Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Алмазная Анна: " Мишка На Севере " - читать онлайн

Сохранить .
Мишка на севере Анна Алмазная

        Маленькая деревенька. В ней — новых два обитателя. Скромная девочка и ее пьяница-отец, «золотые руки». Сосед-мальчик, которому стыдно водиться с носящей чужие обноски девчонки. И первая влюбленность, которая может перерасти во что-то большее.

        Алмазная Анна
        МИШКА НА СЕВЕРЕ

        Оля хлопнула входной дверью, швырнула сумку в угол, сорвала с себя куртку и начала зло расшнуровывать высокие, до колен сапоги.
        Что ж, опять дочка не в духе.
        И опять из-за Андрея — в ее возрасте девчонки выглядят как тайфун только из-за своих парней. Только из-за них может «нечаянно» размазаться тушь на щеках, растрепаться волосы, искусаться до крови губы.
        Только из-за парня может пятнадцатилетняя девочка влететь на кухню и, забыв о диете, полезть в холодильник за давно забытым куском пиццы.
        Только из-за него, любимого, может она не поздороваться с родителями.
        Сидевший в углу кухни Коля понимающе хмыкнул, закрываясь вечерней газетой. Спрятался за городскими новостями, гороскопом и спортивными достижениями. Долго он не выдержал. Стоило Оле сесть за стол с куском пиццы на тарелке, как муж спросил… но не дочку, а меня.

        — Помнишь о том письме?
        Оля вздрогнула. Мне стало муторно. Сметливая дочурка сделала именно то, что ожидал от нее Коля — оторвалась от калорийной пиццы и уставилась на меня, любимую. Этот взгляд означал только одно — нет, милая, теперь я от тебя не отвяжусь, а историю услышу. В состоянии «на ком бы сорваться после ссоры с Андреем» на снисходительность можно было не рассчитывать.
        — Помню,  — вздохнула я.
        — Мама…  — ожидаемо забыла Оля.  — Мам, расскажи… мама!
        — Твоя мама не любит рассказывать о том дне. Давай я расскажу?
        Я кивнула. Оля все равно не отвяжется, а Коля никогда еще не был так откровенен. Мы с ним как бы сговорились не вспоминать прошлое, не думать о том, что было до того дня… когда Коля приехал в город учиться и пришел в мой дом с цветами. Улыбнулся тепло, чуть стеснительно, и просто сказал:
        — Алина, это я.
        «Это я» могло быть кем угодно. А я узнала. Повисла у Коли на шее, уколовшись о розы в его руках, и вдруг поняла… не всегда детская любовь бывает глупой и наивной.
        — Знаешь, Оля,  — начал мой муж,  — никогда не любил я школу.
        Как и ты. Но то первое сентября, в пятом классе ждал с нетерпением. Маялся все лето, считал дни. А когда наступил первый учебный день, я пришел раньше всех, застыл у окна, ждал.
        Шел дождь. Понемногу в школу начали входить ученики, учителя, все в красивых одеждах, с по-праздничному радостными лицами, чуть мокрые, довольные… с цветами. Я тоже держал в руках цветы. Пушистый букет из осенних астр. Но не для учителей, для девочки…
        — Папа, от тебя не ожидала!
        — Да я и сам не ожидал. Стоял как дурак на школьном крылечке, срывал с цветов лепестки, собирал их в кулак, и все смотрел и смотрел на дорогу. Я ждал свою милую, задорную, чуть грустную Алину. Свою подружку… не дождался.
        Прозвучал первый звонок. Разбежались по классам ученики.
        Стало тихо. Очень тихо. И только тут я понял, что ты не придешь, вышел под дождь, положил цветы на школьную скамейку и поплелся по пустым школьным коридорам.
        Открыл дверь в наш класс, ожидал выговора, даже жаждал его.
        Понимаешь? Ничего не понимаешь… Когда плохо, любой крик, пусть даже учителя, кажется милым пустячком. Страшнее всего — одиночество. А мне было действительно плохо…
        Как ни странно, не одному мне.
        Весь класс сидел тихо, опустив глаза в парты. Никогда не слышал такой тишины. И как никогда хотел, чтобы кто-то что-то сказал. Пусть даже накричал. Но все молчали. Молча кивнул мне стоявший у доски директор. Молча показала на мою парту Анна Петровна. Молча забрал со стула портфель мой сопартник.
        Молча подошел директор к моей парте, положил на стол листок.
        Обычный листок с драными краями, вырванный из школьной тетрадки.
        А на нем — написанные крупными, корявыми буквами слова…
        А потом тишина… она как бы загустилась. Недобрая, с шелестом дождя.
        И вдруг я понял, все смотрят на меня. Чего-то ждут.
        — Прочитай!  — приказал директор.
        Только тогда узнал я на листке твой почерк… И прочитал… вслух. Голос мой срывался, а когда я прочел два слова:
        «Пращайте, Алина», не выдержал… руки мои задрожали, листок плавно полетел на свежепокрашенный пол, и я выбежал из класса.
        Пулей.
        — Мама, что было в письме?  — заныла Оля, и я осторожно убрала из-под ее носа тарелку с пиццей, заменив ее тарелкой с морковным салатом. Оля даже не заметила. Она мяла в руках салфетку и пыталась поймать мой взгляд.
        Но поймала не она. Коля. Мой муж, друг, защитник. Человек, который всегда поймет, всегда поддержит, всегда рядом…
        — Мама расскажет, если захочет.
        — Это было глупое письмо,  — ответила я, чувствуя, как кровь заливает мне щеки.  — Я была глупой девчонкой, и более никем.
        — Глупой?  — усмехнулся Коля.  — Вот уж не преувеличивай!
        Письмо твое печатали в школьной газете, повесили на стене школы, как напоминание.
        — Напоминание чему?  — поинтересовалась Оля.
        Я поднялась, налила воды в электрический чайник, поставила его на подставку и нажала кнопку.
        — Что к людям надо относиться как к людям, а не как к животным.
        — Мама! Покажи мне то письмо…
        — Может, позднее…
        — Расскажи нам…  — вдруг сказал муж.
        — Расскажи что?  — удивилась я, доставая из буфета диетическое печенье.
        — Расскажи мне, почему ты тогда уехала. Почему не простилась? Почему никогда не написала?
        — Коля…
        — Мама, расскажи,  — попросила дочка.
        Я села на табурет возле дочери и тихо начала, старательно подбирая слова:
        — Бывает, когда о других думаешь больше, чем о себе. Когда кого-то любишь больше, чем себя. А я… Я тогда именно так любила своего Кольку, и думала, что поступаю правильно. Некому было объяснить, что это не так — отец погряз в пьянке, мама…
        — Алина, не стоит,  — рука мужа легла на мою ладонь, согревая ее своим теплом.  — Если тебе тяжело, то, право, не стоит…
        Я подняла взгляд, посмотрев на дочь. Глаза ее светились сочувствием и интересом, муж поднял руку и смахнул с моей щеки нечаянную слезу. Воцарилась тишина. Тишина квартирная, городская — когда шумно ругаются за стеной соседи, орет под окном кот, визжит тормозами машина, потрескивает холодильник и свистит чайник.
        Щелкнул выключатель. Оля поднялась с табурета, подняла чайник и разлила кипяток по кружкам. Молодец, девочка, запомнила — мне фруктовый, отцу черный, а себе — зеленый.
        — Какая же я глупая,  — сказала я, согревая о кружку руки,  — так быстро начинаю плакать.
        — Ну-ну, красавица,  — усмехнулся муж.  — Для чего ж я у тебя есть? Чтобы утирать слезы.
        — Я знаю. Ты ведь и тогда утирал. Помнишь, как сидели мы иногда вечерами на нашем месте у реки, как смотрели на темневшую воду… а я боялась идти домой. Не хотела видеть грязи, чувствовать запах застоявшегося алкоголя, засыпать в слезах.
        Коля, я чувствовала себя бесконечно одинокой, глупой, но рядом с тобой было так спокойно. Ты всегда заставлял меня улыбнуться, всегда находил теплое слово, всегда был рядом…
        — Так что же случилось?
        — Шумела за окном весна, переходящая в лето. В открытое окно залетел майский жук. Он мешал мне сосредоточиться на контрольной, и я никак не могла сложить друг с другом числа, никак не могла получить правильный ответ… и тут ты швырнул мне бумажку.
        Ты же знаешь, я не любила списывать, но в тот день мне так хотелось получить хорошую оценку, так хотелось выделиться хотя бы этим… И я украдкой развернула бумажку, чтобы списать пример. А тут…
        — Тут подошла к твоей парте Анна Петровна, начала приглядываться…
        — … и ты тот час же встал и сказал, что закончил…
        — … чтобы ты успела спрятать бумажку…
        — … я успела! А ты вышел раньше, чем предполагалось…
        — … я тебя ждал…
        — … а я пришла…
        — Нет!
        — Да!
        Коля умолк, посмотрел на меня пытливо, оценивающе, а потом прошептал:
        — Рассказывай.
        Я посмотрела на Олю. Обычно бойкая девочка сидела тихо, как мышка. Наверняка, боялась, что ее выгонят, не позволят дослушать. Да как я могла… не позволить? Есть два человека в этом мире, которым я могу позволить все — даже заглянуть ко мне в душу. В те места, куда я и сама заглядывать боялась…
        — Я шла по тропинке. Помнишь, той, что спускалась к реке.
        Было жарко. Цвела черемуха, пел ручеек, падали в воду белоснежные лепестки. Солнечный свет, отбиваясь от волн, слепил глаза.
        Я стояла на нашем месте, у плакучей ивы, и ждала тебя. А ты все не шел…
        И тут я услышала шум. Побежала по тропинке. Торопилась… Не успела.
        Ты стоял на коленях в луже. Сплевывал кровью, размазывал грязь по лицу, почти плакал. Я тебя понимала — новый костюм, который привез тебе отчим из города. Праздничный, который ты надел на важную контрольную — он был испорчен. Разорвался один рукав, другой был безнадежно испачкан, возле лужи лежала выдранная с мясом пуговица…
        Сашка открыл твой ранец и высыпал прямо к грязь линейку, ручки, карандаш… и листок с оценками, который должны были подписать твои родители.
        — Ты видела.
        — Видела и слышала. Как Андрей крикнул, чтобы ты не смел помогать оборванке. Как Левка пнул тебя в грудь, и ты закашлялся, повалившись в лужу. Как Мишка схватил тебя за волосы, ударив коленом в грудь. И я не выдержала, убежала…
        — Зря убежала,  — зло прошипел Коля.  — Я озверел. Выкупал Сашку в той же луже, вмазал Мишке так, что он едва зубы насобирал, а потом… потом они все удрали. Представляешь? Они удрали! С криком «псих!» Псих, я и был психом. Смотрел на свою одежду и думал, а что будет, когда ты меня таким увидишь? Думал, что опять разревешься, будешь говорить девчоночьи глупости, ныть… Я побежал переодеваться. Думал только о тебе!
        Проскользнул в сарай, натянул на себя рабочую робу и ждал до вечера у ручья.
        — А я не пришла… я пришла к тебе домой…
        — Почему не постучала в окно? Я бы вышел…
        — Я стучала, но тебя не было. Тогда я прокралась к окну в общую комнату и увидела… как отчим отхаживает тебя ремнем. Мне было так больно, стыдно. Ведь все это из-за меня, не понимаешь, по моей вине! А твой старший брат прошипел тогда еще: «И все это Алинка». Оттащил от тебя отчима… Что он сказал? «Убьешь же, слышишь, убьешь дурака!» Ты сидел в углу, дрожал от страха, натягивал разорванные штаны…
        — Димку послушала! Глупая моя! Димка ж потом первый к твоему дому ходил, хотел твоего батю образумить, а вас уже не было…
        — Я плакала… бежала домой, как безумная. Влетела на сеновал, и все выла, выла, выла… целую ночь. А потом, когда начало светать, я увидела ту веревку.
        — Алина!
        — Петлю… а под ней табурет.
        — Алинка, ты же шутишь!
        — Я всунула в нее голову…
        Воцарилась тишина… Я уже не смотрела ни на мужа, ни на дочь, а лишь собиралась словами. Вспомнила, как пахло тогда гниющее сено, как шумел по крыше дождь, и капли через прохудившуюся крышу капали мне на волосы. Одна скатилась по щеке, как слеза, своих слез у меня уже не было. А потом, потом я как одурела. Взобралась на табуретку, сунула голову в петлю….
        Табурет выскользнул из-под ног неожиданно легко. Одним толчком. Под ногами пустота. В душе — пропасть. И никакого страха, только уверенность.
        — Алина!
        Его руки подхватили меня под колени, подняли вверх. Нос уперся мне в живот, я покачнулась, чуть не перелетев через голову спасителя.
        Остановила все та же петля. Схлестнула шею, сдавила, да так, что я не могла дышать. Захрипела.
        И тут отец закричал. Громко, безнадежно!
        На крик прибежал сын соседа. Мокрый, бледный, встал он на табурет, дрожащими руками перерезал петлю, нечаянно поцарапав мне шею…
        Дал мне возможность дышать.
        А отцу прижать меня в себе.
        Ударил в нос запах алкоголя, но отец не был пьян. Глаза его были трезвыми, ясными… а на моих щеках вновь появились слезы.
        Не мои.
        — Алина! Д-у-у-у-у-р-а-а!
        Пахло сеном. Гниющим сеном… а по прохудившейся крыше стучал дождь.
        — Меня спас отец,  — усмехнулась я, переводя дыхание.  — Позднее он рассказал, что сам соорудил петлю в пьяном угаре.
        Хотел повеситься, да спьяну петлю повесил слишком низко. Голову всунул, а ногами землю достал…
        С горя он пошел выпить. Когда проснулся, уже начинало сереть перед закатом, выпивка кончилась, голова болела, а повеситься все так же хотелось. Вот и пошел он… умирать.
        Вошел в сарай и увидел меня…
        Представляете, впервые за много лет он протрезвел.
        По-настоящему. И навсегда.
        Собрал вещички, да там и собирать-то было нечего, запер дом, повел меня на первый автобус…
        Только в то утро смирился он со смертью мамы.
        И все из-за, как он говорил, фигурки дочери, висящей в воздухе. И покачивающейся вправо-влево, влево-вправо… Купил себя маятник, чтобы всегда помнить. И помнил, верьте мне! Ночами просыпался с криком, бросался к моей кровати, прижимал меня к себе и вдруг начинал плакать. Шептать, что если не будет меня, то и жить ему будет незачем…
        Умер же он спокойно, тихо… во сне. С улыбкой…
        — А письмо?  — прошептала Оля.
        — Письмо… После того сарая я долго не могла разговаривать.
        Жила в своем мире, в пропасти. В нее я свалилась… когда из-под ног исчезла табуретка. А когда очнулась, села за стол и написала то письмо. Все написала. Все, что чувствовала. И после смерти матери, и когда надо мной издевались одноклассники, и когда я приходила домой, а там пьяный отец… и когда засыпала со слезами, моля только об одной — не проснуться завтра. Незачем было просыпаться. И как мне больно, и как плохо, и как тошно… а мне стало легче, слышишь? Гораздо легче.
        Только все отшибло, все. Я помнила только маму, Олю, мою сестру, а школу, деревню, забыла… и тебя забыла, Коля. Забыла на целых восемь лет…
        Когда увидела на своем пороге, узнала сразу. Не поверила своим глазам и вдруг почувствовала… радость. А ведь думала, что все, оставшееся там — мне не нужно. Это словно отрезанный ломоть, нет этого. А нет. Есть!
        — Мама, мама, что ты, не плачь, все хорошо, слышишь!  — вдруг прошептала Оля.  — Мамочка…
        — Ну не все так было плохо, дочурка,  — слабо улыбнулась я.  — Когда я приехала в деревню, да, все было плохо. Новый класс меня не принял. Из меня сделали дурочку, над которой было так здорово поиздеваться. Поначалу я была дикой, как звереныш. А какой я могла быть? У меня остался только отец, после смерти моей матери и Оли, он сильно запил. Потерял работу. Мой дядя над ним сжалился, подыскал ему место слесаря в старенькой, деревенской школе. Отец-то мой с золотыми руками был, все сделать мог, даже пьяный. И делал… получал деньги и пропивал их. Месяц за месяцем, год за годом.
        Я выросла из своей одежды, а новой купить было некому.
        Вмешалась соседка, отдала мне вещи своей подросшей дочери. Дочка та была меня гораздо толще, вещи висели на мне мешком, и вся школа знала, что я ношу чужие обноски. Меня высмеивали. Я не сопротивлялась. За два года я привыкла к одиночеству…
        Знаете, где лучше всего пережидать одиночество? На кладбище.
        Там всегда тихо, спокойно. Я любила кладбище. Знала каждый уголок и выбрала себе могилку, самую отдаленную, за покосившейся оградкой. Там было написано Алина Репина. Почти как я. И возраста моего.
        — Помню я, это ровесница мамы,  — прошептал Коля.  — Утонула, когда ей было десять лет.
        — Я считала ее своей подругой. Разговаривала с ней, вглядывалась в ее фотографию, и думала, что было бы здорово лежать с ней рядом. Спать и видеть сны под ковром из бессмертника.
        А однажды, когда на кладбище падали первые листья, я услышала эхо своего плача. И увидела мальчишку, что стоял перед свежей могилой и что-то бормотал через слезы.
        — Помню,  — прошептал Коля,  — у меня как раз недавно умер отец… упал на моих глазах — сердечный приступ. А мать вскорости привела отчима.
        — Мальчик обернулся ко мне, и я узнала своего одноклассника, хотела убежать…
        — … а я не дал…
        — … улыбнулся так добро, ласково, протянул руку…
        — … боялся, что ты уйдешь. Расскажешь всем о моих слезах…
        — … а я не ушла. Остановилась, как вкопанная.
        — И мы разговорились. Я и не знал, что ты такая…
        — Какая?
        — Добрая. Веселая. Что с тобой интересно.
        — И мы стали друзьями… на целых два месяца.
        — Пока меня не высмеяли, и я не испугался.
        — Папа, ты испугался?
        — Малой был, да глупый! А тут целый класс и против меня одного. Из-за девчонки. Ну я и струсил… избегал ее целый месяц, представляешь. Пока Алинка мне на Рождество варежки не подарила. Пришла вечером под мой дом, красная такая, от мороза ли, от стыда ли, не поймешь. А глазенки-то горят, как звездочки.
        Ну всунула она мне те варежки, прошептала, что б не мерз, и убежала…
        — Мамин свитер распустила. Все равно дырками пошел, моль местами поела… я крючок нашла, баба Маша показала мне, как правильно, ну и связала, как умела…
        — Нормально умела. А я долго на крыльце стоял, смотрел в сторону твоего дома и не знал, что сказать, что сделать.
        Стыдно-то как стало! Аж до безумия. До слез. Она для меня варежки связала, а я? А я что сделал? У старшего брата выпросил на Новый Год Алинке конфет, целую пригоршню… принес. Говорю, глаза закрой, руки лодочкой сложи. И высыпал. Та глаза открыла и в истерику, Оль, представляешь? Плачет, а я стою, как дурак, а что делать не знаю.
        — Ты конфеты-то принес какие?
        — «Мишку на севере». Чем тебе мишка-то не угодил? Я ведь так и не спросил, боялся. Тем более, что Алинка вдруг конфеты из рук выпустила, и мне на шею. Выть! Шепчет гадость какую-то… Не виноватая она, не виноватая. А в чем виноватая, кто ж ее знает.
        Я после этого и спрашивать боялся. До сих пор боюсь…
        — И правильно делаешь, что боишься, я и сама боюсь… «Мишка на севере» была последней конфетой, какую я дала сестре…

        Чай уже остыл. Я взяла с вазочки варение и, надкусив его, погрузилась в воспоминания…
        О такой погоде мама говорила «черти женятся». Помню, я в детстве стояла у окна часами, стараясь разглядеть в гонимом ветром снеге очертания черта жениха и чертовки невесты.
        Иногда я их видела. Черт-жених щерил черные зубы, а чертовка кокетливо поправляла серый плащ и кидала в окна пригоршни снега.
        А я смеялась. Не достать меня чертовке, не прошептать мне на уши недобрые слова, не запорошить снегом…
        На улице было не так смешно. Скользко, холодно, и снежинки кололи щеки, лезли под воротник, таяли на ресницах, как слезы.
        Снег, везде снег. Идти по нему тяжело, снег набивается в сапоги через вверх, тает, мочит ноги… Лепится к пальто, делает его тяжелым… сбивает дыхание холодным ветром.
        С облегчением зашли мы под крышу остановки.
        Я стояла спиной к маме и Оле, смотрела на снежные хлопья.
        Тут, под крышей, под светом фонарей, снег казался даже красивым.
        Кружил, переливался искорками, играл с ветром.
        Оля вдруг заплакала, она часто плакала. И я научилась различать ее плач. Научилась понимать, когда ей больно, а когда так… сейчас было «так»… Оля просто хотела кричать, и кричала, требовала сокровище, которое лежало у меня в кармане.
        Сокровищем тем была подаренная бабушкой конфета. «Мишка на севере».
        — Мама!  — орала Оля.
        — Дай ей конфету!  — приказала уставшая мама.
        Мне стало обидно. Стоило Оле чуть покричать, и мама сдавалась, делала все, что хотела сестра и забывала обо мне.
        Украдкой смахнула я слезы, сунула руку в теплый карман и достала конфету. Отдала ее Оле. Сестра сразу же перестала плакать, посмотрела на меня хитро, широко улыбнулась и стянула с ручонок пушистые варежки.
        Я отвернулась. Оля зашуршала оберткой. А я шагнула в снег.
        По щекам катились слезы. В душе клубилась обида. Вокруг плясал снег, ветер срывал куртку, хотелось завыть в полный голос… Унестись вместе со снежинками и никогда, никогда больше их не видеть!
        — Алина, вернись! Сейчас же!
        И ветер на мгновение стих. Всего на мгновение.
        Снежинки мягко опускались на асфальт, тишина била по ушам, а в игре снега я увидела чертовку.
        Она не смеялась. Стояла передо мной и тихо плакала льдинками. Льдинки скатывались по белым щекам, падали вниз, оставляли в снегу маленькие впадинки…
        — Алина!
        Я медленно повернулась.
        Визг тормозов. Тень.
        Широко распахнутые глаза Оли.
        Мама бросилась к сестре. Обеих закрыло что-то черное, металлическое…
        Крик Оли. Глухой стук.
        — М-а-а-а-а-м-а-а-а-а!
        Чужие руки держат крепко, не пускают, прижимают к жесткой, холодной куртке. Пахнет от куртки сладкими духами, кружится голова… Чужой голос тихо шепчет:
        — Не смотри туда, только не смотри! Ради Бога, не смотри!
        Как я могла не смотреть? Как?
        А там, за снежинками — груда металла, перемешанного с поломанными кирпичами. Из-под нее торчит рука Оли. Рядом — полуразвернутая конфета… «Мишка на севере…»

        — Страшнее всего был переход из одной жизни в другую… Все в черном, два гроба, плач, и пустота в душе. Удивление. Почему дома так тихо, пусто? Где моя плаксивая сестричка? Ей было всего три года.
        — Алина, мне очень жаль,  — прошептал Коля.
        — Мне тоже жаль,  — ответила я.  — Но у нас есть своя Оля.
        — А у меня есть моя мама,  — улыбнулась дочка.
        — Это было концом и началом… Концом моего чистого, безоблачного детства, и началом нашей с тобой встречи, Коля. А сегодня, сегодня прошлое ушло окончательно… Круг замкнулся. И не сегодня, в тот день, когда ты появился на моем пороге с цветами.
        — Как я мог не появиться?  — усмехнулась Коля.  — Удивился, что ты меня узнала.
        — Как я могла не узнать?  — парировала я.
        — Андрей меня не любит,  — вставила вдруг Оля.
        — С чего ты взяла, родная?
        — Тот, кто любит, не требует слишком многого…
        Оля засунула руку в карман и положила на стол смятого «Мишку на севере».
        А я так не узнала, что такого сделал Андрей. Да и не хотелось. Под внимательным взглядом дочки и мужа развернула я хрустящую оболочку и всунула конфету в рот. А за окном женились черти…

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к