТО их называли «Фюрстенбергские демоны».] со спецподразделениями Штази, он же организовывал слаживание и совместную боевую учебу.
        За все время, пока машина мчалась по улицам Берлина ни водитель, ни пассажиры Волги не проронили ни слова. Встречающие знали гостя в лицо, гость говорил только по-испански и не знал немецкий, водитель не знал никаких других языков кроме немецкого. Испанский неплохо знал второй встречающий, лысый — равно как и пять других языков включая русский — но без надобности знание языков собеседнику он не раскрывал — иногда полезно, когда собеседник думает, что ты не знаешь его язык и разговаривает при тебе свободно.
        Встреча состоялась не в здании ЦК партии, не в партийной гостиницу или каком-либо другом присутственном месте — она состоялась в конспиративной квартире Штази, в одном из спальных районов Берлина. Три квартиры на пятом, последнем этаже были записаны на трех разных хозяев, какие-то люди исправно платили коммунальные платежи — но у всех этих квартир был один и тот-же хозяин — Штази. Квартиры были записаны за внешней разведкой — поэтому большую часть времени пустовали. Лишь иногда там жили перебежчики или те, кто собирался отправиться по ту сторону стены. Более того — этот дом был построен так, что с угла к нему пристроен другой дом, подъезды которого выходили на другую сторону. Поэтому, из одной из квартир блока можно было перейти через самодельную дверь в другой дом и выйти в другой двор и на другую улицу.
        Поднявшись на пятый этаж — лифта в этих типовых пятиэтажках не было, лысый не стал стучать в дверь — он просто достал ключ и открыл ее. Дверь только с виду была типовая, деревянная — на самом деле под тонким слоем дерева скрывался лист стали…
        В квартире горел свет — шторы были постоянно задернуты и даже днем, когда в квартире кто-то был — там горел свет. В квартире никого не было — ни охраны, ни обслуги. Только один человек в большой комнате — среднего роста с резкими чертами лица, в штатском, сидел в кресле и пил свежезаваренный чай.
        Человек встал навстречу вошедшим, протянул руку. У него был странный цвет лица — пепельно-серый, так выглядят под электрическим светом сильно загорелые люди, у которых загар въелся в кожу. Еще у него — хотя это сейчас не было видно — были странного цвета глаза, янтарно-желтого оттенка, как у волков. Из-за этого — броская примета — у него раньше были проблемы в том ведомстве, в котором он служил — там нужны были люди без примет. Безликие люди…
        Первым пожал руку лысый — этого человека он узнал сразу. Он пропал из Фюрстенберга в мае восемьдесят первого — просто вылетел в Союз и не вернулся. Вместо него прислали подполковника, профессионализм которого, в отличие от желтоглазого вызывал серьезные сомнения. Подполковник большую часть своей жизни прослужил по политотделам — а теперь вот выбил назначение в Германию, на вакантную должность. Кадровик, скорее всего даже не посмотрел, куда он определяет подполковника. С ним потом намучились и советские и немцы. К его чести, своим воинствующим непрофессионализмом он не кичился, старался вреда не наносить и честно учился работать на новой должности, коли уж его на нее назначили. В Фюрстенберге он служил до сих пор и во многом уже разбирался без подсказок.
        Потом пожал руку и второй гость, тот самый, что прилетел на кубинском авиалайнере — он советского генерала никогда не видел, и даже не слышал про него до последнего времени. Но сразу просек, что это за человек и кого он может представлять. В руководстве Кубы прилетевший курировал армию и спецслужбы — а поэтому умел разбираться в таких вещах.
        — Для нас найдется пара чашечек чая, Владимир Дмитриевич?  — спросил по-русски лысый.
        — Найдется… Располагайтесь, а я пока пойду на чайник взгляну…
        Желтоглазый говорил с каким то странным акцентом — хотя и был русским, в этом не было сомнений. Такое иногда бывает, когда человек учит какой-то язык и заучивает его так хорошо, что начинает на своем родном разговаривать с акцентом, присущим выученному языку…
        Четвертый участник этой встречи — тоже публичный политик, на этой встрече присутствовали двое публичных политиков и двое профессиональных разведчиков — появился через десять минут. Он просто позвонил в дверь, лысый открыл ее — и среднего роста, худощавый, пожилой, седой человек зашел в квартиру. Бросил пару слов на немецком, снял плащ и повесил на вешалку, оставшись в простом, черном костюме, прошел в комнату, где уже собрались все остальные частники встречи и куда русский принес чай. Этот человек выглядел как обычный пенсионер, ушедший на пенсию с должности директора какого-нибудь народного предприятия — хотя впечатление было обманчивым. Это был сам Эрик Хонеккер, генеральный секретарь ЦК СЕПГ и глава Германской Демократической Республики.
        Войдя в комнату, он первым делом поздоровался с кубинским гостем, которого сам и пригласил на эту встречу. Человек, который руководил Кубой не смог бы прилететь на встречу незамеченным — слишком заметной фигурой был Фидель Кастро Рус, и не только в политике, но и вообще, его знаменитую бороду зал весь мир. Поэтому, вместо себя он прислал своего брата и заместителя Рауля Кастро, куратора кубинской армии и кубинских спецслужб — Департамента государственной безопасности.
        Что же касается третьего человека, советского участника этой встречи — выйти на него удалось с большим трудом. Помог его найти ни кто иной, как генерал Маркус Вольф, бывший руководитель Штази, имеющий обширные связи и знакомства в советских спецслужбах. Советский контактер был генерал-лейтенантом Главного разведывательного управления и, начиная с восемьдесят второго года, не вылезал из Афганистана. Звали его по документам — Куракин. Владимир Дмитриевич Куракин, хотя, конечно же, на самом деле он был не Куракиным, не Владимиром и не Дмитриевичем. Официально он был одним из советников, на самом же деле — вместе с группой посвященных готовил к реализации особо секретный план «Камнепад» — план, предусматривающий победу в афганской войне за счет резкой дестабилизации обстановки в самом Пакистане. Этот план, о содержании которого знали не больше десяти человек, предусматривал перенос войны с территории Афганистана в пакистанскую Зону племен, практически не контролируемую Исламабадом, одновременное восстание всех проживающих в Пакистане пуштунских племен при массированной поддержке этого восстания со
стороны советских и афганских властей и провозглашение на части территории Пакистана независимого государства Пуштунистан. Этот план готовился долго и тщательно, в обстановке максимальной секретности — офицеры ГРУ, под легендами торговцев, врачей, водителей проникали на территорию Пакистана, закреплялись там. Велись активные переговоры со старейшинами племен, с командирами малишей — племенного ополчения. В качестве условия получения активной советской помощи офицеры выдвигали только одно условие — пуштуны должны изгнать со своих земель боевиков вооруженной исламской оппозиции, что понаехали в Пакистан со всех уголков земного шара благодаря Организации помощи и Осаме Бен Ладену и в будущем не пускать на свои земли ни исламских экстремистов, ни американцев. Пуштунские вожди на такие условия обычно соглашались — им и самим надоел весь этот сброд на своих землях, который учит их как надо молиться Аллаху. Да и война всем порядком поднадоела, тем более что потери афганцев на порядок, если не на два превышали потери Советской Армии.
        В этом и заключалась изюминка плана «Камнепад» — его авторы сталкивали лбами ранее выступавшие в единой связке пуштунский агрессивный национализм и агрессивный исламский экстремизм. Если план будет реализован — земля загорится под ногами всех иностранных боевиков, находящихся на территории Пакистана, чтобы дойти до зоны боев им сначала придется теперь преодолевать зону агрессивно настроенных к ним пуштунов, неся потери в стычках с ними. ЦРУ США больше не сможет размещать свои резидентуры на самой границе. Зашатается земля под ногами и у генерала Зия уль-Хака в Исламабаде — он пришел к власти путем государственного переворота, режим его держался на армейских штыках — а потери огромного куска территории страны ему не простит никто, даже его бывшие сослуживцы. План этот был — ни много ни мало — планом победного окончания войны в Афганистане.
        План сталкивался с ожесточенным сопротивлением. Сопротивление шло как с советской, так и с афганской стороны. Афганцы справедливо опасались, что новообразованный Пуштунистан станет претендовать не только на пакистанскую, но и на афганскую часть пуштунских племенных территорий, а шурави не станут особо этому противиться. Особенно, если новообразованный Пуштунистан сразу заявит о своей просоветской и коммунистической ориентации, что было весьма вероятно. Для СССР будет даже выгодно, если на южной границе у него появится не одно, а сразу два просоветски ориентированных государства. Пример перед глазами — Северный и Южный Йемен. Если так подумать — на данный момент просоветски настроенные афганцы устроились в своей стране весьма комфортно. Советский Союз ежегодно выделял огромные фонды на помощь Афганистану, советские солдаты насмерть дрались на чужой земле, заливая кровью — своей и кровью врагов — каменистые ущелья. Иногда советская рота выполняла такую боевую задачу, которую отказывались выполнять целые афганские дивизии. Афганцы же не считали нужным даже управлять собственной страной, передоверив
всю рутину советским советникам. Конец войны означал бы для них и конец той весьма выгодной жизни, которую они для себя устроили. Более того — афганские функционеры из НДПА с тревогой наблюдали за тайными переговорами советских представителей с доверенными лицами Ахмад Шаха «Масуда», действующего в Пандшерском ущелье. Каждый из них думал — что потребует для себя Масуд за отказ от войны с шурави. Афганцы всячески вредили переговорам, устраивали провокации и диверсии — но переговоры продолжались несмотря ни на что.
        Но самым неожиданным для генерала — по крайней мере, до тех пор, пока он не понял его причину — было сопротивление, которое встречали попытки завершить войну победой в некоторых кругах советской армии и спецслужб. Группа Куракина работала довольно обособлено, из интересов секретности она даже была выведена из подчинения ГРУ и подчинена Десятому управлению Генштаба, занимающемуся посылкой советских офицеров-советников в разные страны мира. Тем не менее, информация о деятельности группы просочилась-таки наружу — и начались провокации. Чего стоит дело полковника Никитченко, приговоренного к расстрелу за измену Родине. Измена выразилась в том, что под легендой вороватого тыловика он вел переговоры с людьми Масуда о прекращении огня и сотрудничестве. Полковника удалось спасти от расстрела, сменить биографию и от греха подальше отправить служить в Приволжский военный округ. Но вопросы по этой и другим провокациям остались. А генерал был не из тех, кто оставляет свои вопросы без ответа…
        Сейчас генерал рисковал. В той системе координат, которую он принимал как единственно возможную, не было места для суда, неважно — гласного или нет. Решение о жизни и смерти подчиненного принимала особая коллегия, без адвокатов, прокурора и даже без присутствия обвиняемого. Доказательства вины могли быть любыми, в том числе и те, что не примет ни один суд, а приговор мог быть только один — смертная казнь. Какими либо официальными процедурами при приведении приговора в исполнение голову себе никто не морочил. Пьяный водитель на ЗИЛе, толчок в спину под колеса метро или электрички, трагически закончившая операция в больнице. Генерал сам не раз участвовал в таких коллегиях, приговаривал к смерти людей — а теперь он отчетливо осознавал, что за то, что он делает сейчас — если станет об этом известно — к смерти приговорят уже его. Несанкционированный начальством контакт с представителями чужих государств и чужих разведок… И то что государства были социалистическими — ничего не меняло, в понятиях разведслужб дружественных государств и дружественных разведок не было вообще, друг завтра мог стать злейшим
врагом.
        Нет, ему не было страшно. Как и средневековые самураи, он не боялся смерти. Нет, нельзя было говорить о том, что он боялся бесчестия больше смерти и все такое — любой человек, работающий в разведке, мыслит другими категориями, в его словаре нет понятия «честь». Он боялся, что его знание, то самое, которое заставляло его просыпаться по ночам в холодном поту, которое леденило его душу, о самое которое он собирал по крупицам и не мог доверить ни одному человеку целиком — это знание сгинет вместе с ним.
        А потом сгинет и вся страна, которой он служил, и которую он защищал. Ибо страна это, прекрасно защищенная от любого внешнего врага была беззащитна перед внутренними врагами, проникшими на самые верха власти…
        Никто не решался начинать. Для всех — и для Рауля Кастро и для Эрика Хонеккера и для генерала Куракина было безумно сложно начать этот разговор, возможно для Хонеккера и Кастро еще тяжелее чем для Куракина. Ведь Союз Советских Социалистических Республик был солнцем во вселенной, где находилось место и для Кубы и для ГДР и для многих других стран, отринувших капитализм и угнетение. Признать те сведения, которые привез с собой Рауль Кастро в тонкой черной папке за истину — значит похоронить, уничтожить, прежде всего, в своей душе миф о непогрешимости советской коммунистической партии и его генерального секретаря. Более того — это значило признать, что генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев, тот самый человек, который столь убедительно вещает с трибуны об обновленном социализме — предатель и враг. Это не просто было страшно — это было непредставимо, такого просто не могло быть.
        Но это было. И за осознанием этого должны следовать какие-то действия. Такие, о каких еще год назад, ни один из присутствующих на этой встрече и помыслить не мог.
        Хонеккер кивнул — он уже видел те документы, которые привез с собой Рауль Кастро. Ему их показал лично брат Рауля — Фидель Кастро во время их встречи в Гаване. Собственно, и вся встреча то эта была затеяна для того, чтобы показать их советскому генералу.
        Генерал Куракин принял папку, открыл и принялся читать подшитые там документы. Читал он быстро, хрустко перелистывая страницу за страницей, и на его лице ничего не отражалось. Хонеккер и Кастро молча смотрели на него…
        — Интересно…  — генерал закрыл папку, положил ее себе на колени — откуда это?
        — Частично материалы ДГБ. Частично — материалы предоставленные Каддафи. У него есть возможности…
        Генерал молчал.
        — Вы знали?  — в лоб спросил Кастро.
        — Да — спокойно подтвердил генерал — не все, конечно…
        — Так почему вы…  — задохнулся от возмущения Кастро.
        — Не надо — веско сказал Хонеккер, подняв руку — не надо…
        Кастро остановился. Только что он собирался высказать своему советскому собеседнику все, что думает о нем — и тут он понял, что будет неправ. Просто неправ и все. Прежде чем осуждать людей — поставь себя на их место и честно ответь для себя — а как бы действовал ты.
        — Товарищ генерал…  — обратился к советскому разведчику Хонеккер — мы поделились с вами информацией, причем, весьма важной информацией. Может быть и вы … внесете вклад, так сказать… Вы должны понимать, что от этой информации может зависеть обстановка в мире… в ближайший десятилетия.
        Генерал помолчал, словно взвешивая, что можно сказать, а что — нет.
        — Подобная информация у нас уже есть… Не именно эта, соприкасающаяся. Ту информацию, что предоставили мне вы, она подтверждает. Начиная с начала восьмидесятых годов, мы отслеживаем весьма странные вещи. Например, теория конвергенции[39 - Теория конвергенции двух систем  - теория, отстаивающая утверждение, что социалистическая и капиталистическая системы будут притягиваться, перенимать лучшие черты друг друга пока не сольются в единое целое. На самом деле теория эта несостоятельна, потому что в капитализме основной является максимизация прибыли. Только угроза со стороны коммунизма заставляла предпринимателей тратить немалые деньги на социальные проекты. Как только эта угроза самоликвидировалась  - капиталисты просто начали выносить производства в южные страны, лишая людей работы в собственной стране  - всё ради максимизации прибыли.], вам известно, что это такое?
        Хонеккер помрачнел.
        — Известно…
        — Так вот, эта и подобные теории исходят от некоторых весьма влиятельных людей в академических кругах. Прежде всего — от института системного прогнозирования и его руководителя Габелиани[40 - на самом деле  - институт системного анализа и академик Гвишиани  - крестный отец всех прорабов перестройки и рыцарей «прихватизации».]. Немалую роль в этом играет и институт марксизма-ленинизма, там из года в год продолжается травля молодых сотрудников, которые только и могут привнести что-то новое в окостеневшие догмы. И одновременно — оттуда же идет поддержка конвергенции. Есть подозрительные телодвижения по хозяйственной линии. Через систему совзагранбанков, таких как ВСЕН-Евробанк и Московский народный банк, с ведома и одобрения хозяйственного управления ЦК КПСС создается сеть подставных фирм, в которые закачиваются огромные деньги и ценности — бриллианты, валюта, драгметаллы. Генеральный секретарь часть рабочих материалов получает, минуя Общий отдел ЦК КПСС без регистрации.
        — Почему никто ничего не делает?  — на сей раз спокойно спросил Кастро.
        Генерал снова помолчал.
        — Не все так просто. Есть еще одна организация, которая судя по всему, полностью или частично поддерживает новый курс. И называется она … КГБ СССР.
        В душноватой комнате повисло тяжелое молчание. Прервать его решился Хонеккер.
        — Владимир Дмитриевич… Вы прекрасно осведомлены о складывающейся ситуации. Документы, которые привез вам товарищ Кастро — копии, можете забрать их и распорядиться по своему усмотрению. Я не буду спрашивать у вас, что вы намерены делать дальше. Я спрошу — можем ли мы чем-либо помочь честным людям, еще оставшимся в армии, спецслужбах и политическом руководстве вашей страны.
        — Можете.
        — Что мы должны делать?
        — Для начала — держать все сказанное здесь и вообще — все вам известное в глубочайшей тайне. Не ведите никаких записей, не оформляйте письменно никаких решений. Готовьтесь к самому худшему — не буду вас излишне обнадеживать. И … будьте готовы. Связь будем поддерживать через Гюнтера, канал я обговорю непосредственно с ним.
        Хонеккер встал, протянул руку мужественному и честному советскому генералу, разведчику. То же самое сделал и Кастро…

* * *

        Когда генерал вышел из квартиры, за ним закрылась дверь, Кастро обеспокоенно посмотрел на Хонеккера.
        — Вы ему доверяете?
        Хонеккер с силой провел руками по лицу.
        — Нет. Черт возьми нет, хотя бы и хотелось. До чего же мы все докатились! До чего же мы все докатились…
        Кастро не мог до конца понять Хонеккера и то, что творилось у него сейчас в душе — ведь все то, что происходило в Европе в двадцатом столетии, почти не касалось Кубы. Куба — до революции — была просто американским игорным домом и американским борделем, управляемым продажными и марионеточными диктаторами. Там не было и близко того, что было в Европе — фашизм, социализм. Кастро не мог знать, как в сороковые, когда шла мировая война, подпольщики в пораженных коричневой чумой странах жили сообщения советского Совинформбюро, как молились на имя Сталина, как ждали освобождения. Как тяжело поднимались после войны, как тяжело давался выбор пути развития. Как из руин поднимались города, как на месте пустырей возникали дымящие трубами заводы. Тем, кто сейчас проклинает казарменный социализм, стоило бы побывать в те годы в разрушенных войной странах — и посмотреть на них же лет через двадцать. А потом — и судить своих отцов и дедов.
        — Что будем делать?  — сухо спросил Рауль Кастро замершего в кресле Хонеккера.
        — Делать… Готовиться. Время пока ещё есть. Хотя и немного…

        Афганистан, провинция Нангархар. Спорная территория. Где-то в районе афгано-пакистанской границы

        25 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА
        Караван они увидели, он все-таки шел, и ожидание — больше суток на холодных камнях — было не напрасным. Видимо — сам Бог был на их стороне. Если бы караван пошел раньше, когда Рад или Шило ставили бы мины — было бы скверно. Конечно, они выставили дозор, на время постановки мин перекрыли ущелье — но все равно фактор внезапности был бы утрачен и они вынуждены были бы принимать бой на чужой земле, в невыгодных для себя условиях. Шестнадцать против сотни, и это как минимум. В этом случае не просто пришлось бы сниматься и с боем отступать — были бы серьезные потери.
        Караванщики проявляли беспечность. Все то время, пока спецназовцы сидели в засаде, в ущелье было тихо — только один раз прошел пешком старик, и еще проехал всадник на низкорослой мохнатой местной лошаденке. Обычно, на караванных тропах было оживленно — конные разведчики, без оружия замаскированные под местных жителей, пацаны, наблюдающие за дорогой постоянно, регулярный прогон стад по тропе, чтобы проверить, нет ли мин. Но это все там, за начерченной кровью на карте «ниткой», пакистано-афганской границей. А здесь был край непуганых идиотов.
        Но головной дозор Барьялай все-таки пустил — ни боковых, ни замыкающих пускать не стал, а головной пустил — хотя и шел по своей земле. Старый, опытный лис никому не доверял и везде видел опасность. В конце концов — беспредельщики, способные посягнуть на богатый караван встречались и по эту сторону границы. Конечно, беспредельщики — это не шурави, но хорошего тоже мало…
        Головной дозор был большим — пятеро душманов, пешие, четыре автомата и пулемет. Они шли по узкой тропе один за другим — автомат шедшего первым был нацелен вперед, он больше смотрел под ноги — искал мины. Да, в этой каменистой почве обычную противопехотку закопать тяжело, к тому же место, где копали будет сразу видно — но у шурави есть и другие мины. Маленькие, почти незаметные «паучки», выбрасывающиеся из контейнеров автоматической постановки с вертолетов. Такая мина лежит прямо на земле, разбросав сантиметров на десять в стороны четыре тонюсенькие проволочки с грузиками. Только дотронешься до проволочки — взрыв. И взрыв то не сказать что сильный — но будет раненый, его придется нести, а для этого нужно будет отвлекать четырех человек — меньшим количеством в горах не обойтись. Поэтому, душманы раненых, не способных индии всегда добивали — за исключением командиров отрядов и ценных специалистов, например обученных американцами обращению с ПЗРК.
        Остальные четверо шли за ним, шли осторожно, направив стволы своего оружия «елочкой»[41 - Елочкой  - один вправо, второй влево, третий опять вправо.] по обе стороны дороги. Ствол пулемета был нацелен на горную гряду справа по ходу движения — в то время как советские спецназовцы расположились слева, на удалении. Впрочем, если бы духи верно определили бы направление возможной опасности — все равно это им не помогло бы. Мина МОН-50, приваленная мелкими камнями для усиления поражающих свойств, ждала их, нацеленная на тропу.
        — Тридцать секунд до подрыва!  — придушенно прошептал Рад, лежа рядом с командиром. Это было его законное место — лейтенант доверял своему саперу, и всегда располагал его рядом — потому что и удар сапер должен был наносить первым.
        Лейтенант слегка пошевелил цевьем своей СВД, переводя прицел дальше, на основную колонну. Усталые, запыленные лица моджахедов под чалмами, в основном молодые, серые ослики, неспешно бредущие по тропе, погонщики каравана, поправляющие сумки на одном из ослов. Всем им оставалось жить две-три минуты, только они об этом еще не знали…
        И тут — перекрестье прицела замерло где-то в центре вытянувшегося по тропе каравана. На двух ослах ехали люди — это уже выделяло их, потому что обычные моджахеды шли пешком. На одном из ослов ехал командир — это можно было понять по двум вещам — американским солнцезащитным очкам на носу и оружию — в качестве оружия на боку небрежно болтался автомат УЗИ, оружие, которое рядовым боевикам не доставалось. А на втором осле, совсем рядом с первым ехал…
        Американец!!!
        Это и в самом деле был американец — и это было настолько удивительно, что лейтенант не сразу поверил своим глазам. Сам он не брал американцев — но такие случаи были, про них он слышал и с людьми разговаривали. Американцы — он точно не знал, из какой страны человек, который сидит на осле рядом с командиром моджахедов, но почему то сразу подумал, что он американец — делились на две категории: гражданские и военные. Гражданские — а это был явно гражданским — носили такие вот гражданские костюмы и появлялись в Афганистане для двух целей — либо снять фоторепортаж, либо оказать помощь лекарствами. Под личной гражданских часто скрывались опытные разведчики, имеющие еще и свои параллельные задания. Военные — они носили камуфляж, а самые хитрые одевали одежду духов — это были либо военные советники, либо военные разведчики, направляющиеся в Афганистан для сбора развединформации, опросов пленных и тому подобных вещей.
        — Десять секунд до подрыва!
        В голове лейтенанта молнией мелькнула мысль — что американца надо взять живьем. Он еще не знал зачем — но решил, что так будет правильно.
        — Убирай озимые по центру!  — сдавленным шепотом бросил он саперу, уже держащему в руках подрывную машинку.
        Рад был настолько удивлен, что даже, в нарушение всех правил чуть повернулся, чтобы посмотреть на командира.
        — Убирай, сказал!  — времени объяснять не было.
        Рад резким движением выдернул из машинки один из проводов, который к ней был подцеплен, оставив остальные. Потом подумал, вытащил еще один. Озимые были высажены довольно плотно, с перекрытием радиусов поражения. На всякий случай, в общем.

* * *

        До границы было еще километра три, но Барьялай был уже весь на нервах. Предчувствие не уходило — оно становилось все сильнее. Ему не нравилась эта тропа, по которой они ходили уже не раз — сверху очень удачно бить по колонне. Он до боли в глазах всматривался в серую землю, пытаясь найти хоть что-то — прямую линию среди камней, блеск солнечного зайчика, странную горку — все что угодно, что могло бы свидетельствовать о засаде — и не находил.
        Американец, несмотря ни на что был неплохим попутчиком. Он спокойно ехал на осле, которого вел в поводу Казанзай, ничего не просил и ни на что не жаловался. Хотя на что ему интересно жаловаться — едешь себе и едешь, в то время как остальные пешком тащатся и еще груз на себе несут. Не на что тут жаловаться.
        Они шли очень мерзким местом — у непривычных людей оно вызвало оторопь. Как будто сам солнцеликий Аллах взмахнул мечом и прорубил здесь длинную и очень узкую, извилистую долину в камне, длиной километров десять, глубиной метров сто и шириной от пяти до пятидесяти метров в разных местах. Караванный путь здесь был прерывистым, здесь текла река и в некоторых местах она занимала всю ширину долины, а кочевники вынуждены были держать свой путь по колено в воду. Лошади оскальзывались на камнях, ржали, ослов приходилось загонять в холодную воду пинками и побоями, люди тоже замерзли и промокли. Но караван шел. Значение имело только то не намокнет ли товар в переметных сумах-хурджинах — но караванщики знали, что делали и запаковали товар как следует, чтобы ни капли воды не просочилось и не попортило товар.
        Белая смерть… Кара Аллаха для неверных…
        Барьялай ехал на осле и тоже промок и закоченел. На этот случай у него всегда была фляжка с кишмишовкой — виноградным самогоном, желтым как мед, пробирающим до костей. Глотнул — и как Аллах согрел. С кишмишовкой надо было быть осторожнее, ее гнали кто не лень, добавляли для крепости всяких таблеток — но Барьялай знал где брать, и брал всегда в одном и том же дукане. Скоро у него будет свой собственный дукан и он будет не покупать, а продавать.
        Так будет…
        Караван выполчал из промозглого сырого ущелья, ослы радовались, шли ходчее несмотря на тяжелый груз, радовались и люди. Здесь стены ущелья уже не давили смертной, свинцовой тяжестью здесь текла река, и рядом с ней была утоптанная караванная тропа, ведущая в горы, на перевал…
        Барьялай вдруг подумал, что если шурави рискнут выставить мины и занять позиции в том ущелье, откуда они вышли — не уйдет никто. Просто забросают гранатами сверху и все. Слава Аллаху, что шурави здесь нет, это земля моджахедов, воинов Аллаха. И других неверных, время которых тоже придет дай только срок…
        Осел оступился на камне — и Барьялай непроизвольно взглянул на противоположный склон. Он был менее удобен для обстрела и не такой крутой, как тот, что был по правую руку. Он ничего не увидел — ни прямых линий среди камней, ни солнечных зайчиков — но словно Аллах шепнул своему верному слуге на ухо, что там, в нагромождениях камней, на каменной осыпи ждут своего часа спецназовцы. Шурави. Барьялай открыл рот, чтобы крикнуть, предупредить отряд — но было уже поздно. Горный склон впереди расцвел огненным цветком разрыва — каменная шрапнель вперемешку со стальными осколками мины хлестнула по шедшим первыми душманам, смешивая их с землей. Барьялай начал валиться с осла, лихорадочно нащупывая пластмассовую рукоять УЗИ — и тут словно лошадь со всей силы ударила копытом в бок. Не чувствуя ни рук ни ног, Барьялай грохнулся на камни, прямо под копыта животных — и еще успел почувствовать, как стремительно наполняется чем-то вязким и соленым рот. Потом каменной глыбой навалилась тьма…

* * *

        Для СВД дальность двести с лишним метров при ее дальности прямого выстрела в четыреста сорок метров — не расстояние, тем более со снайперским патроном.[42 - существует специальный снайперский патрон для СВД. Удивительно  - но некоторые снайперы об этом даже не слышали и пользуются валовыми пулеметными боеприпасами. А потом и начинаются разговоры про «никакую» точность и кучность СВД.] А четырехкратный ПСО-1 для такого расстояния был даже слишком мощным — при том что поле зрения ограничивал. Ложась на позицию, лейтенант даже подумал, чтобы его снять и стрелять с открытого — но поразмыслив, решил этого не делать. Черт его знает — когда и при каких обстоятельствах потребуется в этом выходе винтовка, а если снять прицел — пристрелка, безусловно, нарушится. Ничего, придется работать так…
        Цепочка вспышек, одна за другой, разорвала скалы словно бегущий карьерный заряд. Озимые отработали на все сто — пусть не задев центр — но голову и хвост каравана пошматовали. Получилось, что в первые секунды можно было работать только по центру каравана, где духов было больше всего — и огонь всех спецов, залегших в цепочку, сосредоточился именно там.
        Первым же выстрелом лейтенант снял командира духов — винтовка привычно толкнула в плечо, и на боку душмана треснула ткань халата, стремительно окрашиваясь красным. Дух в самый последний момент что-то почувствовал, начал валиться вниз — но и Скворцов не сплоховал. Ранение в живот, скорее всего, задет позвоночник — не жилец короче. Сместив прицел чуть влево, лейтенант увидел еще одного осла. Без пассажира…
        Спецы первые три секунды боя, когда противник растерян и не понимает что происходит, «отработали» на все сто. Каждый из них сделал как минимум по два точных выстрела — а кто-то успел и по три. Когда духи поняли, что на них напали, оправились от первоначального шока, от удара минами по голове и хвосту каравана — к засаде на своей земле они не были готовы совершенно — больше половины из них уже были убиты или тяжело ранены.
        На четвертой секунде боя один из духов сорвал с плеча уже заряженный РПГ и, особо не целясь долбанул в сторону плюющейся свинцом каменной осыпи. И погиб — потому что стреляя в эту сторону он развернул сопло гранатомета к скале. Огненный хвост отработанных газов гранаты, отразившись от камней спалил его…
        За три секунды лейтенант успел сделать два выстрела — все-таки для быстрой стрельбы СВД не слишком пригодна, это тебе не автомат. Но два выстрела он отработал сполна — первым умер командир моджахедов, вторым, так и не выпустив из рук поводья осла бессильно осел на землю Казанзай — его семья в лагере беженцев, где он был единственным добытчиком и кормильцем, так никогда и не дождется сына с войны.
        На пятой секунде со стороны расстреливаемого каравана затрещали первые выстрелы, пули с визгом хлестнули по камням. Начиналась серьезная игра — теперь уже на равных.
        Лейтенант сместил прицел правее по тропе — больше всего моджахедов уцелело в хвосте каравана, их не посекло камнями и осколками и ему, не только командиру, но и снайперу теперь придется отвечать за свое решение не подрывать минное поле. Он теперь — козырь у разведгруппы, из его СВД духов достать намного проще, чем из автомата или пулемета. Если он не выбьет основные огневые точки, причем быстро — будут проблемы…
        Первым попал под раздачу гранатометчик — оперевшись на дергающего ногами в агонии осла он уже собирался стрелять, когда снайперская пуля выбила из него дух, отбрасывая назад. Гранатомет так и остался лежать на тропе.
        Вторым погиб пулеметный расчет — двое душманов, на вооружении у которых был ПКМ, успели добежать до ближайшего камня. Верней, добежать успел один — тот что бежал вторым, таща за собой мешок с боеприпасами с разбега ткнулся носом в тропу и уже не встал — пуля попала в спину, скорее всего прошла в районе сердца. Второй дух увидел это только тогда, когда свалился за спасительный камень, выглянул — и бурое месиво брызнуло по камням из расколотой пулей головы…
        — Аллах Акбар!!!
        В безумной попытке спастись, часть моджахедов бросилась в гору, превратившись в обычные мишени на простреливаемом сверху донизу скальном подъеме, они попадали под жалящие насмерть пули, падали, катились вниз, орошая камни своей кровью. Еще часть — бросилась по тропе вперед, стремясь любой ценой вырваться из ставшего смертельной ловушкой ущелья. Они бежали вперед, завывая на ходу. Некоторые стреляли, некоторые просто бежали. Это только говорят так — что не страшно. На самом деле боялись все, боялись и афганцы, перед боем они всегда обкуривались анашой, жевали насвай, чтобы не было так страшно. А тут была их земля, их страна, здесь они должны были быть в безопасности. Но безопасности не было — были горы, была узкая, извилистая, каменистая тропа, был крутой горный склон и были летящие пули, вырывающие из жизни то одного, то другого…
        Аллаху акбар…

* * *

        — Контроль!
        На случай контроля действия тоже были строго распределены. Прежде всего — контролирует только половина группы, вторая половина ее прикрывает. Случаи бывали разные — бывало, сразу за одним караваном шел, бывало — к душманам подходило подкрепление. Проще простого — шла где то группа духов, услышали стрельбу, решили глянуть — нет ли там чем поживиться. Кстати, не надо думать, что помочь — именно поживиться, растащить забитый караван, нравы здесь именно такие. Всякое может быть, и именно поэтому соваться к забитому каравану всеми силами группы — большая глупость.
        — Шило!
        Прапор, уже поднявшийся и вставший в пару с Грузином, удивленно обернулся.
        — Я иду. Принять командование группой прикрытия!
        Лейтенант передал ему свою винтовку, тот принял ее и отдал командиру пулемет.
        — Есть…
        Шило удивился, но ничего не сказал. Лейтенант на «шмон» забитого каравана идти был не должен, он был не только командиром, но еще и снайпером. Командир от шмона должен держаться подальше, он вообще должен держаться подальше от любых потенциально опасных ситуаций, да и снайперу сам Бог велел на шмон не ходить. Однако, приказ командира обсуждению не подлежал — поэтому Шило пошел на место командира, примеряясь к винтовке. Лег он чуть подальше — ни один снайпер в чужую лежку не ляжет, дурная примета…
        — Грузин! К центру правь давай…
        — Есть.
        В одиночку на шмон каравана тоже ходят — вообще, в каждом отряде, в каждой группе специального назначения были свои, наработанные опытом приемы. Лейтенант в своей группе ввел строгое правило — при шмоне каравана работать только парами, один шмонает, другой его прикрывает. Слишком часто были случаи, когда дух, обгоревший, изорванный осколками таки оказывался еще жив и у него хватало сил, чтобы выстрелить из пистолета или рвануть кольцо гранаты. Поэтому же по всем подозрительным духам — а ими считались все, кто не пополам к примеру разорван, делали контрольный выстрел в голову, прежде чем шмонать.
        — Грузин.
        — Да?
        — По центру пленный будет. Не торопись.
        — Понял…  — Грузин заулыбался. Пленный — а пленный явно будет важным, не зря его лейтенант в живых оставил — это еще более ценный трофей, чем оружие. Да и тащить его до посадочной площадки легче — не на хребте, сам пойдет, ножками…
        Стукнул один выстрел, другой. На движение — может и просто померещилось что-то. Караван был все ближе — лежащие на тропе фигуры бородатых, окрашенная бурым белая ткань одежды, спокойно стоящие под непосильной тяжестью хурджинов ослы — там где их не пошматовали мины. Там, куда пришелся удар ОЗМок — не было ни ослов ни людей, были только куски мяса.
        Лейтенант мельком смотрел на распластанные по серой земле фигуры, трупы людей чью жизнь прервали его пули и пули его товарищей. Один из моджахедов лежал на спине — он попытался выстрелить из гранатомета, когда свинцовая плеть пулемета вырвала его из этой жизни. Бросалось в глаза его лицо — молодое, не знавшее еще бритвы, с тонкими, почти девичьими чертами лица. Подернутые пленкой небытия глаза мертво смотрели на лейтенанта…
        Ради чего все это? Ради чего вы воюете с нами? Ради чего вы идете на землю Афганистана, чтобы убивать и умирать, убивать своих же соплеменников и умирать от пуль шурави. Ради чего — этого?
        За что вы так ненавидите нас?
        Лейтенант не раскаивался — нет. Он знал что война есть война. Он видел обезображенные тела советских солдат, которым не повезло оказаться ранеными на простреливаемом насквозь горном склоне без возможности отойти. Духи перебили их всех, а потом, пока не пришли вертушки и подкрепление — пришли женщины и дети из соседнего кишлака. Ножами они выкалывали глаза, отрезали губы, вспарывали животы, кастрировали. Когда шурави вернулись с подкреплением, один из солдат был еще жив и умер на руках своих товарищей.
        Командовавший операцией подполковник тогда приказал накрыть кишлак Градами и артиллерией. И приказ был выполнен. А еще подполковник поседел. За одну ночь.

* * *

        Пленный поднялся сам. Молча, держа руки над головой. Он укрывался за ослом и сейчас решил сдаться. Выше среднего роста, крепкий на вид, седой. Одет как британец колониальных времен — выглядело это даже шутовски…
        — Hands up! On your knees![43 - Руки вверх! на колени!  - англ.]  — нужные фразеологические обороты всплывали в памяти сами собой. Вспомнилась Маргарита Генриховна — строгая учительница-немка, преподаватель английского и немецкого в одном лице из языковой спецшколы, где он учился…
        Руки у пленного уже были подняты, на колени он медленно опустился, не спуская глаз с русских. Вел он себя пока весьма мирно и лейтенант окончательно решил брать его живым и тащить в штаб — там разберутся, что это за птица. Захват живым иностранного военного советника — прекрасный результат, как минимум на «Красную звезду» тянет, а то и повыше забирай. И братве что-то достанется…
        — Держи его!  — скомандовал лейтенант Грузину, хотя командовать смысла не было — тот и так сдвинулся немного в сторону и взял пленного на прицел. Лейтенант медленно двинулся вперед, за спиной коротко хлопали одиночные выстрелы — ребята «контролировали» душманов.
        Одной из проблем в таком случае было — как связать пленного, чтобы он мог передвигаться самостоятельно — и в то же время не имел шансов вырваться. Афганцы учили советских товарищей связывать руки пленного его же чалмой, чалма есть у каждого — но способ был признан ненадежным и от него отказались. Не раз таким образом связанному душку удавалось освободить руки и … Нужны были наручники — самые обыкновенные наручники, какими пользуется милиция, им и цена то — копейка. Но — на снабжение армии наручники приняты не были, поэтому наручники не выдавали, и взять их было негде. Выходили из положения по-разному. Кто-то раздобывал-таки наручники, у тех же царандоевцев и ХАДовцев, обычно в обмен на фляжку спирта, до которого многие афганцы были большими охотниками. Кто-то связывал парашютной стропой, специально таскал в кармане несколько отрезков нужной длины. Лейтенанту же повезло несказанно — во время разгрома очередного сильно укрепленного базового района моджахедов его группа сумела «грохнуть» пещеру, где квартировали несколько духовских контрразведчиков. Когда осела пыль, они вошли в пещеру на предмет
оценить потери врага, поискать развединформацию — у контрразведчиков она могла быть особенно ценной — и поживиться чем-нибудь материальным. Тогда лейтенанту и попали на глаза эти крошечные никелированные штуковины, в которых он с немалым удивлением опознал наручники — но наручники странные каких он никогда не видел. Когда же он разобрался, как ими пользоваться — то пришел в полный восторг. Это была так называемая «гонконгская модель», цепляющаяся не на запястья, а на большие пальцы. Поэтому, наручники эти весили меньше обычных раза в четыре и почти не занимали места. Таких было всего три штуки, и теперь лейтенант таскал их с собой в кармане вместе с парашютными стропами.
        Лейтенант осторожно зашел сзади, поймал руки пленника, споро сковал их наручниками. Тот не сопротивлялся. Все…
        — To the forward! Move!  — рявкнул он, поставил пленного на ноги и подтолкнул в спину в сторону Грузина — Грузин, проводи! Глаз с него не спускайте!
        — Есть!

* * *

        Лейтенант медленно пошел вдоль каравана. Каждый, как муравей занимался своим делом, при этом спешил — помнил, что он на чужой территории и чем быстрее ты отсюда уберешься — тем больше поживешь. Рад при помощи Бая снимал ОЗМки и МОНки — еще пригодятся. Кто-то сидел в охранении по обе стороны каравана — на случай, если за караваном по этой тропе идет еще одна банда. Остальные споро шмонали хурджины на предмет добычи.
        — Шило…  — проговорил лейтенант.
        — Все чики-чики, командир. Тут дури — не меньше тонны. И всякого товара полно. Похоже, караван не «военный», с товаром и с дурью.
        Скворцов и сам все видел. Удвухсотили до шестидесяти духов, может даже семьдесят. Дури тормознули…без счета.
        — Потери?
        — Двое трехсотых. Идти смогут. Ну и так… по мелочи.
        Считай, без потерь караван здоровый задолбили. Лейтенант просто сделал то же, что духи делали с колоннами советской армии на узких горных дорогах. Сейчас же становилось понятно — почему согласно отчетам в штабах все население Афганистана перебили как минимум три раза — а оппозиция до сих пор продолжает воевать. Заранее подобранные позиции стрелков, огонь сверху вниз, внезапность нападения. Слабое знание местности компенсируется великолепной выучкой спецназовцев и отсутствием брони у духов. И вот итог — семьдесят двухсотых разменяли на двух трехсотых. Как нельзя лучше…
        — Кто?
        — Гусь — под самый дембель пометили. И Фриц.
        — Дурь уничтожить. Пополнить боезапас. Если кто что взять хочет — пусть берет, но потащит все это сам[44 - Надо сказать, что обычно, раздолбив караван, разведчики брали ценные вещи  - золото, если его везли в караване, магнитофоны и всё такое, иногда что-то из одежды. Осуждать их за это вряд ли стоит. Например  - как достать свитер (прозывающийся не иначе как вшивником), если не взять что-то с каравана и потом не обменять. А ведь свитера  - это солдатам воюющим в условиях гор!  - не только не выдавали! Если отцы-командиры увидят неуставной свитер  - отберут! Вот где идиотизм-то скрывался! Или кроссовки  - тоже неуставная форма обуви, а нормальной уставной не было, вот и доставали как могли. И тоже, увидят  - взыскание наложат, отберут. Впрочем, так поступали не все командиры и не всегда  - многие приходили к выводам, что черт с ней, с неуставной одеждой и обувью, если это помогает воевать.]. На все про все — двадцать минут, потом делаем ноги.
        Скворцов прошел дальше остановился перед камнем. На камне сидел Гусь, индпакетом он уже обмотался. Промедолом[45 - Промедол  - (синтетический препарат: производное 4-фенилпиперидина) наркосодержащее лекарство  - обезболивающее. К сожалению, были случаи, когда солдаты его употребляли и не по ранению  - а были и такие, когда командиры из принципа «как бы чего не вышло» изымали его из солдатских аптечек.] ширяться было нельзя, еще до вертолетной площадки идти — поэтому он морщась, курил какую то сигарету с фильтром, возможно тоже трофейную, жадно сглатывая дым.
        — Как ты так?  — спросил лейтенант.
        — Рикошетом, зараза… Я и не просек… Только когда отстрелялись, чувствую, не то что-то…  — Гусь злобно щерился. Ему скоро было уходить на дембель, и ранили его в первый раз за все время службы, чем он был очень недоволен.
        — Дойдешь?
        — Добегу, б…!  — Гусь встал, опершись об автомат и довольно твердо пошел к каравану желая показать своему командиру, что с ним все нормально, он и в самом деле побегает еще.
        Лейтенант оглянулся, нащупал взглядом санинструктора, нескладного, долговязого еврейского паренька. Жестом подозвал.
        — Что?
        — Гусяре в бок — там пуля и осталась я вынимать не стал. От рикошета она неглубоко ушла.
        — Дойдет?
        — Думаю да…  — санинструктор, которому, как и половине его коллег в отрядах дали кличку Док, тоже затянулся сигаретой, и тоже трофейной — я посмотрел, органы не задеты, больно только… Ну и кровит.
        — Фриц?
        — Чудом жив остался. От каски — и полуха оторвало с мясом. Я замотал, как мог. Крови потерял — но тоже идти сможет.
        — Добро.

* * *

        Опасаясь — сам не зная пока чего — лейтенант поставил пленного в середине колонны, рядом с собой. На всякий случай взял отрезок парашютной стропы подлиннее, привязал пленного за пояс к себе. Черт его знает — а ну как в голову ему придет в пропасть броситься или на мины. Чужая душа — потемки…
        Вышли даже раньше, чем планировали. Всю дурь уничтожили, ослов оставили на тропе. Товар побросали прямо тут в расчете на то, что если за ними кто-то пойдет по тропе — он увидит бесхозных ослов и бесхозный товар. И какой скажите, дурак пойдет искать свою смерть, преследуя неуловимых шурави, если вот тут, рядом, под руками товара столько что на несколько месяцев безбедной жизни небольшому отряду духов хватит. Если даже командир отряда окажется фанатиком и прикажет бросить товар — скорее всего, его пристрелят свои же, в спину.
        Первые признаки того, что пакистанцы наконец-то зашевелились, появились через полчаса — нарастающий вой реактивных двигателей бритвой полоснул по нервам…
        — Рассредоточиться! В укрытия!
        Рассредоточиваться особо было негде, не степь, горная тропа, да и с укрытиями тоже было туговато — но делать было нечего. Лейтенант толкнул пленника в сторону, сбил на землю, прикрывая собой.
        Фантомы!
        Устаревшие, но все еще грозные американские F4 Фантом шли парой, едва не задевая крыльями острые пики гор. Один с разведывательным контейнером и один как прикрытие — с ракетами. Скошенные носы, треугольные крылья, пламя, рвущееся из двух двигателей. Эти машины летали еще во Вьетнаме — мощные, но неповоротливые, они легко становились добычей вьетнамских МИГов. Здесь же МИГов не было — была узкая горная тропа, где негде спрятаться от ревущей смерти. Сейчас сбросят канистры с напалмом — и смерть…
        — Do you speak English, sir?
        Вопрос этот, дикий в условиях надвигающихся на них смерти был настолько неуместным, что лейтенант не сразу осознал, что именно его спросили. Но ответил сразу, на автомате, как и учили в спецшколе МИДа.
        — Yes[46 - Дальнейшие диалоги автор будет приводить на русском, иначе перевод будет занимать много времени.].
        — Они не будут бомбить.
        Самолеты приближались.
        — Почему?
        — Из-за меня…
        Точно такие же — с поправкой на XIX век — ситуации имели место быть и в Индии, и здесь, в Афганистане, и в Африке. Тонкая линия алых мундиров опоясывала Великобританию, империю над которой не заходит солнце, служа ей надежной защитой — самой надежной, какая только могла быть в то время. Британские офицеры порой знали не один иностранный язык, включая местные диалекты, занимались этнографическими и прочими исследованиями, изучали быт и обычаи местных племен, собирали гербарии. Чем-то был похож именно на них лейтенант Советской армии Николай Скворцов — сын состоятельных родителей из Внешторга, закончивший языковую спецшколу, а потом наперекор родителям ушедший на войну и нашедший себя как воин.
        Самолеты пронеслись прямо над распластавшейся на тропе группой, едва не контузив ревом реактивных двигателей.
        — Они высадят десант — проговорил пленник — попытаются отрезать вас от границы и уничтожить. Надо идти…
        Лейтенант и сам понимал, что надо идти.
        — Ломяра! Связь!
        Лом, сверхсрочник, таскающий на себе здоровенную Р-143, радист-радиолюбитель еще с пионерских времен заколдовал над рацией. Поймав волну, поднял большой палец…
        — Склон, я Гюрза! Склон, ответьте Гюрзе!
        Склон — это был позывной штаба отряда, которому подчинялся лейтенант Скворцов со своей группой.
        — Гюрза, это Склон. Слышу вас плохо!
        В наушниках и впрямь буря помех. Либо горы экранируют — либо и впрямь отсекают.
        — Склон, я Гюрза! Нахожусь в квадрате двадцать два — семнадцать по карте шесть! Как поняли?
        — Гюрза, повтори, связь почти на нуле.
        — Я Гюрза! Нахожусь в квадрате двадцать два — семнадцать по карте шесть! Как поняли?!
        — Какого беса ты туда забрался, твою мать?  — радист перешел со стандартного радиообмена уставными фразами на обычный.
        — Нет времени, Склон! Имею очень ценный груз! Нужна эвакуация!
        — Понял тебя, Гюрза, сообщи уровень?
        Связь стала немного лучше.
        — Розовый дом. Не ниже. Прошу срочную эвакуацию!
        — Твой район закрыт для вертушек, Гюрза! Ближайший квадрат — от первой отними одиннадцать. Как понял?
        Даже с учетом того, что на обеих станциях стояла аппаратура ЗАС[47 - Аппаратура ЗАС  - засекречивающая связь.], радист на штабной станции не сказал прямо кодировку квадрата эвакуации. От первой отними одиннадцать — это значит квадрат одиннадцать — семнадцать. Топать туда — с учетом поправок на горные условия — километров двадцать пять.
        — Склон, прошу квадрат ближе!
        — Невозможно, Гюрза. Иди в указанный квадрат, вертушки там будут через восемь часов.
        — Тебя понял, Склон. В воздухе хулиганят, сообщи соседям!
        — Соседи уже поднялись, уже поднялись, Гюрза!
        — Тебя понял. СК[48 - СК  - так профессионалы обозначают конец связи.]
        Лейтенант раздраженно сбросил с головы наушники.
        — Старшой…  — не по уставному обратился к нему подошедший Рад.
        — Ну?
        — Я поставил ОЗМ-ку. Если пойдут — будет сюрприз. Но по флангам ничего не сделать.
        — Ускорить движение! Вперед!

* * *

        Оторваться не удалось…
        Хлопанье вертолетных винтов они услышали почти сразу после пролета Фантомов. Но звук этот не сулил дорогу домой — он сулил новые проблемы. Вертолеты шли со стороны Пакистана — значит, духи пошли ва-банк. Лейтенант слышал от других, что иногда наглость пакистанских ВВС доходит до того, что они высаживают духов с вертолетов на нашей (то есть на афганской) территории. Аттракцион был и впрямь смертельным, учитывая безраздельное господство в афганском небе советских и афганских ВВС. Тем не менее — такое лейтенант слышал не раз, а значит, это было правдой. Учитывая, как идут вертолеты, можно было предположить, что они попытаются высадить группу духов (а возможно и пакистанских солдат) впереди, по ходу движения группы. И отрезать тем самым спецназовцам путь домой. По крайней мере задержать до того самого момента, как из Пакистана подойдут боевые отряды и подтянут минометы. Тогда — хана без вариантов…
        А вверху, в небе выводили песню моторы пакистанских истребителей, прикрывающих высадку десанта. Да, серьезно взялись…
        — Шило, где мы?
        — Нитку прошли…  — прапор вытер лоб с повисшими на нем крупными каплями пота — а хотя хрен его знает… Ты здесь видишь пограничные столбы, старшой?
        Граница и в самом деле не было делимитирована, что создавала сложности.
        — Шило, слушай сюда!  — лейтенант бесцеремонно ухватил своего замка за снаряжение, подтащил к себе — бери восемь человек и дуй вперед. Только — в дерьмо не вляпайся. Удаление — километр. Мы пойдем следом. Твоя задача — выяснить, где и чего нам ждать. Как только нарвешься — не лезь на рожон, отступай сразу. Мы успеем либо обойти, либо, если невозможно обойти — займем господствующую высоту и обозначим себя. Отступай к нам. Вместе — пободаемся!
        Решение, принятое лейтенантом было опасным — но единственно верным. Деля группу на две, он давал шанс и тем и другим. Первые — да они рисковали, идя по тропе в половинном составе. Но — случись впереди засада, они могли отступить на заранее подготовленные второй группой позиции. Вторая группа могла занять господствующую высоту и успеть укрепиться — в лысых афганских горах это значило очень много, сверху вниз можно было расстреливать наступающих как в тире. Наконец, вторая группа могла сманеврировать и, обойдя засаду с фланга или тыла ударить как раз туда, откуда не ждут…
        — Есть!
        — Не вляпайся, братан!  — лейтенант глянул прямо в глаза своему замку — не лезь на рожон, пацанов не положи.
        — Да есть…  — досадливо проговорил Шило — все мои за мной!

* * *

        На засаду нарвались, когда лейтенант уже грешным делом подумал, что вырвались. Прошли больше десяти километров, столько же осталось до посадочной точки — и тут по нервам бичом хлестанула скороговорка пулемета где-то впереди. Секунда — и перекрикивая пулемет заговорили сразу несколько автоматов, не меньше десятка.
        Черт… Немного еще.
        Но самое худшее — это даже не автоматы, не гранатометные разрывы — почти сразу же с автоматами забасил, перекрывая автоматный лай, ДШК — самое страшное из того что было у духов. Его размеренный, глухой бас было не перепутать ни с чем. Пули пробивали все — броню БТР, дувал[49 - Дувал  - это такая ограда, обычно примерно с человеческий рост или чуть ниже, сляпанная из глины и тростника. Обстрелы из-за дувалов, перемещение за дувалами с внезапными нападениями и быстрыми отходами  - любимая тактика духов при бое в населенном пункте.], кирпичную стену, любой бронежилет — все. У духов такое оружие было редкостью, оно обычно применялось в системе обороны укрепленных районов. Слишком тяжелое: чтобы нести его и боезапас нужно несколько ослов и как минимум два человека подготовленного расчета — не считая погонщиков ослов. Для того, чтобы выживать, духи должны были быть предельно мобильны, а с таким грузом далеко не уйдешь, попадешь под удар крокодилов или грачей[50 - Грач  - Су-25, чернорабочий той и последующих войн, наверное лучший штурмовик в мире.]. Чтобы заставить духов взять с собой ДШК… должно было
произойти что-то экстраординарное. И если Шило с пацанами напоролись на ДШК…
        — Старшой! Смотри!  — идущий первым по тропе Муха, мелкий, но выносливый и злой разведчик показал рукой в сторону опасности.
        Еще один отряд…
        Духи… Человек двадцать… Идут как-то странно — они что их — не видят???
        И тут лейтенант понял — не видят! Они сосредоточены на той группе, что ведет бой на тропе, на группе Шила. Сейчас они пытаются отрезать ей путь назад, зайти с тыла и окружить. А их — они пока не заметили, они даже не подозревают о наличии второй группы спецназа, идущей сразу за первой!
        — Тихо! Залечь! К бою!  — несмотря на то, что до духов был почти полкилометра, лейтенант скомандовал шепотом.
        Спецназовцы залегли — прямо на тропе, потому что иного, лучшего укрытия рядом не было — а если так и оставаться на ногах — вполне могут заметить.
        — Огонь по моему выстрелу! Передай по цепочке!
        Портативных средств связи не было. Как-то раз у духов нашли портативные радиостанции Моторола — несколько комплектов досталось разведчикам при зачистке очередного укрепленного района. По сравнению с тяжелой капризной и глухой Р148 японские средства связи были что небо и земля но… при очередном визите кабульских штабных нештатные средства связи изъяли и … с концами.
        Лейтенант толкнул в бок плененного американца — он повалился на тропу едва ли не первым и вообще вел себя странно — даже намека на попытку бежать не было.
        — Лежать. Головы не поднимать!
        Американец ничего не ответил…
        Успокоиться. Три-один-два. Три-один-два…
        Это было у лейтенанта еще со школы СДЮШОР, школы олимпийского резерва. Любой спортсмен-стрелок должен уметь мгновенно погасить свои эмоции, забыть обо всем, что не связано с предстоящим выстрелом. Павел Васильевич, его тренер по стрельбе учил не просто стрелять — он учил пацанов многим другим вещам, каким их нигде бы не научили. Он научился им от деда, побывавшего в оккупированном японцами Китае, и теперь передавал искусство дальше — тем, кому доверял, и кого видел. В частности, тренер учил мгновенно приходить в особое, отрешенное состояние. Японцы называют это мушин — когда стреляющий рассчитывает точку попадания и стреляет на инстинктах. Не на разуме, а именно на моторной памяти, на вбитом в подкорку чутье. Для мгновенного перехода Кораблёв обучал использовать систему ключей — особых формул, при произнесении которых сознание мгновенно переходит в нужное состояние. Каждый из пацанов, ходивших в СДЮШОР, до помрачения сознания заучивал ключи, каждый свой. У Коли Скворцова ключ был «триста двенадцать». Три-один-два …
        Если я вижу цель — значит, я попаду.
        Три-один-два. Три-один-два. Три-один-два…
        Поймав промежуток между двумя ударами сердца, Скворцов нажал на спуск, целясь в высокого в черном тюрбане моджахеда. Не чувствуя отдачи винтовки, не видя выброшенной механизмом гильзы, не слыша загрохотавших рядом автоматов, не отвлекаясь ни на что он перевел прицел винтовки дальше, нажал на спуск еще раз. Потом еще и еще…
        Три-один-два. Три-один-два …
        — Старшой… Старшой, ты что?
        Лейтенант дернулся как от удара током — выход из ключа всегда серьезная встряска для организма. Уставился на Муху…
        — Что?
        — Старшой, двигаться надо. Ты их всех попластовал, легли как на параде Быстрее, пацаны двинули уже!
        Вряд ли бы кто-то поверил в это, не видя собственными глазами — но это было так. Из двадцати заходящих в тыл спецгруппе моджахедов лейтенант положил одиннадцать, причем первых троих — меньше чем за две секунды. Такое невозможно было сделать, используя снайперскую винтовку Драгунова с ее довольно сильной отдачей. Можно было срезать двоих, троих — не больше. Дальше обычная стрельба с попаданиями и промахами. Никак не одиннадцать целей без единого промаха. Невозможно было и сделать три точных прицельных выстрела менее чем за две секунды. Но он это сделал. Джинба иттай — неразрывное единение всадника с конем и с оружием, благодаря ему всадники-самураи точно попадали стрелой в цель с трех сотен шагов, стреляя с бешено несущейся лошади. Прошли времена, изменилось оружие, изменились и люди — но суть неразрывное единение человека и его оружия — осталась…
        Джинба иттай. Спасибо тебе, дядя Паша…
        Окончательно придя в себя и подхватив винтовку, лейтенант подтолкнул вперед своего пленника и сам направился за остальными.

* * *

        Едва успели занять позиции у самой вершины — как появился головной дозор, первая идущая по тропе восьмерка. Шестеро шли, перебежками, падая за камни, огрызаясь выстрелами. Не очередями — именно выстрелами, в спецназе очередями не стреляли никогда, каждый выстрел должен быть в цель. Исключения бывали — но они лишь подтверждали правило. Спецназ не десант и не мотострелки, они уходят в поиск на дни, а то и на недели, боеприпасы несут на своем горбу, и все что ты унес — то у тебя и есть. Стрелять очередями — просто не хватит патронов.
        Двоих тащили — на плащ-палатках. Влипли…
        Последним отходил Шило, прикрывая всех остальных. Судя по тому как он отходил — достали их капитально. Он стрелял из своего ПКМ прямо с рук, держа пулемет за сошки, почти не залегал. Пули летели градом — но ни одна не задела этого стального человека, они словно боялись его…
        Лейтенант выстрелил — один из моджахедов, неосторожно сунувшийся дальше, чем стоило соваться, да еще с гранатометом рухнул на осыпь, накрыв собой готовый к выстрелу гранатомет. Еще один сунулся — то ли вытащить сородича, то ли взять гранатомет чтобы выстрелить в ненавистных шурави — лег рядом…
        Остальные заняли позиции — но пока огонь не открывали. С такого расстояния, какое разделяло сейчас советских спецназовцев и духов из автомата попасть вообще сложно — значит, не следует и позиции свои демаскировать. Командир стреляет, раз может — вот и пусть стреляет…
        Дальше духи не сунулись. На самом деле это плохо, если бы сунулись — это значит, что перед тобой фанатики, малограмотные феллахи с автоматами. Полегли бы. А так… окружили и ждут, пока подойдут подкрепления. Еще и артиллерия партизанская прибудет — минометы. И тогда точно…
        Шило шумно плюхнулся рядом с командиром…
        — Кто?
        — Бай тяжелый. В живот. Муха чуть полегче, но идти не сможет.
        Добегались…
        — Связь!  — заорал лейтенант, криком выплескивая раздражение — связь, мать вашу!!!
        Под руку сунули гарнитуру…
        — Склон, я Гюрза! Склон, ответьте Гюрзе!
        И снова — треск помех. Как назло…
        — Склон, ответьте Гюрзе!
        — Склон на приеме!
        — Склон, я Гюрза. До точки дойти не могу, повторяю, до точки дойти не могу. Имею трехсотых, нуждаюсь в эвакуации!
        — Тебя понял, Гюрза, давай координаты!
        — Нахожусь десятью километрами восточнее точки эвакуации, занял господствующую высоту. По карте это…
        — Семнадцать-пятнадцать…  — подсказал Шило с полтычка въехавший в тему, успевший развернуть карту и привязаться к ней.
        — Квадрат семнадцать — пятнадцать по карте шесть, занял высоту! При подходе мишек обозначу себя дымом! Как поняли, прием!?
        — Понял тебя, Гюрза, идем к тебе, идем!
        — На подходе ДШК работает, передай летунам! ДШК работает, западнее нас работал!
        — Понял тебя, Гюрза…
        Что мы имеем… Заняли господствующую высоту — это хорошо. Укрытия какие-никакие здесь имеются, не голяк, продержаться сколько то можно. С высоты проще стрелять, сверху вниз, в то же время духам придется стрелять снизу вверх, а это намного сложнее. Опять-таки и эвакуироваться с высоты намного легче, зависла вертушка над самой вершиной и все.
        Патроны — осталось немало, с каравана пополнили запас, по крайней мере у половины группы он почти неизрасходован.
        Минусы — двое трехсотых, окружение духами, работающий рядом ДШК. Пленный этот мутный какой то, непонятно кто. Это из-за него, получается такое… Но так или иначе — до темноты продолжаться вполне даже можно…
        Что может быть в темноте — о том лейтенант не хотел даже думать. Сначала подтащат минометы, базовый район духов с запасами тут неподалеку найдутся и минометы и минометчики и мины. Подтащат и начнут расстреливать. А потом — ночная атака в рукопашную обкуренных духов, если кто-то еще останется в живых из спецназовцев, чтобы ей противостоять. Вот такие вот неприятности ожидали группу, если в самое ближайшее время не появятся Мишки.
        Словно подтверждая мрачные мысли лейтенанта, ниже из позиций, метрах в тридцати громыхнуло, каменистый склон расцвел черным цветком минометного разрыва. Пристреливаются — как пристреляются, им прямо на головы упадет.
        — Старшой, Грузин говорит — со всех сторон окружили…
        Значит, не уйти. Впрочем, с их грузом да еще и с ранеными так и так не уйти.
        — Рад!
        Приполз прапор — лицо его было злым — и в то же время веселым. Наконец то настоящее, без всяких скидок дело.
        — Минируй подходы. Где можно. Не рискуй. Шило, прикрой его.
        — Сделаем…
        — Понял, командир…  — Шило приник к пулемету.
        — Окапываемся! Окапываемся, б…!!!
        Окапываться все начали и без команды. А что такое окапываться в Афганистане — это сложно передать словами, это надо испытать. Особенно на горном склоне, когда лезвие лопатки царапает по камням и ты не копаешь — ты скребешь как крыса, вгрызаешься в землю, кровяня пальцы, срывая ногти и набивая мозоли. А по тебе в этот момент палят из ДШК или из миномета и от того, как быстро ты выкопаешь нечто похожее на окоп и вообще сумеешь ли ты это сделать — зависит твоя жизнь.
        — Алла…  — донеслось снизу
        Духи решили-таки атаковать. Снизу ударил пулемет, потом еще один — и моджахеды, строча на ходу из автоматов, бросились вперед, в гору. Ни один и них не пытался залечь, ни один из них не соблюдал какой-либо дисциплины огня — они просто стреляли на ходу, стараясь как можно быстрее достичь вершины с ненавистными шурави, как можно быстрее подойти хотя бы на гранатный бросок.
        — Моим не стрелять!  — заорал лейтенант.
        Не самое худшее — духов десятка два. Можно отбиться и так. Пусть духи до последнего думают, что их здесь меньше, чем есть на самом деле.
        Минометная мина рванула где-то вверху, осколки противно пропели над головой. Вилку кладут, сволочи[51 - Класть вилку  - терминология из артиллерии. Первая мина или снаряд ложится с недолетом, вторая  - с перелетом, по попаданиям корректируется прицел и третья попадает точно в цель.]…
        Лейтенант повел прицелом, выискивая пулеметчика. И нашел — он расположился далеко, даже очень далеко — метров семьсот не меньше. У одного из валунов то и дело вспыхивал злой огонек…
        Хлопнула СВД, толкнула в плечо — и словно искра мелькнула на серой поверхности валуна, пуля ушла левее и выше. Не обращая внимания на огонь моджахедов, лейтенант прицелился и выстрелил вновь — попал или нет, видно не было, но духовский пулемет заткнулся.
        Первый натиск отбили на удивление быстро и совершенно без потерь — просто перестреляли духов в несколько автоматов. «Помог» и минометчик — во время штурма позиций русских он не прекратил огонь и одна из мин легла прямо на головы атакующих духов, сразив осколками по крайней мере четверых[52 - Стрелковые таланты духов, ходящие про них байки что из БУРов, британских Ли-Энфильд 303 попадали за километр, в основном из области мифов. Да, были у них и снайперы, были и просто удачные выстрелы, благо пуля из БУРа на километр только так летит. Но в основном относительная «удачливость» духов объяснялась тем, что они либо стреляли на очень коротких дистанциях, навязывали бой в зеленке, в населенном пункте. Либо занимали господствующие высоты, стреляли сверху вниз, в то время как нашим приходилось стрелять снизу вверх, а любой практик скажет вам что при стрельбе снизу вверх сложно рассчитать поправки.]…
        До позиций спецназовцев не добежал ни один моджахед, один оставался в живых, и еще долго и обреченно выл на каменистом склоне, пока очередь снизу, очередь кого то из своих же не оборвала этот крик.
        После провала первого штурма, наскоком — духи решили поговорить…
        — Таслим! Шурави таслим!![53 - Шурави, таслим!  - Советский, сдавайся!]  — хрипло заорали с тропы
        Ага — щаз… Щас тебе будет таслим…
        — Американ! Американ!
        А вот это уже интересно. Американ. Американец! Отдай американца и уйдешь.
        Лейтенант взглянул на лежащего рядом американца — тот прижимался к земле и был на удивление спокоен. Их глаза встретились…
        — Им нужен я…
        — Кто вы?
        — Я из ЦРУ.
        Твою мать… За ЦРУшника они и впрямь — рвать и метать будут.
        Скворцов обернулся…
        — Грузин!
        Их разведчик, московский грузин бог знает в каком поколении и не знающий ни слова по-грузински, старший сержант Александр Кацава обернулся
        — Головой отвечаешь — лейтенант кивнул на пленника.
        — Понял, старшой…
        Одновременно командовать и опекать пленника нельзя, либо одно проворонишь либо другое.
        Старший сержант, не поднимаясь, ползком сменил позицию, и тут раздался торжествующий крик
        — Метлы! Пацаны, вертушки идут!
        Лейтенант приподнялся на локте, повернулся, чтобы посмотреть — и увидел. Как раз и увидел — то что видеть не хотел бы ни при каких обстоятельствах. Вертушек было всего две — всего два Мишки, но самое главное — ни одного Крокодила на прикрытии. И это при том, что он предупредил штаб об опасности района, о наличии в районе как минимум одного ДШК, и о том, что они окружены и по ним ведется огонь. Того придурка, кто при таких вводных отправил в район всего лишь пару Мишек — расстрелять перед строем мало. И не успел лейтенант додумать эту невеселую мысль — как из-за ближайшего холма взлетели два маленьких светлячка, набирая скорость, они рванулись к вертолетам. Вертолеты метнулись в сторону, небо расцвело огненным шарами, выпущенными системой отстрела тепловых ловушек. Одна из ракет повелась за тепловыми ловушками, лопнула огненной вспышкой — зато вторая боднула в бок один из вертолетов — и в этот же момент ярко-алые трассы с другого холма врезались в обреченный вертолет с другой стороны, добивая его.
        Оставшийся в живых вертолет резко ушел вправо, ныряя в ущелье. Забирать окруженных спецназовцев он явно не собирался[54 - К сожалению было и такое. История афганской войны  - это не только история героизма, это история и таких вот поступков. И сразу даже не скажешь кто виноват здесь больше, струсивший пилот вертолета или придурок, пославший вертолетную пару на задание, не выделив им боевого прикрытия.]…

* * *

        Спасли их почтари — когда минометчики уже окончательно пристрелялись, и когда у них появились еще четверо трехсотых. Два вертолета Ми-8, перевозящих почту, почти гражданских, без блоков НУРС и с одним только курсовым пулеметом на двоих снизились, и пока один из вертолетов поливал окрестные горные склоны из курсового пулемета, второй снизился над самой вершиной. Спецназовцы, прикрывая друг друга побежали к нему. Вертолет был загружен, часть мешков с почтой пришлось выкинуть там же… но они все таки добежали, ввалились в исполненное грохота и дрожи, такое родное чрево вертушки. Все кроме одного…
        Он так и не понял, как это произошло. Потом он корил себя за многое. За то что назначил именно Грузина опекать пленника. За то что пошел на этот гребаный караван. За то что, будучи сам снайпером, пропустил такого же снайпера духов. За многое, в общем. И хотя вины его в произошедшем никакой не было, он выполнил задание и почти вывел группу — за это он себя и корил. За «почти».
        Когда темно-зеленая, пятнистая вертушка рванулась к вершине, спецназовцы начали отходить. Духи, поняв, что добыча уходит, открыли шквальный огонь из всего, что у них было, уже не скрываясь. Отходили, прикрывая друг друга огнем, поставив на этот отход и на эту вертушку всё, магазины вылетали за несколько секунд. Как и было положено в их группе, последними отходили командир и его замок, пулеметчик и снайпер. Непрерывно стреляя, они сорвали новую атаку, положив, по крайней мере, девятерых и держались, держались, зацепившись зубами за эту землю и за эти позиции. Пули летели над головами, очень низко …
        Когда сверху застучал пулемет, прикрывая их — начали отходить и они. Ползком — иначе было нельзя, нашпиговали бы как утку дробью за секунду, стоило только встать. Очередная мина разорвалась совсем рядом, болью обожгло плечо — но плевать, плевать потому, что можно идти, потому что рядом вертушка которая унесет их из этого ада, а разбираться будем потом. Все уже загрузились, навстречу лейтенанту тянулись руки, он добил магазин до конца — и сразу несколько рук рывком втащили его в вертолет. Скворцов обернулся, лязгнул брошенный пулемет — забросив пулемет, чтобы освободить руки, Шило лез в вертушку сам. Кто-то бил из автоматов через иллюминаторы, вертолет уже отрывался от земли, скользнула нога и …
        Лужа крови, у самого люка. Темно-алая, почти черная лужа крови на грязном алюминии. Капли, ведущие дальше, вглубь отсека, кровавая дорожка из капель…
        Лейтенант повернулся и увидел белое, мертвенно-белое лицо своего друга, «земели». Москвича Александра Кацавы. Грузина…
        — Сашка…
        Старший сержант Александр Кацава, Грузин, московский грузин, чей отец знал лично Окуджаву, и который мог бы отмазать сына от армии, но не стал этого делать… Старший сержант Кацава погиб у самой вертушки, прикрывая своим телом пленника. Снайперская пуля, пущенная с расстояния не меньше километра, вошла в шею, отрикошетив от самой кромки бронежилета. Он еще сделал шаг вперед, подтянулся — и упал на руки своих товарищей, уже в вертолете, заливая пол своей кровью.
        Кто-то очень не хотел, чтобы пленник ушел живым…

        Вашингтон, округ Колумбия. Центр исполнительских искусств имени Джона Ф. Кеннеди

        ВЕЧЕР 26 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА

        Центр исполнительских искусств имени Джона Ф Кеннеди расположен на самом берегу реки Потомак, справа от знаменитой гостиницы Уотергейт. Построенный практически сразу после публичного убийства одного из самых харизматичных президентов в истории США, он представляет собой прямоугольное здание с золотистыми колоннами, в котором находится концертный зал небольшого (если сравнивать со стадионами) размера и выставочный зал, в котором постоянно работают выставки — в основном современного искусства. Центр Кеннеди — одна из наиболее престижных исполнительских площадок страны, выступить здесь считают за честь звезды первой величины. Здание является так же средоточием интересов политической и лоббистской элиты Вашингтона, тем более что рядом — знаменитый Уотергейт с его не менее знаменитым рыбным рестораном, столики в котором приходится бронировать не менее чем за две недели.
        Как и у всякого солидного некоммерческого заведения — у центра Кеннеди есть попечительский совет — только входят в него в основном не бизнесмены — а политики. Синекура эта весьма почетная — помимо прочего, она дает возможность посещать все мероприятия Центра, не бронируя заранее мест и не покупая билетов. Конечно… полезность места в попечительском совете относительна, зависит в основном от интенсивности светской жизни. Но у конгрессмена от второго избирательного округа штата Техас, достопочтенного Чарльза Уилсона — интенсивность светской жизни была очень высокой, наверное выше, чем у любого другого публичного политика США.
        Достопочтенный Чарльз Уилсон, конгрессмен от второго избирательного округа штата Техас был крайне нетипичным американским политиком и чем-то походил на Джона Ф. Кеннеди, в честь которого и был назван этот центр. Высокий (около двух метров), обаятельный бывший морской офицер, разведенный (для другого политика развод был бы политическим самоубийством, но не для Чарли), любитель светской жизни, алкоголя, наркотиков, доступных женщин, радикальный антикоммунист, один из ценнейших проводников интересов Израиля в Конгрессе, состоящий одновременно в двух ключевых комитетах Конгресса — по контролю за разведдеятельностью и бюджетном — он всей своей жизнью, каждой прожитой минутой — бросал вызов не то, что политической благопристойности — но казалось, что самому Богу. К восемьдесят шестому году он был закоренелым алкоголиком и даже чуть не умер от сердечной недостаточности — но как то выкарабкался. В свой штат в Конгрессе — он набрал очаровательных длинноногих помощниц, а в комнате отдыха в Конгрессе установил джакузи с золочеными наручниками. Он употреблял наркотики — спецпрокурор Роберт Джулиани доказал
это, избежать ответственности помогло только то, что конгрессмен употреблял их на Багамах, вне зоны юрисдикции США. Наконец — недавно конгрессмен, находясь в нетрезвом состоянии, ехал по городу и совершил аварию, сбросив в реку чужой автомобиль. Все это — должно было точно прикончить его политически и возможно даже физически — но Чарли Уилсон держался на плаву несмотря на на что, регулярно переизбираясь от одного из самых консервативных и пуританских избирательных округов в стране. И да… он был членом Попечительского совета центра исполнительских искусств имени Джона Ф Кеннеди, что давало постоянно сидевшему на мели конгрессмену водить сюда своих подружек, ничего не платя за это.
        Сегодняшнюю подружку звали Триш, Патриция, они сидели в баре, конгрессмен рассказал ей несколько забавных историй из своей политической практики и времен службы на флоте, они выпили три коктейля, что для Чарли Уилсона было как слону дробина, а вот для девушки уже изрядно — и наверное, все было бы на мази, если бы в самый неподходящий момент не появился официант, таща этот проклятый новомодный телефон Моторола без проводов, здоровенный кирпич с антенной. Чарли зло чертыхнулся — он приказал никому его не беспокоить сегодня, если не будет очень уж серьезного повода. Вообще… с появлением этих телефонов, когда любой мог найти любого в самый неподходящий момент — жизнь становилась все более невыносимой…
        — Я слушаю…  — рявкнул Чарли, одновременно делая мину, которую девушка должна, наверное, была расшифровать как «Извини, служба»
        — Сэр…  — это была Анна, одна из тех красавиц, которых на Капитолийском холме знали как «Ангелы Чарли», и которые делали для него все, начиная от обеспечения работы его офиса и заканчивая сокрытием его запоев. С ними, кстати, Чарли не спал.
        — Господи… я же просил не беспокоить.
        — Сэр, прошу прощения, но звонят из Пакистана, уже третий раз. Господин…  — Анна сделала паузу, чтобы свериться с записями — уль-Хак. Он сказал, что он президент и последний раз он был очень сердит.
        Чарли мысленно застонал… уль-Хака он знал лично, и он действительно мог звонить. С ним его познакомила Джоанна Херинг, техасская светская львица, одно время почти жена и почетный консул Пакистана. Проблема была в том, что в последнее время уль-Хак был излишне нервным, и каждый раз, когда он сильно нервничал — он поднимал трубку и звонил кому-то в США, чтобы его успокоили. Эскалация боевых действий в Афганистане шла полным ходом, США вкладывали в вооружение и оснащение моджахедов большие деньги — но Соединенные Штаты Америки были за океаном, а вот Пакистан имел с СССР почти что общую границу — лишь тонкий горный хребет принадлежавший Афганистану разделял Пакистан и СССР. Моджахеды оказывали советской армии всё более ожесточенное сопротивление, все больше и больше советских солдат отправлялись домой в гробах — и глупо было думать, что Советский союз просто так это оставит. Генерал уль-Хак был осторожен, он не раз и не два высказывался против эскалации афганского противостояния, продолжить его уговаривали американские друзья — но делать это с каждым разом становилось все сложнее и сложнее. Крайний
раз, когда уль-Хак был в СССР — это были похороны советского вождя Черненко — новый советский вождь, Горбачев отвел его в сторонку и сказал, что если Пакистан не прекратит принимать помощь для моджахедов — то он собирается сбросить на Исламабад атомную бомбу. До этого — еще один советский лидер, Юрий Андропов сказал уль-Хаку, что если тот не прекратит — КГБ убьет лично его и все его правительство. Сейчас — все вроде бы успокоилось, в Женеве трудно — но все же шел перегорный процесс по Афганистану — но Чарли Уилсон знал, что с коммунистами всегда надо держать ухо востро. И на звонок президента уль-Хака он не мог не ответить: президент был лично его другом, равно как и поддержка моджахедов в Афганистане была лично его проектом, который он воплощал в жизнь вот уже несколько лет, практически в одиночку сражаясь с половиной американского политического бомонда.
        И потому Чарли, пусть он был немного пьян, и вовсе не хотел прерывать столь многообещающий вечер — бросил в трубку
        — Еду.

* * *

        На Капитолийском холме — уже почти никого не было, но он призывно светился в ночи, маяк свободы, форпост свободного мира. Чарли подъехал к нему на своем старом Линкольне — денег на новую машину у него не было, да и вообще к жизненным благам он был довольно равнодушен, если речь не мшла о сиюминутных развлечениях. Водителя у него тоже не было, он вел машину сам, и то что он был пьян — его ничуть не смущало…
        Анна — увидев его сделала большие глаза, протянула ему трубку, и, с одного взгляда поняв состояние конгрессмена, принялась готовить ему крепкий кофе. Несмотря на разгульный образ жизни — женщины любили конгрессмена Чарли Уилсона, он представлялся им большим и невоспитанным ребенком…
        — Я слушаю…  — сказал Чарли в трубку, и присел на край стола, потому что поддерживать вертикальное положение для него было довольно затруднительно.
        — Чарли…  — президент уль-Хак, сын горниста британской армии был склонен к типично британскому панибратству — у нас большая беда. Крепись, во имя Аллаха. Твой друг попал в плен к коммунистам.
        — Какой друг?  — не понял Чарли. Он нуждался в крепком кофе, свежем воздухе и не мог понять, о чем речь
        — Твой друг, который прилетел к нам. Русские парашютисты напали на них у границы.
        Чарли потряс головой, чтобы хоть немного прийти в норму
        — Гас? Ты имеешь в виду Гаса? Как он там оказался?
        Оперативного сотрудника ЦРУ Гаса Авратакиса — он видел не далее как вчера. Авратакис — был именно тем сотрудником ЦРУ, который дал Чарли в руки оружие против коммунистов, подсказал, как надо действовать.
        — О, Аллах, ты о чем? Твой конгрессмен, про которого ты говорил, что он дает деньги бедным странам.
        — Док?! А он тут при чем?
        — Его похитили русские парашютисты! Выбили караван, выбили охрану, о, Аллах…
        Уилсон начал трезветь
        — Постой. Ты говоришь о Лонге? Том самом конгрессмене, Доке Лонге? Невысокий, седой? Как он у вас оказался?
        — Он прилетел вчера на самолете. Сказал, что это проверка, мы его отправили в Пешавар. Ты говорил, что с ним надо обращаться вежливо, мы так и сделали. Он потребовал записи о том, как распределяются деньги. Потом говорил с Хекматьяром. Потом потребовал, чтобы мы показали ему, где мы храним оружие, которое покупаем. Мы отправили его на приграничный склад, клянусь Аллахом, я приставил хорошую охрану, клянусь Аллахом…
        — И что?
        — Русские! Русские парашютисты, они разбили конвой. Мы пытались их остановить, даже подняли самолеты — но это нам не удалось.
        Перед носом конгрессмена оказалась чашка горячего кофе — который был как нельзя кстати.
        — Итак, послушай. ты говоришь, что конгрессмен Лонг прилетел к вам вчера, и его похитилир русские парашютисты. Ты уверен, что это так?
        — О, Аллах, да, это были русские! Мы это точно знаем, они сели на вертолет. Мы преследовали их — но это настоящие шайтаны.
        — Господи…
        — Что делать?
        — Ты звонил кому-то еще?
        — Нет. Я позвонил только тебе, я не знаю, что делать.
        Кофе хоть немного — но привел конгрессмена в чувство. Тяжело дыша, он сидел и пытался понять — что, ко всем чертям делать.
        — Ты уверен, что он жив?
        — Его не нашли среди трупов. Эти ишаки сказали, что русские забрали его с собой.
        — Посольство знает?
        — О, Аллах, никто ничего не знает. Ты первый.
        — Так. Не звони никому. я тебе перезвоню…
        — Что делать…
        Чарли нажал на рычаг, разъединяя линию. Начал набирать другой номер, один из немногих, которые он помнил наизусть даже в таком состоянии. Номер был в Лэнгли.
        — Анна. Анна!
        — Да, сэр!  — Анна моментально оказалась рядом, сочувственно смотря на него.
        — Найди кого-нибудь из аппарата Лонга. Спроси, где Док. Не отставай от них, пока не скажут, поняла?
        — Да, поняла…
        На номер в Лэнгли можно было позвонить далеко не с каждого телефона — но с этого было можно. Чарли имел спецдопуск, как член подкомитета по контролю за разведдеятельностью, и кроме того — был известен в ЦРУ как один из немногих порядочных людей на Капитолийском холме, который не считает Лэнгли скопищем маньяков и не жаждет их крови. Оставалось только надеяться, что Авратакис на месте. Сейчас у «афганской» группы был отдельный офис в Лэнгли, а программа помощи моджахедам считалась самой приоритетной и на нее уходило больше половины бюджета на тайные операции. Все это обеспечил достопочтенный Чарльз Уилсон.
        Щелчок соединения.
        — Гас, это я — быстро сказал Чарли — кажется, у нас проблемы. Ты знаешь о том, что Лонг в Исламабаде?
        — Лонг?  — удивился Гас Авратакис, оперативный сотрудник ЦРУ, координирующий всю помощь движению моджахедов — кто это черт возьми такой?
        — Лонг, из Конгресса. Ты вообще знаешь о том, что он в Исламабаде?
        — Нет, какого черта он там делает?
        Подошла Анна. Конгрессмен Уилсон прикрыл микрофон ладонью.
        — Ну, что?
        — Сэр — шепотом сказала Анна — Лонга нет на месте, и никто не знает где он, со вчерашнего дня. Говорят, что он отправился в какую-то поездку, по линии Госдепа
        — Чарли! Чарли, что происходит! Кто в Исламабаде?
        — Уже никто…  — сказал конгрессмен Чарльз Уилсон в трубку — кажется, русские похитили конгрессмена Соединенных Штатов.

        Вашингтон, округ Колумбия. Белый Дом, ситуационная комната

        27 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА

        Инофрмация о том, что в горах близ афганской границы произошло серьезное ЧП — дошла до Вашингтона только в середине следующего дня. И только к концу дня — в Вашингтоне осознали всю серьезность ситуации.
        Такое реагирование — а для США, с их налаженной системой обеспечения национальной безопасности такой срок реагирования является неприемлемо долгим — было обусловлено сразу несколькими факторами. Первый — конгрессмен Лонг, отправляясь в поездку в Пакистан приложил все усилия к тому, чтобы об его поездке знало как можно меньше людей, в частности — он не поставил в известность как полагается руководство ЦРУ, не поставил в известность Пентагон, не поставил в известность аппарат Конгресса США. Поездку — он провел как рабочую через Госдепартамент США, особо предупредив о том, чтобы не смели трепаться до поры до времени. И этому — были свои причины. К осени восемьдесят шестого года в ЦРУ и Пентагоне сложилось мощное лобби, выступающее за оказание максимально возможной помощи афганским моджахедам в борьбе против Советского Союза, а так же за картинальное перевооружение Пакистана новейшим американским оружием, в частности за поставки самолетов F16 с новейшими радарами (из зарубежных клиентов такие получал только Израиль), а так же за массовые поставки танков М1А1 Абрамс. В ЦРУ — главными «застрельщиками»
этого дела были офицер оперативного отдела Гас Авратакис и начальник управления по борьбе с терроризмом Гас Хатауэй, в Конгрессе — интересы Пакистана и Афганских моджахедов продвигал конгрессмен от Техаса, достопочтенный Чарльз Уилсон. Какое-то время конгрессмен Лонг был цликом на их стороне — но сейччас что-то заставило его сорваться в Пакистан, в опаснейшее приграничье для личной проверки чего-то — и отправлясь в это опаснейшее путешествие, он сделал все для того, чтобы оставить «пакистанское лобби» в Вашингтоне в неведении относительно своих планов.
        Военный диктатор Пакистана, генерал-полковник Мухаммед Зия уль-Хак лично знал конгрессмена Лонга, потому что пару лет назад его представил ему лично конгрессмен Чарли Уилсон в ходе их совместной поездки на Ближний Восток. Уилсон предупредил уль-Хака относительно того, что конгрессмен Лонг практически единолично распределяет бюджет, выделяемый на оказание помощи зарубежным друзьям, и у конгрессмена Лонга чертовски дурной, даже самодуристый характер — поэтому относиться к нему надо так, как к доброму дядюшке с перспективой большого наследства. Когда из Госдепартамента США через посольство США уль-Хаку сообщили о срочном визите конгрессмена Лонга в Пакистан — диктатору и в голову не пришло, что этот визит не согласован с его вашингтонскими друзьями. Он позвонил своему старому соратнику, начальнику Межведоственной службы разведки ИСИ, генералу Ахтару и приказал принять конгресмена как полагается, выделить ему охрану и показать все, что он сочтет нужным. Генерал Ахтар «спустил» указание вниз, «придворная» 111-я пехотная бригада выделила солдат для охраны. Визит был подготовлен чертовски плохо, в
спешке, совсем не так, как было когда готовили визиты больших американских делегаций, и к делу подключалось ЦРУ. Итог: на территории Пакистана транспортный караван попал в засаду советского спецназа и в их руках — оказался американский конгрессмен.
        Сначала — командование Пешаварской стрелковой бригады, в зоне ответственности которой все это происходило — старалось выправить ситуацию своими силами, и это ей не удалось, но время было потеряно. Затем…

        Картинки из прошлого. Германская демократическая республика. Балтийское побережье, санаторий Национальной народной армии. Зима 1986 года. Заговорщики…

        С утра похолодало — и сильно. Унылый, приходящий со свинцово-серой Балтики ветер с завыванием бил в старинные окна особняка на побережье, словно просясь погреться, жалобно стонал, жалуясь на свою нелегкую долю. Весь песок побережья с утра покрылся прозрачной ледяной изморосью, слизываемой холодными накатывающимися на берег валами волн. Было холодно, сыро, мрачно и смурно…
        Здесь никогда не спрашивали имен, здесь не смотрели на лица. Здесь вышколенная прислуга появлялась, словно по мановению волшебной палочки именно тогда, когда бывала нужна — и скрывалась вновь, здесь было тепло и уютно — толстые стены отсекали сырую балтийскую вьюгу. Это был замок. Объект «замок».
        Замок…
        Здесь на побережье когда-то была крепость рыцарей-тевтонов. Тогда границы были совсем другие, Польша, или Польско-литовское княжество не имело выхода на Балтику, Швеция с ее первоклассным войском считалось «молотом Европы», в немцев от русских отделяли где одна, а где две границы. А здесь, в стоявшем на этом месте замке, под закопченными балками, удерживающими свод, дымно горели факелы, в старом огромном камине жарилась туша оленя целиком, а мрачные, пышно одетые люди рвали зубами еще горячее мясо, запивали его вином и произносили речи. О, какие это были речи! В этих речах был лязг мечей и гарь покоренных городов, удар копья о турнирный щит и жалкий вопль женщины из города, отданного на три дня на разграбление, заунывный вой трубадуров перед поединком и грохот копыт по иерусалимской земле. Люди говорили — и слова валунами срывались с их губ. Вставали горою за веру Христову, за землю родную, за короля и папу. А потом эти люди надевали доспехи — и уходили. Уходили в бой.
        Они уходили — и снова стонала земля под копытами их коней, и снова закованная в латы рыцарская «свинья» повергала ниц неверных. Они уходили — и рвались как паутина границы, в огне пожаров рушились города и царства. Они уходили — и обратно возвращались не все и всегда. Но на смену им вставали другие.
        Шли времена
        Времена шли — но мужчины оставались все теми же. Война была главных их развлечением, главной усладой и главным смыслом жизни. На место посыпанных песком ристалищ с трибунами для поединков конных рыцарей пришли пушки и винтовки, массовая армия сменяла рыцарскую — но самый главный вопрос оставался все тем же. Достоин ли ты. Своей родины, своей веры, своей земли, своего рода. Своего имени.
        Последний раз это было в сорок первом. Вновь, как многие столетия, на восток уходили рати, и земля стонала под гусеницами танков, и рати той было несть числа, и на оружии их начертан был крест. А на Востоке их ждала другая рать — и было той рати тысячи тысяч и развевались над тем воинством их флаги. Красные как кровь.
        И были битвы — каких доселе не было. Битвы, когда дым застилал небо, когда горели города и исчезали в адском котле сражений целые армии. Битвы — где рати запада показали себя достойными победы — а рати востока стяжали себе право быть непобедимыми. Битвы — не приведи Господь еще таких битв.
        Но отгремели бои и осела пыль. И увидели воины разоренную землю свою, и сочли число павших своих, и ужаснулись тому числу. Велико было число то, и не было победителей ни на востоке ни на западе. Ибо одни проиграли сейчас — а другие обречены были проиграть чуть позже, потому что ранен был их народ и ранен тяжело. Выиграли те, кто посмеивался, смотря на происходящее из-за океана, те кто насылал на Европу полчища самолетов, те кто воевал из поднебесной выси.
        И не стало больше рыцарей, пали они на поле боя. А на смену им шло другое — мелкое подленькое, за водопадами пустых словес скрывающее собственную ничтожность и глупость. Жадное. Слабое — и потому жесткосердечное, ибо только сильный может позволить себе быть добрым. Они шли, науськиваемые из-за океана — и некому было их остановить.
        Обесценились слова, исполненные лжи. Потеряли смысл, испохабились поступки.
        Пали рыцари. Все. Или почти все.
        Все ли?
        Они приехали сюда в разное время и разными путями. Кто-то добирался поездом, кто-то самолетом, кто-то — автомобилем. Начальная точка путешествия тоже была у все разной — Карловы вары, Калининград, Берлин, Солнечные пески, Крым. Собирались они в течение нескольких дней — прибывшие первыми ждали отставших. Принципиальным отличием этого собрания от тех, что были раньше было то, что на нем присутствовали наблюдатели от ГДР и Румынии. Этим странам отводилась ключевая роль в планах заговорщиков.
        Замок ждал их. Верней — это был уже не замок. В сорок четвертом армада бомбардировщиков, взлетевшая с британского архипелага, прошла над этим местом и несколько самолетов сбросили сюда свои бомбы. Здесь была «лебенсборн» — замок СС, где женщины должны были рожать истинных арийцев, рыцарей. Короче говоря, объект СС, подлежащий уничтожению — ибо не нужны были больше рыцари. По тому, что осталось в сорок пятом прохрустели гусеницами советские танки.
        Но время шло — и те же советские, что в сорок пятом штурмовали Берлин — помогли немцам восстановить замок. Потому что время войны пришло — и настало время восстанавливать разрушенное войной, и кто это понимает лучше тех, кто сам пострадал от войны, от ее разрушений больше всего. Вместе, рука об руку, русские строители и немецкие строители построили здесь санаторий, разбили сад. Все это строилось как база отдыха для офицеров Группы советских войск в Германии. Старших офицеров — поэтому и строили соответственно. Сам замок, крепостные стены восстанавливать не стали — бесполезно это было, война, гусеницы танков и взрывы авиабомб снесли все до основания. Но поставили рядом с парой уцелевших строений замка несколько точно таких же, даже сделанных как раньше — из камня только на цементе. Разбили парк, вместе посадили деревья. Немцы, восстанавливавшие здесь все, помнили про погибших здесь женщин и тайно сделали небольшой памятник, тайно потому что боялись русских. Но русские узнали и … первые принесли цветы к этому памятнику. А потом и вовсе — передали построенный объект немцам.
        Загадочная русская душа.
        Сейчас русские собрались вновь. Это были те же русские, они чем то очень походили на русских сороковых-пятидесятых годов. Они были разные — кто-то среднего возраста, кто-то постарше. Кто с проседью, а кто и седой как лунь. Разные настолько, что непонятно было, что их объединяло.
        Один — с роскошными черными усами и бесенятами в сверкающих глазах произносил какие-то тосты и пытался ухаживать за медсестрой, которая делала ему массаж. Он много и громко шутил, переходил с русского, который здесь все знали в объеме школьного курса на какой-то другой язык, отрывистый и гортанный, он привез с собой в машине несколько бутылок вина и угощал тех, кто сидел с ним за одним столом, он громко и со смаком произносил тосты, воинственно подняв бокал. Он старался не выходить на улицу, даже тепло одетый — говорил что замерзает.
        Второй — неприметный, среднего роста, в военной форме полковника — связиста (он то как раз полковником советской армии не был и поэтому надел форму). Он не отличался никакими особыми приметами — взглянешь и забудешь через пять минут — и старался вести себя максимально тихо и незаметно. Он даже разговаривал вполголоса.
        Третий — одетый в дешевый костюм, полноватый, даже толстый, довольно молодой на вид превосходно знающий немецкий. Отличали его глаза — жесткие, царапающие, он видимо это знал и поэтому старался не смотреть в глаза собеседнику. Вел он себя тоже — предельно тихо. Из всех остальных он оказался самым нуждающимся в медицинском лечении, но переносил его стоически, не ныл, не жаловался и делал все, что приказывали врачи.
        Четвертый — на вид старше всех остальных, под семьдесят или даже чуть старше. Высокий, седой как лунь старик с орлиным носом, похожий на европейского аристократа, чей род уходит в глубины веков. У него был звучный, спокойный баритон, он говорил по-немецки как истинный немец и по-русски совершенно без акцента, он почему-то носил все черное делая себя похожим на владельца похоронной конторы. У старика оказалось удивительно крепкое, богатырское здоровье, процедур ему почти не назначили — свободное время он проводил прогуливаясь по берегу, несмотря на мороз. Легко одетый, он мог гулять по два-три часа.
        Пятый — старый, с плешью вместо волос, с очками «минус пять», он не говорил по-немецки, на обследовании постоянно ныл и жаловался на болезни, половина из которых при осмотре не подтвердилась. У него были дряблые мышцы и нездоровая кожа, цвет лица неопровержимо свидетельствовал о том, что большую часть времени ему приходится проводить в сидячем положении, работая с документами. Он привез с собой целых два свитера и постоянно жаловался своим друзьям, что в комнате плохо топят, а в столовой плохо кормят — обслуга понимала русский язык. Его друзья относились к этому с юмором.
        Шестой — сильно похожий на второго, только моложе и выше ростом. Удлиненное лицо его делали еще длиннее ранние залысины, волосы его были даже не светлые — белесые и редкие. Он носил очки в дорогой золотой оправ6е не расставался с книгами, которых привез несколько штук — постоянно что-то читал, даже будучи в столовой. На вопросы всегда отвечал, что всем доволен и претензий у него нет. Здоровье у него тоже было превосходным.
        Седьмой — невысокий, худощавый, в сером костюме-тройке, с короткой «чеховской» бородкой с проседью, он пытливо смотрел на собеседника поверх очков своими удивительно синими, как русское небо глазами, иногда отвечал мягко и спокойно, но большей частью слушал. Он никак не тянул ни на военного, ни на разведчика — скорее на директора сельской школы. Однако, случись здесь кто-нибудь вроде заместителя директора ЦРУ по разведке — он пришел бы в ужас, увидев вблизи себя этого «учителя». Если бы смог его опознать — «учитель» менял свою внешность примерно раз в год, причем, если требовалась борода — он ее не наклеивал, а отращивал. Его привезли позже всех, на черной Татре — и здоровье его врачи проверить не успели.
        Восьмой — его то здесь знали, ибо высшие чины Штази не раз пользовались санаторными комплексами Народной армии. Средних лет, среднего роста, лысый, с недобрыми глазами. Он постоянно осматривался по сторонам — будто опасался чего-то.
        Кто-то прибыл раньше, кто-то позже — но постепенно их стало восемь человек. Потом привезли девятого — и все закрутилось. Человек из Штази приказал персоналу покинуть один из корпусов — он и так был освобожден по приказу сверху под эту странную группу — но тут приказали, чтобы в корпусе не было ни одного человека кроме этих. Спорить с высокопоставленным сотрудником Штази ни у кого желания — сделали как он приказал. За последней медсестрой он запер дверь — изнутри на замок. Еще раз лично проверял все помещения. Потом сказал всем, что пора собираться…
        В одной из комнат второго этажа санаторного блока «Б» санатория для высшего командного состава ННА, вокруг круглого стола собрались несколько человек. Ни на одном из них не было формы, хотя к форме они привыкли. Оделись одинаково, как это было принято в санатории — даже тот кто раньше предпочитал носить свою одежду снял ее и надел санаторную. Обычные, дешевые синие спортивные костюмы, в каких тренируются спортсмены добровольных обществ. Решительные и властные лица людей, привыкших добиваться своего — скрытые тьмой.
        Рыцари. Возможно — последние из оставшихся в живых в победившей невиданного врага великой стране. Последние — готовые сразиться. Последние — готовые умереть за то, во что они верили.
        Свет в комнате не горел, горел только камин, добавляя в обстановку совещания какой-то средневековый колорит — словно рыцари собрались у круглого стола, решать что делать с драконом. На совещаниях — на это было далеко не первое — не зажигали свет. Записывать было нельзя, доклады читались тоже по памяти. Да и лучше себя эти люди чувствовали, в темноте — по крайней мере, большая их часть.
        Они и впрямь были рыцарями. И дракон — тоже был…
        Ведущий совещания, тот кого доставили в санаторий последним, звучно откашлялся, давая понять — начинаем. Тихие разговоры, если где-то и были — моментально умолкли.
        — Владимир Владимирович прошу вас.
        Владимир Владимирович, старший оперативный офицер ГРУ ГШ, направление — Западная Европа, как это вошло в привычку перед выступления у многих, как следует откашлялся.
        — Да, товарищи… В общем и целом, задачи, поставленные на предыдущем собрании, мною и моей группой выполнены. Собрана и проанализирована информация, получены и обобщены агентурные данные. Мне представляется, что то, что мы считали планом ЦРУ США, на самом деле разработано другими людьми. ЦРУ США уже получило готовый материал и выступает в роли одного из исполнителей. Истинные разработчики плана — граф Александр де Маранш, бывший начальник СДКЕ, и бывший советник президента Франции Жак Фоккар[55 - Прим автора.  - имена и должности подлинные. СДКЕ  - французская разведка.]. В настоящее время оба они официально находятся в отставке, на деле же их активная деятельность финансируется крупными промышленными объединениями, относящимися к военно-промышленному комплексу США. На французское авторство плана указывает его первоначальное кодовое название — «Гугенот»[56 - Гугеноты  - французские протестанты. Резня гугенотов в Париже, в которой погибла четверть населения города, вошла в историю как Варфоломеевская ночь. В массовых убийствах участвовал лично король Франции Карл IX. Кстати сказать, в ту ночь
погибло в религиозной бойне от пятнадцати до двадцати пяти тысяч человек  - это больше, чем Иван Грозный правивший в то же самое время казнил за всю свою жизнь. В летописных книгах записана реакция Ивана Грозного на Варфоломеевскую ночь: «Во французском королевстве несколько тысяч людей от старух и до сущих младенцев избито и о том крестьянскому государю пригоже скорбеть, ибо король французский без ума поступил, и кровь великую пролил». Однако, примером тирании служит именно правление Ивана Грозного.]. Граф де Маранш и его люди сорвали наши попытки блокировать финансирования афганской вооруженной оппозиции, путем провоцирования скандалов в прессе, связанных с распределением выделяемых средств, и с незаконными сделками ЦРУ США с антиамериканскими режимами, в частности с Ираном. Благодаря де Мараншу и организованному им «Сафари-Клубу»[57 - Прим автора  - и эта информация соответствует действительности.]  — совету наиболее экстремистски настроенных руководителей государств и спецслужб Ближнего и Среднего Востока, на сегодняшний день афганская вооруженная оппозиция, закупки ею оружия и выплаты командирам
бандформирований на продолжение джихада против шурави, на пятьдесят процентов финансируются деньгами с Ближнего Востока, и только на оставшиеся пятьдесят процентов — американцами. Наиболее близкий к де Мараншу человек на Ближнем Востоке — принц Турки аль-Фейсал, руководитель Аль-Мукхабарат Аль-Аамах (Службы общей разведки Саудовской Аравии), является координатором по сбору и отправке денежных средств, также по отправке в Пакистан экстремистски настроенных подданных монархий Ближнего Востока. Сам аль-Фейсал является ярым антикоммунистом, таким же, как Фоккар, де Маранш, и их американские контрагенты, прежде всего директор ЦРУ Уильям Кейси. Деятельность аль-Фейсала получает одобрение и всемерную поддержку со стороны монархов Ближнего Востока, так как, отправляя боевиков на джихад против русских, они устраняют нашими руками своих наиболее опасных подданных, способных в будущем поднять мятеж против них самих. Такой метод устранения для них крайне выгоден, поскольку если бы они судили и казнили опасных для них лиц — это могло бы привести к волнениям и даже вооруженному мятежу по типу исламской революции в
Иране. Здесь же они избавляются от своих врагов, отправляя их на святое дело джихада, где они погибнут от пуль неверных, советских солдат. По данным ближневосточных резидентур, распространены случаи, когда в Пакистан для вступления в бандформирования освобождались из мест заключения и централизованно переправлялись лица, осужденные за тяжкие и особо тяжкие преступления, в том числе — приговоренные к высшей мере наказания. Таким образом, Ограниченный контингент советских войск в Демократической республике Афганистан воюет не столько против афганского народа — сколько против собравшихся со всего арабского мира террористов, исламских экстремистов и уголовников, проходящих специальную военную и диверсионно-террористическую подготовку на территории Пакистана. Считал бы необходимым разработать и осуществить специальную операцию, направленную на пресечение деятельности де Маранша, Фоккара и Аль-Фейсала, а также на разгром «Сафари-клуба». У меня — все, товарищи.
        Ведущий совещания, чье лицо было в тени, поднял руку
        — Предложения обсудим потом, Владимир Владимирович. Сначала прослушаем имеющиеся доклады, чтобы видеть общую картину. Павел Иванович, имеете что-то сказать?
        — Да, товарищи. Моя группа проанализировала причины провала плана «Эдельвейс», намеченного к реализации в течение 1985 года. Как вам уже известно, в 1985 году межведомственная группа сотрудников аналитического директората ЦРУ и отдела по борьбе с советской угрозой оперативного директората, проанализировала состояние дел в Пакистане и Афганистане. Результатом этого анализа стало признание того факта, что перестроив структуру Сороковой армии, реализовав комплекс мероприятий под кодовым названием «Завеса», перенеся акцент с массированных ударов и зачисток на точечные удары хорошо подготовленных и оснащенных отрядов специального назначения, начав активные переговоры с лидерами колеблющихся племенных объединений, Советскому союзу удалось перехватить инициативу в афганском конфликте, добиться устойчивой тенденции к снижению собственных потерь и одновременно добиться резкого нарастания потерь у противной стороны. Среди личного состава пуштунских племенных формирований возникли и нарастают тенденции к отказу от войны ввиду ее бесперспективности и замирению с правительством. Если в начале войны афганцы
составляли до девяноста процентов личного состава отрядов, сражающихся с правительственными войсками и ОКСВ — то теперь после тяжелых потерь и разочарования афганцев в войне, до половины составляют наемники, прибывшие из разных стран Ближнего Востока. Некоторые отряды, такие как «черные аисты» Бен Ладена — состоят из наемников полностью. Афганским и советским разведывательным службам удается не только уничтожать, но и брать в плен таких наемников, что подрывает социальную базу сопротивления. Все больше афганцев начинает воспринимать войну не как войну против советского вторжения — а как войну афганцев против вооруженных арабских и пакистанских наемнических банд, пользующихся поддержкой извне. В качестве вывода, межведомственная группа рекомендовала прекратить поддержку незаконных вооруженных формирований в Афганистане и сосредоточить усилия ЦРУ на недопущение разрастания социалистического движения в Латинской Америке, в частности в Сальвадоре, Колумбии и Никарагуа. Данный доклад был передан для ознакомления директору ЦРУ, заместителям директора ЦРУ по аналитической и оперативной работе, также по
одному экземпляру было направлено в комитеты по разведке Сената США и Конгресса США. Однако, произошло нечто такое, что заставило этот доклад положить под сукно. Более того, в оперативный отдел ЦРУ спущено указание максимально активизировать подрывную работу в Афганистане, с этой целью туда направляется один из самых опытных сотрудников ЦРУ, некий Милтон Уорден[58 - Имя подлинное. Резидент ЦРУ в Пакистане в описываемый период. План «Эдельвейс» так же имел место в действительности.]. Точно выяснить причину, заставившую американское разведсообщество кардинально поменять свой взгляд на проблему не удалось, однако были отслежены ряд контактов высокопоставленных работников Центрального комитета КПСС с установленными американскими разведчиками в Лондоне и Женеве. Можно предположить, что американское разведсообщество получило некие сигналы, исходящие от кого то, занимающего высокий пост в ЦК КПСС, о том, что советское руководство также рассматривает вариант о прекращении помощи Афганистану и выводе Ограниченного контингента. В этом случае, поведение американских разведчиков хорошо объяснимо — резкая
активизация вооруженной оппозиции должна подтолкнуть советское руководство к принятию решения о выводе войск и сдаче Афганистана, так же к свертыванию всех реализуемых в настоящее время оперативных планов, нацеленных на достижение победы в войне. Контакты же на уровне ЦК КПСС, минуя посольство и структуры разведки, могут иметь целью тайное согласование сроков и порядка вывода войск, а также получение у американцев определенных гарантий прекращения помощи бандформированиям оппозиции. Не приходится сомневаться в том, что если такие договоренности и будут достигнуты — с американской стороны они будут полностью или частично нарушены. Тем более, что согласно докладу предыдущего докладчика, доминирующим каналом финансовой, материальной и людской подпитки сопротивления является ближневосточный, а вовсе не американский канал. Значит, с американцами договариваться о прекращении войны бессмысленно, договоренность в любом случае не будет выполнена.
        Следует признать, что план «Эдельвейс» не был реализован по причине вмешательства неконтролируемых факторов, причем факторы эти находились с советской стороны. На этом пока все что имею сказать, товарищи…
        — Хорошо. Вы, Александр Владимирович…
        Александр Владимирович, самый толстый из присутствующих и самый высокопоставленный на невидимой иерархической лестнице — отдел административных органов ЦК КПСС — медленно протер очки салфеткой, прежде чем начать говорить. В отличие от других своих коллег, он был не просто коммунистом — за имиджем бабника и не дурака выпить он скрывал жестокий и коварный ум в совокупности со сталинистскими взглядами, в его возрасте почти не встречающимися. Удивительно — но даже в аппарате ЦК КПСС ответственные работники не упускали случая побольнее пнуть умершего вождя…
        — Работа ведется по всем направлениям. Докладываю только самые важные. В настоящее время, второй оперативной группой ведется разработка Викентия Михайловича Бобыкина[59 - Кто это на самом деле  - думаю, несложно догадаться Глушков  - тоже.], первого заместителя председателя КГБ СССР, координатора операции «Обновление» после смерти Андропова. Подходы к Бобыкину затруднены его плотным оперативным прикрытием. Но кое-что установить все же удалось. Так, с вероятностью более 90 процентов удалось установить, что в качестве основного фигуранта второго этапа операции «Обновление» предусматривается использование Ельцина Бориса Николаевича, 1931 года рождения, депутата Верховного совета СССР, бывшего первого секретаря Свердловского обкома КПСС, первого секретаря Московского горкома КПСС.
        Согласно полученному нами психологическому портрету и установочным данным, Ельцин властен, честолюбив, импульсивен, не задумывается о последствиях принимаемых им решений, склонен к импровизациям. Готов на все ради достижения своих целей. Большое значение придает мнению окружающих людей, легко поддается внушению. Злоупотребляет спиртным.
        В настоящее время Ельцин находится под полным контролем деструктивных сил в КГБ и ЦК КПСС. В аппарате ЦК его «ведет» подрывная группа, возглавляемая заведующим отделом идеологии, членом ЦК КПСС Яковлевым, по линии КГБ — группа под непосредственным руководством первого зампреда КГБ Бобыкина. Судя по данным полученным ПГУ КГБ СССР от своих источников, Яковлев является также американским осведомителем и агентом влияния, реализация материала на Яковлева блокируется Бобыкиным — на уровне КГБ и лично Горбачевым — на уровне Центрального Комитета партии. Уже уровень кураторства Ельцина говорит о том, какое значение придается этому человеку в реализации второго этапа плана «Обновление». Удалось так же установить что в качестве непосредственного контролера Ельцина выступает его прикрепленный, некто Глушков Александр Васильевич, сотрудник Девятого управления КГБ СССР, напрямую причастный к подрывным действиям начального периода войны в Афганистане, бывший прикрепленный Бабрака Кармаля[60 - Это и в самом деле так.]. В настоящее время Ельцин полностью попал под влияние этого человека.
        — Сам Ельцин знает либо догадывается о предстоящей роли, которую он должен исполнить?  — спросил кто-то из темноты.
        — Результаты первичной проверки заставляют предположить, что данные силы используют Ельцина втемную, и о его роли в предстоящих событиях он не догадывается.
        — Александр Владимирович, у вас все?
        — Еще небольшое сообщение. В ПГУ КГБ начата тотальная проверка по некоторым отделам и секторам, которые интересуют и нас, в частности по американскому и французскому. Результаты проверок заставляют предположить, что из отделов убирают неугодных людей. Подобного рода проверки идут и в аппарате ЦК. Теперь все.
        — Хорошо. Гурген Аташесович.
        Гурген Аташесович, офицер Генерального штаба, начальник управления, который, несмотря на то что родился в Гори, ухитрился полностью избавиться от грузинского акцента — считалось что это невозможно — перед тем как говорить слегка привстал и снова сел на свое место.
        — План Камнепад в своей реализации столкнулся со значительным противодействием. Непосредственно реализацией плана занимается известный всем нам Владимир Дмитриевич, он не рискнул приехать. По нему и по его активности уже и так задаются вопросы и в советническом аппарате и в штабе Сороковой армии. Лучше не рисковать. Однако, информацию он передает регулярно. В настоящее время, его агентурными группами уже налажены связи с командирами двух армейских корпусов афганской армии, которые планируются к использованию на первом этапе плана Камнепад, ведется активная работа с местными племенными формирования. Активная настолько, насколько это возможно, учитывая требования безопасности. Фиксируется противодействие со стороны ХАД, представительства КГБ, совпосольства, штаба Сороковой армии. Простым недомыслием или случайностью это назвать нельзя.
        — Какого рода противодействие?
        — Слежка. Нанесение ударов по племенным формированиям, с которыми ведутся переговоры и которые готовы перейти на сторону народной власти. Активная агентурная работа ХАД. Кто-то делает все, чтобы война продолжалась…
        — Твою мать…  — не сдержался кто-то за столом — в Великую отечественную бы так воевали, кто-то воюет, а кто-то…
        — Достаточно. Павел Иванович, добавите?
        — Так точно. Моей группой налажен рабочий контакт с высокопоставленными индийскими офицерами. Предварительная договоренность на сегодняшний день такова — Индия готова объявить войну Пакистану на третий день операции. Раньше — категорическое нет, они хотят убедиться в серьезности наших намерений.
        — И нашим и вашим…  — заметил кто-то из темноты
        — Так точно. Они готовы признать независимый Пуштунистан в случае, если Советский союз признает Индию в границах до 1947 года, исключая пуштунские земли и окажет помощь. Стратегический размен.
        Это был второй, гораздо более радикальный вариант Камнепада. По этому плану Индия должна была после начала активных боевых действий частями Советской и Афганской армии, нанести удар через северную границу и начать наступление с целью аннексии всей территории Пакистана и восстановления территориальной целостности Индии в границах до 1947 года. Об этом плане в Индии даже не смели помыслить до советского предложения — но тут, после его поступления все намного упрощалось — советская и афганская армия наносили удар на севере, отвлекая на себя наиболее боеспособные части пакистанской армии — а Индия наносила удар на почти незащищенном юге, откуда будет отведена большая часть войск в связи с советско-афганской агрессией и вооруженным мятежом в зоне племен. Индия получала значительные территориальные приобретения, включая стратегически важный порт Карачи. Советскому союзу от этого плана тоже кое-что перепадало. Во-первых, он раз и навсегда замирял Афганистан и избавлялся от идущей из Пакистан исламской угрозы. Во вторых, он приобретал себе более сильного союзника — Индию. В третьих — он уравновешивал
влияние агрессивно настроенного и вступившего в сговор с американцами Китая, раз и навсегда отсекая его и от Индийского океана и от возможности выхода к Персидскому заливу. В четвертых — со стороны Афганистана и новообразованного Пуштунистана он приобретал стратегический плацдарм, с которого можно было развивать наступление как в сторону Китая, так и в сторону Ирана, скоординировав удар по Ирану с ударами со стороны среднеазиатских республик и ударом дружественного к СССР Ирака. И тут уже и до стратегического выигрыша на всем Ближнем востоке — рукой подать. В пятых — Индия могла предоставить постоянные базы как для советской авиации, так и для Черноморского флота — он вырывался на оперативный простор и получал возможность действовать как против Шестого так и против Седьмого флотов США, координируя удары с Тихоокеанским флотом. В шестых — раз и навсегда хоронилась мечта антисоветчика Бжезинского о создании на южных границах Союза большой дуги нестабильности — зато СССР получал прямой выход в Индийский океан.
        Просто великолепно! И ключ ко всему этому — лежал в Афганистане. В победе в афганской войне.
        — Если индусы все-таки не вмешаются?
        — Работаем по первоначальному плану. Остается Пакистан, чуждый нам и поддерживаемый США, воссоздаются базы подготовки на его территории, разгромленные авиаударами. Но теперь это будет уже не война афганского народа — а война террористических банд против афганского и пуштунского народа, только чтобы достигнуть Афганистана, боевикам придется преодолевать сотни километров труднопроходимой, населенной агрессивно настроенными к ним пуштунами местности.
        — То есть нам придется защищать Пуштунистан?
        — Пуштуны сами себя смогут защитить, им достаточно будет оказать помощь поставками оружия и обучением специалистов. Более чем вероятен переворот в Пакистане и свержение Зия уль-Хака, это еще больше ослабит Пакистан. В любом случае, народной войной это уже не будет — да и сейчас она не народная.
        — Хорошо. Михаил Михайлович…
        — У меня пока немногое, товарищи. Отслеживается подозрительная активность на уровне совзагранбанков. Выявлены активные контакты с отдельными представителями организованной преступности, занимающимися отмыванием денежных средств, полученных от наркоторговли. То, что мы считали коррупцией отдельных товарищей, на самом деле может оказаться подготовкой к операции по массированному выводу средств за рубеж и обескровливанию экономики Союза. Ничего большего пока сказать мне могу.
        — Емельян Григорьевич?
        — Аналитической группой проведен первичный анализ работы КГБ СССР по противодействию национал-экстремизму. Следует признать, что работа проделана немалая, едва ли не половина из лиц руководящего состава подпольных сепаратистских организаций являются осведомителями КГБ. Однако, работа с данными осведомителями проводится из рук вон плохо — фактически они действуют в режиме сбора информации, никаких задач по пресечению сепаратизма не ставится, собранный материал не реализуется. Определена также наиболее уязвимая точка Союза с точки зрения возможного межнационального конфликта. Нагорно-Карабахская автономная область в составе Азербайджанской АССР, значительную часть ее населения составляют армяне. На сегодняшний день армянская община активизировала закупки боевого оружия, подготовку боевиков с целью вооруженного отторжения НКАО от Азербайджанской СССР и присоединения ее к Армении. Меры противодействия блокируются прежде всего самим Горбачевым с подачи его советников, академиков Аганбегяна и Ситаряна, армян по национальности…
        Все это походило на заговор — собственно говоря, это заговором и было. Самым настоящим заговором, направленным на свержение существующего режима и захват власти. С участием иностранцев — на собрании присутствовал тот самый лысоватый полковник, представитель Хонеккера. И то, что цель у собравшихся была самой благородной: не допустить развала великой страны, остановить сползание в пропасть — сотрудников прокуратуры это не сильно бы впечатлило. Чистая «шестьдесят четвертая», измена Родине.
        Впрочем — решение на активные действия собравшимися еще не было принято. Оно должно было быть принято сейчас. Здесь и сейчас.
        Когда высказались все, кто хотел высказаться и имел что сказать, председатель намеренно подержал тишину — чтобы то, что он скажет, прозвучало как можно более весомо…
        — Товарищи… Прежде чем приступать к разработке мероприятий противодействия — я считаю, что мы должны принять решение.
        Ведущий совещания намеренно замолк. Оглядеть своих товарищей он не мог, лица прятала тьма. Это тоже был своего рода жест доверия — в последнее время слишком много развелось физиономистов, любителей читать по лицам. Здесь же имели смысл только слова. Слова — и следующие за ними поступки…
        Каждый понимал, что переступил черту. Ступил на путь, по которому нет возврата. Отринул нормы существования «общества развитого социализма» — и не важно, что от них пахнет плесенью и тиной. У каждого были друзья, товарищи, у многих — родные, каждый понимал, что случись им проиграть — те первые же отрекутся от них. Они понимали, что за ними нет большинства, что большинство — за их врагами. Ведь быть человеком — для этого нужно прилагать усилия, ежедневные и ежечасные. В то время, для того чтобы охранять свою кочку в мутном, заросшем зеленью и тиной пруду и ждать Ивана Царевича — особых усилий не требует.
        Они были первыми — те кто лишился иллюзий и готов был назвать вещи своими именами. Они были готовы лишить этих иллюзий других — мир таков, что в нем опасно жить иллюзиями. Они готовы были понести кару за это — ибо иллюзии сладки, и многие готовы побить камнями пророков…
        Но они были готовы и к этому.
        Молчание.
        Нервный перебор пальцев рук по столу, чуть заметный в отблесках пламени камина.
        Мертвая неподвижность теней — словно статуи сидят за столом. Или рыцари древних времен возродились к жизни.
        Выдержав паузу и убедившись, что его соратники его слушают, председательствующий продолжил…
        — В течение нескольких лет мы работали в режиме исключительно сбора информации. Каждый из нас вносил свой вклад в общее дело, и каждый из вас может сейчас с открытыми глазами судить о том, что происходит. Каждый из нас хоть раз в жизни — но присягал на верность нашей общей Родине и коммунистическим идеалам. Пришло время вспомнить данную всеми нами присягу. Мы в шаге от великой победы — и одновременно от великого поражения. Судьба Родины, судьба свершений отцов и дедов зависит в том числе и от нас с вами. Как коммунист и патриот я не могу видеть происходящее, не могу знать о происходящем — и отмалчиваться, сидя в стороне. Настало время действовать. Но прежде чем действовать каждый из нас должен дать итоговую оценку того, что услышал здесь и о чем знает. Только совесть, не партийная, человеческая будет порукой в этой оценке. Итак, на основании собранного нами материала я прихожу к выводу, что в руководстве партии и правоохранительных органов Советского Союза возникла и активно действует группировка предателей и врагов народа. Их целью является разоружение перед лицом врага, поражение в ведущейся
нами войне, сдача всего того что было завоевано кровью — кровью не только наших дедов и отцов, но и наших сыновей, исполняющих интернациональный долг в Афганистане. Исходя из высших интересов партии и советского народа, я ставлю на голосование решение о подготовке операции по ликвидации врагов народа, проникших в структуры правительства и партийного аппарата. Товарищи, кто поддерживает мое предложение — прошу проголосовать поднятием руки…
        Почти невидимые в темноте, поднимались руки — одна за другой. Поднялись — все…
        — Спасибо, товарищи.
        Ведущий осекся — вышло как на партийном мероприятии, сухо, официально и глупо. От партейных мероприятий с награждением непричастных и наказанием невиновных — всех уже трясло.
        — Решение принято. Теперь прошу предложения по воплощению их в жизнь.
        Заговорил не первый, а четвертый — тот самый старик, самый пожилой из всех. Никто этому особо не удивился — все, присутствующие на собрании понимали, что опыта у старика возможно больше, чем у всех их вместе взятых. Что говорить, если одно время этот старик был непосредственным начальником Судоплатова[61 - Судоплатов, Павел Анатольевич  - советский разведчик, генерал лейтенант, специалист по диверсиям. Организатор убийств Коновальца и Троцкого. Во время войны возглавлял Четвертое управление ГУГБ НКВД, вел игру с фашистским Абвером. В 1953 году арестован по обвинению к измене Родине вместе с группой Берии-Гоглидзе-Деканозова-Меркулова, приговорен к пятнадцати годам лишения свободы. Отбыл наказание полностью, умер в 1996 году.].
        — Я так понимаю товарищи…  — старик говорил размеренно и спокойно — что у нас есть основная задача и задачи дополнительные, вытекающие из основной. Основная задача — ликвидировать группу изменников и врагов народа в советском партийном аппарате, не допустив при этом ослабления руководства страной. Совершенно понятно, что Советский союз находится во враждебном окружении, против него проводится одна или несколько взаимосвязанных подрывных операций. Мы ведем тяжелую войну на наших южных рубежах, и в такой ситуации даже намек на ослабление наших позиций будет немедленно использован нашими врагами.
        Все остальное — возврат незаконно вывезенного из СССР имущества, ценностей, обеспечение перелома в войне в Афганистане, выявление и ликвидация гнезд врагов в КГБ и МВД, оздоровление обстановки в советском обществе — все это задачи вторичные, вытекающие из первой и не имеющие решения без решения первой и основной задачи.
        Считаю, что при решении основной задачи мы столкнемся со значительными сложностями. Прежде всего — за нами пойдет далеко не каждый. Для реализации плана разовой зачистки Москвы нам нужно будет привлечь не менее пятисот исполнителей. Высокопрофессиональных исполнителей. В условиях противодействия Комитета в целом и Третьего управления в частности, считаю это трудноосуществимым и рискованным мероприятием.
        В помещении повисло молчание…
        — Павел Иванович, но мы ведь можем обеспечить блокировку информации на уровне Третьего управления — напомнил Александр Владимирович
        Старик покачал головой
        — Нет, товарищи. Не можем. Мы можем обеспечить блокировку информации на уровне начальства — но не исполнителей. С единичным провалом блокировка еще может пройти. Но не в том случае, если мы будем привлекать к акции пятьсот человек. Если мы привлечем пятьсот человек — это значит, что мы будем вынуждены проводить активную вербовочную работу сразу в нескольких специальных подразделениях. Что мы предложим людям? Участие в мятеже? Государственный переворот по типу африканских или латиноамериканских? Все эти люди воспитаны в нашей, советской системе координат — сколько из них войдут на это? Цифру, сказанную мной можно смело умножать на три, если не на четыре — если считать тех кто откажется. Что делать с отказавшимися? Убирать? Две тысячи человек? Сколько из отказавшихся пойдут в КГБ? Сколько просто проболтаются — и эта информация все равно дойдет до ушей КГБ? Это провал, нам не провести операцию скрытно — а нашим противникам достаточно будет усилить меры безопасности. Только внезапный, по-настоящему внезапный удар может принести желаемый результат.
        Люди, сидящие за столом молчали, осознавая жестокую правоту старика. В этой команде он играл очень важную роль — роль критика и человека, способного развеять ненужные иллюзии. Ведь если для того, чтобы что-то сделать собирается несколько искренне верящих во что-то, разговаривающих на одном языке людей, возникает серьезная опасность того, что противник будет недооценен, какие то его контрходы не будут учтены — и все закончится провалом. В семьдесят шестом седьмом году к аналогичному выводу пришел Джордж Герберт Уокер Буш, директор ЦРУ. Тогда он создал «красную. команду» — группу профессоров-советологов, не имеющих отношения к ЦРУ и нанятую для того, чтобы критиковать разрабатываемые разведкой операции и указывать на их слабые места. После начала работы «красной команды» эффективность операций ЦРУ в Советском союзе значительно выросла.
        Только наивные люди верят в то, что добро всегда победит — на самом деле зло всегда имеет серьезное преимущество.
        Вот этот старик и развеивал иллюзии. Жестоко — но правильно, ибо он имел опыт и видел то, чего не видели другие. Он видел победы — в Китае и жуткие поражения — в конце тридцатых, когда партия обезглавила собственную армию и спецслужбы, разоружившись перед лицом врага. Он многое видел, многое помнил — и многое мог подсказать.
        — Возражения?  — спросил председательствующий…
        — Почему нужно проводить работу с рядовым составом, как предлагает Павел Иванович?  — спросил офицер ГРУ — работу нужно проводить со старшими офицерами командирами подразделений. В этом случае опасность разоблачения снижается в несколько раз.
        — А рядовые исполнители?  — спросил старик
        — А что рядовые? Выдвинуться. Доложить. Занять. Исполнять, твою мать молча.
        — Занять мать твою, Кремль?  — иронично спросил старик — как вы это себе представляете? Сколько исполнителей откажутся исполнять приказ? Лавры гитлеровских генералов после провала покушения Штауффенберга меня совершенно не прельщают.
        — Павел Иванович, поделитесь задумками — подтолкнул старика к разговору ведущий
        — Задумки есть. Первый вопрос — блокировка информации, второй вопрос — исполнители. Два этих вопроса взаимосвязаны. Думаю в вопросе привлечения исполнителей нелишней будет помощь товарища Крейслера.
        — Простите?  — недоуменно спросил немец
        — Товарищ Крейслер, нам нужны будут исполнители. Профессионально подготовленные бойцы, не обязательно владеющие русским языком. Даже желательно,/ если они им владеть не будут, или будут владеть в минимальной степени, на бытовом уровне.
        — Я не совсем понимаю.
        Старик успокоительно кивнул головой
        — Пока и не стоит понимать, товарищ Крейслер. Задача ставится так: нужно сформировать восемь-десять групп примерно по пятьдесят человек в каждой. Задача — активные боевые действия в городских условиях. К каждой группе будет прикреплен наш офицер связи, он будет непосредственно ставить задачи. При этом — необходимо соблюдать крайнюю осторожность, официально, до самого последнего момента это будут учения специальных подразделений стран — участниц Варшавского договора. Сколько подобных подразделений сможет дать нам ГДР?
        — Какого уровня специалисты вам… нужны?  — спросил немец — уровня воздушного десанта? Или выше?
        — Выше, товарищ Крейслер. Намного выше. Вы должны понимать, что это будут не просто учения. Возможно, на этих учениях будет присутствовать высшее партийное руководство. Вы понимаете, какая ответственность будет лежать на организаторах этих учений?
        — Вы хотите… как это по-русски… показать товар лицом, верно?
        — Именно, дорогой товарищ. Именно. Я рад, что вы меня правильно поняли.
        Немец и впрямь все понял…
        — Вы понимаете, товарищ, что задействование таких сил должно быть обязательно согласовано с высшим партийным и правительственным руководством ГДР?
        — Я это понимаю, товарищ Крейслер. Но … Владимир Дмитриевич при нашей недавней встрече убеждал меня в том, что ваше руководство не будет против. Оно даже само ставило вопрос о целесообразности проведения подобного рода учений. Причем вопрос этот ставился в вашем присутствии.
        Крейслер вспомнил. Моментально.
        — Как поживает Владимир Дмитриевич?  — спросил он, чтобы немного протянуть время.
        — Владимир Дмитриевич далеко — но он помнит и вас, и состоявшийся тогда разговор. И четвертого участника того разговора, того, что прибыл издалека, он тоже помнит.
        Немец кивнул головой.
        — Я рад, что Владимир Дмитриевич помнит своих немецких друзей. В любом случае, вопрос будет согласован с руководством. ГДР — небольшая страна, и я, к сожалению, не вижу возможности выставить на учения более трех таких групп. Вы должны понимать, у нас нет таких больших возможностей, какие есть у СССР.
        — Мы это понимаем — серьезно сказал старик — и мы благодарны за участие.
        Остальные, собравшиеся за столом молча слушали диалог двух разведчиков. Всем сидящим за столом было понятно, что он имеет двойной и даже тройной в некоторых местах смысл — и мало кто понял сказанное до конца.
        — Я прошу поручить комплектацию групп мне — сказал старик — в организационных моментах и оформлении документации мне нужна будет посильная помощь Владимира Владимировича. Но в основном с задачей справлюсь я сам. Срок — шесть месяцев, полгода.
        — Возражения есть?  — председательствующий осмотрел полутемную комнату, спокойно лежащие на столе руки собравшихся
        Возражений не было.

        Совершенно секретно. Рассылка по списку 2. «Камнепад»

        …
        В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ ОБСТАНОВКА В ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ АФГАНИСТАН ХАРАКТЕРИЗУЕТСЯ СЛЕДУЮЩИМИ ОСНОВНЫМИ ОСОБЕННОСТЯМИ:
        1. ПРОВОЗГЛАШЕННОЙ СО СТОРОНЫ ПРАВИТЕЛЬСТВА ДРА И ЦК НДПА ПОЛИТИКОЙ «НАЦИОНАЛЬНОГО ПРИМИРЕНИЯ», РЕКОМЕНДОВАННОЙ В ХОДЕ НЕОФИЦИАЛЬНЫХ ВСТРЕЧ 1985 -1986 ГОДОВ ГРУППОЙ СОВЕТНИКОВ ИЗ МЕЖДУНАРОДНОГО ОТДЕЛА ЦК КПСС. В РАМКАХ ДАННОЙ ПОЛИТИКИ ОСЛАБЛЯЕТСЯ НАТИСК НА БАНДПОДПОЛЬЕ, ЧАСТЬ ПРОВИНЦИЙ И УЕЗДОВ ПЕРЕДАЕТСЯ В РУКИ ОТКРОВЕННО БАНДИТСКИХ И СОЧУВСТВУЮЩИХ БАНДИТАМ ЭЛЕМЕНТОВ. В ОТВЕТ ПРАВИТЕЛЬСТВО ДРА ОЖИДАЕТ ПРЕКРАЩЕНИЯ БАНДИТСКО-ДИВЕРСИОННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ХОТЯ БЫ СО СТОРОНЫ КОЛЕБЛЮЩИХСЯ, СКЛОННЫХ К КОМПРОМИССАМ, УСТАВШИХ ОТ ВОЙНЫ БАНДГЛАВАРЕЙ. ОДНАКО УЖЕ СЕЙЧАС МОЖНО ВИДЕТЬ ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ ПРОВАЛА ПЛАНА НАЦИОНАЛЬНОГО ПРИМИРЕНИЯ. ПРИЧИНОЙ ЯВЛЯЕТСЯ НЕЗНАНИЕ НАЦИОНАЛЬНЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ АФГАНИСТАНА — ТО, ЧТО РАЗРАБОТЧИКИ ПОЛИТИКИ ПРИМИРЕНИЯ СЧИТАЮТ ЗА ВЫХОД ИЗ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ, БАНДИТЫ ВОСПРИНИМАЮТ КАК СЛАБОСТЬ ВЛАСТИ И ГОТОВНОСТЬ К СДАЧЕ ПОЗИЦИЙ. ПОЛИТИКА НАЦИОНАЛЬНОГО ПРИМИРЕНИЯ МОГЛА БЫ СЫГРАТЬ СВОЮ РОЛЬ ЛИШЬ ПОСЛЕ НЕСКОЛЬКИХ ТЯЖЕЛЫХ ПОРАЖЕНИЙ БАНДПОДПОЛЬЯ, С МНОГОЧИСЛЕННЫМИ ЖЕРТВАМИ И ПОЛНЫМ РАЗГРОМОМ ИНФРАСТРУКТУРЫ СРАЗУ В НЕСКОЛЬКИХ ПРОВИНЦИЯХ, ЛИБО В СЛУЧАЕ ПЕРЕНОСА ЛИБО ЯВНОЙ УГРОЗЫ ПЕРЕНОСА ВОЙНЫ НА
ТЕРРИТОРИЮ СОСЕДНЕГО ПАКИСТАНА. ТОЛЬКО УГРОЗА ФИЗИЧЕСКОГО УНИЧТОЖЕНИЯ ГЛАВАРЕЙ ПОДПОЛЬЯ, СОЗДАННОЙ ИМИ В ПАКИСТАНЕ ИНФРАСТРУКТУРЫ МОЖЕТ ПРИНУДИТЬ ИХ СЕСТЬ ЗА СТОЛ ПЕРЕГОВОРОВ. ВЕДЕНИЕ ПЕРЕГОВОРОВ В УСЛОВИЯХ ПРОВОЗГЛАШЕННОГО ВЫВОДА ВОЙСК И ВОВСЕ НЕВОЗМОЖНО — НИ ОДИН УВЕРЕННЫЙ В СВОИХ СИЛАХ БАНДИТСКИЙ ГЛАВАРЬ НЕ БУДЕТ ДОВОЛЬСТВОВАТЬСЯ ЧАСТЬЮ ВЛАСТИ, КОГДА ПОЯВИТСЯ РЕАЛЬНАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ ВЗЯТЬ ЕЕ ЦЕЛИКОМ.
        2. НАРАСТАЮЩЕЙ В СВЯЗИ С ПОЛИТИКОЙ «НАЦИОНАЛЬНОГО ПРИМИРЕНИЯ» АПАТИЕЙ, А ПОРОЙ И ОТКРОВЕННЫМ ПРЕДАТЕЛЬСТВОМ СО СТОРОНЫ ДОЛЖНОСТНЫХ ЛИЦ ДРА, В ТОМ ЧИСЛЕ КОМАНДИРОВ РАЗНОГО ЧАСТЕЙ И СОЕДИНЕНИЙ АРМИИ, ЦАРАНДОЯ И МГБ ДРА. В УСЛОВИЯХ, КОГДА БАНДИТЫ НАРАЩИВАЮТ НАТИСК, А СОВЕТСКИЕ, «ШУРАВИ» ОТКРЫТО ГОВОРЯТ О ПРЕДСТОЯЩЕМ УХОДЕ, КАЖДЫЙ АФГАНЕЦ ГОТОВИТСЯ К ВОЗМОЖНОМУ ПРИХОДУ НОВОЙ ВЛАСТИ — БАНДИТСКОЙ И ИСЛАМИСТСКОЙ. КАЖДЫЙ ПОНИМАЕТ, ЧТО В СЛУЧАЕ ПРИХОДА БАНДИТОВ, РАСПРАВА ПОСТИГНЕТ НЕ ТОЛЬКО ЕГО, НО И ВСЮ ЕГО СЕМЬЮ, ТАКЖЕ И РОДСТВЕННИКОВ. И КАЖДЫЙ ГОТОВИТ СЕБЕ ПЛАЦДАРМ ДЛЯ ОТСТУПЛЕНИЯ — ЛИБО ВСТАЕТ НА ПУТЬ ОТКРОВЕННОГО ПРЕДАТЕЛЬСТВА, ЛИБО ГОТОВИТСЯ БЕЖАТЬ ИЗ СТРАНЫ, ЛИБО РАССЧИТЫВАЕТ ПРЕВРАТИТЬ ПОДЧИНЕННУЮ ЕМУ ПО СЛУЖБЕ ЧАСТЬ В БАНДУ В СЛУЧАЕ ПАДЕНИЯ ВЛАСТИ НДПА. ЭФФЕКТИВНО ВЫПОЛНЯТЬ ЗАДАЧИ ПО БОРЬБЕ С БАНДПОДПОЛЬЕМ СИЛАМИ АФГАНСКОЙ АРМИИ И ОРГАНОВ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ В ТАКИХ УСЛОВИЯХ ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ НЕВОЗМОЖНЫМ.
        3. НЕСМОТРЯ НА ПРЕДПРИНИМАЕМЫЕ УСИЛИЯ, ЗА ВСЕ ВРЕМЯ КОНФЛИКТА ТАК И НЕ УДАЛОСЬ ДОБИТЬСЯ ЕДИНСТВА НИ В АФГАНСКОМ ОБЩЕСТВЕ, НИ В НАРОДНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ АФГАНИСТАНА. ТАК, В ДАННЫЙ МОМЕНТ СТРЕМИТЕЛЬНО ПРОИСХОДИТ НОВОЕ РАССЛОЕНИЕ ЦК НДПА. НАПОМНИМ, ЧТО ИЗНАЧАЛЬНО БОРЬБА ШЛА МЕЖДУ ФРАКЦИЯМИ «ХАЛЬК» И «ПАРЧАМ», ПОСЛЕ РАЗГРОМА ПАРЧАМ ХАЛЬК РАСКОЛОЛАСЬ НА СТОРОННИКОВ Х.АМИНА И Н.М. ТАРАКИ, ПОСЛЕ ЛИКВИДАЦИИ ТАРАКИ И ЕГО СТОРОННИКОВ-ТАРАКИСТОВ, ФРАКЦИЯ АМИНИСТОВ ПОДВЕРГАЛАСЬ ДАВЛЕНИЮ СО СТОРОНЫ КАК УЦЕЛЕВШИХ ПАРЧАМИСТОВ, ТАК И УЦЕЛЕВШИХ ТАРАКИСТОВ. ПОСЛЕ ЛИКВИДАЦИИ Х.АМИНА, ПРИШЕДШИЕ К ВЛАСТИ ПРЕДСТАВИТЕЛИ ФРАКЦИИ ПАРЧАМ ЖЕСТОКО РАСПРАВИЛИСЬ С ХАЛЬКИСТАМИ, НЕСМОТРЯ НА НЕОДНОКРАТНЫЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЯ СОВЕТНИЧЕСКОГО АППАРАТА И ЯВНУЮ УГРОЗУ ИЗВНЕ. В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ Б. КАРМАЛЬ БЫЛ ВЫНУЖДЕН УЙТИ В ОТСТАВКУ ПОД ДАВЛЕНИЕМ СФОРМИРОВАННОЙ В ЦК ПАРТИИ ГРУППЫ НАДЖИБА-ЛАЕКА, СТОЯЩЕЙ НА ЦЕНТРИСТСКИХ ПОЗИЦИЯХ. В ДАННОЕ ВРЕМЯ ЦК ПАРТИИ РАСКОЛОЛСЯ НА ТЕХ КТО ПОДДЕРЖИВАЕТ НАДЖИБА И НА ТЕХ КТО ПОДДЕРЖИВАЕТ С. ЛАЕКА. КАЖДЫЙ ЧЛЕН ЦК НДПА ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ РАБОТАТЬ НА ОБЩЕЕ ДЕЛО, УКРЕПЛЯТЬ ЗАВОЕВАНИЯ АПРЕЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ,
ЗАНИМАЕТСЯ ФРАКЦИОННОЙ БОРЬБОЙ, ГРУППИРУЕТ ВОКРУГ СЕБЯ «ПРЕДАННЫХ СТОРОННИКОВ». ПРОЯВЛЯЮТ АКТИВНОСТЬ ВЫШЕДШИЕ ИЗ ТЮРЕМ СТОРОННИКИ Х. АМИНА, СТОРОННИКИ НАХОДЯЩЕГОСЯ В МОСКВЕ Б. КАРМАЛЯ. ТАК, ПРИ ВЫБОРАХ ДЕЛЕГАТОВ НА ЛОЙЯ ДЖИРГА ОТ ОДНОЙ ИЗ ПАРТИЙНЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ КАБУЛА ПОЧТИ ЕДИНОГЛАСНО БЫЛ ИЗБРАН В КАЧЕСТВЕ КАНДИДАТА Б. КАРМАЛЬ, А ОТ ДРУГОЙ — А. РОТЕБЗАД. СЧИТАЕМ, ЧТО ПОСЛЕДОВАВШИЕ ЗА ЭТИМ ДЕЙСТВИЯ ЦК НДПА (СНЯТЫ С ДОЛЖНОСТЕЙ СЕКРЕТАРИ ПЕРВИЧНЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ, ПРОВЕДЕНЫ ПЕРЕВЫБОРЫ КАНДИДАТОВ В ПРИСУТСТВИИ ИНСТРУКТОРОВ ЦК НДПА) НЕ РЕШИЛИ, А ТОЛЬКО УСУГУБИЛИ СКЛАДЫВАЮЩУЮСЯ В СТРАНЕ СИТУАЦИЮ. СЛЕДУЕТ ПРИЗНАТЬ, ЧТО НАРОДНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ АФГАНИСТАНА КАК ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ И КАК ВЫРАЗИТЕЛЬ МНЕНИЙ ТРУДЯЩИХСЯ ПОЛНОСТЬЮ СКОМПРОМЕТИРОВАЛА СЕБЯ В ГЛАЗАХ АФГАНСКОГО НАРОДА И АВТОРИТЕТОМ НЕ ПОЛЬЗУЕТСЯ.
        4. СОКРАЩЕНИЕМ ПОТЕРЬ СО СТОРОНЫ СОРОКОВОЙ АРМИИ И ПРИ СОХРАНЕНИИ И ДАЖЕ ПОВЫШЕНИИ И РЕЗУЛЬТАТИВНОСТИ БОЕВОЙ РАБОТЫ. СЛЕДУЕТ ПРИЗНАТЬ, ЧТО ПРЕДПРИНЯТЫЕ В 1983 -1986 ГОДУ УСИЛИЯ ПО ИЗМЕНЕНИЮ СТРАТЕГИИ И ТАКТИКИ ДЕЙСТВИЙ 40ОА И ПРИДАННЫХ ЧАСТЕЙ ПРИНЕСЛИ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ. СЧИТАЕМ, ЧТО ПРОЦЕСС ПОВЫШЕНИЯ БОЕВЫХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ СОРОКОВОЙ АРМИИ ЗА СЧЕТ ПРИМЕНЕНИЯ НОВЫХ ВИДОВ ВООРУЖЕНИЯ (БРОНИРОВАННЫЕ ТРАНСПОРТНЫЕ СРЕДСТВА, БРОНИРОВАННЫЕ, ВООРУЖЕННЫЕ ТРАНСПОРТНЫЕ ВЕРТОЛЕТЫ, УДАРНЫЕ ВЕРТОЛЕТЫ С УСИЛЕННЫМ БРОНИРОВАНИЕМ И ПОВЫШЕННОЙ ОГНЕВОЙ МОЩЬЮ, БОЕВЫЕ ЛЕТАТЕЛЬНЫЕ АППАРАТЫ ВСЕПОГОДНОГО И ВСЕСУТОЧНОГО ПРИМЕНЕНИЯ, СНАЙПЕРСКИЕ ВИНТОВКИ С ПОВЫШЕННОЙ ДАЛЬНОСТЬЮ ДЕЙСТВИЯ, ВЫСОКОТОЧНОЕ И УПРАВЛЯЕМОЕ ВООРУЖЕНИЕ, БЕСПИЛОТНЫЕ ЛЕТАТЕЛЬНЫЕ АППАРАТЫ) И СОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ ТАКТИКИ ДЕЙСТВИЙ МОЖНО И НУЖНО ПРОДОЛЖАТЬ.
        5. НЕСМОТРЯ НА СКЛАДЫВАЮЩУЮСЯ, В ЦЕЛОМ ТЯЖЕЛУЮ ОБСТАНОВКУ СЛЕДУЕТ ПРИЗНАТЬ, ЧТО В АФГАНСКОМ ОБЩЕСТВЕ ЗАРОДИЛСЯ И АКТИВНО РАЗВИВАЕТСЯ КЛАСС ЛЮДЕЙ, ОРИЕНТИРОВАННЫЙ НА МОДЕРНИЗАЦИЮ И ДАЛЬНЕЙШЕЕ ДВИЖЕНИЕ СВОЕЙ СТРАНЫ ПО ПУТИ СОЦИАЛИЗМА. ТАК, ПОЯВИЛАСЬ ПРОСЛОЙКА КВАЛИФИЦИРОВАННЫХ РАБОЧИХ, ИНЖЕНЕРНЫЙ КОРПУС, СОЗДАНА И ДЕЙСТВУЕТ АКАДЕМИЯ НАУК ДРА. В ДАЛЬНЕЙШЕМ ЭТОТ ПРОЦЕСС БУДЕТ ТОЛЬКО УСИЛИВАТЬСЯ, ОДНОВРЕМЕННО БУДЕТ СОКРАЩАТЬСЯ ПРОСЛОЙКА НЕГРАМОТНЫХ, НИЩИХ, ФАНАТИЧНО ВЕРЯЩИХ В АЛЛАХА КРЕСТЬЯН, СЛУЖАЩИХ КАДРОВОЙ БАЗОЙ БАНДИТОВ. ВЫВЕСТИ ВОЙСКА В ТАКОЙ СИТУАЦИИ БУДЕТ ОЗНАЧАТЬ БРОСИТЬ ЭТИХ ЛЮДЕЙ НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ. ПРИ ПРИХОДЕ К ВЛАСТИ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ БАНДФОРМИРОВАНИЙ ОНИ, БЕЗУСЛОВНО, БУДУТ УНИЧТОЖЕНЫ.
        …
        СЛЕДУЕТ ПРИЗНАТЬ, ЧТО ОТ ДАЛЬНЕЙШЕГО РАЗВИТИЯ СОБЫТИЙ В ДРА ЗАВИСИТ НАМНОГО БОЛЬШЕ, ЧЕМ ОБЫЧНО ЭТО ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ. СЕЙЧАС ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ РЕСПУБЛИКА АФГАНИСТАН — АРЕНА СТОЛКНОВЕНИЯ ДВУХ ГОСУДАРСТВ — СССР И США С БЛИЖНЕВОСТОЧНЫМИ САТЕЛЛИТАМИ. НЕ БУДЕТ БОЛЬШИМ ПРЕУВЕЛИЧЕНИЕМ СКАЗАТЬ, ЧТО В ЭТОТ САМЫЙ МОМЕНТ В АФГАНИСТАНЕ ВЫБИРАЕТСЯ МАГИСТРАЛЬНЫЙ ПУТЬ РАЗВИТИЯ ДЛЯ ВСЕГО СРЕДНЕГО, А ВОЗМОЖНО И БЛИЖНЕГО ВОСТОКА. СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ ВЛОЖИЛИ В ЭТОТ КОНФЛИКТ СЛИШКОМ МНОГО РЕСУРСОВ, БОЛЕЕ ТОГО — ОНИ ПОСТАВИЛИ НА КОН СВОЮ РЕПУТАЦИЮ В МИРЕ. ТЯЖЕЛОЕ ПОРАЖЕНИЕ ДВИЖЕНИЯ МОДЖАХЕДОВ БУДЕТ ОЗНАЧАТЬ ПОТЕРЮ СОЕДИНЕННЫМИ ШТАТАМИ АМЕРИКИ ЛИЦА ПЕРЕД СВОИМИ БЛИЖНЕВОСТОЧНЫМИ СОЮЗНИКАМИ И ЛАВИНООБРАЗНОЕ НАРАСТАНИЕ ПРОБЛЕМ НА ВСЕМ БЛИЖНЕМ ВОСТОКЕ. В ПЕРСПЕКТИВЕ ВОЗМОЖНО ОЖИДАТЬ РАСКОЛА БЛИЖНЕВОСТОЧНОЙ КОАЛИЦИИ ДРУЗЕЙ США И ПЕРЕХОДА ЧАСТИ ИЗ НИХ В ЛАГЕРЬ СТРАН С СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ОРИЕНТАЦИЕЙ, ЧАСТИ — В ЛАГЕРЬ НЕПРИСОЕДИНИВШИХСЯ СТРАН. СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ МОГУТ ПРИМЕНИТЬ СИЛУ, ЧТОБЫ НЕ ДОПУСТИТЬ ЭТОГО — НО ТЕМ САМЫМ ОНИ ЕЩЕ БОЛЬШЕ УСУГУБЯТ ОБСТАНОВКУ, ЕЩЕ БОЛЬШЕ УТРАТЯТ СВОЮ РЕПУТАЦИЮ, ЕЩЕ БОЛЬШЕ ОТВЛЕКУТ РЕСУРСОВ
НА БЕССМЫСЛЕННЫЕ ВОЙНЫ. ЭТО БУДЕТ ОЗНАЧАТЬ НАРАСТАНИЕ ПРОБЛЕМ В ЭКОНОМИКЕ САМИХ США С ВОЗМОЖНЫМ ЭКОНОМИЧЕСКИМ КРАХОМ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ДЕВЯНОСТЫХ ГОДОВ. СССР ЖЕ В ЭТОМ СЛУЧАЕ БУДЕТ ПОСТАВЛЕН В ПОЛОЖЕНИЕ «ТРЕТЬЕГО РАДУЮЩЕГОСЯ» И ПОЛУЧИТ ВОЗМОЖНОСТЬ МИНИМАЛЬНЫМИ РЕСУРСАМИ (ЭКОНОМИЧЕСКОЙ И СОВЕТНИЧЕСКОЙ ПОМОЩЬЮ ВОЮЮЩИМ СТРАНАМ, ТОЧЕЧНЫМИ ДИВЕРСИЯМИ) ПРИЧИНИТЬ ИНТЕРЕСАМ США ЕЩЕ БОЛЬШИЙ ВРЕД.
        …
        СЧИТАЕМ, ЧТО ВСЯ КОНЦЕПЦИЯ НАХОЖДЕНИЯ «ОГРАНИЧЕННОГО КОНТИНГЕНТА СОВЕТСКОЙ ВОЙСК» В ДРА НУЖДАЕТСЯ В КОРЕННОМ ПЕРЕСМОТРЕ. СЛЕДУЕТ ОТКРЫТО ПРИЗНАТЬ, ЧТО МЫ НЕ ОКАЗЫВАЕМ БРАТСКУЮ ПОМОЩЬ, НЕ ВОЗВРАЩАЕМ «ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЙ ДОЛГ» — А ВЕДЕМ ТЯЖЕЛЕЙШУЮ ВОЙНУ НА ЮЖНЫХ ГРАНИЦАХ СССР. НАШИМ ВРАГОМ ЯВЛЯЮТСЯ РЕАКЦИОННЫЕ, ИСЛАМО-ФАШИСТСКИЕ, БАНДИТСКИЕ ЭЛЕМЕНТЫ, ПОЛЬЗУЮЩИЕСЯ ПОДДЕРЖКОЙ США И БЛИЖНЕВОСТОЧНЫХ СТРАН. ИХ ЦЕЛЬЮ ЯВЛЯЕТСЯ НЕ ТОЛЬКО ЗАСТАВИТЬ СИЛОВЫМ ПУТЕМ СВЕРНУТЬ С СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ПУТИ РАЗВИТИЯ ДЕМОКРАТИЧЕСКУЮ РЕСПУБЛИКУ АФГАНИСТАН — НО И ДЕСТАБИЛИЗИРОВАТЬ ВЕСЬ РЕГИОН, СОЗДАТЬ В АФГАНИСТАНЕ, ПАКИСТАНЕ, ДРУГИХ СТРАНАХ РЕГИОНА ЧЕЛОВЕКОНЕНАВИСТНИЧЕСКИЕ, ИСЛАМО-ФАШИСТСКИЕ РЕЖИМЫ, ПОЛЬЗУЮЩИЕСЯ ПОДДЕРЖКОЙ НАИБОЛЕЕ РЕАКЦИОННЫХ, НАИБОЛЕЕ ШОВИНИСТИЧЕСКИХ КРУГОВ США И СТРАН ПЕРСИДСКОГО ЗАЛИВА. В СТРЕМЛЕНИИ ДОБИТЬСЯ ПОСТАВЛЕННЫХ ПЕРЕД НИМИ ИХ ХОЗЯЕВАМИ ЦЕЛЕЙ ОНИ НЕ ГНУШАЮТСЯ НИЧЕМ — НИ ВОЕННЫМИ ПРЕСТУПЛЕНИЯМИ, НИ МАССОВЫМИ УБИЙСТВАМИ, НИ НАРКОТОРГОВЛЕЙ, НИ РАБОТОРГОВЛЕЙ. КОНЕЧНОЙ ЖЕ ИХ ЦЕЛЬЮ ЯВЛЯЕТСЯ ПРЯМОЕ НАПАДЕНИЕ НА СССР С ЦЕЛЬЮ ОТТОРЖЕНИЯ ЗНАЧИТЕЛЬНЫХ ТЕРРИТОРИЙ И СОЗДАНИЯ Т. Н. «ИСЛАМСКОГО ХАЛИФАТА».
        …
        В КАЧЕСТВЕ ОСНОВЫ ДЛЯ НОВОЙ КОНЦЕПЦИИ ВЕДЕНИЯ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ СИЛАМИ ОГРАНИЧЕННОГО КОНТИНГЕНТА ПРЕДПОЛАГАЕТСЯ ВЗЯТЬ ОПЫТ ИЗРАИЛЯ КАК ОПЫТ СТРАНЫ, ДЛИТЕЛЬНОЕ ВРЕМЯ ВЫЖИВАЮЩЕЙ В УСЛОВИЯХ ПОЛНОГО ОКРУЖЕНИЯ СО СТОРОНЫ ПРОТИВНИКА, МНОГОКРАТНО ПРЕВОСХОДЯЩЕГО ПО ЛЮДСКИМ И МАТЕРИАЛЬНЫМ РЕСУРСАМ. ОСНОВОЙ НОВОЙ КОНЦЕПЦИИ ДОЛЖНЫ СТАТЬ СЛЕДУЮЩИЕ ОСНОВНЫЕ ТЕЗИСЫ И ПОСТУЛАТЫ:
        1. НЕВОЗМОЖНОСТЬ ОТСТУПЛЕНИЯ. МЫ ДОЛЖНЫ ЧЕТКО ДАТЬ ПОНЯТЬ ВСЕМ УЧАСТВУЮЩИМ В КОНФЛИКТЕ СТОРОНАМ, ЧТО МЫ НИКОГДА НЕ ПРЕКРАТИМ ВОЙНУ И БУДЕМ ДОБИВАТЬСЯ ПОБЕДЫ ЧЕГО БЫ ТО НАМ НЕ СТОИЛО. ДО ДОСТИЖЕНИЯ ПОБЕДЫ НЕВОЗМОЖНЫ НИКАКИЕ УСТУПКИ, НИ ТАКТИЧЕСКИЕ, НИ СТРАТЕГИЧЕСКИЕ, НИКАКИЕ ПЕРЕГОВОРЫ О МИРЕ.
        2. НАЛИЧИЕ ЧЕТКИХ ЦЕЛЕЙ. МЫ ДОЛЖНЫ ПОНЯТЬ САМИ И ДАТЬ ПОНЯТЬ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ КОНФЛИКТА, ЧТО ЦЕЛЬЮ ВОЙНЫ ДОЛЖНА СТАТЬ ПОЛНАЯ И БЕЗОГОВОРОЧНАЯ ЛИКВИДАЦИЯ ДУШМАНСКОГО БАНДПОДПОЛЬЯ, КАК В АФГАНИСТАНЕ, ТАК И В ЛЮБОЙ ДРУГОЙ СТРАНЕ, ГДЕ ОНО СУЩЕСТВУЕТ И АКТИВНО ДЕЙСТВУЕТ.
        3. РАСШИРЕНИЕ ТЕРРИТОРИИ КОНФЛИКТА, ОТСУТСТВИЕ БЕЗОПАСНЫХ ЗОН. КУРС НА ПОСТОЯННОЕ ОБОСТРЕНИЕ КОНФЛИКТА. ЗНАЧИТЕЛЬНАЯ ЧАСТЬ УСПЕХОВ БАНДФОРМИРОВАНИЙ ЗИЖДЕТСЯ НА НАЛИЧИИ У НИХ КРЕПКОГО ТЫЛА — ПАКИСТАНА, ГДЕ ПРОИСХОДИТ ВЕРБОВКА, ОБУЧЕНИЕ, ПЕРЕВООРУЖЕНИЕ, ОТДЫХ БАНДИТСКИХ ЭЛЕМЕНТОВ. МЫ ДОЛЖНЫ ПРОВОЗГЛАСИТЬ, ЧТО ДЛЯ НАС И ДЛЯ ДРУЖЕСТВЕННЫХ НАМ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ ДРА НЕ СУЩЕСТВУЕТ ГРАНИЦ, ЧТО ПРИ НЕОБХОДИМОСТИ МЫ БУДЕМ НАНОСИТЬ УДАРЫ ПО БАЗАМ БАНДИТОВ, ГДЕ БЫ ОНИ НЕ НАХОДИЛИСЬ. ВОЗМОЖНО И МАССИРОВАННОЕ ВООРУЖЕННОЕ ВТОРЖЕНИЕ В ПАКИСТАН ЧАСТЯМИ СОВЕТСКОЙ И АФГАНСКОЙ НАРОДНОЙ АРМИИ С ЦЕЛЬЮ ЛИКВИДАЦИИ ДУШМАНОВ И ДУШАНСКОЙ ИНФРАСТРУКТУРЫ ПО ТИПУ ДЕЙСТВИЙ АРМИИ ОБОРОНЫ ИЗРАИЛЯ В ЛИВАНЕ В 1982 ГОДУ.
        4. ВОЗМОЖНОСТЬ НАНЕСЕНИЯ УДАРОВ И ПО ГРАЖДАНСКИМ ОБЪЕКТАМ. МЫ ДОЛЖНЫ ОБЪЯВИТЬ, ЧТО ЛЮБЫЕ ОБЪЕКТЫ, ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ БАНДФОРМИРОВАНИЯМИ ИЛИ ПОДДЕРЖИВАЮЩИМИ ИХ ЛИЦАМИ В СВОЕЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ, ТАКИЕ КАК ТРАНСПОРТНЫЕ СРЕДСТВА, ДОСТАВЛЯЮЩИЕ ИМ ВООРУЖЕНИЕ, УЧЕБНЫЕ ЦЕНТРЫ, ТРАНЗИТНЫЕ СКЛАДЫ НА ТЕРРИТОРИИ ТРЕТЬИХ СТРАН, ЛИЦА, ОКАЗЫВАЮЩИЕ ПРЯМОЕ СОДЕЙСТВИЕ ДЕЛУ ДЖИХАДА ЯВЛЯЮТСЯ ЦЕЛЯМИ И МОГУТ БЫТЬ УНИЧТОЖЕНЫ. ПОЧТИ ВСЕ ЛИДЕРЫ БАНДФОРМИРОВАНИЙ ЯВЛЯЮТСЯ БОГАТЫМИ ЛЮДЬМИ И ИМЕЮТ СВОИ ПРЕДПРИЯТИЯ. ТАК РУКОВОДИТЕЛЬ ИПА Г. ХЕКМАТИЯР ИМЕЕТ ДВА ПРЕДПРИЯТИЯ ПО ПРОИЗВОДСТВУ ВОДЯНЫХ НАСОСОВ И ФАРФОРОВОЙ ПОСУДЫ, РУКОВОДИТЕЛЬ ИОА Б, РАББАНИ ИМЕЕТ ПТИЦЕФАБРИКУ И ТКАЦКОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ, РУКОВОДИТЕЛЬ НФСА С. МОДЖАДДИДИ ВЛАДЕЕТ ТРАНСПОРТНЫМ ПРЕДПРИЯТИЕМ «МОДЖАДДИДИ ГУДЕ ТРАНСПОРТ КОМПАНИ». ВСЕ ВЫШЕПЕРЕЧИСЛЕННЫЕ ЛИЦА ВЛАДЕЮТ НАРКОПЛАНТАЦИЯМИ, ПРЕДПРИЯТИЯМИ ПО ПРОИЗВОДСТВУ ОПИУМА И ГЕРОИНА, МАРШРУТАМИ ТРАНСПОРТИРОВКИ. ВСЕ ЭТИ ПРЕДПРИЯТИЯ, ХОТЯ И НАХОДЯТСЯ НА ТЕРРИТОРИИ ЧУЖОЙ, ВРАЖДЕБНОЙ НАМ СТРАНЫ — НО ИМЕЮТ НИЗКИЙ УРОВЕНЬ ОХРАНЫ И НЕ ПРИКРЫТЫ КОНТРРАЗВЕДКОЙ. УНИЧТОЖЕНИЕ ИМУЩЕСТВА ГЛАВАРЕЙ БАНДФОРМИРОВАНИЙ ПОСТАВИТ ПОД ВОПРОС
ПРОДОЛЖЕНИЕ СОПРОТИВЛЕНИЯ.
        5. В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ ПГУ КГБ СССР ВСКРЫТЫ МЕСТА ЖИТЕЛЬСТВА, МАРШРУТЫ ПЕРЕДВИЖЕНИЯ ОСНОВНЫХ БАНДГЛАВАРЕЙ НА ТЕРРИТОРИИ ПАКИСТАНА. ЛИКВИДАЦИЯ ОДНОГО ИЛИ НЕСКОЛЬКИХ ТАКИХ ГЛАВАРЕЙ СИЛАМИ ПГУ КГБ ИЛИ ГРУ ГШ И ОБЪЯВЛЕНИЕ О ТОМ, ЧТО ЛЮБОЕ ЛИЦО, АКТИВНО УЧАСТВУЮЩЕЕ В БАНДПОДПОЛЬЕ И ПРОЛИВАЮЩЕЕ КРОВЬ СОВЕТСКИХ И АФГАНСКИХ СОЛДАТ БУДЕТ ФИЗИЧЕСКИ УНИЧТОЖАТЬСЯ, ГДЕ БЫ ОНО НЕ НАХОДИЛОСЬ, СПОСОБНЫ ЗНАЧИТЕЛЬНО СНИЗИТЬ ИНТЕНСИВНОСТЬ БАНДСОПРОТИВЛЕНИЯ И ПОДТОЛКНУТЬ КОЛЕБЛЮЩИХСЯ ГЛАВАРЕЙ, ПРЕЖДЕ ВСЕГО ТЕХ, КТО РАССЧИТЫВАЕТ НА ВОССТАНОВЛЕНИЕ В СТРАНЕ МОНАРХИИ, К ОТКАЗУ ОТ ВООРУЖЕННОЙ БОРЬБЫ И СОТРУДНИЧЕСТВУ С ЗАКОННОЙ ВЛАСТЬЮ НА ТЕХ ИЛИ ИНЫХ УСЛОВИЯХ.
        6. НЕОБХОДИМО СЕРЬЕЗНО ПОСТАВИТЬ ПЕРЕД ПРАВИТЕЛЬСТВОМ ПАКИСТАНА ВОПРОС О ПРЕКРАЩЕНИИ АКТИВНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ БАНДФОРМИРОВАНИЙ НА ЕГО ТЕРРИТОРИИ. ДЕЙСТВУЮЩЕЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ПАКИСТАНА ВО ГЛАВЕ С ГЕНЕРАЛОМ З.М. УЛЬ-ХАКОМ ЯВЛЯЕТСЯ НЕЗАКОННЫМ, ПРИШЛО К ВЛАСТИ В РЕЗУЛЬТАТЕ ГОСУДАРСТВЕННОГО ПЕРЕВОРОТА И УБИЙСТВА НАРОДНО-ИЗБРАННОГО РУКОВОДИТЕЛЯ СТРАНЫ. МЕЖВЕДОМСТВЕННАЯ РАЗВЕДСЛУЖБА ПАКИСТАНА ИСИ ВЕДЕТ АКТИВНУЮ РАБОТУ ПО ПОДДЕРЖКЕ ДВИЖЕНИЯ МОДЖАХЕДОВ, ЧУВСТВУЯ ПРИ ЭТОМ СЕБЯ В ПОЛНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ. НЕОБХОДИМО ЧЕТКО ДАТЬ ПОНЯТЬ, ЧТО ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОДОБНОЙ ПОЛИТИКИ СПОСОБНО ПРИВЕСТИ К ТЯЖЕЛЫМ ПОСЛЕДСТВИЯМ, В ТОМ ЧИСЛЕ К ПОТЕРЕ ПАКИСТАНОМ СВОЕЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ И ОККУПАЦИИ, ЛИБО ОТТОРЖЕНИЮ ЧАСТИ ТЕРРИТОРИИ СТРАНЫ.
        7. СЛЕДУЕТ АКТИВНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ КАРТУ НАЦИОНАЛИЗМА, ПРОТИВОПОСТАВЛЯЯ НАЦИОНАЛИЗМ ИСЛАМСКОМУ ЭКСТРЕМИЗМУ. ОДНОЙ ИЗ ПРИЧИН ПРОДОЛЖАЮЩЕГОСЯ ПРОТИВОСТОЯНИЯ В АФГАНСКОМ ОБЩЕСТВЕ СЛУЖИТ ЗАСИЛЬЕ САМОЙ КРУПНОЙ НАРОДНОСТИ — ПУШТУНОВ — В АРМИИ И ОРГАНАХ ВЛАСТИ ДРА, И ЖЕСТКОЕ ПОДАВЛЕНИЕ ПУШТУНАМИ ДРУГИХ НАРОДНОСТЕЙ. ОДНИМ ИЗ ВОЗМОЖНЫХ ВЫХОДОВ ИЗ ДАННОЙ СИТУАЦИИ ЯВЛЯЕТСЯ ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ ГОСУДАРСТВА АФГАНИСТАН В ГРАНИЦАХ, ГДЕ ПУШТУНЫ СОСТАВЛЯЮТ МЕНЬШИНСТВО (ПРЕЖДЕ ВСЕГО, СЕВЕРНЫЕ ПРОВИНЦИИ) И ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ НА ОСТАЛЬНОЙ ТЕРРИТОРИИ СТРАНЫ НЕЗАВИСИМОГО ГОСУДАРСТВА ПУШТУНИНСТАН, ПРЕТЕНДУЮЩЕГО НА ЧАСТЬ ТЕРРИТОРИИ ПАКИСТАНА, ТАКЖЕ ЗАСЕЛЕННУЮ ПУШТУНАМИ.
        8. НЕОБХОДИМО ТАКЖЕ ИГРАТЬ НА ПРОТИВОРЕЧИЯХ БАНДГЛАВАРЕЙ, КОТОРЫЕ ЯВЛЯЮТСЯ ВЕСЬМА ЗНАЧИТЕЛЬНЫМИ. ТАК, РУКОВОДИТЕЛЬ САМОГО КРУПНОГО НЕПОДКОНТРОЛЬНОГО ВЛАСТЯМ ДРА РАЙОНА НА СЕВЕРЕ АФГАНИСТАНА А.Ш. МАСУД ПРИ СООТВЕТСТВУЮЩЕЙ ПРОРАБОТКЕ ВОПРОСА ВПОЛНЕ МОЖЕТ ПЕРЕЙТИ НА СТОРОНУ ЗАКОННЫХ ВЛАСТЕЙ, ТАК КАК НЕГАТИВНО ОТНОСИТСЯ К СИДЯЩИМ В ПАКИСТАНЕ ГЛАВАРЯМ «ГРУППЫ СЕМИ». ОДИН ИЗ СЫНОВЕЙ С. МОДЖАДДИДИ, АЗИЗУЛЛА БЫЛ УБИТ ЛЮДЬМИ Г. ХЕКМАТИЯРА, ЧТО СЛУЖИТ ПРИЧИНОЙ КРАЙНЕ НЕПРИЯЗНЕННЫХ ОТНОШЕНИЙ МЕЖДУ НФПА И ИПА.
        9. НЕОБХОДИМО БОЛЕЕ АКТИВНО ПРИВЛЕКАТЬ К ОПЕРАЦИЯМ ПО ЛИКВИДАЦИИ БАНДПОДПОЛЬЯ АФГАНСКИЕ СТРУКТУРЫ. ОКСВ ДОЛЖЕН ОСТАВИТЬ ЗА СОБОЙ ЛИШЬ ТОЧЕЧНЫЕ ОПЕРАЦИИ С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ СИЛ СПЕЦНАЗНАЧЕНИЯ, АВИАЦИОННУЮ ПОДДЕРЖКУ, ПРИМЕНЕНИЕ НОВЕЙШИХ ОБРАЗЦОВ ВЫСОКОТОЧНОГО ОРУЖИЯ И ОРУЖИЯ БОЛЬШОЙ МОЩНОСТИ.

        База ВВС США. Остров Диего-Гарсия, Индийский океан

        25 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА
        База ВВС США «Диего-Гарсия» была одной из ключевых опорных точек к геополитической игре с Советским союзом и основной опорной точкой тяжелобомбардировочной авиации ВВС США в этом регионе. Она была расположена на небольшом островке в Индийском океане, настолько небольшом, что взлетные полосы огромной базы занимали значительную его часть, а операторы отдыхающих от дежурства смен запросто ходили купаться в океан, который начинался в нескольких десятках метров за их ангарами. Нормальных пляжей тут не было, но купаться это не мешало — в конце концов океан есть океан. А так — постройки военных занимали значительную часть территории острова — взлетно-посадочные полосы, стоянки, ангары, диспетчерская вышка. Была там и станция слежения, относящаяся к ведению АНБ[62 - АНБ  - Агентство национальной безопасности США, занимается электронной разведкой.] и занимающаяся электронной разведкой против СССР и его сателлитов.
        База эта почему то считалась очень надежной. Возможно, дело было в том, что с ближайшей такой же базы на территории Евразийского материка — базы ВВС Инжирлик в Турции турки могли в любой момент попросить американцев пойти вон. Турки были древним и мудрым народом и даже за большие деньги не хотели ссориться со своим могучим соседом, привечая на своей земле стальных птиц с ядерными жалами. Да и договор, согласно которого СССР обязался убрать ядерное оружие с Кубы, а США — из Турции продолжал действовать. Советский флот напрямую к базе пройти не мог — для этого ему нужно было пройти сначала через проливы, потом — миновать как то Шестой флот США, оперирующий в Средиземном море и Персидском заливе. Да еще и Красное море — хотя там были советские союзники, взять тот же Йемен. Поэтому — основной опорной базой ВВС на юге была именно Диего-Гарсия.
        Для чрезвычайного совещания эту базу выбрали потому, что она была расположена — из числа подходящих для подобного совещания — ближе всего к месту, где случилось ЧП. Из Пакистана, причастных доставили на спешно высланном с одного из авианосцев вертолете морской пехоты США CH-53 Sea Stallion — он взлетел с авианосца, дозаправился в Диего-Гарсии и полетел в сторону Пакистана, где приземлился на небольшой военной базе, близ порта Карачи. Туда подозреваемых — а пока не окончено расследование инцидента, все к нему причастные считаются подозреваемыми — доставили в компании морских пехотинцев США из охраны посольства в Исламабаде. Не под конвоем, а именно в компании — хотя суть дела это мало меняло…
        Первым на базе в Диего-Гарсия приземлился этот самый СН-53. Здоровенный, неуклюжий вертолет, не уступающий по размерам легким транспортным самолетам, с выпирающими по обе стороны громадными топливными баками, гремя восьмилопастным ротором появился с севера, идя на предельно малой. Летчик сел идеально — вертолет замер на месте — и сразу же провалился вниз, жестко касаясь бетона своим шасси. Такую манеру посадки вырабатывают летчики, летающие с авианосцев — свободного места на авианосцах нету, это тебе не военная база — поэтому так и садятся, с миллиметровой точностью.
        Когда лопасти ротора еще крутились, постепенно останавливая свой бег, летчик начал откидывать заднюю аппарель вертолета. Из огромного, вмещающего два легких джипа брюха, один за другим вышли три человека — странно и дико выглядящие в гражданских костюмах, среди персонала авиабазы…
        Удивительно — но их никто не встречал. Не было — ни военной полиции, ни машин с мигалками, ни наручников. Ничего…
        — Сэр, а… нас не встречают?  — Курран, бывший одним из тех, кого привезли на эту базу решил прояснить ситуацию, обратившись с вопросом к первому пилоту, который уже вышел из кабины и собирался сесть в ждущий неподалеку маленький, напоминающий тележку для гольфа транспортер для экипажей…
        — Я не знаю, парни…  — летчик ответил с обезоруживающей простотой — мне приказали, забрать там, доставить сюда, я это и сделал. Больше не знаю ничего. Хотите — поехали, там командование базы есть, к нему и обратитесь…
        — Да нет, спасибо, мы постоим здесь…  — отказался за всех Маркович
        Третий ничего не говоря достал сигареты, вглядываясь в чернеющее на глазах небо чиркнул спичкой, закурил. Списку он бросил на бетонку, чем вызвал неодобрительный взгляд летчика — здесь мусорить на бетонку, тем более в местах стоянки летательных аппаратов не было принято. Иногда для аварии достаточно было, чтобы турбина засосала камешек. Обычный камешек — и авария. Звали этого третьего Кейт Раттледж и он был начальником первых двоих — а также исполняющим обязанности руководителя Пакистанской резидентуры. Карьера его шла в гору — до того, что произошло, сейчас он с гневом и яростью думал о том, разрешат ли ему после произошедшего хоть полы подметать в Управлении…
        — Чего мы ждем…  — раздраженно сказал Курран в пустоту, обращаясь, конечно же к Раттледжу. Тот не ответил. Из всех троих Курран, хотя он и был причастен к трагедии больше всех остальных — вины он чувствовал за собой меньше, чем остальные. В конце концов, у этого типа Маллена или как там его, было удостоверение сотрудника внутренней контрразведки и предписание, подписанное заместителем директора по разведке. И что он должен был звонить насчет этого мутного типа в Лэнгли и проверять его полномочия?! Да пошли они все…
        Тот, кого они ждали, появился через двадцать минут. Сначала послышался ровный, нарастающий гул реактивных двигателей — а потом, на фоне пылающего огнем заката показался самолет. Такого самолета не видел никто и никогда, он был единственным в своем роде. Тяжелый транспортник С141 Старлифтер, окрашенный в обычный для транспортной авиации США темно-зеленый цвет — но это была необычная краска, такая краска поглощала часть лучей радиолокаторов[63 - Об этом транспортнике С141 упоминает Калашников (Кучеренко) в своих книгах, однако описывает его с ошибками. Это был обычный С141 Старлифтер, но в шестидесятые годы фирма Эйрстрим сделала три трейлера как раз под его грузовой отсек. Трейлеры эти были сделаны для встречи астронавтов, но потом пилотируемую программу длительных полетов свернули и они оказались не нужны. Вот таким трейлером и пользовался директор ЦРУ, поскольку он был в наличии и особо никому не нужен. Под него специально самолет, конечно же не переделывали, только покрасили экспериментальной краской.]. Заходя на посадку, самолет описал круг над базой, на небольшой высоте — и плюхнулся на
взлетно-посадочную полосу. Марковичу показалось, что в тот момент, когда самолетное шасси коснулось бетона, солнце окончательно кануло в темную пучину вод — и землю окутало покрывало ночи…
        Пробежав по бетонке полосы самолет остановился на первой же стоянке, неподалеку — база была полупустой и полеты на сегодняшний день закончились. Один за другим глохли двигатели…
        — Это за нами — бросил Раттледж и направился к самолету. Курран и Маркович, переглянувшись, поплелись за ним…

* * *

        Внутри самолет был роскошен — но это была не крикливая роскошь, какой любят окружать себя арабские шейхи, а строгая, «державная» роскошь. Строгая отделка кожей и деревом, удобные кресла, несколько отдельных рабочих помещений, пассажирский салон. Но это был не сам самолет — это был огромный трейлер марки «Эйрстрим», изготовленный по меркам грузового отсека самолета. Такие трейлеры были изготовлены по специальному заказу во время реализации лунной программы — и использовались для транспортировки космонавтов. Их было изготовлено три штуки — и все три до настоящего времени находились в идеальном порядке: один в президентской эскадрильи, на случай если потребуется куда-то доставить президента США, не привлекая к себе внимания, второй находился в распоряжении ЦРУ и использовался интенсивнее обоих других вместе взятых — на нем полюбил летать директор ЦРУ. Третий находился в запасе на базе ВВС США Эндрюс.
        У небольшого алюминиевого трапа их обыскали — тщательно, не только сканером, но и руками. Сканер реагировал не на металл, он искал подслушивающие устройства, которые человек мог вольно невольно внести в самолет на себе. Потом, сменив сканер их обыскали еще раз — на сей раз на взрывчатку. После посадки экипаж самолета включил «иллюминацию» — несколько мощных фонарей, направленных «от самолета» и слепящих глаза возможным стрелкам. Маркович ответил про себя, что экипаж самолета вооружен не обычными для ВВС револьверами.38 калибра и даже не армейскими пистолетами Кольт — а компактными немецкими, очень дорогими и точными автоматами МР5К.
        В установленном в самолете трейлере было тесно, идти приходилось пригибая голову. Первым шел один из офицеров безопасности — безликий, похожий на робота, в сером дешевом костюме — оптом, что ли закупают? В этом самолете, на котором директор ЦРУ уже несколько лет перемещался по миру, он налетался изрядно — шел по узкому коридору трейлера быстро, знал где надо пригнуть голову. Следом за ним поспешали Курран, Маркович и Раттледж.
        Пройдя ближе к хвосту самолета — почему то комната для совещаний конструкторами была расположена именно там — офицер показал какой-то значок двум безмолвно стоящим у ворот стражам — эти были почему то одеты в армейскую форму, осторожно постучал в дверь, заглянул. Через несколько секунд развернулся к опальным сотрудникам.
        — Господа, вас ждут. Прошу.
        Голос был вежливым, но безликим — так мог говорить какой-нибудь торговый автомат по продаже газировки. Хотя нет, там обычно женские голоса, покупателям больше нравится, когда газировку им продает женщина.
        Кабинет для совещаний — его можно было бы назвать «залом» если бы не слишком маленький размер рассчитан был всего на восемь человек — и то им пришлось бы потесниться. Никаких излишеств — небольшой американский флаг на флагштоке на столе, несколько циферблатов на стенах, показывающих разное время в разных часовых поясах — Гринвич, Москва, Вашингтон, Париж, Сайгон — по старой памяти, не успели ни переименовать, ни убрать. Кресла — не обычные офисные для совещаний, а самолетные, с ремнями безопасности — чтобы можно было проводить совещания прямо в полете. На столе — ни воды, ни чая, ни пепельницы с дымящейся сигаретой — ничего такого.
        Их уже ждали — четверо, причем из них они знали только двоих, остальные двое джентльменов были им не знакомы. Первым был конечно же директор, Уильям Кейси (прим автора — имя подлинное)  — сильно постаревший за последнее время, осунувшийся, в сером теплом свитере, придававшем ему еще более гражданский вид. Тускловатое освещение придавало его лицу серый, нездоровый цвет, ярче вырисовывая морщины. Большие уши, отвисший подбородок, усталые глаза. Директор смотрел не на них, а на свои, выложенные на стол руки…
        Вторым был их непосредственный начальник, один из самых опытных американских разведчиков, Милтон Уорден[64 - Прим автора: настоящее имя Милтон Берден. Здесь и далее за исключением некоторых, имена будут вымышленные. Подлинные имена будут приводиться в книгах серии «Агония».]. Недавно он уехал в Вашингтон отчитываться и выбивать дополнительное финансирование. Все присутствующие в этой комнате знали, что только случайность спасла его от того, чтобы стоять теперь с этими троими вместо Раттледжа.
        Двоих остальных они никогда не видели, и представляться эти люди судя по всему не собирались. Скорее всего, контрразведка.
        — Присаживайтесь…  — устало сказал Уорден — представляться не надо.
        Вызванные на совещание — вот теперь они точно были сбиты с толку, взяли стулья, осторожно, стараясь не нарушить тягучую тишину расселись…
        — Господа…  — сразу начал Кейси — мы собрались здесь для того, чтобы установить действительные обстоятельства попадания в плен ответственного сотрудника ЦРУ Александра Маллена. Вы приглашены сюда для того, чтобы рассказать о произошедших событиях и ответить на наши вопросы. При выработке решений вы присутствовать не будете. Должен также предупредить, джентльмены — сам факт проведения этого совещания, состав его участников, круг обсуждаемых вопросов является государственной тайной, вы не вправе разглашать данную информацию даже сотрудникам ЦРУ, имеющий равный с вами или более высокий уровень допуска к государственной тайне. Это понятно?
        — Да, сэр…  — сказал Маркович, остальные двое только кивнули.
        — Тогда приступим. Вы, мистер Раттледж?
        Он что, знает меня?
        — Двадцать первого сентября сего года мною было получено распоряжение принять и обеспечить проведение внутренней ревизии сотрудника отдела внутренней контрразведки ЦРУ. Информация была передана установленным порядком, шифром ЦРУ, принята нашей станцией в посольстве, расшифрована лично мной, как это и полагается по инструкции. По прочтении я уничтожил бланк с информацией, немедленно. Телеграмма была подписана заместителем директора по разведке.
        В целях исполнения данной телеграммы я дал своему подчиненному, присутствующему здесь Ричарду Марковичу встретить его на базе ВВС. Двадцать второго сентября присутствующий здесь Томас Курран доложил мне, что прибывший сотрудник отдела внутренней контрразведки ЦРУ собирается перейти границу с Афганистаном и попасть в базовый лагерь моджахедов «Тора-Бора» для проведения встречи с агентом. В соответствии с установленной инструкцией я запросил Лэнгли…
        — Кого именно?  — прервал рассказ один из никому незнакомых людей, невысокий, с бегающими глазами, на вид какой-то «пронырливый»
        — Я попытался найти своего непосредственного руководителя Милтона Уордена, но не смог этого сделать. Потом я запросил дежурного офицера о полномочиях мистера Маллена — и полномочия мне подтвердили. Все записано в журнале, как и полагается…
        — Дальше, дальше…  — с раздраженным, скорее даже не раздраженным, а раздосадованным видом махнул рукой директор
        — После чего, вчера двадцать четвертого числа, мне стало известно о ЧП, о разгроме каравана советским спецназом. Больше мне сказать нечего, кроме того, что я доложил в соответствии с внутренней инструкцией № 942/11 о чрезвычайном происшествии.
        Марковичу внезапно пришло в голову, что все происходящее отдает дикостью. Если их допрашивают — то почему все трое находятся в одном помещении и слышат, кто какие показания дает? Чтобы согласовать показания? Так они и так бы успели их согласовать — потому что их не задержали, не держали в одиночках, почти никак не контролировали. Все происходящее означало, что им по-прежнему доверяют — иначе бы допрос велся бы совсем по-другому. Эта мысль подняла Марковичу настроение.
        — Вопросы?  — директор испытующе оглядел всех
        — Вы раньше видели мистера Маллена, имели с ним какие-то дела?  — тот самый, с бегающими глазками, «пронырливый»
        — Нет, сэр — никогда не видел и не имел никаких дел.
        Пронырливый пожал плечами — этот жест мог означать все что угодно…
        — Хорошо — директор выждал время, понял что вопросов больше не будет и продолжил — теперь я хочу послушать мистера Куррана. Если вы подтверждаете сказанное ранее — то повторяться не стоит, начните сразу с событий в лагере Барбай.
        — Верно, сэр, потверждаю. В лагере Барбай этот самый Маллен предъявил мне директиву, подписанную заместителем директора по операциям, в которой пакистанской станции предписывалось оказать содействие в переходе Малленом границы.
        — Вы имеете в виду афгано-пакистанской границы?
        — Да, именно ее. Я в соответствии с инструкциями — да и просто мне это все сразу не понравилось — запросил мистера Раттледжа, что мне делать. Через пару часов — не помню точно сколько именно, сэр — мистер Раттледж связался со мной и подтвердил, что Лэнгли дает добро на переход. Тогда я отправил этого Маллена вместе с караваном — его вела группа Барьялая, очень сильного и авторитетного полевого командира. Вернуться он должен был… послезавтра, сэр.
        В самолете повисла тишина — только посипывала система вентиляции и едва слышно работал генератор вырабатывая ток для самолета, находящегося на стоянке с выключенными двигателями
        — Но не вернулся — прервал молчание директор, подводя невеселый итог — мистер Маркович вам есть чего добавить ценного?
        — Нет, сэр — покачал головой тот — я с этим Малленом только один раз в машине ехал. И все.
        — Тогда подождите снаружи. Вам сообщат.

* * *

        Когда за последним из проштрафившихся сотрудников закрылась дверь, директор посмотрел в сторону «пронырливого», тот снова пожал плечами, как бы говоря — а черт его знает…
        — Хорошо. Я хочу услышать мнение каждого — на что это похоже?
        — Больше это похоже на переход…  — пробормотал Уорден, затягиваясь вонючей турецкой сигаретой
        И тут директор, не особо эмоциональный, буквально взорвался…
        — Какой переход, во имя Всевышнего — какой к чертям переход?! Какого хрена его понесло сюда?! Почему он не мог совершить это переход в любом другом месте — в Западном Берлине, в Австрии, еще где-нибудь, почему он не мог нанять скоростной катер в Майами и через час уже оказаться на Кубе, почему он тупо не пошел в советское посольство в Вашингтоне, ведь тогда мы ничего бы не смогли с этим сделать?! Какого дьявола ему понадобилось лезть в пасть ко льву?!
        Директор в этот момент был похож на загнанного в угол клетки зверя — тяжелое дыхание, безумный взгляд. Сотрудники еще никогда не видели его в таком состоянии.
        — Продолжаем, господа — Кейси справился с собой — первая версия, это сознательный переход на сторону противника. Еще версии?
        — Вторая версия — то, что Маллен сошел с ума. Просто сошел с ума — и все.
        Говорил тот самый, пронырливый — Джон Майерс, один из самых приближенных к Директору людей, бывший телерепортер. Придя к власти, директор привел в Управление немало людей, которые до этого никогда в разведке не работали и даже не знали, что это такое. Тот же Майерс — типичный репортер-борзописец, однако с его приходом в Управление, наконец-то появилось то, чего там отродясь не водилось — разведсводка, написанная нормальным, человеческим языком, при этом содержащая хоть какую-то определенную информацию — а не бесконечные возможные варианты, скрывающие полную оперативную беспомощность.
        — Маллен проходил ежегодное обследование?  — на полном серьезе спросил директор
        — Да, сэр…
        — Тогда вторая версия отметается как маловероятная. Еще версии?
        — Возможно, Маллен решил самостоятельно провернуть какую-то операцию, не поставив в известность руководство?  — предположил тот же Майерс
        — Какую? Какую операцию он мог проводить в одиночку? Какую развединформацию можно добыть в этих проклятых Богом горах? В чем заключается смысл операции — в том, чтобы подставиться под пули спецназа?
        — К тому же Маллен взрослый человек, я его знал как вполне разумного и адекватного человека — добавил Уорден — вряд ли бы он начал что-то серьезное, не поставив в известность руководство. Да и вообще — к чему человеку из внутренней контрразведки выполнять функции оперативника?
        — Маллен раньше работал оперативником. Причем в русском отделе — напомнил Майерс
        — Принимаем третью версию — отрубил директор — хотя и как нуждающуюся в серьезной доработке. Я просто не могу себе представить — что за операцию мог затеять Маллен, не согласовывая ее с начальством. Еще версии?
        — Четвертая версия — что все наши местные друзья лгут.
        — Лгут?  — вступил в разговор Уорден — а как тогда быть с тем, что звонок Раттледжа действительно зафиксирован и документ, разрешающий Маллену его действия по переходу границы нами действительно найдены? Эти документы не могли появиться отсюда, из Исламабада, в этом в любом случае должен был участвовать кто-то из штаб-квартиры. Причем этот кто-то должен занимать довольно высокое положение, чтобы состряпать такие документы и ввести их в систему.
        — Чертовщина… По санкции на Маллена установили?
        — Подделка. Но чертовски хорошая и грамотно сделанная. Я не винил бы дежурного офицера — на его месте я бы тоже не заметил подлога.
        — И кто-то эту подделку зарегистрировал в системе — пробормотал Уорден
        — Вот именно. Это пробел и весьма серьезный — быстро среагировал директор
        — Все усилия системы были направлены на то, чтобы не допустить несанкционированного выхода информации за пределы управления. О том, что кто-то может внаглую подделать приказ — никто не подумал, да эти командировочные приказы не относятся к категории «особой важности», их и не проверяют почти. Теперь конечно будем проверять.
        — Запираем конюшню, когда убежала лошадь. Что известно о дальнейшей судьбе Маллена?
        — Афганская агентура сориентирована на поиск. В полном составе. Но, чтобы довести этот приказ до всех, потребуется несколько дней. В Афганистане свои сложности с прохождением информации — вы же понимаете, сэр…
        — Еще бы. Известно о том, жив ли он вообще — или нет?
        — Точных данных нет. Но по косвенным данным — да жив. Мы сориентировали всю агентуру, объявлена немалая награда.
        Директор помрачнел — это значило только одно — преследование группы советских спецназовцев завершилось ничем — группа прошла границу и ушла.
        — Уорден… Милтон, будьте добры, подождите на улице. И вы, Джон, тоже…
        Уорден встал с готовностью, Майерс с удивлением. Один из самых приближенных к директору людей, он полагал что уж от него то в управлении секретов нет и быть не может. Однако, ни были. Первый секрет — тот человек, четвертый, который сел в самолет не в США, на базе ВВС США Эндрюс, с которой они взлетали, а в Западной Германии, на базе ВВС Рамштайн, где они специально приземлились для того, чтобы забрать этого странного пассажира — Майерс его не знал и никогда не видел, и директор его никому не представил. Второй секрет — тот, что должен был обсуждать с ним директор сейчас.
        Когда дверь закрылась за Уорденом и Майерсом, неизвестный придвинулся ближе к столу, матовый свет от лампы высветил его лицо. Он был безликим — белесые волосы, среднее, ничем не выделяющееся лицо, серые, спокойные глаза. Ему можно было дать и тридцать пять лет и пятьдесят. Выделились его руки — он не мог держать руки спокойно, его пронырливые пальцы постоянно находились в движении, складывали какие-то фигуры, прикасались друг к другу.
        — Маллен был в курсе?  — резко спросил директор
        — Да.
        Директор стукнул кулаком по столу — так он делал только в моменты крайнего раздражения
        — И?
        Неизвестный равнодушно пожал плечами
        — Знаете сэр… Если по обе стороны доски играет один и тот же шахматист — какая к чертям разница, если одна из сторон потеряет фигуру? Или две? Решать, кто выиграет, а кто проиграет — все равно одному человеку.
        — Не все так просто…  — с сомнение протянул директор — и у нас и в СССР существуют разные группы людей с разными интересами. Все зависит от того, к кому попадет информация Маллена. Если не к тем людям…
        — Поэтому, я и предлагаю, сэр… Все что мы можем сделать сейчас и быстро — так это начать компанию по дискредитации Маллена и его информации. Тем самым мы ускорим темп игры сами и заставим русских сбросить темп своей игры. Дезинформационная компания даст нам время — не так уж много, конечно. Это время мы должны — вместе с нашими советскими друзьями — использовать для дискредитации или даже нейтрализации тех, кто получил информацию от Маллена и поверил ей. Больше мы вряд ли сможем сделать, сэр…
        Директор задумался…
        — Знаете, Александр…  — медленно проговорил он — меня беспокоит одно совпадение. Может это совпадение, а может и нет. Почему Маллен решил перейти именно в Афганистане? Может быть, он решил, что в Афганистане он как раз и найдет людей, которые поверят ему? А может, он точно знал, что такие люди есть, и находятся они именно здесь, в Афганистане? В этом во всем меня настораживает один момент. С конца тридцатых, с того самого момента как Сталин расстрелял всю свою военную верхушку, советская армия никогда по-настоящему не претендовала на то чтобы играть какую-либо серьезную роль в политике. И вот здесь и сейчас, в афганских горах может все измениться. Мы бьем своего врага — но тем самым мы делаем его сильнее. Русские создали силы спецназначения, если признать честно — лучшие в мире, нам до них далеко. Мы играем в шахматы — а эти ребята учатся тому как перевернуть шахматную доску с всеми находящимися на ней фигурами. Сначала у себя в стране. А потом очередь дойдет и до нас…

        Посольство СССР в Демократической республике Афганистан. Кабул, бульвар Дар-уль-Аман

        28 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА
        — Давайте еще раз, товарищ лейтенант. От кого вы получили информацию о прохождении каравана?
        Скворцов вспылил. Немудрено — по четвертому кругу повторять одно и тоже — нервы сорвутся у любого.
        — Слушайте, я это повторяю уже пятый раз, сколько можно! От осведомителя я получил информацию, от осведомителя! Понятно вам? От осведомителя!
        Он не знал, кто его допрашивает. То ли КГБшник, то ли особист[65 - Особист  - представитель особых отделов в армии, подчиняются Третьему управлению КГБ СССР. В Афганистане работало сразу несколько управлений КГБ, поэтому порой случался бардак.]  — да и какая разница. Допрос он и есть допрос. Скорее всего КГБшник, их представительство сидит в комплексе зданий посольства ССР, занимая целый квартал. Военные, занимающиеся активными действиями, сидят либо в частях рядом с подсоветными, либо в штабах своих частей, в пунктах временной дислокации, либо в здании Министерства обороны Афганистана. Сутулый, лысый очкарик с какими то странными очками на носу — все стекла какие то белесые, мутные и чтобы смотреть только небольшой кружок в самом центре. Черный, обсыпанный перхотью, совершенно здесь неуместный костюм.
        КГБшник успокаивающе поднял руку.
        — Спокойно, товарищ лейтенант, спокойно…Мы просто выясняем обстоятельства дела. Итак, получив информацию от своего осведомителя, вы…
        — Принял решение и подготовил план операции — начал заново рассказывать Скворцов — утвердил у командира батальона. Как и полагается, известили «Экран». Договорились с соседями…
        — Соседи это…
        — Соседи это шестьдесят шестая мотострелковая бригада. Они должны были обеспечить наш выход.
        — Еще вопрос. Источник был с вами на этой операции[66 - Почему-то было принято, причем директивно, что на реализации развединформации всегда должен присутствовать источник. Частично это было правильно частично  - нет. Если, к примеру ты сажаешь источник в самолет-спарку или в вертолет и он показывает где бомбить  - наверное правильно. Иногда источник нужно взять с собой на случай, если подозреваешь, что он дал дезинформацию и хочет завести отряд в засаду. Но решение должен принимать командир группы каждый раз индивидуально  - если источник будет просто тормозить группу, будет ей обузой  - брать его на реализацию, конечно же, нельзя.]?
        — Нет
        — Почему?
        — Решение принято мной. Наличие неподготовленного человека в группе ставит под удар всю группу.
        — Хорошо, дальше.
        — Выдвинулись на дорогу, где должен был пройти караван, заняли позиции…
        — Минуточку. Вы знали, что это территория Пакистана?
        — Опять двадцать пять — лейтенант уже настолько устал что ему было не до политкорректности, тем более перед гражданским — это территория Афганистана, согласной той карте, какая была у меня.
        — По пакистанской карте — это территория Пакистана
        — По вашему я должен был воспользоваться чужой карой. Или вы считаете, что афганская карта неправильная, а пакистанская — правильная?
        Этим вопросом Скворцов поставил допрашивающего в тупик. По сути, так и выходило, но допрос писался, и если потом прослушают запись, а при этом еще и будут присутствовать афганцы… то ему светит как минимум неполное служебное за такие слова…
        КГБшник снял очки, положил их на стол. Подслеповато глянул на Скворцова.
        — Конечно же нет, товарищ Скворцов, конечно же нет. Просто вы… как коммунист и воин Советской армии обязаны были предвидеть все возможные политические осложнения проведения операции у самой границы…
        — Я воюю, а не предвижу политические осложнения!
        В другое время и в другом месте за такой ответ и вообще за разговор в таком тоне со Скворцова бы уже сняли погоны и отправили служить куда-нибудь в Мухосранск. Но сейчас он чувствовал, что ничего ему не сделают, что он зачем то нужен — иначе бы его не мурыжили с пересказом одного и того же в пятый раз. Ничего ему не сделают — и можно дать себе волю. Да и … товарищ этот — погон он его не видел, должности-звания не знает, так что…
        — Хорошо. Вы вышли на дорогу. Дальше…
        — Дальше я принял решение организовать засаду на дороге с целью уничтожения врагов афганской революции. Караван вне сомнения должен был пройти по этой дороге рано или поздно. Поэтому я приказал Раду…
        — Кому?
        — Старшему прапорщику Радченко я приказал минировать тропу с целью уничтожения личного состава противника минно-взрывными средствами. Остальным своим бойцам я приказал занимать позиции на склоне и маскироваться.
        — Хорошо. Вы увидели караван. Там был …
        — Там много кто был. Ослов было не один десяток и все с тяжелым грузом. Личный состав противника до ста человек, считая погонщиков. В центре каравана я увидел человека, белого европейца.
        — Американца…  — как бы впроброс уточнил КГБшник
        — Американца — не американца… Не знаю, на нем не написано. Он был белым европейцем вот и все. Тогда я принял решение брать его живым и приказал старшему прапорщику Радченко отключить часть мин от подрывной машинки.
        — Зачем?
        — Что — зачем?
        — Зачем вы приняли решение брать его живым?
        Лейтенант усмехнулся
        — Мы спецназ. Нас этому учат. Это источник разведывательной информации, при наличии возможности любой источник разведывательной информации нужно брать живым и доставить к командованию для допроса на предмет получения информации о противнике, о его возможностях…
        — Достаточно. Вы выстрелили первым из снайперской винтовки…
        — Я выстрелил из снайперской винтовки и убил бандглаваря. Бандглаваря я опознал потому что у него был израильский автомат УЗИ, это дорогое оружие и его покупают только те у кого есть деньги. Он ехал на осле рядом с европейцем. После чего все остальные бойцы открыли огонь по каравану.
        — А где был европеец во время боя?
        — Откуда я знаю? Было не до этого, нужно было уничтожать бандитов, не время было высматривать. Он тоже ехал на осле, вполне возможно упал.
        — Хорошо. Вы уничтожили бандитов, охраняющих караван, после…
        — После чего часть группы осталась на своих позиция прикрывать нас, а часть вышла на досмотр уничтоженного каравана. Восемь бойцов осталось на прикрытии. Восемь ушли на досмотр, четырьмя парами. При досмотре мы обнаружили, что в караване находятся товары, а также наркотики в большом количестве. В очень большом количестве — на каждом осле как минимум тридцать килограммов.
        — Вы уничтожили наркотики?
        — Да
        — Как именно?
        — Спустил в речушку, там протекает река, мелкая… Порезали пакеты и все высыпали. А что я должен был делать, акт составлять?
        — Конечно же нет. После чего вы дали команду на отход, правильно?
        — Правильно.
        — Кто-то из бойцов что-то взял из каравана?
        — В смысле?
        — Товарищ лейтенант…  — наглым тоном начал КГБшник,  — вы прекрасно поняли, о чем я. В караване были вещи, возможно, дорогие вещи…
        — Послушайте, вы! Пока вы отсиживаетесь…
        — Не надо!  — в голосе допрашивающего лязгнул металл — все это я уже слышал. У каждого своя служба. И еще вопрос — когда вы пошли на досмотр каравана, с вами в паре был старший сержант Кацава. Так?
        — Так.
        — И старший сержант Кацава был с вами, когда вы захватили этого американца, который не сопротивлялся вам, так?
        — Так.
        — И старший сержант Кацава оказался единственным из погибших в вашей группе!
        Прежде чем Скворцов осознал, к чему клонит допрашивающий — если бы успел осознать, дело кончилось бы худо — где-то за дверью кабинета послышался шум, как будто что-то упало, потом крик — и дверь распахнулась…
        — Скворцов! Вот он где… Вы что здесь делаете, вас же ищут…
        Невысокого, ладного, усатого подполковника в чистенькой, отглаженной форме он не знал
        — Закройте дверь!  — сухо сказал КГБшник
        — Чего?  — недобро прищурился подполковник — вы кто такой? Что здесь происходит? Документы предъявите!
        — Закройте дверь! Немедленно!
        — Документы!  — угрожающим тоном проговорил подполковник.
        Решив, что связываться не стоит, КГБшник встал, и они вместе вышли, закрыв за собой дверь и оставив Скворцова одного. Вернулись в кабинет они минут через десять, вид у КГБшника был далеко не радостным.
        — Свободны…  — объявил он, и по мерзкой особистской привычке, заставляющей всегда оставлять за собой последнее слово добавил — пока…
        — Лейтенант Скворцов, за мной!  — скомандовал подполковник.
        Шли они недалеко — у подполковника оказался кабинет прямо в здании посольства, только на другом этаже. Кабинет как кабинет — обшарпанные стены, тяжеленный, окрашенный белой эмалью сейф, стол с изрезанной, растрескавшейся столешницей, раздрызганные стулья. Портрет Ленина на стене — и больше никаких портретов не было, ни нынешнего генсека, ни тем более Дзержинского[67 - Если бы портрет Дзержинского был  - сразу было бы понятно, чей это кабинет. КГБ!]. А вот одно пустое место на стене было — косанув глазами, лейтенант сразу это понял — никакой пыли и не такое выцветшее как остальные. И темная дырочка там, где должен был быть гвоздик…
        И чей же интересно портрет там был…
        Чей бы портрет там не висел — лейтенант понял, что надо держать ухо востро.
        Подполковник тем временем по-хозяйски уселся за стол, подмигнул неизвестно чему и лихо достал из нижнего ящика стола ключ…
        — Будешь?
        — Да как то… товарищ подполковник.
        Незнакомый подполковник перебросил ключ Скворцову
        — Дверь запри!
        Пока Скворцов запирал дверь, подполковник достал из сейфа початую бутылку армянского, пару стаканов и выставил все это на стол. Весьма рискованно надо сказать — хотя народного контроля[68 - Народный контроль  - было такое в СССР. Что-то типа внештатной контрольной службы из числа рядовых работников, которые в принципе могли войти в кабинет и к министру. Народный контроль в последние годы жизни СССР часто использовался в политических разборках.] здесь и не было, не Москва — все равно могли и сейф заставить открыть[69 - С пьянством, особенно после горбачевского «сухого закона» боролись очень жестоко, немало судеб и карьер было сломано из-за глупости.].
        Коньяк пошел хорошо. Скворцов не был большим любителем — но тут он был как раз кстати. Обжигающая жидкость проскочила в пищевод, ударила в голову… Подполковник тоже лихо запрокинул стакан, закрыл бутылку и убирал ее в стол.
        — Роберт Павлович[70 - Полковник Мосолов Роберт Павлович, командир пятнадцатой бригады СПн ГРУ.] тебя ищет. Все на ушах стоят. Сам он не смог приехать, просил меня найти. Из-за тебя чуть ли не всю оперативную группу[71 - Оперативная группа министерства обороны  - особая группа управления офицеров Генштаба, действовала отдельно от сороковой армии и занималась в основном вопросами организации и обучения афганской армии как самостоятельной боевой единицы. Она же систематизировала и обобщала боевой опыт, организовывала проведение совместных советско-афганских операций. То что был штаб сорокой армии и отдельно  - оперативная группа Министерства обороны  - не всегда было в плюс.] на ноги поднял. Юрий Тимофеевич[72 - Полковник Старов Юрий Тимофеевич, командир 154 отряда спецназа ГРУ в описываемый период] сюда вызван срочно.
        — Что произошло? Мы же не переходили границу, товарищ подполковник. У меня была карта, там этот участок как афганский обозначен. Откуда же я знать то мог? Это все из-за этого?
        Подполковник махнул рукой
        — Да х… бы с ней с этой границей… Ты кого привез?
        — В смысле?
        — Пленного? Ты кого привез?
        Так и есть… Надо включать дурку…
        — Да не знаю я. То ли врач, то ли еще кто. Он что, из Красного креста, что ли? Или журналист…
        — Да какой нах… журналист — вторично выругался матом подполковник — черт знает кто это. И проблема в том, что до Кабула живым он не доехал.
        — Как не доехал?!
        — А вот так. Ты кому его сдал?
        — Подполковнику Руденко[73 - Подполковник Руденко Валентин Григорьевич  - начальник политотдела бригады.], лично. Он же живой был!
        — Вот и вопрос — живой или нет. В «Экран» о пленном как полагается, не сообщили. А потом и вовсе — выдали каким-то неизвестно каким людям. Может даже людям Туга-хана[74 - Туга-Хан, реальный персонаж, руководитель отрядов вооруженной оппозиции, которому на тот момент подчинялось большинство бандформирований в провинции Нангархар общей численностью восемь-десять тысяч человек. Подчинялся так называемой «Пешаварской семерке».]. И — с концами.
        — Да как такое быть то могло?!  — лейтенант вышел из себя — никто не отдал бы пленного без документов! Никто! В конце концов, у нас воинская часть, а не сброд блатных и шайка нищих!
        — А вот так и получилось. Бардак везде, мать твою… Вот и разбираемся теперь, кто как может. Верней, задницы прикрываем…  — подпол допил залпом остававшееся в стакане, босяцки зажевал соленым куском хлеба…
        — И теперь что? Я то сдал как положено!
        Подпол махнул рукой
        — Да ничего… Здесь пока посиди, я вернусь через час примерно… Не вылезай никуда, не показывайся никому на глаза. Здесь сиди, в общем…

* * *

        Подполковник не появился ни через час, ни даже через два. Лейтенант дисциплинированно сидел, скучал, обливался потом и думал, что же все-таки происходит. Раньше такого никогда не было и сейчас сколько-нибудь удовлетворительного объяснения происходящего в голову не приходило…
        Примерно через два с чем то часа в дверном замке повернулся ключ. На всякий случай лейтенант встал по стойке смирно. Невысокий, усатый майор с темными пятнами пота на форменной рубашке удивленно воззрился на него.
        — А вы что в моем кабинете делаете, товарищ лейтенант?
        Вот это номера…
        — Товарищ майор, я…
        И тут Скворцов осознал всю дикость ситуации. Дело в том, что подполковника он до этого никогда не видел, не знал ни его имени, ни должности, которую он занимает. Поэтому все, что он скажет, будет средним между детским лепетом и бредом от солнечного удара…
        — Виноват, товарищ майор…  — отделался Скворцов покаянной фразой
        Майор подозрительно потянул воздух…
        — Свободны, лейтенант!  — запах он, конечно же, уловил, но видимо решил ничего не предпринимать, потому что хватало дел и без этого
        — Есть!
        Только потом Скворцов сообразил, что это был спектакль. Какой к чертям, чужой кабинет если подполковник имел ключ от сейфа и знал что там хранится коньяк. И вряд ли майор, обнаруживший что какой-то лейтенант не только самовольно занял его кабинет но и подкрепился находящимся там НЗ с коньяком так просто бы это оставил. Нужно было время на то чтобы расставить декорации и вывести на сцену актеров. А когда все было готово — на сцену вывели, верней выпнули и его самого. Но все это он осознал потом…
        Из посольства лейтенант решил двигать в «розовый дом». Оттуда постоянно ходили транспорты на аэродром и обратно, большим группам советских специалистов передвигаться по Кабулу без охраны было уже опасно. У моджахедов появлялось все больше современных снайперских винтовок и взрывных устройств, нанести удар и уничтожить десяток-другой шурави в неохраняемом транспорте — такой возможности не упустит ни один дух. А оттуда с аэродрома с попутным бортом можно было вылететь в Джелалабад, в бригаду. В Кабуле ему делать нечего…
        — Колян! Колян, ты что ли…
        Скворцов недоуменно обернулся, дело было уже на самом выезде из посольства. Чем-то неуловимо знакомый загорелый, наголо обритый молодой человек остановил свою Волгу прямо под шлагбаумом и смотрел прямо на него…
        — Это вы мне?  — уточнил он, человека из Волги он не узнал.
        — Да тебе, Колян, ты что как неродной…
        — Проезжаем, что встали! Проезжаем!  — занервничал охранник на шлагбауме. Его можно было понять — совпосольство было приоритетным объектом для атаки духов и то что машина застряла под открытым шлагбаумом ему совсем не нравилось.
        — Щас проедем, командир…
        Человек газанул, ловко вывернул руль, припарковав Волгу рядом с воротами. Открылась дверь…
        И тут Скворцов узнал водителя. Узнал и удивился, почему не узнал раньше. Хотя неудивительно — в школе он учился на класс младше и хипповал, носил длинные волосы как девчонка. Не раз волосы подвергались принудительному укорачиванию посредством физрука, завуча и ножниц — но Женька «Рука» продолжал хипповать и тратить все свои скудные пацанские средства на пластики с записями западных групп, какие можно было достать в Москве лишь по большому блату…
        — Рука…
        — Узнал… Узнал, сукин сын…
        — Что с твоими волосами?
        — Да ну их… Тут и так палит, а с волосами еще… Ты то где? Я и не знал что ты тут.
        — Да так… В Джелалабаде…
        — Если хочешь пулю в зад — поезжай в Джелалабад!
        — Примерно так…
        — У тебя время есть?  — Рукохватов посмотрел на часы
        Скворцов прикинул. День в самом разгаре, куда, собственно, торопиться…
        — Да есть немного…
        — Поехали, пообедаем…
        — А шеф твой?  — Скворцов издевательски кивнул на белую Волгу
        — Да брось. Я тут так… подай-принеси… Разгонная это. А у меня сейчас обеденный перерыв и я, как любой советский человек, имею право нормально пообедать. Поехали!

* * *

        На противоположной стороне улицы невысокий человек, неспешно шествовавший по тротуару и исполнявший роль выводного[75 - Выводной  - термин спецслужб, сотрудник НН, наружного наблюдения, в чью задачу входит сообщить экипажам НН о появлении объекта.] поднес к губам портативную рацию.
        — Машина пошла…
        На следующем же повороте к белой Волге, записанной за аппаратом Главного военного советника в Афганистане, пристроилась желтая Волга такси, ее сменила старенькая но еще бодрая Тойота. Так, сменяясь, две эти машины повели машину с двумя шурави по городу…

* * *

        Но произошло еще кое-что, о чем не знал никто — ни сотрудники совпосольства, ни следившие за Скворцовым сотрудники ХАД. Рядом с совпосольством, в одном из домов сидели трое, в их распоряжении был фотоаппарат с длиннофокусным объективом, подзорная труба, несколько блокнотов, карандаши и много, очень много времени. Квартира эта числилась за советническим аппаратом, но использовали ее далеко не советники. Использовали ее заговорщики. Кропотливо, день за днем, сменяя друг друга, они фиксировали все, что происходит у посольства и в самом посольстве, накапливали информацию. Стандартные контрразведывательные мероприятия против них не срабатывали — потому что среди них были и те, кто отвечал за контрразведывательный режим посольства и других режимных совобъектов на территории столицы ДРА Кабула. Они понимали, что вполне возможно, то что они делают, будет расценено как государственная измена при определенных обстоятельствах. Но они продолжали это делать…
        ПОТОМУ ЧТО ПО-ДРУГОМУ СПАСТИ СТРАНУ БЫЛО НЕВОЗМОЖНО…

        Владимирская область, Александровский район. Садово-огородное товарищество

        ПОЗДНЯЯ ВЕСНА 1987 ГОДА
        Увы, но нормальных электричек в Советском Союзе не осталось…
        В Москву теперь ходили колбасные электрички, из Москвы — садово-огородные. Ехали с Московской, Владимирской, Калужской, других областей, ехали в Москву, чтобы накупить того, что до этого вывезли из их же областей. Колбасу, крупы, сыр. Увы, и сахар — сахара теперь вообще не было, с тех пор как наивный и глупый, откровенно глупый генсек начал антиалкогольную компанию. Как и все кампании в Советском Союзе антиалкогольная кампания попахивала откровенной дурью, перегибами, кампанейщиной и штурмовщиной. Вырубали виноградники, которые растить и растить десятки лет, запрещали пиво — и в то же время можно было достать дешевое крепленое вино и водку. Водка всегда была у таксистов, даже по ночам — за три цены. Возникло выражение «час волка» — согласно указу, продажа крепкого спиртного начиналась в двадцать три-нуль-нуль, когда стрелка на часах, украшающих Московский театр кукол, останавливалась как раз напротив фигурки этого зверя.
        Но было кое-что еще. В отличие от прежних эта кампания дышала откровенным цинизмом она показала, насколько глубоко пустила корни криминальная экономика. Как и в Соединенных Штатах Америки, в Советском союзе сухой закон активно использовался для накопления первоначального капитала мафиозными объединениями.
        Высокий, седовласый старик с орлиным профилем припарковал машину в одном из дворов, недалеко от Ярославского вокзала, закинул на плечо рюкзак, вышел на улицу. Машину он оставлял спокойно — вряд ли кто позарится на пожилой Москвич 2140. Оглядевшись по сторонам, старик влился в поток людей, неспешно текущий к площади трех вокзалов…
        Во всем этом — если бы кто-то обратил на это внимание — было что-то ненормальное. Сам этот старик сильно контрастировал со всем — с непритязательной, в пятнах одежонкой, с замызганной кепкой, с притороченной к рюкзаку лопатой, с торчащими хлыстами саженцев. Ну не похож был это крепкий еще старик на обычного московского дачника, спешащего рано утром в субботу на свои шесть (а у кого и три) соток, дабы успеть вскопать гряды и посадить картошку пока светит солнышко, и на небе ни тучки. Скорее этому старику подходил строгий деловой костюм или военная форма, если посмотреть на его выправку. Но старик был одет именно так, он безропотно толкался в очереди пригородных касс, в привокзальном ларьке купил несколько истекающих жиром пирожков и бутылку виноградного сока, и даже выругался матом, очень уместно и сочно, когда кто-то, спеша к поезду, пихнул его в спину. И все-таки — что-то здесь было не так.
        Старик ехал больше часа на электричке, идущей к Александрову, одному из небольших городов Владимирской области, конечной станции для московских электричек. Он сидел на грязной деревянной скамейке, пачкаясь жиром съел два пирожка запил их виноградным соком и бутылку запихнул под диван, как это все делали. Соседи задумали «забить козла» — но старик отказался, вытащи какую-то газету и погрузился в чтение…
        Наверняка, те кто ехали в одном вагоне с этим стариком сильно удивились бы, что спроси сейчас старика, кто сидит ближе к окну слева на третьем ряду с конца вагона — и он ответит без запинки и не только ответит — но при необходимости нарисует портрет, который теперь под влиянием милицейского сленга стали называть «фоторобот». Старик помнил облик каждого из более чем ста человек ехавших с ним в одном вагоне он помнил кто уже вышел из вагона и кто на какой станции вошел
        Он всё помнил…
        На одной из последних перед Александровом станций старик вышел. Протолкался к выходу, вышел на полупустую бетонную платформу в числе таких же, как он дачников, постоял, посмотрел. И когда хвост электрички скрылся за поворотом, а дачники редкой цепочкой тронулись в лесополосу — пошел и он.
        Идти было легко. Весна выдалась дружной, не затяжной, и почва сейчас уже подсохла настолько, что самое время было заканчивать с посадкой картошки, а не начинать сажать. Снег уже весь сошел, оставив замусоренную окурками и осколками бутылок по обе стороны натоптанной людьми в лесу тропинки, землю.
        Старик шел не спеша, он наслаждался этим неспешным походом по русскому перелеску, наслаждался русской природой, наслаждался пеньем птиц. Последнее время старик обитал в городе, и на природу выбирался редко — и ему ее не хватало. Ведь он родился совсем недалеко от этих мест, в маленькой деревеньке на взгорке, которую придурок — кукурузник признал бесперспективной. Он тогда был в Китае, он был там уже несколько лет и человек по имени Мао Цзе Дун публично назвал его своим другом. У старика была сложная судьба. Его мать уехала в деревню и родила его без отца — только потом он узнал, что его отцом был испанский коммунист, один из активных участников Коминтерна. Несмотря на то, что он был сыном врага народа — еще оставшиеся у отца друзья протолкнули его в госбезопасность и направили советником в Китай. Тогда официально Советский Союз делал ставку на режим Чан Кай Ши, и его советническая должность почти ничего не значила. Но он делал свою работу, он искренне помогал китайским коммунистам, он спал вместе с ними в землянках и делил с ними скудную пищу, его не один раз могли убить, но он выживал, он
переплывал Ян-Цзы вместе с Мао и его бойцами. И после победы КПК оказалось, что основную работу в Китае сделал как раз он.
        Он до сих пор хорошо помнил Мао. Тогда он был скромным, и очень мудрым человеком, это потом он испортился, его испортила неограниченная власть. С Мао было очень интересно разговаривать, он никогда не твердил заученные догмы, он искренне старался докопаться до самой сути учения Маркса, Энгельса-Ленина, он внимательно читал книги, делал выписки, спрашивал мнение близких ему людей о то или ином фрагменте книги. Ему важно было не просто тупо заучить формулировки — а понять их, возможно в чем то и переделать, чтобы применить к Китаю. Мао искренне верил в коммунистическое будущее Китая — и старику было смешно слушать громогласные речи, в которых Мао потом представляли чуть ли не агентом ЦРУ. Гегемонисты — вот ведь какое выражение кто-то придумал. Китайские гегемонисты.
        У тебя в стране произошел капиталистический переворот — это сказал Мао, когда его отзывали обратно[76 - Мао и в самом деле говорил это и не раз. Поэтому, материалы ЦК КПК запрещались к распространению в нашей стране.]. Те люди кто пришел к власти — они больше не будут идти к коммунизму. Наоборот, они будут идти к капитализму, чтобы присвоить народную собственность и править в своих провинциях и уездах как капиталисты. Все это было после Двадцатого съезда КПСС. Мао не предложил ему остаться — знал, что это невозможно. Но предупредить — предупредил, это все что он мог сделать для своего русского друга.
        Напоследок они обнялись…
        После его возвращения в страну, он узнал, что деревню его сносят. Мать он перевез к себе в город — но в городе она так и не прижилась, умерла вскорости. Поскольку он долгое время работал в Китае — на него поглядывали с большой опаской, не подпускали к оперативной работе. Сослали в Высшую школу КГБ СССР в Минске, преподавателем — все-таки опыт у него был и немалый. Но связей с друзьями, находящимися на оперативной работе он не терял. Его лично знали Сахаровский и Мортин[77 - Сахаровский Александр Михайлович, Мортин Федор Константинович  - председатели Первого главного управления КГБ СССР, внешней разведки Советского союза. Сахаровский занимал эту должность пятнадцать лет и воссоздал советскую разведку после сталинских погромов. Надо сказать, что несмотря на то что разведка организационно входила в КГБ СССР, но на деле она была мало зависима от центрального аппарата. Не раз автор видел партийные документы, где руководителю ПГУ поручалось сделать то-то и то-то или он входил с предложениями ЦК, минуя Председателя КГБ СССР. Внешнюю разведку Андропову удалось подчинить только тогда, когда на ПГУ он
протолкнул Владимира Крючкова, своего вечного зама.], ценили его как настоящего разведчика, пусть и попавшего объективными обстоятельствами в немилость. Потом его перекинули на подготовку кадров для «братских компартий» — это было смертельной ошибкой для тех, кто сейчас правил в КГБ СССР. Он готовил кубинцев, алжирцев, румын, восточных немцев — и везде он заводил друзей, везде оставались люди, кто считал его своим учителем. Он не знал, когда и зачем это пригодится — но он плел свою сеть, словно по указанию свыше. Потом когда подошел возраст — его перевели в армию и направили в группу Генеральных инспекторов министерства обороны — синекура для отставников в генеральском звании. Но не для него — именно там, в армии он нашел людей, которые думали так же, как думал он которым было не все равно на то, что происходит с их Родиной. И теперь эта сеть, охватывающая больше десятка стран, должна была пригодиться.

* * *

        Садово-огородное товарищество было обжитым, было видно что люди пришли сюда уже давно Вся его территория была огорожена покосившимся серым дощатым забором из горбыля, ворота были распахнуты настежь, дорожки — заасфальтированы как положено а не засыпаны щебнем, как это делают в последнее время. Аккуратные домишки-скворечники, на одно, реже на два окна, где-то и банька. Плодовые деревья, уже зазеленевшие голыми ветками. Копающиеся в земле дачники — тогда это были настоящие фанаты дачного труда, участок не был жизненной необходимостью как в девяностые.
        Генерал в отставке медленно пошел по дорожке, приглядываясь к номерам улиц. Здесь он был впервые, это товарищество и этот номер участка, а также процедуру контакта ему удалось узнать с трудом. Ему ее назвал человек, сидящий в Нижнем Тагиле в ментовской зоне, по сфабрикованному обвинению о злоупотреблениях. Таких в Нижнем Тагиле было немало — гэбье жестоко расправилось с проигравшим противником, сломала годами выстраивавшуюся систему охраны правопорядка в стране. Не щадили никого…
        Вот и улица. Десятая улица, одна из последних, так в этом товариществе двенадцать. Двенадцатая примыкает напрямую к лесу и начала застраиваться совсем недавно.
        Взглянув на часы, генерал свернул в десятую улицу, зашагал по ней, присматриваясь к дачным домикам, принимавшим своих хозяев первый раз в этом году…
        Нужный ему участок он нашел почти сразу, равно как и его хозяина. Участок как участок — шесть полновесных соток земли, новомодный щитовой домик, приличный на вид, крашеный в вездесущий синий цвет, в тот же самый, каким красят кабины тракторов Беларусь. Чуть дальше, в глубине участка — банька, небольшая, сложенная из полновесных, пузатых бревен без окон, не обшитая. Ни одного плодового дерева на участке, только грядки и теплицы…
        Генерал остановился, наблюдая за хозяином…
        Хозяин участка занимался сейчас тем же самым, чем занимались все огородники в это время — налегал на лопату. Копал, проще говоря. Лопата казалась игрушечной в его руках, он копал быстро и не совсем аккуратно, не наваливаясь на лопату ногой, только руками — вгонял лопату в почву на полный штык и вываливал очередной кусок чернозема. Равнять не равнял — но рядом, на соседней еще не вскопанной грядке лежали грабли для разравнивания вскопанного и стояли два ведра — то ли с картошкой или еще чем на посадку, то ли с удобрением…
        — Вы подходите поближе…  — внезапно крикнул хозяин участка, не разгибаясь над грядкой — тут собаки нет…
        Гость зашел на участок, по вытоптанной дорожке направился к хозяину…
        — Доброго здоровья…
        Хозяин ничем не выдал своего удивления — именно это приветствие было началом сложного, трехступенчатого пароля, меняющегося в зависимости от обстоятельств и совсем не похожего на пароль…
        — Доброго здоровья и вам, уважаемый…
        — Смотрю, человек работает, рук не покладая, думаю, дай помогу…
        — И это дело. Друзьям надо помогать.
        — Друзьям и в самом деле надо помогать. Особенно тем, кто не с нами.
        — Тем, кто не с нами — в особенности.
        Это был необычный пароль. Значение имело приветствие и ключевые слова — не все предложения, а ключевые слова, вставленные в любое предложение в соответствии с контекстом и ситуацией, в которой эти слова произносятся.
        Хозяин участка разогнулся, играючи всадил лопату в землю на весь штык…
        — Да вы снимайте рюкзак свой. Давайте, помогу…
        А заодно и проверю — нет ли там оружия или чего в этом духе.
        Хозяин помог гостю сбросить рюкзак с саженцами, отнес его к домику…
        — Что за саженцы?
        — Яблоня. Белый налив. Из питомника.
        Хозяин огляделся по участку, прикинул
        — Посадим. Не выбрасывать же… Яблоки — дело хорошее…
        — Я к вам от Чередниченко.
        — Хозяин участка понимающе кивнул
        — Как он?
        — Трудится. Зарабатывает на условно-досрочное.
        — Понятно…
        Хозяин участка зашел в домик, вынес еще одну лопату.
        — Поможете? Вдвоем веселее, да и справимся быстрее. Потом попаримся, да и поговорим…

* * *

        Банька пахнула в лицо жаром, еловым хвойным настоем, тяжелым, мокрым паром — насчет пара у каждого свои вкусы, тут у них с хозяином баньки сильное расхождение. Генерал любил пар сухой, финский, пар сауны, а не бани…
        — Ну, Иван Иванович…  — хозяин бани в переднике ждал генерала, держа в каждом руке по большому, разлапистому венику — за работу и расплата как говорится. Будем экзекуцию пополам с дознанием проводить…
        — Павел Иванович. Невиновный я, гражданин начальник …  — пробурчал генерал, ложась лицом на полог
        — Ну, это все говорят… Знаете как говорится — отсутствие судимости это не ваша заслуга, а наша недоработка.
        Через два часа — уже темнело — оба они, хозяин и гость, сидели прямо в бане, на пологе, бок о бок. Один — высокий, крепкий несмотря на возраст, но худощавый, второй — ниже на голову с лишним, но словно сделанный из стали. Даже не из стали — из чугуна, доброго русского чугуна, этакая глыба, какую не поднимешь. Гость и хозяин — каждый ревностно хранил секреты свои и хотел получить доступ к секретам другого. Что из этого могло получиться из такого разговора, где оба собеседника обладали достаточной долей профессионализма, чтобы не дать себя, выражаясь уголовным жаргоном «развести втемную»… Наверное, даже Господь Бог не смог бы предсказать результат такого разговора.
        Хозяин занес в парилку две огромные, литровые кружки с квасом — как раз после парной. Жар уже утихал, в печи уютно потрескивали угли. Было хорошо — так хорошо, как бывает хорошо только после русской бани, когда рождаешься заново.
        — Ну, а теперь, Павел Иванович, попарились, как говорится, пора и честь знать. Слушаю вас внимательно, что вас интересует…
        Оба, и гость и хозяин понимали, почему они говорят в парилке, почему не в предбаннике за столиком. Ни одна аппаратура, что подслушивающая, что записывающая, не выдержит условий парилки. Да и где ее прятать — в заднице, простите?
        — Многое…  — спокойно ответил гость — меня многое интересует. Например, меня интересует — вы до конца службы собираетесь скрываться в областном УВД, под званием на три порядка ниже вашего действительного звания — или все-таки пора вернуться в бой?
        Хозяин пожал квадратными плечами
        — Звание как звание Меня вполне даже устраивает. До пенсии дослужу и ладно.
        — Да?  — гость нехорошо улыбнулся — а это порядочно, товарищ генерал-лейтенант? Вы не пытались выяснить — кто из ваших еще жив и здоров? А? Кто сидит! Кто уже… в земле лежит! А ты отсиживаешься тут, козлина!
        Даже огромный опыт гостя не помог ему — да и что поможет, если на тебя бросается разъяренный носорог. В хозяине было за сотку живого веса и вся эта сотка — налитые чугуном мышцы. Раньше про таких говорили — подкову руками согнет…
        — Ты меня жизни не учи, крыса гэбэшная — спокойный, даже равнодушный тон хозяина контрастировал с исполненными ярости глазами — не тебе каркать насчет этого! Тебя по реке вплавь пусть кверху брюхом — минутное дело!
        Гость зашипел, пытаясь вдохнуть воздух. Хозяин подержал его еще секунду прижатым к стене — и ослабил хватку.
        — Сука…  — без злобы сказал хозяин, вышел в предбанник, наполнил бокалы квасом еще раз, вернулся в парную — как учить так вы первые…
        — Успокоились?  — гость взял предложенную кружку, отхлебнул, закашлялся — может, серьезно поговорим?
        — О чем? Это мы завсегда рады поговорить…  — хозяин одевал одну из масок, которых в его арсенале было множество, маску дурашливого шута — без разговора и человек не человек…
        Гость поморщился
        — Например — об операции «Гроза» поговорим.
        Хозяин ничем не выдал, что это название ему что-то говорит. Дыхание спокойное, рука ровно держит кружку, не дрожит, глаза не бегают, а смотрят прямо на собеседника, тембр голоса не изменился ни на йоту.
        — Гроза? Не припомню. В каком году было?
        — В восемьдесят первом, Геннадий Викторович. В восемьдесят первом году. В восемьдесят первом году группа офицеров центрального аппарата МВД СССР завершила сбор и обработку информации по группе высокопоставленных сотрудников КГБ. В группу эту входили Андропов Юрий Владимирович, тогда еще Председатель КГБ, потом он станет секретарем ЦК КПСС по идеологии, Крючков Владимир Александрович, начальник Первого Главного управления КГБ СССР, Бобыкин Викентий Михайлович, начальник Пятого управления КГБ СССР и другие лица. Материалы, собранные вами на этих лиц, давали достаточно уликового материала для возбуждения уголовного дела по признакам преступления, предусмотренного шестьдесят четвертой статьей УК. Измена Родине. С этими материалами вы ознакомили вашего начальника, генерала армии Николая Анисимовича Щелокова. К этому времени вы, Геннадий Викторович, уже были по званию генерал-лейтенантом и выполняли только личные указания министра внутренних дел СССР, генерала армии Щелокова. Не знали вы только того, что Щелоков входит в специальную группу особо приближенных к Генеральному секретарю лиц, в его секретный
штаб, в который помимо него и самого Брежнева входили генеральный прокурор Союза ССР Роман Андреевич Руденко, секретарь ЦК по идеологии Михаил Андреевич Суслов и секретарь ЦК по кадрам Иван Васильевич Капитонов. Ознакомившись с материалами на Андропова, генеральный прокурор Руденко дал секретную санкцию на арест Андропова, Крючкова, Бобыкина и других упомянутых в досье лиц и на возбуждение уголовного дела по признакам измены Родине. Однако, реализацию операции по нейтрализации упомянутых лиц Брежнев поручил не Щелокову и, соответственно вашему управлению — а напрямую своему зятю, Юрию Михайловичу Чурбанову, первому заместителю министра внутренних дел. Дальше продолжать?
        — Не надо — глухо проговорил хозяин дачи, смотря на пол, на застоявшиеся на кафельных плитках лужицы воды — не надо продолжать…
        — В чем была причина вашего провала, Геннадий Викторович?
        Хозяин долго молчал. Потом начал говорить.
        — Причиной провала была в том, что у Андропова и его людей были несравнимо большие оперативные возможности. Чурбак, дурак, первым же и позвонил Андропову. Сука, сам же потом и сел… А вторым позвонил еще кое-кто — и подтвердил. Я тогда еще говорил Щелокову — надо работать по-другому. Если у противника большие оперативные возможности — переиграть его все равно можно, но для этого придется использовать грубую силу. Необходимо было физически ликвидировать Андропова силами моего управления — а потом уже разбираться с остальными. Отрубил голову змее — хвост уже не опасен. Но Щелоков руками замахал — как можно, как можно. А как же советская законность, так ее в душу мать! Вот потом и узнал все лично — про советскую законность…
        Гость хлопнул в ладоши
        — Великолепно. Точно к таким же выводам пришли и мы при анализе доступных нам материалов. Абсолютно, один в один повторяющие ваши выводы — для того чтобы ликвидировать змею, надо, прежде всего, отрубить ей голову.
        — Слишком много вы знаете…  — пробурчал гость
        — Не все. Далеко не все. Группы были сформированы?
        — Да. На базе спецотряда внутренних войск, засекреченного. Его готовили к Олимпиаде, на случай террористических актов.
        — Дислокация?
        — Реутов, Московская область. Особый учебный центр внутренних войск МВД.
        — Командиры групп?
        — Было сформировано три группы. Ганецкий, Ковалев, Попов.
        — Они были введены в действие?
        — Нет.
        — Уверены?
        Хозяин раздраженно посмотрел на гостя
        — Уверен.
        — Слухи разные ходят…
        — Эти слухи — про перестрелку в Москве были запущены самим же Андроповым. Он же у нас чистенький, с мафией борется, с коррупцией, с загнивающим болотом — а оно, проклятое, его так и норовит изничтожить…
        Хозяин снова злобно выругался
        — Кто отменил приказ?
        — Чурбанов. Через несколько часов подтвердил Щелоков.
        — Причины?
        — Мне неизвестны. Отмашку должен был давать сам Брежнев, не ниже.
        — Хорошо. Дальнейшая судьба командиров групп?
        — Ганецкий умер. Ковалев — в группе Кобальт, в Афганистане. Попов — уволился из органов.
        — Как умер Ганецкий?
        Хозяин бани улыбнулся — недобро так
        — Как многие умирали в то время. В больнице. Внезапная остановка сердца.
        — Ваше предложение по операции? Ну же, мы все равно примерно представляем, что вы предложили…
        — Ликвидировать Андропова силами управления. После чего — начинать аресты.
        — Кто был в курсе этого предложения?
        — Крылов и Щелоков. Конкретно я работал через Крылова.
        — И оба мертвы…  — подытожил гость — вам не кажется это странным. И генерал-полковник Крылов, начальник штаба МВД, куратор вашего управления, и генерал армии Щелоков, который это управление и создавал — оба мертвы. Вам не кажется это странным?
        — Не кажется — буркнул хозяин — мне уже ничего не кажется странным. Андропову, который сел в кресло Генсека надо было уничтожить тех, кто был против него. Причем быстро. Он это и делал — крушил направо и налево.
        Гость покачал головой
        — Нехорошо врать, Геннадий Викторович. Вы, по приказу министра внутренних дел Щелокова, создали в системе МВД совершенно секретное управление К — контрразведка. Тем самым вы грубо нарушили закон «О советской милиции» и вторглись в компетенцию КГБ СССР, второго и пятого управлений. Чередниченко, бывший вашим заместителем, отвечал в вашем управлении за внешнюю разведку, при этом использовались связи между советской милицией и полицейскими органами других стран, в том числе капиталистических. Он же отвечал за вербовку агентуры из числа иностранных граждан, проходящих обучение в милицейских ВУЗах Союза. Потом, когда Андропов пришел к власти, первым делом он решил наложить лапу на материалы, собранные вашим управлением, в частности на тот массив информации, благодаря которым его и его группу можно было обвинить в измене Родине. Но он не знал ни вас ни Чередниченко, он знал только первых лиц всего этого пасьянса. Руденко, Щелоков, Крылов. Руденко струсил и сдал имевшиеся у него материалы, после чего он скоропостижно скончался. Но это были далеко не все материалы, тем более это были не оригиналы. Поняв
это, Андропов начал давить на Крылова и Щелокова, требуя сдать материалы и тех, кто их собрал. То есть вас. Также он послал в МВД своего преемника, генерала Федорчука который от усердия в поисках вас и вашего управления разгромил подчистую все министерство. Он пытался найти вас и ваших людей — но так и не нашел. Что же касается тех, про кого Андропов знал достоверно — первым покончил с собой Крылов, потому что не было иного выхода. Потом застрелился Щелоков — ни на того ни на другого Андропов не мог давить в открытую, потому что могли всплыть неудобные подробности. Очень неудобные! И они погибли — защищая вас и вашу тайну, они были на передовой до конца и погибли в бою как солдаты. А потом скоропостижно — подозрительно скоропостижно умирает и сам Андропов. И больше искать некому — Чередниченко сидит в Нижнем Тагиле, зоне, скорее даже не сидит, а отсиживается по обвинению, которое он сам себе нарисовал, по облыжному обвинению. А вы находитесь здесь, по подложным документам и на неприметной должности в областном УВД. Причем что характерно — вы то находились в Москве почти до самой смерти Андропова и
исчезли, как только стало понятно, что Андропов болен смертельно и шансов у него нет. Как — интересно, Геннадий Викторович?
        Хозяин бани улыбнулся
        — Да вы настоящий выдумщик, Павел Иванович, вам бы книги писать. Не опасаетесь?
        — Чего?
        — Многие познания умножают скорбь — об этом предупреждал еще Экклезиаст
        — Да бросьте… Сейчас не время угрожать. Тем более что мы на вашей стороне. И заметьте — мы не требуем от вас сдать те материалы, которые вы спрятали в расчете на лучшие времена. Вы сами их нам отдадите, когда поймете, кто мы такие и за что мы сражаемся.
        — И за что же интересно вы сражаетесь?
        — За Родину — твердо ответил гость
        — За Родину?  — саркастически переспросил хозяин
        — За Родину. Сейчас в эти слова вкладывают сарказм — как раз тот, который вложили в свои слова вы. Но напрасно. Наша страна очень сильна — но она беззащитна против тех, кто убивает ее изнутри, она просто не рассчитана на то, чтобы бороться с внутренним врагом, если этот враг на самом верху. Те, кого вы разоблачили в конце семидесятых Геннадий Викторович — они на самом верху. Андропова нет — но его ученики продолжают его дело. Порядочно ли это — отсиживаться в тылу?
        Хозяин немного помолчал
        — Кого вы представляете?
        — Людей, которым не безразлично то, что происходит.
        — ГБ?
        — В основном армия. Есть и ваши коллеги…
        — Коллеги…
        Тот, кого гость называл Геннадием Викторовичем, задумался, уставившись глазами на остывающую печь, словно делал в уме последнюю доводку, принимал решение. И — принял.
        — Чего вы хотите?
        — А вы сами как думаете?
        — Понятно. Когда?
        Генерал одним махом допил остававшийся в кружке квас, довольно крякнул
        — Хорош квасок… Банька, да после баньки квасок — все что нужно чтобы встретить старость, так ведь?
        — Если она будет. Старость бывает не у всех и не всегда — угрюмо ответил хозяин бани. Сейчас он уже инее был похож на советского милиционера — и статью, и выражением лица и короткой стрижкой — типичный зэчара, только росписи, татуировок на теле почему то нет.
        — Будет… Будет. Если не будем торопиться — то будет.
        Хозяин кивнул головой в знак того, что понял
        — Что нужно делать мне?
        — Вам? Ждать. Готовиться. У вас ведь много друзей?
        — Остались…
        — Вот и навестите их. Например, в Реутов съездите, хороший городок. Легко дышится там. В другие места. Лишних друзей не бывает.
        Хозяин снова утвердительно кивнул головой
        — И поддайте еще парку, Геннадий Викторович. Лишним не будет…

        Кабул, бульвар Майванд

        28 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА
        Волга продвигалась вперед по одному из проспектов Кабула — шумному, запруженному машинами, бронетехникой, людьми, ослами и мулами как полноправными участниками дорожного движения, с ямами прямо на проезжей части, с уличными регулировщиками вместо светофоров. Ни один человек, только что прибывший из Союза не смог бы провести в это время Волгу по оживленной кабульской улице не наткнувшись на что-то (или на кого-то). Движение было безумным, такого безумия не было даже в Москве. Но Рукохватов был уже человеком опытным, он знал, как надо ездить по Кабулу и ездить быстро. Поэтому, он умудрялся не только править своей «шайтан-арбой» — но и отвечать на вопросы своего старого, только что встретившегося друга.
        — Ты здесь как я понимаю в десанте…
        — Верно, понимаешь.
        — Да брось… Тайна Полишинеля…
        — А ты как личным водителем заделался. А?
        — Подальше от начальства, поближе к кухне. Старая армейская мудрость.
        — Когда это ты таким мудрым стал?
        — Да тут станешь… Ты не думай, что здесь у нас курорт а вы там в Джелалабаде одни на весь Афган воюете… У нас тут тоже… Недавно машину обстреляли, чуть ли не всмятку. Эта новая. В бардачке глянь…
        Скворцов залез в бардачок, пальцы удивленно наткнулись на оружейную сталь. Николай удивленно достал из бардачка короткий не то автомат, не то пистолет с изогнутым магазином, массивной деревянной рукояткой и проволочным прикладом.
        — Видал, а? Скорпион. Польский.
        — Чешский…  — машинально поправил Николай
        — Один хрен… Выдали теперь на случай нападения. Вот с собой вожу…
        И снова мысли о том что что-то здесь не так родились у лейтенанта позже. Привычный к самому разному оружию, он не удивился, найдя чешский автомат в бардачке Волги — а стоило бы… Скорпион не состоял на вооружении Советской армии, выдать его обычному водителю никак не могли. Если бы уж решили что-то выдать — так выдали бы либо АКС-74У, либо Стечкин под постоянное ношение. Зато Скорпион был на вооружении у спецназа ГРУ и частей особого назначения КГБ СССР…
        Поток впереди сгустился, Рукохватов раздраженно ударил по клаксону…
        — Черти… Ездят как хотят… А у тебя все нормально?
        — В смысле?
        — Да вон… Машинка интересная… Такси. Мы нарушили правила — и она нарушила…
        Да что же это…
        — Всякое бывает…
        — Не хочешь, не говори…  — Рукохватов снова совершил резкий маневр в нарушение правил. Скворцову стало стыдно.
        — Понимаешь, братишка… Тут все одно к одному… Взяли мы одного… На самой границе… А он, твою мать, ЦРУшником оказался! Теперь он пропал не пойми куда прямо из расположения, и на меня собак спустили будто это я его и затырил. Я в той операции земляка потерял, так они, суки…
        — Бесы[78 - Так на сленге обычно называют особистов, военную контрразведку.]?
        — Они …
        — А с чего ты взял что он ЦРУшник?
        — Да сам он сказал… На него, брат, знаешь какую охоту устроили? Окружили нас, метлу завалили, мы вообще ушли чудом оттуда…
        Рукохватов вырвался на относительно свободную трассу, резко увеличил скорость…
        — Проверим их?
        — В смысле?
        — ХАДовцы обнаглели совсем. Трутся около нас, будто дел других нет. После этой кутерьмы с предстоящим выводом войск, афганцы больше нам не верят. Можно ожидать любой подлянки. Да и духовской агентуры в ХАД немало. Вот я и думаю — проверим, что за птица за нами летит…
        — У меня и так погоны на соплях держатся.
        — Да брось. За ХАДовцев нам ничего не сделают. Они всех и так тут достали уже…
        — И что предлагаешь?
        — А вот что…  — Рукохватов левой рукой достал из поясной кобуры пистолет Макарова, перебросил его Скворцову — держи, а я Скорпион возьму. Сейчас на базар заедем… Они за тобой пойдут… а я пару вопросов задам… Дай мне… минут двадцать. Дальше отрывайся и выходи на улицу…
        — Добро…

* * *

        Восточный базар… Свой мир другая планета, где все живет по своим законам. А восточный база осенью, когда собран урожай — это вообще песня. Сказка…
        Хотя Скворцов не имел никаких навыков оперативной работы, тактику поведения он инстинктивно избрал верную. На базаре отоваривались многие шурави из советников и военных, своим богатством базар превосходил лучшие центральные магазины Москвы, за исключением разве что «Березки»[79 - Наверное мало кто уже помнит. Так назывались магазины, которые торговали не за рубли, а за чеки Внешпосылторга, своего рода «советскую инвалюту». Торговали импортным шмотьем, техникой… Те, кто мог там отовариваться, были счастливчиками, выйдя из магазина они могли перепродать купленную там вещь иногда за десять цен.]. И Скворцов решил сыграть роль именно такого покупателя, решившего затовариться перед окончанием срока командировки. Поэтому, он безошибочно выбрал линию дуканов[80 - дукан  - лавка.], где торговали импортной техникой, и пошел медленно, приглядываясь к товару, иногда прицениваясь — и не забывая посмотреть назад…
        Шли за ним двое. Оба афганцы, один еще как то мог сойти за хазарейца, основной тягловой силы Кабула, таскающей большие, с огромными колесами телеги с товаром. А вот второй был совсем здесь ни к селу ни к городу — одет в нечто среднее между костюмом и формой, нервничает, не приценивается у лавок и всем старается скрыться за другими людьми, делающими покупки. Кто их только так учил следить…
        Скворцов недобро осклабился. Сейчас посмотрим — кто кого…

* * *

        Волга — «типа такси» тормознула у лавки, где торговали индийскими фильмами — в Афганистане видеомагнитофон заменял поход в кино — да и опасным делом было это самое кино, могли заминированную машину у кинотеатра оставить. Поэтому — все больше и больше семей с относительным достатком проводило свой культурный досуг за просмотром видеомагнитофона, видеомагнитофон стал самым желанным подарком для шурави-мусташаров[81 - мусташар  - советник.]. Даже некоторые части на операциях в перерывах между боями смотрели «Брюса Ли», запитав видео от танкового аккумулятора…
        Крутанувшись — базар был большой и Рукохватову, как местному, больше года оттрубившему в Афганистане и раз посещавшему базар, труда оторваться от хвоста не составило. И прежде чем афганцы сообразили, что делать дальше — он уже вырос как из-под земли у приткнувшейся у тротуара, обтекаемой людским морем со всех сторон Волгой…
        — Хуб асти[82 - хуб асти  - как поживаете. Самое распространенное приветствие в Афганистане.]?  — сказал он с милейшей и слегка придурковатой улыбкой.
        Водитель, не сообразив что делать, залопотал что-то на своем языке — но Рукохватов уже не слушая его, рванул на себя заднюю дверь, ввалился в салон.
        Водитель полез рукой за отворот пиджака.
        — Дреш[83 - Дреш!  - Стой! Самая распространенная команда; по ночам в городе было неспокойно, и если ты не замирал на месте в ответ на такой окрик  - по тебе открывали огонь. Надо сказать, что для того чтобы часовой успокоился  - достаточно было сказать что-то по-русски.]!  — оглушительно гаркнул Рукохватов и афганец застыл как статуя, повинуясь выработанному за годы войны условному рефлексу. Неспешно вытащенный из-под полы Скорпион привел афганца в совершеннейшее оцепенение
        — Душман? Ашрар?[84 - Что такое душман знают все  - а вот что такое ашрар  - мало кто знает. Ашрар  - на дари означает враг, сами афганцы обычно использовали именно это слово, а не «душман».]
        — Нист душман! Нист ашрар! Рафик! Рафик, шурави мушавер!
        — По-русски знаешь?
        Для убедительности Рукохватов ткнул незадачливого афганца стволом Скорпиона в затылок
        — Не хорошо…
        Со стороны базара показался бегущий Скворцов, Рукохватов предусмотрительно подвинулся, приоткрыл дверь.
        — Вперед! Гони!  — гаркнул он, как только его друг оказался в салоне.
        Истошно взревев мотором и едва не задавив зазевавшегося хазарейца с телегой, Волга начала разгоняться. Прорвавшимся сквозь базарную толпу облапошенным филерам осталось только проводить ее взглядом…

        Картинки из прошлого. Румыния, окрестности Бухареста

        РАННЯЯ ВЕСНА 1986 ГОДА
        После мутной и сумрачной зимы — с мокрым снегом, с туманами, с гололедом, на Карпаты надвигалась весна. Ночью зима еще была вполне в своих правах, и подмораживая мужи она искренне думала, что она, зима, здесь навсегда. Но приходило утро — и солнечные лучи взламывали оборону мороза, и снова журчали ручьи, убеждая зиму, что это не так, и что время ее — прошло. Или — почти прошло…
        Надменная черная Волга, светя дальним светом, несмотря на то, что было еще совсем светло, свернула с заледеневшего шоссе, покатила по намерзшему на ночь льду, оскальзываясь, но мгновенно выправляясь. Пассажир Волги, невысокий, в темном плаще, с незаметным, незапоминающимся лицом раздраженно сказал водителю.
        — Потише. Еще не хватало в кювет…
        Водитель сбросил скорость…
        Их уже ждали. Почти точно такая же Волга стояла носом к ним — то есть на выезд с дороги, в паре сотен метров от дороги прикрытая сучковатыми зарослями. Три человека ждали рядом с ней…
        — Тормози!  — сказал пассажир, и когда Волга замерла на месте, коротко бросил — будь внимателен.
        Водитель, ради такого случая «взятый в аренду» у USLA[85 - Unitatea Specialг de Luptг Antiteroristг (U.S.L.A.)  - антитеррористический спецназ времен Чаушеску, организационно входил в состав Секуритате, очень хорошо подготовленный.] кивнул, сбросил одеяло с пассажирского сидения, где своего часа дожидался русский укороченный АКС-74У со смотанными изолентой двумя магазинами.
        Высокий старик, в длинном черном плаще до пят, совершенно седой, вгляделся в вышедшего из подъехавшей Волги человека, потом взмахом руки отпустил обоих своих спутников, в которых проглядывало тайное неуловимое родство с собаками бойцовых пород.
        — Нормально, это свой.
        Телохранители отошли — но недалеко, они оставались в боевой готовности, как бойцовые собаки, они были готовы в любой момент метнуться к охраняемому, сбить его с ног, рубануть автоматной очередью. В подготовке они ничем не уступали водителю Волги, и если бы началась перестрелка — скорее всего, полегли бы все.
        — Здравствуй, Михай…  — сказал старик по-русски — не ожидал тебя здесь увидеть.
        — Здравия желаю, товарищ генерал…  — отозвался по-русски приехавший на встречу румын — а кого вы ожидали увидеть?
        — Говорили ты погиб. В Бейруте…
        — В Бейруте… Убить меня не так то просто, товарищ генерал. Хотя признаться, кое-что на память о Бейруте мне все же осталось…
        Румын поднял левую руку, на которой не хватало двух пальцев, указательного и среднего, они были оттяпаны до последних фаланг
        — Ай-ай-ай… Как же ты так. Ты всегда стрелял с левой руки, насколько мне помнится. Это был твой фирменный стиль, никто этого не ожидал, Все на правую руку всегда смотрят, а ты…
        — За это и оттяпали. Теперь приходится учиться стрелять как все.
        — И как?
        — Пока не так хорошо как с левой. Но учусь… И научусь, товарищ генерал… Кстати — вы ведь, кажется, в отставке…
        — Сейчас не время для отставки. Помнишь — все способные держать оружие… Ты ведь у нас учился, должен помнить.
        — Помню, товарищ генерал. Хорошо помню.
        — Итак?  — старик прищурился — ваш ответ?
        — Наш ответ… Генерал Влад[86 - Генерал Юлиан Влад, руководитель Секуритате. Имя подлинное.] с вами, товарищ генерал…
        Старик как-то сразу… другим каким-то стал, и румын это заметил. И подумал — что сдает старая гвардия, даже те, кто начинал еще во времена СМЕРШ. Время не щадит никого.
        — Генерал Влад передает вам привет, товарищ генерал. Он хорошо помнит вас.
        — Передавайте привет и ему. Кто еще в курсе? Вы понимаете, кто может произойти, если информация дойдет до посольства или до агентуры КГБ?
        — Понимаем, товарищ генерал, хорошо понимаем. Мы хорошо умеем работать вы же нас и учили. У нас — порядок, те у кого длинный язык долго не живут. За блокировку информации мы отвечаем.
        — Кто еще в курсе?
        — Товарищ Андрута[87 - Андрута Чаушеску, руководитель школы Секуритате, брат президента.] точно не в курсе, как вы и просили. Генерал Влад, информация замыкается на нем и на его доверенных людях, их четыре человека считая меня. Больше никого. Остальные знают только то что нужно для исполнения задания. То есть легенду. Официально мы залегендировали это как учения, совместные учения со странами Варшавского договора. Провели по документам, материальные ресурсы выделили, утвердили как надо, подписи поставили. Информация до исполнителей будет доведена уже в самолетах.
        — А Великий Кондукатор[88 - Великий Кондукатор  - звание вождя всех румын Николае Чаушеску.]? Он знает?
        Румын мгновенно ощетинился
        — На вашем месте я бы выбирал тон, товарищ генерал. В конце концов, это вы просите у нас помощи, а не мы у вас. Извольте проявлять уважение к нам!
        Генерал грустно улыбнулся
        — Действительно, пришли те времена, когда мы просим выручить нас, как мы когда то выручали вас… Кто же знал, что такие времена наступят.
        Румыну стало стыдно. Но он ничем этого не показал.
        — Выручим. Мы хорошо понимаем, что если нам суждено погибнуть — то погибать будем мы все вместе. Генерал Влад хотел бы уточнить маршрут транспортировки боевых групп. В вашем плане про него нечетко сказано.
        — Он до конца не проработан. Рабочий вариант такой — самолетами Западной группы войск, которые совершают регулярные рейсы. Официально это будет перевозкой военного имущества. Вы должны будете перебросить подготовленные группы в ГДР своими силами на аэродромы, которые мы вам назовем. Пункт назначения — Кубинка. Как экстренный вариант — посадка в Домодедово, там тоже будут наши люди. Либо — на аэродромах КОДВО[89 - КОДВО  - Краснознаменный ОДесский Военный Округ.], если все пойдет вразнос. После чего — ваши группы поступают под начало наших офицеров.
        — Под начало ваших офицеров?
        — Это необходимо. Вы не знаете город, не знаете цели.
        — Вы правы…  — после минутного размышления согласился румын
        — Сколько человек вы сможете выставить?
        — Сколько… Скажем так… по высшему уровню подготовки мы сможем дать человек сто, объединенных в четыре оперативно-боевые группы. Они прошли специальную подготовку и специализируются на активных действиях в городских условиях. Для большей гарантии… сводный отряд возглавлю я, лично…
        Генерал улыбнулся
        — А не опасаешься, Михай? Случись что — могилки ведь не сделают…
        — Я уже мертв, товарищ генерал…  — спокойно ответил румын, поежившись от внезапно ударившего с Карпат порыва ледяного ветра,  — Меня убили там, в Бейруте. Сейчас я просто доживаю свой век. А выбрать себе смерть, умереть за достойное дело — честь для каждого мужчины…
        Ледяной ветер с предгорий усиливался, он прорывался через заграждения рощи, свирепо накидывался на двух стоящих друг напротив друга людей. Кто сказал, что зима — не вечна…

        Министерство обороны ДРА. Кабул

        29 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА
        Оперативная группа, реализующая план «Камнепад» была засекречена настолько, что о ее существовании и выполняемых ею задачах не знали ни в штабе сороковой армии ни в оперативной группе министерства обороны, ни в представительстве КГБ СССР, ни в посольстве СССР в ДРА. Эта группа работала словно на враждебной территории и во враждебном окружении — и только поэтому она до сих пор работала. У нее не было ни здания, ни даже какого-либо отдельного кабинета, не велось никакого делопроизводства. Просто это была группа людей, знающих свои задачи и выполняющих их. Каждый из членов группы имел какую то должность, во-первых для прикрытия, во-вторых — чтобы выполнять свои задачи самому и помогать выполнять их остальным членам группы. Так, например командир группы, полковник (на самом деле генерал-лейтенант) Куракин официально был советником командира третьего армейского корпуса афганской армии, размещенного как раз неподалеку от Кандагара, ближайшего к пакистанской зоне племен. В Кабуле деятельность спецгруппы, подчиняющейся напрямую начальнику ГРУ ГШ МО СССР генералу армии Ивашутину, координировал подполковник
(это было его настоящее звание) Цагоев Дмитрий Павлович.
        Подполковник Цагоев, как и его непосредственный начальник, генерал-лейтенант Куракин был человеком необычным — впрочем, в группе «Камнепад» обычных людей и не было. По национальности он был осетином, как осетинами были и отец и деды и прадеды. И почти все мужчины рода Цагоевых служили в армии, это был род воинственный и все в нем были воинами с незапамятных времен. Дед Михаила Цагоева был в числе тех, кто брал Берлин в сорок пятом. Именно он в детстве занимался с тогда еще маленьким Мишей, передавая ему секреты воинского ремесла, хранившиеся в поколениях. Вместе с дедом Миша, еще не успевший пойти в школу ходил по горам, в восемь лет он уже мог самостоятельно добыть пропитание и выжить в горной местности, умел стрелять из охотничьего карабина. Умел он стрелять и из пистолета — руку ему ставили с самого детства. Пистонная ракетница, пистоны, свеча… Если стреляешь пистоном в сторону свечи — а ракетница тяжелая, особенно для мальца — то пистон при выстреле дает узконаправленную струю воздуха и при точном, очень точном выстреле пламя свечи гаснет. Так раньше тренировали детей аристократов — дуэльные
пистолеты были однозарядные, а на дуэли тебе дается всего один выстрел. Долгие тренировки, до слез, сделали свое дело — теперь, уже будучи подполковником, Цагоев смело шел на переговоры с лидерами моджахедов, неоднократно встречался с самим Ахмад Шахом, действовал почти всегда в одиночку, без охраны, бывало что переходил и границу — и до сих пор был жив.
        Официально, подполковник Цагоев считался заместителем начальника разведки сороковой Армии, полковника Николая Зиновьевича Сивачева. Он же входил в состав ЦБУ «Экран»[90 - Центр боевого управления «Экран»  - правильное название группы, контролировавшей все действия сил специального назначения в Афганистане.] как и сам Сивачев. Несмотря на свой не слишком высокий статус, за ним был закреплен отдельный кабинет и сразу две машины — УАЗ-469, на котором он ездил сам, и белая Волга. Волгу, по негласной договоренности использовали офицеры штаба сороковой армии как дополнительную «разгонную» машину, сам же подполковник ею почти никогда не пользовался.
        И вот сейчас подполковник, сидя в своем кабинете, в «розовом доме» читал телегу… Телега, пришедшая из ХАД, сама по себе была подозрительная и вызывала множество вопросов. Это надо же — похитили офицера ХАД, угрожали убийством, требовали передать секретную информацию. И все это совершил «его» водитель, лейтенант Рукохватов.
        ХАДу полковник особенно не верил, и попади эта телега сразу к нему — он бы сходил с нею… простите, в туалет и там использовал по назначению. Но телегу, как и положено провели по всем инстанциям, и в конце концов на ней стояла размашистая виза замкомандующего сороковой ОА по тыловому обеспечению полковника Васенина. «Разберитесь»…
        Положив бумагу на стол, подполковник Цагоев посмотрел на стоящего в его кабинете по стойке «смирно» лейтенанта Евгения Рукохватова.
        — Орел…  — начал подполковник — орел, сказать нечего. Только не тот, который высоко летает, а тот, который сверху — и прям на голову…
        — Товарищ полковник[91 - В армии обычно к подполковнику обращаются, отпуская приставку «под».], разрешите доложить!
        — Да уж докладывай. Как ты умудрился ХАДовца-секретоносителя чуть не убить.
        — Товарищ полковник, мы за ним следили… верней, это он за нами следил, а мы за ним.
        Подполковник нахмурился
        — Это как понимать? Что за детский лепет? Вы что, оперативной работой занимаетесь, Рукохватов?
        — Никак нет. Я друга своего встретил, Скворцова Николая, это за ним следили….
        Скворцова Николая… Это не тот ли самый…
        Про дело Скворцова подполковник слышал — занимался этим не он, лично Сивачев, поскольку спецназ в Афганистане подчинялся ему. Но слышать слышал, и из того что слышал, сделал вывод — что-то в этом деле нечисто.
        — Оставить. Ты сядь, сядь… Вот так, а теперь с самого начала и поподробнее. Кто такой этот Скворцов?
        — Скворцов, Николай, он в соседнем со мной дворе жил, вместе в СДЮШОР ходили, спортом занимались. Его потом призвали, но я в детстве спиной маялся, поэтому меня сюда. А он служит в спец…[92 - Официально считалось, что спецназа не существует, поэтому весь спецназ маскировался под десант и всего его заслуги тоже приписывали десанту.] в десанте, в общем, он служит.
        Подполковник Цагоев добро улыбнулся
        — Да брось, лейтенант здесь все свои. В спецназе он служит, в спецназе. Где именно, бригада, отряд…
        — В Джелалабаде они стоят, товарищ полковник
        Подполковник Цагоев черкнул в блокноте «15 бр. 154 отр.»
        — Что дальше. Где вы с ним встретились?
        — На бульваре Дар-уль-аман. Возле посольства, я как раз пообедать и заправиться поехал. Вижу — Колька идет. Я его в машину посадил, спросил, что да как. Потом заметили — за нами две машины идут. Волга-такси и Тойота старенькая. Мы на Майванд выехали, решили на базар заехать да проверить — что к чему. Колька их отвлек, а я в машину сел, которая такси…
        — И приставил к голове водителя пистолет. Так?
        — Так…
        — И что тебе водитель сказал?
        — Что он из пятого управления ХАД.[93 - Пятое управление ХАД  - боевое управление, официальная задача  - борьба с терроризмом. Сыграло ключевую роль в деле подавления мятежа министра обороны Шах Наваза Танаи в 1990 году.] Что ему приказали следить за русским шурави, который выйдет из посольства СССР и дали фотографию его.
        А вот это — уже интересно. Очень! Получается, что ХАД знало о том, кто и когда должен выйти из посольства! И откуда оно это знало?
        — Получается, этот водитель… Он старшим группы, что ли был?
        — Что?
        — Старший группы наблюдения. Приказ на проведение мероприятий получает старший группы, члены группы знают только свою задачу, поставленную им старшим группы. Ладно, неважно. Что ты потом сделал?
        — Отогнали машину к стадиону и …
        — И оглушили водителя, ударив его рукоятью пистолета по голове
        — … он жив?
        — Кто?
        — Ну, водитель этот….
        Жив и даже очень. Сначала раскололся под дулом пистолета, а оставшись в живых — написал телегу. Очень характерное, кстати для афганцев поведение, так себя они и ведут.
        — Жив, жив… И даже писать может. Целое произведение написал, как ты у него совсекретную информацию под дулом пистолета требовал, а он ничего кроме «да здравствует революция» и не сказал тебе.
        — Но это же…
        — Да какая теперь разница… Партнеры[94 - Партнеры  - так обычно называли афганцев.] теперь рвут и мечут, требуют, чтобы тебя судили и расстреляли как шпиона. Пакистанского, еврейского — не важно. Теперь слушай сюда — от твоей откровенности сейчас зависит очень многое. Что тебе рассказал Скворцов?
        Рукохватов опустил голову.
        — Что он тебе рассказал? Это не шутки. На, ознакомься
        На стол упала красная книжечка, с тиснением золотом.
        — Понял? Теперь рассказывай, что тебе Скворцов сказал. Возможно, сейчас ты спасешь своего друга от большой беды.
        — Он… разведчика захватил в караване. ЦРУшника. Вытащил его в расположение, у него человек в группе погиб. Их чудом тогда вытащили. А потом этот разведчик… пропал прямо из расположения отряда…
        — Какого разведчика? Что за разведчика?
        — Из ЦРУ.
        Вот это номера…
        — Откуда он знает, что он из ЦРУ?
        — Этот… которого он вытащил… он сам ему сказал.
        — Что он из ЦРУ?
        — Да. Когда их окружили.
        Вот это и в самом деле номера… Он знал о случае пропажи пленного из расположения наших войск, но пропавший проходил по отчетам как сотрудник Красного креста, а само дело рассматривалось как побег.
        — Еще что?
        — Больше ничего не сказал товарищ подполковник
        — Точно ничего?
        — Ничего…
        Подполковник Цагоев тяжело вздохнул
        — Что же делать то с вами, архаровцами… Ты, где этого … друга своего оставил?
        — Я … в аэропорт его подвез. Он попутным бортом к себе в бригаду собирался… Товарищ подполковник…
        — Я уже два года товарищ подполковник, и из-за таких как ты еще непонятно, сколько им буду…  — подполковник Цагоев принял решение — из здания ни ногой. Собирай вещи. Оружие сдай, как положено. На улицу не высовывайся, это не шутки!
        Про то что это не шутки знали и Цагоев и Рукохватов. На душманов списывали все происходящее, в том числе и то, что совершили вовсе не душманы. А пытал ХАД еще круче, чем духи. Азия…
        — Есть.
        Произошло то, что не могла предвидеть ни в каких расчетах ни одна из сторон, ведущих игру. Просто встреча двух старых друзей по школе и по секции. Рукохватов стемнил перед своим другом — он отлично знал, что возит офицеров разведки, и покушение, произошедшее совсем недавно, было тоже на офицеров разведки. После этого покушения Рукохватову выдали Скорпион из запасов ГРУ.
        Произошедшее же на границе на Хайберском перевале после того, что устроили Рукохватов и Скворцов, стало известно кабульскому оперативному офицеру-координатору «Камнепада». «Камнепад» создавался как временная сводная оперативная группа Министерства обороны, он так и проходил по документам до настоящего времени. Но суть «Камнепада» была уже другой — из ВСОГ он уже давно превратился в небольшую но эффективную параллельную спецслужбу со своими целями и задачами, выделенными материальными ресурсами и независимыми ни от кого оперативными возможностями. Цели и задачи «Камнепада» давно противоречили целям официально провозглашаемым руководством страны как в тактическом, так и в стратегическом смысле.
        Безусловно, скрывать такого рода деятельность от Москвы было невозможно. Но ее и не скрывали. Цели и задачи «Камнепаду» ставились в Москве, людьми сидевшими в недрах Министерства обороны, на Старой площади и даже в Кремле. Этим людям не нравилась политика нового Генерального секретаря партии, их взгляды кардинально расходились с ним и они готовили инструменты для возможного использования их в будущей борьбе за власть. Одним из таких инструментов и была временная сводная оперативная группа «Камнепад»…

        Джелалабад, провинция Нангархар. Пункт временной дислокации 154 ОБрСпн

        29 СЕНТЯБРЯ 1986 ГОДА
        — Спасибо мужики…
        Лейтенант пожал руку командиру корабля, потом праваку
        — Да брось… В баньке попариться не хочешь? У нас банька — во всем Афгане нет такой баньки. Перед ней — пруд с карпами[95 - Прим. автора  - Это соответствует действительности.], как у себя дома…
        — Да нет… Меня и так за самоволку — вздрючат по самое…
        — Ну, бывай…
        Лейтенант побежал к рычащей дизелями колонне, с которой ему уже махали — поторопись…
        Как он выбрался из Кабула? Да очень просто…
        В Афганистане на самолет внутренних линий почти никогда не продавали билеты, платили летчику а сам самолет летел далеко не по расписанию. А уж про самолеты Советской и Афганской армии — тут и разговора нет — какие могут быть билеты договорился с экипажем — полетел. Не договорился — не полетел. Полетит экипаж или нет — зависело от многих факторов — исправность самолета, погода, возможность обстрела духами, сколько экипаж выпил накануне. Можно было ждать вылета час можно и несколько суток. Лейтенанту прост повезло — уже через два часа торчания на кабульской бетонке ему попался самолет, идущий аккурат на Джелалабад. И даже не слишком сильно перегруженный. Ну а то, что грузовая кабина Ан-12 не герметизирована — это так. Мелкие неприятности. Они ведь ходят в горы — ходят. И ничего…
        Он возвращался в отряд, хотя душа его была не на своем месте. Он не был оперативником, он не привык к интригам, он в конце концов был обычным московским пацаном из хорошей семьи, классным стрелком. Да, Родина сделала из него меч — но не кинжал. И теперь ему было непокойно — как всегда бывает неспокойно честному и не видящему за собой никакой вины человеку, когда вокруг происходит что-то непонятное и темное.
        Интересно, что сделают Женьке? Ведь он тут в бригаде — а он то там остался. Значит, если этот зеленый[96 - Зеленый, партнер  - воин афганской армии, сотрудник ХАД или Царандоя.] жаловаться побежит — как раз Женьке и влетит. Хотя кашу он заварил, и это из-за него теперь…
        Черт, лучше бы он грохнул того проклятого …
        Кого? ЦРУшника? И куда он делся? Он ведь его сдал, как положено. Он же правду сказал…
        — Эй, лейтенант…
        Скворцов вздрогнул, едва не свалившись с брони
        — Товариш капитан?
        — Ты ведь вроде до расположения десантуры просился?
        Только сейчас Скворцов понял — доехали. Место временного расквартирования сто пятьдесят четвертого отряда, в пятнадцати километрах от Джелалабада было совсем рядом.
        — Так точно, товарищ капитан
        — Ну, так и не спи на броне.
        Проводив взглядом соскочившего с брони лейтенанта, пожилой капитан молча покачал головой…

* * *

        Расположение было совсем рядом. Знакомое до боли место — модули, палатки. Вырытые на случай минометного обстрела землянки. Ограждение. Кладбище трофейной техники, рядом — техника настоящая, рабочая. Все какое-то временное, несерьезное — и в то же время уютное, свое. И, как апофеоз всему, на флагштоке понуро висел исхлестанный ветрами, выпитый, выжженный безжалостным афганским солнцем, но не сдающийся гордый красный флаг.
        На воротах временного КП стоял ефрейтор Деревских — не из его группы, но человек знакомый. Когда он увидел неспешно идущего к расположению Скворцова — он настолько изумился, что побежал к нему навстречу, напрочь забыв про обязанности часового.
        — Товарищ… лейтенант
        Глаза его были размером с чайное блюдце, не меньше…
        — Я уж год как лейтенант. Ты почему с поста то сорвался…
        — Товарищ лейтенант… вас в самоволке объявили, майор Квача распорядился как только вы появитесь… сразу к нему…
        Вот это номера… Теперь и в самоволку его отправили…
        — Товарищ лейтенант.
        — Дойду сам. Учи устав караульной службы, солдат!  — отработанным движением, Скворцов слегка сбил широкую панаму-афганку, коей была увенчана голова ефрейтора Деревских…

* * *

        Квача сидел в штабном модуле, по форме и с автоматом под рукой. Пил чай…
        — Товарищ майор, лейтенант Скворцов по вашему приказанию прибыл!
        Хотя никакого приказания прибыть к нему майор Квача не отдавал — Скворцов решил доложиться именно так, чтобы не навлекать на свою голову начальственный гнев — явился, мол… не запылился. Хотя как раз запылился, грязный как…
        Квача отставил чашку в сторону.
        — Хоть и не приказывал — а все равно прибыл. Проходи, присаживайся… Рассказывай, что ты сумел такого натворить, что самого батю в Кабул на ковер вызвали?
        — В Кабул?!
        — Ну, да. Час как улетел, вертушку за ним прислали…
        Вот это — попал…
        — Не могу знать, товарищ майор…
        — То есть как это — знать не можешь?
        — Не могу знать. Меня в Кабуле спрашивали — я ответил то же самое. Пленного я сдал как положено, спросите подполковника Руденко…
        Квача как то разом сменил тон
        — Да спрашивали… Бред какой то… Руденко говорит, что был звонок из Кабула, по этому звонку он передал пленного КГБшникам. Они вместе с ХАДовцами прибыли, местными. В журнале запись есть. КГБшников таких нет. В Кабульском представительстве КГБ звонок не зафиксирован, у местных тоже. Вот и думай — что хочешь.
        — Товарищ майор а как Руденко…
        — Руденко с батей улетел. Объяснительные писать. Мутное дело это…
        Чая не было. На двоих прикончили целую бутылку голландского лимонада Сиси, теплого и противного — палило нещадно…
        — А ХАДовцы?
        — Что — ХАДовцы?
        — Ну ХАДовцы! Они же настоящие, так? Почему у них не спросить?
        Майор Квача недобро посмотрел на подчиненного.
        — Отставить. Мало того что уже наделали… Батя вернется из Кабула — тогда и будет разбираться… кто… почему… и кого.
        — Есть…

* * *

        Шило сидел в своем модуле, грязном и засранном. Голый по пояс. Чуть пьяный — но лишь чуть-чуть. И злой — как собака.
        — Здрав будь, командир!  — поприветствовал он шагнувшего в модуль Скворцова
        Скворцов подозрительно принюхался
        — Это на каком?
        — А хрен знает… На старославянском…наверное.
        Как ни странно — в Афганистане старославянский, или то что солдаты считали за старославянский, приобрело особую популярность. Равно как и мат вкупе с «музыкой», блатным жаргоном. Дело было в том, что нужно было какое-то средство общения — и по связи и в письменном виде — позволяющее достоверно установить, что информация исходит от русского, а не от духа. Среди афганцев, в том числе и тех кто воевал в рядах вооруженной оппозиции, было немало тех, кто учился в Советском союзе, или имел русских жен — по-русски они разговаривали не хуже самих русских. Это могло привести к проблемам. А вот если ты обстрелял подозрительную группу в зоне твоей ответственности, а в ответ тебя по связи послали и по папе и по маме — тут к гадалке не ходи, спецназ идет. В духов переодевшийся. Так и опознавались — матом и жаргоном.
        — Докладывай, замок. Как вы тут без меня разлагались?
        — Как разлагались… Батя злой как черт, на него из Розового дома выходили по связи, потом он орал долго. Группу отправили…
        — Куда отправили?
        — На операцию. Доктор Набир объявился. Сука…
        — Не добили, значит.
        Доктор Набир был не афганцем — непонятно кем. Лидер бандформирования, до двухсот активных штыков. Месяц назад сумел уйти в Пакистан, выскользнуть из тисков, когда проводилась операция по зачистке зоны, но точно была подтверждена информация о его ранении. Потом по каналам ХАД пришла информация о его кончине от ран в пакистанском госпитале. И вот — здравствуйте… И как теперь верить партнерам?
        — Не добили…
        — А ты что сидишь? С кем группа ушла?
        — Батя приказал нам двоим в расположении сидеть… до выяснения всей этой истории. А нашей группой — группу Михальчука усилили.
        — Михальчука… Как же он командовать то будет?
        — Скомандует. У него замком Рыбак — он на нашу группу и встал. Нормально все будет.
        Скворцов нашел себе место для сидения — грязный, сколоченный из досок, в которых раньше артиллеристы свои снаряды хранили, табурет.
        — Что делать будем?
        — А что предлагаешь?
        — Да не нравится мне все это. Чувствую, соседи опять что-то темнят. Ну, ладно, КГБшников, которые пленного забирали — мы не знаем, корочками махнули — мы и уши развесили. Но ХАДовцы то знакомые местные, так?
        — Допустим.
        — Так если у кого и спрашивать — так это у них. Они-то должны знать — что за гэбье, где они его взяли, что потом было, как они пленника забрали?
        Шило покачал головой
        — Вон ты о чем, старшой… Не… я не подписываюсь. Меня уже и так тут наградили… орденом святого Ебукентия с закруткой на спине.
        — Надо разобраться. По горячему. Потом поздно будет.
        — Кому надо — тот и разберется, старшой. Давай хоть выспимся в кой веки раз… как люди.
        — Как знаешь…  — Скворцов поднялся со стула, угрожающе скрипнувшего…
        — Стой, старшой…  — Шило окликнул командира, когда тот уже открыл дверцу модуля — на чем тронемся то …
        — А вон… Тойоту возьмем. Я на воротах договорюсь…

* * *

        Управление ХАД по Джелалабаду и провинции Нангархар находилось в старом здании, окруженном толстым дувалом, с большим двором и вырытым под здание подвалом, переделанным под тюрьму. На воротах стоял часовой, всего один — верней не стоял, а сидел на земле, разомлев от жары и положив рядом автомат. Хочешь — врывайся и твори что сочтешь нужным.
        Шило со Скворцовым подъехали к управлению ХАД на старой, но бодрой Тойоне, которую несколько месяцев назад взяли в караване и отремонтировали чтобы использовать ля своих нужд. Таких машин было много и использовались они гораздо чаще, чем положенный по штату транспорт. Все дело было в том, что за положенный про штату транспорт надо было отчитываться. Не дай Бог на операции где-нибудь машина заглохнет. Как-то раз было такое — сломался на операции Урал, его пришлось бросить — а потом разрабатывать целую операцию по его эвакуации, потому что за него надо было отчитываться. В ходе этой операции по эвакуации машины несколько человек получили ранения. А Тойоты… Симурги — они есть, но их и нет, сломалась — бросили, сняли все ценное и все, не отчитываться не перед кем. Удобно — а проходимость у Тойоты например почти как у УАЗа.
        Сидевший на земле у ворот страж встрепенулся — но увидев знакомых русских, успокоился. Продолжил «бдение»…
        На дворе стояли несколько афганцев ХАДовцев — оборванных, с автоматами, караулили сидящих на корточках в углу пленных. Какой толк от этого караула…
        — К кому идем?  — Шила при передаче пленного не было и он не знал, кто из ХАДовцев в ней участвовал.
        — К Амиру…
        — К Амиру…  — понимающе протянул Шило — давно с ним перетереть стоило бы…
        Амир, заместитель начальника управления ХАД был человеком мутным и темным, как и многие среди партнеров. В этом была еще одна проблема всей этой безумно затянувшейся войны. В двусмысленности. По идее войну должны были вести сами афганцы, а мы им — только помогать. На самом деле — афганцы вести войну категорически не желали. Разное конечно было — попадались и «юноши бледные со взором горящим» из верящей в революцию молодежи — но в основном попадались другие. Такие, как Амир — вовремя угадал, на чьей стороне сила, хитростью занял пост. А по сути — ничем не отличается от бандитов, воюющих по ту стороны, только этот воюет за власть, а те — против власти. В управление напринимал лично преданных ему людей — чтобы на случай если русские уйдут, быстро превратить все это в банду. По слухам — договорился с местными исламскими комитетами воевать «понарошку», кормить русских дезинформацией. Не раз и не два, зеленых ловили на том, что поверх голов стреляют. Спросили: «Почему»? Ответ — «нам еще здесь жить». Вот и воюй с такими вот… партнерами, лучше уж самим, и рассчитывать только на самого себя. Проще будет. И
эффективнее.
        О дороге к кабинету Амира спецназовцев никто не остановил — полный бардак. Внизу на посту их знали и пропустили, даже документов не спросив. Проходной двор.
        Амир — черноусый толстяк сидел в кабинете, по виду — спал прямо на рабочем месте. Остро пахло анашой…
        — Амир… Друже мой дорогой…  — Скворцов первым шагнул в кабинет, Шило вошел следом и остался у двери, заперев ее
        — Что? Рафик Николай, ты чего.
        — Да ничего — Скворцов сел на стол, как бы принимая доминирующую позу — ехали мимо вот и заехали к дорогому афганскому другу. Рафику.
        — А… Рафик — хорошо…
        — А глаза что бегают? Плохое думаешь…
        — Э… Рафик Николай… ты о чем?
        — Да все о том же. Ты куда пленного дел, рафик Амир?
        — Пленного? Ашрара?
        — Да какого ашрара… Американец — где?
        — Какой американец?
        — Обыкновенный! Я из рейда притащил американца! Едва записать успели — явился ты, рафик. И с тобой — еще трое. Я там был. Подполковник Руденко там был. Пленный там был. И ты там был, дорогой рафик. А теперь пленного нет. А меня наказать хотят. Ты куда пленного дел?
        — Рафик Николай, я не понимаю…
        — Сейчас поймешь…  — недобро сказал Скворцов, доставая из кармана толстую парашютную стропу и многозначительно смотря на вбитый в потолок крюк — раз ты мне врешь, рафик, значит ты никакой мне не рафик. Ты ашрар. Душара недобитый, короче. Вот мы тебя сейчас и повесим за это…
        Амир дернулся, пытаясь выхватить пистолет — но с советским спецназовцем ему в этом было не тягаться…
        — У какой… Беретта! Доктор Набир подарил?
        — Нет…
        — Говори, сука!  — Скворцов поддал как следует Амиру кулаком отчего тот стал задыхаться — кто с тобой был? Кто пленного взял? Куда пленного дели?! Говори! Э, Шило укрепи-ка пока виселицу для нашего дорого рафика-ашрара. Не терпится мне его повесить.
        — Рафик Николай… судить будут.
        — А меня так и так судить будут. Я пленного потерял, он на мне числился, понял? А пленный — не простой. Лучше пусть за дело судят!
        Шило подтащил табуретку, взобрался на нее, начал ладить виселицу. Точно так же как это делал сам Амир — верней не он, а его подручные. Ведь духи боятся виселицы как огня, по канонам ислама горло в момент смерти должно быть свободным, чтобы душа могла выйти из человека и направиться к Аллаху. А если горло несвободно — то не остается ничего другого душе, как выходить из тела через другое… отверстие. И к Аллаху испачканную дерьмом душу — не пускают, и обречена она на вечные муки. Поэтому для душмана, и вообще для любого правоверного смерть на виселице — позор, чтобы ее избежать и умереть от ножа или от пули — он все расскажет. Спецназовцы это знали.
        — Кому. Ты. Отдал. Американца?
        Амир, глядя на смастеренную петлю и в самом деле понял, что его собираются вешать. И — лопнул как мыльный пузырь, затараторил так, что и записать не успеешь при всем желании…
        — Эти… из Кабула были… на Волге приехали… их рафик Павел привел… рафик Павел… сказал что они шурави… с особым заданием.
        — Какой рафик Павел?
        — Рафик Павел… Здесь сидит…
        Вот это — номера! Советник при местном управлении ХАД от КГБ! Его кажется, и в самом деле Павлом зовут!
        — Рафик Павел. Твой мушавер?
        — Да, да, мушавер!
        — И он привел к тебе тех, кто из Кабула?
        — Да, да…
        — А почему рафик Павел сам за пленным не поехал?
        — Не знаю, клянусь Аллахом! Он сказал — здесь подожду!
        Клятва с Аллахом в свидетелях из уст заместителя начальника ХАД выглядела по меньшей мере странно…
        — А потом что было?
        — Потом они пленного сюда привезли! И в Кабул поехали! Рафик Павел с ними поехал.
        — Одни?!
        — Одни… Рафик Павел машину свою взял. И у этих машина была…
        Ездить по дороге на Кабул просто на двух машинах без колонны было опасно
        — Кто приезжал из Кабула? Ты документы у них проверил
        Треснула, вылетая из дверного проема, хлипкая дверь
        — Дреш!!!

* * *

        Губа в расположении была просто отвратительная…
        Не камера — обычный зиндан, наскоро выстроенный. Это еще ничего, что сейчас под ночь попали. Можно тюфяком укутаться, ночью помереть от переохлаждения можно. Ночи в Афгане — даже летом холодные.
        Но все равно — лучше так, в своем расположении, чем в какой-нибудь афганской тюрьме в Джелалабаде.
        А попасть — попали. Можно и срок огрести, запросто. Как минимум — пару лет дизеля[97 - Дизель  - дисциплинарный батальон.], это к гадалке не ходи. Покинули самовольно часть, нарушили прямой приказ, напали на чиновника ХАДа. У него же на роже не написано, что он душманам продался? Не написано
        Попали…
        — Слышь, лейтенант… Хоть немного отыгрался
        — Ты о чем?
        — Раньше все залеты — на мне были. Теперь — из-за тебя залетели
        — Оно так. Давай спать.

* * *

        Хотя в зиндане было темно — о том, что взошло солнце, спецназовцы поняли сразу. Стало теплее, уже не случали зубы, выбивая барабанную дробь. Осталось только подождать, пока принесут пожрать…
        — Э, а кормить то нас будут?  — заорал Шило
        — Щас покормим… Чего изволите?
        — Рыбы красной[98 - Красной рыбой называли консервы  - кильку в томатном соусе.] тащи! И сгуща! И побольше, побольше!
        — Рожа не треснет? Сечки принесу и довольны будьте!  — отозвался часовой
        — Вот выйду, тогда узнаешь, почему фунт лиха! В нарядах сгною — без злобы пообещал часовому Шило.
        Загремел засов на двери — однако вместо красной рыбы и сгуща, и побольше — в зиндан спустился майор Квача, почему то нарядившийся в старую, замызганную форму
        — Сидим?
        — Сидим, товарищ майор…  — ответил за обоих Скворцов
        — Б…ь! Доводил ведь вчера — не суйтесь!
        — Сунулись уже…
        Майор, хорошо зная своих подчиненных, понял, что раскаяния от них ждать — бессмысленно, все равно, что здешним летом ливня ждать. В пустыне Регистан.
        — Дело есть. С меня людей требуют, отправить — некого — хмуро сказал майор
        — Мы ведь вроде как … под арестом…сидим.
        — Не умничай! Это ты еще не под арестом! Вот если бы вчера Николай Павлович на тебя не наткнулся — ты бы у зеленых под арестом сидел. Вот там бы — точно был арест.
        — Извините, товарищ майор…
        Квача посмотрел на спецназовцев
        — Доктор Набир сдается…
        Новость, выданная начальником штаба, настолько поразила спецназовцев, что они на какое-то время лишились дара речи…
        — Э… то есть как — сдается? Совсем сдается?
        — Совсем. Он оказывается у партнеров по второй категории проходил.
        — Доктор Набир? Это шутка такая, что ли?
        — Да какая тут шутка… Из Кабула приказ…
        Афганское бандитское подполье и служба безопасности ХАД существовали всю войну в некоем странном симбиозе, иногда сложно было понять кто на чьей стороне и кто какие задачи выполняет. Любая палка всегда бывает о двух концах и по любой дороге можно было пройти в обе стороны. Так и тут — не только духи активно вербовали агентуру в органах власти — но и спецслужбы имели в бандах огромную агентуру. Почти в каждой банде был как минимум один осведомитель — а то и не один. В подполье внедрялись лжебанды, целиком состоящие из сотрудников ХАД — просто удивительно как при таком уровне агентурного проникновения с банддвижением до сих пор не было покончено.
        Банды, находящиеся под контролем ХАД делились на три категории. Третья — банды, в которые внедрены осведомители и внедрены настолько успешно, что деятельность банды либо парализована, либо она, сама того не подозревая, выполняет задачи, ставящиеся ХАД. В таких бандах либо сам бандглаварь, либо его окружение было завербовано. При этом рядовые члены банды ничего об этом не знали и думали что сражаются за духов и против шурави.
        Вторая категория — банды, в которых весь личный состав знает о том, что воет за народную власть и против духов. Иногда такие банды существовали больше года, орудовали в самом Пакистане. Надо сказать что разборки между бандами, с боями и многочисленными жертвами были не редкостью. Часто такие стычки были инспирированы ХАД и КГБ СССР.
        И, наконец, первая категория — это те банды, которые решили открыто перейти на сторону властей. Обычно это делалось, когда душманскому подполью становилось известно все про банду и про ее главаря и денег на борьбу с неверными уже не светило. Такие сдачи обставлялись максимально торжественно — со сдачей оружия, с врачами, с трибуной и афганской партноменклатурой, которая говорила вчерашним бандитам о неоспоримых преимуществах развитого социализма. Некоторым бандитам это все так нравилось, что они переходили то на одну сторону, то на другую по несколько раз.
        — Товарищ майор, а мы то тут при чем?
        Квача раздраженно махнул рукой
        — Сами знаете как это делается. Приехал какой то урод… жирный. За орденом что ли. Окончил Высшую партийную школу… тот еще фрукт, в общем. И корреспондент там будет. Советский. Вот этот фрукт выразил желание самолично присутствовать при сдаче банды. Приказано обеспечить его безопасность… а у нас — все люди в разгонах… на операциях. Больше некому…
        — Подождите… Михальчик же как раз за доктором Набиром пошел. И с ним и его группа и наша почти в полном составе.
        — Да пошел… Его двадцать вторая бригада к каким то делам припрягла без спроса… Совместная операция была, мать их… Как только есть возможность чужих запрячь — запрягают, людей же не хватает, сам знаешь. Я пробовал рыпнуться, но там… от генералов не протолкнуться, важная какая-то операция. Некому больше, мужики…
        — Так мы что там — вдвоем обеспечивать будем? Доктор Набир — тот еще фрукт, я скорее поверю, что Раббани или Хекматияр сдались, чем этот.
        — Нет… Десантура с ними идет… отделение, больше нету. И зеленых батальон. И еще КГБшники. В общем целая колонна формируется. Под гостей — автобус, из брони — шесть коробочек, зеленых, семидесятки. Еще пара Камазов пойдет и наливник с керосином.
        — А банда что?
        — А что. Их же автоматы им и выдадим опять, номера перепишем только. Еще и своего подбросим. И останутся там же — только как подразделение от законной власти. Народу керосина нальем, муки дадим — сам же знаешь…
        Вот тут то и надо было Скворцову среагировать на проскочившее «КГБшники». Опять КГБшники! В деле с пропажей пленного, они и тут — опять они!
        Но Скворцов разведчиком не был. Пока не был. И подозревать всех и вся… и в первую очень своих же — не научился. Пока…
        — Больше некому, мужики…  — Квача скорее просил, потому что понимал, что делается — не дело и отпускать из-под ареста провинившихся тоже — не дело, и приказ о предоставлении охраны этому цэкашному борову не исполнить — нельзя.
        — Сделаем, товарищ майор…  — сказал Скворцов — а досиживать то когда?
        — Когда вернетесь — разберемся там…

        Джелалабад, провинция Нангархар. Дорога на Пешавар

        01 ОКТЯБРЯ 1986 ГОДА
        Колонна уже формировалась…
        Иногда Скворцов задумывался — а как было раньше? Году в двадцатом. Ведь у них, в Советском союзе — тоже была революция. И тоже была гражданская война. Неужели также? Или даже хуже? Неужели и там было такое — сплошное предательство, двурушничество, бандитизм. Бессмысленная беспощадность — та же? Все революции на это обречены? А как прадеды справились с этим — ведь им никто в этом не помогал…
        Шило и Скворцова подбросил до формирующейся колонны сам майор Квача на разгонном УАЗике бригады. Колонну едва не пропустили — она уже стояла у блока мотострелков, на выезде из города и кто-то в голос крыл по матери, чтобы сдали назад, потому что бронетранспортер не может встать на положенное ему место…
        Прощаться не стали — поганая это примета прощаться. На войне все становились верящими во всевозможные приметы и предрассудки. Просто Квача опять покатил в часть — а спецназовца, переглянувшись, зашагали к автобусу…
        Сразу за автобусом, верней между ним и блок-постом мотострелков притулились две машины — УАЗ-буханка и Волга, причем Волга почти новая и … черная. В Афганистане с его жарой черные Волги были редкостью.
        — Вы кто?
        Ага…
        — Лейтенант Скворцов. Десант…
        — Десант…  — с усмешкой переспросил КГБшник, дико выглядящий в черном, ГДРовском костюме и камуфляжной куртке вместо пиджака — это не тот десант, что в пятнадцати километрах от города стоит?
        — Он самый.
        — Сколько вас?
        — Двое?
        — Двое? Они что совсем охренели? Тут заместитель заведующего сектором ЦК едет. А они — двоих таких красивых вас прислали и что? Все?
        Почувствовав, что сейчас нарвется — КГБшник сменил тон.
        — Черт с ним, все равно уже не сделаешь ничего. Потом разбираться будем. Николай Николаевич меня зовут.
        — Позывной?
        — Что?
        — Позывной, говорю?  — Скворцов утверждался в своих худших опасениях — позывной какой твой? Как с тобой связываться?
        КГБшник немного подумал, а потом выдал
        — А вам зачем?
        Понятно…
        — Давно здесь?
        — Что?
        — Давно здесь, спрашиваю?  — Скворцов начал злиться на все это дерьмо
        — С товарищем Пачулиным приехал.
        — С Пачулиным… Так вот. В любой момент — даже сейчас — может начаться бой. А в бою должно быть управление. Единое управление, иначе перебьют всех и сразу. Запоминай как текст присяги: я Гюрза, он — Шило. Ты… скажем, Москвич. Десантники… ладно, сам узнаю.
        Не дожидаясь реакции на наглость, Скворцов пошел к десантникам, пробежался взглядом, выделил старшего по званию…
        — Здравия желаю, товарищ капитан…
        Капитан, занятый укреплением кузова выданного им Камаза с помощью мотострелков — видать новый выждали, обалдуи, поднял голову.
        — Тебе чего?
        — Лейтенант Скворцов. Прибыл на усиление.
        — Пятнадцатая бригада?  — с десантниками часто работали вместе и уж они то своих соседей хорошо знали
        — Так точно.
        — Сколько вас?
        — Двое?
        Капитан тряхнул головой — не покачал а именно тряхнул. Скворцов хорошо его понимал — цензурно тут не выразишься…
        — Отойдем?
        Скворцов утвердительно кивнул…
        Отошли — на блок-пост, за шлагбаум. Капитан выудил из кармана мятую пачку «Примы».
        — Капитан Будимов…  — наконец представился и капитан — будешь?
        — Нет…
        — Не куришь что ли?
        — Не курю. Спортсмен…
        — Спецназ…  — протянул капитан — из местных?
        — Так точно?
        — А я … капитан добавил несколько нецензурных слов — вообще из сто третьей. Знаешь, где стоим?
        — В Кандагаре. Товарищ капитан, а вас то как сюда припрягли?
        — Как припрягли… Операция какая-то идет, в Кабуле свободных людей не нашлось. А я как раз на замену летел… и ребята — тоже. Летели через Кабул, зашли документы выправить… тут нас и дернули… твою мать
        — Так у вас что — вообще никто до этого не бывал?
        — Почему?  — капитан смачно выпустил вонючее облако — я был. Еще сверхсрочников у меня трое. Остальные…
        — Мать…
        — Вот то-то и оно. Мать. На этого лося цэковского вообще расчета не было. А ему в голову въехало… проверяльщик, блин. Считай, подразделение — как половина. Конечно… мои все через Чирчик прошли, но опыт говорю — только у четверых, у меня и у сверхсрочников. А обстановку местную — совсем не знаю. Куда хоть едем то?
        — Мармоль…  — лейтенант готов бы закурить сам хотя и не курил — на самой границе. Есть тут такой душок, доктор Набир. Под ним до двухсот штыков было. Сейчас — непонятно сколько, потрепали его очень сильно прошлой осенью. Тут же душки по сезонам воюют — зимой тихо. А у вас как?
        — Круглый год.
        — У нас проще — в основном на зимние квартиры в Пакистан уходят. Граница же рядом. Так вот — этот душок пришел снова, группа от нас на перехват вышла, вроде как была информация, как они пойдут. А потом вдруг оказалось, что банда эта — из второй категории и в первую переходит. Хотя… если судить по трем предыдущим годам как этот Набир здесь хулиганил… при таких друзьях и врагов не надо, в общем.
        — А кишлак этот?
        — Тоже нехорошее место. У самой границы — раз. Дорога в него одна, ответвление от основной трассы два. В лощине, можно со скал бить — три.
        Капитан снова смачно выругался.
        — И если нас там накроют…
        — Забьют без вариантов. Не вырвемся. Зеленые — они кто, ты их знаешь?
        — Нет. Зеленые как зеленые. Переводчика нет, командир у них лопочет по-русски — моя-твоя и все. Нормально взаимодействие организовать не удастся.
        Скворцов просчитывал варианты — лезть головой в капкан ему совсем не хотелось.
        — Вот как сделаем. У тебя связь с бортами есть? Летуны будут прикрывать?
        — Это есть. Пара крокодилов под парами стоять будет.
        — Тогда вот что. Рискнем капитально. Делимся на две группы. Ты остаешься в резерве вместе со всеми своими и половиной сорбозов. В кишлак двинем мы двое, КГБшники и оставшиеся сорбозы на трех, нет двух коробочках. У тебя остаются две трети брони, и ты остановишься вне ловушки. Перед тем как двигаться вперед — поднимем крокодилов, попросим проверить, что там впереди. Если что… ты двигаешь нам на помощь, принимаешь командование над сорбозами и вызываешь в помощь мотоманевренную группу с Джелалабада. Как?
        — Ты лейтенант… смелый шибко. Слыхал…
        — Про старых и смелых? Слыхал, товарищ капитан. Если там засада — то броня не поможет, хоть две коробочки, хоть шесть — спалят. Так у нас хоть какой — то шанс останется.
        — Добро…  — капитан докурил сигарету, щелчком отправил бычок на пыльную обочину — не знаю, как будет, но с места не сойду, пока тебя не вытащу, если что.
        — Позывной у тебя какой?
        — Дуб вроде как был.
        — Дуб и оставим, позывные менять примета дурная. Надо еще КГБшнику доложиться. И лосю этому…
        Капитан усмехнулся
        — С КГБшником я сам, нормальный мужик… А лосю этому и докладываться не стоит — он поди медсестру уже щупает какую. Скучаешь по медсестрам то…
        — Век бы их не видеть.
        — Да не… я не в том смысле.
        — Тогда скучаю…

* * *

        Тронулись нескоро — ждали еще наливник с керосином. Пока было время — как смогли, укрепили КАМаз, на пол мешки с песком набросали, сколько было, борта нарастить и укрепить не удалось. Еще бы «золушку»[99 - Золушка  - ЗУ -23-2, устаревшая 23-миллиметровая зенитка. Это она против воздушных целей устаревшая, против наземных, для поддержки пехоты, особенно при действиях в горах, где приходится стрелять под большим углом  - ей цены нет. Иногда в кузов ставят ЗПУ-2, тоже зело полезная штука, тем более что патроны к ней идут  - от КПВТ, достать легко в любой зоне локального конфликта.] в кузов — но это вообще на грани фантастики — как говорится, за неимением гербовой пишем на простой.
        Наконец — афганский бэтр зачихал, выбросил здоровенный клуб сизого дыма — афганцы за техникой мне ухаживали и обслуживали, только если их заставляли это делать «шурави мушавер» — и стальная змея, пыхая вонючим дымом, попирая колесами каменистую афганскую землю тронулась…
        Сам Скворцов сел в КамАЗ рядом с капитаном, чтобы в случае чего принять командование на себя — а вот Шило отправил в машину, где ехал высокий гость из Москвы, заставив того потесниться. Лучше в тесноте… да не с головой простреленной. Сам лось сначала повозмущался, но потом уразумел, что ему выделяют личного телохранителя, прикрепленного на московском слэнге, и утих, утешив себя тем, что личного прикрепленного выделяют далеко не каждому…
        Первые километры прошли относительно спокойно — дорога вилась в ущельях, то ныряла вниз, то возносилась вверх, нот сааме главное — ущелья не стреляли. Не стреляла и зеленка — в каких то местах они ехали по долине, по обжитым благодатным местам, по местам где развито земледелие. Возможно, руки местных крестьян когда-нибудь отвыкнут от автомата…
        — Слышь, лейтенант…  — капитану захотелось немного потрепаться, благо пока возможность была — хочешь, расскажу что наши отчудили недавно?
        — Хочу
        — Короче так. Есть у нас улицы с дуканами — не хуже чем в Кабуле. А афонек[100 - Афоньки  - афгани, прозвище местной валюты.] нет. И продавать нечего. Водку — самим нужна. С караванов чего — так не каждый день на караваны ходим. Оружие, патроны — за это свои повесят, да не у всех доступ есть. А летунам что продавать? И вот они придумали. Там полно колпачков, они как бы предохраняют НУРСЫ, боеголовки при транспортировке. Никому не нужны, в общем, если только как стаканы. Но в стаканы ведь и налить чего надо. И вот наши техники из аэродромной обслуги намылились на шурави-базар. Подходят к одному дуканщику, показывают ему этот самый колпачок — есть тебя такое? Очень надо, много заплатим. Дуканщик — нету, а зачем надо? Э… ты не поймешь. Ладно. Будут — звони, как говорится. Так вот — они обошли весь базар. А через пару дней уже другие предложили — эти самые колпачки. Дуканщики скинулись, закупили их — море и …в общем, ищи — свищи на них покупателей
        — Русский человек на метле в космос слетает, если надо будет…
        — А что хмурый то такой, лейтенант?
        Скворцова немного помолчал, раздумывая.
        — Я по этой дороге ездил — раз пятьдесят наверное. Первый раз я еду — и по мне никто не стреляет. Вот и думай — к добру это или нет…

* * *

        — Дуб-три вызывает борт 018! Дуб-три вызывает борт-018!
        — Борт-018 на приеме
        — Борт-018, прошу обстановку дальше по трассе, прием!
        — Дуб-три, в пределах видимости чисто.
        — Борт-018, прошу проверить обстановку до кишлака Мармоль по дороге.
        — Дуб-три, принято, проверим как сможем.
        Вертушки прошелестели лопастями над колонной и ушли дальше. У любого, прошедшего Афганистан, звук вертолетных лопастей поднимает настроение. С вертушками намного проще, летуны не дадут в обиду, заплюют НУРСами, перепашут пулями любую, дерзнувшую огрызнуться огнем вершину. Пленные духи часто говорили: мы не так боимся вас, как боимся ваших вертолетов. Правда, в последнее время и вертолетчикам стало сложнее работать — к сварке[101 - Сварка  - чаще всего это китайский ДШК, иногда спаренный. Попадались в качестве зенитных Браунинг М2, более современные китайские «крупняки», советские ЗПУ-2 и ЗПУ-4. Слава Аллаху, у духов почти не было трофейных Утесов  - с этим пулеметом, которые штатно оснащаются восьмикратным оптическим прицелом, можно было натворить дел. Были также 20 мм швейцарские Эрликоны, они использовались в системе обороны укрепрайонов. Такое ПВО было опасно для любых типов вертолетов, обычный транспортник Ми-8 пробивался пулей крупняка насквозь. В то же время у нас бронированный донельзя Ка-50 был готов в 1982 году по планеру и пушке. Но в Афганистан его не отправляли, ждали пока сработают
доселе невиданный противотанковый ракетный комплекс с дальностью боя десять километров. Навесили бы четыре блока НУРС, сделали бы партию штук 50 и отправили бы в Афган  - сколько бы жизней тем самым спасли бы. Ка-50 ни одной из существующих систем ПВО духов  - кроме разве что Стингеров, и то не факт  - сбить было невозможно, он мог бы летать над горами безнаказанно и методично смешивать с землей все что шевелится.], известному врагу вертолетчиков прибавились Стингеры, поставляемые американцами духам. Вертолетам приходилось либо уходить на предельные высоты, откуда они не могли оказать действенную поддержку — либо работать у самой земли нарываясь на смертельный пулеметный огонь. Но летчики, как и все воины советской армии, продолжали воевать, отдавать свой интернациональный долг — хотя откуда этот долг взялся, кто успел нахватать долгов — они сказать не могли.
        Но все равно воевали.
        — Колонне — стоп!  — сказал Скворцов, когда до поворота осталось совсем немного. В этих местах он ориентировался и без карты, хотя бывал — в основном ночью.
        Будимов наклонился вниз к люку, передать указание — и колонна постепенно, словно нехотя — остановилась на пыльной афганской дороге, совсем недалеко от того места где она делилась надвое, отторгая из своего полноводного русла небольшой ручеек дрянной провинциальной дороги, ведущей в кишлак Мармоль.
        — Занимай оборону — спокойно сказал Скворцов — вышли посты вон туда, там у духов подготовленные позиции. Занимай их первым иначе рано или поздно — обстреляют. Разворачивай АГС, прямо с брони работай если что.
        — Добро. Позывные давай сверим. Я как Дуб-три работать буду, частота обычная.
        — Лейтенант немного подумал
        — А чего хитрого. «Коробочка один» обзовемся.
        — Добро, Коробочка-один. Удачи.
        — Тебе не кашлять.

* * *

        Колонна вползала в кишлак…
        Кишлак был как и все горные кишлаки — маленьким, бедным, живущим в основной контрабандой да тем, что удастся собрать с нищих огородов, на которые землю с долины носили на ослах, да на собственной спине. Скворцов всегда поражался — как этим люди так могут жить, и почему они сражаются. За что они сражаются — за право жить, как живут сейчас? Ведь афганский космонавт — в космос летит[102 - Это действительно было так, афганский космонавт побывал в космосе. Многие афганцы сейчас очень сильно раскаиваются в том что сражались с нами. Не раз, уже после оккупации международной коалицией, простые афганцы говорили русским  - вы тут построили это, это, это и это  - а американцы  - только вот это. Но разница видна только на расстоянии и сделанного  - уже не воротишь. Что такое «Талибан» и «ваххабизм»  - афганцы тоже не знали тогда, даже те кто воевали с нами.].
        Скопище глиняных мазанок, глухие, мрачные дувалы, кривые улочки, с гуляющим в них эхом от моторов БТР. Ни одной антенны, ни одного человека — встречают гостей здесь всегда так, скрываются где могут. Для местных крестьян нет друзей, есть только враги. Друзья — это твой родное племя, все остальные — враги, ничего хорошего от них ждать не приходится. Особенно если пришельцы — с оружием и на ревущей, плюющейся дымом бронетехнике.
        Первым делом — заняли позиции на площади. Кишлак казался как будто вымершим — и это было не к добру…
        — Внимание. Распределиться по секторам, вести наблюдение!

        Как хреново, что вокруг — с миру по нитке. Были бы свои — на месте была бы душа. Хотя — какое к черту на месте, когда голову суем в петлю.
        И еще этот наливник, вспыхнет — тогда вообще…

        — Пустота. Нет ни птиц ни скота — только террасы с натасканной поколениями дехкан землей. Они таскали эту землю, кто на ослах, кто на спине — пару десятков километров только в один конец и все для того, чтобы собрать скудный, политый потом урожай на своих грядках. А потом половину, а то и больше — они отдадут баю, хозяину этих мест. И они отдадут этот урожай, зная, что им нечего будет зимой есть самим и отдадут безропотно — потому что так делали их отцы и деды, потому что этот, веками установленный миропорядок — от Аллаха. А те, кто приходят из городов под красным флагом, кто выступает на митингах, кто призывает взять всю землю себе, кто призывает спускаться с гор, идти искать работу в городах или брать трактора и работать на тракторах — они от самого Иблиса, их устами говорит Иблис! Они покушаются на установленный самим Аллахом порядок вещей! Они воюют с теми, кто идет по пути джихада, и с ними воюют бледнолицые, шурави, сыны севера! Значит, мучительная смерть- то что они заслуживают, ведь так гласит Коран!
        Вот так. И хрен мы чего здесь изменим.
        — По фронту чисто. Движения в кишлаке не наблюдаю.
        — Слева чисто.
        — Справа чисто.
        — Склон чист, духов не наблюдаю.
        Снова, грохоча винтами, над кишлаком низко прошли вертушки. Немного отлегло — душманы боялись вертолетов как ничего другого, с вертолетами веселее, вертолеты не дадут в обиду, заплюют ракетами любую огневую точку. Если у доктора Набира нет Стингеров…
        Скворцов наклонился так, что бы его слышал механик-водитель, сам он сидел на броне — но так чтобы с нее можно было легко и быстро спрыгнуть.
        — Вперед! Медленно вперед, понимаешь?
        Водитель — афганец, но учившийся в русском училище и понимающий русский язык обрадовано закивал, показал большой палец — понял. Сам лейтенант обернулся, знаками показал держащемуся наготове Шилу, что он собирается делать. Тот ответил знаком — «понял».
        Скрежещет, осыпается по колесами гравий — каменная крошка. Местные горы — старые, избитые временем — но все еще остающиеся неприступными. Может быть, когда-нибудь эти горы раскрошатся до основания, и на этом месте будет равнина? Может быть? Только — не в этой жизни…

        Мы обречены на войну. Мы обречены сражаться в этих горах. Горы никуда не денутся, пока мы живы. Духи никуда не денутся, пока мы живы. Мы уйдем — духи пойдут за нами, война пойдет за нами. Война не оставит нас в покое.
        Пока мы не победим.

        Звук движка резонирует, отражается от горных вершин, от стен — и возвращается. Все, буквально все — дышит опасностью. Доктор Набир — не из тех, кого легко взять, это битый и травленный волк. Хитер, жесток, безжалостен. Профессионал — это признавали все, это было видно по операциям, которые он проводил — жестокий и безжалостный профессионал. Он один из немногих, кто «идейный» — это не значит, что Набир отказывается от денег, но основным мотивом его поступков является все-же ненависть. Просто удивительно, что «зеленые» связались с ним и перевербовали, а штаб в Кабуле — этому поверил. Еще неизвестно, кстати — кто кого перевербовал, бывало всякое — и агенты, до этого и год и два поставлявшие ценную информацию приводили группу в засаду. Все — зашевелившаяся зелень на склоне, шорох потревоженной каменной осыпи, на миг мелькнувшая над дувалом голова — все это может предупредить опытного и настороженного человека лоб опасности, позволить в самый последний момент увернуться, вывернуться из костлявых лап смерти.
        Несколько афганцев стояли по центру площади — маленькой, расположенной в центре кишлака, той на которой стоит низенькая местная мечеть. Было видно с улицы — они стояли плотной группой, стояли так чтобы шурави их увидели, улица была прямая и вела вверх, на площадь. Откуда они взялись — то знает только Аллах, когда они смотрели на площадь перед тем, как спуститься со склона — их здесь не было. А теперь — были.
        — Стоп машина!
        Скворцов соскочил с машины первым, стукнул по броне прикладом — командовать все равно не получится, а сам по себе он кое-что сможет сделать если что. Медленно, держа наготове автомат, двинулся навстречу стоящим рядом с мечетью афганцам. Все это походило на какой-то дикий, безумный вестерн, только афганцев было несколько человек, и оружие они сложили перед собой. Лейтенант свой автомат держал в руках, прижав локтем приклад к боку, чтобы можно было стрелять навскидку.
        Обдирая бортом дувал, БТР сдал назад, заставляя пятиться и другие машины колонны — все равно в узких улочках кишлака не развернуться и никого не защитить, а свобода маневра нужна. Если с самой окраины работать из КПВТ и маневрировать при этом — не факт что сожгут. У духов тоже не все гранатометчики — снайперы, скорее наоборот.
        Дувалы. Пыльная, идущая вверх к мечети улица. Нищая желтизна домов, зловещая тишина…
        Топот — сзади. Оглянулся — афганцы, двое. Из колонны. Нарушили приказ, ломанулись вперед. Партядро, блин, один наверное переводчик. Все эти пяртядра… не мучались бы с ними, только проблемы от них. Где они есть — там есть, а где нету — так и не надо, пусть люди живут как веками жили до этого. Не воюют — и ладно. Ну, нет тут пролетариата, чтобы идеалами коммунизма проникся, нету…
        Третий — ГБшник. С ними бежит. Этот-то куда сунулся, мудак…
        Один из афганцев шагнул чуть вперед. Крепкий лет сорока, заросший бородой. Какие-то четки в руке. Ни дать ни взять — Абдулла из Белого солнца пустыни. Судя по всему, это и есть доктор Набир. Бывший офицер афганской армии, халькист, при Дауде учился в Советском союзе, в училище. Потом сбежал — во время кармалевских чисток, когда гребли всех поголовно, как незадолго до этого гребли сторонников самого Кармаля. Теперь вольная птица, дукандор, несколько дуканов у него здесь и в Пакистане. Умный, сволочь, деньги в дело в торговлю вкладывает. А мы дураки — плодим врагов на ровном месте.
        — Вы доктор Набир?  — Скворцов остановился за несколько метров от него, спросил по-русски
        — Набир-шах[103 - Приставка « -шах» говорит о многом, вряд ли бандит Набир имел право на такую приставку к имени.]…  — церемонно сказал афганец, будто он не сдается, а принимает капитуляцию поверженного противника.
        Что-то залопотал на пушту афганец — но Набир не слушал его, даже не обращал на него внимания — будто муха жужжит — отмахнулся и все. Ему был интересен именно русский.
        — Это вся твоя банда, Набир-шах?
        — Первым сдаемся мы. Потом — остальные. Такова договоренность.
        Скворцов сделал пару шагов вперед, подобрал с земли автомат, положенный перед ним Набир-Шахом. Дешевая китайская дрянь, такую обычно дают новобранцам, их не жалко если и пропадут. После нескольких магазинов начинает клинить. Неужели, у главаря крупной и опасной банды такое дешевое, никуда не годное оружие?
        Набир-шах что-то крикнул — и из-за дувалов начали выходить остальные, один за другим, складывая оружие в кучу между ними — русским воином и афганским бандитом…

* * *

        Дальше — все пошло по плану. Обычная сдача, проходили не раз и не два. У мечети поставили наливник, начали раздавать керосин. Керосин в Афганистане стоит дорого, потому что в сельской местности керосинка, керосиновая лампа — основной осветительный прибор. Приехавшие шурави щедро лили остро пахнущую жидкость в подставленные емкости и не брали за нее денег — для афганцев это было дико до беспредела. Но — бери, пока дают и афганцы все шли и шли за подношением от безбожников. Так они и брали, керосин, деньги, муку, листовки — но остановит ли это подношение, память о даре шурави, когда придут в кишлак бандиты и начнут набирать людей, чтобы идти и забить колонну на трассе?
        Навряд ли…
        Чуть в стороне работал госпиталь. Маленький, всего в одном КУНГе на базе Зил-131, но здесь испокон века не видали и такого. Здесь веками не было ни нормальных врачей, ни нормального госпиталя, все жили под Аллахом и считали, что если кто отправился в райские кущи — значит, так тому и быть, значит пришло его время. Сейчас же врачи-шурави осматривали афганцев, выстроившихся в очередь, давали лекарства, ставили первые в жизни этих простых, живущих на нищей земле крестьян диагнозы. Новая власть добралась и сюда — кстати, нередко было, что после шурави в кишлак приходили душманы и штрафовали тех, кто посмел показаться врачу-шурави.
        А перед самой мечетью поставили трибуну. Деревнная самодельная трибуна, украшенная пыльными кумачовыми тряпками, на которых белым было написано непонятно что. Конечно же, советский «упал-намоченный» не удержался от того, чтобы толкнуть речь перед малограмотными афганцами. Получалось это у него плохо тем более с бодуна — но он старался…
        Скворцову на все на это было тошно смотреть. Что-то глупое и бессмысленное было в этом во всем, что-то неправильное. И кривляния едва пришедшего в себя после выпитого партейного на трибуне, и раздача керосина, и сдача духов с дешевыми автоматами — их же им и вернули, переписав номера, теперь это был местный отряд самообороны. Разве так ведется война? Нет, разве так ведется война? Разве так вели себя наши деды в сорок четвертом? Освободив свою страну, они вступили на территорию Европы как победители, и погнали врага до самого его логова. Разве можно было себе представить, что какие-то местные фашистские выкормыши, например, на Украине, вот так вот сдаются, им возвращают их же оружие и делают вид, что они теперь охраняют советскую власть в районе?
        А этот дикий страх перед границей? Не дай Аллах бомба или ракета упадет на Пакистан — погон лишишься. И это при том, что пакистанцы страха перед границей не испытывают, бывали случаи, когда и самолеты их не только залетали на афганскую территорию, но и бомбовые удары наносили и вертолетные десанты высаживали. Все это было! Что же это за война такая, когда им можно все, нам — ничего. Разве наши деды остановились на границе, сказав, что по ту сторону — чужое государство со своим суверенитетом. Да, фашистское, да если его не уничтожить оно еще раз нападет. Ну и что? Суверенитет, международное право. Даже американцы совсем недавно, во Вьетнаме наплевали на него, действовали в Лаосе в Камбодже, бомбили Северный Вьетнам. Что же мы то боимся?
        А военная прокуратура? Интересно в сорок третьем после рейда группу НКВДшников также встречал военный прокурор?
        — У вас всегда так?
        Скворцов осмотрел на подошедшего КГБшника из охраны дико смотревшегося в своем черном костюме на фоне всего этого. Так же дико, поверх пиждака смотрела трофейная разгрузка, набитая во все дыры и автомат АКС-74У со смотанными синей изолентой магазинами. Где взять-то успел?
        — Бывает и еще круче…
        КГБшник — какой-то смазанный, непонятный, с липкими глазами, по-свойски усмехнулся.
        — Это как?
        — Это… Это когда один и тот же отряд переходит на нашу сторону раз в год. Когда к зиме дело, зеленки нет и воевать в холоде неохота — их командир прозревает, раскаивается и идет в местный ХАД. Переходит на сторону народной власти. Зимой на казенных харчах сидит, а как весна, зеленка — так ищи его свищи. До следующей осени.
        — Весело…  — КГБшник достал бело-красную пачку Мальборо — куришь?
        — Нет.
        — Напрасно — КГБшник вытряхнул сигарету, смачно затянулся — тут у вас вообще весело. В дуканах ассортимент как при коммунизме. Я вчера вышел…
        Внезапно Скворцов понял, что давно не видно Шила. Он был на машине, остался прикрывать, потом он его видел около мобильного госпиталя — не иначе ищет где спирта тиснуть, паразит. А потом…
        Лейтенант начал поворачиваться — но ГБшник был уже рядом. Щелчок, какой-то треск — и яркая вспышка перед глазами…

* * *

        Они уже обосновались, заняли позиции и даже успели как-то окопаться — когда началось. Истошный, выворачивающий душу, нарастающий тонкий свист — и совсем недалеко от бронетранспортеров, прямо на трассе встал черный, с желтыми мимолетными просверками, султан минометного разрыва.
        — К бою!
        Новичков в составе боевого охранения колонны не было, все как минимум год отслужили, и что делать — знали и без команды. Рассредоточились, заняли позиции, залегли. Бэтр сдал чуть назад, наводчик освободил стопоры башни, готовясь стрелять.
        — Откуда? Откуда бьют?
        И новые султаны разрывов, один за другим, все ближе и ближе. Чей то крик, срывающийся на истошный визг. Кого-то все-таки зацепило осколками мины…
        Придерживая бьющую по боку брезентовую сумку с красным крестом, мимо бэтра неуклюже пробежал фельдшер.
        Бесстрашно сидевший на броне капитан — осколков можно было нахвататься на милую душу — склонился в люк
        — По левому флагу работай! С ПКТ, понял!? Я наведу, как увижу! Только наших не задень, они на час сидят. Работай по левому флангу, б…ь!
        — Есть!
        Затарахтел ПКТ, к нему в укладке патронов много, две тысячи — пусть работает. Хоть как то прикроет. Судя по всему, здесь никого нет кроме наводчика, который где-то спрятался, с. а такая и наводит на них минометы. Его надо найти и изничтожить. Но сначала надо выйти на связь с группой, которая в кишлаке — если их там прижали, то им там не в пример хуже.
        Капитан соскочил с брони, оставил тарахтящий пулеметом бронник, пробежал к машине, где была рация. Оттолкнул суматошно орущего что-то в трубку связиста
        — Дай! Дуб вызывает Коробочку-один. Дуб вызывает Коробочку-один. Коробочка один, так в душу мать!
        Связь — то ли глушат, то ли просто горы экранируют. Связь, чтоб ее — никогда не бывает, когда она нужна.
        — С кем оборался[104 - оборался — то есть установил связь. Это выражение пошло, потому что связи часто не было вообще и контакт устанавливали голосом, орали изо всех сил.]?!  — подбежал еще один советский, советник у этих… бачабозов.
        — Блок дальше по трасе! Восемь кэмэ до них! Сейчас бронегруппа к нам пойдет, четыре коробочки. И вертушки подойдут.
        — Обещанного три года ждут!
        Гулко бабахнул КПВТ — раз, потом еще раз. Бросив гарнитуру рации, капитан побежал обратно к плюющейся огнем броне.
        — Тащ капитан, мы его накрыли! Вот там сидел, п…р!  — один из взводных тыкал пальцем куда то в сторону гор, показывая на не пойми что на склоне.
        — Выдвигаемся! Бери Чурило и за нами! Быстро!
        — Есть!  — взводный побежал к своей коробочке.
        Механ, предчувствуя дело, высунул голову из люка.
        — Выдвигаемся. Давай на дорогу и сворачивай на Мармоль!  — до капитана что-то дошло — кого вы там грохнули?!
        — Да наводчика, тащ капитан! Побежал — мы его из крупняка и накрыли!
        — Давай быстрее!
        — Есть!
        Испустив из выхлопных труб клубы серого, вонючего дыма бэтр медленно тронулся с места, захрустел камнями, выруливая на дорогу. Капитан оглянулся — второй бэтр, облепленный бойцами, двигался следом.

        Ну, теперь только пронеси. Если в ущелье засада — забьют без вариантов, ни летуны не успеют, ни бронегруппа. А тех, что в кишлак пошли — поди уже забили. Черт бы побрал всех этих духов и перемирия с ними, выстроить — и из пулемета…

        К повороту выскочили достаточно быстро, дорога была накатанной и машины шли ходко…
        — Стой! Стой, чтоб тебя!
        Своим ребристым рылом бэтр чуть не смял легковушку, возглавлявшую колонну. Волга! Твою мать, Волга! За ней пылил УАЗ и один из грузовиков.
        — Перекрывай! Перекрывай дорогу!
        Водила ничего не понял — но бэтр подался вбок, закрыл проезд.
        — Стой, с. а!
        Из головной машины вывалился гэбист — какой-то разодранный, без пиджака, без автомата.
        — Пропустить! Ты что, о…л, с. а, пропустить! Сдай назад!
        От полноты чувств гэбист врезал кулаком по броне — успел, прежде чем отлететь на капот Волги.
        — Где?!  — озверевший капитан не говорил он хрипел — где, гнида?! Где ты их оставил, падла!?
        — Пропустить! Пропустить, вы что себе позволяете, тов…
        Озверевший капитан в один прыжок оказался рядом с задней дверью Волги, на время отпустив гэбиста. С размаху, с наслаждением, какого он не получал уже давно — саданул со всей силы по дверце ногой, опрокидывая назад в салон зашедшегося в истошном визге партбосса. Полегчало на душе аж, как это дерьмо отоварил. Капитан развернулся, подхватил только пришедшего в себя гэбешника, с силой приложил спиной о броню — раз, другой, третий. Подчиненные наблюдали с интересом — но не вмешивались.
        — Где ты их оставил, п. р?! Говори, мозги вышибу!
        — Там в кишлаке…
        — Ты их бросил, гнида!
        — Мы сами… выскочили едва…
        — Падаль, с…а, мразь!  — капитан бросил и так извалянного гэбэшника на землю, от души ударил сапогом — раз другой, третий, стараясь попасть по почкам. Он знал — что уже не простят, что навешают всех собак, свалят на него проваленную операцию и погибший личный состав — и отправят в зону. Если не грохнут — по тихой, тут и такое бывало. И поэтому он решил отыграться — раз и навсегда, вкладывая в эти пинки всю ненависть и презрение к жирной тыловой швали, к пьяным партейцам, ездящим сюда за медалями, в тыловым крысам, чистеньким, только и способным в критической ситуации — бросить своего и смыться. Если и сидеть — так сидеть за что-то, за дело, отвести душу напоследок. И он отводил — пинками, матюгами, выхаркивая из души грязь ругательствами и с каждым матюком, с каждым пинком ощущая, как все то мерзкое, грешное, вся грязь, вся накипь войны — уходит, оставляет, покидает его. Хорошо бы навсегда…
        Сильным пинком капитан сбросил потерявшего сознание гэбиста с дороги — давить он его все же не хотел, не хотел брать грех на душу.
        — Освободил дорогу!
        Ошалевший от произошедшего на его глазах святотатства водила Волги счел за лучшее газануть — и съехать в кювет, остальные шарахнулись кто куда. Вот пусть и сидят тут в кювете. И ждут, кто первым подоспеет. То ли вышедшая с ближайшего ПВД[105 - ПВД — пункт временной дислокации.] мангруппа на броне — то ли душары местные. Душарики то сейчас страсть как злые — особенно если учесть, как им вломили только что там у дороги. Вот и посмотрим, дорогие товарищи, как вы им будете про преимущества развитого социализма речь толкать. Слабо?
        Капитан заскочил на броню — нет, не заскочил, взлетел как птица.
        — Вперед! Пошел, пошел!

* * *

        Дорога до кишлака — километров семь, но идти их можно целую вечность, теряя людей и машины, истекая кровь и горящим бензином. Эти километры вырублены в скалах — иногда тут с трудом протискивается даже грузовик, что уж говорить о бронетранспортере. Дорога прихотливая — то ныряет вверх, то вниз. И все это время то с одной стороны то с обеих — скалы, треклятые скалы на которых местные научились маскироваться так, что пока не наступишь — не заметишь.
        Очередь рассыпалась искрами по броне, когда они уже втянулись в серпантин, прошли три четверти пути и выходили к кишлаку. Их уже ждали.
        Водила встал — придурок! Если обстрел — надо топить со всех сил, на это и рассчитывают — остановить колонну. Встал сам — и тормознул остальных.
        — Гони!
        Бронник дернулся — и заглох. Надо было драться.
        — Левее ствол! Левее, с. а, освободи стопоры башни!
        Афганец то ли понял, то ли по наитию — сделал то что нужно, освободил стопоры, чтобы можно было наводить пулемет вручную. Капитан не стал стрелять из своего автомата — он обхватил ствол КПВТ, толстый, с человеческую руку, с усилием и уже под пулями провернул башню, наводя пулемет на врага. Только после этого он соскочил с брони, спасаясь от летящих пуль.
        Загрохотал КПВТ, сметая тяжелыми, раскалывающими камни пулями душманскую падаль — и одновременно словно мячик шаровой молнии скользнул перед самым носом бэтра, прошел мимо и лопнул кусом разрыва на противоположном склоне. Духовский гранатометчик нормально прицелиться не смог, мешал плотный прикрывающий огонь пехоты — но рано или поздно все равно зацепят, просто по закону подлости и больших чисел.
        Шум винтов перекрыл грохот перестрелки почти моментально — вертолетчики рискнули, подобрались непонятно откуда. Смертельно рискнули, подбираясь на предельно низкой, чтобы горные хребты экранировал шум винтов, не спугнули моджахедов. Раньше в начале восьмидесятых так летали часто, сейчас, после появления у душков ДШК и Стингеров так рисковать было запрещено — но они рискнули. И выиграли — огненные стрелы НУРСов распороли каменный склон, разрывая на куски вовсе не бесплотные тела не успевших смотаться духов. Еще один, последний из остававшихся в живых гранатометчик, уже зарядивший РПГ и собиравшийся пустить свою огненную стрелу по замершему внизу на дороге стальному жуку прицелился по вертолету, висящему совсем рядом — но нажать на спуск не успел. Пилот второго МИ-24 чуть довернул машину — и короткая очередь скорострельного ЯКБ перерезала духа пополам.
        — А!! С. и! Получили!
        Адреналин плескался ведрами, после этого бывает жестокий отходняк — но здесь и сейчас они победили. Победили, порвали, сделали этих тварей, сохранили свой счет и помножили счет духов. Здесь и сейчас они были победителями — и что бы не случилось потом — эту победу отнять у них никто не сможет…

* * *

        Старый афганский бронетранспортер стоял на самой окраине кишлака, с открытыми люками. Он уже догорел, гореть было нечему. Душки конечно же постарались — забрали все что можно было забрать: все из укладки в том числе АГС-17, который должен быть в каждом БТР, взяли трофейное оружие, взяли пулеметные патроны из укладки — все это по военным меркам обладает немалой ценностью. Времени куражиться над пленными, как они это умеют делать — красный тюльпан или что-то в этом роде — не было, но что успели — сделали, твари. Прямо у выгоревших до корда, еще исходящих тяжелым, черным, вонючим дымом скатов в ряд стояли отрезанные головы. Больше десятка.
        Капитан не мог командовать. Командование принял на себя один из лейтенантов — он командовал, организовывал зачистку села, прочесывание — все это нужно было сделать как можно быстрее. А капитан… а капитан медленно, как слепой, подошел к обгоревшему БТР, сел рядом с ним и обхватив руками голову закачался в каком-то безумном экстазе, словно молясь неведомому и кровавому Богу. Богу войны.
        Он сломался.

        Подмосковье. Апрель 1987 года

        Весна в этом году выдалась на удивление ранней. Где-то до двадцатых чисел марта держались морозы — а потом как прорвало. К средине апреля уже отшумели ручьи, отзвенела капель — и исходящая паром черная, жирная земля ждала пахаря, чтобы тот вонзил в нее плуг, и осеменил золотистым семенем — чтобы осенью земля могла вознаградить его за труд тяжелыми, наполненными зерном хлебными колосьями…
        Старик был здесь. Он был странным, этот старик, очень странным. Сейчас он жил в деревне, бобылем, держал корову и находил утешение в простом крестьянском труде. Он так и не вернулся в госбезопасность после того как его освободили из лагеря в сорок первом по приказу Вождя, признав, что обвинения в его адрес были целиком ложными. Вместо этого он пошел на фронт простым солдатом и честно отвоевал всю войну, закончив ее в Праге. Судьба словно хранила этого старика — ни одной царапины за все время войны, хотя вне передовой он бывал редко. Он отказался вернуться во власть и потом, уехал в деревню, не стал даже председателем колхоза — так и работал простым агрономом. Нет, он не был озлоблен на власть, незаслуженно покаравшую его и едва не расстрелявшую. Просто он не хотел больше этой власти. Он не хотел больше никакой власти.
        Но до сих пор на этом свете были люди, которые знали. Которые — помнили. И которые — навещали старика…
        Черная Волга с номерами «МОС» свернула на обочину проселочной грунтовой дороги, остановилась рядом со старым колхозным УАЗом. УАЗ стоял у самого края дороги — а у забрызганной грязью по самую крышу машины, на каком-то пеньке сидел старик в грязной телогрейке. Он не курил — так и не приобрел этой пагубной привычки ни в лагере, ни потом в колхозе, где курили все поголовно — он просто сидел и смотрел куда-то вдаль, положив на колени свои крестьянские мозолистые реки.
        Водитель Волги все-таки преодолел с честью раскисшую грунтовку — а между тем там было и такое место, в котором неопытный водитель мог «сесть» по крышу, потом только трактором и сковырнешь. В России две беды — и одна постоянно борется с другой.
        Затормозив в нескольких метрах от УАЗа, водитель Волги покинул машину. Дородный, средних лет, в шикарном финском костюме, со старомодными очками — круглые стекла без оправы — он направился к старику прямо по всей грязи не обращая внимание на то, что шматки грязи попадают на штанины брюк, а туфли уже измазаны грязью напрочь.
        Старик не подал ему руки, да он и не протянул ему руку. Просто он встал рядом со стариком и уставился туда же, куда и старик — на заканчивающийся перелеском косогор, на жирную, отходящую от зимнего сна землю.
        — Мы начинаем…  — тихо сказал он
        Старик гулко откашлялся — подхваченный в лагере туберкулез преследовал его всю оставшуюся жизнь
        — Когда?
        — Наверное к зиме. Как все организуем.
        Старик наклонился вперед, подхватил ком земли, начал разминать его мозолистыми пальцами
        — Земля сыровата еще…  — сказал старик, словно думая вслух — сеять рано. Подождать еще дней десять, и тогда…
        — Вы ничего не скажете?
        Старик бросил остатки земли, вытер руку о грязную полу ватника
        — А что тебе сказать, Саша…  — он обратился к своему собеседнику по имени, потому что знал его с четырех лет — ты сам все решил. Можно было бы сказать — Бог тебе судья — да я неверующий. Пожелаю как на фронте — удачи.
        — Мы правы? Скажите — мы правы?
        Старик покачал головой
        — И да и нет, Саша. И да и нет. Нынешний первый… он ведь не с Марса прилетел, согласись. Кто-то его воспитывал, растил, кто-то по служебной лестнице продвигал. Ты думаешь, он один такой, убрать его — и все?
        — А как в тридцатые порядок наводили?
        — В тридцатые… Знаешь… многие неправильно оценивают тридцатые. Мол, все на страхе держалось. На репрессиях. Чуть что — и пятьдесят восьмая. Дураки они… Разве можно целое государство, целый народ в страхе держать? Возьми меня. Ты думаешь, я не знал, что надо мной тучи сгущаются? Знал. Ты думаешь, я не смог бы сделать так, чтобы ни Сталина, ни Ежова, ни Молотова — никого из них на свете не было бы. Смог бы… Подо мной ведь профессионалы были. Профессионалы, Сашенька, каких и нет сейчас. Сейчас так, сад детский. Тот же Рамирес — он ведь по Гитлеру готовился. Операцию в последний момент отменили. А ведь мы тогда его считай, на позицию вывели, стреляй — не хочу. Не уйти, правда, было потом — но они и к этому были готовы, пожертвовать собой ради коммунистических идеалов, не задумавшись ни на секунду, правильно это или нет. Можно было бы и Усатого точно также… никакая охрана не справилась бы. Но мы ведь верили Саша. Верили в то, что все что происходит — правильно. Понимаешь, правильно! Даже если в какой-то момент неправильно поступили с тобой, то в целом все — правильно! Что все учтено. А сейчас веры нет.
Люди не верят, понимаешь? Нет, не понимаешь.
        — Понимаю…
        — Не понимаешь. И никто из твоего поколения — не понимает. Вы в безверии родились, оттого и докатились до такого. Горбачев — то всего лишь закономерный итог безверия. Чем громче слова с трибун — тем подлее и страшнее дела. Причем всюду — сверху — донизу. Вот у нас в мехпарке слесаря. На работе ты не гость — унеси хотя бы гвоздь. Они ведь все такие. А это — самый низ. Слесарь гвоздь уносит. Первый секретарь обкома во взятках погряз. Генеральный секретарь партии страной торгует. Понимаешь, каков народ такова и власть — редко бывает по-иному. И слесаря, и секретаря обкома нынешняя власть очень даже устраивает.
        — Так что же… Ничего не делать?
        — Почему ничего не делать? Делать, Сашенька, делать. Какова бы Родина не была — но она все же лучше, чем чужбина. Делать надо. Задумайся над тем, что ты будешь делать потом.
        — А что — потом?
        — Вот и думай — что? Что ты будешь делать потом. Тем, кто родился в безверии — веру то ты уже не вернешь. А значит — и то, что сделали в тридцатых, сейчас — невозможно сделать. Делай по-умному, ищи умных людей, хорошо ищи. Ищи и давай им свободу. У нас очень умный народ, Саша. Он лошадь подковать не может как следует, а блоху — только так. Вот и ищи таких людей. Усатый в свое время не нашел, смурной был человек, жестокий — вот и довели страну. Это ведь он виноват, что после него — никого умнее Никитки не нашлось. Помни про это и не повторяй ошибок. Гайки не закручивай до упора. Сорвешь резьбу.
        — Я понял…  — сказал гость после долгого молчания
        — Надеюсь…  — усмехнулся старик — не скатись только в ежовщину. Страшное это преступление, Саша. Страшное. На всех на нас оно — и будет до конца жизни нашей. На всех, кто тогда не возвысил голос. Не остановил.
        — Спасибо, дядя Костя.
        — Да не за что. Навестил, порадовал старика. Может, заедешь, перекусишь. У меня то — всяко полезнее, чем даже в цэковской столовой
        — Да нет, дядя Костя. Времени нет.
        — Ну, тогда езжай. Удачи…

        Пакистан, пограничная зона. Кишлак

        03 ОКТЯБРЯ 1986 ГОДА
        — Тебя на чем поймали?
        — На сигарете. Тварь…  — Шило глухо закашлялся
        — Сука…  — согласился и Скворцов.
        Они пришли в себя уже не в кишлаке — непонятно где. Но по каким-то признакам — скорее даже по наитию поняли — Пакистан. Либо самая граница, один из пограничных кишлаков. Понятно хотя бы потому, что налета с воздуха здесь совершенно не боятся.
        Они были в зиндане.
        Зиндан — это такая яма в земле, метров пять-семь глубиной. Иногда накрытая чем-то, иногда нет. Голые, отвесные стены, иногда с отрицательным углом наклона — не выбраться. В таких ямах содержались заложники, пленники, рабы…
        У них отняли все. Шнурки, пояса, ремни, срезали пуговицу со штанов. Естественно все оружие. Все, чтобы невозможно было бежать. Опытные, суки…
        — Ты что-то помнишь?  — спросил Шило
        — Нет. Даже не стреляли. А ты?
        — Тоже…
        ГБшник. Тварь. Предатель…
        Ни Скворцов ни Шило, сидя в зиндане, так и не довели свои мысли до конца. Если бы довели — стало бы все понятно и этот выезд, непонятный и плохо подготовленный, и сдающийся доктор Набир — все. Но тогда они думали, что столкнулись с предательством — а не системой.
        За ними пришли через несколько часов — а может быть, им показалось что прошло несколько часов, в то время как прошло намного меньше времени — в зиндане время течет по особенному. Кто-то с грохотом, переговариваясь на хорошо знакомом, непонятном гортанном языке сдвинул в сторону стальную решетку, накрывающую дыру зиндана…
        — Шурави! Сейчас вам веревку спустят. Попытаетесь бежать — убьем нахрен!
        Нахрен было особенно показательно — афганцы таких слов не знали
        — Делаем?  — одними губами спросил Шило
        — Нет…  — ответил Скворцов — рано…
        Сначала надо понять — где они, сколько вокруг моджахедов, чем они вооружены. Только дурак пытается сорваться с самого начала, с самого начала плена как раз надо показать покорность судьбе усыпить бдительность.
        Наверху их ждали. Двое душманов, у которых из оружия были одни лишь пистолеты. Рослые, откормленные, заросшие бородами, в дешевых противосолнечных очках — отожрались на пакистанских харчах. Еще трое духов стояли поодаль — у этих было не только два автомата, но и ручной пулемет РПД. Профессионалы! Все трое — в черных американских комбинезонах, найти который было мечтой любого советского солдата в Афганистане, ибо родная форма ни на что не годилась, три-четыре полевых выхода и можно выкидывать. Такие комбинезоны носили только наемники, «Черные аисты», прошедшие специальную подготовку.
        Умные суки… Двое — по виду афганцы, у них пистолеты, оружие для ближнего боя, если не справишься пистолетом — не справишься ничем. А эти трое — страхуют первых двух. Если двое не справятся — трое их расстреляют вместе с шурави. Они наемники, им все равно. Значит, духи знают кто они такие — иначе таких мер предосторожности не было бы.
        Чуть поодаль двоих духов стоял невзрачный, невысокий, худенький паренек в оборванной советской военной форме — скорее всего, он им и кричал. Пленный. Непонятно только то ли он сам сдался, то ли взяли. Такое часто бывало — отстал от колонны, пошел в самоволку за чарсом[106 - чарс — наркотик.]  — не сам, скорее всего, пошел, деды заставили. И стал пленным. Тут это быстро…
        То, как этот паренек смотрел на них, с какой ненавистью — от этого становилось страшно…
        Один из духов что-то заговорил, не для них, для паренька, служившего здесь переводчиком. Тот начал переводить
        — Уважаемый Набир-хан, да хранит его Аллах, желает говорить с вами. За попытку побега — смерть.
        Но Скворцова заинтересовало не это — он уловил в незнакомой речи слово «бача»[107 - Бача — мальчик, паренек изначальное значение этого слова. В отрядах моджахедов так называли тех, кто оказывал моджахедам сексуальные услуги. Такое было не редкостью, в Афганистане вообще распространен гомосексуализм из-за нехватки женщин и скотского к ним отношения.]  — и сразу стало понятно. И ненависть, и все остальное…
        Господи… На самом деле ведь, наверняка деды послали куда то. И теперь мы для него — те самые деды, из-за которых он стал тем, кем стал. Поэтому он и смотрит так на нас, и дай ему сейчас нож — на куски порежет.
        Один из душманов показал рукой направление, куда следует идти и пошел вперед. Поддерживая свои штаны, спецназовцы пошли следом.

* * *

        Доктор Набир стоял на какой-то площади, к которой вела узкая, огражденная с обеих сторон дувалами дорога, по которой они пришли на площадь. Они так и не поняли — был этот кишлак афганским или пакистанским. По дороге им не попалась ни одна женщина, ни один ребенок — кишлак вообще производил впечатление вымершего. Да и долго ли они шли — сотня метров, не больше.
        Вот теперь доктор Набир был во всей своей красе. На боку — пистолет Кольт, на другом — автомат МР-5, германский, очень точный и дорогой. Дорогой камуфляж. Охрана — несколько тех же «Черных аистов», все — с русским оружием, очень ценящимся здесь. Есть даже ПК, который держит в руках самый здоровый дух, обмотанный пулеметными лентами как революционный матрос.
        Доктор Набир-шах что-то заговорил на своем языке, прожигая взглядом пленных
        — Уважаемый Набир-шах, да продлит Аллах его года, приветствует вас в своем доме, и спрашивает, как вам его гостеприимство — перевел пленный-бача
        — Спасибо ждем теперь его в гости…  — мрачно сказал Шило. Скворцов промолчал — что-то ему не нравилось
        Когда пленный перевел, Набир-шах оглушительно захохотал, захохотал так, что противосолнечные очки упали с его переносицы на пыльную, каменистую землю.
        — Уважаемый Набир-шах, да продлит Аллах его года, ценит мужественных солдат. Он предлагает шурави сражаться на его стороне и получать за это деньги. Много денег — долларов. И американское гражданство. Набир-шаху нужны мужественные воины.
        Спецназовцы молчали. У Шила возникло непреодолимое желание отпустить-таки пояс штанов чтобы показать этим душкам все что он о них думает. Скворцов анализировал то странное ощущение, которое у него возникло на площади — и не проходило…
        Набир-шах снова заговорил
        — У вас есть время до завтра, чтобы подумать. Если вы отвергнете предложение Набир-шаха — вас будет судить шариатский суд за преступления, которые вы совершили, воюя против правоверных. Набир-шах приказал вам возвращаться в зиндан…
        И тут Скворцов понял. Оружие! У одного из духов — мало того, что автомат калибра 5,45, которым духи обычно брезгуют, но и в модификации АКС-74УБ. Бесшумный автомат которых и в спецназе то мало! Как же он мог оказаться у духа, в лагере?!
        Скворцов перевел взгляд с оружия странного духа на его самого. Тот едва заметно кивнул.
        НАШИ!

        Лэнгли, штат Виргиния. Штаб-квартира ЦРУ

        1986 ГОД
        Знаете, какая самая большая проблема в Соединенных Штатах Америки?
        Это парковка.
        Иногда даже роскошный кабинет не представляет такой ценности, как свое собственное место на парковке.
        И иногда даже такому заслуженному работнику Управления как Милтону Уордену, бывшему резиденту в ФРГ, Судане и Нигерии приходится пятнадцать минут искать место на парковке. Потому что Управление, черт его побери, превратилось в самый настоящий проходной двор. Все это дерьмо с комитетом Черча[108 - Комитет Черча — назван по имени его председателя, сенатора Фрэнка Черча, создан в 1975 году, расследовал деятельность ЦРУ. Поводами для создания этой структуры стал «Уотергейт» и сообщения о том, что ЦРУ планировало провести несколько убийств иностранных государственных лидеров. В результате работы Комитета Черча, обе палаты парламента США создали особые комитеты по разведке (Senate Select Committee on Intelligence and the House Permanent Select Committee on Intelligence). В 1980 году ЦРУ обязали постоянно отчитываться перед ними. Кроме того, в ЦРУ провели масштабную чистку.] и публичным стриптизом привело к тому, что нормальные люди из ЦРРУ уволились, а бездельники остались, потому что бездействуя, ты уж точно не нарушишь никаких прямых запретов и этических ограничений. Слово то какое придумали!
Этические ограничения! Шел бы он с этими ограничениями в … церковь[109 - Игра слов. Черч на английском — церковь.]! Там ему самое место.
        Итог — конец семидесятых про. али полностью. Так и не смогли удержать Вьетнам, хотя бы поставками вооружений и бомбовыми ударами. Потеряли Иран. Допустили убийство президента Египта Анвара Садата, одного из наиболее ценных последователей США, приобретенных в этом регионе — и не может быть чтобы русские не приложили свою руку к этому делу. Уж очень много совпадений в этом убийстве. Допустили дальнейшее проникновение коммунизма в Латинскую Америку. Хватит или еще надо?
        А теперь в ЦРУ боятся и шаг сделать. Теперь самым любимым делом в этом здании, знававшим и лучшие времена является написание бумаг — чем больше тем лучше. Теперь одним из самых больших проблем стало повальное пьянство — некоторые напивались вдрызг после работы, некоторые начинали уже на работе[110 - Прим. автора.  — Это правда. В ЦРУ того времени пили очень многие. Взять того же Олдриджа Эймса — от него ушла жена на почве пьянства и он, чтобы добыть денег на развод, пошел в советское посольство.]. И, наконец теперь Управление исповедовало «политику открытых дверей» и даже проводило экскурсии по зданию (видимо чтобы простые американцы убедились, что в этом здании работают не монстры), что мешало работы и еще меньше оставляло места на площадках для проклятой парковки.
        Припарковаться все же удалось, когда одна из машин отъехала и Уорден втиснул на освободившееся место свой Олдсмобиль. Приткнув машину пошел к лифту — крытый паркинг с подземными этажами только что построили и его уже на всех не хватало.
        — К мистеру Гейтсу — коротко сказал Уорден на посту контроля, предъявляя пропуск, который одновременно исполнял роль служебного удостоверения.
        — Придется немного подождать, сэр — сказал охранник — можете встать вот здесь.
        Охранник был темнокожим. Еще одно новшество во внутренней жизни Управления — десять лет назад такого и представить было невозможно, все черные — либо сочувствующие коммунизму, либо сами коммунисты. А сейчас…
        — Сэр, прошу — объявил охранник, кладя трубку телефона — кабинет мистера Гейтса …
        — Я знаю — перебил Уорден, внутренне раздражаясь непонятно чему. Хотя нет, понятно, просто он сам не хотел признаваться в этом даже себе.
        На этаже для высшего комсостава, на седьмом было тихо, уютно, этаж только недавно отделали какими то новомодными синтетическими покрытиями, они были и на полу и на стенах. Все было в светлых онах, в то время как двери были темные. Матово светили светильники. Тот кабинет, который ему был нужен располагался рядом с кабинетом Директора.
        Средних лет мужчина, уже начавший полнеть, увидев входящего в кабинет Уордена, улыбнулся, встал, протягивая руку
        — С переездом — поприветствовал его Уорден по-русски.
        — Спасибо — по-русски ответил хозяин кабинета, месяц назад назначенный заместитель директора ЦРУ Роберт Майкл Гейтс[111 - Роберт Майкл Гейтс, нынешний министр обороны США. И он и Уорден свободно говорили по-русски. Что же касается переезда — то это тоже было оправданное приветствие, ибо по приказу директора ЦРУ Кейси отдел по борьбе с советской угрозой переехал из Лэнгли в пригороды Вашингтона, для исключения дурного влияния.], бывший старший аналитик отдела по борьбе с советской угрозой, того самого отдела, в котором работал и сам Уорден
        В кабинете сидел еще один человек — невысокий, лысоватый, с худым, птичьим лицом. Он не представился, не протянул руки и сам Уорден тоже не счел нужным с ним здороваться. Либо из отдела кадров, либо из отдела внутренней контрразведки, либо, что намного хуже — помощник какого-нибудь сенатора из какой-нибудь комиссии. Того же Голдуотера, или не дай Бог Лихи[112 - Сенаторы Голдуотер, Лихи, Дюренбергер — реально существовавшие люди.]. Поэтому Уорден машинально сел на предложенное ему место, а в голове прокручивалась вся последняя его деятельность — он лихорадочно вспоминал, за что его можно зацепить.
        Было видно, что гость в кабинете сильно нервничает — значит не знает русский язык и не может понять, о чем идет разговор. Что же касается Гейтса и Уордена — то для них в работе свободное владение русским было обязательным и они не упускали возможность поговорить по-русски для тренировки.
        — Как босс?
        — Сегодня на месте — неопределенно ответил Гейтс
        Ни для кого не было особым секретом, что директор ЦРУ Уильям Кейси был смертельно болен, у него был обнаружен рак предстательной железы и большую часть работы директора ЦРУ исполнял за него хозяин этого кабинета. Но Кейси, старый вояка, работавший еще в УСС[113 - УСС — управление стратегических служб, предтеча ЦРУ. Кейси действительно работал там и даже забрасывался в оккупированную Гитлером Европу.], при случае еще мог дать пинка кому следует.
        Наступило неловкое молчание — разговор почему то с самого начала не клеился.
        — Как ты смотришь на то чтобы сменить кабинетную работу на что-то…  — Гейтс запнулся, подбирая слова — более волнующее кровь.
        Уорден прикинул — предлагают очередную загранку. Учитывая его опыт — не ниже чем резидентом, то есть начальником станции. Вопрос только — где?
        — Где именно?
        — Хм… ну, после Судана я думаю что у тебя не будет проблем со спартанскими условиями размещения.
        — В Судане было не так плохо. Британцы хоть и ушли оттуда — но нечто цивилизованное там осталось.
        Снова помолчал, подбирая слова, Гейтс. Видимо не подобрал — поэтому предложил напрямую.
        — Станция в Пакистане тебя устроит?
        Чего-чего, но такого Милтон Уорден, кадровый сотрудник управления вот уже более двадцати лет, не ожидал.
        — Ты хочешь от меня избавиться или как?  — спросил Уорден после того как немного улеглось.
        — Отнюдь. Ты понимаешь, какой это трамплин?
        — Если только в ад. Там можно свернуть шею не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова. Если русские танки попрут через границу…
        Директор Центральной разведки спокойно ждал, пока Уорден выговорится.
        — Как думаешь — почему названо твое имя?
        — Потому что я как бельмо на глазу?  — предположил Уорден
        — Нет, не по этому. Прочитай, потом скажешь, что думаешь.
        Первый заместитель директора кивнул сидевшему в его кабинете человеку, тот выложил на стол папку (похоже бронированная с кодовым замком, с механизмом самоуничтожения), несколько минут священнодействовал над ней, потом вскрыл находящийся в папке опечатанный конверт и выложил на стол несколько листов бумаги, не обычной, а специальной, полупрозрачной, почти невесомой. Поднесешь спичку — вспыхивает и сгорает в секунду. Еще одно достоинство такой бумаги — с нее невозможно снять копий средствами фотокопирования.
        — Прочитай. Только имей в виду — этого ты никогда не читал и не видел. Это настолько секретно, что этих папок нет даже в советском отделе, потому что к выносу из основного здания Управления они запрещены.

        Центральное разведывательное управление. Директорат разведки

        СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
        ВСКРЫТЬ ТОЛЬКО С РАЗРЕШЕНИЯ ЗАМЕСТИТЕЛЯ ДИРЕКТОРА УПРАВЛЕНИЯ
        КОПИЙ НЕ СНИМАТЬ
        ИЗ ЗДАНИЯ УПРАВЛЕНИЯ НЕ ВЫНОСИТЬ
        НЕ ДЛЯ ИНОСТРАНЦЕВ
        АГЕНТУРНОЕ ДЕЛО № А/U 11945/69
        «БУРБОН»
        …
        1851
        Источник Бурбон[114 - Думаю, многие уже догадались, о ком идет речь. Под агентурными кличками Бурбон и Цилиндр скрывался генерал ГРУ Дмитрий Поляков. До сих пор непонятно почему он пошел на предательство. Но как бы то ни было — эта мразь за двадцать лет работы на ЦРУ выдала 19 нелегалов, 150 иностранных агентов, более 1500 досье на действующих работников КГБ и ГРУ. Он же рассказал о подлинном состоянии советско-китайских отношений, что позволило американцам наладить отношения с Китаем, передал данные о новых видах вооружения Советской армии, о методах подготовки советских разведчиков. Расстрелян в 1988 году. Кстати, арестовали его после того, как его выдал Олдридж Эймс, завербованный нами крот в ЦРУ. Контрразведка же позволяла предателю работать двадцать лет и никогда не возникало никаких вопросов. Точно так же по многу лет на ЦРУ работали бывший сотрудник нью-йоркской резидентуры Кулак, оперативный фотограф ГРУ Чернов, полковник ГРУ Бохан. Ни к кому не возникало вопросов, и всех их разоблачили после того, как их выдали кроты в ЦРУ. Получается дикая ситуация — когда предателей внутри страны
разоблачает не контрразведка, а разведка. А чем тогда простите, занята контрразведка? Зачем она тогда вообще существует, если не дает результата? Это сама по себе очень интересная тема, и возможно в этом кроется разгадка того, как в последние годы жизни СССР на высоких постах оказалось столько предателей.] сообщает, что группой высокопоставленных офицеров Министерства обороны СССР, в которую входят сотрудники ГРУ ГШ МО СССР ведется активная разработка афганского подполья на предмет выявления харизматичных лидеров сопротивления и склонения их к сотрудничеству с законными властями на тех или иных условиях. Операция проводится в режиме повышенной секретности и проходит в документах под кодовым названием «Гиндукуш». Источник «Бурбон» не исключает, что операция «Гиндукуш» является частью более крупной операции стратегического уровня в этом регионе.
        Добывающим офицером передано предложение агенту попытаться добыть дополнительные сведения по операции «Гиндукуш», подтвердить или опровергнуть сообщение.
        Провести перекрестную проверку сообщения агента не представляется возможным.
        1856
        Источник Бурбон сообщает, что спецотделом ГРУ ГШ в рамках операции «Гиндукуш» ведется оперативная разработка следующих лиц:
        — Абдул Рашид Достум, руководитель т. н. «Милиции Достума», крупного вооруженного формирования действующего на территории северных провинций Афганистана.
        — Сейид Джафар Надири, командир т. н. «Дивизии исмаилитов Афганистана»
        — Ахмад Шах «Масуд» — командир крупного формирования моджахедов, действующего в т. н. «ушелье Пандшер», труднодоступном горном ущелье, имеющем стратегическую важность в этом регионе.
        По сообщению источника, особое значение спецотделом ГРУ придается развитие контактов с Ахмад Шахом Масудом. Сам А.Ш.М. в 1982 году объявил перемирие с властями, неоднократно впрочем нарушающееся, склонен к независимой политике, избегает подчиняться указаниям из Пакистана, решениям руководящих органов движения сопротивления моджахедов. В окружении Масуда находятся русские пленные, служащие ему личной охраной и военными советниками, часть из которых является офицерами ГРУ, внедренными в окружение Масуда. По предположению источника, срывы попыток ликвидировать Масуда силами КГБ СССР и агентуры афганского ХАД непосредственно связаны с активным противодействием этому ГРУ ГШ МО СССР.
        Добывающим офицером передано предложение агенту продолжать добывать дополнительные сведения по операции «Гиндукуш».
        Провести перекрестную проверку сообщения агента не представляется возможным.
        Уорден перечитал это, затем прочитал еще раз, третий. Передал документы их хранителю, и он с облегчением начал запихивать их обратно в папку.
        — Для чего нужен я?
        Гейтс тяжело вздохнул
        — Для противодействия, Милтон. Для противодействия.
        Уорден улыбнулся.
        — И как прикажете противодействовать? Голыми руками? Вы представляете что нужно, для того чтобы воевать с Советской армией?
        Гейтс взглянул на часы.
        — Зайдем к Директору, пока он на месте. Он, возможно, будет более убедителен, чем я.

* * *

        Директор ЦРУ обитал на том же, седьмом, самом престижном этаже, в довольно большом угловом кабинете, из него открывался отличный вид — не на унылую серятину нового офисного корпуса, не на стоянки для машин — а на лес, на голубые вестчестерские ели. Из кабинета директора Центральной разведки, который тогда занимал Гейтс как и.о. в кабинет директора ЦРУ вела отдельная, прямая дверь и можно было пройти к боссу минуя приемную и людей, которые там сидят. Чем Гейтс с Уорденом и воспользовались.
        Милтон Уорден довольно давно не был на этом этаже — ему просто нечего было здесь делать. Уже по тому что в кабинете на столе не было никаких бумаг, он понял что директор бывает в своем кабинете нечасто. А увидев директора — мучнисто-белый цвет лица, какие-то угловатые движения, тяжелая одышка он понял — все. Год максимум…
        Но глаза оставались те же. Глаза бойца, хулигана, напористые и дерзкие, с каким то вызовом. Когда Кейси назначили директором — со времен войны он не имел никакого отношения к разведдеятельности — многие подумали — очередной политический назначенец[115 - Прим. автора — так оно и было. Сам Кейси никогда не стремился стать директором ЦРУ, он целился на пост генерального прокурора — но оно уже было обещано людям вице-президента. Д. Буша, который и сам в свое время был директором ЦРУ. А Кейси надо было как-то наградить, он внес немалый вклад в победу Рейгана. Вот ему и дали должность директора ЦРУ. Просто удивительно, как бездарный актер и пустозвон Рейган сумел благодаря безумному стечению обстоятельств подобрать команду, сокрушившую СССР.]. Пустое место. Но жизнь показала — как они ошибались, Кейси оказался тем человеком, который возродил к жизни Управление после позора семидесятых. И Уорден напомнил себе — этого человека рано списывать со счетов, даже если он будет лежать на смертном одре.
        — Сэр, это…
        — Я помню, Роберт, спасибо — голос Кейси был непонятным как всегда, то громким то тихим, он не проговаривал полностью слова, он бубнил и понять то что он говорит было сложно — Милтон Уорден, бывший начальник станций в ФРГ и Нигерии. Рад вас видеть, Милт.
        Уорден пожал протянутую руку — влажную от пота и холодную.
        — Сэр…
        — Милт, как насчет миллиарда долларов?
        Уордену показалось, что он ослышался
        — Простите, сэр…
        — Миллиард долларов. Большой зеленый миллиард. Цифра с девятью нулями. Миллиард. Его я дам вам если вы выполните для меня работу. Понятно?
        — Боюсь не совсем, сэр — осторожно ответил Уорден
        — Что тут непонятного. Я даю вам миллиард долларов, и вы отправляетесь делать для меня работу. Миллиард долларов. Плюс всемерная моя поддержка. Плюс любое оборудование, какое вы только закажете. И никаких ограничений. Никто не будет стоять у вас над душой. Никто не будет вам указывать, как вам выполнять свою работу. Миллиард долларов на поддержку движения сопротивления советской оккупации Афганистана.
        Никто и никогда не выделял на одну операцию столько денег и все это знали. Все управление знало — в какое дерьмо приходилось окунаться для того, чтобы выбить даже пять миллионов долларов для контрас, и предоставление миллиарда было чем-то нереальным. Запредельным.
        Несмотря на то, что в последнее время Уорден немного… сбавил темп — он все равно общался с коллегами по управлению: с Юхневичем, Фуллером, Дьюи Клэриджем и знал о постигшем Управление позоре. Господи, неужели КГБшникам так же приходится унижаться? Воистину, стоит работать на другой стороне только чтобы не вляпываться в дерьмо. После того, как Стэна Тернера на посту директора ЦРУ сменил Уильям Кейси — управление хоть немного воспряло. «Можем и сделаем» — таков был девиз обновленного управления, в то время как при Тернере девиз был «Не сметь». Но комитеты по разведке — что Сената, что Конгресса, столкнувшись с непокорным ЦРУ просто встали на дыбы. Голдуотер еще хоть что-то понимал. Новые — Дэвид Дюренбергер и особенно его заместитель, сенатор-демократ из Вермонта, долговязый Патрик Лихи не хотели ничего понимать, они просто хотели уничтожить ЦРУ. ЦРУ было одним из самых эффективных инструментов политики команды Рейгана, мечом американской политики. Раз так — его надо уничтожить, провал Мондейла на выборах не должен остаться без ответа.
        ЦРУ шло с протянутой рукой. Одно то, как собирали деньги для контрас, могло служить основой для юмористического фильма. Или для трагедии, кому как по вкусу. Шестьдесят пять тысяч долларов в виде транспортного самолета для перевозки оружия пожертвовал Джон Курс, президент фирмы Курс, выпускающей самое известное на американском континенте пиво. Десять миллионов дал султан Брунея, пятнадцать — правительство Саудовской Аравии. А как решались проблемы с американскими заложниками по всему Ближнему Востоку? С кем только не приходилось идти на контакт — с тем же подонком Горбанифаром, у которого из десяти сказанных слов только одно было правдивым и который и сам не помнил на сколько разведок он работал. А теперь из-за этого из-за всего демократы из сената дышат в затылок, а хорошие люди, такие как Олли Норт и адмирал Пойнтдекстер, беззаветно преданные Америке, вынуждены собирать чемоданы. Расскажи кому в КГБ — посочувствуют. По-хорошему, как коллегам посочувствуют…
        А ведь у КГБ можно много чему поучиться. Например — как решать проблемы с заложниками. Кто-то — а русские дали в этом достойный пример. Когда в Ливане украли трех советских дипломатов — через некоторое время одному из руководителей Хезбаллы подбросили под дверь коробку. А в коробке была голова его племянника. И записка, что если дипломатов не вернут — то КГБ отрежет голову еще кому-нибудь. Буквально на следующий день троих советских дипломатов выбросили из машины в нескольких кварталах от здания советского посольства. Сказали что это — жест доброй воли. А сколько заложников — американцев по году и больше сидят? А если вспомнить как резидента в Ливане Бакли похитили и кожу сняли?
        Миллиард долларов…
        Миллиард долларов — это больше смахивало на дурацкую шутку, неуместную здесь, в кабинете главы американского разведсообщества.

* * *

        — Сэр, вы хотите сказать…
        — Я хочу сказать, что у меня есть работа. Есть одобрение Президента. Есть миллиард долларов. Есть согласие вояк, они поделятся добром из своих закромов. Единственно, что мне не хватает — так это крепкого парня, который возьмет все это, пойдет и сделает работу, надерет русским задницы и вышвырнет их вон. Это не мои слова, это слова Президента. Это парень — вы. Так ведь?[116 - Прим. автора — про директора ЦРУ Уильяма Кейси модно говорить многое. В том числе и плохое. Но одного у него не отнять — он был руководителем высочайшего класса; в современной России вряд ли найдется хоть один такой же менеджер на госслужбе. В этом, наверное, и заключается наша трагедия…]
        Надо было принимать решение. Милтон Уорден понимал, что предложение сделано ему не просто так, что оно тщательно готовилось. И что если он откажется — то это поставит крест на его дальнейшем продвижении по службе, что он навсегда останется кабинетным работником с очень сомнительными перспективами.
        — Это парень — я, сэр — сказал Уорден
        — Вот и отлично — улыбнулся Директор, было видно, что через силу — как нельзя лучше. Недели на сдачу дел по нынешней должности вам хватит?
        — Вполне, сэр.
        — Отлично. Вы должны понимать Милтон, что вопрос стоит так — либо мы их либо они нас. И вы будете на самом переднем фронте борьбы с русскими, в самом пекле. Я разрешаю вам обращаться непосредственно к Роберту или даже ко мне, если вам что-то будет нужно, минуя всю командную вертикаль. Только сделайте для меня работу. Вам все ясно?
        — Да, сэр.
        — Тогда по рукам.

* * *

        Когда за новоназначенным начальником станции ЦРУ в Пакистане закрылась дверь, Директор подождал пару минут потом спросил.
        — Что ты ему показал.
        — Не все — ответил Гейтс — только сообщения Бурбона. Неподтвержденные. Хватит с него и этого многие знания умножают скорбь.
        Директор подумал.
        — Наверное, ты поступил правильно. Правильно… Ты знаешь про мое обследование?
        — Да, сэр.
        — Возможно, я сюда уже не вернусь…
        Директор внимательно понаблюдал за реакцией Гейтса и вдруг улыбнулся
        — Да брось… Все мы смертны… Я мог умереть еще тридцать с лишним лет назад, в Европе. Я умираю сейчас, и не самой худшей смертью. Нас будут оценивать по делам нашим и нашим потомкам будет что вспомнить, когда они заговорят обо мне не правда ли?
        Роберт Гейтс подумал, что Директор заговаривается, бредит, такое уже бывало и это было страшное зрелище…
        Внезапно директор оборвал свою речь и хитро взглянул на своего первого заместителя
        — Думаешь, что перед тобой сидит старик, который выжил из ума?
        — Нет, сэр
        — Думаешь… И может быть — правильно думаешь. С Советами могут сражаться только безумцы. Когда меня не будет — вести все дела придется тебе. И я хочу чтобы ты запомнил одно. Ты знаешь сколько у нас друзей в СССР?
        — Да, сэр.
        — Так вот…  — директор помолчал, собираясь с мыслями — кое-кто ставит на них большие ставки. Очень большие. Ты же должен знать, что все они не стоят и десяти центов. Ты сам ведь читал информацию Бурбона о том, что творится в Афганистане?
        — Да сэр.
        — Так вот. То, что там происходит — решает очень многое. Только на войне возникают настоящие лидеры. Афганское противостояние — самый большой вызов нам. Находятся люди, которые могут идти не только против нас — но и против своих продажных и разложившихся верхов. Мы играем с русскими в шахматы, но эти люди способны подойти к шахматной доске и перевернуть ее со всеми находящимися на ней фигурами. Помни это, когда меня не будет.

* * *

        15-го декабря 1986 года, директор ЦРУ Уильям Кейси, находясь в своем кабинете, готовился к слушаниям в комитете по разведке Сената по делу Иран-Контрас. Внезапно он почувствовал себя плохо и потерял сознание, которая увезла его в Джорджтаунский госпиталь. Там у него диагностировали не только сердечный приступ, но и опухоль головного мозга. Уже в больнице произошел еще один сердечный приступ. Опухоль удалось удалить во время сложнейшей хирургической операции, но всем стало понятно — не жилец. 29 января 1987 года, Кейси посетили в госпитале Миз и Риган, доверенные лица президента. Там же, директор ЦРУ Уильям Кейси написал заявление об отставке, он был настолько плох, что писать не мог и подготовленное Мизом заявление подписала жена Кейси, София. Уильям Кейси прослужил стране на посту директора ЦРУ шесть лет и один день. В качестве его преемников предполагались бывшие сенаторы — ястребы Джон Тауэр, Поль Лэксолт или Говард Бейкер — но Рейган со своей администрацией уже сдавал позиции. Новым директором ЦРУ под жестким прессингом сенаторов-демократов, угрожающих «дать полный ход» делу «Иран-Контрас»
стал судья Уильям Вебстер, бывший директор ФБР и креатура демократов.
        Шестого мая одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года бывший директор ЦРУ Уильям Кейси скончался.

        Зиндан

        03 ОКТЯБРЯ 1986 ГОДА
        Странный дух появился через два часа. Кто-то из шестерок отодвинул в сторону решетку — и дух сделал неслыханное! Он спрыгнул! Спрыгнул в зиндан, где содержались пленные спецназовцы! Никто из духов бы такого не сделал — все равно что спрыгнуть в ад, джаханнам, в объятья к самому иблису. Даже пленных и ослабевших спецов духи смертельно боялись.
        — Стой!  — скомандовал Скворцов уже готовому броситься на духа Шилу. Ему не понравилось, как приземлился прыгнувший с пятиметровой высоты душман — почти бесшумно как кот, сразу на ноги. Так мог прыгать только человек, прошедший специальную подготовку.
        Дух встал грамотно — спиной к стене, и так чтобы видеть одновременно обоих спецназовцев. Он что — знает, что у них свободны руки? Стойка тоже была хорошо знакомой обоим спецам — по занятиям по рукопашному бою.
        — Спокойно!  — дух говорил негромко, но на чистейшем русском языке, без какого либо акцента — должность, воинское звание?
        Это что, провокация? Афганцы такого выдумать не могут. Просто ума не хватит, они могут только начать пытать. Американцы? Скорее всего американцы. Зеленый берет или что похуже. Сволочи…
        — А вот х… тебе на всю рожу!  — нагло ответил лейтенант
        Дух усмехнулся будто именно такого ответа и ждал.
        Тебе привет, лейтенант. От майора Квачи[117 - Немного подскажу. В нашей реальности это полковник Квачков, командовавший 154 ОБрСпн в 1990 -1994 годах. Потом он перешел на штабную работу и предложил концепцию создания единого Командования специальных операций на базе спецназа ГРУ с подчинением ему всех соединений армейской разведки. За это его обвинили в покушении на А.Б. Чубайса и посадили в тюрьму. Кому то очень не хочется, чтобы Русская армия усиливалась. Интересно, с чего бы это…], помнишь еще такого?
        Лейтенант молча смотрел на духа.
        — Майор просил передать, что от губы тебя никто не освобождал.
        А вот этого американцы знать не могли. Никак не могли!
        — Кто вы?  — хрипло проговорил лейтенант, стараясь говорить как можно тише.
        — Какая разница. Слушай сюда, лейт,  — времени нет. Никакого шариатского суда не будет — Набир-шах врет. Завтра тебя передадут американцам. Американцы дают за тебя сто тысяч долларов наличными и сразу любому полевому командиру, который захочет тебя продать. Обязательное условие — чтобы ты мог говорить. Очень уж они хотят с тобой поговорить. Я постараюсь тебя освободить….
        — Как?
        — Неважно. Сами целы?
        — Да как сказать… Шибануло сильно, но идти сможем. Бежать — постараемся.
        Странный душман говорил спокойно и размеренно, он стоял у стены, не двигаясь — и только опытный и очень внимательный наблюдатель сверху мог увидеть, как из левого рукава халата духа выпало что-то небольшое, какой-то сверток. Дух ловко сдвинул это ногой к стене.
        — Если не смогу — действуй по обстановке. Понял, лейт? Завтра утром будет уже поздно.
        Дух отрывисто и хрипло прокричал что-то по-пуштунски и охранники наверху зашевелились. Один из них откинул в сторону решетку, второй начал спускать вниз толстую лохматую веревку. Третий сунул в лаз ствол автомата Калашникова.
        Странный душман, обронив еще что-то, на вид металлическое, подошел к веревке, и начал без видимых усилий, пользуясь одними руками взбираться наверх. Лейтенант и Шило молча провожали его взглядом. Свирепое бородатое лицо склонилось к лазу. Душман что-то прокричал, спецназовцы никак не отреагировали. Потом сверху грохнулась стальная решетка, отрезая путь наверх.
        Шило и Скворцов просидели молча полчаса прежде чем решились. Лейтенант показал на лежащий у стены сверток, Шило кивнул на что-то, оброненное духом при подъеме. Оба глянули вверх — иногда через решетку с детским любопытством на них пялились моджахеды показывали пальцами, что-то лопотали на своем языке. Были среди них и явно не местные — арабы, которые тоже приходили посмотреть, но смотрели молча. По их глазам было нетрудно догадаться, о чем они думают и чего желают спецназовцам. Если среди местных мало попадалось тех, кто по-настоящему ненавидел шурави — то пришлые, наемники, воины джихада люто ненавидели шурави поголовно. Пуштуны никогда не были слишком религиозными, в основном они воевали потому что так решили вожди их племен. Соответственно, договорившись с вождями можно было рассчитывать, что война прекратится. Некоторые воевали, чтобы отомстить — обычай кровной мести здесь был распространен повсеместно. Но отомстив, убив одного или нескольких шурави, взяв кровь за кровь, они тоже утрачивали интерес к войне. Некоторые (многие!) воевали для того, чтобы прокормить свои, находящиеся в лагерях для
беженцев семьи, а то и потому что их семьи брали в заложники, заставляя воевать с шурави. Каждый пуштун, каждый афганский беженец имел свой путь на эту войну — но с подавляющим большинство из них можно было договориться на тех или иных условиях. А вот с наемниками, воинами джихада, теми кого доставила сюда Мактаб-аль-хидмат, с Черными аистами договориться было никак нельзя. Это были фанатики, остановить их могла только смерть.
        Лейтенант, стараясь не шуметь, стал перемещаться так, чтобы иметь возможность дотянуться до свертка рукой. Не вставая, не шумя — сделать это было сложно, тем более голова начинала кружиться и болеть при малейшем движении. Но он все-таки это сделал: миг — и сверток исчез, прижатый бедром. Лейтенант украдкой косанул вверх — нет, никто не заметил. Сидел он так удачно, что ногой подпихнул Шилу второй оброненный духом предмет.
        Выждали — еще двадцать минут. Никто ими не интересовался, даже охрана занялась поглощением своей порции плова. Тогда Скворцов решился — одними пальцами, стараясь как можно меньше двигаться размотал сверток. Ощупал то, что находилось там…
        Ё-моё…
        В свертке находилось оружие. Такое оружие, которое девяносто девять процентов военнослужащих Советской армии не то что в глаза не видели, но и не знали, что такое вообще существует. Миниатюрный двуствольный пистолетик МСП «Гроза», страшное в опытных руках оружие. Размеры его таковы, что его можно прикрыть ладонью — лейтенант умел это делать — и внезапно выстрелить. И пусть выстрелов было только два — зато каких! Гроза заряжалась специальными бесшумными патронами калибра 7,62. Пуля от автомата Калашникова вставлялась в специальный, не имеющий аналогов в мире патрон. Снаряжался он не порохом, а специальным химическим составом, способным гореть без доступа воздуха. При выстреле образовавшееся газы толкали не пулю, а специальный поршень, остававшийся после выстрела в гильзе и запирающий газам выход наружу. Вот этот поршень уже и толкал абсолютно бесшумно вылетающую из ствола пулю. Это не глушитель, глушащий звук выстрела — тут звука выстрела нет вообще как такового и это в таком миниатюрном оружии. Пуля от автомата Калашникова запутывала окончательно, потому что если ее извлекут из тела — станет
непонятно, как был произведен выстрел из автомата Калашникова так, что никто не видел автомат и не слышал выстрела. И патрон, и пистолет были настолько секретными — что приказом предписывалось собирать все стреляные гильзы и сдавать на склад. Не дай Бог потерять хоть одну — будешь раком на стрельбище стоять, пока не найдешь. В Афганистане таких вот пистолетов было … немного. А иностранные спецслужбы получили действующий образец, когда провалилось очередное покушение на Масуда и в руках душманов оказался агент ХАД с этим вот пистолетом, врученным ему сотрудниками КГБ СССР. Масуд сначала носил его на ремне, потом обменял чуть ли не на целый караван с оружием и лекарствами. Вот так вот…
        В руки Шило попало другое оружие — но тоже говорившее о том, что навестивший их «дух» имеет отношение к советскому спецназу. Уж очень специфичное это было оружие — самодельное, не состоящее даже на вооружении. Так называемый «джелалабадский клинок» — нечто среднее между старым штык-ножом к винтовке Мосина, не клинкового, а штыкового типа и зэковской заточкой. Конкретное, убойное пырялово, только и предназначенное для того, чтобы максимально быстро и эффективно убить человека воткнуть и сразу достать какие-либо жизненно важные органы. Носилось оно в своеобразных ножнах, сделанных из поливочного резинового шланга. «Джелалабадский клинок» появился как раз в пятнадцатой бригаде СПн, но в последнее время опыт перенимали и остальные бригады. Первоначально его планировали на одну операцию: в восемьдесят четвертом году усилиями ХАД и советского КГБ в один из кишлаков на афгано-пакистанской границе удалось заманить одного из самых авторитетных на тот момент боевых командиров непримиримой оппозиции, некоего Ахмада Пиши. На встречу с таким видным и уважаемым деятелем исламского джихада собрались все полевые
командиры провинции: речь должна была пойти о распределении поступающей от ЦРУ и мусульманских стран помощи оружием и деньгами. Поскольку ни один полевой командир не доверял другому, поскольку все понимали что во время дележки денег у кого-нибудь может возникнуть великолепная идея уменьшить число претендентов на деньги — решили, что в кишлак каждый полевой командир приведет с собой только четырех человек и не больше. Остальные же члены бандформирование расположатся не ближе пяти километров от кишлака и будут его охранять. А поскольку четыре человека это мало — каждый полевой командир взял самых лучших из имевшихся у него боевиков. В итоге — в кишлак вошли 60 наиболее опасных и хорошо подготовленных душманов, до зубов вооруженных.
        Перед советским спецназом встала сложная задача. Один выстрел, неважно на внешнем ли периметре охраны внутри ли кишлака — и задание будет сорвано, а из самих спецназовцев скорее всего никто не уцелеет. Предстояло — наверное впервые в истории афганской войны — в качестве основного оружия использовать холодное. А с холодным оружием в советской армии было туговато — штык-ножи в автоматам АК с каждой новой моделью все ухудшались и качеством и самой продуманностью клинка. НР-43, знаменитые ножи разведчика образца сорок третьего года в Афганистане было не достать в общем… приплыли.
        Вот тогда в местном рембате и сделали оружие специально для этой операции, причем сделали с нуля, опираясь исключительно на опыт, здравый смысл и пожелания разведчиков. Эти ножи предназначались не для перекусывания проволоки под током или для вскрывания цинков. Они предназначались только для того чтобы убивать — и в этом качестве были лучше всех.
        И они сделали свое дело. Наутро и Пиши и всех боевиков, вошедших в кишлак нашли мертвыми. А изготовленные заточки спецназовцы начали носить собой постоянно и пользоваться все чаще и чаще, особенно во время ночных операций, когда важна скрытность. Вот такие вот две заточки сейчас и были в руках у Шила. Отточенные до блеска.
        Спецназовцы переглянулись. Подарок, сделанный им неизвестным духом сложно было переоценить. Заточек было две — не одна, а две. Понятно для чего. В спецназе ГРУ обучали особой технике передвижения по стенам. По ответной стене, к примеру крепости, стреляли из снайперской винтовки Драгунова, проделывая пулями отверстия примерно с интервалом полметра. Потом лезли, вставляя в проделанные дыры штыри, крепящие палатку или маскировочную сеть. При соответствующей подготовке на стену высотой в несколько метров абсолютно гладкую можно было забраться за пятнадцать — двадцать секунд. Здесь СВД нет — но круглыми заточенными штырями можно было проковырять в отвесной стене зиндана отверстия и ночью выбраться. Гроза даст возможность добыть более серьезное оружие — и вырваться из плена.
        — Делаем?
        — Ночью — прошептал Скворцов — когда уснут. Сразу уходим, только оружием разживемся. И штанами.

* * *

        Свет ударил через решетку, когда небо совсем потемнело и стала видна одинокая звезда — яркая, холодная, очень далекая. Где-то рядом заурчал двигатель, по хриплому, подкашливающему звуку мгновенно проснувшийся лейтенант — они заснули, чтобы набраться сил перед рывком — понял что это своя родная машина, «козел» или «буханка». Затем через решетку ударили нестерпимо яркие лучи фонарей, скрестились на скорчившихся на земляном полу пленниках.
        — Когда?
        — По команде…
        То ли их передают американцам, то ли это тот дух. А тот дух — еще тоже непонятно кто.
        Хотя тот, кто дал им оружие для побега — кем он может быть, если не другом?
        Вниз упала веревка, лохматая, с завязанными через равные промежутки узлами. Сверху что-то прокричали, переводчика на сей раз не было. Ползти вверх, когда съезжают штаны, а в кармане штанов оружие потому что больше его спрятать некуда — задача сложная. Но иначе выбраться из зиндана было нельзя…
        Выбравшись наружу, они оказались в перекрестье лучей, слепящих их — слепили фонари, слепили включенные на дальний свет фары машины, которую загнали прямо во двор.
        Тот же самый дух вступил в отмеченный ярким светом фар круг, что-то сказал на непонятном языке, показал на машину. Шило слегка подтолкнул его в спину, спрашивая «ну, что» — лейтенант отрицательно качнул головой.

        Дорога

        НОЧЬ НА 04 ОКТЯБРЯ 1986 ГОДА
        Машина и впрямь оказалась привычной — свой, до боли знакомый УАЗ, чихающий, плюющийся дымом, тряско скачущий по колдобинам. Но сейчас для них не было транспортного средства лучше чем эта неудобная, но такая родная…
        Дух негромко, так чтобы его голос едва можно было различить в рокоте мотора, заговорил как только они выехали за пределы кишлака, в котором их держали.
        — Молчать и слушать. Я подполковник Цагоев из Экрана, здесь под легендой. Все что нужно — в багажнике. Привести себя в порядок и доложить.
        В багажнике оказались два автомата АКМС, набитые во все дыры китайские трофейные разгрузки. Были там два ремня, два трофейных вшивника и трофейные же кроссовки, которые при действиях в горах намного лучше уставных сапог. Молча, сопя и стараясь переодеться как можно быстрее на тесном заднем сидении «козла» Скворцов и Шило натягивали на себя трофеи, вооружались…
        — Готовы, товарищ подполковник — негромко доложил за обоих Скворцов
        — При обстреле уходите. Это приказ.
        Больше, за все время, пока они ехали, подполковник не произнес ни слова…

* * *

        Генерал был странным.
        Они и не знали тогда, что это был генерал. Среднего роста, с резкими чертами лица, крепкий на вид. Одетый в афганскую невзрачную, но с хорошими камуфлирующими свойствами форму без знаков различия, с пистолетом Стечкина и запасными магазинами в подсумках на ремне, он не тянул больше чем на майора. Чисто выбритый, загорелый. Поражали глаза — желтые, как у кота. Сначала Скворцов даже подумал, что генерал болен, он хотел сказать ему об этом — но потом понял что желтые зрачки, а не белки глаз[118 - Желтые белки глаз — значит, человек заболел желтухой. Желтуха в Афганистане была одним из самых распространенных заболеваний.], и значит это такие глаза…
        Они ехали всю ночь — удивительно, но они проехали эту страшную дорогу, и их никто не обстрелял. Может потому что духи просто не ожидали того, что шурави поедут по горной дороге ночью. Несколько раз их останавливали на постах очумевшие советские, но проверяли документы — и пропускали. Документы у подполковника были в полнейшем порядке.
        И вот они здесь. А где — они и сами толком не понимали.
        Это была какая то воинская часть — афганская воинская часть, не советская. Часть крупная, с мехпарком, с казармами. Старые танки типа Т-62 и даже Т-55, но ухоженные, обваренные решетками[119 - Прим автора — такое было еще в Афганистане.], часть на профилактике — поставлена работа с техникой, совсем не похоже на обычную афганскую часть, где на танке ездят пока он ездит, а как перестает ездить — бегут к шурави за новым. Вместо УРАЛов и КамАЗов — гражданские ЗИЛы, перекрашенные в насыщенный зеленый с пятнами цвет, типичная машина для афганских частей. Есть и трехосные военные ЗИЛ-131, в кузовах — ДШК, Утесы, Васильки. Кажется и обычные минометы.
        Хотя видели они все это мельком — просто ехали мимо мехпарка — но Скворцов изумленно присвистнул. Кто бы ни был здесь советником — дело свое он знает крепко, даже на удивление крепко, на уровне выше обычного махры[120 - Махра — на слэнге пехота.]. Если бы вся афганская армия была такой — им бы и делать было нечего.
        Судя по косвенным признакам, он определил, что находятся они где то сильно южнее Джелалабада, наверное, в районе Кандагара.
        С генералом они встретились на ступенях казарменного здания — неказистого, двухэтажного, некрашеного. Просто привезший их дух вытянулся по стойке «смирно», и точно также вытянулись по стойке «смирно» они. Они не знали тогда этого человека с желтыми, кошачьими глазами — но каким-то чутьем поняли его уровень.
        — Привез?  — спокойно спросил желтоглазый, смотря словно сквозь них — такой у него был взгляд.
        — Так точно.
        Ни званий, ничего…
        Желтоглазый оценивающе посмотрел на Скворцова, затем на Шило. Перевел взгляд на подполковника, привезшего их.
        — Время пока есть. Поставь на довольствие и пусть спят до вечера. И сам тоже ложись. Вечером разберемся.
        — Есть!

        Картинки из прошлого. Спецполигон, севернее Карл-Маркс-Штадта

        МАЙ 1987 ГОДА
        В Германию пришла весна.
        Весна сорокового года раздельного существования двух Германий — капиталистической и социалистической. Весна — такая же как и все — бурная, радостная, несущая обновления и обещающая счастливое лето.
        Германская Демократическая Республика, как и все страны социалистического лагеря, стоявшие на самой границе, вынуждена была обеспечивать себе повышенный уровень безопасности, тратя на это немалые деньги. Но деньги вкладывались не впустую — помимо двухсоттысячной Группы советских войск в Германии существовала еще Германская народная армия, внутреннюю безопасность обеспечивала Народная милиция, а разведкой и контрразведкой занималась Штази — одна из самых мощных спецслужб в мире, не уступавшая не только коллегам из Пуллаха[121 - Прим автора.  — В Пуллахе находилась и находится штаб-квартира БНД.], но и ЦРУ США. Социалистическая Германия с такими спецслужбами могла спать спокойно…
        Над спецполигоном, находившимся за массивным зеленым забором на северной окраине Карл-Маркс-Штадта и представлявшим собой обычный городской квартал, курился легкий дымок. Однако, горе тому кто этот дымок вдохнет — это был специальный газ, раздражающий слизистую, его пускали из больших, желтых баллонов чтобы еще больше усложнить условия учений. У террористов были противогазы. У милиционеров их не было.
        Желтый польский Фиат[122 - Прим автора.  —  В Польше была построена фабрика ФИАТ, выпускавшая нечто вроде Жигулей только без доработок.] катился по обычной, заставленной старыми машинами, подозрительно малолюдной улице, когда две машины, точно такие же ФИАТы вылетели из проходняков наперерез, блокировав желтую малолитражку спереди и сзади. Слева, между стоящими у тротуара машинами что-то взорвалось с грохотом и ослепительной вспышкой, люди в черном с небольшими, обтянутыми камуфляжной тканью щитами и пистолетами ПМ бросились к малолитражке. Громыхнул еже один оглушительный взрыв. Один из штурмовиков, в секунду подскочив к машине, разбил боковое стекло и бросил в салон какой-то цилиндр, через долю секунды взорвавшийся с таким грохотом, что у всех — и штурмующих и террористов заложило уши. Кто-то прикрывал щитами своих товарищей, кто-то тащил из салона оглохших террористов…

* * *

        Несколько человек, теснившихся на балконе пятиэтажки чуть дальше, внимательно наблюдали за происходящим. Кто-то был в военной форме и с биноклем, кто-то — в штатском и был вынужден наблюдать невооруженным взглядом. Когда один за другим начали рваться заряды, наблюдатели поморщились — било по ушам.
        Один из наблюдателей в форме Народной милиции ГДР достал рацию.
        — Вариант два. Двое выведены из строя.

* * *

        В спину штурмующим ударили два автомата, они строчили откуда-то из дворов, злобно перекрикивая друг друга.
        — Номера три и пять мертвы!  — громыхнул мегафон.
        Двое штурмовиков упали, остальные мгновенно покатились по асфальту, уходя от пуль.
        — Второй, левее!
        В мгновение преодолев узкую улицу штурмовики укрылись за машинами. Затем — их осталось шестеро — разбившись на две тройки, пошли в наступление по принципу «один наступает — двое прикрывают огнем».

* * *

        — Впечатляет…  — один из наблюдателей в форме генерала Народной армии опустил бинокль, похлопал в ладоши — на самом деле впечатляет. Только вооружение слабовато, хотя бы у одного должно быть армейское…
        — Товарищ генерал, вооружение рассчитано исходя из антитеррористических, а не боевых задач!  — резко ответил полковник народной милиции, командир «Команды Девять»[123 - Прим автора.  — В ГДР тоже была «Группа 9», как и в ФРГ, только относилась она не к погранохране, а к Народной милиции. По выучке вряд ли уступала.] народной милиции ГДР — мы не можем применять в городе боевое оружие. Мы милиция, а не армия, и уничтожение посторонних при проведении операций для нас недопустимо.
        — Как будто мы стреляем во все стороны…  — сказал армейский генерал
        — Но ваши люди, полковник Леонхарт, они, по крайней мере, умеют обращаться с армейским стрелковым оружием?  — спросил один из штатских
        — Да, конечно. Все они отслужили в армии и курс обращения с автоматом они проходят. В качестве снайперского оружия у нас те же самые СВД и еще SSG-82 под армейский патрон 5,45 для работы в городах. Есть заказное оружие специального назначения, тоже под армейский патрон.
        — Придется пользоваться стандартными автоматами, полковник, причем советскими. Все заказное оружие нужно будет оставить здесь.
        — В таком случае вы должны выдать это оружие моим людям и дать хотя бы месяц для тренировок с ним. С незнакомым оружием работать нельзя.
        Штатские переглянулись.
        — Месяц мы вам можем дать. И даже два. Оружие привезут в течение недели на вашу базу, и сразу начинайте тренировочную программу. Потом еще месяц нужно будет уделить боевому слаживанию.
        — Боевому слаживанию с кем?
        — Видите ли, полковник. Мы набираем спецгруппу. Объединенную спецгруппу, в нее войдут как наши люди, имеющие опыт работы за рубежом, в нее войдут специалисты Народной армии, в нее должны войти и ваши люди, как штурмовой компонент.
        — Для чего нужна такая группа? Если в нее будут входить специалисты трех ведомств — сразу возникнет проблема с координацией.
        — Легче, товарищ полковник — сказал один из штатских — от координации все равно никуда не уйти. В вашей группе отсутствуют специалисты по тяжелому вооружению, у вас на вооружении нет пулеметов, нет гранатометов, нет противотанковых ракетных комплексов. Специалисты, обученные работе со всем с этим, есть только в Народной армии. В то же время в Народной армии отсутствуют высококвалифицированные штурмовики, обученные работе с легким стрелковым оружием в городских условиях. Поэтому работать придется вместе. А наши специалисты нужны, потому что работу придется выполнять за рубежом.
        — Где именно?
        — В одной из латиноамериканских стран — не моргнув глазом, ответил один из штатских, но полковник милиции Леонхарт сразу заподозрил ложь, именно потому как легко это было сказано — работа предстоит в одной из латиноамериканских стран.
        — Какого рода работа?
        — Самая разная. Возможны такие вариации как штурм зданий, штурм транспортных средства, так и диверсионная работа мелкими группами, но с использованием армейского вооружения.
        — В латиноамериканской стране мои люди будут как бельмо на глазу.
        — Это уже наши проблемы.
        В Сальвадоре что ли? Или Никарагуа? Колумбия? Мексика? Уж не США ли?
        — Полковник, это действительно лучшая группа из тех, которые у вас есть?
        — Лучшие… Они все лучшие.
        — Это понятно, но все же.
        — Да. Этих готовили напрямую русские. Они помимо прочего инструктируют территориальные группы народной милиции, поэтому… сами понимаете, если преподавать какой-то предмет, то по нему ты будешь подготовлен на высшем уровне.
        — Понятно. Командира группы нужно вызвать?
        — Нет. Он сам придет доложиться.
        Через несколько минут по пустой лестнице поднялся среднего роста, крепкий молодой человек в черном французском штурмовом комбинезоне, с оружием — пистолет ПМ в нештатной кобуре, польский пистолет-пулемет РМ-63 «Рак» тоже в нештатной кобуре на груди, гранаты, запасные магазины, бухта веревки. Прошел пустой дверной проем — здесь недавно отрабатывали штурм здания и все двери повыбивали, поставить же обратно не успели. Аккуратно ступая, человек прошел через узкий коридор в комнату без окон и обоев.
        — Представьтесь полностью…  — опередил вошедшего его непосредственный начальник, полковник Леонхарт
        Молодой человек вытянулся
        — Вольфганг Хубе, специальное звание «капитан Народной милиции», командир первого отделения специальной группы «Девять» прибыл для доклада!
        — Вольно, капитан. Товарищи желают с вами поговорить.
        К удивлению капитана, полковник Леонхарт сразу вышел из комнаты, вышли и все кто были в форме. Остались только двое в штатском.
        — Товарищ капитан Хубе, вы член партии?
        — Так точно!
        — С какого года?
        — С восемьдесят пятого!
        Штатский, который задавал вопросы, покачал головой
        — Всего два года партстажа… Но ничего. Партия помогает вам?
        — Так точно!
        — Чем же, капитан? Чем вам помогла партия…
        Хубе немного смутился
        — Не бойтесь…  — начал второй, который по возрасту был старше первого и лысый — очень легко бездумно повторять лозунги. Сложнее верить по-настоящему. Если партия вам ничем не помогла пока — так и скажите честно.
        — Никак нет, помогла
        — Чем же…
        — Ну… мы через партию квартиру получили в прошлом году.
        — Мы это…
        — Я и Берта…
        — Берта. Это ваша жена?
        — Так точно.
        — Давно женаты?
        — Два года, товарищ…
        Товарищ никак не отреагировал, не назвался
        — И какую квартиру вы получили?
        — Хорошую. Двухкомнатную. В Хемнице… Очень кстати потому что Берта…
        — Смелее, капитан. Вас устраивает ваша квартира?
        — Ну, вообще то…
        — Говорите, говорите…
        — Далеко от работы… не моей, Берты.
        — А ваша жена умеет водить машину?
        — Так точно…  — капитан не мог понять к чему этот разговор
        Пожилой повернулся к более молодому
        — Запиши данные капитана. Сегодня же выделить машину из наших фондов. Хорошую машину, лучше Фиат или Жигули. И оформите молодой семье рассрочку платежа на… пять лет. Пять лет будет нормально, капитан? Или вы хотите получить новую квартиру? Это тоже возможно, назовите где и получите.
        В голове у капитана все смешалось. Машина была едва ли не большей ценностью, чем квартира.
        — Никак нет… Спасибо.
        — Машина устроит. Хорошо. Скажите, капитан, вы готовы защищать партию?
        — Так точно.
        Пожилой улыбнулся, странно так
        — Иного ответа я от вас и не ожидал. Было бы странно, если бы капитан народной милиции, член партии и офицер отказался защищать партию. Но подумайте хорошо. Я не могу раскрывать вам всего. Но бывают ситуации… в которых друзья могут оказаться врагами. Верней, люди, которых мы когда то считали друзьями, могут оказаться врагами. Верней, даже не так — люди, которых мы считали друзьями нуждаются в нашей с вами помощи — потому что среди них оказались враги, и они не могут ничего с ними сделать, потому что враги сильнее их. Мы им должны помочь. В такой ситуации вы готовы оказать помощь друзьям? Хорошо подумайте, если вы скажете «нет» — вопросов к вам не будет. Вы будете делать то, что делали и раньше, и машину вы все равно получите, потому что нуждаетесь в ней. Не каждый может и не каждый готов работать в разведке, потому что там нет ничего однозначного. Это не милиция и не армия, друзья в одну секунду могут превратиться во врагов, а враги — в друзей. Но скажу честно — вы нужны нам капитан. Нам нужны вы и ваши люди, мы формируем новый отряд, куда набираем только добровольцев. Итак?
        Капитан думал недолго
        — Я согласен.

* * *

        Через полчаса капитан уже ехал на заднем сидении Волги, зажатый с двух сторон своими собеседниками. Машина плавно стелилась по шоссе, рокотал мотор, а капитан все пытался понять что же намечается и зачем им нужен именно он. Если бы не разговор с ним, он бы подумал, что его арестовали. Хотя за что? Он ничего такого не сделал.
        По левую сторону дороги мелькнул дорожный указатель, на котором было написано «10 km-Berlin»…

* * *

        Разведывательная и контрразведывательная служба Германской демократической республики представляла собой единую структуру и называлась «Штази». Оно занимало целый комплекс зданий в Берлине, основным из которых была серая угловая двенадцатиэтажка на углу Норманенштрассе. Мрачное, серого цвета, с окнами расположенными через равные промежутками с несколькими входами, в том числе подземными здание было символом несвободы и клеймилось диссидентами как символ сталинизма.
        Хотя в чем собственно была несвобода? Неужели жители Восточной Германии жили настолько плохо? Да нет. ГДР входила в число промышленно развитых стран; темпы роста ВВП ее в среднем составляли пять процентов[124 - Это официальные данных западных агентств.] в год. В стране были почти все отрасли промышленности, в том числе легковое и грузовое автомобилестроение, тяжелое машиностроение, судостроение. Работали 9 атомных энергоблоков[125 - Теперь все 9 энергоблоков демонтированы — и немцы каждую зиму думают, перекроет ли Украина с Польшей газ или не перекроет.], атомная энергетика обеспечивала четверть энергобаланса страны, что было одним из самых высоких показателей в мире. Сроилось новое жилье, новые дороги, рождаемость в стране всегда превышала рождаемость в Западной Германии. И это называется «плохо жить»???
        А, диссидентов гнобили. Это да… Только их сажали в тюрьму — а при Тэтчер в бастующих шахтеров еще и стреляли. Так что это еще вопрос — где свобода, а где — нет.
        Волга подкатила к главному входу — там была маленькая стояка, всегда переполненная, но для Волги место нашлось. Один за другим, провожатые в штатском вышли из машины, направились к главному входу, даже не оборачиваясь на капитана и ничего ему не говоря. Капитан молча пошел следом…
        На входе оба провожатых предъявили красные книжечки, причем старшему из них дежурные отдали честь. Еще раз документы у них проверили на входе на отделенный металлическими дверями этаж, причем оба провожатых сдали оружие, получив взамен номерки, а капитана еще и обыскали. Свое оружие капитан оставил на полигоне.
        Около одной двери без номера и таблички с именем владельца, провожатые остановились. Лысый постучал в дверь, затем осторожно открыл ее.
        — Проходим!
        Приемная. Отделанная деревом, довольно просторная. Несколько диванов. Человек в форме — подполковник!  — за телефоном.
        — На месте?
        Адъютант кивнул
        — Сейчас спрошу.
        Адъютант неслышно прошел по ковру к двери открыл ее — там был «предбанник» положенный только руководителям высшего ранга, открыл дверь исчез в кабинете. Через некоторое время появился вновь…
        — Проходите, товарищи.
        Кабинет был обставлен дорого и строго — снова дерево, кожа, часы с кукушкой. Стол, буквой «Т» для маленьких совещаний, в стороне еще один длинный — для больших.
        Хозяин кабинета, невысокий, лысый очкарик, на чьи портреты смотрела вся страна, встал из-за стола. Капитан поежился от осознания того в какой кабинет его привели — это был кабинет Эрика Мильке, начальника Штази и члена Политбюро ЦК СЕПГ.
        — Товарищи…  — произнес он бесцветным голосом.
        Один из провожатых незаметно толкнул капитана в бок.
        — Вольфганг Хубе, специальное звание «капитан Народной милиции», командир первого отделения специальной группы «Девять»!  — отчеканил капитан, с трудом слыша сам себя.
        — Товарищ Мильке — просто представился хозяин кабинета — присядем товарищи. Капитан Хубе, сядьте сюда…
        Мильке указал на первый стул, стоявший около приставного столика, ближе всего к хозяину кабинета.
        — Капитан Хубе, вы состоите в партии?
        — Да, товарищ…
        — Просто товарищ Мильке — перебил капитана хозяин кабинета — не до политесов. Стаж?
        — Два года скоро, товарищ Мильке.
        — Это хорошо. Партия нуждается в молодом пополнении. Товарищи провели с вами работу?
        — Так точно, товарищ Мильке.
        — И это хорошо. Товарищ капитан, как я понимаю, вы дали свое согласие на то, чтобы стать членом специальной группы. Вы, наверное, задаете себе вопрос — в чем будут состоять задачи формируемого подразделения?
        — Так точно, товарищ Мильке.
        — Было бы странно, если бы было наоборот. Но, к сожалению, эту информация мы вам раскрыть не можем. По крайней мере, сейчас. Потому что наши враги не дремлют, товарищ Хубе, они, я уверен есть и среди нас среди членов партии. К сожалению, это так — точно так же как мы вербуем людей в ФРГ, точно также они вербуют людей у нас. И любой — подчеркиваю любой!  — может предать! С этим сложно смириться, но это так. И мы должны учитывать это в своих планах. Выполнение заданий, которые вы и ваши люди будут выполнять, капитан — будет связано с риском для жизни. Вы ведь из специальной группы Народной милиции?
        — Так точно.
        — Сложность будет заключаться в том, что здесь все просто и понятно. Здесь вы действуете в своей стране, обезвреживаете бандитов и террористов. Но здесь вы в своей стране и вокруг — свои, наши люди, наши с вами товарищи. А там … там вы будете в чужой стране. И вокруг будут люди, которым вы не сможете доверять. При выполнении задания вы можете погибнуть, вы и ваша группа. Готовы ли вы к этому?
        Первой мыслью была мысль о Берте. Как будет она — с ребенком. Но второй мыслью было понимание того, что он лучший, если выбрали именно его. И если он откажется — то подставит кого-то другого кто хуже его и кто менее готов. Порядочно ли это будет?
        — Я готов, товарищ Мильке.
        — Хорошо. А ваши люди? Это задание не для одного человека, нам нужно будет как минимум восемь человек.
        — Мои люди пойдут со мной.
        Мильке покачал головой
        — Вы принимаете решение за них, товарищ Хубе.
        — Мои люди пойдут туда же куда и я — упрямо сказал Хубе — у нас в подразделении так принято. Если бы было иначе — мы бы не были девятой группой.
        — Похвально — Мильке повернулся к лысому — перепишите все их данные. И … кто чем нуждается, выделите.
        — Обязательно, товарищ Мильке
        — Хорошо. На этом — все.

* * *

        В приемной, молодой придержал капитана за руку.
        — Вам дается три дня на то, чтобы поговорить с вашими сослуживцами. Все в чем они нуждаются — машины, квартиры, лечение — все будет выделено. Не стесняйтесь, в этом нет ничего такого. Товарищ Кресслер позвонит вам лично, и назначит встречу. Отныне вы должны быть готовы выехать в любое время дня и ночи. Соберите чемодан.
        — Чемодан есть.
        — Тогда… у вас есть паспорт?
        — Нет, только удостоверение.
        — Плохо. Данные помните? Нужно заполнить ордер, машина уже ждет вас в гараже…

        Окрестности Кандагара. Штаб 3-го армейского корпуса Армии ДРА

        ВЕЧЕР 04 ОКТЯБРЯ 1986 ГОДА
        Похолодало — под вечер. Сентябрь есть сентябрь, и уже нет той иссушающей летней жары. Раньше конец сентября обещал скорый конец проблем — на зимовку духи уходили за нитку, в Пакистан.
        А сейчас уже был октябрь…
        — Товарищ генерал!
        Генерал Куракин — он сидел на снарядном ящике на крыше одного из корпусов штаба, том, на котором не было огневых точек с трофейными ДШК не оборачиваясь, сказал
        — Теряешь квалификацию. Я услышал тебя еще внизу. И присваивать мне лишние звания вслух не надо — здесь у меня такого звания нет.
        Помолчали, вглядываясь в темнеющую даль, в редкие огоньки на дороге. Совсем недалеко была зеленка — проклятая зеленка, изрезанный кяризами зеленый ад. Каждый из тех, кто служил на этой базе, потерял там как минимум одного своего друга. Генерал сам неоднократно был в зеленке. В отличие от подавляющего большинства советников он хорошо знал Восток и знал, что командира, который отсиживается в штабе, который сам лично не показывает примеры мужества — такого командира просто никто не будет уважать. А он хотел чтобы его уважали.
        — Дорого дал?
        Подполковник усмехнулся
        — Дорого. Пять миллионов афгани и героин конфискованный отдать пришлось. Узнают — голову снимут.
        — За то, что выручали своих это нормально — ответил генерал.
        Никто другой в штабе 40 ОА так бы не сказал. По крайней мере, вслух. За передачу духам конфискованного героина однозначно грозил трибунал, вне зависимости от того, что удалось выручить из плена двух своих солдат.
        — Просили еще пару пулеметов больших — я не дал.
        — Правильно…
        Только дурак отдаст из трофеев пулеметы, которые потом по тебе же и палить будут.
        — Что думаешь?
        Подполковник-осетин подумал.
        — Крепкие ребята. Не сломались. Толк есть.
        — Как взяли?
        — Обманом
        — Гэбье?
        — Оно.
        Генерал подумал.
        — Я вот что думаю. Бери-ка ты их к себе.
        — Как кого?
        — Неважно. Оформить можно — порученцы, телохранители, адъютанты.
        — Из спецназа? Не жирно будет для скромного подполковника?
        Генерал задумался.
        — Может ты и прав. Тебе два телохранителя их спецназа — жирно. Да они тебе и не нужны, если так разобраться. Но кое-кому они нужны. Догадываешься?
        Подполковник кивнул.
        — Масуд?
        — Он самый. Ему как раз хорошие телохранители будут кстати. Опять-таки, можно их оформить так, что они смогут ходить на нашу сторону. И тебе проще — не в одиночку в горы лазать. Полазаешь с этими двумя.
        — С этими пацанами?  — презрительно усмехнулся подполковник — да мне одному проще будет. Эти двое в горах мне — обуза.
        — Ну вот — и передашь опыт. Каждый офицер обязан проводить работу с личным составом, верно?
        Подполковник ничего не ответил — он ждал, пока объяснит генерал.
        — На них охота объявлена. И она просто так — не прекратится. То, что они будут у Масуда — это вызов. Вызов тем, кто против нас. Они не смогут не предпринять активных действий против них. Верней смогут — но это будет смертельно опасно для них же самих. А ты их отследишь.
        — И только? А если их все-же грохнут?
        — Сделай так, чтобы не грохнули.
        Подполковник хмыкнул, скептически. Генерал заговорил вновь.
        — Ты что мне в душу срешь?! Ты думаешь, мне не тошно?! Идет война, твою мать! Война с врагами, которые у нас за спиной. И кого-то приходится подставлять, потому что без этого — никак. На мое место — встань!
        — Простите…  — просто сказал подполковник, после долгого молчания
        Генерал махнул рукой
        — Пустое. Кстати — как Масуд?
        — Сомневается. Но он почти наш. Тех, кто отсиживается в Пакистане, торгует наркотой и гуманитаркой — он ненавидит.
        — Вот и хорошо. Как раз этих двоих обкатаешь.
        — Звать?
        — Завтра с утра зови.

        Пакистан

        05 ОКТЯБРЯ 1986 ГОДА
        — Говори! Говори, сын шакала! Говори, кто отпустил на свободу шурави!
        Набир начал бить пленного пуштунского паренька, того самого кто стоял на часах у ямы — бить сильно, как его учили в армии. Пленный упал, он начал топтать его ногами. Потом когда он перестал даже шевелиться — раздраженно отошел.
        — Негодяи! Предатели!
        Бадар, один из ближайших помощников Набир-шаха, осторожно приблизился к разгневанному командиру моджахедов
        — Эфенди, люди волнуются… Я сам видел — мужчины зачем-то собираются у Гаффар-хана
        Набир-шах махнул рукой
        — Если надо — я сожгу весь кишлак, но выясню, кто выпустил шурави на свободу. Выведи людей, разверни пулемет и миномет вон там, на сопке! Пусть только попробуют пойти против моей воли!
        Когда Набир-шах увидел, что двое пленников исчезли, он пришел в ярость. Первым делом он схватил тех двоих тупых баранов — из местного пуштунского племени, которое жило здесь и начал дознаваться, куда делись пленные шурави. В процессе дознания он их не только избил, но и изнасиловал, нанеся тем самым смертельное оскорбление всему племени которое смывается только кровью. Но Набир-шаха это ничуть не волновало…
        Пыльное облачко на горизонте привлекло внимание Набир-шаха — в том месте проходила ведущая от Пешавара в кишлак дорога.
        — Бинокль!
        Набир-шаху вложили в руки бинокль, он приложил его к глазам. Несколько джипов Паджеро, серых от пыли, свернули с большой дороги и быстро ехали по направлению к кишлаку.
        Уж не Хекматияр ли…
        — Коня мне! Быстрее!

* * *

        На площадь он поспел первым и теперь встречал колонну внедорожников, стоя посредине площади, как хозяин этих мест. Машины он узнал — на одной из них действительно ездил лидер партии ИПА, великий воин джихада, Гульбеддин Хекматияр.
        Машины одна за другой тормозили, выстраиваясь в ряд.
        Из одной из машин вышел бритоголовый тяжеловес, казалось что он может поднять на плечи лошадь. Оружия у тяжеловеса не было,  — но сам он был перепоясан крест-накрест пулеметной лентой. Великан неспешно направился к Набир-шаху.
        — Муаллим Гульбеддин решил почтить…
        Великан сделал резкое движение — и мир погрузился во мрак…

        Там же, на следующий день

        — Пшел, шакал!
        Сильный пинок — короткая пробежка заканчивается на полу. Болит все тело, ноет душа. От унижения, от того что его, заслуженного полевого командира, который лично зарезал двенадцать шурави во славу Аллаха, который принес Аллаху столько своих соотечественников — безбожников, дерзнувших пойти за шурави, что потерялся счет — теперь пинают как барана, гонимого на бойню. Да какого там барана — как последнего шурави-пленного, который никому не нужен, и которого только и остается что зарезать или сбросить в пропасть.
        Хотя если его задумали покарать за предательство для него будет избавлением, если ему просто перережут горло…
        — Вставай, сын свиньи!
        — Развяжите его. Дайте стул!
        Обожженная оскорблениями и издевательствами душа радостно встрепенулась, как только он услышал этот голос. Сам Гульбеддин Хекматьяр, командир самой крупной боевой группировки из всех, кто входил в Пешаварскую семерку, руководитель Исламской партии Афганистана, меч Аллаха, казнящий неверный сам лично приехал разбирать это дело! Ну, теперь то точно правда восторжествует! А те из местных шакалов — пуштунов, кто целый день унижал его, те кто пинал ногами, мочился на него — тех ждет страшная участь. Он зарежет их, сам лично возьмет нож и перережет им глотки. Нет! Он сожжет их заживо! Нет, не так! Он повесит их за ноги и будет снимать с них кожу!
        Чья то сильная рука сорвала с глаз повязку, яркий свет больно ударил в глаза.
        — Здравствуй, Набир…
        Набир смотрел на сидящих напротив него людей. Сам Гульбеддин в своей обычной одежде, короткая ухоженная бородка, шерстяная шапочка — паколь. Командир крупного отряда, одного из самых крупных в партии, которого все звали «Вали», еще какой-то человек, которого он не знал. Последние двое из присутствующих были… белыми.
        Американцы!
        — Зачем ты предал меня, Набир?
        Сидевший на полу командир отряда непримиримых Набир вздрогнул от таких слов.
        — Но Гульбеддин-муаллим я никогда не предавал вас! Клянусь Аллахом, да поразит меня его карающий меч, если я лгу!
        Хекматияр вскинул голову — и в ту же секунду страшный пинок едва не сломал Набир-шаху позвоночник. Набир скорчился от боли, ощущая как штаны в промежности намокают горячей влагой.
        — Ты лжешь, Набир!  — Хекматиар поднял лежащей на столе пачку долларов и бросил в него, зеленые бумажки с шелестом разлетелись по комнате, осели на пол подобно опавшим листьям — это нашли у тебя в доме. Муса спросил Гаффар-хана, он говорит, что ты разговаривал с кяффиром.
        Гаффар-хан был вождем местного пуштунского племени, не такого большого как соседние, но жестокого и воинственного. За счет этого ему удавалось держать солидную, если брать в пересчете на одного племенного воина территорию и на равных держаться с вождями других племен.
        — Каким кяффиром?!
        — Это было четыре дня назад, Набир. Ты разговаривал с кяффиром и показал ему пленников. А потом твои люди отдали их ему за доллары. За презренные кяффирские доллары!  — истерически вскричал Гульбеддин
        — Но это был предатель! Это был мой агент!  — Набир вспомнил, о чем идет речь и теперь стремился развеять всяческие подозрения насчет своей персоны — это был предатель среди кяфиров, он продавал мне наркотики, которые кяффиры изымали, и давал информацию. Очень хорошую информацию, Гульбеддин-муаллим. Клянусь это так!
        Хекматьяр покачал головой
        — Воистину, твоими устами Набир, сейчас говорит сам сатана. Это не кяфир продался тебе, это ты продался кяффирам и хвала Аллаху он открыл мне глаза. А смелые люди это подтвердили. Твою судьбу решит народ, Набир, тебя и твоих презренных псов. А теперь уберите его с моих глаз!
        А ведь Набир говорил правду. Человек, который никогда не брезговал ложью и предательством — в этот раз говорил истинную правду! Он действительно не знал, как так получилось, что кяффиры исчезли из ямы. Он приказал пытать тех, кто охранял яму, но не добился от них внятного ответа. А потом появился Гульбеддин со своими людьми — и ответ как командиру пришлось держать уже ему…
        В советской военной разведке были разные люди. Немало было плохих — карьеристов, алкоголиков, просто глупцов. Были и предатели — того что сделал генерал Поляков не устранить ничем, сложно даже подсчитать сколько карьер будущих разведчиков он сломал, передавая о них данные в ЦРУ. Эта тварь после того как ее отозвали из Индии днем обучала военных разведчиков, а ночью составляла описания их внешности, привычки и все это передавала своим хозяевам в ЦРУ. Кол в могилу предателю!
        Но были и другие люди. Достойные наследники отцов, переигравших Абвер.
        К таким относился и подполковник Цагоев, тот самый предатель из Кабула, который продавал наркотики Набир-хану и который сообщил ему в свое время информацию, которая помогла ему в свое время уйти из сжимаемого советскими войсками кольца, остаться в живых.
        Потому что перспективы были важнее.
        Набир-хан и не догадывался, что агентом подполковника Цагоева уже стал и Гаффар-хан. Именно помощью советской разведки — как материальной, в виде современного оружия и боеприпасов, так информационной, в виде разведданных объяснялась странная удачливость в бою маленького пуштунского племени. А если бы кто-то копнул еще глубже — то с удивлением бы понял, что все подвиги Гаффар-хана и его боевых групп в борьбе против шурави не имеют ни одного веского подтверждения. Передаваемые партнерам в ХАД списки непримиримых и разведданные (оттуда они прямиком попадали к моджахедам и использовались ими для оценки собственной боевой эффективности)  — это ведь не неопровержимые данные, так ведь?
        Но Цагоев «взял» Гаффар-хана не на помощи. Отца Гаффар-хана убили люди из пакистанских спецслужб за вольность мыслей и он никогда этого не забывал. Цагоев, задействовав агентуру в Пакистане помог Гаффар-хану отомстить после чего по пуштунским законам стал братом вождя племени. Братом, оказавшим неоценимую услугу.
        Вот Гаффар-хан и оказал ответную услугу — яму охраняли бойцы из племенного ополчения, вот он и сказал им отдать пленных шурави, которого никто в племени не знал как шурави. А слово вождя племени — закон.

* * *

        Пришли за ним на рассвете следующего дня — его и троих ближайших сподвижников, волоком поволокли на площадь по улицам, связанными. И уже по шуму собравшейся на площади толпы — этот шум был похож на слитное жужжание пчелиного роя — Набир понял, что дело плохо.
        Собравшийся народ расступился перед рослыми палачами в черных тюрбанах, волокших свои жертвы за ноги, пока их волокли Набир едва не потерял сознание. Те, кто вчера не осмеливались даже посмотреть на него, чтобы он не счел этот взгляд дерзостью — теперь плевали на него, старались ударить. Злобные, искаженные яростью лица были похожи на морды джиннов[126 - Прим. автора — В исламе злой дух называется джинн.].
        Но толпа как и все в этом мире закончилось, их вытащили на площадь, бросив в самом центре. Набир повернул голову — и увидел стоящие рядком японские джипы «Паджеро», на которых ездили все крупные полевые командиры и наспех сооруженную трибуну. И окончательно убедился, что это — конец…
        Один из охранников — здоровенный, вооруженный пулеметом Калашникова с отрезанным прикладом, встал на четвереньки у трибуны, чтобы Хекматияр мог на нее забраться. Туда же лидеру ИПА передали новенький японский мегафон.
        — Пуштуны! Братья мусульмане!  — загремел его напористый голос, отражаясь от стен глинобитных мазанок, он заметался в извилистых улочках кишлака, он всколыхнул кровь каждого собравшегося на площади правоверного — много лет мы ведем джихад! Много лет мы рука об руку с вами сражаемся с полчищами неверных, пришедших сюда осквернить нашу землю, забрать наших женщин, осквернить наши святыни, сделать вечно свободных пуштунов рабами! Но мы доблестно сражаемся и Аллах, видя наше усердие на пути к нему, обязательно дарует нам победу!
        Скорее всего, Аллах, слыша это отвернулся и плюнул, ибо имя его осквернилось, будучи произнесенным устами такого подонка и негодяя, как Гульбеддин Хекматьяр. Все они были негодяями. Что Гульбеддин, крупнейший наркоторговец региона и осведомитель ЦРУ. Что Бурхануддин Раббани — в семьдесят шестом году он был вынужден покинуть Кабул из-за разногласий с местным духовенством, которые заключались в том что, по мнению духовенства, педофил и развратник не мог нести людям слово Всевышнего. Что Юнус Халес, который прославился изуверской жестокостью, и сами моджахеды за глаза звали его «оскверняющий ислам». Все они были одного поля ягоды, и никто из них, погрязших самых страшных грехах и пороках, не смел даже произносить имя Всевышнего в своих богохульных речах.
        Но Гульбеддин тем временем продолжал.
        — Каждый из нас отдал на священную войну все что у него было, каждый из нас внес свой весомый вклад в будущую победу. Но среди нас есть негодяи, которые на глазах правоверных совершают благочестивые дела на пути к Аллаху, но на деле предают нас, вступая в сношения с неверными и предавая дело Джихада! Хвала Аллаху, он открывает мне глаза на таких людей! Вот эти люди, братья, они перед вами!
        Толпа глухо взревела — и если бы не сдерживающие толпу нукеры — рванулась бы вперед. Бить, топтать, терзать.
        — Эти люди, дети шакала и свиньи, предали святое дело джихада — и предали его не словами, но делом! Все мы знаем кто такие русские дьяволы! Все мы знаем, сколько наших братьев, братьев по святому делу погибло от их рук на караванных тропах! Хвала Аллаху нам удалось пленить двоих из них — и они были помещены в заточение здесь, в вашем кишлаке! Если бы мы допросили их — мы бы узнали много нового о русских дьяволах и ваши братья не гибли бы больше на караванных тропах! Но вот эти шакалы — обличающий перст Гульбеддина указал на связанных и валяющихся в середине площади предателей — эти люди предали не только меня! За проклятые деньги они отпустили русских дьяволов, сокрыли их от карающего меча шариатского суда, отпустили их чтобы они могли и дальше убивать ваших братьев, сеять смерть на нашей многострадальной земле! Они предали нас! Они предали нас за деньги! Какое наказание полагается за столь гнусное предательство, братья?!
        — Смерть!  — стоголосо взревела толпа
        — Смерть…  — эхом повторил Гульбеддин — да, смерть! Смерть тем, кто предал джихад, смерть тем кто осмелился пойти против воли Аллаха! И это правильно! Но смерть бывает разной! Смерть бывает легкой и быстрой а бывает мучительной! Какой смерти заслуживают эти люди, братья!?
        — Мучительной!
        — Но Аллах не велел проявлять жестокость! Скажите люди, если я прикажу сжечь этих мунафиков[127 - Мунафик — лицемер. В исламе — одно из самых страшных обвинений, так называют людей которые внешне соблюдают заветы ислама, но в душе не являются правоверными. Наказание для мунафиков — смерть.] заживо, не буду ли я жесток?
        — Нет!  — заорали в толпе!  — не будешь жесток!

* * *

        Резидент ЦРУ в Пакистане, Милтон Уорден обернулся, кивков головы подозвал к себе Куррана, своего подчиненного со станции в Пешаваре
        — Для чего вы меня сюда привезли?  — тихо спросил он — для чего я должен смотреть на эту экзекуцию?
        — Сэр, я не предполагал, что будет такое…  — так же вполголоса ответил Курран
        Уорден огляделся по сторонам — их никто не подслушивал.
        — Больше чтобы такого не было. Если этим зверям неймется — пусть убивают друг друга. Но чтобы ни один сотрудник какого-либо правительственного агентства США в этом не участвовал. Вы в том числе — даже вы в первую очередь. Ни при каких обстоятельствах. Я не желаю потом давать показания перед следственной комиссией Конгресса. Вы поняли меня, Курран?
        — Да сэр.
        — Лавры полковника Норта[128 - Полковник Оливер Норт, ответственный сотрудник Совета национальной безопасности США играл активную роль в деле Иран-Контрас — в нарушение прямого запрета Конгресса продавал Ирану запасные части к американскому оружию, которого там было море, а на вырученные деньги поддерживал движение Контрас в Никарагуа. Когда все всплыло наружу — полковник Норт, единственный из всех, кто в этом участвовал, получил срок за ложь перед комиссией Конгресса. В то время, когда происходили описываемые события, скандал Иран-Контрас был в самом разгаре.] меня не прельщают. Вас, думаю, тоже.

* * *

        Набир повернул голову — и увидел, как двое здоровенных моджахедов приближаются к ним, с трудом таща большие ржавые канистры. Третьим — он тоже тащил канистру, хотя и еле шел, был тот самый паренек-пуштун, которого он бил и насиловал. Что было в этих канистрах — догадаться было несложно.
        — Братья, я не предавал вас! Муаллим, как вы можете, я всегда был верен вам!
        Моджахед с усилием отвернул старую, ржавую крышку — и поток холодной, остро пахнущей жидкости, пролился на Набир-шаха, резанул по глазам, потек в нос, в распяленный в крике рот…
        — Нет! Не надо!
        Второй моджахед резанул по путам сковывающим ноги Набир-шаха, стоящему на трибуне Хекматияру подали ракетницу.
        — Беги!
        Помутившимся сознанием, Набир-шах сразу и не понял, кто это обращаются к нему. Один из боевиков, приехавших с Гульбеддином, дал ему пинка.
        — Беги, мунафик!
        Спотыкаясь, Набир-шах бросился на толпу — и в этот момент шаровая молния метеором пересекла площадь и врезалась в Набир-шаха, сбивая его с ног. В один момент человек превратился в пылающий костер…
        — А-а-а…
        Крик оборвался, когда жадное, трескучее пламя ворвалось в рот, сжигая голосовые связки…
        Кто-то включил магнитофон — и заунывный напев азанчи стал достойным фоном экзекуции. Под строки Корана подручных Набир-шаха развязывали и поджигали. И они метались в кольце людей, чтобы они не сгорели быстро — на каждого надели ватный халат, и пламя не сразу добиралось до их тел. А сбить его руками они не могли — руки оставляли связанными. И над всем этим азанчи пел фатиху[129 - Фатиха, открывающая — первая сура Корана, ее обычно читают, когда кто-то умирает.]  — потому что нельзя убивать правоверных, не прочитав молитву…

        Окрестности Кандагара. Штаб 3-го армейского корпуса Армии ДРА

        УТРО 02 ОКТЯБРЯ 1986 ГОДА
        — Расскажи про себя.
        Скворцов вздрогнул — он ожидал любого вопроса от старшего по званию не только не такого.
        — Лейтенант Скворцов Николай…
        Полковник с желтыми, внимательными глазами поднял руку
        — Стоп! Свое личное дело мне пересказывать не надо. Меня зовут Владимир Дмитриевич, фамилия — Куракин и я советник командира 3-го армейского корпуса Демократической республики Афганистан. Вас зовут лейтенант Скворцов Николай Павлович и ваш отец — ответственный работник Внешторга, а вы сами — знаете английский и немецкий языки. Отец ваш прочил вам карьеру дипломата или работника Внешторга — а вы вопреки его воле поступили в военное училище, на факультет специальной разведки. И после выпуска вы сами дважды писали рапорт, требуя перевести вас служить в Афганистан и добились своего, хотя с вашим знанием языка вас держали на направлении «Западная Европа» и командование части, где вы служили, было против вашего перевода. Согласитесь, очень немного людей в советском спецназе не только знают язык в пределах расширенного офицерского курса — но и могут свободно разговаривать на двух языках без акцента. Вот меня и интересует — почему вы так просились на службу именно в Афганистан. Что вас здесь привлекло?
        Скворцов задумался — таких вопросов ему не задавал даже отец, когда разговор заходил на эту тему, он просто переходил на крик. А вопрос был интересный — и что самое интересное, ответа на него у лейтенанта не было.
        — Не знаю, товарищ полковник — честно ответил он
        Полковник удовлетворенно кивнул
        — Это хорошо. Если бы вы начали говорить про интернациональный долг, я бы в вас разочаровался. А ваш подчиненный. Это ведь ваш…
        — Заместитель. Зам командира группы.
        — Вот-вот. Он что здесь делает?
        — А что мы все здесь делаем? Нам дали приказ — мы его выполняем.
        Полковник покачал головой
        — Неправда. Есть здесь люди, которых затащили сюда чуть ли не насильно. Есть здесь люди, которые и в самом деле выполняют приказ. А есть и другие. Как думаете, сколько рапортов направил командованию ваш замок, чтобы перевестись сюда?
        — Не могу знать.
        — Четыре. Четыре рапорта, лейтенант, в этом он обошел вас. Он отслужил здесь срочку, был даже ранен, и когда он остался в армии на сверхсрочке — его не хотели еще раз сюда направлять. Но он писал рапорт за рапортом и добился того, чтобы его сюда отправили. Как вы думаете, лейтенант, он сможет объяснить, почему он так поступил?
        — Наверное, нет.
        — Вот в том то и дело!  — полковник назидательно поднял палец — ни вы ни он не можете объяснить, что вы здесь делаете! Просто вы чувствуете, что надо быть именно здесь! И ваше чутье вас не подводит! Мне нужны такие люди как вы двое — именно такие, потому что каждый из вас стоит десятерых!
        — Товарищ полковник, у меня есть своя часть и свое командование.
        Полковник улыбнулся
        — Ничего этого у тебя уже нет, лейтенант. Николай Павлович Скворцов, лейтенант Советской Армии и Игорь Владимирович Шило, прапорщик Советской Армии несколько дней назад, проявив храбрость и мужество пали в бою с моджахедами, исполняя свой интернациональный долг. Вас больше нет, нет у вас ни командования, ни части, ни боевых товарищей — ничего. Не веришь? На, ознакомься, я специально заказал сводку потерь.
        Деревянными руками, лейтенант подгреб к себе листок, который полковник небрежно положил на стол. Отпечатано было на раздолбанной пишущей машинке, с ошибками, буквы стояли не в ряд, прыгали расплывались перед глазами…
        Мама…
        — Увы, товарищ лейтенант, родителям вашим уже сообщили и с этим ничего не поделаешь, по крайней мере, сейчас — полковник забрал потрепанный листок из безвольных рук лейтенанта, положил перед ним раскрытые красные корочки удостоверения — на, ознакомься.
        ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ КУРАКИН ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ
        — Я генерал-лейтенант Главного разведывательного управления Генерального штаба Куракин Владимир Дмитриевич, руководитель временной сводной оперативной группы «Камнепад», созданной для решения афганского вопроса, заместитель начальника спецотдела ГРУ, занимающегося Афганистаном. Все это, а равно то, о чем мы будет говорить сейчас, является государственной тайной, ее разглашение влечет за собой наказание по 64-й статье[130 - Ст 64 УК СССР — измена Родине.] Уголовного кодекса СССР. Вам это понятно, товарищ лейтенант?
        …
        — Не слышу!!
        Аллах свидетель, сколько денег получают разнообразные психологи за копание в человеческих душах. Аллах свидетель, что эти деньги они получают незаслуженно. Иногда достаточно одного только крика, чтобы вернуть человека в накатанную колею жизни.
        — Так точно товарищ генерал-лейтенант!
        Скворцов вскочил, отрапортовал — и только через несколько секунд понял, что он сделал.
        — Вот так вот…
        — Извините, товарищ генерал…  — невпопад сказал Скворцов
        — Ничего страшного…  — генерал помолчал, потом заговорил вновь — есть два пути вашей дальнейшей службы, лейтенант. Путь номер один — тот подполковник, который доставил вас сюда — он отвозит вас в Кабул. Официально вы будете числиться бежавшими из душманского плена. Вы сможете вернуться в часть — в свою часть, лейтенант и приступить к службе. Но не факт, что во второй раз — им не повезет. Вся та операция со сдачей в плен Набир-шаха была реализована с единственной целью — захватить вас в плен и передать американцам. С нашей стороны в этой операции участвовали предатели, изменники Родины. Вы видели их в лицо, за совершенное ими полагается военный трибунал — поэтому они сделают все, чтобы вас убить. Не думаю, что вы доберетесь до расположения своей части живым. И вот тогда у вашей матери будет настоящий повод оплакивать вас, ничего уже не вернешь. Вариант номер два — вы продолжаете службу под прикрытием, под чужими именами, в составе оперативной группы. Не скрою — служба будет очень опасной. Задачи вам будет ставить подполковник Цагоев, тот человек, который вас освободил и привез сюда. Сразу скажу — я
и подполковник Цагоев готовим для вас крайне опасное задание — вам придется идти в банду под прикрытием. Но здесь вы сможете не только служить Родине — но и поквитаться с теми предателями, которые подставили вас и сдали в плен. Итак: ваше решение, вы готовы служить в составе оперативной группы? Да или нет, лейтенант, причем прямо сейчас. Это не шутки.
        Мыслей в голове было миллион — и ни одной толковой. Но та самая пружина, которая в детстве подталкивала лезть через забор на стройку, или в полуразваленный подготовленный к сносу дом — та же самая проклятая пружина не давала сейчас покоя.
        Лучше сделать и потом жалеть — чем не сделать и потом жалеть.
        — Я готов идти в банду, товарищ генерал.
        Генерал кивнул
        — Другого я и не ожидал. Готовить вас будет подполковник Цагоев, он же даст вам легендированную биографию и все остальное что нужно для внедрения. А пока — я покажу вам фотографию. Внимательно запомните этого человека — ибо вам придется работать в его банде.
        Порывшись в кармане генерал достал бумажник а оттуда — фотографию. Бросил ее перед лейтенантом тот повернул к себе, всмотрелся. Афганец, довольно молодой на вид в национальной одежде, в шапочке — паколе, с короткой бородой. Где-то он его видел — но точно не в его секторе ответственности. По этому человеку пятнадцатая бригада спецназа не работала.
        — Кто это?
        — Его зовут Ахмад Шах Масуд.
        — Мы должны его убрать?
        — Это тот, кто возможно в будущем станет руководителем этой страны, уничтожит бандитское движение и прекратит войну. Вы должны будете его охранять.

        Часть вторая. Ронины

        И когда они встречают тех, которые уверовали
        Они говорят: «Мы уверовали»!
        А когда остаются со своими шайтанами
        То говорят: «Мы ведь — с вами, мы ведь только издеваемся»
    Коран
    Корова 2-13

        Афганистан. Пандшерское ушелье, северо-восточнее Джебаль Уссарадж. Район кишлака Руха

        ДЕКАБРЬ 1986 ГОДА
        Старенький вертолет Ми-8, давно уже годный только под списание, как и полагается старику ныл и кряхтел, судорожно дышал турбинами — но тащил. Старая добрая лошадка советской армейской авиации, взлетев с аэродрома в Баграме, уже прошла Руху — последний пункт присутствия советских войск — и уходила все дальше и дальше в ущелье. Это был смертельно опасный полет — ущелье Пандшер было напичкано самыми разными системами ПВО, такими как китайские и советские ДШК, ПЗРК типа Игла и новейший американский Стингер, швейцарские двадцатимиллиметровые Эрликоны, те самые, которые были и в руках у гитлеровцев. Часть зенитных и противотанковых средств была скрыта в вырубленных в скальной толще пещерах и выдвигалась на позиции по проложенным узкоколейным рельсам. На Пандшер если и ходили — так не меньше чем парой, да еще в сопровождении «крокодилов», и с Грачами на баграмской взлетке наготове. Иначе никак. Скажи кто старшему лейтенанту (срок подошел, а может просто присвоили при смене нормальной биографии на легендированную) Николаю Скворцову, что он будет лететь на Пандшером на старом Мишке, без прикрытия, вообще
безо всего — не поверил бы.
        Однако же — они летели. Сидели на сковородках[131 - Прим. автора — пример солдатской смекалки. Ми-8 тогда бронированных не было; не то, что сейчас, он пробивался даже пулей АКМ. Вот и клали перед вылетом чугунную сковородку под задницу, да так и летели. Известны случаи когда добрый советский чугун — а в СССР чугуна на столовые принадлежности не жалели — спасал от пули ДШК.], но это на всякий случай. И никто по ним не стрелял…
        В десанте, десантном отсеке их было трое — подполковник Цагоев, их командир и куратор Бог знает еще на сколько времени. Старший лейтенант Николай Сысоев, уроженец давно снесенной во имя укрупнения деревушки средней полосы России. И прапорщик — он так и остался прапорщиком, не дали ему старшего прапорщика, хотя он как никто это заслужил — Игорь Волков.
        Так их теперь звали.
        Старший лейтенант Сысоев поудобнее перехватил свой АКМС, висевший на десантный манер на груди, на перекинутом за шею ремне, закрыл глаза. Перед глазами сразу поплыли картины — четкие, яркие, как на телевизионном экране, у него эта способность была с самого детства, воображать живо и масштабно. Все почти так же, как и сейчас — тесный десантный, освещенный только тусклыми плафонами салон, мерный рокот двигателей за окном, ощущение опасности. Только под крылом — не ущелье Пандшер, а оккупированная фашистами Белоруссия, и дело происходит не в восемьдесят седьмом, а в сорок втором…
        Сорок второй…

* * *

        Безликий кабинет — голые стены, нет даже обязательного портрета Ленина. Два стола, стулья, железная дверь с секретным замком. Большой, массивный, в человеческий рост сейф. Под раскрытыми окнами — четвертый этаж — шумит какой-то базар.
        Подполковник Цагоев, как всегда собранный и деловитый, пододвинул к столу два расшатанных стула, забренчал ключами, открывая сейфовые замки. Плюхнул на покрытый тонким слоем пыли стол толстую канцелярскую папку «Дело» с подшитыми в ней материалами недовольно поморщился от поднятой пыли…
        — Так и не убирались… На ознакомление — час. Не больше. Вернусь — поговорим.
        С лязгом запираются сейфовые замки, щелкает замок на входной двери. Они остаются одни.
        Папка — обычная, канцелярская, серая, с каким-то пометками ручкой на обложке. Непонятный номер дела, записи на пушту по обложке. Если не взять эту папку в руки, не прочитать заботливо подшитые в ней материалы, не перелистать страницы многие из которых оплачены кровью добывавших их людей — так и не поймешь истинную ценность собранного здесь. Часть листов — написанное от руки, иногда даже на тетрадных листках часть — оформлено, как положено, напечатано на машинке, иногда под копирку. Восточное, совсем не осеннее солнце бьет в окно, в кабинете прохладно, плывут, словно танцуют в лучах солнечного света буквы…

* * *

        Протокол допроса
        Лунькова Игоря Эдуардовича, русского 1962 года рождения, члена КПСС с 1984 г., уроженца г. Черкесск, ранее не судимого.
        Я, Луньков Игорь Эдуардович, 1962 года рождения, постоянно проживающий в г. Москва, являюсь майором Советской армии и оперативным сотрудником Главного разведывательного управления Генерального штаба.
        По существу заданных мне вопросов могу пояснить следующее.
        В ГРУ я был направлен по протекции генерал-лейтенанта ГРУ ГШ Птицына Владимира Афанасьевича, который был другом моего отца, директора оборонного предприятия. Какие конкретно взаимоотношения связывают Птицына и моего отца, я не знаю, но знаю, что мой отец и Птицын видятся по несколько раз в год, в основном в санаториях. Сам Птицын неоднократно был у нас дома, последний раз — меньше года назад.
        В ГРУ я поступил по настоянию моего отца, и хотя начальником отдела, где я работаю, является полковник Слепых Константин Терентьевич, все время работы в ГРУ я исполнял указания генерал-лейтенанта Птицына, которые он давал мне наедине и без свидетелей. При этом я понимал, что часть из этих указаний являлись заведомо преступными.
        22 сентября сего года я прибыл в Афганистан в служебную командировку вместе с Терещенко Романом Викторовичем, сотрудником нашего отдела. Терещенко также находится на связи у генерал-лейтенанта Птицына, какие взаимоотношения связывают его и Птицына мне неизвестно.
        Перед командировкой генерал-лейтенант Птицын вызвал меня в гостиницу «Метрополь» где он, как я знал, иногда снимал номера, чтобы встречаться с агентами. Там генерал-лейтенант Птицын при личной встрече дал мне следующие указания:
        1. Находясь в Кабуле встретиться с агентом по имени Муса и передать ему, что генерал недоволен срывом поставок. Потребовать от Мусы увеличить объем поставок, канал прежний.
        От себя могу добавить что агент «Муса» является членом ИПА, Исламской партии Афганистана и активным участником бандподполья Кабула. С Мусой генерал мне приказывал встречаться и раньше, передавать ему указания, дважды — крупные суммы денег в долларах США, которые я ввозил в Афганистан без таможенного досмотра. Также я знаю, что под словом «поставки» подразумевается поставки наркотического вещества «героин», которое Муса поставляет в Советский союз для генерал-лейтенанта Птицына, передавая его сообщникам генерала Птицина, которые в свою очередь отправляли их рейсами военно-транспортной авиации. Сам генерал-лейтенант Птицын лично ездил несколько раз на аэродром Кубинка и принимал там опечатанные ящики, я это знаю, потому что сопровождал его в таких поездках. Опечатанные ящики с героином перевозились на дачу купленную генералом на подставных лиц во Владимирской области, куда они девались потом — я не знаю. Я также знаюё что эти ящики в Афганистане собирает капитан Маджидов, также являющийся сотрудником ГРУ и агентом генерала Птицына. Ящики оставляются в приграничных районах, а капитан Маджидов
облетает условленные точки на вертолете и забирает их. Экипаж вертолета и группа, охраняющая капитана Маджидова, не знает о содержимом ящиков, официально это проводится как получение сообщений от агентов, для обеспечения встреч с которыми заказывается вертолет.
        2. Находясь в Кабуле, я должен был встретиться по служебной надобности с начальником управления по борьбе с бандитизмом ХАД доктором Бахом и передать ему, что генерал-лейтенант Птицын недоволен срывом операции по ликвидации одного из главарей бандподполья Ахмад Шаха «Масуда». Я должен был передать доктору Баху конверт со спутниковыми снимками и развединформацией а также устное указание максимально активизировать работу по ликвидации Ахмад Шаха «Масуда».
        Могу добавить, что, по моему мнению люди, которые поставляют наркотические вещества для генерал-лейтенанта Птицына недовольны А.Ш. Масудом, потому что он пользуется ущельем «Пандшер» самостоятельно и не дает пользоваться им, также не подчиняется указаниям главарей бандподполья находящегося в Пакистане. Ущелье же нужно, в том числе для транспортировки наркотических веществ в Советский Союз.
        С моих слов записано верно, мною прочитано.
        Луньков И.Э.

* * *

        Протокол допроса
        Черновицкого Петра Михеевича, украинца 1959 года рождения, члена КПСС с 1979 г., уроженца г. Винницы, ранее не судимого.
        Я, Черновицкий Петр Михеевич 1959 года рождения, постоянно проживающий в г. Москва, являюсь майором государственной безопасности и оперативным уполномоченным Третьего управления КГБ СССР.
        По существу заданных мне вопросов могу пояснить следующее:
        В органах государственной безопасности я работаю с 1981 года, в третьем управлении — с 1981 года, постоянно проживаю в г. Москва. Начиная с 1985 года, я также являюсь личным агентом полковника государственной безопасности Касарина Павла Павловича. Касарин завербовал меня тогда, когда меня в нетрезвом состоянии задержала милиция. Если бы протокол из милиции был направлен в отдел кадров КГБ, меня бы уволили из органов государственной безопасности, потому что до этого со мной уже проводили работу по поводу моего «морального разложения». Сам Касарин по его словам работает в «спецотделе КГБ», милицейский протокол он изъял и показал мне, но сказал, что он будет лежать у него как залог моей добросовестной работы на него. Что такое «спецотдел КГБ» — я не знаю.
        В 1986 году у меня было три спецкомандировки в Афганистан, в которых я выполнял, в том числе указания полковника Касарина П.П. Осознаю, что указания полковника Касарина, которые он мне давал неоднократно, были заведомо преступными.
        Так 11 марта 1986 года при проведении агентурно-боевой операции я выстрелил в спину из автомата подполковнику госбезопасности Бояринову Владимиру и убил его. Сделал я это по прямому указанию полковника Касарина П.П., которое он передал мне в г. Кабуле лично, без свидетелей. Точных мотивов убийства Бояринова я не знаю, передавая мне указание полковник Касарин сказал что Бояринов разложился и продает информацию о планирующихся советским командованием операциях против моджахедов самим моджахедам и получает от них за это вознаграждение в долларах, то есть является предателем и изменником Родине. Так же полковник Касарин сказал мне, что если я не выполню приказ — то кто-то убьет меня. Про то, что я убил Бояринова, никто не знал, все подумали, что его застрелили моджахеды.
        18 сентября 1986 года находясь в командировке в г. Кандагар я пришел на квартиру к полковнику милиции Ковалеву Михаилу Борисовичу, якобы для того, чтобы распивать спиртные напитки. После того, как мы распили две бутылки водки я достал пистолет Макарова и выстрелил ему в голову, имитируя самоубийство. После чего я уничтожил все следы пребывания в квартире и ушел. Пьян я не был, потому что до того как идти к полковнику Ковалеву я принял спецпрепарат, нейтрализующий действие алкоголя, который дал мне Касарин.
        Приказ убить полковника милиции Ковалева и имитировать самоубийство отдал мне полковник Касарин, мотивов не объяснил.
        20 сентября 1986 года я убил из автоматического пистолета АПБ с глушителем двух сотрудников Царандой в районе базара Шар-Шатта. Как их звали я не знал и раньше не видел, их фото и описание их машины передал мне полковник Касарин, мотивов убийства не объяснил. Улучив момент, я подошел к машине сделал несколько выстрелов и скрылся в толпе. Оружие я вернул полковнику Касарину.
        26 сентября 1986 года я убил сотрудника ХАД, как звали я не знаю, о том, что это сотрудник ХАД я узнал от полковника Касарина. Причин его убийства тоже не знаю. Я убил его из подворотни, двумя выстрелами в районе Старого города, потом скрылся на автомашине Москвич. Оружие после убийства — пистолет с глушителем тот же самый что и в предыдущем случае, мне передал Касарин, после убийства я вернул пистолет ему.
        27 сентября 1986 года я пришел на встречу с Касариным, он выглядел более нервным чем обычно. На этой встрече он сказал мне, что надо убить подполковника советской армии Цагоева, оперативного офицера штаба Сороковой армии и двоих его телохранителей, причем телохранителей надо убить обязательно это очень важно. Мотивов, почему это нужно сделать он мне не назвал и пообещал, что если я выполню это задание — он оставит меня в покое.
        За каждое совершенное убийство я получал от Касарина П.П. деньги. Так за убийство Бояринова я получил одну тысячу рублей и пятьсот чеков, за каждое последующее убийство я получал по тысяче рублей и от трехсот до пятисот чеков. Деньги эти я расходовал на свои личные нужды
        В содеянном раскаиваюсь.
        С моих слов записано верно, мною прочитано.
        Черновицкий П.М.

* * *

        Листок за листком. Сконцентрированный ужас, втиснутый в сухие канцелярские формулировки допросов, перенесенный на бумагу старыми, раздолбанными армейскими печатными машинками. Подписи — подозреваемый, военный прокурор. Листок за листком — гнусь предательства, ужас смерти, омерзительный запах лжи…
        Подполковник Цагоев задержался — обещал на час, а появился почти через два. Хлопнул дверью, кашляя от пыли прошел к столу.
        — Ну? Ознакомились?
        Слова прозвучали как то весело — неумеренно весело.
        — Что это…  — выдавил из себя Скворцов
        — Что именно? Выражайтесь точнее, лейтенант.
        — Это. Это же…
        — Это протоколы допросов предателей и изменников Родине. Врагов народа. Часть мы выудили из органов военной прокуратуры, не дали их уничтожить. По актам то они уничтожены, а на самом деле вот они, родимые… Все на месте.
        Подполковник любовно погладил папку, прежде чем убрать ее на место. Казалось, каким-то сюром, безумием, что ТАКОЕ лежало не в красной папке где-нибудь в надменной Москве, а здесь, в истекающем кровью Афганистане, в ободранном, с облупившейся краской канцелярском шкафу.
        — Если хочешь что-то спрятать — положи это на самое видное место — подполковник словно угадал мысли Скворцова
        — Но эти… почему… почему они все это делают? Они что не понимают?!
        Это не был вопрос. Это был крик о помощи. Крик души человека, воспитанном в благочинном советском застое, верящего — сам того не осознавая он верил, верил искренне, по настоящему в правильность и праведность советских идеалов. Крик ужаса при виде ЧУЖИХ — людей, которые были воспитаны и жили в одной с ним стране, но образ мыслей, правила и ценности которых отличались от его ценностей и ценностей обычных советских людей настолько, что существовать с ЧУЖИМИ в одном обществе было совершенно невозможно. Точно также, как невозможно было сосуществовать в одном обществе с людоедами или рабовладельцами. Это был крик изумления и ужаса, подобный тому, какой мог издать человек, идущий со своим другом по ночному городу и вдруг увидевший, как у друга, которого он знает бог знает столько лет, растут волчьи клыки.
        Подполковник Цагоев перегнулся через стол — и даже Скворцов, многое, несмотря на молодость повидавший в жизни ужаснулся выражению глаз советского офицера…
        — Нет… Все они отлично понимают…  — спокойный голос подполковника резко контрастировал с ненавистью, плескавшейся в его глазах — все они прекрасно понимают и знают. Просто мы забросили ловить врагов в последние годы — вот они и расплодились. Они не преступники, Скворцов, запомни это. Они — враги!

        — Сысоев! Сысоев! Старлей, твою мать! Ты что, заснул что ли? Приди в себя.
        Он выныривал из черных глубин памяти, из свившей гнездо в памяти беды, возвращаясь в настоящий мир, в выстуженный десантный отсек Мишки.
        В реальность…
        — Минута до сброса!
        — Есть минута!
        Бортмеханик выглянул в ревущую круговерть за окном — а то и дело начинался снег, погода была совершенно нелетной — и спрятался обратно.
        — Видимости нет ни хрена! Идем по приборам! Высадим, где сможем!
        Подполковник Цагоев показал ему большой палец — видимо экипаж летал по этому маршруту не раз и не два, только поэтому согласился лететь в такую погоду в этом опасном районе. Да и Цагоев с экипажем был знаком.
        — Готовность!
        Вертолет зависает над склоном — прошел снег, много снега им завалена вся площадка. Что там под снегом — если камни, то они останутся здесь навсегда. С раненым им не выбраться отсюда. Никогда.
        — Пошел!
        Один за другим, трое десантников с нескольких метров высоты прыгают с вертолета, падая, распластываются в снегу. Вертолет тут же берет курс домой, грохот его винтов постепенно стихает. Они остаются втроем — и кажется, что на необитаемой планете.
        — Доклад!
        — Норма.
        — Норма.
        Первый этап пройден — десантировались без происшествий.
        — Обвязываемся.
        Альпинистская веревка — сколько жизней ты спасла? Десять тысяч? Пятьдесят? Сто?
        — Идти след в след. Все команды подаю рукой! Без команды не стрелять. Вперед!
        Непонятно, как подполковник ориентировался здесь — но он, тянущий по виду лет на сорок, загнал двоих лосей-спецов меньше чем за час. Он шел по смертельно опасным склонам, где неосторожный шаг и вниз так, как будто участвовал в параде на какой-нибудь площади. Горы для подполковника были домом — и это было не преувеличение…
        — Дреш, фаёри мекунам[132 - Стой, стрелять буду!]!  — крикнули откуда то спереди.
        Сысоев рухнул в снег, лихорадочно освобождаясь от веревки, стесняющей движения, прижал к плечу приклад автомата, нацелив его туда, откуда раздался крик
        — Свои — крикнул в ответ Цагоев с заметным, даже нарочито заметным акцентом
        — А с вами кто, товарищ подполковник?  — горные призраки этих мест, оказывается, хорошо знали русский[133 - Прим автора — про то, что рядом с Масудом постоянно были русские — это не выдумка. Командиром подразделения охраны и личным телохранителем Масуда был человек по имени Николай. По свидетельствам очевидцев, подготовкой пулеметчиков у А.Ш. Масуда занимался бывший советский военнослужащий, взявший имя Абдолло. Рядом с Масудом были и другие русские, не раз перехватывали разговоры на русском по рациям.].
        — Тоже свои! Не стреляйте! Ништ фаёри!

* * *

        Встречающих было, как и их — трое, в меньшей по численности группе ходить по горам, да еще и в снегопад было рискованно. Подполковник обнялся со всеми, как это было принято на Востоке. Двое из встречавших подполковника были афганцы, а вот третий — хоть и одет был как афганец, но был русским, на это указывала его русая борода. Дальше пошли двумя связками.
        Через два с лишним часа, когда и Сысоев и Волков, несмотря на нештатные свитера, успели основательно промерзнуть — пришли в какой-то кишлак. Маленький, засыпанный снегом, с едва заметным дымом из труб — топили здесь не так, как в Союзе, дрова продавались на вес.
        — Заходим — приказал подполковник
        В довольно большом по афганским меркам доме афганцы помогли им раздеться, не проявляя никакой враждебности, оружие они оставили при себе, да его никто и не требовал отдать. Сняли обувь. Из соседней комнаты вышел среднего роста человек, по виду тоже русский хоть и борода его была черного цвета, цепким взглядом окинул пришедших. Затем заговорил с подполковником на местном наречии…
        — Пошли.
        Первым зашел тот же моджахед, который только что вышел из комнаты.
        В соседней комнате уютно бурчал маленький японский генератор — мечта любого подразделения советской армии, горела запитанная от него лампочка, грела жаровня с углями. На коврах, в углу комнаты поджав под себя ноги по-турецки, сидел средних лет, невысокий, даже щуплый, с короткой бородой афганец и читал какую-то книгу. Взглянув на вошедших, он поднялся им навстречу.
        — Я рад приветствовать гостей в моем доме…  — сказал он по-русски[134 - Достоверно известно, что А.Ш. Масуд свободно владел шестью языками, в том числе и русским. Не расставался с книгой. Приведенная формулировка — типичное приветствие афганцев гостям их дома. То, что А.Ш. Масуд приветствовал их именно на русском, на их языке — было проявлением уважения.].
        — Да пошлет Аллах удачу вашему дому — поблагодарил подполковник Цагоев.

        Вашингтон, округ Колумбия. Перекресток 16-й и Л-стрит.

        МАРТ 1987 ГОДА
        Тот, кто думает что властей в Соединенных Штатах Америки три — законодательная, исполнительная и судебная, наверное, никогда не был в Вашингтоне и не варился в местной политической кухне. Тот же, кто варился, знает, что властей этих — четыре, причем четвертая власть не ограничена никакими противовесами и не имеет никаких сдержек. Четвертая власть — это пресса.
        Кто-то считает, что пресса и Первая поправка к конституции[135 - Первая поправка к конституции — гарантирует свободу слова и свободу распространения информации.]  — это благо для Америки, кто-то — что это зло. Несомненно одно — к прессе неравнодушны все без исключения.
        Среди тех, кто считает, что пресса это благо, прежде всего — сами журналисты. К этой категории так же относятся различные правозащитники, исследователи и в меньшей степени — обычные граждане. Сложно найти тему, которая не была бы освещена тем или иными американским изданием, иногда с публикацией секретных данных. Обычные граждане прессу в повседневной жизни не особо замечают — но на ущемление ее прав реакция чаще бывает очень бурной.
        Ко второй категории — тех, кто прессу тайно или явно ненавидят — относятся политики и сотрудники спецслужб. Первые — хоть они и являются публичными политиками и обеспечивают себе публичность посредством прессы, доносят свои взгляды до общества и обеспечивают себе переизбрание — ненавидят прессу, потому что боятся ее. Журналисты непредсказуемы, их слишком много и никогда не удается договориться со всеми. Кто-нибудь — но обязательно начнет копать и докопается до того, что хотелось бы скрыть — и с ликующими возгласами вынесет это на публику. Сотрудники спецслужб ненавидят журналистов за их маниакальное желание узнать то, что является секретным и должно оставаться таковым.
        Одна из крупнейших в стране и наиболее авторитетных газет — Вашингтон Пост располагается в крупном офисном здании, стоящем на углу шестнадцатой и Л-стрит в Вашингтоне. Это деловой район, вечно перегруженный транспортом, и соседи у газеты более чем солидные. А этом же здании находится вашингтонский офис «МакКинси», а в соседнем здании — контора «Меррил-Линч». Ходят слухи, что биржевики из этих двух контор так хорошо зарабатывают именно потому, что сидят рядом с журналистами и первыми чуют, когда начинает пахнуть жареным. Так это или нет — никто и никогда не выяснял.
        В Вашингтоне практически нет широких улиц, город старый, один из старейших в этой стране — хотя его возраст в Европе мог вызвать лишь кривую усмешку. В отличие от многих других городов Америки, в последние десятилетия полностью перепланированных, со сносом целых кварталов и организацией улиц шириной с национальное шоссе, Вашингтон не перепланировался и так и остался — с улицами, приспособленными под лошадей и кареты — но никак не под автомобили. Поэтому, одним из самых ценных бонусов к зарплате в вашингтонских офисах было право пользоваться бесплатным стояночным местом в гараже фирмы, а паркуясь, можно было искать свободное место на улице полчаса, да так его и не найти…
        Дженна Вард, независимый фоторепортер-стрингер[136 - Стрингер — фоторепортер, добывающий информацию на свой страх и риск, без задания и продающий ее тем, кто больше заплатит. Этакий наемник.] от вашингтонского движения уже отвыкла, ибо не была в этом городе почти восемь месяцев. Став стрингером, она так оторвалась от американской жизни, что у нее не было в этой стране ни машины, ни квартиры — только почтовый ящик, чтобы был американский адрес. Приезжая домой в кратких перерывах между командировками, она либо останавливалась у друзей, либо снимала себе жилье в одном из дешевых безликих муравейников на берегу Потомака. Еще она заметила, что после крайней командировки она с трудом подавляет в себе желание упасть на землю всякий раз, как только слышит мотоциклетный выхлоп. И парковаться на улицах Вашингтона она тоже разучилась…
        — Вот козел!!!  — Дженна не сдержала грубого слова, когда полноприводной АМС ловко заехал на то место, которое только что освободил какой-то Понтиак, и на которое нацелилась она сама. Место было рядом с редакцией, и занять его было бы большой удачей. Теперь придется начинать все заново…
        — Да проезжай же…
        Возникла шальная мысль припарковаться не по правилам — но Дженна сию крамольную мысль отмела. После последнего общения с государством в лице его правоохранительных органов, она понимала, что кое-кто просто жаждет ее крови. Схватил простой штраф за нарушение правил парковки — и тебя затаскают по судам, а все это время — не выпустят из страны.
        Дженна Вард еще три года назад работала репортером в Вашингтон Пост, а также потихоньку писала книгу о местом политикуме, марая своим неразборчивым почерком блокнот всякий раз, как выдавалась свободная минутка. Она была хорошим — по-настоящему хорошим репортером, из отдела светской хроники ее перевели на освещение местной политический жизни — и два года она гордо носила на цепочке пропуск в Белый Дом, в пресс-центр. Сейчас такого пропуска у нее не было, и она об этом ничуть не сожалела.
        Водоразделом стал развод. Сделав глупость, она выбрала себе в мужья представителя худшей из вашингтонских профессий — адвоката. Ее муж долго задерживался на работе, приходил домой усталым и злым — как-то раз Дженна ради смеха подсчитала, сколько ласковых слов она услышала от мужа за последний год перед разводом. Получилось восемь.
        В один прекрасный день, она начала подозревать. Сейчас она иногда думала об этом и не могла понять, что было бы лучше — если бы она была в неведении и продолжала бы ждать домой своего мужа — хама — или все-таки она сделала правильно, что узнала. Как бы то ни было — в один прекрасный день она наняла детектива, и через неделю он принес и положил на стол миссис Вард большой конверт из плотной манильской бумаги. Внутри были фото — ее муж и молоденькая чернокожая проститутка, ее муж в каком-то баре со стриптизершей на коленях, ее муж и …
        Развели их быстро, благо требования она предъявила для мужа вполне посильные, и он счел за благо с ними согласиться. Детей у них не было, дом она оставила мужу, квартиру в Вашингтоне — тоже. Зато теперь у нее был трастовый фонд, из которого каждый месяц ей приходил чек, достаточный для того, чтобы не думать о завтрашнем дне и не работать. Проблема была в том, что миссис Вард не работать не могла.
        Фамилию она оставила от мужа — такую маленькую месть она придумала и осуществила. Месть эта давала вполне осязаемые плоды — за последний год фамилия Вард стала довольно известной — но не так, как хотел этого Джонатан Вард, и немало политиков при упоминании этой фамилии с трудом сдерживали эмоции.
        Миссис Вард стала стрингером — то есть выбрала себе самое опасное, что только есть в журналистике. Стрингер — это наемник. Он сам по себе, одинокий волк, его никто не прикрывает и за ним никто не стоит. Он пробирается туда, куда ни одна редакция в мире не рискнет послать своего сотрудника. Он рискует собственной жизнью — без шуток рискует — ради нескольких кассет с интервью и пары десятков «убойных» кадров. Он пересекает границы, иногда незаконно, он участвует в боевых действиях ради хорошего кадра, имея на вооружении всего лишь диктофон и фотоаппарат, он берет интервью у людей, руки у которых по локоть в крови. Каждый раз возвращаясь он не может предугадать, найдет ли его материал спрос — или то что он запечатлел рискуя собственной жизнью годится лишь на помойку.
        Но и вознаграждение за удачный кадр бывает соответствующее.
        Последний год миссис Вард провела не в Вашингтоне — она посетила три страны, каждая из которых была в красных списках Госдепартамента США — то есть категорически не рекомендуемая к посещению гражданами США. Первой была Ангола, разрываемая на части враждующими группировками. Кого то поддерживали СССР и Куба, кого то — ЮАР, и, тайно — Соединенные Штаты Америки. Дженна Вард, единственная из американских репортеров, осмелилась побывать по ту сторону фронта. С русскими ей пообщаться не удалось, все они почему-то боялись ее, не шли на контакт — а вот кубинцы, многие из которых знали английский язык, наоборот были приветливы и дружелюбны. Верней, такими они стали не сразу, а только когда поняли, что миссис Вард не ищет сенсаций — а хочет рассказать правду. Всю без утайки. И ради этого она готова переносить все то, что переносят и они, жить той же жизнью, что живут они.
        За четыре месяца, проведенные в Анголе миссис Вард переболела лихорадкой, получила ранение из автомата АКМ, правда неопасное и один раз попала под обстрел ЮАРовских гаубиц у реки. Самым страшным было последнее — ей казалось, что небо рушится на землю, что их Урал перевернется и погребет их под собой…
        Из Анголы на военном самолете она перелетела на Кубу — по рекомендации бойцов интербригады, с которой она весело проводила время в Анголе — на лечение. Там она испытала шок от осознания того, под каким слоем грязи скрывается порой правда. С пеленок каждому американцу внушали, что Куба — враг, что Фидель Кастро — кровавый диктатор, что на Кубе все кубинцы живут в нищете и лишениях и только и мечтают — что проплыть 90 миль, отделяющие остров Свободы от побережья Майами. На Кубе же оказалось все по-другому — веселые кубинцы, маленькие заведения с туристами на набережной Малекон, пионеры. Миссис Вард не увидела ничего того, чего ожидала увидеть — ни расстрелов, ни облав, ни судилищ, ни нищеты пополам с убожеством. Кубинцы были просто людьми, они были такими же людьми, как и те люди кто жил к северу от них, они просто хотели, чтобы им не мешали жить и работать на своей земле. Только один кубинец за все время, пока Дженна Вард гостила на острове, сказал, что ненавидит Америку, да и то остальные сразу же начали стыдить его на своем языке. Дженна Вард видела, что это было искренне.
        Последние полгода Дженна Вард провела в одном из самых опасных мест мира — в Центральной Америке. Сначала в Никарагуа, потом полулегально переместилась в Сальвадор. И там и там было не просто опасно — смерть подстерегала на каждом шагу. Она видела растерзанных контрас людей, у которых никогда не было никакого оружия — это было крестьяне, виновные лишь в том что взяли конфискованную у батраков землю. Она видела сожженный дотла автобус — его сожгли контрас и реактивного гранатомета, хотя не могли не видеть, что в автобусе нет военных. Она брала интервью, снимала, зарисовывала — потому что только так можно было донести до обычных, простых американцев правду. Правду о том, что творит их правительство от их имени.
        Потом она переехала в Сальвадор — там ее чуть не убили. В стране хозяйствовали военные — молодчики Д’Обюссона, лично пытавшего и убивавшего людей. Шла жестокая гражданская война, война в которой нет правых, есть только виноватые. Схватили и ее, узнали, что она была в Никарагуа, и решили что она сандинистская шпионка. Материалов при ней не нашли — опасаясь за свою судьбу она постоянно отсылала собранные материалы доверенному человеку, причем делала две копии и отправляла еще в два места. Тогда ее решили расстрелять — но тут вмешались американцы, в стране их было много. Не военные и не гражданские — такие же, как она журналисты, только из другой редакции, из «Солдата Удачи». Их взгляды на жизнь кардинально отличались от ее взглядов — но журналист журналисту в трудной ситуации поможет всегда, таково кредо этой профессии. В конечном итоге ее просто депортировали из страны — а в аэропорту ее ждали сотрудники ФБР. С распростертыми объятьями.
        Материалов уже никаких не было. Америка — свободная страна и сейчас она поняла это как никто другой. За них она получила деньги — пятьдесят тысяч американских долларов из секретных фондов, якобы за консультационные услуги. Из них двадцать она отдала адвокату — старому и зубастому как крокодил, которому вцепиться в ЦРУ мертвой хваткой — собственно из-за этого ей и заплатили деньги. Замужество дало ей не только плохой опыт, она отлично знала, как решаются на самом деле дела и к кому из адвокатов обращаться, случись что. Если бы не адвокат — ей бы никаких денег не заплатили, еще бы и обвинили в чем-нибудь.
        Теперь она готовилась отомстить. Миссис Дженна Вард не из тех, кого можно безнаказанно унизить, нет, господа…
        Двадцать вторая минута кружения вокруг квартала дала результат — место у тротуара освободилась и миссис Вард рванулась к нему через полосу. За спиной протестующе загудел чей-то клаксон, она не оборачиваясь показала неприличный жест. Навыки парковки в Вашингтоне стали возвращаться, это как велосипед, раз научился ездить и уже не забудешь никогда как это делается.
        У вращающихся дверей в нужное ей здание она опустила голову, чтобы не быть узнанной до времени, не ответив на чье-то приветствие проскользнула в здание. Она не питала зла к своим коллегам, просто она привыкла здесь работать и каждый раз, входя в это здание, она изо всех сил боролась с искушением вернуть все назад. Пропуск в Белый Дом, постоянная колонка на второй полосе, редакционный автомобиль, два выходных дня с уик-эндом где-нибудь на севере штата. Жизнь обычной американской журналистки — может ей повезет, и она встретит, кого то кто не будет таким козлом как Джон.
        Нет, нет и нет!
        — Дженна!
        Уклониться уже не удавалось
        — Привет, Майк…  — устало сказала она
        Майк Финн, заместитель выпускающего редактора, ответственный за новостную колонку, с изумлением смотрел на нее
        — Надо же… Цела… А где русские соболя?
        — Что?
        — Нам сказали, что ты продалась русским…  — с невинным видом сказал Финн
        Вид то невинный — а глаза бегающие, как у любого новостного репортера, вечно ищущего чем бы поживиться…
        — Кто сказал?
        — Да так… Трепались…
        — Вот и передай им. Дженна Вард передает им привет и советует засунуть языки в задницу! Все запомнил?
        — Эй, Дженна, полегче. Свои…  — с обиженным видом сказал Финн
        — Майк… Здесь ловить нечего — с улыбкой сказала она
        — Ну, как знаешь. Передавай привет русским.

* * *

        Попытать счастья она решила в кабинете Марка Мондейла[137 - Уолтер Мондейл, кандидат в президенты от Демократической партии на выборах 1984 года.], заместителя главного редактора, которого уже заколебали шутки связанные с его фамилией. Дженна была одной из немногих в редакции, кто не осведомился о степени родства, и Марк это ценил…
        Марк забрался высоко по служебной лестнице, ему полагался не только отдельный кабинет — но и секретарь, роль которой исполняла старая грымза Нуни, которая на всех посетителей смотрела так, будто он принес в кабинет коровью лепешку на ботинках. В редакции газеты, где непрерывно звонят телефоны, а рабочим местом считается отгороженный уголок в общем зале со старым компьютером, стопкой бумаги и незамолкающим телефоном, отдельный кабинет с немецкой овчаркой Нуни на входе был настоящей роскошью.
        — У себя?
        — У себя, но…
        Не дожидаясь, пока Нуни преградит вход в кабинет, миссис Вард толкнула от себя дверь кабинета большого босса
        Выходец из Нью-Йорка, Марк Мондейл неизвестно где обзавелся техасской привычкой при любом удобном случае класть ноги на стол. Возможно, он считал, что это добавит еще несколько дюймов роста к тем пяти футами и девяти дюймам, которые имелись в наличии. Еще он курил, прикуривая одну от другой, и его кабинет просто пропах табаком. В данный момент, заместитель главного редактора Марк Мондейл, положив на письменный стол ноги в давно нечищеных ботинках, разговаривал сразу по двум телефонам, а в огромной, чуть ли с суповую тарелку пепельнице дотлевал окурок, один из многих…
        — Нет! Нет, пошли его к черту, он врет!
        — Мистер Мондейл, я …
        Не отрываясь от разговора, Марк Мондейл сделал замысловатый жест рукой, при этом упустив одну из телефонных трубок Любой, кто хорошо знал этого человека, мог с уверенностью сказать, что этот жест означает: пошли к черту! Так секретарь — овчарка и сделала, аккуратно закрыв за собой дверь. Миссис Вард осталась стоять.
        — Черт бы все побрал… нет, это я не тебе. Говори.
        На разговоры Мондейл потратил еще минут пять, кого-то послал ко всем чертям и бросил трубку, потом, только более вежливо, разделался с другим собеседником и тоже бросил трубку на рычаг. Снял со стола ноги — и воззрился на стоящего в его кабинете бывшего подчиненного.
        — Джен! Здорово, мать! Садись давай, садись!
        В общении Марк Мондейл напоминал то ли мафиози из нью-йоркской семьи, то ли еще кого. Насмотрелся сериалов.
        — Рак легких тебе точно не грозит — иронически заметила Джен
        — Да какой рак. Один день живем. Сразу говорю — зарубежка мне пока не нужна. После прошлого раза от меня до сих пор не отстали.
        — Не нужна?  — саркастически улыбнулась Дженна, доставая из сумочки конверт — даже такая не нужна?
        Марк Мондейл был близорук — но боялся в этом признаться и надевал очки только тогда, когда в кабинете кроме него никого не было. Вот и сейчас, он вытряхнул из конверта бумаги, разложил их на столе и начал насиловать свои глаза, пытаясь прочитать то, что там написано.
        — Как дела в Сальвадоре? Говорят ты оттуда…
        — В Сальвадоре? Отлично дела в Сальвадоре.
        Мондейл усмехнулся
        — Да ну… А я как раз собирался крепко прищучить нынешнюю администрацию за положение дел там? А ты говоришь…
        — Да брось… Все там нормально. Только иногда утром находят в канаве пацанов по шестнадцать — двадцать лет, у которых вырезаны глаза. Или все лицо сожжено горелкой. Но это всего лишь издержки демократии, не так ли?
        Мондейл уже листал бумаги
        — Возможно, возможно…
        Он еще ничего не понимал. Но добравшись примерно на середину — понял.
        — Ты что, рехнулась, мать?
        — Почему же? Я просто хочу рассказать правду о том, что там происходит.
        — Какую правду? О том, что там идет война — это и все так знают. Чарли Уилсон[138 - Чарли Уилсон — конгрессмен от Техаса, член комитета по разведке, крайне правый. Безусловно этот человек сделал больше всех конгрессменов США для поддержки движения моджахедов. О его вкладе в победу движения моджахедов в Афганистане снят фильм «Война Чарли Уилсона», доказывающий как один человек может реально влиять на положение дел в мире.], черт бы его побрал, все уши прожужжал про это.
        — Я не про эту правду. Нас кормят дерьмом.
        — Откуда ты знаешь?
        — Знаю.
        Мондейл нацепил на нос очки — в присутствии посторонних он почти никогда этого не делал — и воззрился на миссис Вард так, как будто видел ее впервые в жизни.
        — Ты чего хочешь добиться?
        — Того, чтобы наши граждане знали правду целиком, а не только одну ее сторону, которую преподносят нам в препарированном и простерилизованном виде. Там много дерьма — и я намерена вывалить его на суд читателей.
        — А ты уверена, что американцы хотят знать эту правду? Ты не задумываешься, почему Рейган побеждает с таким отрывом, хотя даже на экране видно, что он развалина развалиной. Он не ищет правду. Он предлагает простые рецепты сложных проблем. Он каждому дает свое определение, простое и незамысловатое. И людям это черт побери нравится. Рейган им говорит, что русские — плохие парни, они — наши враги и обычный американец хочет прочитать про то, как хорошие парни американцы побеждают плохих парней русских, а не то, что заставит его задуматься о том, а в самом ли деле русские такие плохие. Размышлять — это тоже труд, а американцы не слишком-то любят трудиться, если им за это не платят.
        — Это мне кое-что напоминает.
        — Что именно?
        — Одно определение. Учение, дающее простые ответы на сложные вопросы. Это одно из определений фашизма.
        — Ты это сказала, не я.
        — Вот именно.
        Марк Мондейл, сам завзятый демократ, ненавидящий республиканцев искренней и чистой ненавистью тяжело вздохнул.
        — Это поможет вам, Марк — бросила на стол последний козырь миссис Вард — на носу выборы, сам понимаешь.
        — И как это нам поможет?
        — Очень просто. Я не считала, сколько денег вбухала эта администрация в Пакистан и Афганистан, но уверена что много. Я хочу показать, на что пошли эти деньги. Нэшнл Джеографик уже в доле, но их интересует только природа. Политика — первому предлагаю тебе.
        Мондейл снова снял очки, убрал в карман.
        — Ну, хорошо. С Пакистаном я еще смирюсь, пожалуй. Но как насчет Афганистана? Ты соображаешь, на что ты подписываешься — перебраться в Афганистан вместе с моджахедами, чтобы видеть их борьбу против русских.
        — Соображаю. С мозгами у меня пока все хорошо.
        — Нет. Плохо. Послушай, что я тебе расскажу. Хоть дело и секретное — но от Вашингтон Пост трудно что-то утаить в секрете. Один большой парень из ЦРУ пошел на ту сторону из Пакистана, точно также, как собираешься идти ты. Он шел с большим отрядом и шел всего лишь до базового лагеря. Они не успели перейти границу — как на них напали советские десантники. Больше этого парня никто и никогда не видел. В лучшем случае русские его убили. В худшем — забрали с собой. Как бы то ни было — такое может произойти с каждым. Кое-кто сказал мне по секрету, что умники из Лэнгли боятся того, что уль-Хак переметнется на сторону русских, потому что боится их. Ты суешь голову в пасть льва.
        — Черт, а разве это не моя работа? Помнится мне, ты сам говорил, что хороший репортер оказывается на месте пожара за десять минут до его начала.
        Мондейл раздосадовано покачал головой.
        — Пожара, мать. Но не войны.
        Миссис Дженна Вард непокорно вскинула голову
        — Не думала, что ты стал таким трусом. Боишься, что тебя лишат членской карточки Гридирон-клуба[139 - Гридирон-клуб — самый известный закрытый клуб редакторов ведущих газет и самых известных журналистов в США. Известен тем, что один раз в год в этот клуб приходит на обед Президент США.]?
        — Ничего я не боюсь, мать…  — вздохнул Мондейл — вижу, ты окончательно сошла с ума и тебя не переубедить. Сколько ты хочешь?
        — Сумма в конверте. 30 процентов — авансом.
        — Хорошо. Если редактор одобрит — хорошо. В конце концов — у нас демократическая страна и каждый сам решает, стоит ли ему жить. Не задерживайся с предоставление репортажей, передавай через посольство. Так мы получим хоть что-то.

        Картинки из прошлого. Высший уровень. Пакистан, Исламабад.

        ЗИМА 1985 ГОДА
        Город Исламабад был заложен как столица государства Пакистан относительно недавно, лишь в 1959 году. Многие считали, что новый город закладывался с единственной целью — построить новую столицу как можно дальше от исконного врага пакистанского государства — Индии. Но это было не так. До 1959 года столицей Пакистана был город Равалпинди, расположенный еще дальше от границы, почти на самой границе с беспокойным Китаем. Но проблема была в том, что в Равалпинди были вынуждены сосуществовать на одной территории и гражданские и военные власти, что удавалось далеко не всегда. Короткая история государства Пакистан — а основано оно было всего лишь в 1956 году из индийских земель, населенных преимущественном мусульманами,  — была полна насилия, творимого прежде всего собственными военными. В эти короткие 30 с небольшим лет уместилось два государственных переворота, когда власть в стране вершили огнем и мечом военные администраторы и две войны с Индий. Третий переворот, совершенный в 1977 году привел к вершинам власти генерала Мухаммеда Зия уль-Хака, бывшего начальника штаба сухопутных войск, оставшегося
вместе со всеми другими военными учреждениями в Равалпинди после переезда столицы в Исламабад[140 - Самое смешное то, что Исламабад отстоит от Равалпинди примерно на пару километров, и у этих городов один аэропорт на двоих.]. Мухаммед Айюб-хан, военный диктатор Пакистана, перенося столицу в Исламабад, надеялся, что тем самым он предотвратит военные перевороты в дальнейшем и его переворот станет последним. Он даже не считал себя военным диктатором — в традициях Пакистана стало через какое-то время после военного переворота проводить референдумы чтобы узаконить полученную железом и кровью власть. Этот путь прошел и уль-Хак, от начала и до конца — назначение председателем военного трибунала, судившего неудачливых генералов-заговорщиков в семьдесят третьем, военный переворот в семьдесят седьмом, убийство законно избранного президента Зульфикара Али Бхутто в семьдесят девятом и, как вершина как апофеоз всему — референдум о доверии в декабре восемьдесят четвертого. Было бы глупо ожидать иного результата выборов, нежели тот который был получен — народ Пакистана вручил президенту-генералу мандат доверия на
следующие пять лет. Сразу после этого секретариат теперь уже президента уль-Хака стал готовить рабочую поездку главы пакистанского государства в страну, от которой сейчас зависело будущее Пакистана как государства, в гаранта его существования и территориальной целостности — в Соединенные Штаты Америки. Поездка состоялась, и продлилась она на два дня дольше, чем это было запланировано — официально это произошло потому, что президентский Боинг-707, подаренный уль-Хаку правительством США подержанным, вышел из строя, и его пришлось чинить на месте. Настоящей же причины не знал никто, и слава Аллаху, что не знали. Потому что если бы кто-то узнал — пришлось бы лить кровь, убирая тех, кто невольно стал обладателем столь страшного знания. А кровь должна была пролиться потом, крови пока было литься не время.
        Президент Пакистана, генерал уль-Хак почему то терпеть не мог самолеты. Человек, родившийся и выросший на земле, он сжимался в комок каждый раз, когда стальная коробка с подвешенными к крыльям моторами, дико ревя, отрывала его от земли — и никто кроме Аллаха не мог сказать, суждено ли ему на эту землю вернуться живым. Генерал рос в довольно богобоязненной семье, однако договор свой с Аллахом расторг уже давно, потому что этого требовали обстоятельства. И потому он боялся еще больше…
        Они уже заходили на посадку, под крыльями самолета неслись кварталы Равалпинди, старого и опасного города, чьи улицы были обильно политы кровью. Генерал уль-Хак усилием воли заставил себя не смотреть в иллюминатор — он обернулся и посмотрел на своего помощника и адъютанта, бригадира Махмуда Дуррани из пуштунского племени Дуррани. Тот преспокойно дрых, выводя носом затейливые рулады. Конечно, ему то что, борову … Уль-Хак помнил его 15 лет назад, когда им довелось служить вместе — Махмуд был настолько тощим, что над ним насмехались другие офицеры. Сейчас же… брюхо то нажрал на взятках. Генералу уль-Хаку уже донесли, что Махмуд берет деньги, решая кого пропустить генералу с докладом, а кого — нет. Генерал ничего не сделал — знал, что бесполезно, остальные еще хуже. С тех пор, как он пришел к власти, он поручил одному из своих преданнейших сторонников, начальнику Межведомственной разведки, генералу Ахтару Абдул Рахман Хану собирать досье на пакистанских генералов — кто чем дышит, кто что замышляет. Эти досье доставлялись ему каждую пятницу в президентский дворец в особых, зеленых папках, и он подолгу
перелистывал страницы, погружаясь в скопище зафиксированных на них пороков. Вот один из генералов ВВС в гневе убил слугу, заподозрив его в краже — такие дела в Пакистане никогда не раскрывались. Вот начальник бронетанковой академии принимает в подарок новенький Мерседес — за то, что пустил налево солярку, выделенную на проведение учений. А вот еще хлеще — показания матери, у которой один из высокопоставленных военных изнасиловал сына. И не откупился — обычно за такие преступления здесь было принято откупаться.
        А этот… дрыхнет, взяточник проклятый!
        Перегнувшись через кресло, уль-Хак крепко ткнул своего адъютанта в бок. Генерал Дуррани почмокал губами, повел во сне воинственно торчащими усами и … так и не проснулся. Свинья свиньей. Как же власть меняет людей…
        Генерал уль-Хак все последние годы провел в страхе, и не только потому, что отрекся от Аллаха. Генерал боялся всех, он понимал, что ему не на кого опереться в море ненависти кроме нескольких наиболее доверенных людей. Он боялся шиитов, потому что угнетал их, он казнил их лидера Бхутто — и теперь боялся мести, потому что знал, не понаслышке знал — любой шиит с радостью пожертвует своей жизнью только для того чтобы убить ненавистного врага. Он боялся своих политических противников — он убил отца, но осталась его дочь, несравненная Беназир, глава партии «Народная Партия Пакистана» в изгнании. Да сейчас она в Лондоне — но становится ли она от этого менее опасной? Она уже подтвердила, что умеет принимать жестокие решения. В смерти ее брата Шах Наваза[141 - Шах Наваз Бхутто был убит во Франции в 1980 году при невыясненных обстоятельствах. Перед смертью он пытался сместить свою сестру Беназир Бхутто с поста председателя Народной партии Пакистана.] во Франции в 1980 г. подозревали его самого, генерала Уль-Хака — но он то знал, что не делал этого. И он подозревал, кто это сделал.
        Его ненавидели военные — за то, что он вынужден был — иначе американцы не дали бы ему денег и военную технику — начать процесс демократизации страны и согласился на проведение регулярных выборов каждые пять лет. Они знали, что генерал планирует уже этой весной сформировать гражданское правительство Пакистана во главе с лидером одной из шиитских партий, опытным политиком Мухаммедом Джунейджо[142 - Мухаммед Хан Джунейджо стал премьер-министром республики Пакистан 22 марта 1985 года и пробыл на этом посту до 29 мая 1988 года. После вывода советских войск генерал уль-Хак видимо решил, что с демократией пора завязывать и снова назначил премьером себя самого — но не прожил после этого решения и полугода.]. Они знали о том, что генерал Ахтар держит каждого из них под колпаком, что он окружил их стукачами, что многие из них стучат друг на друга в надежде посеять в Диктаторе семена недоверия к своему сопернику и продвинуться на высокий пост самому. Они знали про зеленые папки, и ненависть их густо была перемешана со страхом, страхом за жизнь, влияние, должность. Они знали, что народ ненавидит их, ненавидит
военных и готов разорвать их на части, как только представится такая возможность.
        Генерал боялся племен. Племенная территория в Пакистане, зона, где не действуют никакие законы кроме шариата, зона, где правительственные чиновники находятся в опасности даже днем. Генерал знал, что главы племен африди и шинвари[143 - Эти племена восстанут весной 1985 г. По свидетельствам очевидцев генерал уль-Хак тайно переместил свою резиденцию в те дни на аэродром, он боялся что это — начало советского вторжения. Когда же стало понятно, что вторжения не будет — он приказал совершить геноцид племен африди и шинвари, уцелевшие бежали в Афганистан. Есть слухи, что при подавлении восстания применялось химическое оружие.] запасают оружие и активно прощупывают Афганистан, афганские племена — согласны ли те прийти на помощь собратьям и единоверцам в случае, если начнется вооруженное восстание. Надо быть готовым ко всему.
        Генерал боялся афганцев. Граница между двумя странами — так называемая линия Дюранда, проведенная на карте безвестным чиновником британской оккупационной администрации — рассекла на две части пуштунский народ и никогда не признавалась правительством в Кабуле — ни одним. Ни один афганец, тем более пуштун никогда не согласился бы с этой проклятой линией, разделивший их народ — по-живому. А ведь у власти в Кабуле одни пуштуны. Танаи — пуштун, Наджбулла[144 - Наджибулла или доктор Наджиб, как он себя величал, на тот момент еще не стал главой государства и работал руководителем ХАД. Специальность его, по которой он учился в университете, самая мирная — гинеколог.]  — пуштун. Армия и ХАД — за пуштунами целиком, а каждый пуштун — прежде всего пуштун, и только потом коммунист, друг советских или кто бы то ни было еще. Советские изо всех сил учат, оснащают, вооружают афганскую армию — пуштунскую армию! Кто знает — против кого будут повернуты эти штыки даже если СССР уйдет из Афганистана? И даже то что он приближает, возвышает военных из числа пуштунов — мало что значит, потому что пуштун — всегда пуштун, а
потом уже генерал.
        Генерал боялся индусов. Индусы никогда особо не признавали Пакистан как единое и самостоятельное государство. Индусы помнили, как происходило «великое переселение народов» после объявления независимости Индии в 1947 г., они помнили своих соотечественников, вырезанных и изгнанных мусульманами из своих домов. Они помнили и две индо-пакистанские войны, в которой воинственный Пакистан претендовал на два штата Индии, населенных преимущественно мусульманами — Джамма и Кашмир. До сих пор на установленной в горах границе гремели орудия[145 - Орудия гремят и сейчас. Индо-пакистанская граница проходит по горным перевалам, там собрана высококлассная артиллерия — и очень часто происходят артиллерийские дуэли. Это даже не считается за инциденты.]! Было уже две индо-пакистанские войны, третья была Пакистану не нужна. Но что если третью начнут не они, а индусы?
        Но больше всего генерал боялся советских. У советских была армия — настоящая армия, не то что у него. Настоящая армия, с танками, с пушками, с самолетами, с ракетами, с атомной бомбой — проклятьем Аллаха, истинным порождением сатаны. Генерал уль-Хак учился в форте Ливенуорт в США, и там он кое-что понял. Даже американцы, военные, офицеры и генералы которые преподавали там — они тоже боялись советских, хоть и скрывали это. А что делать ему?! Ему, у которого советская армия — не за океаном, а под боком, и если поступит приказ…
        И с кем он будет сражаться с русскими? С этим жирным взяточником Дуррани[146 - На тот момент Дуррани был адъютантом уль-Хака, потом он станет начальником бронетанковых войск и погибнет в одном самолете с уль-Хаком.]?
        О, Аллах, помоги…
        Забыв, что от Аллаха он мысленно отрекся, генерал уль-Хак вознес искреннюю молитву, надеясь что Аллах услышит ее, ибо она и в самом деле — от души. Ведь спасутся те, кто уверуют, не правда ли?
        Потом генерал еще раз взглянул в иллюминатор — они уже заходили на посадку — и подумал, что надо было просить у американцев VC-135 а не VC-137, на котором он летел. На VC-135[147 - VC-135, VC-137  — названия самолетов в ВВС США, которые использовались для транспортировки высших должностных лиц США. Оба сделаны на базе Боинг-707, но VC-135 на базе грузовой версии и без иллюминаторов, а VC-137 на базе пассажирской версии и с иллюминаторами.] нет иллюминаторов и не так тягостно лететь…

* * *

        Самолет Диктатора приземлился не на гражданском летном поле — на военном, на основной баре ВВС Пакистана Чаклала[148 - База пакистанских ВВС Чаклала — военный сектор международного аэропорта Исламабада, сейчас перестроенного и названного в честь погибшей в результате теракта Беназир Бхутто.], прикрывавшей столицу. Для того, чтобы принять самолет диктатора — отменили все полеты с самого утра, более того — сняли все расчеты с установок ПВО, прикрывавших столицу. Так боялся генерал — он боялся даже собственной армии.
        Кортеж генерала состоял из одиннадцати машин, из них несколько лимузинов, все — американские, марки Кадиллак, бронированные. В составе охраны уль-Хака были бойцы американского специального подразделения Дельта, они составляли ближний круг охраны — но генерал не доверял и им, помня, что точно такая же охрана не уберегла египетского фараона Анвара Садата от автоматной очереди на параде. Подогнали трап — генерал сошел по трапу так быстро, как только мог, стараясь не перейти на бег и не потерять лицо. Окруженный бойцами охраны он нырнул в черное чрево Кадиллака — и только тогда немного успокоился. Остальные — генералы, которых он взял с собой в США, личный адъютант — торопливо занимали места в других машинах.
        — В штаб-квартиру разведки!  — приказал генерал, нажав кнопку переговорного устройства. Пассажирский салон лимузина отделялся от водительского бронированной перегородкой, и генерал никогда не опускал ее.
        Кортеж тронулся…

* * *

        Комплекс зданий, принадлежащий пакистанской межведомственной разведке ИСИ, находился на самой окраине Исламабада, в престижном квартале, ограниченном с одной стороны Конститьюшн авеню, а с другой — четвертой авеню. В соседних зданиях располагались национальный архив Пакистана и резиденция премьер-министра, коим сейчас был генерал уль-Хак, но разведчики знали, что скоро им станет другой человек. А если перейти Четвертую авеню — то вашим глазам представала мечеть Бари Имам, одна из самых больших в мире и, по мнению всех пакистанцев — самая красивая. Ходили слух, что из штаб-квартиры разведки с помощью хитрых приборов подслушивают и записывают молитвы правоверных, с которыми они обращаются к Аллаху. Правда это была или не правда — кто знает…
        Генерал Ахтар Абдур Рахман Хан, руководитель пакистанской межведомственной разведки ИСИ встретил Диктатора в холле, специально спустился вниз, дабы выказать свое уважение и преданность этому человеку. Это был среднего роста, подтянутый седовласый человек с жесткими глазами, неподвижными как глаза змеи. В отличие от многих других офицеров, которые подражая диктатору, носили маленькие, аккуратные усики, генерал Ахтар всегда был чисто выбрит. Сегодня генерал почему-то был в военной форме, и на голове — черный берет с эмблемой двенадцатой пехотной дивизии, которой он когда то командовал.
        — Рад приветствовать вас, муаллим в нашем доме — произнес генерал Ахтар напыщенную фразу, отдавая дань уважения и проявляя покорность.
        Обнялись — на глазах у всех, дабы все видели, и друзья и недруги, что дружба крепка и ей ничего не страшно. Генерал Ахтар был одним из настоящих друзей уль-Хака и ему диктатор верил, чем любому из армейских генералов.
        — В столице все спокойно?  — спросил диктатор
        — Все спокойно, муаллим, все как всегда. Вот только на границе, увы, неспокойно. И тоже — все как всегда.
        — Тогда пройдем и обсудим — диктатор Пакистана пошел к лифту.
        В небольшом, шикарно отделанном лифте диктатор и руководитель его секретной службы молчали — лифтом управлял офицер, и говорить при нем о чем-либо важном не следовало. Лифт остановился на верхнем этаже — и они прошли в кабинет Ахтара, дверь которого была расположена прямо напротив лифта. Все было устроено так, что этот лифт доставлял главу разведслужбы не в коридор, а прямо в тамбур комнаты для отдыха. Таким образом, генерал мог приходить и уходить, минуя общий коридор и приемную.
        — Останемся здесь?  — спросил Ахтар, когда они вошли в комнату отдыха
        — Да… не стоит идти дальше…
        Диктатор с удовольствием присел на койку, только сейчас ощутив, как он на самом деле устал, и как у него ноют мышцы, измученные долгим, очень долгим полетом. Лететь пришлось с двумя пересадками, потому что более близкая дорога проходила рядом с тихоокеанским побережьем советского союза, а рисковать уподобиться южнокорейскому призраку[149 - Речь идет о южнокорейском Боинг-474 сбитом в 1983 году в воздушном пространстве между СССР и Японией. В этом деле очень много неясного и даже американский суд подтвердил вину южнокорейского пилота в инциденте. Возможно, как-нибудь я соберусь с силами и расскажу об этом деле подробнее.] диктатор не хотел.
        — Воды?  — графин стоял рядом
        — Нет… Нет, не надо…  — диктатор вытянулся на койке, закрыл глаза — просто я устал. Немного полежу и все. Ты говори…
        — Генерал Бег зачастил к американцам. Его уже несколько раз видели в компании американского военного представителя.
        — Может, он просто делает свою работу?  — устало предположил диктатор
        — За месяц его зафиксировали камеры семь раз. А сколько раз он встречался с американцами там, где мы не знаем?
        Американское посольство в Исламабаде находилось под плотным оперативным контролем пакистанских спецслужб, двадцать четыре часа в сутки. Американцы жаловались диктатору, диктатор устраивал публичные выволочки главе своей разведывательной службы — но оба они знали, что это не более чем игра.
        Все это было так ожидаемо… Генералы вели свою игру, каждый готовил себя на место преемника. Вот и Мирза Аслам Бег, занимающий пост заместителя командующего сухопутными войсками пытался выслужиться перед американцами, в надежде что заметят. Сделают на него ставку. Все это было так ожидаемо. И так противно.
        — Прикажете реализовать?
        Диктатор открыл глаза
        — Нет. Не надо. Я не боюсь тех, про кого мы знаем. Опасны те, про кого мы не имеем ни малейшего представления. Просто держите все под контролем.
        — Есть.
        — Как сын?
        — Хвала Аллаху.
        — Да хранит его Аллах на том пути, который он выбрал — сказал диктатор
        — Да, да пребудет с ним Аллах — эхом отозвался Ахтар
        Помолчали. Каждый знал, о чем пойдет речь — и каждый боялся сказать первым.
        — Они согласились — наконец сказал диктатор
        — Хвала Аллаху, он услышал мои молитвы — сказал чуть более набожный Ахтар
        Диктатор промолчал
        Речь шла про ядерное оружие. Опасаясь за свою жизнь и за судьбу своего режима, диктатор недавно поставил перед американцами ультиматум — или Соединенные Штаты Америки помогают Пакистану в обзаведении своим ядерным оружием — или Пакистан резко меняет свой внешнеполитический курс и идет на замирение с Советским союзом и Афганистаном. Потому что если рядом залег тигр — то надо либо срочно искать хорошее ружье — либо бежать куда глаза глядят. Американцы подумали-подумали и… согласились.
        В конце концов — что тут такого? Разве они не помогли в том же самом Израилю всего лишь несколькими годами раньше? МОССАД орудовал в США совершенно свободно, внаглую нападал на грузовики, следующие из Оак-Ридж[150 - Это правда, такие нападения имели место имели место и убийства американских граждан МОССАДом при полном попустительстве ФБР. Оак-Ридж — лаборатория ядерной физики, центр по обогащению урана и завод по сборке ядерных устройств.], убивал американских граждан — и получил-таки ядерное оружие! Пусть примитивное, пусть у Израиля не было совершенных межконтинентальных ракет-носителей, но нужно ли это было? Просто около пятидесяти авиационных бомб, сложенных в одном, очень хорошо охраняемом ангаре в пустыне. И все. Израиль — уже неприкосновенен для соседей, ибо все знают, что будет, если напасть.
        А чем хуже Пакистан? Считай — тот же режим военных, светский, всецело поддерживающий США. Никогда Пакистан не отходил от курса США, когда было создано СЕАТО — не раздумывая, Пакистан туда вступил. Если можно Израилю — почему нельзя тому же Пакистану?
        — Как?
        — Сырье можно закупить в ЮАР, уже обогащенное. Эти обезьяны трясутся от страха, боятся, что все всплывет наружу. Американцы закроют глаза на поставки, а если все вскроется — на ЮАР уже санкции, хуже, чем есть уже не будет. Американцы передадут нам чертежи и специальное оборудование. Делать будем мы сами. И если обосремся — американцы первые же осудят нас.
        Ахтар кивнул. Типичная международная политика — как только всплывает дерьмо, все сразу зажимают нос и начинают громко возмущаться.
        — Где?
        — Пока не знаю. Нужно где-то подальше. От границы, от всего.
        — Строить заново?
        — Да. Ты сам докладывал, что у индусов есть Скады
        — Да, советская поставка. И они разрабатывают свои системы доставки.
        Диктатор приоткрыл глаза. Гонка вооружений между Индией и Пакистаном вступала в новую, смертельно опасную фазу. Возможно, кто получит искомое оружие первым — тот сразу же нанесет обезоруживающий удар. Ядерный удар.
        — Надо разрабатывать системы доставки. За основу взять тот же Скад, купить у китайцев или что-то в этом роде. Или у ЮАР.
        — ЮАР не продаст.
        — Продадут!  — раздраженно сказал диктатор — все продадут! За деньги продадут все! Но надо начинать разработки своего.
        Диктатор помолчал
        — Завтра во дворце. Включая тебя.
        Генерал Ахтар утвердительно кивнул
        — Есть!
        Генерал уль-Хак поднялся с кровати — все тело по-прежнему болело. Хотелось лечь и уснуть, хотя бы ненадолго.
        — Сделаем вот как. Ты готов взять на себя координацию этой операции?
        Честь была велика, генерал Ахтар это понимал. Но велика была и ответственность — в случае провала Уль-Хак первый же от него отречется, никакая верная служба в течение долгих лет не будет принята в счет. Но если отдать это кому-то другому…
        — Я готов — коротко и четко сказал генерал.
        Диктатор кивнул, по виду он был не совсем в себе — рассеянные глаза, странная, нечеткая речь.
        — Сегодня же навести Рахимутдин Хана. Говори с ним от моего имени. Пусть он займется подготовкой объекта и инфраструктуры внутри страны. Ты возьмешь на себя работу за рубежом и контрразведывательное обеспечение проекта. Нельзя, чтобы получилось как в прошлый раз[151 - Пакистан начал работы по обогащения урана и исследованиям в области ядерного оружия в 1970-е по приказу премьера Зульфикара Али Бхутто. Автор слышал о том, что работы были отброшены на несколько лет назад в результате таинственного и очень мощного взрыва в одной из лабораторий.]. Нельзя слышишь!
        — Я сделаю все, что в моих силах, мой генерал!  — четко сказал Ахтар — и что не в моих силах я тоже сделаю.
        Диктатор тяжело встал с кровати. Ахтару внезапно показалось, что он смертельно болен — такой у него был вид, уставший и несчастный.
        — Не подведи.
        Почти бесшумно захлопнулась дверь.

* * *

        Когда диктатор ушел — генерал какое-то время бездумно смотрел на дверь, стоя в каком-то странном оцепенении. Затем, придя в себя, прошел в другой конец комнаты, отодвинул в сторону одну из панелей облицовки, достал из холодильника бутылку минеральной воды, свернул крышку и с наслаждением глотнул, прямо из горлышка. Кондиционер не работал, потому что он сломался вчера, и починить его не успели. Было жарко и душно, нечем было дышать. И надо было подумать. Хорошо подумать.
        Что дает Пакистану ядерное оружие? Независимость. Но от кого — американцы должны их прикрыть в случае, если опять начнется с Индией. Пакистан слишком важен в американских раскладах, это ключ ко всему региону — не могут не прикрыть. Советский Союз? Может быть. А если — сами Соединенные Штаты Америки? Кто будет играть первую скрипку в регионе после того, как отсюда уйдут русские?
        Об этом обо всем — надо хорошенько подумать. И ни в коем случае не выпускать из рук контроль над операцией. Даже Изамутдин-хан не должен знать всего. Тем более — Изамутдин-хан, начальник Генерального штаба и самый авторитетный на сегодняшний день военный в Пакистане. За исключением Диктатора, конечно.
        Допив минеральную воду, генерал бросил пустую бутылку на кровать — где только что лежал диктатор — потом уберут. Мельком осмотрел себя в зеркало — и открыл дверь в кабинет. В нем сидел и ждал генерала только один человек, один из самых его доверенных людей — бригадир[152 - бригадир — то есть бригадный генерал. Армия Пакистана пользуется британской системой военных званий.] Мухаммад Юсуф, координатор всех программ подготовки моджахедов и террористических действий на территории ДРА и Советского Союза. Это был один из самых опасных и подготовленных разведчиков восточного региона.
        Увидев генерала, он встал, отдал честь. Генерал сделал то же самое — он уважал Юсуфа, всегда с вниманием относился к его просьбам, выслушивал его мнение если тот считал нужным его высказать. А в будущих раскладах профессиональному диверсанту Юсуфу, под началом которого действовала настоящая террористическая армия из афганцев, пуштунов и созданного со всего Востока бандитского сброда, генерал-майор Ахтар отводил особую роль.
        — Присаживайся, Ахтар. Чем порадуешь меня?
        — Группа Тигров полностью готова, сэр. Мы готовы приступить к активным операциям по ту сторону реки.
        Это действительно была новость из новостей…
        Тигры — так в документах разведки Пакистана проходил личный проект Мухаммеда Юсуфа по переносу террористической активности на территорию самого Советского Союза. Считается, что к осуществлению этого проекта пакистанцев подтолкнуло ЦРУ[153 - Если кто-то читал произведение Т. Клэнси «Кремлевский кардинал» — то помнит про одного из героев книги, командира афганских душманов по кличке Лучник. Это не вымысел, он существовал в жизни. Правда, на укрепленный район с группой из 200 человек он никогда не нападал, особого вреда не принес. Но на территории Советского Союза бывал и не раз, раздавал оружие и обстреливал объекты, военные и гражданские. В нашем мире он потерял ногу на минном поле, поставленном советскими вертолетами для того, чтобы отсечь бандитов от границы, после чего прекратил бандитскую деятельность и стал сапожником.]  — но это совсем не так, это был проект Пакистанской разведки и конкретно — бригадира Юсуфа. Опираясь на свои связи в лагерях беженцев, он собрал группу из этнических узбеков, желающих встать на путь джихада и воевать в самом СССР. Возглавил группу некий Вали Бек — средних лет
узбек, один из сыновей которого погиб, сражаясь с советскими солдатами в отрядах моджахедов, а еще один — пропал без вести. До войны Бек был контрабандистом, жил на самом берегу Амударьи, неоднократно переправлялся на тот берег, потому что в СССР все стоило намного дешевле, чем в Афганистане. Вклад американцев заключался лишь в том, что они дали спутниковые карты пограничной зоны, да предоставили несколько тысяч экземпляров Корана на узбекском языке для того, чтобы раздавать на той стороне реки. Так же, резидент Уорден строго-настрого запретил совершать террористические акты на территории СССР, отлично понимая, к чему это может привести. Юсуф мнение американца вежливо выслушал — но не более того. У него были люди, у него было оружие — в Пакистане было полно оружия — и он не видел никаких препятствий к тому, чтобы е перенести джихад на территорию противника. Ведь столько правоверных по ту сторону реки угнетаются собаками — безбожниками — разве они не имеют права на исламское освобождение?
        — Насколько готова?
        — Основной состав сформирован и проверен в действии
        — В действии?  — недобро прищурился генерал Ахтар, но бригадир Юсеф смотрел по-прежнему прямо и бесстрастно.
        — Именно, сэр в действии. Вот рапорт.
        Генерал Ахтар придвинул папку к себе, но не стал ее открывать.
        — Доложи.
        — Мы переправились на ту сторону, разведали места пограничных секретов и патрулей, сигнализацию и переправились. Просто провели рекогносцировку местности и вернулись назад.
        — И все?  — подозрительно спросил Ахтар, впиваясь взглядом в своего подчиненного
        — Еще…
        — Говори — угрожающе сказал Ахтар
        — Мы встретили местных жителей. Случайно. Дали им Коран и оружие.
        — И отпустили?!
        — Да, сэр.
        — Идиот!  — генерал грохнул кулаком по столу — как вы могли их отпустить?! Они уже давно пошли и сдали ваше оружие и Коран пограничникам! Теперь, если вы захотите там же переправиться — там вас ждет засада!
        — Бек не смог бы их убить — набычившись сказал Юсеф — просто не смог бы. Он поклялся убивать русских до тех пор, пока его не убьют — но он не сможет поднять руку на своего соплеменника. Просто не сможет, сэр, понимаете?
        Чтобы успокоиться — генерал встал, прошелся по кабинету. В Армии было проще — ты отдавал приказ, и твои офицеры должны были его исполнять. Здесь же приходится иметь дело с совершенно другим материалом…
        — За операцию отвечаешь лично — наконец вернулся за стол Ахтар — больше в том месте, где вы встретили местных, не переправляться.
        — Слушаюсь, сэр. Но поймите, мы не сможем действовать на том берегу в одиночку. Нам нужно будет искать сторонников среди местных, если мы хотим чего-то добиться.
        — Ты прав. Но поиски сторонников — это совершенно отдельный разговор. Нельзя доверяться первым встречным. Что вам нужно для продолжения операции?
        — Прежде всего — оружие, сэр. Желательно Стингеры.
        — Стингеров нет — отрезал генерал Ахтар. Вообще то первая партия уже поступила — но все Стингеры оказались в руках пакистанской армии, ее отборных частей. Решение такое предложил сам генерал Ахтар — прежде чем вооружать моджахедов, сначала нужно вооружиться самим на случай, если они все-таки доиграются…
        — Тогда хоть что-то. Минометы. Ракетные установки. Новые снайперские винтовки.
        — Минометы ты возьмешь и без моей санкции, у тебя есть фонды. Ракетные установки и снайперские винтовки — возьмешь из следующей партии, сколько надо — я дам распоряжение.
        — Спасибо, сэр.
        — Докладывай по группе Бека постоянно. Мне нужно знать что происходит.
        — Есть.
        — Теперь по Афганистану. Почему снижаются потери советских? Это данные наших американских друзей, проверенные.
        Юсеф достал из лежащего на стуле планшета карту, неспешно развернул. На карте была нанесена обстановка в приграничных районах.
        — Сэр, приграничные районы держать все сложнее и сложнее. Русские окончательно перешли от широкомасштабных операций к точечным налетам и засадам спецназа, это очень плохо. До цели доходит один караван из трех. Опытных караванщиков осталось меньше половины, мы вынуждены привлекать молодежь из лагерей беженцев, а это еще больше увеличивает потери. Шурави разгромили два укрепленных района на самой границе — здесь и здесь. И последнее. Азизулла-хан убит.
        — Убит?  — Ахтар поднял бровь — как?
        — Он был на тропе с несколькими самыми доверенными людьми, никто не знал о том, где он будет. Они готовили засаду на колонну, когда произошел очень сильный взрыв. Все они тут же отправились к Аллаху, и мы даже не смогли ничего найти, чтобы похоронить, кусок горы от взрыва оторвался и похоронил их навсегда.
        — Это не такая плохая могила для воина, идущего по пути Аллаха — задумчиво сказал генерал, размышляя.
        — Сэр, такая смерть вселяет страх в души моджахедов, даже самых стойких. Никто не хочет так умереть, чтобы потом нечего было даже хоронить.
        — Мы ведем войну! А они — воины! Аллах свидетель, я не хотел бы, чтобы воины умирали такой смертью — но ничего не поделаешь. Что с акциями в Кабуле?
        — За последний месяц совершено два удачных нападения. Погибли четверо шурави, еще несколько были ранены. Сеть пополнилась примерно двадцатью братьями.
        — Этого мало. Мало! Что по перспективным планам?
        — Агент Патман, который уже шесть лет является членом НДПА и считается надежным партийцем, устроился работать в школу, где учатся дети шурави. Он проносит взрывчатку очень малыми партиями, потому что обыскивают. Если Аллах благословит нас — через пару месяцев шурави познают, что такое истинный страх[154 - Прим. автора.  — по странному стечению обстоятельств, Патман — в переводе означает «человек чести». Вот и судите какие «люди чести» были у душманов, если они готовы были взорвать школу с детьми. Думаете, преувеличиваю? Ничуть — и кинотеатр взрывали, и посольский микрорайон обстреливали, причем старались угадать и положить ракеты по площадке, где играли дети.].
        — Это хорошо. Что еще?
        — Братья проводят разведку. Арк, Харам-Сарай[155 - Арк — дворец народа, резиденция правительства Афганистана. Харам-Сарай (дворец греха)  — такое странное название носило основное здание этого комплекса.], штаб-квартира ХАД — все они уязвимы. Министерство обороны и штаб сороковой армии — гораздо менее уязвимы и хорошо охраняются. Очень нужны снайперские винтовки. Хорошие снайперские винтовки, братья хотят устроить добрую охоту на шурави-мушаверов.
        — Получишь. Я сказал — получишь. Со следующим грузом придет пятьдесят винтовок Штайр. Это хорошие, современные снайперские винтовки. Тридцать мы заберем себе, они нам еще пригодятся. Двадцать ты можешь раздать, но раздавай аккуратно и только хорошо проверенным людям. Это тебе не БУРы.
        — Я понял, сэр. Надежные люди есть, и это оружие пойдет в дело.
        — Хорошо. У меня вчера были британцы — что им ответить?
        — Извините, сэр… можете им ответить, чтобы шли в задницу со своими Блоупайпами! Это оружие ни черта не годится, из него не сбить даже вертолет!
        История с Блоупайпами была давней и предельно мерзкой. Душманам с самого начала войны остро были необходимы какие-то зенитные установки — мобильные, годные для переноски на плече или перевозки вьючными животными и способными хотя бы сбивать русские вертолеты. Только в Афганистане командование НАТО поняло, сколь опасны для наземных сил новые русские вертолеты — Ми 24 и самолеты-штурмовики Су-25. Они были неприхотливыми, выдерживали самые жестокие условия эксплуатации и они были очень живучими. Су-25 не брал даже ДШК. А ведь разведка доносила, что советские конструкторы разрабатывают новые, еще более мощные модели ударных вертолетов, уже по результатам применения в Афганистане. Если сложно сбить то, что есть — то что же делать, когда над полем боя появятся еще более опасные машины? Например, новый русский В-50, «оборотень» как его успели окрестить в штабах НАТО. Бронированный вооруженный транспортник Ми-18, который уже совершал первые полеты в Казани. Или Ми-40, вертолет, у которого не было хвостового винта, самой уязвимой части машины — а вместо этого конструкторы Миля скопировали систему NOTAR у
McDonnell-Douglas.[156 - Все указанные модели вертолетов — не выдумка автора. В-50 превратился в знаменитый Ка-50, кстати готов он был уже в 82 году и не полетел в Афганистан только потому что не был отработан ПТРК Штурм — его основное оружие с дальностью 10 километров. Но ведь даже с НУРС это могла быть смертельно опасная машина. Ми-18  — это тот же Ми-8, только с бронированием, увеличенным десантным отсеком и несколькими штатными пулеметами. Ми-40  — тоже прорабатывался в реальности, правда, из названных он был меньше всего готов к серии.] Тактику борьбы с новыми советскими ударными вертолетами следовало отработать сейчас, в афганских горах — потому что когда придет очередь встретиться с ними в Европе — будет уже поздно.
        Первым средством ПВО был старый добрый ДШК, в основном производства Китая. Для транспортников Ми-8 он был смертельно опасен, стоило его бояться и Ми-24  — а вот Су-25, Грача он не брал совсем. К тому же ДШК был увесист, перемещаться с ним с места на место было сложно. Да и качество…Китай.
        Кто-то из ушлых торговцев оружия предложил швейцарские 20-мм Эрликоны — наследников знаменитых Флак-систем. И все бы ничего — да весило это орудие 600 кг и могло использоваться только как стационарная система ПВО.
        Первоначально, Соединенные Штаты Америки наотрез отказались поставлять свои Стингеры. Боялись. Медведь был совсем рядом и шутки с ними могли закончиться плохо. Шуток медведь мог и не понять. А оружие такого типа было крайне необходимо.
        Сначала закупили Стрелы. Русская конструкция, устаревшая — после того как сами разработали более совершенную «Иглу» устаревшую технологию передали полякам. Те ее ухудшили сообразно технологическим возможностям местной промышленности и начали производство, продавая готовую продукцию задешево, и кому попало. Так эти Стрелы попали в Египет, на вооружение местной армии, а когда Садат подписал свой Кэмп-Дэвидский пакт о предательстве — польские стрелы ему стали не нужны, американцы выразили готовность поставить более совершенные Стингеры. Так и оказались Стрелы в Афганистане — частью с истекшим сроком эксплуатации, частью несколько лет хранившиеся под открытым небом — короче толку от этих Стрел было мало.
        Потом британцы предложили продать искомый Блоупайп — гордость британского оборонного комплекса. Ракета эта, которую британцы на словах приравнивали к Стингеру на Фолклендах почему то никого не сбила, но это их не волновало, да и душманы остро нуждались хоть в чем — то.
        Продали…
        — Подробнее, Юсеф, подробнее. Вы же понимаете, бригадир, что я не могу ответить британским партнерам вашими словами.
        — Понимаю, сэр. Мы попытались их применить, произвели несколько пусков по пролетающим вертолетам шурави. Но там не автоматическое — а ручное наведение ракеты с помощью джойстика. Мы установили, что даже по зависшему вертолету попасть очень затруднительно, шурави без проблем уворачивались от ракет. Две группы охотников на вертолеты погибли в результате ответных ударов русских вертолетов.
        Генерал Ахтар покачал головой
        — Это плохо. Но другого у нас ничего нет, по крайней мере, пока. Нужно лучше учить зенитные расчеты, вам же дали инструкторов и учебные комплекты.
        — Так точно, сэр. Будем учить. Но если мне позволено будет высказать свое мнение — мы не сможем противостоять вертолетам шурави, пока у нас не будет американских Стингеров.
        Ахтар раздраженно пристукнул ладонью по столешнице, но тут же осадил себя. Его подчиненный прав. Он выполняет задание, крайне важное задание — и хочет сделать как лучше. Ни один нормальный старший офицер ничего не добьется, если будет кричать на добросовестных подчиненных, даже если в своей добросовестности они проявляют неуважение.
        — Ты прав, Юсеф. Я снова поставлю вопрос перед американцами — мы вместе его поставим при ближайшей нашей встрече. В конце концов, надо определяться — либо они воюют, либо нет. Что еще у тебя?
        — Сэр, очень плохо с оружием. Китайские автоматы отказывают после пятисот-семисот выстрелов. Та партия, что пришла с Египта — половина проржавевшая, судя по состоянию упаковки, ее держали под открытым небом несколько лет. Патроны, что пришли из Египта — дают осечки один на три. Молодые моджахеды отказываются идти в бой, если им не выдадут «шурави калаков» — русский автомат. А у русских все автоматы теперь — 5,45 и я не могу найти к ним патронов. Нужно что-то решать с производством таких патронов, иначе львиная доля трофейного оружия просто будет лежать мертвым грузом на складах[157 - Автор не выдумывает, всё это потом Юсеф изложит в своих воспоминаниях. Душманы были вооружены так плохо, что оставалось только удивляться, как им удавалось вообще убивать наших. Шурави Калаков считался огромной ценностью, его можно было сменять на 10 -12 взрослых баранов на любом базаре. Правда, афганцы, да и советские тыловики часто продавали налево оружие и тот же Масуд и его люди были вооружены — на зависть ОКСВ. Кстати — производство оружия 5,45 и патронов в Пакистане все же наладили.].
        — Хорошо. Я поставлю вопрос перед «Пакистан Орднанс». Теперь насчет текущей деятельности. По вооружению — что сможем, решим, что не сможем — не сможем. Необходимо максимально сконцентрировать наши усилия на основных направлениях. Главное — активное противодействие силам спецназа — я правильно произношу?
        — Да, сэр, спецназ. Русские дьяволы.
        При словах про спецназ Юсеф заметно погрустнел — про русских дьяволов он слышал достаточно, и играть с ними в игры не хотел. Но он понимал, что без этого не обойтись. Спецназ стал карающей десницей для моджахедов, иногда просто слухи о том, что в районе действует подразделение спецназа, было достаточно для того, чтобы наименее устойчивые отряды моджахедов оставляли позиции, не желая умирать.
        — Мы должны создать свой спецназ. Он должен состоять из наиболее фанатичных и, одновременно наиболее подготовленных воинов джихада. Этот отряд необходимо готовить по наивысшим армейским нормативам и вооружить отборным оружием. Он должен не только не уступать — но и превосходить по подготовке советский спецназ. Задача создать такой отряд поручается вам, бригадир Юсеф. Есть наработки?
        Бригадир Юсеф утвердительно кивнул
        — Есть, сэр. И очень неплохие. Недавно ко мне приходил человек, он говорил о том же самом. Он сам искреннее верит в Аллаха и в джихад и ему больно видеть моджахедов, которые бросают позиции, когда идут русские, и которые сражаются за землю, но как только освободят свои племенные земли — оседают на них и дальше не идут. Он хотел выделить истинно верующих моджахедов в отдельный отряд, хорошо их подготовить и использовать на тех участках боевых действий, где моджахедам труднее всего. Он говорил, что как только неустойчивые моджахеды увидят, как сражается на пути Аллаха его отряд — они устыдятся и никто из них не подумает покинуть свои позиции.
        Ахтар задумался. Он и сам видел все проблемы нынешнего сопротивления — крайнюю разрозненность моджахедов, крайне примитивные представления об исламе и о священной войне. Некоторые моджахеды переходили на сторону шурави без боя, только увидев, как русские врачи лечат детей их племени в кишлаках. Разве это воины джихада?! Да они должны были отрезать этим врачам головы! Это была большая проблема и ее уже решали. С взрослыми ничего не сделаешь, взрослый человек имеет свои устоявшиеся представления о мире, переубеждать бесполезно, все равно сделает по своему — а вот с детьми работали. В каждом лагере работало медресе — и преподаватели там были подготовлены в Саудовской Аравии. Единственное толкование Корана, которое они знали — ваххабитское толкование. Это течение ислама зародилось в конце девятнадцатого века в Аравии и благодаря ему, благодаря «книгам войны» Мухаммад ибн Абд аль-Ваххаб объединил разрозненные племена бедуинов и на глазах всего одного поколения построил единое государство там, где его никогда не было. Даст Аллах — тоже самое случится и с Афганистаном, ждать оставалось уже недолго.
Первые ученики медресе должны были взять в руки автоматы в 1989-90 гг. А пока надо было работать с тем, что есть.
        — Этот человек сказал, что рано или поздно он придет с джихадом в Москву,  — тихо, но отчетливо сказал Юсеф
        — Похвально, похвально. Этот человек, он молод?
        — Да, сэр, он молод, но он полон решимости воевать с шурави и готов идти в бой лично. Он из очень богатой семьи и готов взять на себя значительную часть расходов по созданию и укомплектованию нового отряда. Его отец пользуется уважением на полуострове и его сыну богатые люди не откажут, если он попросит у них денег на джихад.
        — Похвально — повторил Юсеф — ты можешь привести этого человека ко мне? Я хочу лично выслушать, что он скажет.
        — Он сочтет за честь встретиться с вами генерал.
        — Ты не сказал одного мне, Юсеф. Как зовут столь храброго и преданного делу джихада молодого человека, как его имя?
        — Сэр, его имя Осама Бен Ладен.

* * *

        Пакистан был страной, где никто и никому не доверял — особенно на самом верху. Каждый ждал удара в спину, каждый готовился к тому, чтобы его избежать. И каждый готовился ударить в спину сам.
        И разговор диктатора с генералом Ахтаром и разговор Ахтара с бригадиром Юсефом оказались записаны на пленку. При строительстве здания штаб-квартиры ИСИ были допущены грубейшие ошибки, одна из которых была такой — многие кабинеты имели окна на улицу, не были оборудованы специальными устройствами, заставляющими оконные стекла мелко вибрировать и не давая противнику воспользоваться системой дистанционного считывания аудиоинформации при помощи лазерного луча. Но в данном случае противник воспользовался другой технологией, которой пока в Пакистане не было, по крайней мере, официально. Аудиоинформация была снята с мембран трубок телефонных аппаратов, которые были и в кабинете и (считалось, что этот номер почти никто не знал) комнате отдыха директора ИСИ. Все эти телефоны во избежание прослушивания замыкались на специальный коммутатор, находящийся внутри здания, а кабинеты руководителя службы и трех его заместителей проверялись на наличие подслушивающих устройств дважды в день: утром и в обед. Но тут никаких подслушивающих устройств не было — данные снимались при помощи самой обычной телефонной трубки,
самых обычных штатных кабелей и специальной аппаратуры, улавливающей микроскопические, микронные перепады в телефонной сети. Этот блок был вмонтирован в коммутатор ИСИ нелегально при установке — и все считали, что он нужен для работы системы. Коммутатор, кстати монтировала АТТ — «American telephone and telegraph company» и при периодическом обслуживании ее специалисты в упор не видели лишний блок.
        Полученную за день информацию вынес из здания майор, который и отвечал за связь, примерно через час он оставил кассету там, где и всегда — в едва заметном тайнике, в стене одного из зданий по дороге домой.
        Еще через полчаса, кассету забрали, через час она попала к адресату. Адресат, несмотря на то, что был поздний вечер — внимательно прослушал ее, потом прослушал вторично, занося на бумагу самые интересные места.
        Потом заместитель начальника генерального штаба Пакистана, начальник военной разведки (military intelligence), генерал-лейтенант Хамид Гуль сел писать текущий отчет своему куратору — резиденту ЦРУ в Пакистане Милтону Уордену. В отчете про пленки не было ни слова…

* * *

        Еще через два дня пакистанская межведомственная разведка ИСИ начала операцию «Циклон» — операцию по получению компонентов, технологий и изготовление пакистанской ядерной бомбы и средств доставки. Основными контрагентами в операции «Циклон» были ЮАР и Израиль, основными противниками — Индия и СССР.

        Высший уровень. Подмосковье, 15-й километр от МКАД по Ярославскому шоссе.

        Санаторный комплекс Управления делами ЦК КПСС «Пушкино»
        НАЧАЛО ОКТЯБРЯ 1986 ГОДА

        Пригорок Пушкино горбил Акуловой горою,
        а низ горы — деревней был, кривился крыш корою.
        В. В. Маяковский

        Какой там горою, какой еще корою — о чем вы товарищи? Девять этажей не хотите? Вот так вот. А вы говорите — поселок…
        Всем бы такие поселки!
        Санаторный комплекс управления делами Пушкино был одним из бесчисленного множества подобного рода объектов, находившихся на балансе Управления делами ЦК КПСС. Несколько мрачного вида бетонных зданий, с архитектурой, которая кому то казалась современной — а на деле только подчеркивала уродливость этой стройки. Зато внутри… не было такой аппаратуры — неважно, советской ли, западногерманской ли, швейцарской ли, которой не были бы напичканы корпуса этой чудо-лечебницы для партийного люда и приближенных. Несмотря на то, что санаторий был оснащен самым современным оборудованием и находился недалеко от Москвы — никто из высшего эшелона партии не торопился поправлять в нем свое подорванное бессонными бдениями здоровье. Возможно, так было потому что комплекс это был рядом с Москвой — если уж выезжать, так выезжать на настоящий курорт, чтобы не дергали. Так и использовался этот комплекс в основном для лечения среднего исполнительского звена Управделами….
        Потом что-то произошло. Что-то такое, отчего сюда зачастили небожители, обитатели самого партийного олимпа. Завсегдатаями стали двое — Яковлев и Шеварднадзе, оба члены Политбюро ЦК. Секретарь по идеологии Яковлев, позорно делящий эту должность (такое было, иногда один и тот же вопрос курировали сразу двое членов Политбюро и ничего хорошего из этого не выходило) с упертым старым маразматиком Лигачевым, и министр иностранных дел, Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе, ставший членом Политбюро ЦК только в прошлом году. Никто из Политбюро не обратил внимание на столь схожие взгляды на выбор санатория для оздоровления у двух новых членов Политбюро. А стоило бы…
        Уже отшумело веселое, теплое в этом году бабье лето, зашумели осенние, нудные доджи, по утрам было ощутимо холодно, а сегодня природа преподнесла сюрприз, покрыв лужи ломким, едва заметным ледком. Уныло было.
        Уныло — мертво темнели угрюмые великаны-липы, часовыми стоящие по обе стороны засыпанной листвой дорожки, холодно блестела в лужицах вода, легионы серых, пузатых туч плотно оккупировали небо над Москвой и вовсе не собирались сдавать позиции. Было раннее утро и многие из оздоравливающихся только просыпались, готовясь к процедурам. А у калитки в самом конце липовой аллеи — как в «Собаке Баскервиллей» у Конан-Дойля, которого нельзя было найти ни в одном общедоступном книжном магазине, стояли двое пожилых мужчин в одинаковых, западногерманских, синих с белым спортивных костюмах с капюшонами. Они ждали человека, который мог приехать — а мог не приехать — по обстоятельствам. И коротали время за разговором, хорошим разговором, доверительным…
        Собаки Баскервиллей на этих двоих в Советском Союзе, увы, не было. Ну не водились в стране победившего социализма собаки Баскервиллей.
        Разная судьба была у этих людей, настолько разная, что оставалась только удивлять гримасе судьбы, сведших их вместе в этот мрачный осенний лень на беговой дорожке подмосковного элитного санатория. Один был сыном сельского учителя, которого партия продвинула наверх. С кресла председателя райкома партии Тбилиси его направили «укреплять органы» — была такая порочная практика, считалось, что партийный стаж легко конвертируется в любой другой. Назначили — а чего мелочиться, сразу заместителем министра, республиканского, конечно МВД, не союзного. Первое что сделал «батоно Эдуард» оказавшись на сей должности — начал подсиживать министра. И в процессе этой увлекательной и многотрудной деятельности натворил такого, что у местных чекистов собранный материал уже не влезал в папку.
        И надо было бы бессменному председателю УКГБ по Грузинской ССР генерал-полковнику Алексею Николаевичу Инаури дать отмашку своим операм — реализуйте! Раз есть материал — реализуйте и все. Так нет. Батоно Эдуард работал в МВД, у МВД с КГБ отношения были как у кошки с собакой — надо было «посоветоваться». Отослал материал — и не в Отдел административных органов ЦК КПСС, как следовало бы — а своему непосредственному начальнику. А начальником у Инаури на беду ему и всей стране был ни кто иной, как Юрий Андропов, который как раз подыскивал таких людей как Шеварднадзе. Таких, которые готовы рушить ненавистную систему изнутри. И неважно, ради каких целей, по каким мотивам — главное образ мысли. Рушить то, что не тобой создавалось. Поэтому, Инаури посоветовали про прыткого батоно Эдуарда забыть — а в когорте людей лично преданных Андропову и пестуемых им для замышленного им черного дела стало на одного человека больше.
        Второй родился тоже в деревне, в Ярославской губернии. Ему советская власть дала возможность не только закончить Академию Общественных наук при ЦК КПСС но и поехать стажироваться в Колумбийский университет США. Когда к нему подошли — он отказался. Потому что побоялся — не те были времена. Потом, много лет спустя, ему сказали, что это была проверка — и он улыбнулся, вспоминая…
        Много лет он карабкался наверх, добираясь до того уровня где проверок нет и не может быть. Второй раз к нему подошли, когда он уже был послом — но он снова отказался. Отказался предать — но не отказался за хорошие деньги прочитать лекцию. Потом вторую. Третью…
        Это был удивительный человек. Только русский народ может рождать людей, которые ненавидят все русское. Так и он — русский, он в душе ненавидел все русское, ненавидел тех, кто хоть в чем-то лучше, умнее, талантливее его, ненавидел тихой, тяжелой ненавистью. Долгие годы он шел к власти, держа фигу в кармане, клянясь при каждом удобном случае заскорузлыми, потерявшими смысл клятвами и ненавидел за это еще больше, ненавидел, ненавидел, ненавидел…
        Его тоже заметили в свое время — поздно, уже на самом излете жизни Председатель его заметил. Сработали лекции. Его отозвали из Канады, назначили директором Института мировой экономики и международных отношений — одной из вотчин где случайных людей не было. Там он полностью подтвердил первоначальный поведенческий прогноз психологов Комитета — любит ломать. Любит крушить. Любит ниспровергать. Значит свой человек, потому что прежде чем что-то построить — надо сперва сломать то, что находится на выбранном месте. Вот Председатель и подбирал — тех, кто будет ломать.
        Теперь он получил право. Право ломать. И намерен был воспользоваться им.
        — Что?  — очнулся от своих мыслей Яковлев
        — Батоно, ты меня совсем не слушал!  — с сильным, неистребимым грузинским акцентом проговорил министр иностранных дел СССР Шеварднадзе. Толком говорить по-русски он так и не научился.
        — Голова болит — неопределенно отговорился главный идеолог страны Советов.
        — Вот! И у меня тоже голова болит! На носу встреча, сам знаешь какая — а почти ничего не готово! С чем мы туда поедем!?[158 - Прим автора.  — Для тех, кто не помнит, через несколько дней должна была состояться встреча Горбачева и Рейгана в Рейкьявике.]
        — Американцы подготовят…  — лениво махнул рукой Яковлев — у них это лучше получится, чем у наших долбаков. Ты лучше о другом думай!
        — О чем?
        — О том! Не понимаешь? Первый на двух стульях хочет сидеть! И нашим и вашим! Если эти победят — он же нас им и сдаст на растерзание! А сам опять чистеньким останется!
        — Кому… Его же ненавидят все. Ему только и остается, что за нас держаться! Вспомни, хотя бы как он сам про Лигачева рассказывал, как тот его носом по столу возил. Он же этого в жизнь не забудет!
        Яковлев, как человек более искушенный в политической интриге, презрительно усмехнулся
        — Что же он тогда его не уберет? Имеет право — на пенсию давно пора…
        — Едет!  — прервал желчные разглагольствования Яковлева Шеварднадзе.
        Тридцать первая Волга, сверкая новомодными квадратными фарами, остановилась по ту сторону калитки, двое «элитариев» оставив разговор, заторопились к ней…
        — Михаил Сергеевич. Мы уж и не ждали вас.
        Дико было это все. Дико было видеть в подмосковной роще Генерального секретаря партии, украдкой встречающегося со своими единомышленниками. Увидит кто — не поверит глазам своим наверное. Но это был именно Михаил Сергеевич Горбачев — в черном костюме, новомодном британском плаще, шляпе, скрывающей знаменитое пятно на голове. Он приехал сюда тайком, с одним только водителем и даже без супруги, которая сопровождала его везде и всюду. На то чтобы встречаться тайком существовали серьезные причины — все трое находились под жестким контролем.
        — Привез?
        Шеварднадзе утвердительно кивнул
        — Привез.
        Министр иностранных дел СССР совсем недавно посетил несколько стран капиталистического лагеря с рабочим визитом. И не про все состоявшиеся встречи официально объявлялось прессе.
        — От кого?
        — От самого
        Генеральный довольно кивнул.
        Джордж Буш, техасский бизнесмен, бывший пилот самолета-торпедоносца Avenger, и бывший директор ЦРУ находился на связи с группой Горбачева-Яковлева-Шеварднадзе изначально, еще с начала восьмидесятых. Он обладал просто уникальным положением — бывший директор ЦРУ, человек с наивысшим уровнем допуска — и одновременно вице-президент страны — легальный политический деятель, встретиться с которым (в отличие от того же директора ЦРУ) не предосудительно ни для кого из высших чиновников советского государства. Плюс удачный образ не слишком далекого техасца, который был всего лишь образом, великолепно скрывающим истинную сущность этого удивительного человека.
        Конечно же, этот канал связи организовали не Горбачев с Яковлевым и вовсе не для целей предательства. Организован он был в последний год президентства великого (безо всяких кавычек) президента Джона Фитцджеральда Кеннеди в качестве канала доверительного и оперативного общения между правительствами двух великих держав. Карибский кризис встряхнул всех — и обе стороны поняли, что в игре, которой они ведут, есть больше чем два возможных исхода — выиграть или проиграть. Можно было еще доиграться. Серьезно доиграться. Первым контактером с американской стороны был госсекретарь Раск, с нашей стороны — бессменный посол СССР в США Добрынин.
        Поначалу эта линия работала не очень активно — гораздо активнее тайные переговоры шли например с Де Голлем и с канцлером ФРГ Аденауэром. Но все изменилось в конце семидесятых, когда к каналу впервые прорвался — будучи еще председателем КГБ Юрий Владимирович Андропов. Именно тогда, на основе этих, первых контактов, на основе информации полученной мудрым и опытным Генри Киссинджером формировалась повестка дня восьмидесятых. Рональд Рейган, довольно посредственный актер и великолепный оратор, по натуре был человеком непоследовательным и трусливым, он ни за что на свете не стал бы объявлять крестовый поход против Империи Зла, если бы нее был уверен, твердо уверен в том, что ответа — не будет.
        Наивен тот, кто думает, что смерти начала восьмидесятых годов в Политбюро, когда на погост отвезли едва ли не половину его членов — случайны. Не было в этом ничего случайного, ровным счетом ничего. Расчищался путь для самых слабых, неустойчивых, колеблющихся.
        Верящих.
        Да, да именно верящих. Вся суть трагедии в этом — верящих!!! Горбачев не был циником, хладнокровно сдающим собственную страну, он не был заскорузлым догматиком, которого сложно заставить поверить во что-либо, что хоть на йоту, хоть на запятую отличается от вырубленных на скрижалях, отточенных до блеска, чеканно-гранитных лозунгов. В отличие от некоторых других своих соратников он просто был самым слабым и глупым, безответственным и поддающимся внушению человеком в Политбюро. Система отрицательного отбора, созданная за последние годы, сработала — и вытолкнула наверх не лучшего, а худшего. Горбачев искренне верил, что задуманное им — это благо, не зло, а благо для всех, и прежде всего для народа.
        Верящих…
        С того момента как к власти пришел Михаил Сергеевич Горбачев этот канал перестал быть просто каналом. На другом выходе этого канала сидели очень хорошо подготовленные люди, специалисты по психологической войне. Колеблющийся, неуверенный ни в чем, не имеющий якоря догматизма, жаждущий перемен и не знающий, в чем точно они должны выражаться и как их проводить, Горбачев быстро стал добычей этих профессионалов. Удивительно — но им он верил больше, чем своим соотечественникам. Он ненавидел Политбюро и боялся его — пришедший к власти в результате сговора и интриг, он знал, что положение его непрочно и твердой поддержки Политбюро у него нет. Нет, и никогда не было. Самый молодой член Политбюро, введенный туда без согласия многих его членов, он не раз вынужден был краснеть на заседаниях, история сохранила те моменты, когда его «возил лицом по столу» Лигачев, его злейший враг, догматичный старец-идеолог, достойный преемник Суслова.
        Вот он и искал поддержки — где только мог. И находил ее — в американцах на другой стороне канала. Так было…
        — Что там? Ты смотрел?
        — Да. Все хорошо — Шеварднадзе протянул серую, картонную, на завязках папку с важнейшими, в буквальном смысле судьбоносными для страны документами.
        — Кратко — что там?
        — Снятие санкций. Допуск иностранных компаний к работе на нашем рынке. Передача технологий. Совместные предприятия.
        — В обмен на?
        — Прекращение войны. Проведение демократических выборов в странах Восточного блока. Приведение наших законов в соответствие с мировым стандартом чтобы было удобно работать. Обоюдное сокращение вооружений.
        — Давно пора!  — сказал Яковлев
        Многие рисуют этих людей предателями. Многие считают этих людей предателями. Суть же глубже…
        Это были люди — кроме Яковлева, этот-то предавал осознанно — которые родились в системе… даже не искаженных мер и весов, просто меры и вес тех или иных вещей и событий в этой системе были совершенно другими. Жизнь в Союзе Советских Социалистических Республик складывалась совсем по-другому. О чем говорить, если не то, что автомобиль стоил дороже квартиры — телевизор с видеомагнитофоном японского производства стоил порой дороже квартиры! Никто в Советском Союзе семидесятых-восьмидесятых годов не задумывался о том, какова истинная ценность той же квартиры. Ее просто ждали, вставали на очередь и ждали. И это считалось ненормальным, что приходилось вставать в очередь и ждать. В то время, как любой иностранец, родившийся в капиталистической стране, посчитал бы ненормальным, что ту же квартиру ДАЮТ БЕСПЛАТНО. В его системе координат не приходилось ждать: нужна квартира — покупай квартиру. Вопрос цены — многие семьи платили за квартиру или дом всю свою жизнь, а кое-кто и вовсе оставался без квартиры, живя под мостом. Точно также было и со многим другим — с копеечными коммунальными платежами, с бесплатным
и неплохим образованием и здравоохранением. Выросшие в системе, где это было бесплатно и относительно доступно люди и не ценили это, зато ругали власть за то, что в магазинах нет финских дубленок и ГДРовских сапог, что за ними приходится стоять в очереди или переплачивать втридорога спекулянтам.
        Так и тут. Знающие, что основная проблема в стране — дефицит товаров, а не дефицит покупателей (сами то они дефицита не испытывали, но знать о нем — знали) те же Горбачев и Шеварднадзе просто не понимали, что необъятный советский рынок — ценность сама по себе. И большая ценность, ценность такая, что с американских компаний можно было брать плату за право войти в этот рынок. Не идти на уступки — а наоборот выставлять требования! Проводить конкурсы! Не просить, а требовать строить совместные предприятия на советской земле. Но нет — они играли в игры, правилам которых их никто не учил. И стоит ли удивляться тому, что проиграли?
        — Прекращение войны… А они в свою очередь пойдут на то чтобы прекратить помощь бандитам?  — засомневался Горбачев
        — Пропасть не перепрыгнуть в два прыжка!  — сказал уже ставшую расхожей фразу Яковлев, который свои то тридцать сребреников в отличие от двух других участников этой встречи уже получил, причем на зарубежный счет и в твердой валюте — мы не можем ставить на одну чашу благосостояние советских людей и какую-то войну, которую мы ведем непонятно, сколько и непонятно зачем. Как только мы выйдем из Афганистана — им тоже не будет никакого резона вкладывать деньги в эту войну. Надо соглашаться, нам и так не верят.
        И Михаил Сергеевич Горбачев, генеральный секретарь ЦК КПСС, руководитель самого большого в мире государства взял папку…

* * *

        В дождях холодных нас скроет осень
        В объятьях крепких сожмет ГУЛАГ
        Статья суровая — полтинник восемь
        Клеймо навеки — народа враг
        А. Звягинцев

        История сохранит один удивительный документ — это будет многим позже, когда начнется совсем другая игра. Когда солдат — фронтовик, Генеральный прокурор Союза ССР Александр Михайлович Рекунков начнет оформлять допрос бывшего члена Политбюро ЦК КПСС Александра Николаевича Яковлева, на одной из страниц, где Яковлев будет рассказывать о том, как он предавал Родину, и почему он это делал, прокурор не удержится и выразит свое мнение, выразит, не имея на это, как прокурор, никакого права. Он возьмет простой карандаш и напишет на полях протокола всего одно, но очень емкое, и как нельзя лучше выражающее сущность допрашиваемого слово. Только одно слово.
        Враг

        Вашингтон, округ Колумбия. Отель «Уотергейт»

        МАРТ 1987 ГОДА
        Рестораны в отелях были просто отвратительные. По большей части, в Европе было немного по другому — но и там дерьма хватало. А в Соединенных Штатах Америки считали деньги. Какой смысл изощряться, если в отеле в основном питаются в ресторане те, кто там живет, и второй раз в ресторан они все равно не придут. Их просто нужно накормить сытно и дешево. Вот и плодились при ресторанах закусочные — уступающие иногда даже «МакДональдсу» на перекрестке.
        Отель «Уотергейт» в столице США Вашингтоне имел свою историю с недавних пор — скандальную. Именно здесь была заложена мина под администрацию Никсона, именно здесь расположился штат демократов и именно сюда проникли правительственные служащие чтобы установить в этом номере микрофоны. История умалчивает сколько таких микрофонов было установлено до этого, и сколько — после. При Рузвельте ФБР вообще вело почти открытую слежку, записывало телефонные переговоры и перлюстрировало корреспонденцию политических противников Рузвельта, что и позволило президенту-инвалиду возглавлять страну аж четыре срока! И ничего! Все знали и это даже не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Но сейчас времена были другие начался скандал — и Никсону пришлось уйти. Он был виновен лишь в том, что его поймали за руку.
        Миссис Вард припарковала свой прокатный автомобиль на стоянке у самого берега Потомака. Перед тем как идти на встречу, она остановилась, посмотрела на мост через реку, на остров Теодора Рузвельта, еще совсем недавно заброшенный, а теперь оживший. Вашингтон менялся, менялся быстро и ей это не нравилось.
        Войдя в ресторан, она осмотрелась — и сразу заметила того, кто был ей нужен. Он не знал о встрече — это друзья подсказали ей где и когда можно найти этого человека. Один журналист всегда все знает про другого журналиста. Или почти все.
        — Тим!  — замахала рукой она
        Человек в черной водолазке, сидевший и мучавший в руках бокал пива поднял голову, увидел ее. Скривился — но махнул рукой в ответ. Они знали друг друга, встречались в Сальвадоре и человек по имени Тим Райли знал что эта — не отстанет.
        — Привет, как ты?  — Дженна Вард пыталась быть максимально вежливой
        — Плохо.
        — Что случилось?
        — Случилось то, что это слишком маленький город. Все всё про всех знают.
        — Да брось. Я случайно зашла.
        — Ну да.
        Миссис Вард присела на стул напротив
        — У тебя здесь встреча?
        — Уже нет.
        — То есть?
        — Если ты появилась — этот человек тебя увидел. И на встречу уже не придет.
        Тим Райли был в некотором роде коллегой Дженны Вард — но именно что в некотором роде. Срочную он воевал во Вьетнаме — тогда еще был призыв в армию. Начинал он обычным рядовым в «Большой красной первой» — а закончил ее лейтенантом специальных сил и командиром разведгруппы. Потом он какое-то время служил вместе с Чарли Беквитом, входил в первый состав оперативной группы Дельта — но оказался засвечен и больше продолжать службу в Дельте не мог, а в другом месте — не захотел. Ушел в отставку, сейчас получал пенсию, выплаты за ранения и активно работал. Официальным его прикрытием была корреспондентская карточка журнала «Солдат Удачи» — иконы наемников и военных профессионалов всего мира. Он, кстати и в самом деле писал статьи про те места, в которых ему довелось побывать, и статьи были неплохие.
        Познакомились они на улицах Сан Сальвадора — Дженна Вард снимала там про зверства режима, а Тим Райли был на другой стороне — инструктировал одну из рот глубинной разведки, перехватывавшей каналы снабжения повстанцев из Никарагуа.
        — Ты работаешь?
        Тим Райли смотрел на коллегу ничего не выражающими глазами — и по ним можно было прочитать, что ответа на этот вопрос назойливой коллеге ждать не стоит.
        — Хорошо. Я уйду — но ответь мне на один вопрос.
        …
        — Что ты думаешь о Пакистане?
        Тим немного подумал, потом сказал — всего лишь одно слово.
        — Дерьмо.
        — Я слышала, ты был там?
        Тим Райли и в самом деле там был — несколько месяцев он провел в Пешаваре. Налаживал каналы поставки оружия боевикам, а также каждый день шлялся по пешаварскому базару в надежде найти среди продаваемых трофеев нечто, о чем ЦРУ еще не было известно.
        — И что?
        — Ну… я просто хотела знать твое мнение.
        — Не суйся туда. Нечего там делать.
        — Поздно. Я уже подписала контракт.
        Райли пожал плечами, что могло означать все что угодно.
        — Хорошо — миссис Вард начала терять терпение — хотя бы скажи мне, с кем из американцев имеет смысл контактировать?
        — Посла зовут Дин Хинтон[159 - Райли ошибся. Посол Хинтон покинул страну в ноябре 1986 года, а новый посол Арнольд Раффл вручит верительные грамоты лишь в июне 1987 года.].
        Дженна Вард встала с места, нарочито громко отодвинула стул.
        — Кто бы что не думал — я все равно поеду! И пошли все к черту! Спасибо за то, что не помог. Коллега!
        Тим Райли проводил ее взглядом. Потом одним глотком допил оставшееся в бокале пиво подошел к бармену
        — Еще. И мне хотелось бы позвонить…

        Советский Союз, Подмосковье. Охотничий заказник.

        ЗИМА 1987 ГОДА
        Если кто будет говорить, или вы в газете прочтете, что в таких вот заказниках, цэковских, а тем более минобороновских, звери ручные, их специально приручают, а потом на выстрел приманивают — не верьте этому. Может, где-то такое и есть — но только не здесь.
        Отдельно — не верьте тому, что говорили и говорят про Брежнева. Доводилось слышать, что где-то за его спиной снайпера прятали, который стрелял в один момент с «дорогим Леонидом Ильичом», и потому то Леонид Ильич никогда не промахивался. Узнал бы — головы бы полетели. А не узнать не мог — Леонид Ильич Брежнев был опытным охотником, разобраться, куда чья пуля попала — вполне мог, второй выстрел услышал бы и обмана не простил. Зверя он всегда бил сам, иногда и ночь высиживал, чтобы кабанчика завалить. Мясо обычно раздавал, по всему ЦК расходилось, доставалось и обслуге. Себе если и брал — то немного, на один раз.
        Стрелковая цепь залегла на опушке леса, тщательно замаскировавшись, с интервалом пятьдесят метров между стрелками. Стрелков было семеро, и таким образом, они перекрыли четыреста пятьдесят метров опушки секторами огня (если прибавлять для крайних пятьдесят метров каждому). Вообще то, должно было быть больше — но не приехали сразу трое. Один лежал в больнице с воспалением легких — простудился, инспектируя части за Полярным кругом. Ну, а двое в данный момент находились как раз там, где тепло. Очень тепло. Даже жарко. Оперативной группе Министерства обороны в ДРА потребовалась помощь: в связи с политикой национального примирения готовили целую серию операций против «непримиримых» — и людей не хватало.
        Четвертым в цепи, удобно устроившись на белом полипропиленовом коврике (армейский, должен поступить на снабжение, вот и повод лично испытать) лежал среднего роста, пожилой человек, одетый в белый, с пятнами камуфляж и с накинутым поверх него большим масккостюмом чисто белого цвета. Карабин — дорогой МЦ125 со снятым оптическим прицелом, с подарочной надписью, он держал ложем на вывороченном с корнем стволе дерева, поддерживая его левой рукой в толстой теплой рукавице, правую он до поры держал за пазухой — чтобы не заморозить, чтобы рука не потеряла чувствительность. Сущей проблемой были очки — они моментально покрывались инеем от дыхания и теряли прозрачность, разглядеть сквозь них что-либо было невозможно. Сначала этот человек несколько раз протирал стекла платком, потом плюнул — и убрал очки в теплое место. Их он наденет только тогда, когда начнется собственно, загон.
        Цель была опасной — кабан.
        Здоровенного, матерого кабана егеря обложили вчера в излюбленном для кабанов месте — в сосняке — подростке. Здесь когда-то был пожар, выгорело много строевого леса, и лесники высадили сосну из лесопитомника. Сейчас деревья подросли — но нее были слишком большими, примерно в два-три человеческих роста. Сгоревшее же не вывезли, свалили в нескольких местах, получились буреломы — и вот как раз в одном из таких и залег на лежку кабан.
        Кабана спугнули — иначе бы он не пошел в сосняк. В сосняке задерживался снег, его было много, а для кабана с короткими ногами это — смерти подобно. Только нужда заставила его пройти в сосняк и затаиться там на ночь. Сейчас его должны были стронуть с места — но они не перекрывал и пятую часть тех мест, где мог выйти кабан. Ему нужно было преодолеть всего около восьмидесяти метров — тут была рубка, и было свободное пространство — после чего он канет в лес, лес сосновый, с кустарниковым подростом — и спасется. Но даже если он выйдет на стрелков — все не так однозначно. Кабан — опасная, небольшая, передвигающаяся с большой скоростью (даже по такому снегу — километров тридцать в час запросто) цель, подстрелить его непросто. А если ты промахнулся и не успел убраться с дороги мчащегося напролом кабана — можно и жизнью распрощаться. Спасает только то, что кабан не может быстро менять направление движения, он как таран прет напролом. Если кабан прет на тебя — подпусти и отскочи в сторону — пронесется.
        Где-то вдалеке отчетливо бухнул дробовик, сигнал стрелкам о начале загона — охота началась…
        Человек, который лежал четвертым в цепи и ждал кабана, занимал высокий пост в государстве — вот уже без малого три года он был министром обороны СССР и звали его — Сергей Леонидович Соколов…
        Маршал Соколов был претендентом на пост министра обороны уже давно, со времен незабвенной памяти маршала Андрея Гречко, подозрительно скончавшегося после проведенного врачебного обследования в больнице Четвертого отдела Управления делами ЦК КПСС. Тогда же возник тандем — «вооруженец» Устинов (а какого черта тогда Министерство оборонной промышленности существует, скажите на милость) и первый заместитель министра Соколов. Этот тандем проработал в таком виде более десяти лет.
        Однако, настоящего понимания у министра и его первого зама не было: гораздо больше понимания было с Генеральным штабом и с его начальником, Николаем Васильевичем Огарковым. Огарков, жесткий и неуживчивый человек в вопросах военной стратегии был абсолютным профессионалом[160 - Автор читал труды американских военных аналитиков, где отмечалось, что последним крупным военным теоретиком СССР/России был именно Николай Васильевич Огарков.]. Генеральный штаб в те годы работал как четко отлаженная машина, в его сейфах были готовые планы на абсолютно любые возможные угрозы[161 - Огарков неоднократно предупреждал о возможности очень тяжелых последствий интервенции в Афганистан.]. Маршал Огарков подобрал в Генштаб команду военных профессионалов, равных которым не находилось и сейчас — а вот с министром у него не складывалось.
        Устинов — как бы не славословили в его адрес — был тяжелым в общении, жестоким человеком. Волюнтаристом. Люди ему либо нравились, либо нет — и в зависимости от этого он определял свое отношение к ним. Почти сразу после назначения Устинова у него начался тяжелый, непрекращающийся конфликт с Огарковым: тот привык, что Гречко почти не проверяя, принимает его решения, а Устинов был не таким, он вмешивался во все, и даже в то о чем не имел ни малейшего представления. Началась борьба за перетягивание на свою сторону ключевых фигур в ЦК, впервые в Генеральном штабе целый этаж отдали представителям конструкторских бюро. Многие решения о принятии на вооружение тех или иных боевых систем подписывались со скандалами, игнорировалось мнение из войск о необходимости тех или иных доработок. Особенно доставалось флоту — там верховодил друг Устинова, Горшков, один из немногих людей к кому Устинов прислушивался. Началась гонка — но не качественная, а количественная, догнать и перегнать американский флот по тоннажу. При этом никто не обращал внимания на то, что у советского флота — меньше качественных баз, совсем
нет авианосцев, и на многое другое, на что умный человек непременно обратил бы внимание. Но советчиками здесь были такие как, к примеру, Свет Саввич Турунов, адъютант по особым поручениям при министре, который стал полным адмиралом (!!!) не прослужив на кораблях ни дня.
        С самого первого дня вторжения работа маршала Соколова оказалась самым тесным образом связана с Афганистаном, он сам не раз был в этой стране, лично был знаком со всем афганским руководством, военным командованием. Лично и не один раз, рискуя жизнью, вылетал на передовые позиции, в места ведущихся операций, был даже под обстрелом[162 - Это и в самом деле было так, в Афганистане даже высший командный состав рисковал своей жизнью. В пример можно привести генерала Хахалова из ВВС, который по одним данным был сбит, по другим — направил подбитый вертолет на зенитную установку духов.]. Он видел проблемы, которые испытывают войска, видел чего не хватает, что нужно: портативные рации, новее снайперское оружие, бронированные вертолеты, скорее всего, нужно было вывести из Афгана призывников и оставить только профессионалов, от прапорщика и выше — но сделать он мог для истекающей кровью, сражающейся сороковой далеко не все.
        Получилось так, что министром он был назначен еще при Черненко — а служить ему пришлось в основном при Горбачеве. И чем дальше это все заходило — тем больше у него было вопросов к самому Горбачеву и к его советникам.
        Первое что сделал Горбачев для сороковой армии, когда пришел к власти — сменил командующего. Новому — в присутствии министра — он дал два года на то чтобы начать побеждать. Уже такая постановка вопроса выдавала Горбачева как недалекого ума человека, хватающего по верхам и не желающего видеть суть проблемы. Он подавал в ЦК развернутую служебную записку, где указывал что без ударов по лагерям подготовки и складам на территории Пакистана победить сопротивление невозможно. Там же прилагался совершенно секретной операции, разработанной Генеральным штабом и предусматривающей дестабилизацию обстановки в самом Пакистане и лишение моджахедов тыловых баз, путей выдвижения к границе за счет точечных ударов авиации и действий спецназа. Сделал он это еще при Черненко, но Черненко умер и план видимо затерялся. Ответа на предложенный план при Горбачеве он так и не получил.[163 - На самом деле кто надо — план внимательно изучил, и именно с этого плана началась история ВСОГ Камнепад.] Вместо этого — армии приказали за два года победить там, где победы безуспешно добивались уже пять лет. Все изменить — ничего при
этом не меняя.
        Затем к Горбачеву появились еще более серьезные вопросы. По установленному порядку, самые важные, ключевые вопросы оборонного строительства обороны страны, данные по новым видам вооружений докладывались лично Генеральному. Так было заведено еще при Сталине и никто ничего не изменил с тех пор. Точно так жен докладывал и он — Горбачеву. А потом, как то раз к нему пришел начальник ГРУ Ивашутин и доложил новость, которая его просто огорошила. Шло переоснащение всей системы ПВО страны, одновременно принимались на вооружение новейшие мобильные ЗРК С-300 вместо устаревших С-75 и С-200, и истребители Су-27 вместо устаревших Ту-128, частично и Миг-25. первыми новой техникой перевооружались полки, стоящие на наиболее угрожающих направлениях. И Ивашутин доложил, что, судя по действиям самолетов наблюдения НАТО, новая конфигурация частей ПВО известна противнику, причем как раз на тех участках, которые недавно перевооружились на новую технику. Утечки информации снизу быть не могло, каждый знал только то, что относилось к нему, а у противника была комплексная информация. С этим что-то надо было делать, но что —
министр так до сих пор и не придумал[164 - Потом придумает. Весной этого года Соколов оставит карту одного из участков ПВО в Кремле и, убедившись, что она попала к противнику — все поймет. Но в нашей действительности — ничего не предпримет.].
        Чей-то истошный крик выбросил министра из мути раздумий в реальность. Почти сразу же грохнул выстрел, выбив из снежного покрывала белый фонтан. Кабан прорывался через его номер и был уже совсем рядом.
        Министр понял сразу — не попадет. Просто не успеет вскинуть винтовку и прицелиться. Кабан — поросший жесткой, почти костяной шерстью живой колун, больше десяти пудов ярости набрал ход и пер тараном, мощно и неустрашимо. Маршал успел лишь подняться и со всей возможной скоростью прыгнуть влево, он даже не успел забрать с места винтовку. И, когда от кабана его отделял всего лишь десяток метров, с соседей позиции коротко и четко, в нарушение правил, запрещающих стрелять дичь в соседних секторах, стукнул одиночный винтовочный выстрел.
        Кабан — вообще крепкое на рану животное, были случаи, что с простреленным сердцем он бежал еще сотню метров — и горе тому, кто попадется на его пути. Сейчас на его пути была вывороченная с корнем средних размеров сосна: кабан прыгнул через ствол, словно ничего не случилось, но ноги отказали ему и приземлиться он уже не смог: покатился по земле, пятная белый зимний ее покров вишневой, почти черной кровью…
        Министр сел на сосну. Ноги не держали — впервые за долгое, очень долгое время он испугался.
        Сразу подскочили егерь и старший прикрепленный. Прикрепленный, мудак, попытался спугнуть зверя выстрелом — то-то он кабана выстрелом спугнет. Лицо его было белым как мел, он все время повторял какую то глупость типа «товарищ генерал, как вы». Что не видно — как?
        На бурчащем и пыхающем дымом снегоходе примчался руководитель охоты, тоже взбудораженный и злой. С ходу начал кого-то честить — матом.
        Немного придя в себя, министр встал, невежливо отодвинул кого-то лезущего с услугами, подошел к кабану. Кабал лежал на боку — живой сгусток ярости, чью жизнь в мгновение отняла метко пущенная пуля. На кабаньих клыках тускнела от мороза, выцветала, сворачивалась еще живая кровь…
        Еще один человек подошел и встал с другой стороны поверженного вепря.
        — Штрафная вам, Павел Иванович — сказал министр, не поднимая глаз — стрельба в чужом секторе, считай вдоль цепи.
        — Зато мы сегодня с мясом, товарищ министр.
        Ругать стрелка никто не осмелился — генерал, инспектор из группы генеральных инспекторов министерства обороны. В качестве штрафной кто-то, поняв приказ министра, поднес серебряную флагу — и старик с трехлинейкой, так точно уложивший вепря с удовольствием отхлебнул из нее…

* * *

        В отличие от холуйского отдыха гражданских после загона, где отдыхает только первое лицо, а все остальные только и думают о том, как ему угодить, здесь было все по-простому. В прицепе к снегоходу оказалось все необходимое для того, чтобы развести костер. Наломали валежника, свалили молодую сосенку, развели большой костер для сугрева и поменьше — для готовки. Егеря вырезали у кабана печень, еще взяли мяса, начали готовить мясное блюдо — с приправами, с вином вместо уксуса. На кровях уже приняли по одной, это и согрело и раскрепостило. Все стрелки ранга были высокого, адъютантов здесь не было — и поэтому обстановка была непринужденной и демократичной.
        Министр и сам потом не вспомнил, как он оказался в тесном кругу с героем дня — стрелком, завалившим кабана, и еще одним человеком, которого «посоветовал» пригласить на охоту секретарь ЦК по вопросам обороны Григорий Романов. Нужный был видимо человек, из отдела административных органов, звали — Александр Владимирович.
        Зашло про Афганистан. И разговор — как потом вспомнилось — завел человек из ЦК. Сначала шло про ассигнования на разработку нового вооружения, а потом…
        Вывернуло потом.
        — Я вот думаю, Сергей Леонидович — человек из ЦК откашлялся, шмыгнул простужено носом — вот мы выделяем деньги на оборону. Все надо больше и больше. А где результат, спрашивается? Где результат — весомый и зримый результат?
        — О чем вы?  — угрюмо спросил Соколов
        — Любое вложение должно давать результат, так или иначе. Товарищ Горбачев уже поставил на прошлом Пленуме вопрос об ускорении. Ускориться с ровного места мы не можем, нужны вложения и немалые. Нужны вложения в легкую промышленность, в строительство — Баталов[165 - Юрий Баталов, последний начальник Госстроя. По отзывам тех, кто с ним работал — последний сталинский нарком.] у нас днюет и ночует. Вот и возникает вопрос — можем ли мы позволить себе новые вложения в оборону и если да — к чему они приведут. Я про Афганистан, эта тема тоже слушается…
        Гражданские в последнее время лезли и в Афганистан — в больную тему, в которой и армия-то не могла разобраться. Особенно усердствовали Шеварднадзе и Яковлев.
        — В Афганистане армия делает все что может. Мы должны либо идти вперед, либо двигаться назад, представьте себе, что было бы, если бы мы в сорок четвертом освободили бы территорию СССР и остановились бы на границе? К какой крови это привело бы! Лучше ответьте мне — что происходить у вас в ЦК, почему материалы попадают к американцам?
        Наверное, если бы министр не встретился сегодня с кабаном, а потом не принял бы «на кровях» он бы и не подумал сказать этого. Но он — сказал.
        — О чем это вы, товарищ Соколов?
        — Да о том же! Информация попадает к американцам, прямо из здания Политбюро!
        Сказал — и сам тотчас же пожалел о сказанном. Но слово — не воробей, вылетит — не поймаешь…
        — Объяснитесь, товарищ министр. Это слишком серьезное обвинение.
        — Идет перевооружение частей и соединений ПВО. Материалы докладываются в ЦК.
        — Кому докладываются? Романову?
        — Не только. Иногда — самому. Помимо профильных комиссий ЦК. Потом мне разведка докладывает что эти материалы — у противника. Что маршруты норвежских американских самолетов наблюдения подстроены аккурат под дислокацию наших частей.
        — Почему не докладываете в ЦК?[166 - Кому то может показаться, что никто в таком тоне не мог разговаривать с министром обороны. На самом деле — люди из ЦК партии могли и не в таком…]
        — Докладывал.
        — Кому?
        — Самому. Лично.
        — И что сказал Сам?
        — Сказал, что я нагнетаю обстановку. Что у меня — рецидивы старого мышления — злобно выдал пьяный и расстроенный министр.
        — В КПК[167 - КПК — Комиссия партийного контроля. При Сталине ее боялись как огня, при Брежневе она во многом потеряла свое значение.] не пробовали обращаться?
        — Что я — себе враг?
        — Действительно…  — чин из ЦК о чем-то задумался
        — Хорошие времена сейчас пошли, Александр Владимирович…  — как то не к месту вставил герой сегодняшнего дня, тоже сидящий на пеньке и ставший невольным свидетелем этого объяснения — бумаги уже из Кремля пропадают.
        — Это не повод для юмора. У нас недавно заведующий отдела сменился… Но кое-что можно сделать. ГРУ вам докладывает?
        — Докладывает…
        — Помощь других служб… хотя думаю, ГРУ и само справится. Сделаем так. Я подпишу секретное поручение, на имя … на ваше имя. Это позволит ГРУ действовать, в том числе и в пределах Советского Союза, если они будут выполнять поручение отдела Административных органов. Такая помощь вас устроит?
        — Спасибо.
        — Это дело нельзя так оставлять. Что-то я замерз, тут сидя…
        Шмыгнув носом, Александр Владимирович неуклюже поднялся с мерзлого бревна и направился к костру. Министр не заметил того острого, трезвого взгляда, который он бросил на него.
        А министр остался сидеть на бревне. Вместе с человеком, который сегодня застрелил кабана и, возможно, спас ему жизнь…
        Чуть в стороне горел костер — в него то и дело подбрасывали новые партии сосняка и пламя жадно лизало свежие ветки. Трещала смола. Мириады искр рождал тот костер — и они уносились вверх, чтобы сгинуть где-то в морозной выси. Возможно, какой-то посчастливится долететь до неба — и она превратится в одну из ярких, ранних звезд, уже видных на рано темнеющем небе.
        Задержались они что-то на этой охоте…
        — Интересно, Сергей Леонидович…  — наконец сказал сидящий рядом старик
        — Что — интересно?
        — Вот мы сидим. Рассуждаем, что делать с предателями. А если бы мы так при усатом сидели — понял бы он нас?
        При упоминании «усатого» маршал непроизвольно поежился. Сколько времени то прошло… А пробирает.
        — При усатом и тебя чуть на Луну не отправили.
        — Было. Было… И что же теперь — что с предателями делать? В задницу их целовать?
        Министр, несмотря на то что бы пьян, повернулся — слишком откровенны были сказанные слова, никто так не осмеливался выражаться — и наткнулся на кристально чистый взгляд трезвого и хорошо знающего, что говорит человека. Взгляд холодный — как потемневшее, расцвеченное серебряной пылью звезд, зимнее русское небо.
        — Ты что предлагаешь?  — тихо спросил разом протрезвевший министр, который даже чуть в сторону отодвинулся, еще больше увеличивая расстояние между собой и собеседником.
        — А что ты предлагаешь, Сергей, Леонидович? Думаешь, сказал, поплакался в жилетку на пьяную голову — и все? Другие разгребут? Нам надо разгребать! Больше некому!
        — Что ты предлагаешь?
        — Я предлагаю сделать то, что мы должны сделать. Поступить как офицеры и коммунисты. По совести, а не по закону.
        Министр долго смотрел в глаза старика — и не находил там ни сомнений, ни колебаний, ни страха. Только воля, несгибаемая, заточенная на результат. Он уже давно, вращаясь в высших кругах советского государства, не видел таких глаз.
        — Ну, вот что…  — министр неторопливо поднялся с бревна, отряхнулся от снега — сделаем так. Ты этого не говорил. А я этого не слышал. Все!

* * *

        Потом, позже, уже не будучи министром, маршал Соколов изменит свое мнение на противоположное. Но для того, чтобы маршал Соколов, советский офицер и коммунист изменил свое мнение, принял участие в заговоре — должно было произойти нечто большее, чем разговор на охоте.
        И оно произошло. Такое — что не увидели бы — не поверили бы…

        Соединенные Штаты Америки, Техас. Ранчо

        ПОЗДНЯЯ ВЕСНА 1987 ГОДА
        Ошибается тот, кто думает что техасцы — это американцы. Техасцы — это техасцы. И самым удивительным является не то, что этот штат входил в состав федерации штатов — а то что он до сих пор оттуда не вышел….
        Небольшой реактивный Рейтеон лениво разворачивался, заходя на длинную, трехкилометровую бетонную полосу — прямую серую линию посреди бескрайних прерий северного Техаса. Пилот управлял самолетом мастерски, пассажиры почти не чувствовали маневров. Тот, кто сидел в пассажирском кресле, мог оценить мастерство пилота по достоинству, поскольку сам, когда то совершал такие посадки. Только не на полосу в центре Техаса, а на авианосец. И то что происходило тогда — слитный грохот десятков зенитных орудий, вой пикировщиков, постоянный, непреходящий страх перед камикадзе — этого человек не мог забыть до сих пор.
        Самолет почти незаметно коснулся колесами бетонной полосы, побежал по ней, замедляя ход — пилот даже не включал двигатели на реверс, потому что такая полоса позволяла принимать истребители. От небольшого здания аэровокзала, принадлежащего только одному человеку, к приземлившемуся самолету уже ехали несколько автомобилей…
        Вице-президент Соединенных Штатов Америки Джордж Буш не был в родном штате в этом году ни разу. И не столько потому что не было времени — пару дней можно было выкроить, он же не президент — сколько потому что он опасался. И опасался всерьез. Он знал — специальная группа ФБР отследила встречу «уважаемых людей» в феврале, в парке Рилайнт, на родео. Отследить то отследила — но узнать о чем именно там говорили, не удалось. Деньги, деньги — эти люди заботились о своей безопасности, и денег у них было больше чем достаточно. Но и без записи было понятно — ничего хорошего эта встреча для политиков Вашингтона не сулила.
        Медленно опустился люк, превращаясь в небольшой трап, по которому можно было спуститься на землю, ветер из прерий поднимал тучи пыли, от которой не было спасения нигде. Над щегольским, сделанным в стиле «старое ранчо» зданием аэровокзала гордо реял флаг с одной-единственной звездой — флаг Техаса…
        — Где?  — коротко спросил вице-президент встречающих, одетых по местной моде в синие джинсы и рубашки из грубой ткани
        — Мистер Кребс сейчас на родео — ответил один из встречающих сухим, нейтральным тоном, в котором уважения к действующему вице-президенту страны не было ни капли — прошу в машину, сэр, мистер Кребс вас ждет…

* * *

        Ричард Кребс умел произвести достойное впечатление на своих гостей…
        Дорога от частного аэропорта до частного родеодрома вела через весь городок — ранчо это нельзя было назвать и поместьем тоже — это был именно городок. Четырехэтажный дом хозяина с огромным садом и оранжереей, какие то склады, в которых может быть все что угодно включая танки, городок о двух улицах, где жили работники. Все как в обычном, маленьком техасском городке — «Бургер Кинг», небольшое но ухоженное здание банка, припаркованные пикапы — другие машины здесь не уважали. Вот только всё это принадлежало одному человеку.
        Ричард Кребс сидел в гордом одиночестве на высоте примерно двадцати метров над грешной землей, на ВИП — террасе собственного родеодрома и внимательно наблюдал за тем, как двое всадников-пастухов пытаются укротить быка. Одет он бы как и все прочие здесь — в дешевые ковбойские джинсы Ливайс и грубой ткани рубашку, большая, тоже из дешевых шляпа лежала рядом. На роскошном кожаном поясе, расшитом вручную висела кобура с Миротворцем[168 - Миротворец — старый Кольт «Peacemaker» 1873, одинарного действия.]  — и вице-президент знал, что Миротворец всегда заряжен.
        Шутить с этим человеком не стоило. Никто не знал точно, сколько всего ему принадлежит — но знали, что принадлежит ему очень многое. Американец с примесью германской крови, жесткий как старая подошва, старый но все еще держащийся в седле, несгибаемый как стальной лом, он железной рукой вел свои дела, ни в одной из нефтяных корпораций, чьи сверкающие штаб-квартиры расположены были в деловом центре Хьюстона у него и близко не было контрольного пакета — но Буш знал, что корпорациями управляют отсюда, с этого ранчо, правда не знал, каким путем это достигается. Антимонопольный отдел министерства юстиции тоже многое бы отдал за то чтобы узнать — как.
        — Мистер Кребс…  — спокойно спросил вице-президент, усаживаясь рядом
        Магнат нетерпеливо махнул рукой, поглощенный действом, разыгрывающимся на песке загона. Ковбоям никак не удавалось завалить и связать бычка, но магнат и это было видно, болел не за ковбоев, а за быка.
        Закончилось все тем, что один из ковбоев упал с лошади, едва не попав под копыта. Почуяв кровь, бычок ринулся к нему, но его отогнали…
        — Ага!  — Кребс взглянул на часы — бинго! Моего быка не так-то просто уложить. Вот так-то сэр! А-ха-ха…
        Кребс любил побеждать во всем. У него было больше всего денег, лучшие в мире быки и лучшие в мире красотки в постели — он менял жену раз в десять лет, и не потому что переставал любить, а просто потому что настало время сменить, как машину — на новую модель.
        — Попробуешь?  — магнат впервые повернулся к своему гостю лицом
        Буш принуждено улыбнулся
        — Думаю, нет, сэр… Я как то попытался оседлать Эвенджер,[169 - Грамман Эвенджер — американский палубный торпедоносец, именно на нем в 1942 году японцами был сбит будущий президент США.] и это закончилось плохо.
        Кребс махнул рукой
        — Вашингтон не добавляет сил, он их отнимает…  — насмешливо заметил он — а я, пожалуй, попробую…
        И направился к загону, оставив своего гостя одного…

* * *

        Родео, настоящее техасское родео — это целый спектакль, в котором место есть для каждого и у каждого есть шанс отличиться. Есть детское родео — в загон выгоняют телят, пацаны пытаются их поймать и подвести на веревочке к судье. Тот, кому это удается в награду, получает пойманного теленка, которого должен вырастить. Есть родео, в котором два всадника на лошадях должны захомутать и связать быка. Есть упражнения с лассо.
        Но самое опасное, на что решится не каждый ковбой, даже опытный — это оседлать быка. Самого настоящего быка — двухлетку, без седла, безо всего, держаться получается только за рога. Еще не было случая, чтобы бык не сбросил наездника, вопрос только в том, сколько продержится этот наездник на спине разъяренного животного. Немало было случаев, когда при падении с быка люди ломали шею или попадали под копыта — а ведь бык может до тонны весить.
        Кребсу выбрали настоящего быка — большого, черного, со спиленными кончиками рогов, весом не меньше полутонны. Заинтересовавшись — все-таки он был истинным техасцем — вице-президент подошел к самому ограждению загона…
        Началось!
        Загородку убрали — и бык вырвался на свободу, на посыпанную песком и опилками арену подобно дьяволу из преисподней. С самого начала он подпрыгнул на месте, изогнув спину — просто удивительно, что животное столь неповоротливое на вид и столь тяжелое смогло подпрыгнуть в воздух не меньше чем на фут. Одновременно, бык мотнул головой — но всадник, крепко держась за рога, сумел удержаться на его спине.
        Сменив тактику, бык бросился вперед, высоко подбрасывая зад. Уже перед самым забором, он резко сменил направление движения и впечатался в забор боком, да так что забор, сделанный из толстенных половых досок жалобно заскрипел, а одна из досок треснула. Мало кто удержался бы после такого удара, а неопытному наезднику пришлось бы потом собирать ногу по кусочкам — но Кребс удержался и тут.
        Кребс удержался на быке больше двух с половиной минут — вечность для такого быка и вечность по меркам родео. Но звериная мощь и больше полутоны веса быка взяли свое — черный зверь в очередной раз подпрыгнул, и магнат не удержался — отпустил руки и, перелетев через забор, шумно грохнулся на землю. Личный врач и телохранители наперегонки бросились к нему…
        Кребс пришел в себя на удивление быстро — несколько минут — и он уже шел к вице-президенту, держа в руках два бокала с неразбавленным виски марки Гленфиддич — единственным виски, который он потреблял. Ходили слухи, что напиток этот был напитком его отца и его деда и все потому что во времена Сухого закона семейство Кребсов вовсю торговало этим напитком, а на месте их старого ранчо они выкопали огромный подземный склад, который ФБР так и не обнаружило. Сами Кребсы это не подтверждали и не опровергали, но одно было вне сомнений — они были бандитами и все это знали. Потом, когда отменили сухой закон, и прежних заработков на виски уже не было — Кребсы вложили деньги в нефтяную отрасль и в судостроение. …
        Вице-президент осторожно отхлебнул из предложенного ему бокала. В напитке было не меньше 50 градусов.
        — Кусается?  — с довольной улыбкой осведомился магнат — ха… это виски делают по особому купажу специально для нашей семьи…
        — Как старым клиентам?
        — Вот именно!  — подмигнул старый магнат — вот именно.
        Вице-президент как то некстати вспомнил напутствие одного старого функционера республиканской партии, бывшего конгрессмена, которое он дал ему перед отлетом из Вашингтона. Это был старый и мудрый человек, ему было уже под девяносто — но ум, острый как бритва, старик сохранил молодым. Они сидели в Анакостии, в ресторане гольф-клуба, наблюдали за игроками и пили выдержанный виски. И вице-президент попросил рассказать ему о человеке, к которому он отправлялся на переговоры — потому что знал его плохо, а вот сидящий напротив него старик знал его намного лучше. Тогда старик подмигнул ему и сказал: «Опасайся Кребсов, парень. Я знал лично самого Ричарда и знал его отца, Джозефа. И даже застал патриарха, Джебедайю Кребса. Всех их роднит одно, парень, это у них в крови. У них нет тормозов, они сами решают, когда затормозить, не государство и не закон — а только они сами. И еще. Если они играют в шахматы и видят что проигрывают — любой Кребс, стоит только тебе отвлечься на секунду, схватит шахматную доску и врежет ею тебе по голове».
        Опасайся Кребсов, парень
        — Мы хотели бы… понять источник… возникших между нами разногласий.
        О том, что есть разногласия, в Вашингтоне поняли сразу — приближалась пора выборов, нынешний вице-президент был самым вероятным кандидатом на выборах от республиканской партии. Поскольку выборы стоят денег — пустили шапку по кругу. Из Техаса и вообще — от нефтедобытчиков и нефтепереработчиков, в шапку не упало еще ни цента.
        — Источник наших разногласий…  — магнат одним глотком допил свой виски — источник наших разногласий в том, парни, что вы, похоже, забыли о том, кто платит за банкет. А мы просто пытаемся вам это напомнить вот и все.
        — О чем вы?  — переспросил Буш, хотя прекрасно знал, о чем пойдет речь.
        — О нефти, парень. О черной, жирной, прекраснейшей на свете жидкости, которая кормит всех нас и которая кормит этот штат. Когда мы настаивали на том, чтобы тебя избрали в пару к придурку-актеру, который правит страной не просыпаясь,[170 - Это и в самом деле так, весь свой второй срок Рейган чувствовал себя плохо и почти все время спал.]  — мы рассчитывали на совершенно иное отношение к себе, к своим нуждам и потребностям. Снюхались с ребятами из Бурбанка[171 - Бурбанк — деловой район Лос Анджелеса, там находятся штаб-квартиры сразу нескольких корпораций американского ВПК.]? Не выйдет. Потому что они забирают деньги из бюджета — а мы их даем. Истребителем не заправить машину, он сам жрет столько топлива, что диву даешься, как дядя Сэм еще не вылетел в трубу…
        — Но ведь вы зарабатываете на поставках…
        — Речь не об этом!  — перебил магнат, выражение его глаз менялось, словно грязная лужица поздней осенью стремительно покрывалась льдом — речь о том, что вы, сукины дети, договорились с арабами. С королевской фамилией — той самой, которая отняла у нас, простых американских парней весь наш флот[172 - Прим. автора — В 1972 году арабские страны объявили эмбарго на поставку топлива в США, цены на заправках подскочили в четыре раза. Одним из условий прекращения эмбарго было установление правила, что вся нефть из Саудовской Аравии вывозится только танкерами, принадлежащими саудитам. Танкеров у Саудовской Аравии не было — но они были у американских компаний и они были вынуждены продать их саудитам за бесценок, потому что иначе для танкеров просто не было бы работы.]. С семейством Ас-Сабахов[173 - Шейхи Ас-Сабах — правящая семья Кувейта.], от которого меня просто тошнит. Наш труд стал стоить слишком дешево, а труд парней из Бурбанка стал стоить слишком дорого. Вот о чем я говорю.
        Вице-президент глубоко вдохнул сухой техасский воздух, успокаиваясь…
        — Сэр, это было политическое решение, и я…
        — И ты один из нас — перебил его магнат — ты техасец и должен думать, прежде всего, о техасцах, о своих земляках. И не надо мне рассказывать расхожие поговорки что, мол, должность вице-президента не стоит и ведра теплых соплей[174 - Это действительно сказал один из вице-президентов, Адамс если мне не изменяет память. Кстати — когда писалась конституция США, должность вице-президента предполагалось отдавать представителю проигравшей на выборах партии. Но потом восторжествовал принцип «победитель получает все».]. Не должность красит человека — а человек должность. Тем более сейчас — когда на носу перевыборы.
        Это уже была прямая угроза. Прямая и явная угроза, угроза жесткая и недвусмысленная. Ни один человек не стал бы так говорить если бы не чувствовал поддержку за спиной
        — Сэр, вы должны понимать, что мы ведем войну. Наша команда ведет войну. Иногда, для того чтобы победить в войне — кому то чем то придется поступиться.
        — Великолепно!  — хлопнул в ладоши Кребс — просто великолепно! Однако же почему то получается так, что мы — поступаемся, а партии из Бурбанка — зарабатывают. И когда я прихожу и прошу дать мне концессию на месторождения Аляски, то получаю отказ. А когда парень из Бурбанка приходит и кладет на стол чертеж проклятого нового истребителя — то он получает от вас все что пожелает.
        — Это война и оружие нам сейчас нужнее.
        — Война? А что я получу от этой войны? Русские месторождения? Сынок, если случится война, то я не только не получу — но и потеряю. А вот парни с другого побережья — зарабатывают и зарабатывают прямо сейчас. Иногда я встаю утром и задаю себе вопрос — черт, Рик, а так ли много у тебя разногласий с русскими? И не стоит ли протянуть руку дружбы через океан, ведь у нас с ними общие интересы: получить достойные деньги за свой товар. К тому же русские давно интересуются — как это мне удается держать коэффициент извлечения запасов на моих месторождениях в два раза выше, чем у них. И нельзя ли поделиться секретами, ведь секреты тоже стоят денег.
        — Вы не посмеете
        Глаза магната окончательно подернулись ледком, голос стал тихим и каким-то скрежещущим.
        — О, нет… сэр, посмеем. Еще как посмеем. Последний раз это выражение «вы не посмеете» слышал мой отец. Знаете когда? В шестьдесят третьем![175 - Хотелось бы напомнить что в 1963 года в Далласе, штат Техас был убит президент США Д.Ф. Кеннеди.] Мы оплачиваем весь вашингтонский балаган, не парни с Бурбанка. Вы по уши в дерьме, вы все, вся ваша команда! Грязи хватит на всех, да, сэр! И это значит только одно: что мы скажем — то вы и сделаете, не будь я Ричардом Кребсом.
        Слова Ричарда Кребса не разошлись с делом. Уже был мертв директор ЦРУ Уильям Кейси — сердце не выдержало травли, связанной с делом Иран-Контрас. В декабре тихо покинет свой пост министр обороны Каспар Уайнбергер, дабы не быть обвиненным в коррупции. В августе восемьдесят восьмого уйдет с скандалом со своего поста последний соратник Рейгана по холодной войне — генеральный атторней Эдвин Миз, его тоже обвинят в коррупции. Воистину — грязи хватит на всех…

        Пандшер. Район кишлака Ханж

        ЛЕТО 1987 ГОДА
        Он сидел на крыше глинобитного дома, в котором они провели вчерашнюю ночь и из которого вечером должны были тронуться в путь и смотрел. Опершись на автомат, он смотрел вдаль, на стену гор, закрывающую полнеба, на бегущие по небу облака. Эти облака шли с севера — значит, они шли с Родины. С Родины, которую он уже стал забывать.
        К этому времени он действительно стал забывать, он привык к имени, которое дал ему Ахмат Шах — Хасан, он привык к простой афганской пище и незатейливому афганскому быту, он привык к постоянному перемещения с места на место — редко когда Масуд останавливался в каком-то доме больше чем на одну ночь. Он уже начал понимать, когда к нему обращались на пушту, афганские бачата-пацаны уже не дичились его, а предлагали поиграть в свои бесхитростные игры. Один раз он участвовал в строительстве дома — его здесь строили все вместе, как и раньше в русских селениях. Постепенно он становился афганцем, одним из них. Одним из врагов.
        Нет, он по-прежнему числил их врагами. Он не забывал, что доводилось ему видеть раньше — одного русского пленного моджахеды четвертовали, еще с одного сняли кожу, еще одного кастрировали, ослепили и отпустили. Но теперь он понимал, что афганцы очень разные и мерить всех одной меркой нельзя.
        Удивительно — но у Ахмад Шаха не было пленных. Верней, они бывали — но долго не задерживались. Их передавали представителями Пакистанского красного креста, либо пленные по доброй воле оставались в отрядах, либо и вовсе некоторых отпускали. Один из таких вот оставшихся пленных — теперь у него было мусульманское имя, местная жена и он обучал местных крестьян тому, чего умел сам — он поведал Хасану, почему он решил остаться с Масудом. Он не попал в плен — он сбежал, сбежал от озверевших от наркоты дедов, издевавшихся над новенькими. Его счастье что он не попал на мины и его подобрали люди Масуда — боевики из ИПА скорее всего казнили бы его. Теперь он был предателем — но у Хасана не повернулся язык обвинить его в этом. То, что он рассказывал про казарменные нравы[176 - Увы, в Афганистане дедовщина цвела пышным цветом. Кто-то из офицеров боролся с ней, кто-то — нет. Герой Советского Союза Валерий Востротин как-то построил солдат, вывел из строя дедов и начал над ними издеваться, точно так же как они издевались над молодыми.], было по-настоящему страшно — в спецназе такого невозможно было представить.
        Были в окружении Масуда и другие люди. Ни Хасан ни Ахмад — так теперь называли прапорщика Шило не разговаривали с ними по душам, просто не было принято. Но по повадкам «своих», спецназовцев они узнавали — и оставалось только гадать, какие задания они выполняли.
        А как все начиналось… Ведь именно после того, безумного боя на границе, уже на пакистанской территории Масуд поверил им. Теперь один из них постоянно должен был находиться рядом на расстоянии вытянутой руки.
        Как вспомнишь — так вздрогнешь…

        Северный Пакистан

        ЗИМА 1987 ГОДА
        Они вышли поутру, из очередного кишлака, в котором провели ночь. Была зима, зима морозная даже для русской средней полосы, где в последнее время не было настоящих зим, одна мерзкая слякоть. Здесь же — северные ветры принесли настоящие зиму, одели горы в белые халаты, снежной пелериной сокрыли от людей землю. Снег продолжал идти, он шел — и не таял…
        Люди Ахмад Шаха обычно передвигались на лошадях, здесь в каменном безумии круч, когда в некоторых местах от одной стены ущелья до другой камнем окинуть можно, лошадь как транспортное средство было куда лучше, чем бронетранспортер. Сколько их — ржавых, забытых, даже не эвакуированных[177 - Согласно кем-то придуманному идиотскому правилу потерянную бронетехнику, пусть и полностью сгоревшую надо было эвакуировать, чтобы потом по акту списать. Часто при таких вот эвакуациях множились потери, потому что духи знали это правило, минировали местность и устраивали засады.] лежало на каждом километре этой залитой кровью трассе — и не сосчитать. У Масуда был один советский перебежчик, которого знали как Костю Бородатого — он воевал в отрядах Масуда и поджег не одну советскую бронемашину. Хасан сначала думал выяснить кто это такой, но потом отказался от этой идеи. Бородатые были здесь все, и он в том числе, а пушту, чтобы спросить у афганцев о Косте Бородатом он не владел. Так и осталось это имя неразгаданной тайной.
        Сейчас, когда выпал снег, лошадей решили не мучить — оставили в кишлаке. Вместо этого им дали нескольких ишаков — выносливых и неприхотливых трудяг, настоящих мохнатых грузовичков здешних мест. На них погрузили запас продовольствия, оружие и — пошли…
        Их было человек двадцать, среди них бы и сам Масуд. Масуд шел вместе с ними как простой солдат он вообще старался ничем не отличаться от простых бойцов — он одевался как они, ел то же, что и они, говорят, что и воевал вместе с ними. Лично. Тем самым он сильно, очень сильно отличался от любого лидера моджахедов, что входили в Пешаварскую семерку — те уже давно жили как богачи, а на афганской земле не бывали по нескольку лет. В отличие от них Масуд не уходил в афганской земли никогда, он воевал лично и рисковал своей жизнью — это не могло не вызывать уважение.
        Сейчас Масуд шел в основном ядре каравана, иногда переговариваясь с бойцами на гортанном местном наречии. Ни слова из сказанного русские не понимали.
        Их выделили в головной дозор вместе с еще одним русским — снайпером. Дезертиром, тоже оставшимся служить у Масуда. Поначалу он, уже давно служащий у боевиков, решил показать свое старшинство — но Шило и Скворцов осадили его быстро. Как никак — дезертировал он ефрейтором да еще обыкновенным пехотинцем. Против старшего лейтенанта и прапорщика спецназа — он был никем. И он это понял.
        В дозор их выделили потому, что оставлять с ними афганца смысла не было — они просто не поняли бы друг друга. Вот их и выделили — на самое опасное направление. В случае засады в них в первых полетят пули, и они тоже должны будут стрелять. Возможно в своих. Ни Шило ни Скворцов в своих еще не стреляли и старались не думать как это будет…
        — Товарищ подполковник. Разрешите задать вопрос?
        — Хоть два. Только не рассчитывай на честный ответ.
        — А что делать, если мы встретимся с нашими?
        Подполковник Цагоев усмехнулся
        — А сам как думаешь? Беги навстречу, кричи «я свой!» Интересно, далеко ли убежишь…
        — Но как же… мы в своих должны будем стрелять?!
        — Должны будете! И выстрелите! А как думаете, приходилось тем, кто был внедрен в Абвер?! Там немного по другому было — не так как в Семнадцати мгновениях весны! Они и пленных расстреливали, и в карательные рейды ходили, и партизан вешали! И ордена-медали за это получали — и от фашистов, и потом, если живыми оставались — от наших. Потому что иначе — нельзя! Конечная цель — важнее. И вы выстрелите. И убьете. Если надо будет.
        — Слышь, Абдалла!  — Шило шел первым, он сек местность, на только что выпавшем снегу замаскировать силы засады непросто, и только поэтому Скворцов решил пообщаться с ефрейтором-дезертиром — а почему тебе имя такое дали? Абдалла? Как из Белого солнца пустыни.
        — Мое дело!
        — Твое так твое. Ты хоть имя то свое помнишь?
        — Мое имя Абдалла, ясно! Я воин ислама!
        — Ты из штанов не выпрыгни, воин!  — насмешливо подхватил Шило — и секи левую сторону, а то меня одного на все стороны не хватает.
        Прошли — еще с километр, молчание, оборванный разговор висел над ними подобно снеговой, свинцово-серой, полной снега и острого, колючего льда туче. Нарушить молчание решился Скворцов.
        — Ты хоть скажи, как ты сюда попал, правоверный…
        — Как? Хочешь знать как?!  — Абдаллу прорвало — а я тебе скажу, как! Стояли на блоке, водяры уже не было. Водяру возили на колоннах, но бутылка двадцать чеков стоила, у офицера на блоке денег не было. Вот он и два урода из старых[178 - Старослужащих, дедов. Рассказ кстати вполне реальный.] послали меня в ближайший кишлак за чарсом[179 - Вид наркотика.]. Одного. Ночью. Меня на дороге и взяли…
        Просто удивительно, как в нашей армии еще и гражданская война не началась. Найти бы того офицера…
        — Ненавижу вас!  — Абдалла не мог остановиться, он брызгал словами, одно страшнее другого — я сам снайпером попросился. Я семь офицеров убил, и еще буду убивать. Ясно? Жалко, что ты мне раньше на пути не встретился.
        В дурацком романе на этом месте двое отважных разведчиков обязательно были бы должны убить предателя, а потом непонятно как объяснить его отсутствие. Но, увы — это не роман, это жизнь и поэтому Скворцов и Шило продолжали идти рядом с притихшим Абдаллой, внимательно смотря на горные склоны — не мелькнет ли где солнечный зайчик прицела.
        Выход из ущелья на самой границе преграждала застава. Афганская застава. Непонятно какой идиот и зачем поставил ее здесь, когда с одной стороны Пакистан, а с другой — Пандшер который официальными властями никогда не контролировался. Но служба была здесь удивительно мирной — просто афганские солдаты пропускали через границу всех желающих, как в ту сторону так и в эту. Чтобы не быть здесь лишними, они расчищали дорогу и оберегали ее — а местные моджахеды кормили их и подбрасывали денег. Вот так и существовала эта пограничная застава — островок спокойствия и мира в безумии войны.
        Шли всю ночь, заставу прошли утром. Замотанные в какие-то тряпки, страдающие от холода афганцы, грелись около костерка, сооруженного ими из пропитанных солярой тряпок и капельницы — подвешенной вверх ногами бутылки с пробитой крышкой, из которой огонь по каплям подпитывался такой же солярой. Видимо, шурави-советники научили — советская армия на полевых выходах в палатках грелась так же, про компактные печки как в армии США или Бундесвере не стоило даже и мечтать. Увидев колонну, они радостно замахали руками, даже не подойдя к своим основным огневым средствам. А они у них на заставе были весьма мощными — АГС, два ДШК, то ли китайских, то ли советских непонятно и стоящая на колесах но подпертая кирпичами мобильная зенитная установка ЗПУ-4. По распоряжению Масуда оборванным сорбозам дали немного денег, свежих лепешек, сушеного мяса и муки. Сам Масуд пользовался ущельем и этой дорогой, чтобы экспортировать добываемый лазурит[180 - Бизнесом Масуда был экспорт лазурита, а не наркотиков. В Пандшерском ущелье просто не было мест, где можно было бы выращивать мак, не хватало места даже для пшеницы и проса,
чтобы питаться самим. Какой уж тут мак…], и поэтому солдат с этой заставы всегда подкармливал.
        Скворцов же расположение заставы отметил, по привычке накидал в голове схему ее штурма, отметил сектора обстрела основных огневых средств заставы, численность ее защитников. Заставу ставили видимо советники-шурави — расположена она была грамотно, на господствующей высоте. Та же ЗПУ-4 простреливала подход и тропу чуть ли не на два километра. Но взять ее все же было возможно — ночью. В Афганистане вообще оперативная обстановка ночью и оперативная обстановка днем во многих местах отличались кардинальным образом.
        Прошли границу…
        На той стороне не было никаких отличий от того чтобы было на этой стороне. Те же серые, безмолвные, бесплодные горы, укутанные в пелерину снегов. То же чувство опасности, не оставляющее тебя никогда…
        Их ждали в одном неприметном кишлаке, в нескольких километрах от границы. Кишлак — всего полтора десятка домов из камней и глины, почти никакого скота — такие пограничные кишлаки уже давно жили не скотом, а тем что обслуживали поток оружия, наркотиков и моджахедов, были перевалочной базой. Еще в семьи присылали деньги те, кто сражались на той стороне с шурави. Семьям погибших платили небольшие пенсии…
        Духов было много. Так много, что у Скворцова мороз пошел по коже. Несмотря на то что он был в пуштунской (надо заметить удобной для гор) одежде, а лицо как и все остальные моджахеды прикрывал пестрым платком (от мороза)  — все равно по коже пошли мурашки. Он был воином, он сражался с моджахедами и убивал их, моджахеды для него были все равно что фигурки на фоне дальномерной шкалы оптического прицела. Еще мертвые — на шмоне забитых караванов — кровь, вывороченные внутренности, оторванные конечности. Но здесь духи были живые, их было не меньше ста человек, они были так близко, что протяни руку — и прикоснешься! И он шел по коридору из духов, шел первым, и несмотря на холодную сталь ручного пулемета под рукой ему казалось что он попал в плен…
        Две машины — джип и японский пикап ждали около одного из домов кишлака.
        — Нам сюда — спокойно сказал по-русски Абдалла
        Духи были совсем рядом — и не могли не услышать русскую речь, речь ненавистных шурави. Заволновались, зашептались, зыркая полными ненависти глазами — но не сделали ничего. О том что в рядах отрядов Масуда было немало русских, очевидно здесь знали.
        Скворцов прикидывал варианты. Сам дом стоял чуть на отшибе — очень удобно, но в то же время и опасно. Пятьдесят метров как минимум — простреливаемого кинжальным огнем пространства. Можно обороняться — но их двадцать человек, а духов — под сотню, если не больше. При пятикратном превосходстве — смерть, отсекут все пути отхода и положат. Как будут отсекать… так что-то должно быть… на пикапе в кузове установлен ДШК, и пикап стоит как раз не у дома, где будет проходить встреча…
        Так… а это что там еще…
        Пулемет! Еще один.
        — Ахмад…  — процедил сквозь зубы Скворцов — иди вперед. Я сейчас…
        Если здесь духи — не факт что никто из них не знает русского языка. Могут знать!
        Отстав от головного дозора, с независимым видом старший лейтенант сблизился с основным караваном, подмигнул глазами старшему охраны Масуда, тоже русскому.
        — Закурить дай!  — громко, рисуясь, сказал он — спички отсырели…
        Старший охраны, человек по имени Николай подошел ближе, достал сделанную из патрона зажигалку…
        — Кури…
        — Здесь засада…  — тихо сказал лейтенант, прикрывая лицо — будто прячась от тушащего огонек зажигалки морозного ветра — две Дашки. Одна на машине, другая на крыше, с левого фланга. Отсекут и порвут на куски.
        И, громко…
        — Что же у тебя зажигалка то не работает…
        Николай недоуменно посмотрел на зажигалку, прикрыв ее ладонью чиркнул раз, другой. Снова протянул ее старлею.
        — Работайте сами — тихо сказал он — старший им не верит. Свободная охота…
        — Я работаю. Рассчитывай на ДШК на машине.
        — Понял.

* * *

        Свободная охота…
        Оторваться от каравана было проще простого — сделав условленный знак Шилу, Скворцов окликнул духов, широко улыбаясь.
        — Чи, бача, чарс аст[181 - Эй, парень, чарс (наркотик) есть?]?
        И продемонстрировал пачку афгани
        Надо было знать духов, хорошо знать их психологию, чтобы делать такое. Сейчас Скворцов сознательно подставлялся. Все духи, моджахеды за редким исключением были трусливыми и подлыми, они воевали исключительно за деньги, а из Корана в их головах хорошо если застревала пара сур, а то и этого не было. Все было как на ладони — он, советский военнослужащий-дезертир, перешедший на их сторону, у него есть деньги и он хочет купить чарс. А раз их все равно сейчас перережут как баранов — так не лучше ли начать конкретного с этого шурави-предателя? Завести его за какой-то дувал, там зарезать и отнять деньги. Тогда деньги достанутся им и только им. А если этот шурави погибнет в бою — мало ли кому достанутся его деньги, их может и эмир отобрать. Да, так и надо сделать.
        Сказав несколько слов своим, навстречу выступил высокий, чернобородый дух, с белыми, почти без зрачков глазами-бельмами.
        — Аст чарс! Аст чарс!
        И замахал рукой, призывая идти за собой…
        Ручной пулемет Калашникова у Скворцова висел за спиной, да и сам он не выглядел опасным — он специально старался не выглядеть опасным. Глупо улыбнувшись, Скворцов пошел за духом…
        Есть!
        Дух обернулся, чтобы убедиться в том, что глупый баран-шурави идет за ним, зашел за дувал. Это был дувал дома, на крыше которого стоял пулемет! Дух просто не дотерпел, он завел шурави в первый попавшийся дом, рассчитывая его как можно быстрее зарезать и забрать деньги. Он совершенно не воспринимал одетого в афганскую одежду и для теплоты еще замотанного в обмотки шурави как опасного соперника. И просчитался.
        Привычно отбив выброшенный в атаке нож, Скворцов махнул рукой, даже не глядя — и вылетевший в руку из рукава джелалабадский клинок спецназа пронзил духу горло. Не обращая внимания на теплую, липкую жидкость, окатившую руку, на предсмертный хрип смертельно раненого боевика, Скворцов выдернул клинок, прыгнул — и мгновенно забросил тело на плоскую крышу хижины с замаскированным на ней крупнокалиберным пулеметом.
        Распяленный в крике рот, обтянутая черной тканью спина, невыносимая, даже на воздухе бьющая в нос вонь от годами немытых тел, от вшивых бород воинов джихада. Омытый кровью клинок, капустный хруст легко поддающегося под заточенной сталью тела…
        Спихнув со станины истекающего кровью духа, Скорцов стал разворачивать пулемет в обратном направлении. Внизу, там, где по его прикидкам должна была быть машина с пулеметом, четко стукнули два одиночных автоматных выстрела, потом еще несколько — Шило разобрался с духами…

* * *

        Старший прапорщик Шило, закончив отсчет, огляделся, потом с глупым видом направился в сторону машины с ДШК. На пулемете никто не дежурил, один дух лежал в кузове, укрывшись какой-то дерюгой, еще двое грелись в кабине, группа духов, среди которых было два гранатометчика, стояла у крайних дувалов, охраняя единственную ведущую к одиноко стоящему дому[182 - Это явно дом для гостей. В любом уважающем себя кишлаке есть дом для гостей, стоящий на отшибе.] дорогу. Никто не успел ничего понять, когда Шило ловко, одним обезьяньим прыжком, словно расправившаяся пружина сиганул в кузов, дважды с силой ткнул спавшего в кузове духа выброшенным из рукава клинком. И прежде чем остальные среагировали — перехватив автомат, дважды выстрелил по кабине пикапа, и, укрывшись ею, сделал еще несколько одиночных по духам. Те, не успев ни единожды выстрелить в ответ, повалились на промерзшую землю как марионетки, у которых разом отсекли все веревочки…

* * *

        Пришедший в кишлак отряд и в самом деле был послан Хекматияром только с одной целью — уничтожить Масуда. Его приговорили к смерти не так давно, и очень далеко отсюда, за океаном, в одном здании, стоящем в тихом месте в виргинских еловых лесах. Приговорили к смерти за контакты с русскими — ведь даже в восемьдесят втором, когда русские предложили прекращение огня, единственным из крупных и авторитетных деятелей оппозиции который пошел на это был Ахмад Шах Масуд. И кто-то должен был исполнить приговор, как бы это ни было сложно. Взялся Хекматияр — за деньги конечно, но не только. Гульбеддин Хекматияр имел самую большую партию из числа тех, что входили в Пешаварскую семерку, его люди составляли треть от всего движения сопротивления. Но даже он ничего не мог сделать с Масудом засевшим в стратегически важном Пандшерском ущелье и делавшем там все, что в голову взбредет. Руководитель ИПА понимал, что война не вечна, а после войны неминуемо начнется грызня за власть. Друзья и соратники мгновенно станут врагами. И если есть возможность с ведома и одобрения американцев еще до конца войны избавиться от одного
из самых опасных соперников — это надо сделать. Поэтому, он послал на встречу с Масудом по выдуманному поводу большой отряд во главе с арабским наемником, которого звали Джелалуддин. Тот самый отряд, с которым он разоблачил и казнил совсем недавно продавшегося шурави предателя Набир-шаха. Этот отряд выполнял роль личной гвардии Хекматияра и из него набирались люди в его личную охрану…

* * *

        Услышав выстрелы, находившиеся по всему кишлаку духи решили, что началось — пусть и без условленного сигнала — но началось. И, с истошными криками «Аллах Акбар» черная, бородатая людская лава, потрясая автоматами ринулась на окраину поселка…
        Кто-то, когда пишет об Афганистане и афганцах, прославляет их как непобедимых воинов. На самом деле это не так. Да, среди пуштунов были просто изумительные стрелки — но к седьмому году войны их осталось мало. Как бы ты не умел стрелять — с винтовкой ты ничего не можешь поделать против снарядов БМ-21 Град, против бомб и ракет «Крокодилов» и «Грачей», против шестидюймовых снарядов «Гиацинтов». А оставшиеся в военном отношении были подготовлены весьма слабо и только характер их действий — засады и прямой террор — спасали их от поголовного уничтожения. Вот и сейчас — они бежали именно толпой, не повзводно-портно, а почти неуправляемой, подогретой тем же чарсом и безумием отрядного муллы толпой. О том, что дуло пулемета ДШК смотрит уже не на дом где засели предатели ислама, а в противоположную сторону — никто из них этого не заметил.
        Огонь ДШК с расстояния 30 -40 метров по толпе, находившейся в ограниченном с обеих сторон дувалами пространстве, не имеющей возможности сманеврировать и не понимающей что происходит был страшен. Понимая, что долго здесь не продержаться, Скворцов не жалел ствола и вел непрерывный огонь. Тяжелые, по несколько десятков граммов пули разрывали духов на куски, валили на землю, пробивали по несколько тел сразу, откалывали куски от дувалов. В тесноте улицы духи не могли вести ответный огонь, они мешали друг другу. Один из гранатометчиков все же решился выстрелить — но граната РПГ ушла выше и левее, а вот выхлоп убил как минимум двоих духов, что были у него на пути. Скворцов стрелял — и видел, как корчилось в муках истекающее кровью людское месиво, как пули все больше и больше прибивали духов к земле, как один за другим умирали воины джихада, которые больше никогда не убьют ни одного советского солдата. Он стрелял и орал, он вслух выкрикивал имена тех пацанов, которых он знал и которые никогда не вернутся с этой войны или вернутся искалеченными обрубками. Последним, когда от ствола пулемета уже шел дым, а
в ленте не осталось ни одного патрона, он выкрикнул имя Сашки. Грузина.
        За вас, братья…

* * *

        Ругаясь последними словами, оглохший от длинной пулеметной очереди ДШК, он рванул подсумок, достал из него Ф-1, выдернул чеку, что есть силы швырнул вперед. Громыхнуло — и в этот момент он сиганул с дувала, уходя от возмездия тех духов, что еще остался жив. Вторую гранату он бросил на крышу — чтобы духам не достался исправный пулемет.
        С горы, от гостевого домика уже стреляли — стреляли из ДШК, экономными и точными очередями. Кто-то из русских — афганцы не умеют экономить патроны и часто запарывают ствол. Вели огонь и несколько автоматов — навстречу этому огню и пополз Скворцов…
        Пуля ударила совсем рядом, его осыпало снежной пылью и землей. Скворцов злобно, во весь голос выругался.
        — Свои! Да свои же в душу мать вашу так!
        Не дожидаясь следующей пули, он поднялся и короткими перебежками рванул вперед, матеря себя последними словами за то что не договорились об опознании. Хотя какое к чертям опознание, когда о нем было договариваться?
        По нему больше не стреляли — зато когда он почти добежал, где-то за спиной завыло — и два черных земляных султана минометных разрывов встали между ними и кишлаком…
        Добежал — Шило стоял за ДШК, Николай, ощерившись, бил из такого же, как у него РПКСН.
        — Валить надо! Сейчас наведут!  — выкрикнул, как выдохнул Скворцов.
        Со стороны кишлака стреляли — но не шквалом, работали всего несколько точек. Шило экономными короткими очередями крупнокалиберного пулемета подавлял их.
        — Как думаешь?  — Николай уже примерно прикинул, из каких-таких войск к ним в отряд откомандировали двоих, и относился к новым бойцам с должным уважением.
        — Ты выдвигаешься!  — проорал оглохший от стрельбы Скворцов — броском до дувалов. Мы тебя прикрываем отсюда! Как дойдешь до дувалов — мы за тобой на машине. Я и Ахмед.
        Николай не доверял никому. Первое что он подумал — накроют, ударят в спину. Как только они выйдут к дувалам — их же в спину и посекут из ДШК. Но план предложенный русским был хорош, а ждать было некогда — громыхнули еще два разрыва, совсем рядом, кто-то вскрикнул раненый осколком. Третий — точно на башку положат.
        — Абдалло! Оставайся с ними! Пошли! Пошли! Ур![183 - Ур!  — огонь (пушту).]
        Прикрывая собой Масуда, его бойцы бросились к дувалам. Заработал пулемет — пулеметчик поджидал именно прорыва, кто-то из бойцов Масуда упал — но и только. Через секунду Шило засек пулеметчика — и крупнокалиберные пули проломили дувал за которым он прятался, разнося на куски все что попадалось на пути — глину, камень, сталь, человеческую. Плоть. Пулемет замолк.
        — Абдалла! За руль! Пошел!
        Пикап тронулся с места, не дожидаясь пока группа прикрытия достигнет дувала. И вовремя! Следующие две мины угодили как раз в гостевой дом, синхронно — и он охнул, проваливаясь внутрь в клубах дыма…
        — Пошел! Не останавливаться! Пошел!
        По машине ударило — раз, второй — и она пошла медленней, забирая влево… Но дошла — ткнулась бампером в дувал. За спинами опять громыхнуло…
        Минометы чтоб их…
        Скворцов выпрыгнул из кузова, меняя дострелянный магазин в своем РПК — он заряжал по тридцать потому что использовал свой пулемет как снайперскую винтовку. Рывком распахнул на себя дверь…и истекающий кровью Абдалла вывалился ему на руки…
        — Меня Юра … зовут… Юра…
        В последний раз вдохнув, дернувшись всем телом, он умер, уставившись невидящими глазами в серое, мутное, давящее на головы небо…
        — Старшой ты чего!
        Шило просек сразу — иногда Скворцов, его командор (так будет командир по-афгански) вот так вот вырубался, уходил в себя — и это было смертельно опасно. Закончив менять ленту в пулемете, он выскочил из кузова, со всей богатырской силы двинул старшего лейтенанта по спине.
        — Валить надо, сейчас минометами всех раз…т к е…ой матери!
        — Юра его звали…  — ответил Скворцов
        — Какой Юра, приди в себя!
        Юру положили в кузов, потому что его надо было похоронить по обряду. По исламскому обряду, потому что он принял ислам и стал Абдаллой. Слава Аллаху двигатель пикапа еще работал. За руль сел какой-то моджахед-афганец — и они двинулись вперед — грузовичок с крупнокалиберным пулеметом и несколькими стрелками в кузове как таран, пробивающий дорогу, а за ними — все остальные. Те кто к тому времени уцелел…

* * *

        — Командир!
        Скворцов уже видел и сам — духи. На дороге, здесь дорога просматривалась…
        Не дожидаясь команды, Шило открыл огонь, честно отработавший на сегодня пулемет (советский, китайский бы давно заклинило) снова застучал, заработал отбойным молотком — и там, метрах в двухстах на узкой горной дороге вспыхнула головная машина духов, почти такой пикап, запылала чадным костром…
        Грянули ответные очереди — пока заполошные, неприцельные. Длинными забасил ПК.
        Суки…
        — Держись!
        Оставляя Шило и еще одного бойца в кузове, Скворцов выпрыгнул, нашел глазами Николая, кивнул ему. В мгновение ока тот оставил Масуда — все равно собой от всего не прикроешь, в два маха оказался рядом.
        — Отходи к заставе! К заставе ты понял! Мы выведем их на тебя, понял!?  — перекрикивая бас ДШК, заорал Скворцов.
        Николай хлопнул его по плечу, достал из разгрузки и что-то сунул ему в руку. Скворцов на мгновение опустил глаза — фальшфейер, сигнальный огонь. Понятно, для опознания.
        — Уходи, ты слышишь!? Мы задержим, сколько сможем!
        Не отвечая, Николай бросился назад.
        Глянув на пикап, Скворцов с ужасом убедился в том что Шило, его замок ранен. Весь правый рукав намок от крови, но он стрелял, и черт знает, чего ему это стоило…
        — Давай я!
        Шило отпихнул его, на миг повернулся закопченным, остервенелым лицом.
        — Последняя лента!
        И ведь выпустит, не уйдет до последнего. Наверное, башку ему сейчас снеси — не превратит стрелять, пока в ленте будет хоть один патрон…
        Оперев пулемет со сложенными сошками стволом на крышу, встав на колено, Скворцов нащупал выхлоп пулемета — пулемет всегда дает больше дульного пламени, чем автомат, пулемет всегда объект охоты первой очереди. Три быстрых выстрела один за другим — и пламя погасло…
        И тут громыхнуло — громыхнуло так, что свет в глазах померк, а земля ушла из-под ног…

* * *

        Придя в себя, он понял, что лежит на земле — а рядом, совсем рядом перевернувшись на бок, лежит уже занявшийся пламенем их пикап. Повезло — если бы перевернуло не влево, а вправо, их бы просто сбросило в ущелье…
        Беззвучно разевая в крике рот — как будто в телевизоре, у которого неисправен звук — к ним бежали духи…
        Пулемет был рядом, непонятно что было с прицелом — но дистанция такая, что он и не нужен. Ни один из духов, предвкушавших добычу и бывших от нее уже метрах в двадцати не успел среагировать когда лежащий у горного склона дух подхватил пулемет. Несколькими точными выстрелами — пулемет был на одиночных, переключать предохранитель не было времени — Скворцов снял всех. То ли один то ли двое все-таки выстрелили, пули одного прошли совсем рядом — но неточно.
        Краем глаза Скворцов заметил шевеление около машины…
        — Шило!!!
        Прапор был цел — удивительно, но он был цел и при взрыве не получил ни одного ранения кроме того которое у него уже было. Прикрытый перевернувшейся машиной, он встал на четвереньки и очумело тряс головой, когда старлей добежал до него.
        — Цел? Б…, цел?
        — Е…  — прапор затянул длинную матерную руладу больше чем на десять слов, из чего неопровержимо следовало что он и в самом деле цел — цел то цел, только в голове как целая батарея артиллерийская стреляет.
        — Валить надо. Минут пять — и обойдут…
        — Щас свалим… На, кинь шашку, прикроемся…

* * *

        Когда дымовая шашка залила узкую дорогу плотной белой пеленой дыма — начали отходить. Бросили гранату — для острастки и пошли. В них стреляли, стреляли наугад через дым — а они молча отходили, держась друг за друга. Как оказалось — ранен был и Скворцов, в обе ноги. Кость не задело — но кровило изрядно и идти было сложно — каждый шаг отдавался вспышкой боли во всем теле…
        — Уходи!  — Шило отпихнул его от себя — я остаюсь.
        — Ты что охренел?!
        — Уходи, сказал! Перевяжешься и жди!
        Несмотря на то, что больно было даже думать — Скворцов понял замысел. Духи не могли их обойти — горная местность, узкая дорога. Старый прием — один держит другой отходит. Потом второй занимает позицию, первый имитирует отступление, второй уничтожает рванувшихся в погоню духов с подготовленной позиции. Только вот беда — для выполнения этого приема нужно как минимум шесть человек — по три на группу. Почему по три? Если одного ранят — то второй сможет вытащить его под прикрытием огня третьего.
        А их было только двое…
        — Сделаешь?!
        — Пошел, я сказал!
        Шило шел на смертельный риск — он решил подставиться. Духи наступали на пятки, времени не было. Все что он успел — поставить так, чтоб не слишком было видно МОН-50 и распластаться посреди дороги, не скрываясь. Так, как будто он мертв…
        Один Два Три Четыре… Секунды стучали в висках — чтобы понять, надо побывать…
        — Аллах!!!
        Увидев мертвого, боевики бросились вперед — и Шило сжал в руке рычаг детонатора…
        Хлопнуло — подобно хлопушке только громче. Когда срабатывает МОН-50  — взрыв не сильный, зато потом… Визжащая стальная картечь стальной метлой смела потерявших бдительность духов, сбросив их с тропы. Выругавшись от резкой боли в голове — она раскалывалась от любого резкого звука, Шило поковылял дальше по дороге. Место, где можно было уйти на перевал, сойти с ведущей в разгромленный кишлак дороги было за спиной и до него было метров сто.
        Старшой лежал на обочине, он перетянул обе ноги жгутами, перевязался, как мог. Он не был уверен, что дойдет и знал правила. Те, кто не могут идти останутся здесь навсегда…
        — Жив?
        — Пока да…
        — Тогда пошли!
        И двое бойцов Советской армии, волею судьбы воюющих не за Родину а непонятно за что, поддерживая друг друга, поковыляли дальше…

* * *

        — Бля… Нам за это Орден должны дать…
        — Ага. Орден святого Ебукентия с закруткой на спине.
        — Ой ли? Мы такой результат только за сегодня дали, какого и близко не было.
        — Оно так…
        Они шли. Падали и снова шли. Потом снова падали. И снова поднимались. Они были опытными бойцами — диверсантами, оторваться от духов им было проще простого. Но — если бы они не были ранены. Ранения не позволяли им сбросить хвост — а духи все шли и шли…
        Духов было около тридцати. Они знали, что идут за своими, такими же афганцами как и они, просто принадлежащими к отрядам другого полевого командира. Не раз и не два говорили муллы — страшный грех убить человека одной с тобой веры, такого же афганца как и ты. Но убивали. Убивали, грабили друг друга. И мстили за это — изощренно и жестоко. Среди полутора миллионов павших за время войны афганцев была доля и павших от рук таких же афганцев — и немалая…
        — Все… Не могу…
        Шило рухнул на выстуженный ледяным ветром склон, схватил рукой снег и жадно засунул себе в рот.
        — Терпи…
        Обмотки уже не спасали от холода, они шли через перевал. Здесь была только одна тропа, если сойдешь с этой тропы — ты обречен. Люди в горах протоптали тропы специально, чтобы ходить по ним, каждая тропа проведена сотнями ног прошедших по ней. Шаг в сторону — и тебя поджидает осыпь, пропасть, мины. Мины здесь были — их разбрасывали шурави с вертолетов, с систем дистанционного минирования, пытаясь хоть как-то перекрыть границу.
        Скворцов снял с плеча ручной пулемет, приложился к прицелу, пытаясь понять, что у них за спиной. Ничего — только молочные космы дневного, морозного тумана мокро ложатся на горные склоны, накрывая их мутным одеялом.
        В прицел он не увидел ничего. Но он знал, что духи идут за ними. Выбиваются из сил, мерзнут — но все таки идут. Потому что у них нет другого выхода. Если они не принесут своему амеру их головы — потеряют свои. Полностью разгромлен крупный отряд, убит командир, разгромлено и подкрепление, задача не выполнена. Гнев Пешаварской семерки, тех кто послал людей уничтожить Масуда, а вместо этого получил врага на всю свою жизнь и потерял в бою немало подготовленных людей будет неописуемым…
        Падлы…
        — Вставай, пошли!
        Шило молча смотрел на командира
        — Не могу я старшой. Не дойду.
        — Что, с. а, дезертировать решил!? Прапорщик Шило, встать!
        — Не могу… Пристрели — отмучаюсь… Все равно — ноги считай потерял. На кой черт я такой там, лучше сдохнуть.
        Не говоря ни слова, Скворцов перевесил пулемет себе на шею, поднял руку прапора, закинул на себя. Начал поднимать, застонав от боли…
        — Ты, старшой, охренел совсем…
        — Либо пойдем вместе — либо подохнем тут. Тоже вместе…
        — Отпусти… Да отпусти ты…
        Опираясь на пулемет, Шило поковылял дальше по тропе…

* * *

        — Застава…
        Шило упал на колени застонав от боли. Не верилось глазам — проклятая застава, пограничная застава мимо которой они прошли совсем недавно была меньше чем в трех километрах от них. Маленькая, похожая на игрушку, притулившаяся около дороги и контролирующая ее. Застава как застава — какие-то мазанки, сложенные из камней огневые точки, чудовищным трудом откопанные окопы. Едва заметные с такого расстояния огневые точки с тяжелым вооружением, кажется, даже люди там есть…
        — Сейчас вмажут…
        — Все равно подыхать…
        — Оно так…
        Идти под гору было проще, чем в гору — только ноги уже совсем ничего не чувствовали. Приходилось опираться на свое оружие — как на костыль. А поскольку костыль был один — второй рукой приходилось опираться на плечо своего друга. Вот так, ковыляя, думая только о том чтобы не упасть, не попасть на осыпь, не чувствуя боли, два человека шли вперед, метр за метром отвоевывая у смерти. Они шли туда где были люди — пусть их захватят в плен, пусть все что угодно — им было уже все равно…
        Пули хлестнули тогда, когда они прошли больше километра. Полтора оставалось до блока — до котором им уже не дойти никогда…
        Повалились — где смогли. Понимая, что шансов нет — сверху вниз их расстреляют как в тире. Верней не так — здесь, на склоне не один путь как в горах — их тысячи. Разделятся на несколько групп, обойдут и добьют. Потом отрежут голову. В этом, кстати, нет ничего жестокого — просто, они должны предъявить труп врага своим командирам как доказательство их храбрости в бою, как доказательство их свершений на пути джихада. А труп тащить тяжело — черт возьми, самим то пройти этим путем тяжело. Вот и отрезали голову — чтобы врага можно было опознать и плюнуть в его мертвые глаза. Жестокостью здесь было другое — одного попавшего в плен советского солдата закопали в землю по шею и срали на него пока тот не задохнулся в дерьме.
        Скворцов осмотрел пулемет
        — У тебя сколько?
        — Два полных и то, что в пулемете.
        — У меня целых пять.
        — Как говорил один хороший человек — если и подыхать, так с музыкой.
        Лейтенант переставил пулемет на одиночные, сделал несколько выстрелов. После второго или третьего дух — маленькая точка на склоне, едва заметная даже в прицел, замерла и больше уже не двигалась…
        — Мастерство не пропьешь.
        — Сколько ни капли в рот?
        — Уж и не помню. Местной кишмишовкой отравиться можно.
        По скалам, по камням зацвикали, рикошетируя пули. Духи были еще далеко — но они приближались, они шли перебежками, понимая что против них — профессионалы. Полумертвые, загнанные как лошади — но профессионалы. А профессионал опасен ровно до тех пор, пока ты сам лично не приставишь ствол к его голове и не нажмешь на курок.
        — Вертолетчиков помнишь?
        — Вертолетчиков то… Хе-хе…
        У вертолетчиков был спирт. Его так и называли — шило. Прицельные комплексы МИ-24 требовали проверки и калибровки, для этого вертолетчикам выдавался спирт. Часть вертолетов триста тридцать пятого вертолетного полка базировалась на аэродроме в самом Джелалабаде. Вот как то они появились на аэродроме — встречали груз из Москвы, были Шило, был он, Скворцов и было еще несколько человек. Как раз на краю отведенного под вертолеты поля Шило и нашел литровую бутылку, замаскированную конечно, но замаскированную непрофессионально. Тиснул, никто даже не заметил. В расположении открыли — спирт! Литр спирта! Видать вертолетчики сэкономили и заныкали до времени. Ацетоном протирать, как это делали в Союзе никто не решался, все-таки боевая обстановка и от точности прицеливания зависит твоя жизнь — но сэкономить можно было. Вот этот вот спирт и выпили вечером спецы за здоровье и боевые успехи вертолетчиков 335-го. А потом, когда Скворцов узнал — дал своему замку нагоняй, потому что в траве могла быть замаскирована мина — ловушка. И результат мог быть совсем другой.
        Они стреляли оба, одиночными. Экономили патроны…
        — Есть!
        Дух, совершавший перебежку, ткнулся носом в землю, поехал вниз…
        — Двое.
        — И у меня один.
        Все это — лишь попытка оттянуть неизбежный конец. Но если и помирать — то с музыкой. И с оружием в руках…
        — Споем?  — предложил Скворцов, не отрывая глаз от прицела
        — Запевай…
        Врагу не сдается наш гордый Варяг…
        «Варяг» был любимой песней Скворцова, он пел ее не одну сотню раз. Раньше, в детстве он иногда задумывался: спокойно, товарищи, все по местам — это как? Каково — когда ты знаешь, что шансов нет — ни единого? Ведь честь и Родина — это по сути слова, кто-то наполняет их смыслом — а кто-то нет. И не могли ведь быть на Варяге только те, кто решил умереть но не сдаться, жизнь то одна.
        А теперь он понял — как. На своей шкуре понял.
        Еще один боевик не добежал до той точки, которую наметил себе как следующее укрытие.
        — Есть!
        — У меня тоже!  — откликнулся прапор, стреляя одиночными.
        И тут… рокот четырехстволки, каждый ствол который представлял собой ствол КПВТ, такого же как устанавливают на бэтр заглушил все остальные звуки боя, он был похож на звук лавины, ползущей по склону, на шум накатывающего на берег цунами. Грозный рокот, отдающийся под ложечкой, бьющий по диафрагме…
        — Ложись!  — подал Скворцова самую неуместную команду, какую только можно было себе представить. Во-первых они уже лежали, во вторых, от таких пуль не спасет ничего — хоть сиди, хоть лежи, хоть стой, хоть летай.
        Стая зло гудящих, светящихся красным шершней прошла выше их, несколькими метрами выше, врезалась в горный склон, в залегших боевиков, поднимая каменные фонтаны, перемешивая одно с другим.
        — Держи их. Подойдут вплотную — хана.
        — Да есть…

* * *

        Снизу, от поста, не стреляя, поднимались моджахеды Масуда…

        Демократическая республика Афганистан. Ущелье Пандшер

        ЗИМА 1987 ГОДА, НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ СПУСТЯ
        В доме было тепло — он уже забыл, что такое тепло, что такое настоящее, живое пламя костра. Казалось, что все что было в его жизнь — это тупая боль и лютый, сковывающий движения, деревенящий тело холод. Холод, которому нет конца, холод у которого есть только одна цель — вытащить, украсть, выцедить по капле жизнь из тела, что отдано ему на растерзание…
        Скворцов сразу не понял, что с ним. Где он? Мелькнула мысль что в плену — но это не мог быть плен. В плену не бывает такого, в плену тебя избивают и кидают в зиндан. И ты живешь там, как крыса в норе, пока тебя не казнят или не обменяют.
        Он в помещении. В доме. В каком-то афганской доме, не в хижине, а в настоящем доме. Он раздет, накрыт в несколько слоев какими-то шкурами. А рядом — горит очаг. Значит — те кто привел его в дом, знают кто он и принимают его как гостя. Это хорошо, так принято в Афганистане, среди пуштунов, гость — первый после Аллаха. Правда, как он вышел за ворота — гостем его можно и не считать.
        Почему болит рука? Боль какая-то тупая, нехорошая. И кожа стянутая. Повязка? Он ранен? Когда, почему?
        Осторожно, чтобы не зашуметь, он повернул голову — и встретился взглядом с невысоким, худощавым, бородатым мужчиной, читавшим книгу, сидя рядом с его ложем.
        Мужчина заметил движение, отложил книгу.
        Это же…
        И тут он вспомнил. Вспомнил все.
        — Я рад что ты выздоровел, русский — медленно и излишне правильно произнес Масуд по-русски — я очень обрадовался, когда тебя принесли живым…
        Тебя…
        — Шило…  — с трудом вытолкнул Скворцов через пересохшее горло — что с ним… что с ним, Шило…
        Масуд на секунду нахмурился — но тут же догадался о ком идет речь.
        — Ахмад тоже жив.
        — Ноги… его ноги…
        — С ногами тоже все будет в порядке.
        Масуд отвернулся и что-то резко сказал на таджикском
        Через некоторое время подошла женщина — Скворцов как-то догадался, что это женщина. Осторожно присела на колени у изголовья, приподняла голову, поднесла к губам блюдце, пышущее жаром…
        Это было молоко — но непонятно чье, такого молока Скворцов не пил никогда. Горькое до рези в глазах, жирное как сливки, горячее. С каждым глотком молоко проваливалось внутрь, наполняя его теплом…
        — Женщина не должна ухаживать за мужчиной…  — спокойно сказал Масуд — она не должна видеть слабость и немощь мужчины. За раненым мужчиной должен ухаживать другой мужчина — но у меня и так мало людей, извини…
        Что-то сказав на местном диалекте, Масуд отослал женщину…
        — Твой друг будет жить. И ходить. Настоящий доктор сделал ему операцию в госпитале, у нас здесь есть и госпитали и доктора. Доктор сказал, что он долго должен лежать — но потом он встанет и пойдет.
        Поблагодарить? Поблагодарить врага?
        Или не врага?
        — Спасибо…
        — Не стоит — Масуд захлопнул книжку — я должен тебе и твоему другу и этот долг мне никогда не отдать. Когда такое происходит — по нашим законам вы становитесь мне сводными братьями. Меня хотели убить, шакалы из Пешавара продали мою голову за океан. Они продали ее ворам, которые только и думают, как побыстрее добраться до афганской земли, как ограбить нас до нитки. Среди нас есть люди, готовые продать родную землю за горстку долларов. Я жив благодаря вам, и я продолжу воевать. Но скажи мне, русский — зачем ты пришел сюда? Тебе ведь не нужны ни наша земля, ни ее богатства — у тебя достаточно своих. Ты не похож на тех, кто приходит сюда из-за океана, потому что они хотят нас ограбить до нитки, а ты не хочешь этого. Знаешь — я отдал приказ своим людям не разрушать то, что строите вы, шурави для мирных афганцев. Потому что когда вы уйдете — это все пригодится афганцам. Скажи мне, шурави, скажи как есть — зачем вы пришли в Афганистан, ради чего вы воюете? Что вы потеряли здесь, на этой земле? Здесь ничего не растет, здесь только горы и ущелья.
        — Интернациональный долг…  — туманно сказал Скворцов, который не знал ответа на поставленный вопрос
        — Долг? Но кому ты должен, шурави? Как же ты умудрился задолжать и задолжать так, что проливаешь свою кровь? Сколько тебе лет? Ведь немного. Как ты умудрился задолжать тому же Наджибу, который называет себя Наджибулла, потому что боится нас?
        — А вы… зачем воюете?
        — Здесь мой дом. Здесь моя родина. Хочешь, я расскажу тебе, почему я воюю?
        Говорить уже сил не было, Скворцов просто кивнул
        — Это было давно. Так давно, что я уже не все помню, ведь на войне не все упомнишь. Я родился в богатой семье, мой отец был полковником и в детстве я не знал нужды. Отец отправил меня учиться в Кабул и тогда я впервые попал в большой город. Ты родом из большого города или из маленькой деревни, как эта?
        — Из города…
        — Тогда ты не сможешь меня понять. Это чувство очень сложно понять — чувство селянина, попавшего в большой город. Пусть здесь я жил ханом, как и мой отец — но там я стал никем. И еще я увидел несправедливость. Большую несправедливость. Скажи — это хорошо, это правильно, когда муллы в мечетях славят правительство, которое издевается над правоверными? Скажи, это хорошо когда мулла дает деньги в рост и пьет вино? А ведь все это было.
        Потом мы создали организацию. Мы назвали ее «Джаванан-и-муслимен», исламская молодежь. Мы просто хотели того, чтобы правительство перестало грабить правоверных непомерными налогами, а муллы в мечетях наконец то не только говорили бы об Аллахе но и жили бы по его законам[184 - Здесь Ахмад Шах лукавит. Организация «Джаванан-и-муслимен» была часть более крупной международной исламской террористической сети «Братья-мусульмане». Это была организация, созданная в Египте в двадцатые годы и ставящая целью восстановление религиозной власти на всем Востоке (в перспективе — порабощение всего мира и создание исламского халифата). Организация добилась немалых успехов, в ее сети попало немало молодых людей, в том числе и Масуд. В Афганистане ее интересы продвигал Бурхануддин Раббани, преподаватель богословия в Кабульском университете и педофил. Кстати, в последующем Ахмад Шах хоть и считал себя мусульманином и отправлял, как положено, все мусульманские обряды, но религиозного фанатизма не проявлял.]. Скажи, мы многого хотели?
        Скворцов никак не отреагировал.
        — Когда Дауд, сам пришедший к власти кровью узнал о нас, он приказал нас схватить и казнить. Я скрылся здесь, в горах — но солдаты Дауда пришли и сюда. Мои родственники предупредили меня, когда я был в отцовском доме и я побежал. Я скрылся в кустарнике и залег, один из солдат прошел в нескольких шагах от меня, но так меня и не заметил. Волей Аллаха я спасся и смог продолжить борьбу. А потом появились шурави. Наши законы предписывают нам сражаться с теми, кто приходит к нам с оружием и я поступил так, как мне подсказало мое сердце. Когда сюда пришли партийные активисты — те, кто здесь никогда не жил и никого здесь не знал[185 - Здесь нужно пояснить. Одной из причин провала в Афганистане послужила практика организации парт-ядер. Парт-ядро — это пять человек из числа коммунистов, которые должны контролировать волость, возглавлять ее партийные и силовые структуры. Почему-то эти люди из парт-ядер опасались работать там где родились и просили направить их в другие места. Но там же они никого не знали и их никто не знал! И вот приходили такие партийные активисты и начинали учить племена жизни — включая
те, которые никогда никому не подчинялись, ни королю, ни Дауду, которые жили сами по себе и никому в общем то не мешали. Вот и начиналась война — парт-ядра вырезали, потом приходила армия и Царандой, гибли люди, начиналась месть за погибших… // Исламисты поступали более мудро — в их исламских комитетах обязательно были люди, которые родились в этой местности и знали здесь живущих.]  — мы прогнали их вон. А потом сюда пришли шурави. Пришли войной — и мы снова взялись за оружие и стали воевать с шурави. Мы никогда не претендовали на другие земли, но и не уйдем со своей.
        — А как же … Амударья? Как же обстрелы… Как же слова о том, что скоро будем воевать у Москвы?
        В словах Скворцова была правда — война разрасталась и приобретала более опасные формы. В восемьдесят пятом был впервые — со времен Великой Отечественной Войны — зафиксирован факт обстрела советской территории. «Кочующий» ротный миномет выпустил по советской территории четыре мины, что послужило основанием для широкомасштабной операции по зачистке в афганском приграничье. Вообще, на границе Афганистана и СССР с обеих сторон стояли советские пограничники, заставы обеспечивали устойчивость границы, мотоманевренные группы предотвращали возможные прорывы и вели засадно-поисковые действия в пограничной зоне. Но все равно — просачивались. В восемьдесят шестом произошли первые попытки подрыва советских барж на пограничной реке Амударье, использовались британские диверсионные морские мины-липучки заводского изготовления. Участились попытки прорыва банд на территорию СССР — пока пограничники сдерживали натиск, и ни одна банда не вышла за пределы пограничной зоны. Но все равно — это наводило на размышления, равно как все чаще изымаемые у боевиков карты, где в зеленый цвет ислама была окрашена советская
территория вплоть до Татарии.
        — Не приписывай мне то, что делают другие — строго сказал Масуд — ведь если бы я был согласен с тем, что говорят в Пешаваре, разве бы стали меня убивать такие же афганцы, такие же воины джихада как и я сам? Люди, которые сидят в Пакистане и называют себя представителями афганского народа, они потеряли совесть и честь. Ни один афганец не давал им права говорить от своего имени! Они разворовывают деньги, которые присылают те, кто хочет помочь афганцам, они кладут себе эти деньги в карман. Они лгут, говоря от имени тех, кто не давал им такого права. Они отравляют колодцы и не дают спокойно жить мирным афганцам. Они с радостью привечают в своих рядах бандитов и убийц со всего мира и отправляют их на нашу бедную, забытую Аллахом землю! Они грызутся между собой как пауки в банке и злодейски убивают всех тех, кто осмеливается говорить против них. Они даже осмеливаются расстреливать женщин и детей в лагерях, если их мужчины остались в Афганистане и отказались воевать по их указке. Воистину — горе, горе Афганистану, если такие люди будут говорить и действовать от его имени!
        Ахмад Шах поднялся со своего места.
        — Лейла присмотрит за тобой. Она училась в школе три класса и немного понимает на твоем языке. Я же вынужден покинуть тебя. Но я еще приду, и мы продолжим разговор. Пусть Аллах излечит твои раны и даст тебе сил!
        Ахмад Шах ушел — а Скворцов остался лежать в маленьком, теплом доме, посреди зимнего, студеного Пандшера.

        ФРГ, Гамбург. Аэропорт Йоетерсен

        27 МАЯ 1987 ГОДА
        — Сначала надо заполнить анкету, герр э…
        Клиент нервно сглотнул, он думал что держит себя в руках — но клерк аэродрома Йоетерсен видел, что это далеко не так. Ему даже показалось, что клиент выпил, хотя принюхался — спиртным совсем не пахло.
        — Давайте. Я заполню.
        Оставив на столике документы, клиент схватил анкету, сел за стоик, специально предназначенный для ожидающих клиентов, начал ее заполнять. Что-то было не так.
        Воспользовавшись тем, что клиент оставил документы на столике, клерк, занимающийся выдачей самолетов напрокат, пролистал документы. Если честно — он искал причины для того чтобы отказать. Не причин не находилось.
        Паспорт — гражданин ФРГ, Матиас Руст. Девятнадцать лет — у них недавно сменили правила, самолет можно теперь было брать с восемнадцати лет, а не с двадцати одного года. Международная лицензия пилота, получена совсем недавно в ФРГ, открыта категория легкомоторной авиации, не просроченная. Выглядит так, как будто за душой ничего нет. Одет тоже как босяк — джинсы, дешевая зеленая рубашка, охотничьего вида. Дешевые очки.
        — Вот, пожалуйста!  — клиент едва не вприпрыжку подбежал к столику
        Клерк внимательно проверил анкету…
        — Вы не указали, какого типа самолет вы желаете арендовать. У нас есть французский Робин, американские Цессна и Пайпер, даже русский Яковлев.
        — Ох, ну что-нибудь подешевле. Цессну. Сто семьдесят вторая есть?
        — Конечно.
        — Вот и хорошо. Я на ней учился…
        Можно поверить. Стандарт для любого авиаклуба — в девяти авиаклубах и десяти найдется сто семьдесят вторая Цессна. Самый массовый самолет в истории авиации.
        — Вы не указали маршрут.
        — Я хочу слетать в Хельсинки, это возможно можно?
        — О, безусловно. Никаких проблем. Тем более там есть партнеры нашей фирмы. На сколько вы хотите арендовать самолет?
        — На целый день если возможно.
        Клерк улыбнулся. Пошла продажа — то, что он умел и любил делать.
        — Герр Руст, вы лишаете себя удовольствия погулять по Хельсинки. Поверьте, тот кто попадает в этот город — потом не забывает его. Вы первый раз летите в Хельсинки?
        — Да.
        — А я там бываю каждое лето. Выбираюсь порыбачить. Увы, у меня нет средств чтобы нанять частный самолет и приходится летать большим самолетом, в котором пассажиры напиханы как сосиски в бочке. Это просто ужасно, то ли дело — свой самолет, лечу куда хочу. Может быть, закажем самолет денька на три? У вас останется время, чтобы насладиться городом. Поверьте, это ненамного дороже, ведь пока самолет будет стоять на аэродроме, ставка аренды будет низкая — всего сто пятьдесят марок в час.
        Удивительно — но клиент не проявил никакой реакции, несмотря на то что цена была высокой — и для клуба и для этого типа самолетов.
        — Сколько стоит час полета?
        — Четыреста марок, герр Руст
        — Тогда все нормально. Оформляйте.
        — На три дня?
        — На три. Перелет до Хельсинки и стоянка.
        — Обратный полет?
        — Не нужно. Я еще не решил. Я могу заплатить там, на месте, вы говорили что у вас там есть отделение? Или партнеры?
        — Да, безусловно. Вы можете заплатить за обратный полет у наших финских партнеров
        — Тогда я так и сделаю.
        Клерк сосредоточенно щелкал на микрокалькуляторе — намного удобнее чем бухгалтерские счеты. До Хельсинки — тысяча шестьсот километров, при скорости, ну скажем двести километров в час это восемь часов полета. Если брать еще стоянку, то получится…
        — У вас получается примерно… восемнадцать тысяч марок, если считать со скидкой. Окончательный расчет по моточасам, топливо и обслуживание в Хельсинки включено. Если при окончательном расчете выяснится, что мы вам должны — мы вам вернем деньги.
        Клиент молча достал из кармана пачку новеньких, как только что из банка банкнот, начал отсчитывать. Банкноты были крупные, сотенные. Он что — ограбил банк и решил таким образом скрыться? Да нет, непохоже, такой тип даже конфету у ребенка в песочнице отнять не сможет.
        Тогда что?
        Клерк украдкой, чтобы не видел клиент, поскреб одну из купюр пальцем, проверяя наличие рельефной печати — машинки для определения подлинности банкнот у него не было. Банкнота была подлинной.
        — Господин Руст, вынужден сообщить вам, что в политике нашей фирмы брать задаток за возможную поломку или повреждение самолета. Извините — но такова политика. Это буде еще тысяча марок, если не будет поломок — мы либо зачтем эти деньги в стоимость наших услуг, либо просто вернем их вам.
        Немец снова достал пачку, отсчитал требуемую сумму. На самом деле этого не требовалось, он уже и так заплатил более чем достаточно. Тут все было на усмотрение сотрудника, оформлявшего аренду — а сотрудник усмотрел что лишним — не будет.
        — Вам нужны карты?
        — Да, пожалуйста.
        На любом уважающем себя аэродроме продаются самые разные полетные карты. Клерк мельком глянул какие выбрал клиент — Финляндия, Германия, Швеция.
        — С вас еще девяносто марок.
        Клиент порылся в кармане, набрал мелочью.
        — И еще…
        — Да, герр Руст?
        — Я бы хотел установить дополнительный топливный бак в кабине самолета. Я полечу один и с размещением дополнительного топливного бака не должно быть никаких проблем. Это возможно сделать?
        Менеджер примерно прикинул. Дальность полета от Гамбурга до Хельсинки — примерно тысяча шестьсот — тысяча семьсот километров. Дальность полета Цессны со стандартными топливными баками — около семисот миль. Да, пожалуй, надо и в самом деле установить дополнительный топливный бак в кабину.
        — Наш механик немедленно этим займется, герр Руст. С вас еще… пятьсот марок, будьте так любезны. Примерно час придется подождать.
        — Да, конечно.
        Клерку уже было интересно — а если бы лон сказал «тысяча марок» — что было бы? Так же выложил бы? Он что — скрывается? Кого то ограбил? Неужели, он хочет угнать самолет? Цессна — зачем ему Цессна? Может, он из РАФ[186 - РАФ, Роте Армии Фракшн — опасная террористическая организация, одна из самых опасных в Европе на тот момент. К описанному периоду по большей части была разгромлена.], что-то совершил и сейчас пытается скрыться из Германии? Да нет… господи, какой из него террорист…
        Клиент сидел на краю дивана, протирал очки.
        А почему бы и не террорист. Та же Гудрун Энслин — не сильно похожа на террористку. А Ульрика Майнхоф[187 - Гудрун Энслин — наряду с Андреасом Баадером является одним из основателей РАФ. Ульрика Майнхоф — журналистка, входила в движение.]?
        А как на это посмотрит хозяин? Пришел клиент, без единого слова выложил такую сумму — а я вместо того чтобы сказать «спасибо» звоню в полицию. А если я ошибаюсь? Да… так можно и работу потерять. А с новой работой сейчас напряженка, экономика не в лучшей форме. В конце концов — самолет застрахован, документы в порядке. Мало ли кто на кого похож…

* * *

        Клерк не знал, что позвони он в полицию или нет — это ничего не изменит. Решение принималось на высоком уровне и его выполнение обеспечивалось десятками высококвалифицированных исполнителей. Поэтому — даже если бы клерк позвонил в полицию — никто бы не приехал…

* * *

        Когда Руст взлетал — менеджер специально вышел посмотреть на это зрелище. К его большому удивлению Руст взлетел филигранно. Это и неудивительно — ведь отец Матиаса Руста, Дитер Руст торговал легкомоторными самолетами Цессна.

* * *

        Маршрут полета, избранный Матиасом Рустом был более чем странным. Вначале он полетел через остров Зильт в Исландию (!!!). Совершил он посадку там или нет — потом установлено не было. Как бы то ни было — из Исландии через Норвегию он полетел в Финляндию.
        На следующий день, двадцать восьмого мая в день, когда все советские люди отмечали День Пограничника (и пограничники тоже, что они — не люди?) утром, некий Матиас Руст, девятнадцати лет от роду, гражданин ФРГ дозаправил арендованную им в Германии Цессну Ф172П на аэродроме для легкомоторной авиации Мальме, расположенном рядом с Хельсинки. Пунктом назначения в полетном листе он указал «Стокгольм, Швеция». Несмотря на то, что до Стокгольма было лететь всего шестьсот километров — он попросил заправить под завязку все баки, и основной и установленный в кабине дополнительный. Просьба вызвала удивление, но ее исполнили — в конце концов, клиент платил деньги и потому был прав.
        На двадцать второй минуте полета, Руст вышел на связь с финским диспетчером, сообщил что у него все нормально, после чего резко изменил курс: развернулся над Балтикой, резко снизился, отключил все приборы кроме радиокомпаса и направился к советской границе. Попытки диспетчера установить связь с бортом успеха не имели. Каким-то странным образом, Руст оказался точно на оживленной воздушной трассе Москва- Хельсинки и диспетчерам пришлось срочно оповещать следующие по ней воздушные суда об опасности.
        Примерно через две минуты Цессна пропала с экранов радаров, позывных СОС не было. Тем не менее, финский диспетчер сообщил в аварийно-спасательную службу. Прибывшие месту падения спасатели почти сразу же обнаруживают следы катастрофы — растекшееся по поверхности воды пятно бензина — и приступают к поискам упавшего в воду легкого самолета. Они еще не знают, что самолета на дне — нет.

        Лаагри, Эстонская ССР. В/ч 03115, оперативный позывной «Анод» 14-я дивизия ПВО

        Блок «А» Зал боевого управления
        28 МАЯ 1987 ГОДА
        Как и по всей советской стране, 28 мая в Эстонии — праздник. Профессиональный. День пограничника. По этому поводу в общаге для холостых офицеров накрывался стол, планировались и дамы. Но дамы дамами, как говорится — а служба — службой.
        По случаю праздника, на планшетах сидела молодежь, молодежь сидела и на аппаратуре. Не было на месте ни командира батальона ПВО, ни начальника штаба, ни командования радиотехнического батальона в чьем подчинении находился объект. Обязанности оперативного дежурного исполнял дежурный офицер группы боевого управления, майор Вячеслав Черных, он же на данный момент был старшим офицером в ЗБУ. Не было половины планшетистов, группы боевого управления и энергообеспечения деятельности полка работали половиной смен. Надо сказать, что эта позиция ПВО стояла на оживленной воздушной трассе, в этом секторе разворачивались для захода на посадку гражданские самолеты, следующие в аэропорт Таллинн — и поэтому даже с неполной дежурной сменой пункт боевого управления сохранял боеспособность, потому что дежурившие в нем бойцы были изрядно натренированы учебными перехватами гражданских воздушных судов.
        Сама по себе структура части ПВО следующая. Есть выносные посты локации, как активные так и пассивные. На этом направлении была установлена новейшая пассивная станция радиолокации — чешская «Тамара», данные они получали от нее и от более старых советских станций, часть из которых были настолько старыми, что их давно надо было списать, да никто не брал на себя ответственность. Данные от выносных постов стекаются в зал боевого управления — большое, заглубленное, защищенное от попадания бомбы или ракеты сооружение, в котором находится группа боевого управления полка ПВО со всеми группами. Они принимают данные от выносных постов радиолокации, обрабатывают их и выдают наверх — командованию дивизии ПВО, дивизионам ЗРК и полкам истребителей — перехватчиков. Данные выдаются уже в готовом виде — отметка цели с указанием угла места, высоты, скорости, азимута, государственной принадлежности. Вопреки мнению не разбирающихся в этом людей, просто поднять самолет на перехват это десять процентов от дела, оставшиеся девяносто — выдать ему цель, навести на нарушителя. Без точного наведения шансы истребителя самому
перехватить цель невелики даже при видимости сто, которая бывает лишь несколько раз в году.
        Сейчас общее настроение в ЗБУ было расслабленное — из старших офицеров на месте никого, учебное сопровождение и перехват заходящих на глиссаду самолетов проводить откровенно лень. Все думали лишь о вечере — и не помнили о том, что до него надо еще дожить.
        Общий шумовой фон — негромкие голоса дежурной смены, шум вентиляторов системы охлаждения — шкафы, в которых стояла аппаратура нуждались в постоянном охлаждении, прервал расслабленный голос одного из операторов, старшего лейтенанта Бабичева.
        — Товарищ майор… Каурый[188 - Каурый — позывной поста наведения, обнаружившего Цессну. Расположен близ эстонского города Кохтла-Ярве.] выдает цель. Цель малоразмерная, тип цели не установлен, характеристик нет.
        Первым обнаружил цель один из выносных постов, оператор, рядовой Дильмагомбетов, и тут же доложил старшему офицеру ротного пункта управления, капитану Осипову. Тут же отметку засек и другой пост, пост ефрейтора Шаргородского, после чего капитан Осипов доложил на ЗБУ полка о неопознанной цели. До этих пор все делалось правильно.
        — Наверное, туристы…  — сказал другой оператор — или птицы…
        Матиас Руст в этот момент был на расстоянии примерно семьдесят километров от берега, он свернул с воздушной трасы Хельсинки — Москва и взял курс на советский берег. Ориентировался он чисто визуально и взял курс на единственный приметный ориентир на берегу Сланцевый комбинат в г. Кохтла-Ярве, дымы которого были видны за сотню километров от побережья.
        Вопреки инструкциям и уставам, такое сообщение никого не встревожило. Дело было в том, что такое сообщение было далеко не первым, и к нему же все привыкли. В Финляндии было полно легкомоторных самолетов, пилоты, на них летавшие — по большей части летали на глазок, не заботясь о том, чтобы посмотреть на карту. Перехватывать такие самолеты было сложно — можно было навести либо Миг-23 с аэродрома Тапа, либо Су-27 с Гвардейска, та часть ими уже перевооружилась. Но что Миг что Су — не может летать на такой низкой скорости как Цессна — при попытке уравнять скорости он просто рухнет на землю. Поэтому, получалось так что либо нарушителей не находили либо находили но они сами моментально уходили назад заметив советские истребители. Недавно произошел анекдотичный случай — на Цессну навели истребители, в этот момент самолет пропал с экранов радаров, и группа наведения не смогла навести истребители. А через неделю местные жители указали место его посадки — аварийной, у самолета закончилось топливо. Владельцы самолета ушли пешком в Финляндию, за самолетом никто не вернулся. Эка невидаль — самолет в тундре
оставили…
        Помимо этого — в данный момент в зоне ответственности полка было около пятидесяти самых разных летательных аппаратов, разной ведомственной и государственной принадлежности. Так что — неопознанный летательный аппарат был далеко не единственным, на который стоило бы обратить внимание.
        Дежурный офицер, майор Черных общей расслабленности не поддался. Но и особых причин для паники пока не видел.
        — Пусть установят тип и характеристики цели…  — сказал он то, что и должен был сказать дежурный офицер на его месте — отставить. Я сам…
        Черных вдавил кнопку вызова на пульте связи, вызывая дежурного офицера с обнаружившего цель поста, капитана Осипова
        — Каурый…  — и дождавшись ответа, продолжил — что там у вас за цель новая?
        — Анод, один из постов выдал малоразмерную цель, по которой мы работаем.
        — Тип, курс, скорость установили?
        — Малоразмерная, скорость 180, азимут 120, высота 2000. Идет в вашу сторону.
        — Установить тип цели через ТОВ. Запросите обнаруживший их пост, пусть оторвут задницы от кресел и установят визуально.
        — Есть…  — упадочнически проговорил дежурный 922-й радиотехнической роты, расположенной в Локсе. Намечалась работа — причем в день, когда работать категорически не хотелось.
        Времени было — 14 часов 10 минут по Москве
        Отключив связь, в ожидании вызова Каурого майор чуть наклонился вперед, барабаня пальцами по столу. Он впервые был дежурным офицером поста — и поэтому не поддался общей расслабухе. Он перехаживал в майорском звании и хотел сделать нечто такое, чтобы его заметил. А перехват нарушителя — как раз отличная возможность выделиться среди других офицеров ПВО, возможно его фамилию назовут Колдунову. Но и напортачить нельзя — одна ошибка и его сошлют, куда макар телят не гонял.
        Звякнул сигнал вызова.
        — Анод на связи.
        — Анод, это Каурый. Цель через ТОВ опознана. Самолет легкомоторной авиации, скорость, азимут, высота — прежние.
        — Наш самолет?
        — Никак нет. По виду — финский.
        — Номер увидели?
        — Никак нет, облака.
        Вот так…
        Майор прервал связь с Каурым, включил громкую по залу боевого управления.
        — Боевая тревога! Всем постам принять готовность один и доложить!
        Норматив для приведения аппаратуры в готовность номер один — две минуты, операторы систем уложились в более короткий срок. Последняя боевая часть доложила о принятии «готовности один» через минуту и сорок семь секунд.
        — Принять на сопровождение цель от Каурого!
        — Есть данные!  — сразу же доложил один из расчетов
        — Как принимаешь?
        — В режиме «автомат», товарищ майор. Цель малоразмерная, идет с северо-запада, угол места цели 60, расстояние 60, сокращается, азимут 320. Высота 2000. Цель низкоскоростная.
        — Портной, свяжись с диспетчерами Таллина, может — это их самолет.
        — Так точно…
        Вот здесь и проявилось первое следствие расчленения некогда единой системы ПВО на округа и дивизии. Нормальной связи с гражданским аэропортом не было, это внесло в действия расчета фактор неопределенности. Старший лейтенант Портной выйдет на связь с аэропортом Таллина через 19 минут…
        — Приготовиться выдать данные на перехват.
        — Есть!
        Вторым негативным фактором было то, что информацию сразу не выдали на КП дивизии. В современных ПВО был нарушен принцип «святости границы», означающий, что при появлении нарушителя цель надо сначала выдать на КП дивизии, а потом уже разбираться кто летит и зачем. Несколько раз дежурным офицерам попадало за выдачу «сырой» информации, когда нарушитель на поверку оказывался стаей птиц или облаком. И теперь, те кто хотел отгулять свой отпуск летом предпочитали сначала разобраться и только потом — доложить.
        — Запросить государственную принадлежность!
        — Есть!
        — Портной, что там с пятеркой?[189 - Пятерка — в данном контексте диспетчеры гражданского аэропорта.]
        — Связи нет, товарищ майор. На запасном канале то же самое.
        — Связывайся по телефону! Связывайся как хочешь!
        — Есть…
        Хотя ежу понятно, что иностранный малоразмерный самолет не оснащен ответчиком системы свой — чужой, все равно раз УГ и КС ВС СССР[190 - Устав гарнизонной и караульной службы Вооруженных сил СССР.], раздел «Особенности организации и несения караульной службы в отдельно расположенных радиотехнических и других специальных подразделениях» предусматривает обязанность запросить государственную принадлежность — значит, надо запросить. После головомойки, полученной всем ПВО и лично Колдуновым в деле с «корейским призраком»[191 - В 1982 году над Сахалином истребителем ПВО СССР был сбит борт 007 корейской авиакомпании КАЛ, все 269 человек, находившиеся на борту самолета погибли. В результате этого разразился международный скандал, многие получили взыскания. В истории этой — чудовищное количество лжи и автор как-нибудь напишет об этом. Скажу только, что на самом деле самолет этот был сбит не над Сахалином и не советским истребителем.] все дежурные офицеры смен старались исполнять требования устава, какими бы дикими и неприменимыми к складывающейся ситуации они не были. Потому что потом, при «разборе полетов»
ничем кроме устава и не прикроешься.
        — Товарищ майор, цель на запросы не отвечает.
        — Цель держать на сопровождении. Выдать данные на Фиалку!
        Позывной «Фиалка» принадлежал командиру полка. Увы, как потом выяснится — день пограничника он уже успел отметить.
        — Товарищ майор, Фиалка вызывает!
        Снова зазуммерил вызов — КП дивизии ПВО. Возможно даже сам…
        Оказалось — оперативный дежурный, подполковник Иван Карпец.
        — Анод, что там у вас?  — раздраженный бас командира рокотал в трубке — что за нарушение госграницы вы придумали.
        — Фиалка, обнаружил и веду цель. Малоразмерная, легкомоторный самолет, высота две тысячи, идет курсом на нас.
        — Та-а-а-к… А ………. где?
        Произнеся фамилию, комдив грубо нарушил дисциплину связи, позывные даются не просто так. За это полагалось дисциплинарное взыскание. Но и не скажешь ведь: товарищ генерал-лейтенант, вам дисциплинарное взыскание.
        — Товарищ генерал-лейтенант, на данный момент дежурным офицером ЗБУ являюсь я!
        Трубка какое-то время помолчала.
        — Ты цель визуально опознал?
        Было понятно, что командиру упорно не хочется ничего предпринимать.
        — Так точно. Опознан через ТОВ — легкомоторный самолет, иностранный.
        «Фиалка» немного подумала.
        — При надлежащем опознании цели — приказываю задержать нарушителя госграницы — дал командир полка совершенно расплывчатое указание, отчетливо понимая, что разговор пишется системой АБД.[192 - АБД — аппаратура боевого документирования.]
        — Есть.
        Майор прикинул, что еще можно сделать.
        — Портной, черт возьми, что с Таллином?!
        Погода была летной — благоприятной: облачность — слоисто-кучевая, 4 -5 баллов; ветер — северо-западный, 5-10 метров в секунду; видимость — не менее 15 -20 километров. Если в Таллинне к примеру отключили на регламентные работы ПРМГ, решив что пилоты смогут сесть и визуально[193 - Посадочная радиомаяковая группа.]  — то неопытный летчик мог заблудиться.
        — Связи нет, товарищ майор!
        — Товарищ майор! Зенит поднял дежурную пару на перехват!

* * *

        В 14.29 оперативный дежурный на Фиалке присвоил неопознанному самолету боевой номер восемь-два-пять-пять, статус — «чужой» и выдал данные о цели на ЗБУ шестой армии ПВО. К этому времени истребитель ПВО, взлетевший с Тапы, уже вышел в район поиска.
        Командующий шестой армией ПВО генерал Герман Кромин, не имевший достаточного опыта, тем не менее, немедленно отдал приказ принять готовность номер один всем частям и соединениям пятьдесят четвертого корпуса ПВО. Однако, докладывая о сложившейся ситуации в ЦКП ПВО, он допустил ошибку: самолет был не как нарушитель границы, а как нарушитель режима полетов, то есть свой. Тем самым в заблуждение был введен оперативный дежурный ЦКП генерал Мельников. Введенный в заблуждение, генерал Мельников доложил о складывающейся ситуации не главкому ПВО маршалу Колдунову, как полагалось по инструкции — а первому заместителю начальника Главного штаба ПВО, генералу Тимохину, находившемуся на ЦКП. После этого он совершил еще одну ошибку — решив, что КП округа ПВО самостоятельно разберется с нарушителем, приказал снять цель с контроля ЦКП. Генерал Тимохин в свою очередь не только не понял серьезность ситуации — но и покинул ЦКП, свалив проблему на плечи дежурной смены.
        На самом деле, ставший в этой истории одним из козлов отпущения, генерал Герман Кромин просто хотел сохранить жизнь неизвестному хулигану попавшему в его сектор. Аппаратура боевого документирования зафиксировала вопрос: «Летчик докладывает, самолет типа Як-12. Ну, что — будем сбивать?»
        Теп временем, командиры трех зенитных дивизионов двести четвертой зенитно-ракетной бригады 6 армии ПВО подтвердили возможность поражения цели. В этот момент погода на маршруте полета Руста резко ухудшилась, пошел дождь — и немецкий пилот снизил скорость, нырнул под облачный слой, визуально ориентируясь на железнодорожную станцию Дно. Из-за этого, а также из-за появления еще одной неопознанной цели радиолокационный контакт с Рустом был утрачен.

        Аэродром ПВО Тапа. В/ч 03115, оперативный позывной «Зенит»

        28 МАЯ 1987 ГОДА
        Аэродром Тапа располагался недалеко от границы и прикрывал сектор, от которого не ждали особой опасности. Гораздо опаснее было северное направление — открытое море, могут проникнуть британские и американские авианосные группировки, с Норвегии постоянно летают «Орионы»[194 - Р3 Орион — противолодочный разведывательный самолет НАТО. Описанная история имела место в действительности.] НАТО, недавно дошло до того, что при попытке вытеснить нарушителя за пределы, новейший Су-27 немного не рассчитал — и один из винтов Ориона рубанул по хвостовому оперению самолета. Как ни странно — большие повреждения возникли у Ориона — осколки винта и хвостового оперения пробили фюзеляж, повредили аппаратуру, только чудом обошлось без жертв. А здесь, со стороны Балтики самая большая проблема — это шары да заблудившиеся самолеты — частники.
        Как ни странно — самолеты-частники это действительно проблема. Для Миг-23 минимальная скорость (причем даже такая скорость не разрешена была документами по летной эксплуатации)  — двести тридцать километров в час, та же Цессна легко ползет на 140 -150 да еще на фоне земли. Вот и перехватывай!
        Сегодня, хоть день пограничника вроде как касался и войска ПВО — какого хрена они простите здесь сидят, если не границу охраняют?  — дежурной пары истребителей это не коснулось. Дежурными сегодня была пара Пучнин — Тимофеев, они как и полагается с утра прошли ВЛК[195 - Врачебно-летная комиссия.] и сейчас сидели в домике отдыха дежурного звена, играли в домино и пили чай.
        Тем временем, КП полка получило первые данные, переданные Анодом. Данные выдали на расквартированный здесь пост 2311-го радиотехнического батальона, поскольку этот батальон входил в состав 14-й дивизии, данные на него выдали сразу по обнаружении цели, когда не был известен ни статус ее, ни характеристики. Под неопознанную цель выделили отдельный канал и стали думать что делать.
        Времени не было. Совсем.
        Собственно говоря, было два возможных решения. Либо поднимать дежурную пару перехватчиков, либо вертолетчиков с расквартированной здесь же 384-й отдельной вертолетной эскадрильи. Но тут в полный рост вылезла проблема, обусловленная проволочкой: если поднимать вертолеты, они могли бы эффективно перехватить нарушителя, но уже не успеют его догнать. Если поднимать дежурную пару — то она догонит нарушителя быстро, Анод выдал полные данные на перехват — но вот осуществить перехват Цессны Миг-23 очень сложно. Если только сразу стрелять. А этого делать нельзя.
        Так и не приняв никакого решения, командир истребительного полка принял решение связаться с КП дивизии.
        Командиром полка в то время был подполковник ВВС ПВО Гайсин — опытный, совсем недавно вернувшийся из Афганистана офицер. В Афганистане работы его «мигарям» почти не было, они прикрывали штурмовку укрепленных районов на границе с Пакистаном и разбирались с пилотами Пакистанских ВВС, которые так и норовили проникнуть через границу. Там подполковник Гайсин понял, что такое настоящее боевая работа, потерял один самолет сбитым и один — потерпевшим аварию из-за технической неисправности, стал крайне циничным и стал ненавидеть штабы. В Афганистане года с восемьдесят шестого вообще наиболее разумные офицеры просто заводили личные знакомства — с вертолетчиками, штурмовиками, «пушкарями» из артполков и при необходимости запрашивали помощь не через штаб, а напрямую, по знакомству.
        Да и как спрашивается воевать. Паки как пересели на Ф16[196 - Паки — пакистанцы.]  — так и норовили нырнуть через границу, чтобы по-быстрому сбить штурмовик или вертолет (сбить вертолет без приказа, в свободной охоте было позором для порядочного летчика-истребителя)  — и обратно через границу. Сам Гайсин с удовольствием бы тоже разбойничал по ту сторону «нитки» благо их перевооружили на Миг-23МЛД, в первых же вылетах выяснилось, что Ф16 не так страшен, как его малюют, а Фантомы, до сих пор составлявшие основу истребительного парка ВВС Пакистана они бы били как гусей на пролете. Но — всех командиров иап[197 - Иап — истребительный авиаполк.] предупредили под роспись: за нарушение границы — военный трибунал. Получается: они что хотят делают, а мы — не смей.
        Сейчас подполковник, чтобы было быстрее — сам взял гарнитуру связи, настроился на частоту, на которой работал штаб дивизии.
        — Фиалка, я Зенит! Фиалка, я Зенит! Прошу срочной связи!
        В дивизии ответили не сразу — видимо, каналы были заняты. Наконец, послышалось знакомое…
        — Зенит, я Фиалка! Принимаю отчетливо!
        — Фиалка, прошу связи с Первым!
        — Зенит, принято, даю Первого!
        — Первый, я Зенит. В моей зоне ответственности находится неизвестный летательный аппарат, Анод его сопровождает. Прошу разрешения поднять дежурную пару!
        — Зенит, до команды дежурную пару не поднимать. Информация ушла на Зарю, ждем подтверждения.
        Только крепкие нервы не дали Гайсину выматериться. Заря — это позывной Центрального командного поста ПВО, находящегося в Железнодорожном, Московской области. Они получают информацию по всем зонам ПВО страны, и таких неизвестных аппаратов у них на данный момент могут быть десятки. Львиная доля из них окажется облаками, или стаями птиц — а у них тут визуально опознанный нарушитель. И пока Заря растелится…
        Хотя — все по приказу. После инцидента с «корейским призраком» — решение на сбитие принимает не дежурный офицер — а ЦКП, мать твою. На сбитие — но не сопровождение же!
        — Вас понял.
        Связь отключилась.
        Подполковник честно ждал целых пять минут. Потом, своей властью отдал приказ поднимать дежурную пару на сопровождение, приказ — обнаружить, опознать и сопровождать цель до получения других приказов. Сбивать — не имели права.
        Это было еще одно проявление царившего на всех уровнях махрового идиотизма. В 60-е годы СССР подписал международную конвенцию, согласно которой ни одна страна-подписант не имела право применять средства ПВО на поражение против гражданских самолетов, если они опознаны как гражданские — то есть против пассажирских лайнеров и легкомоторной авиации. Руководствуясь этим, после истории с «корейским призраком» на ПВО вылили ушат дерьма. Согласно руководящим документам по организации боевого дежурства в войсках ПВО, задержание гражданских самолетов — нарушителей границы относилось к ведению погранвойск КГБ СССР. Вот только проблема была в том, что у погранвойск КГБ не было ни единого ЗРК и ни единого самолета. В итоге, если брать случай с Рустом, то по закону надо было бы вызвать пограничный наряд, который бы скомандовал Русту приземляться, а если бы команда не была выполнена — можно было открывать огонь на поражение из штатного оружия — автоматов АКМ. Еще можно было пустить вслед за самолетом служебных собак…
        Анод нормально обеспечивать вылет истребителей ПВО уже не мог — в 14.21 на экране появилось еще одна непонятная отметка, осложнившая воздушную обстановку и отвлекшая операторов. Потом выяснилось, что это даже не облако — а большая масса холодного воздуха, перемещающаяся в сторону северо-востока. Но эта отметка сделала свое дело — в 14.22 радиолокационный контакт с целью номер восемь-два-пять-пять, статус — чужой был временно потерян. Самолетам ПВО пришлось взлетать без цели, наобум.

* * *

        Выругавшись матом, подполковник комнату радиотехнического поста, сбежал вниз по ступенькам. Солдат — водитель, увидев командира части, повернул ключ зажигания.
        — На площадку дежурного звена!  — бросил подполковник, устраиваясь поудобнее.
        Пока УАЗ, весело рыча мотором, мчался по бетонке, он уже прикинул, что он сделает и кому чем это грозит. Грозит ему — он нарушил приказ непосредственного начальника, поднял дежурную пару в воздух. Но он ведь будет поднимать ее не на перехват, а на опознание цели. Черт его знает — может это Анод ошибся, может они уже там на грудь по случаю праздника приняли и не соображают ни черта, приняли стаю гусей за самолет. Тогда на этом все и кончится — дежурный Анода пойдет в отпуск в январе и всего делов. А вот если там нарушитель — все сложнее. Но, по крайней мере, пилоты дежурного звена доложат, что это за нарушитель такой, попытаются установить с ним контакт и возможно принудить к посадке. В любом случае — на суде офицерской чести он скажет, что просто хотел обеспечить безопасность границы, достоверно установить, что и куда летит.
        УАЗ с визгом затормозил у неприметного домика, прямо посреди летного поля, подполковник быстрым шагом прошел мимо пары стальных птиц — Миг-23МЛД, в готовности № 1, заправленные, вооруженные двумя ракетами малой дальности и двумя средней. Можно было поставить дополнительный топливный бак — но баков не было…
        — Товарищ подполковник!
        Оба старших лейтенанта дежурной пары не встали — они были в летных комбинезонах, а по неписанным правилам части в таком обмундировании по стойке «смирно» становиться и честь отдавать нужно только если рядом большое начальство и идет проверка.
        — Вольно. У нас неопознанный летательный аппарат в зоне.
        Летчики молча встали.
        — Наводят непосредственно с Анода. Тимофеев, после взлета уходишь к границе и перекрываешь ее. Пучнин — работаешь с Анода, догоняешь нарушителя. По обнаружении — немедленно доложить. Я буду в яме[198 - Яма — одно из сленговых названий ЗБУ.]…
        — Есть!
        — Есть!
        Дальше все было как обычно — привычный, до боли знакомый ритуал вылета на перехват, оба пилота исполняли его не одну сотню раз. В домике лежали летные шлемы, они надели их, а ЛТО[199 - ЛТО — летно-техническое обмундирование.] на них было с начала дежурства, как положено. Группа механиков уже суетилась около самолетов: подвели сжатый воздух для запуска двигателей, подставили легкие алюминиевые лесенки к кабинам, сняли стопоры с ракет. Около каждого самолета дежурил механик, чтобы убрать колодки, когда самолет начнет руление. Старший группы механиков молча показал большой палец, на ходу в последний раз оглядывая машины — можно лететь.
        Оба пилота озабоченно взглянули на небо — похода ухудшалась на глазах, тучи становились все плотнее и в любой момент мог пойти дождь. Непонятно — удастся ли взлететь до того, как резко ухудшатся метеоусловия.
        Кабина. Ремни. Предполетная проверка. Сразу после нажатия кнопки — пробуждается ото сна, оживает двигатель. Двадцать третий — однодвигательный, его считают устаревшим — но опытный пилот и на нем наделает дел! Все дело в крыльях — они подвижные, могут принимать разные углы атаки, от чего самолет приобретает намного более широкие возможности, чем машина с фиксированными крыльями. Афган это показал.
        — Зенит, я три пятерки — один, прошу разрешения на рулежку
        — Три пятерки — один, рулежку разрешаю, вам полоса — один
        Самолет двигается с места, обзор из кабины этого типа самолета очень плохой, его в шутку называют летающим бронетранспортером — но на своем, домашнем аэродроме базирования — не споткнешься.
        Самолеты вырулили на полосу, широкую бетонную дорогу в небо. Летчики покачали элеронами, опробовали рули высоты и остались довольны
        — Зенит, я три пятерки — один, занял исходную, прошу разрешения на взлет.
        — Три пятерки — один, полоса свободна, взлет разрешаю. Ветер три-пять метров в секунду в левый борт, усиливается. По взлету занимайте коридор номер два, азимут сто тридцать, высота две тысячи. Дальнейшие целеуказания получите от Анода.
        — Я три пятерки — один, условия принял, взлетаю.

* * *

        Обе машины взлетели как по учебнику одна за другой. Старший лейтенант Тимофеев, взлетевший вторым сразу взял курс на пограничную зону — а вот для старшего лейтенанта Анатолия Пучнина задача была посложнее.
        Почти заняв назначенный эшелон — двести метров осталось — майор решил связаться с постом наведения.
        — Анод, я три пятерки один, занял азимут сто тридцать, высота тысяча восемьсот, прошу наведения!
        — Три пятерки один, цель потеряна, навести не можем! Осуществляйте поиск по азимуту сто тридцать!
        Вот козлы…
        — Анод, вас понял…
        Переведя крылья на максимальную стреловидность, а двигатель — в экономичный режим, старший лейтенант начал описывать первую петлю, внимательно осматривая тучи в надеже заметить хоть что-то. Он понимал, что сам вряд ли что-то найдет, только если очень повезет — и ждал, пока Анод или Зенит снова нащупают цель. В это время Анод был занят работой по неизвестному новому объекту и заодно — перебранкой с таллиннскими гражданскими диспетчерами, которым появление в воздухе перехватчика сильно осложнило и без того нелегкую работу.

* * *

        В пятнадцать — тридцать одну Анод выдал на Фиалку неверный курс цели номер восемь-два-пять-пять, статус — «чужой». В 15.32 пост «Зенит» восстановил радиолокационный контакт с целью — но уже с совершенно другими характеристиками: высота 1500 (до потери 450) скорость 80 (до потери 200). Эту цель и повели как номер 8255. Проложив вероятный курс, на цель навели перехватчики взлетевшие с аэродрома Громово, взлетевшими на перехват в 14.40. Самолеты с Громово осуществили сближение и доложили, что цель не наблюдают. В результате Анод решил, что цель 8255  — плотная стая птиц.

* * *

        Погода портилась. Причем катастрофически. До метеоминимума[200 - Метеоминимум — погода, ниже которое все полеты прекращаются.] пока не дошло — но если такими темпами…
        Нижний край облаков моментально ушел на сто метров, в некоторых местах уже начинал крапать дождь. Топлива для поисков оставалось еще достаточно — но если погода резко ухудшится, то следует дважды подумать, прежде чем уходить далеко от аэродрома. Надо оставить достаточно топлива на посадку в сложных метеоусловиях.
        Облачность была не сплошной, сквозь разрывы в несущихся на полном ходу левиафанах туч проглядывало солнце, и это давало еще какую-то надежду, что облачность протянет в6етром и хоть немного распогодится. Тогда можно будет надеяться на чисто визуальный поиск, сейчас — шансов визуально найти воздушную букашку в такой облачности — нет.
        — Анод, я три пятерки один, прошу наведения на цель!  — попробовал на удачу старший лейтенант Пучнин.
        — Три пятерки один, контакт отсутствует. Доложите по метеоситуации.
        — Анод, я три пятерки один, нижний край облаков на сотне, осуществлять визуальный поиск не могу. Прошу разрешения сместиться по азимуту сто двадцать для дальнейшего поиска, эшелон прежний…
        — Три пятерки один я Анод, даю добро сместиться по азимуту сто двадцать, эшелон две тысячи для продолжения поиска. При визуальном обнаружении нарушителя немедленно доложить!
        — Есть.
        Самолет потряхивало в воздушных потоках, ветер еще усиливался. Тучи темнели — а это признак нехороший, к ливню или даже граду. Еще только не хватало — садиться на мокрую полосу.
        Старший лейтенант, твердо удерживая ручку управления, пошел по разрешенному азимуту — но не напрямую, а описывая большие круги. Задача у него было сложной — летел фактически по приборам, за самолетом нужен был глаз да глаз — и в то же время надо было смотреть по сторонам, не мелькнет ли где в разрыве туч нарушитель. Сами попробуйте так полетать…
        И тут он мелькнул! Левее, почти на пределе видимости — что-то, он даже не понял, что, какое-то пятнышко мелькнуло и пропало. В нормальных обстоятельствах он даже не обратил бы на это внимание — но тут он уменьшил угол атаки крыла и стремительно бросился туда, где только что что-то было.
        На втором заходе — он заходил по широкому кругу, вертя головой как сумасшедший и откровенно рискуя с кем-нибудь столкнуться в этой облачности — да хотя бы и с нарушителем, которого он пытается перехватить — старший лейтенант снова нашел его — уже совсем рядом…
        — Анод, я три пятерки один, цель визуально обнаружена!  — стараясь не зачастить, говорить внятно сказал в микрофон Пучнин — повторяю: цель визуально обнаружена! Наводите по мне!
        Наводите по мне — значит, самолет-нарушитель находится в том же секторе что и свой истребитель, таким образом задача установления радиолокационного контакта значительно упрощается — сужается сектор поиска.
        — Три пятерки один, повторите.
        — Анод, я три пятерки один, цель визуально обнаружена!
        Пучнин тогда не знал, что Анод захватил не ту цель, под номером 8255 уже сопровождалась другая цель и на ее перехват шли истребители. Это была ошибка радиотехнического поста наведения, не летчиков.
        — Три пятерки один, я Анод, опишите цель.
        — Анод, цель — белый спортивный легкомоторный самолет типа Як-12. По краю фюзеляжа идет синяя полоса. Знаков государственной принадлежности не наблюдаю, повторяю знаков государственной принадлежности не наблюдаю.
        — Три пятерки один, я Анод. Цель пыталась установить с вами контакт?
        — Так точно, Анод. Он покачал крыльями.
        — Три пятерки один, повторите.
        — Анод, самолет нарушителя покачал мне крыльями.
        Это могло быть всем чем угодно. Наиболее распространенное — приветствие, просьба освободить посадочную площадку — или сообщение о том, что на самолете отказала связь или навигационное оборудование. Может быть — тот, кто летит на этом самолете, вообще не знает, куда он залетел?!
        В этот момент и самолет Пучнина и нарушитель вошли в зону плотной облачности.
        — Три пятерки один, я Анод, вы поддерживаете визуальный контакт?
        — Никак нет Анод, цель потеряна. Здесь плотная облачность.
        — Три пятерки один, радиолокационный контакт очень слабый, мы не можем захватить его. Примите меры к поиску нарушителя.
        — Есть!
        Но больше старший лейтенант Пучнин визуальный контакт с самолетом Руста установить уже не смог. Он был уже на самой границе зоны ответственности, метеообстановка по-прежнему была сложной, радиолокационный контакт восстановить не удалось — и Зенит отдал приказ старшему лейтенанту возвращаться на аэродром.
        Потом, за этот полет, старший лейтенант Анатолий Пучнин, единственный не только не будет наказан, снят с должности, отдан под суд — но и получит медаль «За боевые заслуги»

* * *

        После неудачной попытки перехвата примерно в 15.00 самолет Руста добрался до Пскова, выйдя из зоны ответственности 54-го корпуса ПВО, войдя в зону ответственности второго корпуса ПВО, уже относящегося к Московской зоне ПВО. В Пскове творился полный бардак. В этот момент один из местных авиаполков проводил плановые учебные полеты, часть самолетов взлетала, часть садилась, обстановка в воздухе была крайне сложной. В 15.00 по всей стране должны были смениться коды опознания системы «свой-чужой», сделать это надо было одновременно и на наземной аппаратуре и на всех находящихся в воздухе самолетах. При этом — в воздухе находилось двенадцать неопытных летчиков, код опознания пять из них не сменили и стали для системы «чужими», тем самым перегрузив операторов данными. Система автоматически выдала данные на перехват пяти своих истребителей на зенитно-ракетные дивизионы и пункты управления авиацией ПВО, в любой момент могло произойти непоправимое. Расчет командного пункта ПВО пытался связаться с командованием ИАП, но отсутствие прямой линии связи позволило это сделать только через шестнадцать минут.
Отчаявшись навести порядок, оперативный дежурный командного пункта приказал в принудительном порядке поставить всем отметкам в развертке радиолокатора признак «свой». Руководитель расчета системы автоматизации подразделения, отвечавшего за этот сектор, отказался выполнить приказ, ссылаясь на нарушение инструкции — и был отстранен от боевого дежурства, а отметку «я свой» принудительно присвоили всем. Таким образом — самолет Руста отныне опознавался как «свой» и для системы ПВО был потерян. Цессна полетела дальше, как ни в чем не бывало. Потом, за этот злополучный приказ командира батальона отстранят от должности и уволят из рядов вооруженных сил.
        В 16.00 Матиас Руст входит в зону ответственности другого подразделения ПВО, при этом цель была передана без признака «свой». После долгого выяснения отношений с соседним корпусом ПВО признак «свой» снова присваивают принудительно.
        За день до этого, в районе Торжка произошло тяжелое летное происшествие — столкнулись в воздухе самолеты: истребитель перехватчик Миг-25 и реактивный бомбардировщик Ту-22М. В результате — в воздухе было полно вертолетов ПСС[201 - ПСС — поисково-спасательная служба.] и вертолетов, доставлявших к месту катастрофы людей и технику. Скорость полета Руста примерно совпадала со скорость полета вертолета, кроме того, в этот момент в районе Осташкова появились сразу шесть неизвестных целей. Разбираясь с группой целей, дежурная смена радиотехнического полка ПВО не уделила должного внимания Русту, зарегистрировала его как вертолет ПСС, сбившийся с курса и временно забыли про него. Потом, когда шесть неизвестных целей были идентифицированы как облака — дежурная смена переключилась на неопознанный летательный аппарат. Он был на самой границе их ответственности и уж точно не был вертолетом ПСС — ему там делать было просто нечего. Разбираться детально не стали, нужно было обеспечивать в том числе и спасательные работы.
        Никто потом так и не разобрался, откуда появились эти шесть неизвестных целей и куда они делись. Решили — что это облака или стаи птиц. Но, по мнению полковника Рудака, начальника радиотехнических войск ПВО, находившегося в тот момент в отпуске и все равно потом снятого с должности — эти отметки очень походили на МРШ — малоразмерные шары, запущенные неизвестным где-то в районе озера Селигер. Кучность отметок и одновременность их появления говорят о том, что запущены они были из одного и того же места.
        Тем не менее, в 16.48 командир второго корпуса ПВО принимает решение поднять два дежурных истребителя с аэродрома Ржев с задачей — осуществить поиск неизвестного летательного аппарата легкомоторной авиации юго-восточнее города Старица. Навести самолеты не сумели, поиск результатов не дал.
        Зарегистрировав самолет Руста как советский легкомоторный самолет, сбившийся с курса (это просто взяли с потолка), неопознанный летательный аппарат передали дальше по цепочке — на центральный КП самого мощного в мире, Московского округа ПВО. Одновременно, ситуация с неизвестным самолетом была доложена Центральному командному пункту войск ПВО. Дежурный офицер ЦКП ПВО, генерал С.И. Мельников пытался навести хоть какое-то подобие порядка, и добиться от дежурных второго и пятьдесят четвертого корпусов ПВО какой-то ясности по неопознанной цели, шедшей на Москву. Все усугублялось внезапной проверкой боеготовности, которые так никто и не решился отменить.
        Тут же происходит еще одна, дикая до предела история. В секторе московской зоны ПВО, через который летел в тот день Руст, как уже было сказано, проводилась внезапная проверка, в ЗБУ было полно чинов из Генерального штаба и командования ПВО. Дежурная смена, приняв на сопровождение Руста, подумала, что летит контрольная цель. Станции радиолокационной разведки и посты наведения сопровождали Руста по всему сектору, от Старой Руссы до Калинина как контрольную цель, заслужив оценку «отлично». Потом, когда Руст проделал уже большую часть пути до Москвы, с КП Московского округа ПВО поступила команда ставить аппаратуру на регламентные работы. В ответ на сообщение о наличии в секторе ответственности неизвестной цели с КП ответили что это — стая гусей, летящая на низкой высоте, и подтвердили приказ ставить аппаратуру на регламентные работы. В это же время, Руста обнаруживают уже гражданские диспетчеры аэропорта Шереметьево. Самолет находится в зоне посадки аэропорта, не отвечает на запросы: в итоге поступает приказ на двадцать минут приостановить все полеты. Окончательно, цель была опознана как «чужая» когда
самолет Руста уже подлетал к окраине Москвы…
        Оперативный дежурный Московской зоны ПВО генерал-майор Резниченко, отдавший команду на отключение аппаратуры, потом показал, что аппаратура была отключена по указанию технической службы — представителей завода-производителя. Когда специалисты завода-производителя, сопровождающие аппаратуру подошли и настоятельно попросили отключить её, генерал-майор Резниченко отказался сделать это, пояснив что у него в воздухе несколько целей с неизвестным статусом, и в такой обстановке он может отключить аппаратуру только получив письменный приказ главкома ПВО. Кроме того — в помещении ЗБУ находились несколько офицеров штаба с проверкой боеготовности и при отключении аппаратуры на дежурную смену, вынужденную вручную вести цели, легла бы двойная нагрузка.
        Через несколько минут (!!!) перед генералом Резниченко положили письменный приказ Главкома ПВО на отключение аппаратуры — такое могло быть только в том случае если приказ был заранее заготовлен.
        Этот приказ так никогда и не найдут.

* * *

        Потом сказали, что было принято решение: Руста ведут уже гражданские диспетчеры. Никто не сказал, каким именно образом далось это решение.

        Воздушное пространство, Москва

        28 МАЯ 1987 ГОДА
        — Бархан, я Гранит — четыре! Наблюдаю самолет легкомоторной авиации, типа автожир, азимут сто сорок, высота девяносто, скорость сто восемьдесят! Самолет идет в сторону города!
        — Гранит — четыре, самолет пересек границу города?
        Сидевший за штурвалом новейшего Миг-29 подполковник на секунду глянул вниз. Под крылом перехватчика стремительно неслись перелески, дороги, дачные домики. Был конец мая, был погожий день — и на участках было много дачников. Заслышав самолет — некоторые поднимали головы, приветственно махали рукой…
        Знали бы они… еще немного в таком режиме и двигатели просто откажут, и машина упадет им прямо на головы…
        Этот вылет никак не будет потом зафиксирован — потому что взлетевший самолет не был самолетом ПВО и не был приписан ни к одной из частей советских ВВС. Это был новейший Миг-29, только что сошедший со стапелей авиационного завода «Знамя труда» в Луховицах. Его поднял в воздух летчик-испытатель МИГа, подполковник, офицер с огромным боевым опытом, с задачей облетать самолет перед передачей его госзаказчику. Перед полетом — завод, как и положено, подал данные в штаб московской зоны ПВО о планируемом полете. Получилось так, что подполковник барражировал на МИГе — на нем не было ни одной ракеты, но пушка была заправлена снарядами — как раз недалеко от трассы, которую избрал для полета немецкий хулиган. И так получилось — что он лично знал дежурного офицера Московской зоны ПВО. Поэтому, понимая, что дежурные истребители не успеют подняться в воздух, штаб Московской зоны ПВО вывел на Руста этот, уже находящийся в заданном районе в воздухе истребитель, спешно присвоив ему позывной — старый позывной подполковника с которым он летал в боевых частях. И подполковник, в отличие от других, поднимавшихся в этот
день на перехват дежурных истребителей, обнаружил цель почти сразу.
        — Бархан, самолет пересекает границу города.
        — Гранит четыре, приказываю принять меры к перехвату, как поняли!?
        — Бархан, повторите!
        — Гранит четыре, повторяю — приказываю принять меры, перехватить нарушителя, как поняли?
        — Бархан, приказ понял, принимаю меры к перехвату.
        Самолет уже был в городской черте, подполковник заложил вираж и снова зашел в хвост неизвестному самолету. Выровнять скорости этой блохи и Миг-29 было просто невозможно, приходилось постоянно закладывать виражи и заходить на цель. Цель плясала в перекрестье авиационного прицела, от полета на низкой высоте и на минимальной скорости истребитель трясло как в лихорадке. Миг-29 просто не может лететь на такой высоте, на которой летит этот стервец, приходится заходить сверху, на прицеливание и открытие огня у подполковника было всего лишь несколько секунд. Очередь из тридцатимиллиметровой пушки, которой был вооружен Миг — это как минимум пятьдесят снарядов. Промахнуться он не мог — надо было только зайти и сделать выстрел. Первые несколько снарядов разнесут самолет в клочья, его обломки упадут на город. Остальные — а каждый все равно, что граната — придутся по городу, по улицам, по домам. По женщинам, по детям…
        Неизвестный самолет отвернул в сторону, на Миг стремительно надвигалось высотное серое здание какого то института. Подполковник уверенным движением ручки управления послал самолет вверх.
        — Бархан, я Гранит — четыре. Перехватить самолет-нарушитель не представляется возможным.

* * *

        В 18 часов 30 минут самолет Матиаса Руста был над Кремлем. Первоначально Руст хотел приземлится на Иванцовскую площадь Кремля — но понял что это невозможно. В результате, он начал кружить над Красной площадью, но три попытки сесть закончились неудачей. Развернувшись над гостиницей Россия он начал снижение над улицей Большая Ордынка, включив посадочные огни. Во избежание дорожно-транспортного происшествия, расположенный там пост ГАИ включил красный сигнал светофора. В итоге — Русту все же удалось сесть на Москворецком мосту — и сделал он это мастерски, не зацепив контактную сеть троллейбусов. Подрулив к Покровскому собору, Матиас Руст вышел из самолета и начал раздавать автографы.
        С посадкой Руста связана еще одна история. В этот день рядом с Кремлем должны были снимать фильм, все было согласовано с комендатурой Кремля. В том числе — и использование для съемок вертолета с камерой. Поэтому, когда дежурному по отделу охраны Красной площади майору Токареву позвонили и спросили: «Кто там у тебя летает?» — он спокойно ответил: «Да это съемки идут», а когда с ним связался постовой Косоруков и сообщил, что над площадью летает какой-то самолет, майор лишь сказал: «Ты главное смотри, чтобы коровы по площади не ходили, а самолет — х… с ним!»

* * *

        При визуальном осмотре самолета Руста, на месте, где должен был быть знак аэроклуба — обнаружили грубо намалеванный желтым значок — трехлистник, означающий радиационную опасность.
        Результаты полета девятнадцатилетнего хулигана из Германии Матиаса Руста поражают. Главным виновником произошедшего станет маршал авиации Александр Колдунов, дважды герой Советского Союза (личный счет 49). То что не смогли сделать асы Люфтваффе — сделал их девятнадцатилетний потомок…
        Вместе с маршалом Колдуновым были уволены двести девяносто восемь офицеров ПВО. Оперативный дежурный четырнадцатой дивизии ПВО Иван Карпец получил пять лет лишения свободы, дежурный ЗБУ «Анод» майор Вячеслав Черных — четыре года лишения свободы.
        Михаил Сергеевич Горбачев воспользовался пролетом Руста, чтобы обезглавить армию. Бывший директор Агентства Национальной безопасности США, генерал-лейтенант Уильям Одом, по этому поводу с удовлетворением отметил: «С момента прихода Горбачева к власти, на своей должности удержался лишь заместитель министра обороны по вооружению. В числе замененных должностных лиц были министр обороны, все другие его заместители, начальник Генерального штаба и два его первых заместителя. Главнокомандующий ОВС Варшавского договора и начальник штаба ОВС, все четверо «верховных командующих», все командующие группами войск (в Германии, Польше, Чехословакии и Венгрии), все командующие флотами, все командующие военными округами. В некоторых случаях, особенно это касается командования военных округов, командующие заменялись по три раза… Трудно сказать, насколько далеко вниз по должностной лестнице прокатилась волна чистки, но, вероятно, она достигла, по меньшей мере, уровня командования дивизий, а возможно, пошла и еще ниже.»
        Дело было сделано.

        Где-то над Тихим океаном. Рейс Лос-Анджелес — Исламабад, компании «Пан-Америкен»

        АПРЕЛЬ 1987 ГОДА
        Просто омерзительно…
        До Исламабада проблемой было даже добраться нормально. По понятным причинам, большая часть нормальных авиакомпаний туда не летала. Летала Пан-Америкен — у нее был удобный рейс из Лос-Анджелеса на старом семьсот седьмом. Конечно, уровень обслуживания не сравним с Эйр Франс или САС — но выбирать не приходилось.
        Едва размороженный, почти несъедобный обед. Устаревшего образца салон — по-моему у Эйр Франс расстояние между креслами в экономическом классе больше, чем здесь — в первом. Ну и пассажиры…
        Как и в любом рейсе на восток — много военных, причем не американских — а местных, азиатов. Видимо — проходят курс обучения. Хватает и наших военных — короткая стрижка, джинсы и кожаная куртка, настороженный взгляд, большая спортивная сумка. Инструкторы, разведчики и тому подобные.
        Были и люди, прямо противоположные им — миссионеры. Эти наоборот — приторно любезны, одеты совсем не так, как следовало бы одеться для гор. Наконец — местные, возвращающиеся из США. От них почему то всегда плохо пахнет, даже от тех кто прилично одет.
        Дженна Вард сидела на среднем ряду в креслах по правому борту самолета. С одной стороны ее соседом был коротко стриженный рыжеволосый молодой человек, с другой — невысокий, лысоватый тип в дешевых очках. Он постоянно сморкался в платок, будто бы простужен…
        — Извините…  — сказал он, после того как высморкался очередной раз
        — Ничего страшного…  — ответила миссис Вард максимальной нейтральным тоном. Он ей сразу не понравился — странный какой-то. О знакомстве и даже о флирте — лучше ему и не думать.
        — Вы с телевидения?
        А вот это уже интересно…
        — Почему вы так подумали?
        Вместо ответа коротышка ткнул пальцем в место на куртке рядом с молнией, как раз на уровне груди.
        — Видите, здесь дырки. Такие дырки бывают от микрофона, который крепится сюда и записывает звук. Профессиональное оборудование.
        И в самом деле интересно…
        — Вы хотите покуситься на лавры Шерлока Холмса? Дженна Вард.
        — Никогда не слышал. Майкл Миллс. Бухгалтер.
        Больше всего заинтересовала профессия — что бухгалтеру делать там?
        — В Пакистане опасно.
        — Я знаю. Черт, даже воду из-под крана там нельзя пить[202 - Типичный американский ответ. Американцы почему-то не пьют воду из-под крана и даже некипяченую. В их понимании чистой питьевой является только бутилированная вода.].
        — Вас наняла какая-то пакистанская фирма для аудита?
        — Нет. Меня нанял для аудита дядя Сэм.
        Все интереснее и интереснее…
        — И зачем же?
        — Видите… Я судебный бухгалтер, работаю в министерстве юстиции, в одном жутко закрытом подразделении, занимающемся внутренними ревизиями. Вообще то мы обычно не выезжаем за пределы страны — но тут особый случай. Дядя Сэм хочет, чтобы я разобрался с тем, куда идут денежки, выделяемые на помощь беженцам и все прочее. Конечно, там есть и частные деньги — но меня интересуют только ресурсы, выделяемые государством.
        — Вот как…  — Дженна Вард нащупала тему — как интересно… И куда же идет эти деньги?
        Миллс моментально замкнулся в себе, спрятался — как черепаха в раковину.
        — Я не… прошу вас рассказывать… но намекнуть то вы хоть можете.
        — Пока не знаю — буркнул бухгалтер.
        И на этом — все…

* * *

        Аэропорт Равалпинди — тогда он еще не назывался «Имени Беназир Бхутто», только за громогласное произнесение этого имени можно было попасть в полицейские застенки был большим, плохо построенным и грязным. Грязнее было только в Африке, где миссис Вард тоже успела побывать. Много военных, много американцев, шум и гам. Рядом — военный аэропорт, военные самолеты-истребители взлетают с таким ревом, что дрожат стекла. Таможня, группа худых, раздраженных таможенников в военной форме у каждой стойки, с автоматами. Почти третья часть из прибывших идет через «зеленый коридор» без досмотра. Военные, в Пакистане военные — это особая каста, даже в мелочах — им законы почти не писаны.
        Очередь двигается медленно, чем-то воняет…
        Когда дошла очередь до нее, она не сразу поняла, что за вопрос ей задали — с таким ужасным акцентом говорил по-английски таможенник.
        — Дженна Вард. Репортер. Пресса, понимаете?  — при этом миссис Вард улыбалась, потому что Ридерс Дайджест рекомендует американцам при поездке в страну, где население плохо понимает английский или совсем не понимает — постоянно улыбаться
        После третьего раза страж воздушных ворот государства Пакистан понял — нажал кнопку — и почти сразу же к стойке подошли офицер и двое солдат. Офицер что-то сказал, негромко и четко — и по этому сигналу один из солдат ловко подхватил ее большой чемодан.
        — Что вы себе позволяете!? Я американская гражданка!
        — Идти с ними. Помогать. Не кричать — таможенник все-таки что-то сумел донести до кипящего от возмущения разума американской туристки-репортерши.
        Сопровождаемая взглядами людей из очереди, миссис Вард пошла за офицером и солдатами, уносящими ее вещи.
        Путь был недолгим — они нырнули в какой-то темный, плохо освещенный коридор, прошли по нему затем повернули. В коридоре было много дверей, все одинаковые, без номеров, расположенные слева. Около одной из них офицер остановился, постучал, потом приоткрыл дверь и что-то сказал. Получив ответ, распахнул дверь шире и показал рукой. Поняв, что от нее требуется, миссис Вард зашла в кабинет, следом солдат занес ее чемодан и поставил у двери. Дверь захлопнулась.
        Кабинет был точно таким же, каким миссис Вард представляла кабинеты в КГБ. Она никогда не была в КГБ и не имела дел с КГБ- но почему то ей казалось, что кабинеты в самой зловещей советской организации будут выглядеть именно так. Голые стены, покрашенные масляной краской. Простая мебель из дерева и металла, грубо сработанная — такую обычно делают заключенные. Лампа с абажуром на столе — нетрудно себе представить, что абажур может быть повернут и мощный поток света устремится в лицо подозреваемому. За столом, на котором лежат какие-то дела в картонных обложках, две ручки, карандаш и ее темно-синий паспорт, сидит среднего роста худой человек в очках с роговой оправой.
        — Присаживайтесь.
        — Я американская гражданка и вы не имеете права меня задерживать.
        — Вас не задержали. Вас пригласили на беседу. В стране опасно, действуют бандиты, это обычная беседа. Присядьте.
        Пакистанец прекрасно говорил по-английски, впрочем здесь английский многие знают в совершенстве, как-никак бывшая британская колония. Английский язык учат в военных училищах, в армии его знание обязательно.
        Поняв, что лучше не перечить облеченному властью человеку, миссис Вард села на самый краешек стула, опасаясь порвать колготки.
        Человек тем временем листал ее паспорт.
        — Дженна Вард — констатировал он, перелистывая страницы.
        — Может быть, и вы представитесь?
        — Майор Махмуд, межведомственная разведка. Вы являетесь гражданкой США?
        — Да.
        Во многих странах это было своего рода проходным билетом. В этой тоже должно было быть, учитывая, какую помощь США оказывает этим подонкам.
        — С какой целью вы решили посетить государство Пакистан?
        Майор немного неправильно строил фразы, что выдавало то, что английский язык не являлся для него родным.
        — Я хочу отдохнуть.
        Майор положил паспорт на стол, внимательно посмотрел на нее
        — Государство Пакистан не является традиционным местом отдыха для граждан вашей страны, миссис Вард.
        — А я люблю экстремальный туризм.
        — И какие же места вы намереваетесь посетить?
        — Здесь я хочу посмотреть мечеть Барл Имам. Потом я направлюсь в Пешавар.
        — Мэм, Пешавар не лучшее место для туристов.
        — А я все равно хочу посмотреть. Обожаю опасные места.
        — И не только посмотреть, но и заснять?  — разведчик указал пальцем на стоящий у стены большой чемодан с вещами — насколько я знаю у вас там большая профессиональная фотокамера, диктофон. В другом чемодане есть и другое оборудование, все это мы видели на рентгеновском аппарате. На кого вы работаете?
        Господи…
        — На саму себя. Такой ответ вас устроит. Да, я репортер, хочу немного поработать в вашей стране, окей? Это не запрещено?
        — Какого рода репортажи вы собираетесь делать, мэм?
        — Репортажи о природе и племенах Пакистана, о'кей? Вот, меня наняли люди и Нэшнл Джеографик, они хотят что я написала про Пакистан. Вот.
        Миссис Вард порылась в сумочке и бросила на стол шпику визитную карточку
        — Вот. Видите! Это визитная карточка их главного редактора. Если не верите мне — позвоните и сами убедитесь, что я не вру!
        Пакистанец повертел визитку в руках — и неожиданно ловко перебросил ее обратно
        — Видите ли, мэм. У нас очень красивая природа, и вы и самом деле можете ее снять и сделать хороший репортаж. Но вот соваться в племенную зону я вам не советую.
        — Это почему же? Местные боятся, что фотоаппарат заберет часть их души?
        — На вашем месте я бы серьезнее к этому относился, мэм. На границе есть очень много мест, где власть правительства — это чистая формальность. Там очень много опасных людей и у этих людей есть оружие. Если вы пойдете к ним и скажете что хотите делать о них репортаж — скорее всего вас просто похитят и нам придется разбираться с этим. Понимаете, что я имею в виду. Нам не нужны никакие осложнения на границе.
        — Мне они тоже не нужны — сказала американка, но уже не так уверенно.
        — Значит, в этом мы с вами … сходимся, так кажется правильно? Возвращаясь к вопросу который я задал и не получил правдивого ответа: с какой целью вы приехали в государство Пакистан.
        — Я же сказала — сделать репортажи для Нэшнл Джеографик!
        Майор снял очки и положил на стол. Без очков он казался каким то… жалким, или стремился произвести как раз такое впечатление.
        — Послушайте, мэм. В связи с известными вам событиями в нашей стране в последнее время находится очень много американцев. Я ничего не имею против этого — но находятся люди, которым это очень не нравится. Некоторые американцы приезжают сюда чтобы облегчить страдания пакистанских беженцев — но вместо этого отправляются домой в гробу. Афганские беженцы — совсем не те, какими вы их представляете, это опасные, лживые и коварные люди. Если вы собираетесь ехать в Пешавар, в лагеря беженцев и там снимать — то можете оттуда не вернуться. У нас есть пул репортеров, специально сформированный для таких случаев. Предлагаю к нему присоединиться и тогда мы сможем гарантировать вашу безопасность.
        Миссис Вард начала снова выходить из себя
        — Я приехала для того чтобы сделать репортажи для Нэшнл Джеографик! Что в этом непонятного?!
        Спецслужбист внезапно потерял к ней интерес.
        — Хорошо. Если вам так будет угодно.
        Из ящика стола он достал и выложил на самый край стола перед ней бумагу, заполненную убористым текстом на двух языках и ручку.
        — Прочтите, подпишите.
        — Что это?
        — Правила поведения журналистов на территории государства Пакистан. Находясь у нас в гостях вы обязаны им подчиняться.
        — А если не подчинюсь, тогда что?
        Спецслужбист улыбнулся
        — Высылка из страны в двадцать четыре часа. Если это будет возможно. Я уже предупредил об опасности работы в приграничных районах.
        Документ был зубодробительный иначе и не скажешь. На двух листах, разделенных на две половинки — для английского и местного, арабского вероятно — были написаны правила, при этом львиную долю составляли правила начинающиеся со слова «нельзя». Нельзя было многое — появляться в зоне племен и в приграничных районах, снимать на пленку военные объекты, военную технику и военнослужащих, брать интервью у военнослужащих, брать интервью у полицейских без разрешения их начальства, брать интервью у госслужащих без разрешения их начальства, подходить к лагерям беженцев без специального на то разрешения… сразу всего и не упомнишь.
        — Я должна это подписать?
        — Верно.
        Миссис Вард поставила свою подпись на каждой странице, а текст на незнакомом ей языке несколько раз перечеркнула — мало ли что там могли написать.
        — Это все? Я свободна?
        Спецслужбист достал из ящика штамп, такой же как у таможенника, раскрыл паспорт, поставил печать.
        — Добро пожаловать в государство Пакистан. Мы вас проводим до стоянки такси.
        — Это еще зачем?
        — Мэм, среди таксистов много грабителей и разбойников. Увидев молодую, одинокую женщину, они могут решиться на преступление.
        Не дожидаясь ответа, майор подошел к двери, отрывисто и резко сказал что-то. В кабинете появился солдат, подхватил оба ее чемодана. Солдат был молодым, тощим, голенастым и каким-то несчастным.
        — Прошу, мэм.
        Они снова долго шли по каким-то коридорам, грязным и тускло освещенным, мелькнула даже мысль что они спустились под землю. Но нет, они вышли на стоянки и такси, раскрашенное всеми цветами радуги бодро подрулило к ним.
        — Счастливого пути, мэм. Водитель владеет английским он довезет вас куда вы скажете.
        Ага и заодно потом доложит куда именно отвез. Старый прием.
        — Спасибо, майор!  — Дженна Вард вымучила из себя знаменитую «бронебойную» улыбку, села в такси. Солдат положил прямо в салон оба чемодана.
        — Куда едем, мэм?
        Водитель такси был молодым, черноусым, плохо выбритым и хитрым на вид. В салоне грохотал американский рэп.
        — Вас как звать?
        — Псарлай.
        — Как?!
        — Псарлай. Это на пушту означает «весна». Так куда едем?
        — Самый лучший отель Исламабада?
        — Наверное, Мариотт Исламабад, мэм, на улице Ага Хана
        — Вот туда и едем.
        Водитель кивнул, врубил скорость.
        — Я долларами заплачу, вы не против?
        — Долларами, рупиями, какая разница…
        «Мариотт» должен был быть дорогим отелем, в таких вот странах обычный американский отель среднего класса стоит обычно как дорогой. Но она намеревалась съехать оттуда сразу после того, как немного разберется в ситуации и не ранее, чем послезавтра. Две ночи в «Мариотте» ее бюджет мог выдержать.

* * *

        Отель «Мариотт», расположенный на улице Ага-Хана находился в том же квартале, что и основные правительственные здания Исламабада, причем ближнее всего был президентский дворец, канцелярия премьер-министра и здание штаб-квартиры межведомственной разведки ИСИ. Как и везде на востоке, здесь большие здания были не высокими, а длинными, иногда на целый квартал. Вот и отель «Мариотт», всего лишь семиэтажный, по вашингтонским меркам занимал целый квартал. Построен он был с учетом местного колорита — его окна были облачены в наличники, своей формой копирующие такие же в мечетях. Сам Исламабад показался миссис Вард городом зеленым, довольно чистым и почти европейским — странный контраст с бардаком международного аэропорта.
        В отеле обслуживали по-американски четко и быстро — на оформление номера, дорогущего как она предполагала, ушло чуть больше десяти минут. Номер был небольшим, типично американским с местным колоритом — им было зеркало в местной, вручную выделанной ванной.
        Дженна Вард, оказавшись в номере и закрыв за собой дверь, чуть не расплакалась — ей показалось, что она дома, в Америке. Но это конечно же была не более чем иллюзия.

        Картинки из прошлого. Высший уровень. Йоханнесбург, Южно-Африканская Республика.

        ПОЗДНЯЯ ВЕСНА 1985 ГОДА
        Весна на Мысе доброй надежды — это больше чем весна. Весна — это новая надежда.
        Эта страна была изгоем среди всех и среди белых и среди черных. Восток ненавидел ее за то, что она не давала свободы черным (вне зависимости от того что за этим последует)  — удивительно, но и Запад ненавидел ее за то же самое! В политической картине мира второй половины двадцатого века ЮАР не вписывается ни в какие каноны, она не относится ни к одному из блоков, ее не хотят у себя видеть даже неприсоединившиеся. Может быть, эта страна не столь важна? Да нет же. Практически вся таблица Менделеева в недрах, мощная собственная промышленность, почти полное обеспечение современным вооружением. Сильная армия и контроль стратегически важного судоходного пути. Значительная территория.
        И тем не менее — эту страну никто не хотел видеть в друзьях. Частные компании с гордостью записывали в своих программных документах обязательство бойкотировать Южную Африку. Страны восточного блока во главе с СССР поставляли противотанковые мины, чтобы местные черные партизаны расставляли их на дорогах. Но страна держалась — вот уже не первое десятилетие.
        Сидя в удобном кресле семьсот пятьдесят седьмого Боинга, генерал Ахтар с любопытством рассматривал гигантские терриконы — отвалы пустой породы, образовавшиеся от работы многочисленных шахт, добывающих богатства этой земли. Терриконов этих было так много, а плодородной земли так мало — ее генерал не видел вообще — что казалось, будто самолет летит над каким-то фантастическим, марсианским пейзажем, прорезанным в некоторых метах белыми, бетонными, скоростными шоссе.
        Генерал полетел сам, потому что не мог никому доверять. Он чувствовал, что информация утекает — не знал, а именно чувствовал. По его прямому указанию, внутренняя контрразведка начала вторую за этот год детальную проверку всех сотрудников ведомства, включая проверку на полиграфе. Небольшую группу, которая занималась предварительными просчетами проекта изолировали на одной из военных баз, ученых, занятых по этой проблематике плотно контролировали — ученые были гражданскими и изолировать их было невозможно. Он до предела сократил число посвященных в самом ведомстве — и было всего двое, не считая его самого. Такие меры безопасности до крайности усложнили работу над проектом — но он понимал их необходимость как никто другой. Советский союз совсем рядом, он воюет в Афганистане, Индия является другом СССР — сложно даже представить, что сделают советские, если узнают про проект Циклон. Генерал сам командовал дивизией в пакистанской армии, знал ее истинную боеспособность и никаких иллюзий насчет исхода возможного столкновения с частями советской армии не испытывал. В лучшем случае они продержатся несколько
дней, чтобы американцы успели прийти на помощь. Если ударят с обеих сторон — советские и индусы — не продержаться и двух суток. Но атомная бомба изменит все.
        И сразу…
        — Дамы и господа, наш самолет через десять минут совершит посадку в международном аэропорту Йоханнесбурга имени Яна Смита. Просим пристегнуть ремни и не курить. Спасибо…
        На южноафриканцев он вышел через израильтян. Израильтяне, еще одна нация-изгой — хотя к ним конечно относились не так как к южноафриканцам, длительное время сотрудничали с южноафриканцами, потому что беда в виде санкций и запретов сближала. Особенно плодотворно сотрудничество шло в ядерной сфере — ЮАР обладала огромными запасами необогащенного урана — желтого кека, были у нее и мощности для обогащения. Израиль имел возможность закупать современное оружие и технологии, в том числе и американские — и делиться ими с собратом по несчастью. У Израиля была технология изготовления авиационной атомной бомбы простейшей конструкции, полученная им из США. Были у Израиля и деньги — еврейские общины по всему миру не скупились для земли обетованной, было и влияние. Влияние тайное — но позволяющее сделать очень и очень многое…
        Теперь генералу Ахтару предстояло сделать возможно самое большое дело в этой жизни — помочь Пакистану запрыгнуть на подножку последнего вагона уходящего поезда. Для этого нужно было предложить ЮАР что-то такое, от чего эта гордая и независимая страна не смогла бы отказаться…
        Он не заметил, как самолет совершил посадку — так пилот ювелирно коснулся полосы. Это была Эр Франс — французов в Пакистане было довольно много, он летел инкогнито, с документами на другое лицо и очень устал при этом. Всю ночь он не спал. Предложения, которые он должен был сделать- были у него в голове, он помнил их наизусть. Делать записи он не рискнул.
        Дышалось на удивление тяжело. Он, привыкший к чистому горному воздуху, едва не задохнулся, ступив на трап. Просто ужасно. ЮАР большую часть нужной ему электроэнергии вырабатывал за чет сжигания угля, около крупных городов были построены мощнейшие электростанции в мире — и дышалось в Йоханнесбурге еще хуже, чем в Лондоне. В Лондоне генерал бывал и имел возможность сравнивать.
        У трапа его никто не встречал, их посадили в аэропортовский автобус и повезли к зданию аэропорта. Говорили здесь в основном по-английски — но с какими-то странными словечками, видимо заимствованными из местного языка. Генерал до отлета заказал справку по ЮАР и знал, что здесь в равной степени говорят на английском и на африкаанс, смеси германского и нидерландского, на котором говорили первые белые поселенцы, высадившиеся на этих берегах.
        Автобус подвез его и остальных пассажиров рейса, все больше недоумевая, генерал пошел вместе со всеми на контроль. Здесь не было резидентуры, пакистанская разведка была не столь богата чтобы держать резидентуры — но по неофициальным каналам о его визите сообщили, иначе это было бы неуважением принимающей стороны. А теперь, похоже, неуважение показывают по отношению к нему — забыли встретить.
        — Сэр…
        Генерал дернулся — но его уже держали
        — Пройдемте.
        Почти никто не обратил на задержание ни малейшего внимания, видимо для этих мест задержание — привычная картина. Кто-то подхватил его чемодан… господи, он даже не заметил, откуда и когда они подошли.
        Коридор. Дверь. Еще один коридор.
        Комната — небольшая, хорошо освещенная. Похоже, это и есть встречающие. Один из них мазнул профессиональным, «запоминающим взглядом по лицу.
        — Сэр, известные вам персоны поручили встретить вас.
        — А нельзя это было сделать как то по-другому, черт вас возьми!
        — Сэр, мы решили не привлекать внимания.
        Это здесь называется — не привлекать внимания???
        Неприметный черный БМВ-7 ждал у одного из служебных выходов из массивного здания аэровокзала. Это была своя, местной сборки машина — в ЮАР много чего производилось самостоятельно. Чемодан в багажник — поехали…
        Йоханнесбург вовсе не выглядел опасным или плохим местом, как то можно было предположить смотря телевизор. Много машин, ухоженные улицы, зеленые заборы. Местность очень ровная — как стол, что для жителя гор непривычно.
        Деловой квартал Йоханнесбурга отличался какой-то крестьянской солидностью, основательностью. Серые, массивные здания, много новых, вывески — но не крикливые, а какие-то деловые. Много решеток, магазины, витрины.
        БМВ свернула в подземный гараж, чистый и хорошо освещенный, остановилась прямо около лифта — стояночные места здесь были помечены номерами. Скоростной лифт вознес их не меньше чем на двадцать этажей вверх. Коридоры офисного здания, отделанные в серых тонах, были на удивление пустынны. В приемной никого не было.
        Два человека ждали генерала Ахтара в большом, полупустом, с голыми стенами и большими окнами кабинете. И увидев их — про них ему рассказали израильтяне, он понял — ему удалось выйти на самый высокий уровень из возможных.
        Первым поднялся среднего роста, худой, рыжеватый, чисто выбритый, средних лет человек в белой рубашке, чье лицо было хорошо знакомо любому человеку в мире, связанному с оружейным бизнесом
        — Командант Пьет Марайс
        АРМСКОР, президент компании. Единоличный господин и бог, распоряжающийся южноафриканским оружейным экспортом. Личный друг Саддама Хусейна и многих других диктаторов мира. Глыба — в оружейном мире.
        Второй остался сидеть и лишь коротко кивнул
        — Это доктор де Вилье[203 - Имена подлинные.].
        Винанд Де Вилье, президент Африканской энергетической корпорации, головной организации, занимающейся как мирным, так и военным атомом в ЮАР. Расчетлив, опытный политик, поддерживает хорошие отношения с обоими Ботами. На ножах с Вашингтоном.
        — Генерал пакистанской армии Ахтар, специальный представитель президента — отрекомендовался генерал.
        — Простите, как по имени?  — переспросил Марайс — всегда приятнее общаться, когда знаешь имя человека.
        — Мое полное имя Ахтар Абдур Рахман, сэр.
        — Так то лучше.
        Оба африканца пристально и недоброжелательно рассматривали его. Никто не предложил ему выпить — его взяли под руки в аэропорту и привезли сюда. Признаться — он ожидал другого приема, совсем другого.
        — Сэр, вы имеете что-то нам предложить?
        Говорил Марайс. Де Вилье за все время, прошедшее со времени встречи не произнес ни слова.
        — Известные вам лица должны были кратко передать суть наших… затруднений.
        — Сэр, мы предпочитаем услышать о ваших затруднениях из ваших же уст
        Они что — пишут? Попробуют скомпрометировать?
        — Видите ли, господа… их не так просто озвучить.
        Южноафриканцы молча смотрели на него
        — У государства, которое я представляю, есть враги. Эти враги настолько сильны, что угрожают существованию государственности как таковой. Вы понимаете, о какой ситуации идет речь?
        — Возможно. Продолжайте, продолжайте…
        — За время существования нашего государства мы вели две войны, и каждая из них закончилась территориальными потерями. У нас отторгли силой оружия штаты Джамму и Кашмир в первой войне, и Восточную Бенгалию[204 - Ныне Бангладеш. Получила независимость в 1971 году в ходе второй пакистано-индийской войны.]  — во второй. Сейчас у нас есть все основания полагать, что наш извечный враг готовит вторжение и полную оккупацию всей территории нашей страны. Мы должны этому помешать любыми средствами.
        Южноафриканцы продолжали молчать
        — Вам интересно мое предложение?  — откровенно подставился и проявил слабость Ахтар.
        — Пока мы его не услышали, минн херр.
        — Государство Пакистан предлагает вам сотрудничество в сфере ядерных технологий, обогащения урана и использования энергии уранового ядра, как в мирных, так и в военных целях.
        На сей раз заговорил де Вилье.
        — Хотелось бы больше конкретики, господин генерал. Что конкретно может предложить нам государство Пакистан? Как я понимаю сотрудничество — двусторонний процесс в ходе которого каждая из сторон вносит свой вклад в общее дело. Позволю себе предположить, что в качестве нашего вклада вы видите обогащенный уран с наших рудников, технологии, которые есть у нас и которые вам придется разрабатывать с нуля. Вам вероятно известно о наличии у нас обогатительных мощностей в Пелиндабе и атомной электростанции в Коеберге? Таким образом, у нас есть добыча, у нас есть обогащение, у нас есть производственный комплекс полного цикла, как гражданских топливных сборок, так и военных изделий. У нас есть даже специализированные самолеты — носители для собранных в Пелиндабе изделий. Какой вклад хотите внести в общее дело вы, генерал Ахтар?
        Генерал почувствовал себя мальчишкой, которого вызвали к доске и отчитали. Так он не чувствовал себя уже давно.
        — Мы готовы купить у вас изделия и технологии!
        — Интересно…  — заговорил Марайс.  — Это, безусловно, интересно для вас, а вот интересно ли это для нас большой вопрос. Военная атомная программа ЮАР, равно как и Израиля разрабатывается исключительно в оборонительных целях, у нас нет намерения с кем-то воевать, используя ядерные заряды, возвращать какие-то земли. Израильтяне в своей ядерной доктрине прописали возможность первого ядерного удара в безвыходной ситуации — но на то она и безвыходная. Вы же, генерал Ахтар, и то государство, которое вы имеете честь представлять — насколько нам известно, ведет неразумную и непоследовательную политику. Вы имеете территориальный конфликт с государством, которое в четыре раза больше вас по территории и как минимум в восемь раз — по численности населения. Помимо этого, вы имеете конфликт и с другим своим соседом, которого открыто поддерживает Советский Союз. Вы забыли упомянуть, генерал Ахтар, что ваши люди в последнее время стали предпринимать террористические нападения на территории СССР, рискуя навлечь на себя гнев супердержавы. Таким образом, вы предлагаете нам продать ядерные заряды в зону
потенциального вооруженного конфликта с участием нескольких государств, в том числе и Советского союза. Тем самым мы не только признаем, что у нас есть ядерное оружие, но и подтвердим всему миру, что ЮАР — опасное государство, развитие ядерной программы которого может привести к появлению ядерных зарядов в нестабильных регионах мира и к ядерным дуэлям с миллионами погибших. Боюсь, ваше предложение содержит в себе значительные риски, сэр.
        Генерал Ахтар встал
        — Прошу прощения за то, что отнял у вас время господа.
        — Сядьте!  — властно сказал де Вилье
        Генерал хотел просто выйти из комнаты и забыть эти переговоры как урной сон. Но вместо этого он униженно сел, оказавшись в перекрестье глаз — прицелов южноафриканцев и, наверное, не одной телекамеры. Самое страшное будет при возвращении. Он не выполнил личное задание Диктатора, свалить это не на кого, он лично пытался его выполнить — и не смог. Покарают его.
        — Господин Ахтар, какую сумму вы хотели предложить нам за одно устройство?
        — Сто…
        — Сто — чего?
        — Сто миллионов американских долларов.
        Марайс рассмеялся
        — Это несерьезно. Если брать в расчет те затраты, которые вы понесете, проходя тот путь, который прошли мы — с нуля — устройство должно стоить минимум пятьсот. Это самый, самый минимум. А вы нам предлагаете сто миллионов — за такой риск.
        — Вы хотите пятьсот?  — чуть ободрился генерал, он знал Диктатора и знал, как ему нужна бомба. Если надо — все будут питаться травой, но бомба будет.
        — Договориться можно и на меньшую сумму — рассудительно сказал Марайс — просто расплачиваться надо будет не деньгами. Расплатиться надо будет кое-какими стратегическими товарами и сырьем. На нас наложены санкции, мы вынуждены изобретать все новые и новые пути, чтобы их обойти. Вам проще купить то, что нужно нам. Вы выступите в роли комиссионера и сможете, таким образом, частично покрыть затраты.
        Выступать в качестве комиссионера для ЮАР было опасно, генерал это знал. Могли наложить санкции и на них самих. Но Пакистану будет проще. Пакистан — это передний край борьбы с большевиками, им простят многое и показательно выпорют, только если они совсем облажаются и вывалят свое грязное белье напоказ. Впрочем, генерал знал, что будет в таком случае. Диктатор показательно сдаст кого то из своих соратников и объявит что контакты с ЮАР были их личной инициативой. Кого-то из Pakistan Ordnance, кого-то из многочисленных фирм, которые закупают оружие для афганских моджахедов по всему миру. Если скандал пойдет дальше — то скорее всего сдадут его, генерала Ахтара. Он долго жил в системе и знал ее правила — иногда кого-то приходилось приносить в жертву.
        — Думаю, это возможно — осторожно ответил генерал — но и вы должны понимать, на какой риск мы идем. Комиссионные должны быть соответствующими.
        — И второе. Насчет оплаты. Часть оплаты, господин Ахтар мы хотим получить денежными средствами, переводом. Вот с этого счета
        Марайс достал из внутреннего кармана пиджака небольшую белую карточку с номером счета, подтолкнул ее в сторону пакистанского генерала. Ахтар взглянул — и у него перехватило дыхание.
        — Это невозможно!
        — Почему же. На этом счете есть деньги.
        — Они не наши!
        — Тогда чьи?
        Генерал Ахтар не ответил. Командант Марайс не мигая смотрел на него — генерал думал что он сильный, но здесь, в ЮАР он столкнулся с людьми несоизмеримо сильнее и жестче чем он сам
        — Тогда про этот счет вам расскажу я. Этот счет открыл полковник американской армии Оливер Норт по распоряжению вице-адмирала Джона Пойнтдекстера, советника президента США по вопросам национальной безопасности. На этом и некоторых других, уже засвеченных счетах хранятся деньги, предусмотренные для закупки оружия для нужд контрас в Никарагуа и моджахедов в Афганистане, там же находятся деньги, полученные от незаконных оружейных сделок с Ираном. Этих счетов было открыто несколько, надо было открыть намного больше, и каждый этот счет используется длительное время и для совершенно разных нужд. Американцы не умеют хранить секреты, господин Ахтар, они сами виноваты в своих проблемах.
        Суть игры южноафриканцев Ахтар просек сходу — получалось красиво и жутко. Они, по поддельным документам просят перечислить какую-то сумму за закупленное оружие, скорее всего на счет какого-нибудь оффшора. Марайс, торговец оружием с большим стажем все это организует враз — и деньги примет, и оружие за них выдаст. Вся суть в том, что потом, после этого перечисления вся цепочка — в руках южноафриканцев. Сколько бы там не было промежуточных звеньев — они будут знать их все. И при необходимости — они неопровержимо докажут, что деньги ЦРУ США ушли на покупку ядерного оружия у Южно-африканской республики.
        Что будет, если это все всплывет — даже воображения не хватит представить. Согласившись на это, с точки зрения их кураторов из ЦРУ они совершат самое страшное, что только можно было бы совершить. Это даже не предательство. Они посягнут на ЦРУ в целом. Сейчас Управление и так под огнем критики — а стоит только конгрессменам, вцепившимся им в ляжки узнать, что деньгами ЦРУ профинансирована ядерная сделка с ЮАР — они просто потребуют закрыть ЦРУ и президент не сможет им возразить. Это — край, это конец всему.
        И поэтому, если в ЦРУ узнают — они их просто бросят на съедение русским и индийцам. Хотя нет, вряд ли, все-таки тут геополитика. Но его они убьют. И Диктатора — тоже убьют. И всех кто к этому причастен — убьют всех до единого. Профинансируют государственный переворот и под шумок убьют. Чтобы другим неповадно было играть в такие игры.
        Для чего это нужно ЮАР? Ответ на поверхности. Если эта сделка состоится так как запланировано — у них в руках появится оружие, которым они смогут шантажировать Белый Дом. Любую администрацию — хоть республиканскую, хоть демократическую. В США слишком много было вложено в раскрутку ЮАР как врага — и теперь если страна после сделки с Ираном узнает еще и про ядерную сделку с ЮАР — она просто взорвется. А ЮАР, обладая документами, сможет шантажом потребовать постепенно свернуть кампанию против ЮАР в прессе и начать процесс отмены санкций. Не сразу, постепенно, не вызывая подозрений, с мелкими косметическими уступками. Но постепенно отношения США и ЮАР в этом случае должны будут стать такими же, как и отношения США и Израилем. Сколько Израиль в геноциде палестинского народа обвиняют? Постоянно! А случись беда — и США технику с Германии перебрасывает, оголяя фронт перед советской танковой армадой.
        — Господа, вы понимаете риск предложенного вами?
        В ответ Марайс только усмехнулся
        — И, тем не менее, настаиваете на этом условии.
        — Вы знаете латынь, господин Ахтар? Нет? А я знаю немного. Есть хорошее выражение cine qua non, без чего нет. Это и есть тот самый случай. Без него мы не готовы обсуждать какое бы то ни было сотрудничество в сфере ядерных технологий и материалов, господин Ахтар.
        — Вы понимаете, что я не могу принять такое решение один?
        — И это мы понимаем. Мы ждем ответа в течение месяца. Если мы его не получим — мы будем считать, что наше предложение отвергнуто, а этого разговора — не было.
        — Хорошо. В таком случае — месяц. Как вы предпочитаете получить ответ?
        Командант Марайс достал ручку с золотым пером, написал на обороте своей визитной карточки несколько слов и цифр.
        — Условия нами изложены, господин Ахтар, обсуждению они не подлежат. Уточненный список нужных нам стратегических материалов и оборудования мы передадим вам после одобрения сделки в целом. Вам нужно оружие? Пусть ваши люди выйдут на эту фирму. Контакт — готовность к сделке.
        — Мы не можем купить южноафриканское оружие.
        Марайс снова улыбнулся — недобро, одними губами, узкими и тонкими
        — Это советское оружие. Советские поставляют местным каффирам оружие, потом оно скапливается у нас, и мы не знаем, что с ним делать. Такого оружия у нас — целые склады, и мы с удовольствием продадим его вам. Оплату примем в долларах США или ЭКЮ. Поставка — морем, зафрахтованным транспортом третьей страны. Примерно так.
        — Если кто-то узнает?
        — Никто не узнает. Если не разболтаете вы. Не смеем вас больше задерживать, генерал. От двери — налево там вас проводят.

* * *

        Оставшись вдвоем, южноафриканцы переглянулись. Долгие годы необъявленной гражданской войны сплотили южноафриканскую элиту, ее члены понимали друг друга с полуслова, а иногда и вовсе без слов.
        — Он понял?  — спросил де Вилье.
        — Понял. Он не дурак.
        — Откажется?
        — Нет. У них нет выхода. Они заигрались в игры — и если в их картах не окажется джокера — они проиграют.
        — А мы?
        — Хуже уже не будет.
        Де Вилье немного подумал, потом согласно кивнул. Блокада вредила стране, они знали, что в Вашингтоне обсуждается вопрос о передаче власти черному большинству тем или иным путем.
        Но пока они в силе — этому не бывать. Все будет так, как и задумано Богом.
        — Ты прав. Хуже уже не будет. У нас тоже нет выхода. Я доложу.
        — Кому?
        — Пока младшему[205 - В описываемый период премьер-министром ЮАР был Пик Бота, а министром иностранных дел — его брат Питер Бота.]. Он решит.
        — Хорошо. Тогда я начну готовиться. И ты готовься тоже.

        СССР, Нижний Тагил. Учреждение ИК-13

        НАЧАЛО ЛЕТА 1987 ГОДА
        В те благословенные времена, о которых пойдет речь, милицейская зона на весь необъятный Советский Союз была одна. Это сейчас — пальцев на руке не хватит чтобы подсчитать: трешка — в поселке Скопино Рязанской области, одиннадцатая — в поселке Бор области Нижегородской, в Мордовии еще есть. А тогда — только одна.
        Называлась она «Учреждение № 13 ГУИТУ МВД СССР» или просто — тринадцатая. Располагалась она в Нижнем Тагиле, на улице Фестивальной дом 1. Сейчас там понастроено разных торговых центров и автосалонов, тогда же — глушь глушью, промзона уральского промышленного городка. Спокойное, милое местечко — недаром определенный контингент называл Тагил Нежным.
        Попасть в эту зону было непросто. Для того, чтобы сидеть «со своими» надо было либо работать в милиции, либо служить во внутренних войсках. Ежу понятно, что с такими пассажирами сделают в обычной хате обычной зоны — опетушат всей камерой и утопят в сортире, или сунут в бок заточенную ложку. Поскольку милиционеры в те времена преступной деятельностью занимались редко — в зоне всегда было свободное место. Да, забыл сказать — партийных деятелей, которые попадались — тоже туда этапировали, хотя партийные то на это не имели никакого права. Но партийные сливаться с народом никак не хотели, они его боялись и небезосновательно. Знаете что полагалось партийцу, зарулившему на обычную зону ну скажем… за взятку. Ему в камере присваивали титул — генеральный секретарь параши. Идет кто по малому или по большому — должен сказать: товарищ генеральный секретарь параши, разрешите посетить вашу парашу. Генеральный секретарь отвечает (не ответишь — головой в ту же парашу окунут)  — пожалуйста, посетите мою парашу. Сделал зэк свои дела, оправился, спрашивает: товарищ генеральный секретарь параши, разрешите покинуть
вашу парашу? Генсек опять отвечает: спасибо, пожалуйста, покиньте мою парашу. А в хате сидят по пятьдесят, а то и больше человек и сколько раз за день каждый из них на парашу ходит? Вот так вот. Не любили партейных в народе.
        Тринадцатая, несмотря на то, что отбывали наказание в ней самые можно сказать сливки советского общества (ну или почти сливки) была самой обыкновенной зоной — с вышками прожекторами, запреткой, промзоной, ежедневной поверкой на плацу. Как и в любой другой зоне в ней сложилась своя иерархия, один в один повторяющая блатную: бугры, мужики, черти, петухи.
        Для того, чтобы стать бугром, надо было обладать либо силой либо знаниями. Бугров было больше чем обычно — в зоне было полно бывших начальников угрозыска, посаженных сюда…
        Нет, неправильно. Не посаженных сюда — а принесенных в жертву безумному Молох, называющемуся «социалистическое общество». Ни в одной стране мира не ставили задачу достичь девяноста процентов раскрываемости по преступлениям. Господи, да в США по различным категориям раскрываемость — от тридцати до семидесяти процентов, и это при их технической оснащенности, когда у каждого копа — машина. Но это же у них, а у нас — даешь минимум девяносто процентов! И это еще цветочки. А сто два процента план по раскрываемости не хотите? Спросите как это сто два? А так! За счет раскрытий преступлений прошлых лет![206 - Увы, автор знает, о чем говорит. Когда мы хаем милицию, вернее, не милицию, а то что у нас называется милицией — мы забываем о том как наша милиция докатилась до жизни такой. А вот так и докатилась! Когда невозможно нормально зарегистрировать преступление, и ты вынужден врать гражданам и отказывать в регистрации. Потом больше, больше и вот — преступник в погонах готов.]
        Должность начальника УГРО была жертвенной — после нее никогда не росли, с нее падали — иногда в тринадцатую, иногда просто вылетали с волчьим билетом[207 - Теперь понятно, почему «наверху» не понимают проблем тех, кто работает «на земле». Потому что те, кто «наверху», большей частью «на земле», рядовыми операми никогда и не работали. Есть конечно и исключения — но это сейчас, в СССР было именно так.]. Самое интересное, что попадались самые совестливые — не те кто уничтожал «левые» заявления, а те кто хранил их и пытался помочь потерпевших. К таким наведывалась инспекция по личному составу, проводила обыск и …
        Здравствуй, Нижний Тагил. Таких вот бедолаг в зоне было много, они держались друг друга, они были обученными профессионалами и могли противостоять кому угодно — от кума с его абвером[208 - Кум — заместитель начальника учреждения по оперработе. Абвер — оперчасть, оперативные сотрудники.], до кодлы блатных, которых здесь и не было. Можно было сказать, что угрозыск держал зону.
        Вторыми, кто шел как «бугры» были сотрудники Внутренних войск, особенно из силовых частей. Тут никакого опыта оперработы не было — зато был опыт ломанья людей, жесткого и силового. Вот они и делали что умели — ломали. Они держались особняком, с ними не связывались.
        Третья категория бугров — те кто пришел из системы ГУИТУ — водку зэкам таскал, записки, наркоту, чай — вот и взяли за шкварник. Или колол зэка, не рассчитал силы — зэк и откинул копыта. Или на лесоповале массовая гибель произошла — должен же кто-то ответить? Вот и отвечали — вне зависимости от степени истинной вины. Этих поддерживала администрация зоны, действуя по простому принципу: сегодня ты а завтра…
        Кто не был тот будет, кто был — не забудет…
        Вторая категория — мужики. Обычная рабочая скотинка, которая ни в каких группировках не состоит, тянет лямку на производственной зоне, режим не нарушает — ее и не трогает никто. На таких вся зона держится. В этой категории обычно оказывались еще и адвокаты, коли попадали сюда. Хотя адвокат мог в любой зоне выжить. Пиетет к профессии, да и нужен адвокат бывает — жалобу там написать, еще чего…
        А вот остальные…
        Ненавидели прокуроров. Вообще-то здесь их должны были считать своими — но здесь их ненавидели. Кто сюда прятал? Да прокурор — как и всех других зэков необъятного Союза. И плевать что конкретно не тот, который перед тобой — за профессию отвечаешь. К тому же прокурор — существо нежное, кабинетное, отпор дать не способное. Из прокуроров обычно получались отменные пассивные гомосексуалисты — петухи. А как же — и тут они были, не без этого. Меньше чем в обычных зонах, там иногда каждый четвертый, особенно на красных, беспредельных — но тоже были. Не любили и партийных чиновников. Если опасались — просто не трогали, мало ли как оно может выйти. Или воры в законе за какого чинушу маляву пришлют — да, да, бывало и такое. Тоже опасались прогонов[209 - Прогон — выраженное в записке (маляве) воровское мнение по какому-либо поводу или приговор кому-то.]  — ведь второй то раз уже на обычную крытку пойдешь[210 - По второй судимости все шли в обычную зону, в том числе и менты и бывшие ИТУшники. Во многих случаях это была верная смерть — блатные ничего не прощают.], и не стоит зарекаться что второго раза не
будет, все в жизни бывает. Узнают блатные, что прогон воровской не исполнили, подтерлись им — в параше утопят или еще что сделают.
        А если ты сам по себе и никто за тебя не впрягается ни с воли, ни с зоны — тогда добро пожаловать под шконку…
        В последнее время, ИК-13 была полна под завязку, в спешном порядке организовывали еще одну зону — в Мордовии, в лагерном краю — чтобы вместить всех желающих — а то иногда люди в спецкамерах СИЗО несколько лет сидели в ожидании очереди в Нижний Тагил. Пришедший в МВД после смерти Щелокова десант — партийные кадры и сотрудники КГБ ускоренным порядком громили ведомство — в некоторых областных УВД комсостав за это время сменился на три четверти. Кого на улицу, кого в зону. Потом удивлялись — что это за преступник умный такой пошел? А откуда это у нас мафия начала появляться, ведь такого явления в советском обществе развитого социализма нет и быть не может. А все оттуда, товарищи дорогие, все оттуда.
        Администрация ИК-13 находилась в подвешенном состоянии — причем постоянно. С одной стороны она должна была перевоспитывать находящихся в их учреждении осужденных с применением всех мер перевоспитания включая карцер. С другой стороны — пойди, попробуй, перевоспитай бывшего начальника УГРО крупного города, опера с двадцатилетним стажем. Да он сам тебя десять раз… перевоспитает.
        И поэтому, администрация занимала несвойственную советской пенитенциарной системе пассивную позицию по отношению к осужденным. Сидят — и пусть сидят. Не бегают, не режут друг друга — и хорошо.
        Основная работа по налаживанию (точнее — улаживанию) отношений с осужденными лежала конечно же — на куме.
        Кум здесь был особенный. Полканов (именно так — Полканов) Павел Андреевич, подполковник внутренней службы, с тридцатью годами выслуги за спиной, до сих пор предпочитающий двухпудовую гантель — пудовой. Наверное именно такой кум и должен был быть в этой колонии, что боялись — потому что никакого другого кума осужденные не побоялись бы, послали бы на три всем известные буквы и всего делов.
        Сам кум тоже отчетливо понимал свое место в иерархии взаимоотношений этой очень специфичной зоны, занимал его по полному праву и никакого другого не желал. Зэки его уважали — кум не лез в душу, не читал «Целину»[211 - Книга, якобы написанная Л.И. Брежневым. Проводились обязательные читки этой книги во всех совучреждениях, по ней принимались резолюции. Не в последнюю очередь страна погибла из-за этого маразма.] (для многих это было бы худшей пыткой из возможных), не пережимал педаль. С другой стороны — не спускал ничего и не панибратствовал, заслужил — получи, что дубинкой, что карцер, что лично от кума — да по загривку, после чего прямая дорога в санчасть. Куму под руку старались не попадаться.
        Сегодня кум, как это и бывало обычно по утрам, провел оперативное совещание сотрудниками своей оперчасти, поставил им задачи на текущий день и отправил из кабинета. После чего — сел разбирать почту и бумаги, отписанные ему начальником учреждения к исполнению.
        Бумаги были практически все — одна к одной. Здесь не было блатных группировок, здесь не было противоборства воров и беспредельщиков, здесь не было даже пресс — хаты с шерстяными: уголовниками, приговоренными воровской сходкой к смерти и которым терять в этой жизни было абсолютно нечего. Девяносто процентов бумаг, приходящих в оперчасть было на одну и ту же тему — проведите допрос такого то осужденного по такому то списку вопросов. Результат — высылайте. Значительная часть осужденных, те же опера и начальники УГРО даже в зоне много чего знали и помнили и поэтому вызывали их на такие допросы часто. Многие как ни странно — искренне пытались помочь.
        Положив перед собой ворох бумаг, кум начал привычно сортировать их и вписывать в свой рабочий блокнот, распределяя по срочности. Он привык делать так, потому что если не сделать этого сразу — бумаги завалят весь стол и парализуют текущую работу. Прочитал — записал — в сторону. Прочитал — записал — в сторону. Прочитал-записал…
        — …
        Выдав замысловатое ругательство, кум положил бумагу на стол. Потом опять поднял ее, перечитал — все точно.
        — Да что они там, охренели что ли…
        Охренели — не охренели — но документ был, и меры по нему принимать надо было. Вздохнув, кум взялся за телефон, набрал короткий внутренний номер.
        — Кто там? Онищенко мне найдите, чтобы явился ко мне. Ко мне сказал, в кабинет! Все, бегом!
        Пока ходили за Онищенко — кум попытался добить оставшуюся почту. Распределил пару Пием, потом плюнул — и закурил прямо в кабинете. Когда зажигал сигарету — сломал две спички, что для него было нехарактерно. Нехарактерно для кума и само курение в кабинете, у него не было пепельницы — и пепел пришлось сбрасывать в пустую чашку. Потом эту чашку — самоделку, кстати, зэки на промзоне сделали, лучше чем заводская — придется мыть.
        — Разрешите, Пал Андреич!  — в приоткрытую дверь просунулась усатая голова Онищенко
        — Ты где ходишь? Почему тебя на месте нет?
        — Да разбирался там… В третьем отряде беспредел.
        — Что за беспредел?
        — Ковалева, похоже, ночью опустили. Да так, что на больничку придется определять.
        Кум помолчал. Правозащитников он не любил. Да и за что их любить, спрашивается? Люди — не люди, дерьма в них столько, что…
        — Это кто его так?
        — Бурылев, известно кто…
        Кум щелкнул двумя пальцами по столу.
        — Заканчивай с этим. Выпиши трое суток карцера. Скажи от меня, еще рыпнется — в БУРе[212 - БУР — блок усиленного режима.] сгною.
        Три дня карцера — за такое это был самый минимум.
        — Понял, Пал Андреич!  — Онищенко залихватски сдвинул фуражку на затылок.
        — Погоди. Ты вот это прочти.
        Кум пододвинул подчиненному бумагу которая его так разозлила.
        — Мама дарахая…
        — Вот то-то и оно. Что мама, а не папа. Который раз это?
        — Четвертый, Пал Андреич. Это кому ж это он так нужен?
        Куму бы и самому хотелось бы узнать, кому это так нужен заключенный, которого этапируют уже четвертый раз — и все по разным делам. Киев, Москва, Сочи. Теперь Ижевск. Самое главное — бумаги как бумаги, его то дело что. Взял под козырек — выполнил. А все равно — неспокойно на душе. Это привычка такая кумовская — знать что в доме происходит. Потому что если не знать — то потом жареный петух так клюнет!
        — Кому нужен — тому и нужен! Дело не наше. Ты как его гнать собираешься?
        Онищенко в колонии занимался этапированием поэтому карту знал хорошо, помнил где и какие поезда ходят…
        — Ижевск — он не на прямой дороге, Пал Андреич. Рядом есть две станции большие лучше через них — а там автозаком. Автозак пусть удмурты выделят. Либо через Агрыз, либо через Балезино. Лучше через Балезино, там как раз поезда к нам ходят. Можно будет договориться, чтобы никого не выделять.
        Этапировать можно было двумя разными способами. Либо с попутным вагонзаком, благо они ходят полными только в одну сторону. Либо — выделять двоих сотрудников для конвоирования, оформлять им командировку, а в дороге эти сотрудники на грудь примут да что-нибудь отмочат, а ты отвечай…
        — Договаривайся, попутным. Позвони удмуртам, договорись, чтобы автозак к станции выслали. Организуй, в общем.
        — Есть.
        — И скажи там… пусть этого … Чередниченко ко мне в кабинет дернут.
        — Есть.
        — Иди… делай, в общем.

* * *

        Чередниченко выдернули через пятнадцать минут — быстро по меркам зоны, где конвою приходится вести заключенного через множество постов и решеток. Людей не хватало, Чередниченко не считался опасным — поэтому его конвоировал только один конвоир, а не два как по инструкции.
        — Товарищ подполковник, заключенный Чередниченко…
        — Свободен — оборвал конвоира кум — дверь за собой закрой. Понадобишься — позову.
        — Есть!
        Конвоир с шумом закрыл дверь, заключенный остался посредине кабинета. Среднего роста, с неприметным лицом, в обычной серой телогрейке и шапке, он входил в касту «мужиков» и был типичным мужиком — на вид. Но это было на вид…
        — Садись — сказал кум — в ногах правды нет.
        Заключенный пододвинул к себе стул, сел, стараясь не шуметь — мало ли в каком кум настроении. Кум же готовил чай, для этого у него были два кипятильника и две большие кружки. В них он сыпанул по доброй жмене качественной индюхи[213 - Индюха — индийский чай, считай, что валюта в зоне.], долил воды и врубил кипятильники. Чай был из изъятого, но кум его домой не таскал — обычно приглашал зэков и беседовал с ними по душам под добрый чифирек. Получается что, по крайней мере, половина изъятого при шмонах чая доставалась-таки зэкам.
        — Ты кто такой?  — сказал он как бы вскользь.
        — Чередниченко Иван Владимирович, осужден по статье…
        Кум поморщился, махнул рукой
        — Ты мне по мозгам не езди. И без тебя полно желающих проехаться. Ты мне ответь по простому, Чередниченко — кто ты такой?
        — Мужик я, гражданин начальник. Нешто не знаете.
        — Мужик…  — кипятильники были хорошие, мутное варево уже булькало в кружках — да вот не знаю, какой ты, Чередниченко… мужик. Может статься что совсем и не мужик…
        Кум отключил кипятильники, перенес пышущие жаром кружки на стол, одну поставил перед собой, вторую — на край стола, для зэка
        — Благодарствую, гражданин начальник
        Чередниченко взял кружку, глотнул обжигающий, терпкий до ломоты зубов напиток. Кружка кума осталась стоять на столе.
        — Вот все не могу вас понять, зэчье — сказал кум — как вы кипяток то глотаете. Вкуса ж никакого нет, только глотку обжигает.
        — Так на улице на морозе то тридцатиградусном поваландаешься — оно и кипяток из чайника полетит.
        — То-то ты на морозе заваландался! В промзоне — Ташкент, без ватника ходить можно.
        — Это так…
        Подождав пока немного остынет, за свою кружку взялся и кум.
        — Вот скажи мне, Чередниченко — неторопливо сказал кум — что тебя так дергают? Всем то ты нужен.
        — А того я не знаю, гражданин начальник. Мое дело малое — сидеть и дни считать.
        — Так и сиди. Что ж ты всем нужен то?
        — Не знаю — Чередиченко ушел в себя
        Раздражаясь, кум глотнул из кружки, на мгновение закрыл глаза, ощущая, как по телу разливается блаженная легкость и тепло. Не будь чифиря — ни одну коммунистическую стройку не огоревали бы.
        — Ну, будет. Пришел запрос. Опять тебя этапировать просят. На сей раз в Ижевск. Ты чего в Ижевске то сумел натворить?
        — Не знаю. Приеду — там и скажут.
        — Может и приедешь. А может — и нет. Интересный ты человек, Чередниченко. Киев, Москва, Сочи — теперь вот Ижевск. Ты как гастролер блатной, где только не побывал. Ты где, говоришь, служил?
        — ХОЗУ МВД СССР, гражданин начальник.
        — А сюда зарулил?
        — Девяносто вторая.
        — Хищение госимущества. Это что же ты такого похитил, Чередниченко?
        — Так в деле же есть, гражданин начальник
        — А ты мне словами, словами скажи!
        — Строили здание центрального аппарата. Ну я и вынес… плитку там, еще чего… Два унитаза. На рынке их и толкнул.
        — Плитку значит… И два унитаза…
        Кум глотнул чифиря
        — Ты в каком отряде?
        — В третьем.
        — Чурбанов — у вас там?
        — У нас.
        — И что скажешь?
        Кум был внимательный, потому что это было его профессией. Хоть Чередниченко всеми силами постарался не показать — но кое-что кум понял.
        — А что сказать. Пашет — как и все.
        — Пашет, говоришь… Ты вот что, Чередниченко. Я давно за тобой наблюдаю Человек ты дельный. Хочешь, бригадиром сделаю?
        — Нет.
        — Почему?
        — А зачем оно мне?
        — Зачем… На УДО[214 - УДО — условно-досрочное освобождение.] быстрее вырулишь.
        — А зачем мне УДО. Звонком откинусь.
        — Звонком? Ты что, под блатного косишь?
        — Нет, гражданин начальник. Нечего мне делать на воле.
        В кабинете было довольно прохладно, чифирь уже остывал.
        — Звонком… Ну, смотри, звонком так звонком. Только вот что я тебе скажу, Чередниченко. Ты напрасно так со мной, я мужик правильный, и что бы тут ни было сказано — за пределы не выйдет, тут и умрет. И ты я вижу — мужик правильный. Готовься к этапированию.
        Кум нажал на кнопку звонка, вызывая конвой.
        — И вот чего еще… Удачи.
        Чередниченко криво усмехнулся
        — Благодарствую. Гражданин начальник.
        По коридору глухо стучали сапоги спешащего конвоира.

        Москва, Кремль

        30 МАЯ 1987 ГОДА
        Как ни странно — маршал Советского Союза, Сергей Леонидович Соколов уже ничему не удивлялся.
        Например, тому, что произошло то, что произошло. Собственно говоря — он был готов к тому, что нечто подобное произойдет. Он не знал что именно- но к чему то подобному был готов. Готов к тому что предатели сделают свой ход.
        Это называется — теория заговора. Сложно объяснить что это такое… Вот представьте себе человек. Он служит в армии и живет в самом сильном государстве мира. Неважно, на какой должности служит — главное служит хорошо. Весь мир для него прост и понятен: командиры, подчиненные, денежное довольствие, задачи которые он должен выполнять. Он знает всю часть и все в части знают его и ни он ни о ком плохо не думает, ни о нем плохо не думают.
        ВА теперь представьте, что вдруг выясняется, что его… скажем непосредственный командир, который командует много лет, которого он знает как облупленного и которого побаивается — выясняется, что он предатель. И в течение многих лет он обдуманно предавал Родину.
        Поверит ли этот бедняга теперь кому — нибудь? Не думаю. Теперь сознание его будет видеть врага уже в каждом, он больше уже никому не сможет открыться, никому больше не сможет доверять. Его мировоззрение с этого момента поменяется полностью. Вот это вот и произошло — не сразу, но произошло — с министром обороны СССР, маршалом Сергеем Леонидовичем Соколовым.
        Парясь в «предбаннике» — политбюро заседало на втором этаже, рядом с кабинетом И.В. Сталина — он вспомнил один эпизод, которому тогда он не придал особого внимания — но который представал теперь совсем в другом свете. Это было три недели назад, на Политбюро обсуждали соотношение сил в Европе, потому что намечались две важные встречи: у Шеварднадзе с госсекретарем США генералом Александром Хейгом и у самого Соколова — в Берлине должна была состояться встреча министров обороны стран — членов Организации Варшавского Договора. Собственно говоря, его сейчас с нее и дернули, не дав выполнить всю программу двухсторонних рабочих встреч.
        Четырехзвездный генерал Хейг, бывший главнокомандующий силами НАТО в Европе в процессе подготовки визита недвусмысленно намекнул, что будет рад обсудить один щекотливый момент, который не дает советско-американским отношениям разрядки двигаться дальше. Речь идет про силы ОВД — их слишком много на европейском ТВД, они как глыба нависают над силами НАТО. Мало того, что у каждой страны — члена ОВД есть собственные вооруженные силы и неплохие — так еще и три группы советских войск тут как тут, каждая из которых, особенно ГСГ вполне способна в одиночку защитить средних размеров страну. Неплохо было бы подсократить. Мидаки — а сотрудников МИД под командованием Шеварднадзе теперь так часто называли — естественно ухватились за слова американского генерала. Недолго думая, Шеварднадзе вынес вопрос на Политбюро…
        Тогда то они и схватились — насмерть. Шеварднадзе поддержал Горбачев — новое мышление, экономия средств, разрядка напряженности. Мы в глупом положении — сначала объявляем о демократизации и разрядке, а потом потрясаем оружие, надо лишить военных монополии на подготовку военного бюджета. Министр, вызванный для доклада сделал совсем не то что от него ожидали — он жестко возразил генеральному секретарю, без подготовки, с цифрами в руках доказав, что никакого превосходства в численности на Европейском ТВД у нас нет. Есть превосходство в узкой полосе — ГДР-ЧССР и то всего на сто семьдесят пять тысяч человек. Дальше — никого превосходства до самого Урала нет. И если уж генерал Хейг решил пойти нам навстречу — пусть сделает добрый жест уберет из Европы американские экспедиционные части и американское ядерное оружие, которого там полно. Вот тогда это будет — истинная разрядка.
        Маршал Соколов посмотрел на стену. Когда за этой стеной работал Вождь — он даже не думал, что когда-нибудь попадет сюда. Говорили, что Иосиф Виссарионович очень уважал людей, которые без подготовки сыпали цифрами и могли экспромтом ответить на любой поставленный вопрос. А вот тогда, на Политбюро — его жесткое и во многом неожиданное выступление не оценили. Яковлев отмолчался — он всегда отмалчивался в таких случаях, когда ничего не понятно, Шеварднадзе что-то гневно бубнил по-грузински. Горбачев привычно взял сторону посредника: «завтра этот вопрос рассмотрим. Не надо рубить с плеча, надо разобраться».
        Разобрались…
        Вместе с ним были него подчиненные. Иллюзий насчет того зачем их сюда выхвали — никто не питал. Маршал Колдунов, генералы Царьков, Бражников, Мельников, полковник Москалев — начальник ЦПК. Уже в новостях, вечерних, вышедших в тот день бахнули: «Полет не был пресечен».
        А как, позвольте спросить — пресекать!? Хорошо, сами во многом виноваты — многочасовой бардак на ЦПК нельзя оправдать! Но смотрите: самолеты поднимались на перехват шесть раз, в двух случаях перехватчики нашли цель. И что? Ну, хорошо, на самой границе перехватчик потерял цель в облачности? А второй? Что делать второму — стрелять по Москве? Или, может быть — засандалить ракетами Р-300, чтобы на минимальной высоте, прямо над головами дачников взорвались? Хорошее слово — пресекать. Хорошее — потому что неконкретное. Как все тогда получили когда тот Боинг «ссадили». И ведь много в той истории было непонятного, ой как много. Маршал беседовал с людьми, которые до сих пор утверждали что пуск был произведен по RC-135, американскому самолету — разведчику, а не по Боингу. И И какая разница: за два года до этого семьсот седьмой в Карелии на лед оз6ера посадили: государственные награды, а тут…
        В дверях появился Черняев — помощник Генсека.
        — Проходим, товарищи!
        Судилище собралось почти в полном составе. Во главе стола протирает очки Горбачев. Ерзает на стуле Шеварднадзе, что-то пишет в блокноте Яковлев, молча смотрит перед собой на стол Романов — от этого можно ждать какой-то защиты, заместитель председателя Совета Обороны, курирует в Политбюро военку. Заведующий отделом административных органов ЦК, явный признак приближающейся расправы, иначе бы не стали два второй эшелон. Анатолий Иванович Лукьянов, пять месяцев назад сменивший бессмертного Савинкина Николая Ивановича. Пока лично плохо знаком, по отзывам — мразь мразью, скользкий как угорь. Если Савинкин старался одернуть- то это наоборот стравливает, дирижирует. Лушин, первый зам… старается не смотреть в их сторону, понятно будет делать доклад. В таких случаях это всегда бывает — ставят делать доклад первого зама, а не министра. Чебриков, с папкой, надел очки и что-то читает — понятно, еще один докладчик… нет Алиева, Рыжков[215 - Почему то многие считают Николая Ивановича Рыжкова порядочным человеком, считают что было бы лучше, чтобы первым президентом России стал он, а не Ельцин. На самом деле, если
беспристрастно разобраться — мало, кто сделал для развала страны столько же, сколько Николай Иванович Рыжков.], Соломенцев…
        — Садитесь, товарищи…
        Черняев устроился у бокового столика вести протокол.
        Сегодня вел Горбачев, что было необычно — по обычаю вел Громыко, который тоже тут был, но молчал.
        — Товарищи, давайте приступим. Текущий момент, требует от нас принять незамедлительные меры по наведению порядка в армии. То что произошло буквально два дня назад здесь, в центре Москвы — совершенно недопустимо, это ставит под сомнение способность Советского союза защищать себя в принципе! Но прежде чем предпринимать какие-то меры — нужно разобраться в сути произошедшего. Слово имеет товарищ Лушев.
        Выступали с трибуны — невысокой, потемневшей от времени. Вообще обстановка в кабинете была больше старой, чем торжественной и классической. Генерал армии Лушев, бывший командующий ГВСГ, из танкистов — среднего роста, с острым, худым лицом, редкими седыми волосами на трибуне чувствовал себя неуверенно, мялся. Текст читал по бумажке…
        — Товарищи, относительно произошедшего 28 мая этого года проникновения нарушителя госграницы, гражданина ФРГ Руста… Матиаса и посадки его в городе Москве могу доложить следующее. Руст взлетел с аэродрома в Финляндии, направляясь на запад, над Балтийским морем он сделал резкий разворот и направился к государственной границе СССР, имея намерение ее нарушить и проникнуть в воздушное пространство СССР.
        Маршал Соколов по стилю текста сразу понял — писали в КГБ. Собственно говоря — сам Руст сейчас находился в Лефортово, с ним работали сотрудники КГБ.
        — В 14.10 Руст был засечен выносным радиолокационным постом одного из подразделений 14-й дивизии ПВО. Дежурный поста своевременно выждал информацию о нарушителе на зал боевого управления полка, но оперативный дежурный, майор Черных в нарушение инструкции только через 17 минут выдал данные на пункт боевого управления 14-й дивизии ПВО. В свою очередь, командир 14-й дивизии ПВО, генерал Кромин ввел в заблуждение оперативного дежурного командного поста ПВО, а посты 14-й дивизии ПВО в это время потеряли цель. Примерно в 14.21 была обнаружена другая цель, с совершенно другими характеристиками: курсом, скоростью, высотой — однако, дежурный офицер радиотехнического дивизиона произвольно поставил ей номер 8255 и приступил к ее сопровождению. Тем самым он допустил ошибку позволившую нарушителю государственной границы проследовать дальше по маршруту.
        Все равно — козел. Хоть и читает по написанной в КГБ бумажке — но читает ведь! Похоже, сегодня день Чебрикова — вот почему он не взял первым слово. Хочет нанести завершающий удар, покуражиться, отыграться за все…
        — В четырнадцать тридцать две самолет был случайно обнаружен дежурной парой истребителей ПВО
        — То есть как это случайно…  — заговорил Колдунов, но его сразу перебили
        — Александр Иванович… у вас будет время высказаться, товарищи, возможность высказаться будет дана всем. Не отвлекаем докладчика
        Горбачев разом прервал Колдунова, не дал отклониться от где-то утвержденного сценария. Лушев, получив одобряющий кивок генерального секретаря, продолжил нудно читать…
        — Несмотря на то что самолет нарушителя был обнаружен, ни командир авиаполка, ни командир дивизии, отвечающей за этот сектор ПВО не только не сделали ничего, чтобы воспрепятствовать дальнейшему полету нарушителя, но и приказали летчику ПВО сажать свою машину и прекратить преследование нарушителя.
        А если бы приказали сбивать? Сами бы потом и отвечали за сбитие гражданского самолета. А если бы оставили летчика в воздухе — потом бы отвечали за летное происшествие с потерей самолета, а учитывая погоду — возможно и самого летчика.
        — В четырнадцать сорок, самолет-нарушитель вошел в сектор ответственности пятьдесят четвертого корпуса ПВО, в нарушение инструкции об организации боевого дежурства самолет не был передан, не было сообщено о его статусе. В 15.00 оперативный дежурный командного пункта 54-го корпуса ПВО отдал незаконный приказ присвоить всем летательным аппаратам, находящимся в секторе признак «свой» и снять их с сопровождения, а руководителя расчета автоматизации подразделения, отказавшегося выполнять незаконный приказ, отстранил от боевого дежурства. Он же, дабы скрыть свою вину по мере выхода цели из своего сектора ответственности, передал ее оперативному дежурному находящегося дальше по маршруту следования нарушителя второго корпуса ПВО с отметкой «свой» и указанием на то что цель представляет собой стаю птиц. Он же ввел в заблуждение оперативного дежурного Центрального командного поста ПВО. В то же время в центральном командном посту ПВО ни находившийся там оперативный дежурный, ни заместитель начальника штаба войск ПВО не предприняли мер к пресечению полета нарушителя, а оперативный дежурный полностью утратил
контроль за обстановкой в воздухе.
        Соколов скосил глаза на белого как мел Колдунова. Переживает… жаль мужика, сердце не железное. Что же это за упыри пошли такие… с судилищами. Когда это началось? Ведь даже при Брежневе — он точно помнит — таких проработок не было. Вызывали в ЦК к заведующему сектором или отделом — там и пропесочивали как… Могли тут же и с должности снять — но все это наедине. А тут…
        — Дежурный второго корпуса ПВО, при принятии неопознанной цели на сопровождение в нарушение инструкции не потребовал передать полную информацию по цели. Так же он зарегистрировал цель как свою, поднял на перехват истребители — но когда те не нашли цель — ничего не предпринял.
        Все таки КГБ писало. Зарегистрировал цель как «свою» — и тут же поднял истребители на перехват. Бред…
        — Таким образом, проявленная на всех уровнях системы управления ПВО страны халатность, недобросовестное отношение дежурных офицеров сразу нескольких частей и соединений ПВО позволило воздушному хулигану из ФРГ долететь до Москвы создать предпосылки к аварийной ситуации в аэропорту Шереметьево и в конце концов, облететь Кремль и приземлиться на Красной площади.
        Докладчик посмотрел на Чебрикова. Точно!
 &nbs