Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Алиев Тимур: " Мистериум Полночь Дизельпанка " - читать онлайн

Сохранить .
Мистериум. Полночь дизельпанка (сборник) Юрий Бурносов
        Владислав Александрович Женевский
        Олег Еж
        Олег Игоревич Кожин
        Дмитрий Висков
        Мила Коротич
        Ирина Черкашина
        Анна Дербенева
        Андрей Георгиевич Дашков
        Игорь Вереснев
        Елена Щетинина
        Игорь Красноперов
        Тимур Магомедович Алиев
        Светлана Альбертовна Тулина
        Татьяна Бурносова
        Илья Данишевский
        Михаил Васильевич Васильев
        Арина Свобода
        Евгений Просперов
        Дарья Леднева
        Вадим Валерьевич Вознесенский
        Михаил Геннадьевич Кликин
        Олег Богомолов
        Сергей Владимирович Чекмаев
        Мир победившего дизельпанка, в?который явились Древние боги из?Мифов Ктулху. Страшный сон Говарда Филиппса Лавкрафта, ставший реальностью. С?осени 1939?года Земля пошла по?иному пути под контролем могущественных и?непредсказуемых существ из?иных измерений.
        Обычный исследователь, ученый сухарь и?педант, неожиданно начинает получать письма свидетелей Пришествия со?всего света. Постепенно перед ним вырисовывается зловещая картина нового витка истории. Он ничего не?может поделать, лишь читать и?фиксировать чужие эмоции. Теперь он сам стал частью неведомого плана.
        И никто не?может предсказать, что случится, когда будет прочитано последнее письмо
        Мистериум. Полночь дизельпанка. Антология
        Составитель Сергей Чекмаев

* * *
        Мне кажется, я должен записать свои мысли. Рабочие дневники исследователя, которые останутся после меня, мало кому интересны - разве что таким же ученым сухарям. Но все, что я думал, ощутил и пережил помимо этого, все, чем я дышал во время работы в Мискатонийском университете, необходимо сохранить для будущего.
        Пока я еще могу писать собственной рукой, пока мои глаза все еще принадлежат мне.
        Пока еще помню, кто я такой, и могу рассказать вам об этом.
        Не думаю, что моя история послужит кому-то уроком или предостережением: внаши дни происходит слишком много странного и страшного. Свидетельством тому - письма.
        Не знаю, почему все эти люди пишут именно мне.
        Я приехал в этот старинный университет три года назад, и все три года письма идут нескончаемым потоком. Напечатанные дорогой пишмашинкой на хорошей бумаге и наспех начерканные от руки на обрывках газет и сигаретных пачек.
        Впрочем, нет. Одно письмо, самое первое, уже ждало меня. Судя по штемпелю, его отправили примерно за месяц до Пришествия, отправили именно мне, в этом не может быть сомнений, - в Мискатонийском университете тогда не было русских профессоров. Кроме меня, их нет и сейчас.
        Тогда, в июле 1939-го, я еще даже не родился. И все это время письмо лежало в ящике для корреспонденций: янашел его в первый же день, едва только служащий показал мне рабочий кабинет. Совет попечителей весьма благосклонно отнесся к рекомендательным письмам и сразу же дал разрешение на исследования. От щедрот мне выделили библиотечные часы, допуск в архивы и пыльный, пропахший канцелярским клеем и сажевыми чернилами кабинет. Похоже, он так и простоял пустым с самого открытия Мискатоника.
        А что, если и письмо ждало меня с того дня? Оно не выцвело, не покоробилось, бумага сохранила первоначальный цвет. И даже карандашные буквы остались такими же: местами слабыми и дрожащими, а местами - жирно выделенными. Там, где у автора, похоже, ломался карандаш. Или решимость.
        Долина коз
        Татьяна и Юрий Бурносовы
        Основано на реальных событиях, все имена и фамилии изменены
        - Девочки, мне показалось, или кто-то в окно поскребся? - испуганно спросила Клавка, садясь в кровати. Ее ночная рубашка засеребрилась в лунном свете.
        Оленька вскочила и прижала к оконному стеклу хорошенький курносый нос.
        - Не видать… ой! Вот он!
        - Кто?! - вскрикнула Клавка. - Черт?!
        В полутьме раздались сдавленные смешки, кто-то заверещал в притворном испуге. Оленька отвернулась от окна и шикнула на нее:
        - Тсс, тише ты! Всю Шарикову дачу перебудишь… Придумала тоже - черт…
        - Ты же комсомолка, Кочубей, как тебе не стыдно? - спросила из угла Вера нарочито строгим голосом.
        Девчонки снова прыснули. Словно вторя им, у столовой зафыркала и коротко заржала Звездочка - пегая дружелюбная лошадка, специально приставленная к Академической художественной даче для извоза продуктов.
        - Клавка своими криками даже лошадь разбудила, - захихикала Лида Судакова.
        Кочубей обиженно легла на свою койку, скрипнув панцирной сеткой, и накрылась одеялом с головой. Оленька потихоньку вытянула шпингалет и приоткрыла створку окна:
        - Кто тут?
        - Это я, Митяй, - высунулась из-за окна лохматая голова. - Девчата, винца хотите? Я у местного сторожа на винограднике выклянчил.
        - А оно хмельное? - игриво спросила Оленька.
        - Ой, хмельное, - мечтательно протянул Митяй и почмокал губами.
        - Давай! - Оленька перекинула за спину толстую русую косу, высунулась в окно по пояс и протянула руку.
        - Так вы пустите, я вам налью… А то как-то не по-человечески: яс гостинцами пришел и стою тут под окном, как распоследний Ромео.
        Девушки в спальне возмущенно зашумели, захихикали. Вера накинула на плечи платок и тоже подошла к окну.
        - Ты вино сюда дай, Ромео, а сам иди. Иди поспи. А то завтра у нас обнаженная натура, а ты не в форме будешь, - насмешливо сказала Вера.
        Митяй разочарованно засопел, но большую бутылку, заткнутую кусочком сушеного кукурузного початка, все же отдал.
        Вера дождалась, пока фигура Митяя скроется за кипарисами, где в отдельном домике жили парни, и прикрыла окошко.
        - На щеколду закрой! - высунулась из-под одеяла Клавка. - Вернется еще и залезет!
        - Кто, черт?! - хмыкнула Вера. - Нет, не закрою. Душно же. Лида, стакан давай.
        Спальня оживилась. Захлопали дверцы тумбочек, кто-то зажег керосиновую лампу. Девушки, кто в ночных рубашках, кто закутавшись в простыню, перебирались на кровать Веры и усаживались, тесня друг дружку. Вера налила вина в стакан. Понюхала, сделала большой глоток и прикрыла от удовольствия глаза.
        - Волшебство!
        - Мне сегодня один из виноградарей сказал, что эти виноградники еще древние греки тут насадили… - сказала Оленька и отняла у Веры стакан. - Дай мне, я тоже хочу…
        - Один из виноградарей? Так-так… Ну-ка давай рассказывай! - Лида толкнула Оленьку локтем в бок.
        - Тише ты! Разольешь! - Оленька глотнула вина и передала стакан Лиде. - Ну что, ну виноградарь… Их тут много же!
        - Молодой? Симпатичный?
        - Ну, девочки! Перестаньте! Я в столовке утром замешкалась, а вы все без меня ушли. Между прочим, могли бы подождать! Я на вчерашнее место пришла - а там никого! Взмокла вся аж, между прочим! С этюдником же…
        - Ты про виноградаря расскажи!
        - Так я у него спросила, куда группа пошла. Вот он мне и объяснил.
        Вера присвистнула:
        - Это же как он подробно тебе дорогу объяснял - от времен Эллады до наших дней…
        Девчонки захихикали. Постепенно стакан обошел весь круг и оказался в руках у Клавы. Она поболтала остатками вина, залпом допила их и сунула стакан Вере. Вера снова наполнила его. Клавка схватила с тумбочки мелкое яблочко, протерла его краем ночной рубашки и откусила сразу половину.
        - А разве здесь греки жили? Я думала, только татары… - робко подала голос Марея.
        - Олька, а твой виноградарь, он из греков или из татар? - тут же подхватила Лида.
        - Откуда я знаю?! - рассердилась Оленька и снова перекинула косу за спину.
        - Ну глаза, глаза у него какого цвета?
        - Глаза… веселые глаза, кажется, черные. И нос такой с горбинкой…
        - Ну точно - грек! Аполлон Бельведерский!
        Раздался дружный хохот. Клава тоже заливалась тоненьким смехом, прикрывая рот ладошкой: смущалась щербинки между передними зубами. Затем, внезапно посерьезнев, сказала:
        - Зря вы смеетесь, девочки. Легенды Древней Эллады гласят, что именно здесь, на Меганоме, расположен вход в царство мертвых.
        - Ку-уда?! - округлила глаза Оленька.
        Клава важно кивнула:
        - Да-да. Именно здесь. Под водой есть специальные пещеры, поэтому так просто туда было не попасть. Но Одиссей дожидался отлива и спускался в гости к Аиду.
        В спальне на мгновение наступила тишина.
        - Дура ты, Кочубей! - с истерикой в голосе воскликнула Оленька. - Я же теперь спать не буду!
        - А ну цыц обе! - прикрикнула на них Вера. Она была самая старшая из студенток, отучилась в училище памяти 1905 года, в выставках участвовала, там ее углядел Грабарь и дал рекомендацию в Суриковку. Веру слушались - и по старшинству, и по характеру она не церемонилась. - То им черти кажутся, то виноградари из царства мертвых… Вы бы к политинформации так готовились!
        - Девочки, давайте спать, - примирительно сказала Лида, - вино все равно закончилось. И на этюды вставать завтра рано…
        - Так разве завтра нет обнаженки? - хихикнул кто-то.
        Вера улыбнулась:
        - Обнаженку только Митяй писать будет. Но ему для этого путешествовать в Коктебель придется. Говорят, там до сих пор нудизм процветает.
        Девушки разошлись по своим кроватям, перешептываясь и хихикая - видимо, про нудизм… Вера привернула фитиль в керосинке.
        - А я вам точно говорю, именно здесь была древняя река Стикс, по которой Харон возил души в царство мертвых, - прошептала в темноте Клавка, но ее уже никто не услышал.
        Борис Викторович Таль, которого все студенты, а за ними и весь преподавательский состав называли не иначе, как Борвиталь, проснулся задолго до рассвета. Тихонечко натянул рубаху, полотняные штаны и, ступая еле слышно, вышел во двор.
        Вся Академическая дача еще спала. Он побрызгал из рукомойника себе на ладони и глядя в мутноватый обломок зеркала, пригладил редкий рыжий пух, обрамляющий лысину. Отступив назад, он чуть не опрокинул банку с уайт-спиритом, в которой студенты отмачивали кисти после этюдов. На звук из-под крыльца выскочил Шарик, дружелюбный пес безобразной дворовой породы, из-за которого к домику педагогов крепко приклеилось название «Шарикова дача», и весело завилял хвостом.
        В это утро воздух был особенно свеж, хотя лето тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось на редкость жарким. Приходилось даже переносить часть пленэров под сень деревьев на территорию дачи. Студенты только радовались - каждый удобный момент отставляли этюдники и прерывали работу веселыми чаепитиями. Педагоги, впрочем, тоже не возражали. А сам Борвиталь даже написал прелестную жанровую картину с девушками-студентками в саду за столом: крупная Вера в плетеном кресле, задорная Оленька с двумя косицами, в красном платьице, Клава Кочубей и прильнувшая к ней Марея - застенчивая, но талантливая акварелистка, которой с трудом давалась письмо маслом.
        Полноватый Борвиталь плохо переносил жару, потому-то он и решил захватить рассветные часы для серии зарисовок. Время практики заканчивалось, осталось буквально несколько августовских дней - и в Москву, в Москву… отчетный показ, новый курс…
        Борвиталь подхватил этюдник и вышел за калитку. Пес Шарик увязался было за ним, но вскоре отстал, заинтересовавшись чем-то в придорожных кустах. Судя по веселому лаю, охотился на ящерицу или поджарого и драчливого крымского зайца. Не с голоду - питался пес не хуже самих преподавателей, - а исключительно развлечения для.
        Борвиталь направлялся на мыс Меганом. В предутренней прохладе взойти на нависающую над морем скалу ему не представлялось сложным. Вон покойный поэт Максимилиан Волошин тоже далеко не худой был господин, а пешком регулярно ходил из своего Коктебеля и в Феодосию, и в Судак, и даже сюда захаживал… Да не один, а с целой когортой маститых художников - тут перебывали и мирискусник Константин Кандауров, и мэтр живописи Богаевский, а в тринадцатом году вместе с ними здесь работали Рогозинский, Оболенская, Хрустачев и совсем тогда еще молодой живописец Людвиг Квятковский. Борвиталь сам читал в шутливой рукописной газетке «Коктебельское эхо», что участников той поездки в Козах ждали «дни работы и зноя, ночи бездумного сна и неожиданных пробуждений из-за сколопендр, пауков и фаланг».
        Да и сам Борвиталь не впервые проделывал этот путь, привык уже - и где нога скользит, знал, и где камешек на тропе шатается… Фаланги и сколопендры, слава богу, не попадались.
        Шагал Борвиталь легко и даже принялся бормотать себе под нос Мандельштама:
        Туда душа моя стремится,
        За мыс туманный Меганом,
        И черный парус возвратится
        Оттуда после похорон.
        Как быстро тучи пробегают
        Неосвещенною грядой,
        И хлопья черных роз летают
        Под этой ветреной луной…[1 - Осип Мандельштам, «Меганом». 1917г.] -
        но тут же осекся и быстро огляделся по сторонам. В прошлом году Мандельштама, с которым Борис Викторович был шапочно знаком, арестовали, и он сгинул в лагере. Не спасла даже быстро написанная длинная ода Сталину:
        И я хочу благодарить холмы,
        Что эту кость и эту кисть развили:
        Он родился в горах и горечь знал тюрьмы.
        Хочу назвать его - не Сталин, - Джугашвили![2 - Осип Мандельштам, «Ода». 1937г.]
        Конечно, вряд ли за кустами шиповника и дикой груши прятался соглядатай, который по паре строф угадал бы запрещенного поэта, но Борвиталь предпочитал перестраховаться. К тому же по мере приближения к морю воздух становился словно насыщен водяными каплями, и Борвиталю стало вообще не до стихов. Он слегка заволновался - неужели именно сегодня грянет такой редкий в долине Коз дождь? Впрочем, он все равно решил прогуляться к морю, а там уж как выйдет. Зря, что ли, вставал так рано?
        Борвиталь установил этюдник, закрепил подрамник с грунтованной холстиной, аккуратно разложил кисти и только после этого обратил взор на море. В предрассветных сумерках море, казалось, застыло, словно единый черный монолит. «Так вот ты почему Черное, - ласково подумал Борис Викторович… - И хлопья черных роз летают, мда…»
        Угольком Борвиталь легко наметил едва проглядывавшую линию горизонта. К тому моменту, как взойдет солнце, он хотел сделать подмалевок, но в это утро его планам не суждено было сбыться.
        Внизу в долине испуганно и резко залаяла собака, за ней - вторая…
        - Вставайте! Волна! - Дверь в спальню студенток распахнулась.
        Девочки завизжали, еще не понимая толком, зачем визжат.
        - Быстрее, она идет! - страшным голосом кричал Чугунов, старший преподаватель. Тщательно уложенный пробор его растрепался, рубашка была расстегнута до пупа, открывая бледную безволосую грудь с двумя заросшими пулевыми язвами - в начале двадцатых Чугунов воевал на польском фронте.
        Он заметался между кроватями, хватал ничего не понимающих девушек за руки и, сдернув с кровати, толкал к дверям.
        - Что?! Война?! - в ужасе взвыла Клавка Кочубей, недослышав.
        - Волна! Вода с моря идет. Стеной! Да бросайте вы эти тряпки, нужно бежать, бежать…
        Напуганные девчонки потянулись к дверям, толкаясь и наперебой лопоча:
        - Маш, это мой сандаль!
        - Мы ж неодетые, Иван Максимыч…
        - Это вы шутите так, да?!
        - Какие шутки, дуры вы чертовы?! Скорее, скорее! Бегите направо, вдоль виноградника, на гору!
        Чугунов выскочил из домика вместе с художницами. В кутерьме никто не заметил, что Оленька Нерода так и осталась сидеть в кровати. Она сидела не шевелясь, не моргая, крепко сжав в кулаках край летнего одеяла, словно держалась за него.
        - Туфля, туфля слетела, - отчаянно крикнула за окном Клавка.
        - Брось, брось ее… БЕГИ-И-И, - страшно закричал в ответ Чугунов. В комнате Оленька даже не вздрогнула.
        Топот множества ног удалялся в сторону виноградника.
        - Мама! - тонким голосом крикнул кто-то.
        Собачий лай в долине перешел в долгий тоскливый вой и внезапно оборвался. Борвиталь в ужасе слушал и слушал страшную тишину. Волну он заметил, когда та уже подошла вплотную к береговой полосе. Она двигалась совершенно беззвучно, просто приближалась, гигантская, невообразимая, дикой высоты волна. Борвиталь даже сразу не понял, что происходит. А когда понял, волна уже прошла прибрежную полосу кварцевого песка и накрыла собой долину.
        Преподаватель метался на мысе, слыша крики ужаса со стороны поселка и понимая свое бессилие.
        Но и после того как волна спала, путь в долину ему был закрыт. Уровень моря словно бы поднялся на несколько метров и застыл.
        Борвиталь спустился вниз и только внизу понял, что это не вода, а черная, вязкая, но при этом странно прозрачная субстанция, в глубине которой что-то жутко и зловеще ворочалось. Тем не менее Борвиталь мужественно сунул ногу в парусиновой туфле в эту массу. Туфлю немедленно засосало и едва не утянуло за собой ее владельца.
        Борвиталь вернулся к этюднику и сел на землю в полной растерянности. Что это такое, что за кошмар?! Разлив нефти, вырвавшейся из-под морского дна? Или масса водорослей, накопившаяся в глубинах и по некоей причине выплеснувшаяся на берег? Нет, глупости… Что гадать, махнул рукой Борвиталь, к тому же его познания в области биологии, геологии и океанологии были не столь обширны, чтобы он мог судить о происходящем и найти ему сколько-нибудь научное объяснение.
        Но что-то подсказывало ему, какое-то глубокое внутреннее чутье, что все, что он знал о мире до этих пор, теперь совершенно несущественно.
        Кабинет следователя НКВД Хазановича был совсем не страшный. Покрашенные зеленой краской стены, портреты Сталина и наркома Берии, карта Крымского полуострова. На обычном присутственном столе - малахитовый письменный прибор, листы бумаги и желтоватые папки, заложенный кусочком клетчатой бумаги примерно посередине «Петр Первый» Алексея Толстого… Среди бумаг - соевая конфетка в пестрой обертке (видимо, чай пил и закатилась).
        Сам старший лейтенант госбезопасности Яков Михайлович Хазанович тоже был совсем не страшный. Он все время курил папиросы «Зефир» питерской фабрики имени Урицкого, носил тщательно отглаженный мундир с поблескивающим орденом «Знак Почета», а внешностью напоминал Борвиталю доброго кондитера Френкеля, жившего напротив в те времена, когда маленький Борвиталь еще бегал в гимназию. У кондитера всегда была для гимназистов небольшая скидка, а в праздничный день он даже мог бесплатно угостить какао со взбитыми сливками…
        Старший лейтенант госбезопасности Хазанович, впрочем, какао со сливками Борвиталя не угощал. Только один раз - чаем с бутербродами, когда преподавателя как раз привезли из Крыма.
        Следователь допрашивал Борвиталя уже в третий раз, и все про одно и то же. Наверное, так нужно было по каким-то правилам Наркомата внутренних дел, тем более что он не бил Борвиталя и не обижал. Просто задавал вопросы, те же самые, что в прошлый раз. Но это понемногу надоедало, и Борис Викторович начал тревожиться, а ну как в очередной раз запутается, собьется, расскажет по-другому, а следователь подумает, что он что-то скрывает, врет, передергивает…
        - Значит, вы уверяете, Борис Викторович, что поднялись на мыс Меганом еще до рассвета? - скучным голосом спрашивал сидящего на табурете преподавателя следователь.
        - Именно так, товарищ Хазанович, - стараясь не раздражаться, уже в который раз объяснял Борвиталь. - И мне пришлось пробыть там почти до самого вечера, пока не ушла, точнее, пока не ушло это… все Это.
        Оно уползло обратно в море, оставив за собой абсолютно голые камни и коробки домов. Ничего живого. Ни кипарисов, ни старых яблонь, ни единой веточки винограда. Ни людей, ни животных.
        Борвиталь потерянно прибрел в сторону поселка. Сам не зная зачем, тащил на себе этюдник - наверное, чтобы хоть как-то упорядочить действительность, которая просто не укладывалась в его голове.
        Поселок встретил его все той же зловещей тишиной. Он дошел до Шариковой дачи и опустил этюдник рядом с банкой, в которой, как ни странно, по-прежнему торчали кисти. Посвистел. Нет, умом он понимал, что Шарика больше нет…
        А потом он услышал шорох. В спальне девочек. Медленно, держась за сердце, он подобрался к окну и, глубоко вздохнув, заглянул внутрь…
        - …И что вы увидели? - равнодушно спросил следователь и Борвиталь повторил:
        - Студентка Нерода стояла на коленях в одной рубашке для сна и что-то беззвучно шептала. Я попытался привести ее в чувство, но она не видела меня, не реагировала на звуки, и я понял, что разум покинул ее. Я завернул ее в одеяло и всю ночь нес на руках до дороги, где нас подобрал на телеге гражданин Айвазов, житель Судака…
        До следователя Хазановича Борвиталь рассказывал все это несчетное число раз - сначала перепуганному жителю Судака гражданину Айвазову, затем начальнику милиции в Судаке, потом более молодому следователю в Симферополе. Теперь вот его привезли в Москву…
        Но ни единой душе Борвиталь не сказал о том, что весь пол спальни, все кровати, тумбочки - все было завалено листами бумаги. И на всех один и тот же рисунок: сплюснутая рыбья голова с выпученными глазами, которые тем не менее поражали пронзительным, холодным, осмысленным взглядом.
        А Оленька Нерода стояла на коленях и рисовала, рисовала эту жуткую голову, покрытую рыбьей чешуей. Рисовала и шептала: «Жабья икра, жабья икра».
        Он никому не сказал, что весь подол Оленькиной рубашки был исполосован словно бы ножами и покрыт липкой слизью.
        Не рассказал он, как, выкручивая девушке руки, переодевал ее в чистое, как выдирал из руки графит, спеленывал, тащил на улицу.
        Не рассказывал, как сгреб в кучу всю бумагу и поджег прямо в спальне, опрокинув туда же керосинку…
        - И что мы в результате имеем?! - неожиданно брезгливо произнес следователь Хазанович. - Совершенно безумную студентку Нерода Ольгу Львовну, члена ВЛКСМ, кстати говоря…
        …Как дотащил ее до озерца и пытался привести в чувство, но увы.
        Как разжимал ей зубы, чтобы влить глоток воды, после чего она наконец перестала шептать и уснула. А он все боялся, что она умрет… Борвиталь никому ничего не сказал, потому что когда черное вязкое Это уползало обратно в море, он стоял так близко, что увидел в глубине субстанции виноград. Гроздья черного и зеленого винограда, стебли которого опутывали неподвижные тела людей и животных. Он видел своих студентов, коллег-преподавателей, видел пса Шарика. Все это медленно проплывало перед ним. Он стоял, не в силах пошевелиться, потому что оттуда на него смотрели выпученные глаза, которые поражали пронзительным, холодным, осмысленным взглядом. Тысячи пар глаз…
        - …Совершенно безумную и к тому же беременную, - закончил фразу следователь. - Ну и для чего же вы так с ней, гражданин Таль?
        Борвиталь в ужасе уставился на него.
        Спустя девять месяцев Бориса Викторовича Таля отпустили из Бутырской тюрьмы - где он, к слову, сидел в той же камере, где некогда поэт Мандельштам, - домой.
        Отпустили, сухо извинившись и сообщив лишь, что студентка Нерода родила Избранного. Не стали даже вспоминать о прицепленных к делу об изнасиловании связях с репрессированными ранее художниками Кржеминским, Падалкой и Эппле, дальнем родстве с репрессированным же главсанврачом РСФСР Кангелари и еще каких-то связях с некими людьми, которых Борвиталь не помнил и не знал. Собственно, отпускали многих, потому что понимали, что сами превращаются в дичь.
        Борис Викторович шел по Большой Дорогомиловской, держа в руке узелок с камерными пожитками. Он оглядывался по сторонам, пытаясь понять, что же изменилось вокруг.
        Москва выглядела почти такой же, какой он оставил ее год назад, уезжая с Киевского вокзала в Крым. Люди ели мороженое в круглых вафлях, в кинотеатрах шли новые фильмы «Тимур и его команда» и «Музыкальная история», по улицам ехали блестящие черные «эмки» идлинные обтекаемые автобусы… Но одновременно все было не так. Наверное, подобное ощущение испытывает мышь, попавшая в мышеловку-клетку. Она уже не может выбежать на свободу, дверца ловушки захлопнулась, вокруг - железные прутья, которые не перегрызть, но мышь не обращает внимания, она рада, что добралась до своего вожделенного сыра. А про то, что наутро хозяйка с визгом вытряхнет ее в помойное ведро и утопит, она даже не думает. Мышь не может думать, а люди - не хотят…
        Хотя к этому времени весь мир неузнаваемо изменился. И Борвиталь знал, что так будет. Уже в то предрассветное утро тридцать девятого на мысе Меганом, когда что-то подсказало ему, какое-то глубокое внутреннее чутье: все, что он знал о мире до тех пор, теперь совершенно несущественно.
        Поэтому он с опаской вглядывался в лица встречных москвичей, до холода внутри боясь, что среди них мелькнет сплюснутая рыбья голова с выпученными глазами.

* * *
        В моем архиве много писем из Советской России, очень много. Изо всех ее нынешних частей, в которых теперь и не разберешься так сразу. Карта моей родины - как живой бульон: булькает, шевелится, меняется. То и дело появляются новые страны и образования, как пузыри кипящего варева, чтобы через месяц-два, через год исчезнуть и больше никогда не возникнуть на поверхности.
        Мы еще поговорим об этом.
        Но сейчас я о другом. О том первом всплеске Пришествия, в далеком уже тридцать девятом. В год, когда мир ждал Большой войны, но вместо нее пришло Великое изменение, новая судьба нашей планеты. Многие не сразу почувствовали явление Мифов. Самые чуткие - лишь ощутили, краешком сознания дотянулись до факта чужого присутствия. Недалеким и твердолобым просто снились кошмары, недоверчивые отворачивались от радиоприемников и недоуменно вопрошающих газетных полос.
        И все же, если судить по моей корреспонденции, были места, где Пришествие стало ясным для всех, словно неотвратимый карающий молот. Большинство из них находились на побережье.
        Невозможно отвернуться от фактов, бессмысленно игнорировать десятиметровую стену воды, готовую погрести под собой твой город. Можно бежать, можно просто закрыть глаза и ждать конца. Не знаю, что лучше. Спасение бесполезно: даже если волна не догонит беглеца, она придет снова, чтобы накрыть его с головой. И он в любом случае захлебнется, только теперь уже не физически, а внутри себя. В душе.
        Спасение - не для всех
        Олег Богомолов
        На террасе пахло керосином. Немногочисленные посетители таверны жались по углам, стараясь не беспокоить Реда - длинноволосого старика в помятой длиннополой одежде, пропахшей копченой рыбой. На столе перед ним стояла керосиновая лампа, железная кружка с пивом, жаркое из лангуста в большой алюминиевой тарелке и разобранный на части «смит-вессон» русского образца. Каждую очередную порцию старик прожевывал долго и тщательно. В это время он поворачивал голову в сторону океана. Тот, кто проходил снаружи, мог заметить, что взгляд его в это время становился совершенно отсутствующим, глаза делались словно бы стеклянные, закатные лучи отражались в них легкими всполохами - казалось, что алые мотыльки выпархивают из его глазниц и растворяются в тяжелом влажном воздухе.
        Запив лангуста темным, мутноватым элем, он принимался за чистку револьвера. Кусок тряпки для чистки он срезал с рукава собственной же куртки, который от этого стал еще на один дюйм короче. Вместо оружейного масла, которое в этих местах было большой редкостью, он использовал керосин, который позаимствовал из лампы, что стояла на его столе. Бармен хотел сделать ему замечание, но хозяин таверны одернул его и велел включить стоимость керосина в счет. Когда старик уйдет, хозяин таверны переложит этот счет в толстую бухгалтерскую книгу, где хранятся все счета должников.
        Ред не оплачивал счета в его таверне уже более трех месяцев, но это почему-то не беспокоило Гарри Тауба - так звали владельца таверны. Никто не понимал, почему он так снисходителен к этому старику, от которого были лишь одни неприятности. Не понимал и сам Гарри, что крылось за этим отрешенным взглядом Реда, которым он вглядывался в океан. Но какое-то шестое чувство привносило в его душу странное спокойствие, когда старик перешагивал порог его таверны. Каждый раз он говорил себе, что это уж точно в последний раз. Что больше он не допустит этой нелепой благотворительности. Но стоило этой высокой исхудалой потрепанной морской псине переступить порог, и он ничего не мог с собой поделать.
        Рут Макензи не любила своего главного редактора. Она считала его подлецом и пройдохой, который делал все, чтобы ее карьера в «Morning Star» была не слишком успешной. Вот и теперь - что, спрашивается, она делает в этом Мосадише, в городе, где, по словам коллег, днем с огнем не сыщешь не то что приличного бурбона, но даже дешевого виски? И это за две недели до Миллениума. С первых минут приземления дирижабля она почувствовала здесь себя чужой. Ее светлая льняная одежда, такая удобная и практичная на улицах Лондона, здесь выглядела белым пятном на фоне ярких одежд местных банту. Хорошо еще, что удалось заполучить номер в гостинице с горячей водой и отсутствием малярийных комаров. Иначе бы она немедля купила обратный билет. Ну скажите, кому нужна эта статья о нелепой причуде местной королевской семьи, которая повелела возвести вокруг Мосадиша огромную стену - высотой почти в сто футов? Кого на туманном Альбионе сейчас может заинтересовать эта новость?
        Однако после третьего дня пребывания в этом огромном портовом агломерате Рут изменила свое мнение. Она была поражена масштабом развернувшегося за городом строительства. Каждое утро, как только поднималось солнце, она наблюдала из окна гостиницы, как сотни небольших маневренных геликоптеров поднимались в воздух, таща на стену строительные блоки из пористого материала. Как ей удалось выяснить, изготавливались они из глины, песка и специальной клеевой массы, рецепт которой держался местными производителями в строжайшем секрете. Говорили, что состав этого клея был передан африканцам подземными жителями, которые являлись хранителями рудников. Именно благодаря этим рудникам, а если быть более точным - наличию крупных залежей экопина, небольшое африканское королевство продолжало оставаться независимым от крупнейших земных корпораций. Экопин - органическое соединение, которое использовалось для производства наиболее экологичного из всех видов топлива - экодизина, применялось в двигателях внутреннего сгорания машин, курсировавших по подземным тоннелям. Отсутствие вентиляции во внутренней сети тоннелей
требовало, чтобы продукты сгорания топлива были не токсичными, быстро распадались или же впитывались в горную породу. Открытие экопина позволило Мосадишу покончить с морским пиратством и за пару десятилетий создать на западном побережье Африки крупный торговый и культурный центр.
        Но что же так взволновало местную элиту, что она в срочном порядке решила отгородить мегаполис со стороны континента огромной стеной? Причем работы велись в таком спешном порядке, что создавалось впечатление, что не сегодня завтра местное население ожидает нашествия полчищ варваров. Рут помнила, как они смеялись в редакции этой затее африканцев, ведь на дворе скоро настанет двадцать первый век - дирижабли и геликоптеры давно уже обследовали все закоулки планеты. В Африке не осталось ни одного крупного государства, способного на серьезные военные действия. Все же подземные тоннели надежно охранялись МВС - международными военными силами.
        Однако здесь, на узких улицах Мосадиша, опасения местного населения не казались такими уж смешными. За эти три дня Рут узнала, что над возведением стены трудится почти все трудоспособное население королевства. Эти люди были молчаливы и немногословны, когда она пыталась расспрашивать их о том, что они думают по поводу этого строительства. Чаще всего они вежливо улыбались в ответ на ее вопросы и говорили что-то про предупреждение подземных жителей. Это было все, что ей удалось узнать за это время.
        Принимаясь за статью, Рут полагала, что за пару дней состряпает экзотическое блюдо о помешанных на своих подсознательных страхах африканцах, добавит в него парочку местных колоритных персонажей и, сдобрив весь этот апокалипсический нуар хорошей порцией сарказма, купит билет на ближайший пассажирский дирижабль до Лондона. Но чем дальше продвигалась статья, тем больше вопросов рождалось в ее перегретом, уставшем от жары и всеобщего помешательства мозгу. Она никак не могла взять в толк - почему до сих пор крупные международные корпорации, которые де факто являются основными пользователями подземных тоннелей, платят банту миллиардные суммы за экопин, вместо того чтобы просто захватить власть в этой стране. Может быть, банту умело манипулируют разными силами, стравливая их между собой из-за топлива? Это было не лишено смысла. Но это не могло продолжаться вечно. Не готовятся ли африканцы таким образом к международной интервенции? Эта мысль ее напугала. Если бы она пришла к ней в тихом и уютном кабинете на Хокней Вик, то она бы только посмеялась ей. Но здесь, за тысячи миль от дома, среди людей, о
которых она по большому счету ничего не знает, ей вдруг стало по-настоящему страшно. Что, если сегодняшний пассажирский дирижабль в Лондон был последним? От этих мыслей лицо ее вдруг обдало жаром. Сознание на несколько секунд скользнуло в темную дверь, за которой она вдруг отчетливо увидела разъяренную толпу, врывающуюся в ее номер. Муха на подоконнике вдруг показалась ей шпионом, который незаметно следит за ней, а в непонятном разговоре за окном почудилась скрытая угроза. Это состояние было слишком отчетливым, не надуманным, воспринимающимся всеми органами чувств так же ярко, как и все окружающие ее формы, запахи и звуки. Это не было для нее в диковинку. «Вновь шатнуло», - подумала она, достала из бара бутылку местной тростниковой водки и плеснула в стакан крупную порцию. Она знала - это было надежное лекарство от подобного страха. И действительно, алкоголь стряхнул это нелепое видение. Но в голове осталось ощущение присутствия какого-то мощного интеллекта, с любопытством и симпатией рассматривающего ее мысли. И чувство, что существо, которому он принадлежит, находится где-то глубоко под толщей
морской воды. Она плеснула в стакан еще водки. Прежде чем отправиться спать, Рут выглянула в окно. Сотни строительных геликоптеров возвращались со стены на базу. В лучах заходящего солнца они выглядели как стая огромных красных медуз.
        Баркас Реда возвращался из плавания вновь почти пустым. Двое его помощников - крепкие ребята из племени герера - тихо переговаривались между собой на местном диалекте. Они выглядели чертовски раздраженными, поскольку заработать вновь не удалось, и были уверены, что в этом виноват старик, который не почитал должным образом морских богов и поэтому потерял удачу. А он и не собирался оправдываться перед этими диковатыми людьми. Несмотря на свою старость, Ред не склонен был вдаваться в религиозный фанатизм. Если Ктулху и вправду существует, думал он, то какое ему дело до одинокого баркаса в Атлантике, вышедшего на рыбный промысел. Для рыбака куда как важнее уметь ориентироваться в море, знать, когда ожидать шторма и уметь обходить подводные течения. Рыба для того и создана, думал Ред, чтобы быть пропитанием человеческого рода, который проживает у побережья. Так было испокон веков.
        Его гораздо больше волновало другое. Вот уже вторую неделю они выходили все дальше и дальше в океан, но рыба словно исчезла из акватории. Пустым приходил не только его баркас - все рыбаки Мосадиша последнее время жаловались на плохой улов. Среди населения ходили слухи, что это Ктулху прогневался на людей за то, что они почти уничтожили одну из популяций медуз, которые использовались для приготовления строительного клея. С возведением стены потребность в нем существенно выросла и Ред прекрасно знал, что этих медуз уже почти не осталось в ближайших десяти милях от Мосадиша. Ред не знал, для чего строится стена, кого опасаются правители королевства. На его взгляд, океан, лишенный живых существ, выглядел куда более пугающим и опасным, чем все призраки пустыни вместе взятые.
        В холле гостиницы царила суета. Персонал, постояльцы и несколько случайных прохожих, тесня друг друга, сжались в полукольцо вокруг телевизора. Рут прошла вдоль большого аквариума, заметив, как прижались к стеклу зубастые рыльца серебристых пираний, словно бы их тоже интересовало происходящее в вестибюле. Рут подошла к собравшейся толпе. Черно-белый экран рябил от плохого сигнала, картинка периодически пропадала, но звук был громким и довольно четким.
        - Граждане Мосадиша! Мы должны прекратить это безумие. Еще несколько дней строительства, и океан опустеет. Кто тогда накормит наших жен и детей?! - Человек в одеянии священника был высок ростом, длинные волосы ниспадали на его лицо, в глазах горел огонь. Его можно было бы принять за бесноватого, если бы его речь не свидетельствовала об обратном. Рут подумала, что образ рок-музыканта подошел бы ему больше, чем образ священника. И действительно, он стоял на небольшом возвышении, сооруженном из строительных блоков, словно рок-звезда в окружении своих поклонников. Вокруг него сгрудились мужчины, женщины, дети - на их лицах застыл страх. Они вслушивались в то, что он говорил, надеясь услышать слова надежды и ободрения, но слышали лишь обреченность.
        - Кто это? - осторожно спросила Рут горничную, которая убирала на ее этаже.
        - Кераус. Сектант, - шепотом произнесла она, словно боясь, что ее услышат.
        Рут поняла, что большего ей здесь не скажут, и продолжила слушать, что говорил этот странный тип в телевизоре.
        - Королевская семья ныне больше не поклоняется кресту. Черные мессы, которые они служат дьяволу преисподней, скоро обрушат на нас ненависть богов! Бог океана уже лишил наши воды рыбы! Бог неба не посылал нам дождь уже больше двух месяцев! От кого мы пытаемся отгородиться этой стеной? Нам говорят - это не нашего ума дело. Подземные жители велели строить стену. Дьявол велел строить, не удосужившись объяснить - какого врага нужно опасаться нашему народу! Но что будет с нами завтра, если рыба так и не вернется к нашим берегам?!
        Дальше Рут слушать не стала. Она поняла, что ее страхи были не беспочвенны. Необходимо было срочно заканчивать статью и скорее убираться из этого места. Если этот сектант говорит правду и в Мосадише действительно служат черные мессы, то это прямой повод для вторжения международных военных сил. Никакие залежи экопина не спасут королевскую семью от обвинений в сатанизме. Рут почувствовала, как страх просачивается в воздух Мосадиша из-под земли, страх крылся в морском бризе и палящих солнечных лучах. Страх выбрал Мосадиш своим пристанищем. Она направилась на аэровокзал, чтобы узнать о ближайшем рейсе до Лондона.
        - Ред, к тебе гости! - Торговец-гереро, который покупал у Реда рыбу, шел к баркасу с высокой европейкой в светлом льняном костюме. Девушка выглядело уставшей и немного напуганной. На плече у нее болталась сумка-планшет.
        - Здравствуйте. - Она протянула Реду тонкую загорелую ладонь. - Я Рут Макензи из «Morning Star». Ее португальский был не очень хорош.
        - Можете говорить по-английски, - сказал он. - Потом он повернулся к африканцу и на местном наречии зло произнес: - Я же просил тебя, Тони, больше не таскать ко мне журналистов.
        Улыбка сошла с лица торговца, и он ответил:
        - Она хорошо заплатила. А ты мне до сих пор не вернул долг.
        Затем на ломаном английском он обратился к Рут:
        - Ред сказал, что всегда рад гостям. Когда закончите, я отвезу вас в гостиницу.
        - Откуда вы узнали обо мне? - спросил Ред гостью.
        - Статья в местной газете. Меня очень заинтересовало ваше прошлое. А точнее - экспедиция в Тибет в 1965-м.
        - Это было очень давно. И все, что я знаю, есть в той статье. Мне нечего добавить.
        - Насколько я поняла, это была международная экспедиция. И ее целью был сбор информации о магических практиках ряда тибетских народностей. Вы тогда жили в России и работали на ОГПУ.
        В это время над ними пронеслись три геликоптера с грузом строительных блоков.
        - Вы смотрели сегодняшние утренние новости? - вдруг спросил он ее.
        - Только выступление какого-то местного сектанта. Странно, что таких людей здесь показывают в новостях.
        - Вы не правы. Кераус не сектант. Вернее, его хотят выставить таким. На самом деле он глава местной протестантской церкви. Он влиятельное лицо. Особенно среди бедного населения.
        - Так вы думаете, что его слова о черной мессе - это не выдумки?
        - Вы спрашивали меня об экспедиции?
        - Вы не хотите отвечать на мой вопрос?
        - Так вот, это была не научно-исследовательская экспедиция. Это была карательная экспедиция международной жандармерии. Ее целью была ликвидация нескольких центров черной магии на Тибете и в Центральной Азии.
        - Но ведь многие материалы были вывезены участниками экспедиции в Европу и Россию. В плен были захвачены лидеры черных культов, но вся информация о них впоследствии была засекречена. Не так ли?
        - Я был простым охранником. Я не специалист по оккультным наукам. Но то, что вы сказали, - правда. Правда и то, что нас, российских участников экспедиции, пытались уничтожить, представив это несчастным случаем. Нам просто сильно повезло тогда. А теперь подумайте - человечество когда-нибудь отказывалось от разработок секретного оружия?
        - Вы хотите сказать, что полученные сведения не легли в архив, а…
        - Я знаю лишь то, что уже две недели мой баркас возвращается из океана пустым. Вся морская живность ушла от побережья далеко в океан. Это плохой знак.
        - Строительство этих стен напоминает мне безумие.
        - Это безумие вопиет из этих стен. Целая колония медуз была уничтожена всего за пару дней. Это ли не черная месса?
        - Что вы хотите этим сказать?
        - Бог океана всегда защищал людей, живущих на побережье. Но здесь они перешли черту. Океан отвернулся от Мосадиша. Вы уже купили обратный билет на дирижабль?
        - Да. Сегодня вечером я улетаю.
        - Тогда сегодня, на дирижабле, вы все и поймете.
        Гарри Тауб проверял бухгалтерские счета. Его таверна второй месяц приносила одни убытки. Люди экономили на всем и редко заходили в его заведение. Хорошо еще, что он так и не решился жениться - иначе бы сегодня ему пришлось глядеть в полные упрека глаза жены и детей. Мысль о том, что с этим бизнесом пора заканчивать, приходила на ум ему не раз. Но его сердце прикипело к этому городу, к этим добродушным людям и к океану, чья сила, по разумению Гарри, питала его душу и укрепляла разум.
        - Гарри. - На пороге его таверны стоял Ред.
        - Мы уже закрылись. Вы опоздали, - ответил он твердо.
        - Это не важно, Гарри.
        - Тогда зачем вы здесь?
        - Я пришел за тобой, Гарри. Оставь счета - они тебе больше не понадобятся. Возьми деньги, документы. Любые ценности, которые можешь унести с собой.
        - Что-то случилось?
        - Скоро случится. Если хочешь остаться в живых - собирайся.
        - И куда я должен идти?
        - На моем баркасе хватит места для тебя. Я отчаливаю через три часа. Ты можешь сойти на берег в любом из портов вверх по побережью. Что делать дальше - решай сам.
        - Может быть, вы сначала объясните, что происходит?
        - Это вопрос доверия, Гарри. У меня нет времени тебе все объяснять. Считай, что таким образом я хочу вернуть тебе долг. В конце концов, ты всегда можешь вернуться - если передумаешь.
        Долго уговаривать Гарри Тауба не пришлось. Он почему-то подумал, что старик хочет спасти ему жизнь. И это было правдой.
        На аэровокзале царила неразбериха. В зале ожидания внезапно появились полицейские и оттеснили людей от выхода на посадку. Рут была поражена такому хамству, но как журналист с интересом наблюдала за разворачивающимися событиями, пытаясь найти им разумное объяснение. Все прояснилось довольно быстро. В окружении охранников на посадку проследовала королевская чета и высшие должностные лица Мосадиша. Только после этого посадку разрешили и остальным пассажирам. Рут успешно прошла пограничный контроль, но далеко не всем посчастливилось так же, как и ей. Почти все местные жители были остановлены пограничниками под какими-то предлогами. Лишь иностранцам не чинилось никаких препятствий. Уже находясь на борту дирижабля, Рут поняла, что места на всех не хватит и лица, задержанные пограничниками, так и останутся на аэровокзале. Дирижабль поднимался вверх. Рут вглядывалась в стекло иллюминатора и наблюдала, как снуют от базы к стене со строительными блоками труженики геликоптеры. Она не могла знать, что все оставшиеся внизу люди были обречены и что никто из них не доживет до следующего утра.
        В нескольких милях от Мосадиша, на дне океана, пять водолазов вышли из батискафа. Кроме обычного снаряжения они несли с собой несколько килограммов тротила. Возглавлял группу геофизик, специалист по движению тектонических плит Фил Кори. Остальные четверо являлись сотрудниками диверсионного отдела Международных военных сил. Место, которое было рассчитано в специальной лаборатории для закладки взрывчатки, выглядело совершенно пустынным. Диверсанты переглянулись, обменявшись понимающими взглядами. Этих опытных следопытов трудно было провести даже на дне Атлантического океана. Это место еще совсем недавно было вполне обитаемым - об этом свидетельствовали мельчайшие детали дна и скудной растительности. Но вся морская живность, словно по приказу, покинула это место. Это свидетельствовало о том, что секретные международные договоренности будут соблюдены и морские жители не станут чинить препятствий. Уточнив по связи место своего положения, диверсанты приступили к закладке взрывчатки.
        Ночью Мосадиш накрыла плотная стена дождя. Люди просыпались от мощного порыва ветра, от громовых раскатов и барабанной дроби потоков воды, обрушившихся на их дома. Бедняки, проживающие в скромных, построенных из разного подручного хлама лачугах, спешили во двор, чтобы открыть большие бочки, используемые для хранения воды. Они молились Богу, что тот послал им долгожданный дождь. Несмотря на ураганные порывы ветра, они улыбались и казались даже счастливыми от этой милости природы.
        Временная взлетная площадка геликоптеров, сооруженная для экономии топлива прямо у подножия городской стены, вмиг наполнилась водой, которая поднималась все выше и выше, затапливая подход к машинам. Несколько пилотов хотели было броситься на спасение к машинам, но потом поняли, что поднять их в такой ливень просто невозможно. Кроме того, они были уверены, что ураган скоро закончится, поскольку в это время года здесь никогда не бывает затяжных дождей.
        Стену воды более двадцати метров в высоту первыми заметили жители, проживающие в кварталах у побережья. Волна приближалась так быстро, что у них просто не было времени принять правильное решение, поэтому все они бросились вверх, к городской стене. В несколько минут весь город уже проснулся и напоминал огромный муравейник, жители которого, кто молча, кто отчаянно ругаясь, спешили найти убежище в верхних кварталах города. Однако волна была слишком высока, чтобы остановиться у подножия. Она ворвалась в город и, стиснутая городскими стенами, лишь усилила свою разрушительную мощь. Город очутился в водной западне. Люди боролись со стремительными водоворотами, которые превращали любой предмет в смертельное оружие. Возможно, что кому-то из них удалось бы избежать смерти - ведь многие из них были опытными моряками, для которых буйство морской стихии не было в новинку. Но когда город превратился в один большой аквариум, зажатый с одной стороны океаном, а с другой - городскими стенами, его заполнили тысячи цианей. Огромные медузы, отливающие пурпуром, наполнили этот бочонок с человеческими телами так плотно,
что уже никто не мог избежать участи встретиться с ними.
        К утру с Мосадишем было покончено.
        Когда я узнал, что в Мискатонийском университете занимаются так называемым Предвидением, то первым делом написал прошение о гранте. И разослал запросы на рекомендательные письма всем коллегам: Докеру из университета Аризоны, Райну из Дьюкского, Бетерли в Оксфорд… впрочем, вряд ли вам покажется интересным полный список.
        Сейчас мало кто вспоминает имя Затворника из Провиденса. Слишком многое изменилось в мире с тех пор, и людям есть чему удивляться и чего страшиться в повседневной жизни. Но исследователи считают, что ему удалось предсказать Пришествие Мифов. Скромный и нелюдимый журналист описал их так, словно встречался с каждым лично. Возможно, так и было - он видел их, хотя бы даже во сне или в горячечном бреду, но видел.
        В Мискатонике работы по изучению его наследия называют классификацией Предвидения. Разумеется, я не мог остаться в стороне. Если где-то есть тот, кому Мифы открыли будущее… И пусть он жил задолго до Пришествия, говорили, будто описанное совпадает с нашей реальностью вплоть до мельчайших деталей.
        Например, Глубоководные. Их облик, их физиология, цели, религия и этика.
        Они пришли вслед за гигантской волной, первыми из Мифов. Не везде их приход сопровождался катаклизмами и цунами, но везде - страшными потрясениями. Ибо Глубоководные пришли не в одиночку.
        Великая филиппинская мечта
        Дмитрий Висков
        Дэни вернулся домой воплощением филиппинской мечты - с тугим кожаным кошельком и в пилотских очках. Мечты этой прежде не было - она явилась вместе Дэни. Он привез брату Багусу часы, отцу пояс, а матери синее платье испанского покроя. Багус был на седьмом небе, но родители не смогли принять подарка, поскольку их уже год как не было в живых.
        На острове Сиаргао многое изменилось за время отсутствия Дэни. Партизаны забирали рис, табак и лошадей, американцы поступали так же. Дети обирали принесенных морем утопленников, а те отравляли окрестности зловонием и трупным ядом. Но за день, после возвращения Дэни домой, все встало с ног на голову.
        Над городом занесенной для удара саблей нависла Волна высотой в девятиэтажный дом. Ничто не предвещало ее появления: ни обнаженное дно, ни подземные толчки, - она просто поднялась и встала над городом, дотянувшись своей тенью до дома алькальда. Даже бывалых рыбаков бил озноб, когда ветер сдувал на город брызги с гребня. Американцы принялись спешно сворачиваться, а партизаны воспряли, словно надеялись выжить, когда Волна падет на остров. Нет, янки не сразу запаниковали: они и не такое видали. Видя, что стена из воды не двигается, несколько заядлых серферов с интендантом во главе подняли дирижабль, намереваясь высадиться на гребень и скатиться с него на досках. Но первого же сглотнула разверзшаяся пасть - в Волне было больше клыков и щупалец, чем воды. Тогда-то и стало ясно, по чью душу пришли.
        Дом алькальда торчал посреди площади как последний зуб испанского рта, не способного более ни жевать, ни укусить. Американцы этот зуб просверлили и запломбировали. Теперь это была резиденция коменданта. Стальная фикса, мелькающая из-под губ, что нарекли островитян филиппинцами.
        Дэни обыскали на входе. Что тут искать? Татуировки, шрамы и синяки не прощупать под рубашкой-саронгом и шортами. А их скопилось за два года в Новом Орлеане, где днем в спарринге Лу Броше выбивал из Дэни la merde, а ночью Дэни выбивал дерьмо из его фанатов, подрабатывая вышибалой в баре «Interlude». Потом был круизный корабль, на котором Дэни охранял пьяных туристов от них же самих и с которого сошел на родной остров. А теперь рыжий янки ищет базуку там, где никогда и ножа-то не водилось.
        - Наверх и направо, - махнул солдат в сторону лестницы.
        Комендант с непроизносимой польской фамилией был огромен. Взглянул на бумаги. Написал справку, всадил в нее печать, да так и оставил там, уставившись на Дэни:
        - Боже, чем я занимаюсь! Парень, у тебя есть деньги?
        Дэни всегда напрягался, когда речь шла о деньгах. Он тут же примерился, как бы драться с таким верзилой - двойку в печень, конечно. Бить в голову бесполезно - американцы слишком часто смотрятся в зеркало и потому защита головы у них на высоте. А когда согнется - коленом в прыжке. Рефери на ринге спросит: «Как тебя зовут?» - чтобы оценить готовность бойца продолжать.
        А тот в ответ: «Бжибжибжигоски», - или того хуже: вперемешку с кровью и зубным крошевом. И рефери фиксирует нокаут. Поляки никогда не были чемпионами в боксе просто из-за произношения своих фамилий.
        - Хочу сделать тебе предложение. Не руки и сердца, конечно. - Комендант поднялся из-за стола, продемонстрировав механическую ногу на шарнирах.
        Дэни растерялся, увидев протез.
        - У тебя вид был, будто сейчас вот в морду мне дашь. Как в «Белом Клыке» Джека Лондона, когда бойцовский пес увидел безногого соперника, а? Ну того Джека Лондона, автора первого романа, написанного на печатной машинке. Знаешь, я мог бы застрелить тебя прямо здесь, чтобы пошарить у тебя в карманах. Но я привык платить, а не стрелять. Я берег свои привычки больше собственных ног, сам видишь. Теперь уже все равно - мы умрем в любой момент. В этом ничего нового, только сейчас… Ты слыхал о дамокловом мече? Тебя может переехать трамвай или убить упавший кирпич, но вот висит на ниточке клинок над головой, и ты не можешь о нем не думать. Поэтому все равно. И как человек, знающий все это, умудрился потерять ногу?
        За триста долларов можешь стать владельцем вот этого участка. - Комендант ткнул пальцем в карту. - Все легально - мне отвечать, если что. Согласен? Тогда разбуди эту пьянь в углу - он нотариус.
        Исполнить несуществующую филиппинскую мечту, пусть на один день!
        Так за три сотни Дэни сделался владельцем половины полигона, участка побережья с двумя дотами и даже получил джип в придачу. Выйдя из дома Алькальда, он сел в новообретенный «виллис», через два квартала завернул к проституткам. Выбрал ту, у которой грудь побольше, на седьмом явно месяце, и предложил:
        - Хочешь, сделаю тебя честной женщиной?
        - Сколько заплатишь?
        - Да пошла ты!
        - Погоди! Я согласна, вези в собор. - Волна явно внушала всем мысли о скоротечности жизни - Меня зовут Карин Анн.
        Люди перестали бояться трупов, но стали бояться смерти. Страшно стать такими, как мертвецы, ведь теперь никто не умирал старым и никто не умирал легко.
        Заехали за Багусом, отстояли церемонию в соборе Святой Анны. Потом «виллис» унес молодоженов за город. Мимо больницы, блокпоста, мимо Волны. Дэни уступил руль брату, сам уселся сзади, поглядывая на Карин Анн. Та горячими руками медленно водила по волосам, будто сплавляя их в причудливые локоны своим жаром. Ветер рушил ее труды, и она начинала заново. Поглаживая живот, она напевала:
        Шаб-Ниггурат, мама!
        Шаб-Ниггурат, мама!
        Успокойся, не плачь, перестань, малышка,
        Я тебя не оставлю, малышка!
        Не плачь!
        Мама отошла ненадолго,
        Но мама вернется, не плачь!
        Дэни помнил мелодию, только слова были другие. Шаб-Ниггурат, «Козлица с тысячей младых», мать, пожирающая своих детей. Плачь, дитя, чтобы она не вернулась! Следует выбить из бабы эту дурь!
        Дэни и Карин Анн поселились в одном из дотов, отдав другой Багусу вместе с джипом - парень всегда хотел стать таксистом.
        Бетонное помещение оказалось двухэтажным. Внизу находилось ложе шоггот-оператора, а стены верхнего помещения были опалены следами трансформаций твари. Здесь все еще стояла характерная вонь. Электрический свет исправно включался, хотя, наверное, ненадолго. Все на один день, даже свет.
        Восемь бойниц с видом на Волну - до нее отсюда тридцать метров.
        - Идеальный склеп, - сказал Дэни.
        - Повешу шторы. - Карин Анн кивнула своим мыслям и ушла осматривать подвал.
        - Не зайду сюда, пока не проветрится.
        Вечером Багус заехал к молодоженам и, едва открыв дверь, увидел искаженное лицо брата.
        - У Карин отошли воды. Вот-вот родит. Нужно в город к доктору.
        Багус похолодел. Единственная дорога в город шла мимо блокпоста, вокруг которого каждый метр пристрелян, а комендантский час уже начался. Ехать с фарами означало смерть, а без фар - тем более. Багус знал, что не посмеет отказать брату, поэтому молился всем богам, о которых только слышал. Теперь он завидовал Дэни, на один день ставшему доном, мужем, отцом.
        - Будешь должен доллар за проезд. - Голос Багуса звучал обреченно.
        - Держи двадцатку. Сдачи не надо.
        Так исполнилась мечта Багуса стать таксистом, но это не сделало его счастливым - мечты должны исполняться вовремя.
        Американцы явно ждали атаки партизан в эту ночь, свою последнюю ночь на острове.
        И атака началась. Со стороны города доносились взрывы - партизаны сбили транспортный дирижабль. Красное!
        Адам Дзиговский, теперь уже бывший комендант острова, смотрел на город из иллюминатора гондолы. Все, что спешно было распродано в течение дня, можно считать взорванным и сгоревшим. В этом пожаре сгорали его грехи. Личный состав и документация базы эвакуированы, осталось вернуться в Штаты и выйти на пенсию. Праздновать рано, но стаканчик не помешает.
        Пулеметчики и канониры дирижабля расстреливали дым пожарища с такой скоростью, будто воздушное судно падало, а боеприпасы были балластом. Тут гондолу сильно тряхнуло. Быть может, действительно падаем? Дзиговский сделал основательный глоток.
        А что тут, за этой дверью? Это же лейтенант М. Келли, вечно спящая шоггот-оператор! Дзиговский присел на край ее металлического ложа.
        - Просыпайся, Келли, поговорим!
        Лейтенант не шелохнулась. Ее грудь по-прежнему мерно поднималась и опускалась.
        - Ну, как знаешь, Келли. В доте спала, здесь спишь. Только жизнь то проходит! Есть такая теория - «Теория полезности». Согласно ей каждый следующий употребляемый продукт утоляет некую потребность все в меньшей степени, чем предыдущий. Голодному первая ложка каши покажется манной небесной, вторая - деликатесом, а третья просто еще одной ложкой каши. Исключением является алкоголь. Ты знала?
        Ровное дыхание было ответом.
        - А теперь мне хочется взглянуть на твои сиськи. И вот тут эта теория опять дает слабину. Расстегнул первую пуговицу - ничего. Вторую, третью - опять ничего. А вот теперь последнюю - и вот они, вожделенные округлости. Желание удовлетворено лишь с последней пуговицей. Теперь пришел черед других желаний, Келли. Просыпайся, а то все пропустишь!
        Когда Дзиговский содрал с Келли бриджи и уже взгромоздился поверх, она проснулась, слабо ткнула его в лицо.
        - Давай, детка, давай! - возбужденно кричал насильник, скрипя механическим протезом.
        Шоггот, повинуясь немому призыву своего поводыря, рванул сверху на помощь. Рванул сквозь жесткий каркас оболочки, разорвав баллоны с газом и крышу гондолы. Все исчезло в световой вспышке.
        Потом все стало оранжевым - партизан залили напалмом. Снова вспышка и снова. Партизаны кончились раньше напалма.
        На остров упала тишина.
        - Я здесь, чтобы помочь женщине. - В поле стоял человек. Ближе, ближе, он уже совсем рядом.
        - Это трехглазый. - Багус трясся, как земля перед цунами. И вдруг успокоился: он поможет, не нужно ехать под пулеметы ради женщины, которой брат и не касался даже. Не нужно умирать.
        У трехглазого были седые ресницы - было страшно представить, что же видел он своими тремя глазами.
        - Я помогу.
        - Это трехглазый, - повторил Багус, - он с партизанами.
        Старик, отстранив Дэни, принюхался и спустился вниз, где на стальном ложе оператора лежала Карин Анн. Дэни напутствовал его словами: «Если что не то - яйца оторву!»
        «Ву-у-у!» - вторили ему мертвые собаки в утробах убитых партизан.
        Дэни ринулся вниз, где трехглазый трудился над шеей его жены с костяным ножом. Отпиливал голову, обвитую пуповинами контакта с шогготом. Голову его жены, лежащей в ложе оператора. Голову его беременной жены. Кровь хлестала в потолок и била в гонг в мозгу Дэни.
        - Так надо, - сказал трехглазый, подняв взгляд на вошедшего, - она уже не…
        «Бокс!» - скомандовал незримый рефери.
        Дэни рванул вперед. Джеф и свинг. Мимо!
        Квадраты, плавленая кинопленка, трехглазый ускользал от ударов в двадцать пятый кадр, в никуда, к чертям. Кулаки Дэни били в бетонную стену, превращаясь в кровавые обмылки. Снова мимо!
        Шоггот из погибшего транспортного дирижабля вернулся в привычный дом, где нашел поводыря с перерезанным горлом. Но был еще поводырь - маленькое существо, которое хотело есть и кричало от страха. Нерожденная дочь Карин Анн.
        - А-а-а! - кричала она, когда предсмертная судорога матери вытолкнула ее на пол.
        - Текели-ли! - голосил шоггот. Звук их дуэта разрывал перепонки, внутренности, лопались глазные яблоки окруживших дот партизан. Багус свалился с капота «виллиса» - он шарил пальцами по своему лицу, силясь нащупать глаза.
        Даже Волна осадила назад, плеснув ошметками рваной плоти.
        Новорожденной девочке было больно и страшно, шоггот кричал и бился. Багус в припадке боли катался по земле - кровь текла из ушей, - но Дэни вскочил на ноги на счет «девять»:
        - Меня зовут Даниель Мокасеро!
        Трехглазый свалил его легкой пощечиной.
        - Каждый человек уже задолго до смерти начинает населять собою небытие: туда отправляются остриженные волосы и ногти, выпавшие зубы, утраченные конечности, забытые мысли - все, что перестало в человеке быть живым. Если верно, что организм человека обновляется каждые семь лет, то, соединившись наконец в небытии с отправленным туда авангардом, человек будет иметь два ряда зубов, несколько тел и огромной длины волосы и ногти. И абсолютную память. Делая аборты, женщины рожают себе детей туда. Вы встретитесь, но не узнаете друг друга.
        Дэни снова поднялся. Его качало, и земля проваливалась под ногами. В этот раз он назвал свое имя так, словно был полным тезкой американского коменданта.
        - Дирижабль сбит, оператор погиб, шоггот вернулся. Женщина умерла, осталась девочка.
        Трехглазый склонился над младенцем, отведя руку с ножом для удара, когда девочке захотелось кушать. Бесформенный сгусток метнулся сверху - ноги старика склонились в коленях и развалились в стороны. Все, что выше коленей, пропало в пасти спешившей утолить голод новорожденной.
        Это не могло происходить наяву, наверняка это был нокаут.
        В нос ударила вонь, глаза слезились, и Дэни выполз на воздух.
        - Багус, где ты?
        - Я в аду!
        Дэни добрался до скорчившегося у колес «виллиса» брата. Поднять его и перенести на заднее сиденье оказалось почти неподъемной задачей - Дэни сам едва стоял на ногах. Но он смог. Сел за руль.
        Тут из двери дота выскочила голая женщина с младенцем на руках.
        - Карин! - окликнул ее Дэни.
        Но она не обернулась - только припустила бегом по направлению к городу.
        Дэни завел мотор и рванул следом, бешено давя на газ, но догнать не смог. Карин Анн все удалялась, словно джип дал задний ход.
        Слишком быстро все уходило из рук - жена, ребенок… Дэни обернулся к брату и добавил его в список потерь. Но рука Багуса пошевелилась, вычеркнув из списка своего владельца.
        - Слава богу, ты жив, братишка!
        Оставалось вернуться на все еще принадлежавшую ему землю, вскопать ее и посеять в нее мертвецов в надежде, что взойдет табак, или пшеница, или хоть что-то, кроме того, что посеял.
        Дэни снова подкатил к доту. Слез с сиденья, вынул лопатку, притороченную к борту.
        - Ничего не вижу, - пожаловался Багус. Лицо его покрывала маска запекшейся крови.
        - Поспи. А я буду копать колодец. Нам же нужен колодец, правда?
        - Тогда я тоже буду копать. Дай мне мотыгу или кирку.
        Дэни вложил кирку в протянутые руки и отвел брата в сторону.
        - Вот здесь.
        Инструмент равномерно взлетал вверх и вниз. Дэни выгребал взрыхленную братом землю, стаскивал в кучу тела партизан, пока не собрал всех. Почти всех.
        Он долго стоял перед дверью дота, будто ожидая гонга. Наконец, глубоко вдохнув, вошел.
        На стальном ложе оператора лежала Карин Анн, широко улыбаясь горлом. Два зигзага на полу - ноги трехглазого. И еще нож.
        Кто же тогда бежал по дороге с новорожденной на руках?
        «Человек будет иметь два ряда зубов, несколько тел и огромной длины волосы и ногти», - всплыли в памяти слова трехглазого. Мы уже в небытии. Прав был Багус, сказав: «Я в аду!» Все были правы.
        Тогда нет смысла хоронить, все уже погребены по ту или эту сторону земной поверхности. Осталось только найти еще одного или двух Дэни, чтобы воссоединиться с ними и обрести ту абсолютную память, обещанную трехглазым.
        Дэни, подобрав нож, вышел наружу.
        - Тут что-то мягкое. Дэни, посмотри.
        Багус стоял по колено в вырытой яме, тыча киркой в кровавое месиво, бывшее недавно головой человека. На дне ямы зиял открытый люк. Оттуда этот человек и вылез, чтобы попасть под удар кирки. Штаны Багуса сплошь были покрыты кровью и кусками мозга.
        - Это глина, братишка, просто глина. Может, отдохнешь? На, попей.
        - Я не устал. - Багус снова и снова бил труп своим орудием.
        Наконец убитого втянули внутрь люка, кирка высекла искру из опустившейся крышки.
        - Что это было? Здесь какой-то металл, Дэни!
        - Хватит! Поехали в город, заглянем в бар, развеемся.
        - А как же Карен Анн? - вспомнил вдруг Багус упираясь.
        - Она в порядке. Мы же отвезли ее в госпиталь, помнишь?
        Багус не помнил, однако позволил вытащить себя из ямы и усадить в «виллис». Дэни дал газ. И вовремя - земля вокруг дота вспучилась огромными кротовинами. На поверхность полезли землепроходные снаряды, а из них передовой отряд новых хозяев острова.
        - Братишка, все хотел рассказать тебе историю. Я говорил, что работал вышибалой в Новом Орлеане? В том году Рейнолдс откусил ухо Дишу прямо на ринге. А тут к нам в бар заявился парень аккурат без куска левого уха. Это был не Диш, ясное дело. Диш черный, а этот белый. Мне бармен и говорит, что он, видать, донором для Диша выступил и с барышей пришел кутить.
        Тот заметил, что мы смотрим, подошел.
        Удивился, что начало седьмого, и тут же сообщил, что ежедневно пьет и ему видится умершая от менингита жена. Я посочувствовал: менингит - страшная штука, и не дай бог…
        «А я недавно шел по французскому кварталу, и меня мертвые окружили, так что не пройти. Я в панике, тут жену замечаю, ей говорю: «Помоги! Ты же как и они». И она их действительно раздвинула, показала дорогу».
        Я ухмыльнулся, а он настаивал: «Нет, они настоящие были - это не во сне, радиотелефон пытались отнять».
        «Так это уличные бандиты были, наверное. Зачем мертвецам телефон?» - это я спрашиваю.
        «Нет, настоящие мертвецы. А телефон жена потом у меня украла. Я смотрю - нет телефона. Перезвонил туда, а она в гробу лежит и молчит».
        «Так правда телефон исчез?»
        «Правда. У меня другой есть, с него перезванивал, а она молчит у себя в гробу. Приятно с тобой пообщаться. Как тебя зовут? Дэни?»
        Ну и так далее. Мы тогда со многими залетными плохие шутки шутили. Покажешь человеку на громилу в углу и шепнешь, что этот гангстер плохо на него смотрит и лучше выйти с черного хода. А там уже пара отморозков ожидает. Потом со мной делились. Но этого я отпустил.
        Багус поежился.
        - Брат, отпусти и меня тоже.
        - Что?
        - Отпусти! Я не хочу с черного хода.
        Дэни остановил машину.
        - О чем ты говоришь, братишка? Я не понимаю.
        - Я ослеп, а ты потакаешь моей слепоте, потому что врешь.
        И Дэни рассказал Багусу о бое с трехглазым, о двух телах Карин Анн, о том, как быстро она бежала с младенцем на руках. Умолчал лишь об убитом киркой пилоте землепроходного снаряда.
        - Это был шоггот. Они могут принимать любую форму. Могут быть гаубицей, как в твоем доте, а если нужно - чем-то еще. Ребенку нужна была мать, поэтому шоггот принял форму Карин Анн.
        - Откуда ты это знаешь?
        - У меня режется «третий глаз». Я еще не вижу истины, но уже различаю ее очертания. Ты слишком долго отсутствовал, Дэни. Все поменялось. Езжай куда собирался, я помогу.
        Разбитые руки снова легли на руль.
        Когда еще детьми они ссорились, Багус говорил: «Вот вырасту и стану старшим братом - задам тебе!». И Дэни почувствовал, как сегодня брат его перерос. От него исходила сила и уверенность.
        - Ты хочешь найти малышку?
        - Да, - ответил Дэни, благодарный за подсказку. Он не знал, что делать. Но Багус знал:
        - На развилке сверни направо. Шоггот там.
        Дэни послушно повернул руль, въезжая в выгоревшие трущобы. Обгорелые трупы лежали повсюду, хрустели под колесами. Их кожа будет тонка и ранима в небытии. Их кости будут гибкими, когда «виллис» промчится сквозь них.
        - Стоп! Тормози. Видишь его? Ее.
        Дэни увидел. В пекле горящего дома сидела раздавшаяся в размерах Карин Анн, снова с огромным животом. По телу ее бегали блики света и всполохи огня. И пылающие руины были для нее как трон.
        - Протоплазма! - восторженно произнес Багус, направляясь к ней.
        - Что? - Дэни схватил его за рукав. Братец-то свихнулся!
        - Пока не знаю, что она есть. Смотрю «третьим глазом». Отпусти!
        Дэни послушался. Багус, увлеченный открытием, потащил брата вперед как плащ. Тот покорно трепетал на ветру.
        - Смотри! Это как микроскоп - с каждым шагом все лучше видно. Это моноклетка, что бы это слово ни значило. Я скоро узнаю, что это значит. Посмотри!
        Кожа Карин Анн вскипела отростками, впившимися в кожу Багуса. Он неряшливо стряхнул их, продолжая движение. Руку брата Багус отпустил:
        - Смотри, как сжимается. Шоггот кормил ребенка через пуповину, и они теперь единое целое. Он перестал быть моноклеткой, но и малышка перестала быть человеком. Мне страшно представить, что она теперь такое! Ее нужно убить.
        Накативший на брата припадок Дэни мог остановить только ударом в челюсть. Раз - и готово! Осталось уложить его в джип и пристегнуть ремнями. Два ведра воды из ближайшего колодца погасили умирающее пламя вокруг Карин Анн. Ее Дэни тоже поднять не смог - весила она, казалось, тонну, - но женщина сама поднялась и дала уложить себя рядом с Багусом. Смрад от нее заглушал даже запах гари, но Дэни было наплевать.
        Он вернул жену и дочь, а значит, вернет и землю, и круглый бетонный дом с бойницами и железной дверцей. Волна откатывалась обратно в океан, открывая перепаханное дно с остовом японской субмарины. Дэни завел мотор и запел:
        Успокойся, не плачь, перестань, малышка!
        Я тебя не оставлю, малышка!
        Не плачь,
        Мама отошла ненадолго,
        Но мама вернется, не плачь!
        Малышка в животе Карин Анн блаженно погрузилась в сон, и шоггот отвалился от разорванного горла Багуса, впал в сытое забытье.

* * *
        Я специально отправлял запросы в Манилу, официальные - на уровне правительства и комитета по связям, неофициальные - в посольства и представительства разных стран. Не могу сказать, что ответы совпадали. Но многое из того, что рассказывали очевидцы, напоминало изложенное в письме. Не знаю, в самом ли деле это и есть Великая мечта, но она сбылась.
        Написанное на скверном английском письмо филиппинца я разбирал не меньше недели, зато следующее порадовало меня четким, уверенным почерком и русским языком. Порадовало и озадачило, потому что писал явно иностранец. Неверное употребление слов и идиом, слишком правильное построение фраз - чужака всегда можно разглядеть, как хорошо бы он ни знал реалии принявшей его страны.
        Но он старался. Возможно, чтобы произвести впечатление. А возможно - боялся, что подробности и эмоции могут быть утрачены при переводе.
        Как и все другие, рассказчик не обращался ко мне по имени. «Дорогой сэр», - писал он в самом начале. И все же я уверен, что он писал мне. Как я говорил, в Мискатонике больше нет русских профессоров.
        Наше время и стекло
        Дмитрий Градинар
        Ветер терзал низкие тучи над Гримальдским заливом, перемешивая их с рвущимися к небу волнами. Темный воздух заполнялся влагой и солью. А еще страхом. Так бывало всегда в сезон штормов в этой далекой стране. Но теперь всего стало больше - и соли, и влаги, и страха.
        Страх заползал в дома, просачивался сквозь запертые накрепко ставни и двери, сквозь заглушки дымоходов, страх шептался и гулко печатал шаг по пустым улицам и в кирпичных парадных подъездах, но не гнушался и черных ходов. Причем делал это так бесцеремонно, словно он один теперь был хозяином города. А всем и каждому из жителей становилось понятно, что в Марблтан пришла большая беда. Беда, в которой никто не мог помочь.
        Единственная дорога, что связывала город с остальным миром, шла по карнизу широкой скалы, защищающей залив от непогоды в обычное время. Но только не в сезон штормов. В этот раз все случилось еще хуже - бессильными оказались и камни и молитвы. Карниз обрушился в море, и ни о каком восстановлении дороги мечтать пока не приходилось. Был еще один путь, Верхняя дорога. Когда-то в незапамятные времена поселенцы проникли по тропе через горные вершины и основали у залива город - Марблтаун. Чуть позже, через несколько веков, когда вдобавок к колесу, законам механики, электричеству и канализации были изобретены дорожные указатели, какой-то талантливый, но не сильно грамотный художник красивой вязью написал на одну букву меньше, и город из «Марблтауна» превратился в «Марблтан». Картографы поспели как раз вовремя и внесли это название в реестр Маркграфа.
        Там, где проходила Верхняя дорога, которой время от времени все же пользовались, сейчас клокотала и пенилась в яростном безумии речушка Снуки, превратившаяся в широкий, рушащийся с гор мутный поток. И все, что оставалось горожанам, это опустить ставни, разжечь печи и камины, подвесить к потолку лампы, потому что ветром оборваны все провода, и закутаться в теплые шали, будто наступила зима, и ждать, когда сезон штормов уйдет в какие-нибудь другие места. И заберет с собой страх.
        Ветер. Шторм. Грохот волн. Разрушенная скальная стенка. Одиночество целого города. Ночь, в которой приходят страшные сны и тревожные сердцебиения.
        Все бы ничего, если бы не страх, которому ставни не помеха. Уж он-то умел быть вкрадчивым и терпеливым, заботливо обнимая город, готовясь… К чему?
        В газете недельной давности наборщик сделал ошибку. Похоже, проклятие неверных букв будет витать над городом вечно. Вернее, до последних его дней.
        Наборщик сделал ошибку, но тем самым невольно вывел пророчество. Во фразе «…со штормами наш город обручен…» перепутал, вписал вместо «у» букву «е». Мелочь, предвестница беды.
        Спите, спите, жители. Так пел дождь. Но где-то за его завесой смеялся Бог Непогоды и Страха. Ведь река Снуки сошла с ума. Море сошло с ума. Ветер. Шторм. Все.
        Но это пока не было концом. Только предчувствием. И кое-кто все равно продолжал двигаться, что-то делать, быть кровью города. Ведь когда люди уходят из городов, города умирают.
        Люди - кровь города.
        Вспышка молнии осветила шпили городской ратуши. Окна ее были темны, но в некоторых все же горел свет…
        Все началось восемь дней назад, когда старая Эйра, возвращавшаяся глубоко за полночь со стороны морских складов, увидела трещину на стене своего дома. Она была большой скандалисткой, эта торговка рыбой, и собиралась с раннего утра рассказать о трещине всему кварталу. Но не успела. Потому что в следующую секунду трещина разошлась - не так, как будто расползлась стена, а словно в теле здания образовалось какое-то странное узкое жерло, из которого наружу под огромным давлением выплеснулось ИНОЕ.
        Утром Джекил Уиклер, отставной шкипер флотилии Летающих Лодок, ныне обыватель пивных заведений, шел со своим рундучком, доставшимся в наследство от морского прошлого, к рынку, туда, где у него имелось местечко для встреч с другими отставными моряками, которым ни шторм, ни дождь не помеха для партии в роббер. Это все же лучше, чем сидеть в одинокой комнате и слушать, как воет ветер и шаркает по крышам косыми ливневыми струями. Проходя привычным маршрутом пересечение Фани-роуд и Фри-Дерби, он завернул за угол у бакалейной лавки, совершенно не опасаясь, что в такую рань кто-нибудь встретится на пути, и неожиданно налетел на что-то совершенно непонятное. То, чего никогда не существовало прежде в этом месте. Учитывая, что шкипер ходил одной и той же дорогой последние шесть лет и узнавал подошвами каждый камень мостовой, изумление его было сродни разве что тому, как если бы увидеть человека, идущего по воде как посуху. Он разбил нос и рассек кожу на лбу.
        Прямо за углом, во всю ширину мощеной Фри-Дерби, пузырился какой-то огромный нарост, который можно было бы принять за причудливую, гротескную лепнину, весьма неумело копирующую очертания домов, находящихся рядом.
        Шкипер, ничего подобного никогда не видавший, с изумлением разглядывал все эти странные наплывы скомканных крыш и подъездов, кирпичный пунктир и оконные рамы, лишь отдаленно обладающие четкими геометрическими формами. Дождь сеял сквозь свинцовое сито темные пятна, но они, как оказалось, совершенно не оставляли следов на теле странного исполина. Вода, коснувшись поверхности, через мгновение исчезала, словно пришелец из ниоткуда пробовал ее на вкус, каждую каплю, и каждую каплю отвергал.
        Когда Уиклер окончательно отошел от шока, зажав разбитый нос пальцами, и решился потрогать эту громадину, то обнаружил, что она холодна на ощупь и напоминает стеклянную массу, будто безликий великан стеклодув создал ее на радость какому-то сумеречному миру, но обронил и оставил лежать здесь, в Марблтане.
        Потоптавшись на месте, совершенно не зная, как реагировать на происходящее, Уиклер направился к городской ратуше, чтобы сообщить о странном пришествии, за которым, как чуяло сердце моряка, последует немало других бед. Ему пришлось обойти Фри-Дерби и убедиться, что это нечто огромно в высоту и в ширину и перекрывает улицу от тротуара до тротуара так, что даже крыса не смогла бы пробраться. Оно достигало балконов третьего этажа и тянулось вдаль до дома Искусных Манер, этакой небольшой картинной галереи Марблтана, в которой выставлялись всякие заезжие мастера кисти. Вот тут-то его внимание привлек предмет, явно не относящийся к стеклянному наросту. Башмак старухи Эйры, деревянный, такие никто теперь не носит, со следами обугливания от пожара, имевшего место в Марблтане лет тридцать назад. Из башмака тянулась нога в синем шерстяном чулке, придавленная тушей загадочного нечто. Лужа возле торчащей конечности несчастной старухи была чуть темнее, чем обычная лужа. Даже дождь не мог окончательно смыть эту темноту, хотя и старался вовсю. Не хватало единственного солнечного лучика, чтобы понять очевидное -
темнота на самом деле была бордовой. Уиклер, повидавший на своем веку всякого, все же почувствовал себя нехорошо, судорожно сглотнул липкую слюну и ускорил шаг. Ему казалось, что стеклянная масса испускает какой-то тягучий переливчатый гул, почти колокольный, если бы колокола лить из стекла. Возможно, это непогода поглощала вибрации звука и не позволяла им распространяться далеко. Возможно, звук и вовсе шел изнутри сознания шкипера, напуганного зрелищем. Он даже не замечал, что вымок до нитки, после того как снял шляпу. Вода побежала за шиворот и в карманы, она умеет находить себе дорожки. Потому что вода проворней городских крыс.
        Потом настало новое утро и стало понятно, что вчерашний день был лишь началом ужаса и старая Эйра - далеко не последняя, кому придется переехать на городское кладбище в качестве вечного гостя.
        Когда пытались извлечь тело, пришлось разбить кусок стеклянной туши, накрывшей Эйру. Причем это получилось не с первого раза. Кузнец, который орудовал внушительным молотом, сказал, что испытал ощущение, будто ломает кирпичную стену, хотя звон битого стекла и осколки, брызнувшие во все стороны, казались вполне натуральными, ничего общего с кирпичом не имевшими. А вот плохой новостью стал тот факт, что буквально на глазах место с отбитым куском затянулось наново и все стало как прежде. Разве что Эйру смогли вытянуть и убедиться, что именно так мог бы выглядеть человек, которого придавило трехэтажным домом. Убедиться и содрогнуться от жуткого зрелища.
        Второй ночью две трещины перечеркнули стену на городской бане и каменный пояс дизельной мельницы. Из одной выползло нечто, размерами и очертаниями схожее со зданием бани, из второй - новая мельница, такая же, как настоящая, только стеклянная. В момент появления Наростов, как окрестили их в городе, не погиб никто, но вот днем в этом же квартале случилось сразу три загадочных происшествия. Братья-близнецы Букер, взявшись за руки, шагнули с крыши своего дома, который задней стеной выходил на обрывистую часть города. Высота была достаточная, чтобы не оставить беднягам никаких шансов. Вторым происшествием явилось столкновение экипажа с афишной тумбой. Свидетели утверждали, что автомобиль разогнался до предельной скорости, а в самый последний момент свернул к столбу. Погибли управляющий типографией и его помощник.
        Третье происшествие несколько выбивалось из единой цепочки, поскольку им стало возгорание библиотеки. Огонь рвался изнутри, из всех помещений сразу, но сверху его успешно заливал дождь. В этот раз стихия воды победила. Именно с этого момента в дело вступил старший инспектор Мирабо, который вместе с городским брандмейстером целый день провел на пепелище, спускаясь в библиотечные подвалы, пытаясь понять, что же могло послужить причиной пожара. В этом хранилище знаний в нынешнюю погоду никого не было и быть не могло - по устоявшемуся обычаю в сезон штормов всякая общественная жизнь в Марблтане замирала, - однако посланные за хранителем библиотеки констебли также никого не нашли. Вот это уже было странным.
        Инспектор слыл мастером розыска, хотя для маленького городка не бог весть какое умение - найти воришку, выяснить, кто из приезжих расплатился поддельными векселями, кто снял банк в игре, используя шулерские приемы, и все такие подобные мелочи. Разве что в начале лета, когда приезжих становилось больше, чем жителей Марблтана, таланты инспектора находили себе применение. Но сейчас никаких приезжих не осталось за исключением какого-то чудаковатого художника с юга, задержавшегося, чтобы запечатлеть на холсте буйство стихии в сезон штормов. Первая же вылазка на пленэр закончилась для него печально - ветер сломал мольберт, разъяренная волна, которая, видимо, не желала, чтобы кто-то ее запечатлевал, дотянулась до смотровой площадки и едва не утянула беднягу в залив. Он отделался испугом, утратой своих кистей и красок, а также легкой простудой, каковая имела больше психические свойства, о чем поведал врач, осматривавший пострадавшего. Больше ни о каких творческих походах к заливу художник не помышлял, сидел тихо в гостинице, пользуясь гостеприимством и щедростью городского правления, приславшего в
качестве компенсации и извинений за невежливость местной погоды пару ящиков замечательного высокогорного вина Анри-Мальотте-Бланк урожая восьмилетней давности. В общем, Марблтан был достойным местечком, что и говорить.
        Был.
        - Мирабо! Наконец-то! - В голосе бургомистра звучал целый оркестр. Тут и облегчение, и радость, и немой вопрос - Ну? Как там?
        Еще усталость и тревога, загнанные глубоко-глубоко, и тот же страх, что владел городом и терзал его кровь последние несколько дней.
        - Никак не могли разобраться с дорогами. - Голос старшего инспектора, напротив, был цельным как орех. В нем сквозила одна-единственная усталость. Весь свой страх инспектор растерял за двое суток метаний по окрестностям Марблтана.
        Радиоприемник, приютившийся на краю необъятной дубовой столешницы, яростно шипел и плевался, как взятый в плен отважный герой, не желающий выдавать самый главный секрет, пока его пытают всякими способами. То расширяющийся, то сужающийся зеленый зрачок индикатора на внешней панели обдавал кабинет мягкими изумрудными отблесками. Было видно, что собравшиеся в кабинете у Шефа, как называли бургомистра, уже долгое время пытаются уловить в хаосе звуков хоть какую-то информацию. Но среди всей этой свистопляски помех самой разумной фразой, выданной приемником, была такая:
        - Фи-ууу-йукс!
        Она прозвучала и неожиданно, и громко, и визгливо, заставив всех вздрогнуть. Всех, кроме старшего инспектора. Насквозь промокший, заляпанный рыжей грязью до колен, что явно указывало на то, что дороги и впрямь к нему сегодня не благоволили, Мирабо мечтал о чашке чая. Или кофе. Или коньяка. Или всего сразу, в одной чашке. Но вначале доклад, ради которого он, собственно, и добрался до ратуши.
        - Рассказывайте, Мирабо! - поторопил его Шеф.
        - Да-да, говориль нам скорей! - поддакнул обычно сдержанный фон Штейблиц.
        Когда он волновался, то наружу сразу же выползал ужасный акцент, выдававший в агенте тайного сыска выходца из северо-западной провинции. Вначале это вызывало у многих насмешку, но после того как Штейблиц трижды вызывал обидчиков на дуэль и трижды выходил победителем, шутки прекратились. Высокий, худощавый, прямой как палка, сейчас он походил на новенькую хрустящую купюру в сотню крон, которая привлекает многих женщин своим хрустом: парадная тройка, шейный платок с заколкой, увенчанной парой камней - рубином и изумрудом. В прокуренном насквозь помещении, кроме бургомистра и сыскного агента, находились три констебля, брандмейстер и еще пара человек, имеющих отношение к поддержанию порядка.
        - А что говорить? Похоже, для Марблтана наступают последние деньки. Вернее, последние ночи.
        - Все так плохо? - подал голос Лауфер, человек абсолютно новый, прибывший в город незадолго до сезона штормов исполнять обязанности коронера, однако успевший подружиться с инспектором полиции.
        Именно для коронера работы оказалось чертовски много. Вскрытия. Посмертные экспертизы. Аутопсия. Работа, которая не каждому по плечу и по нервам. Не многие без волнения наблюдали до конца, как Лауфер колдует над растерзанной плотью старухи Эйры. Но он справлялся.
        - Даже хуже, чем я ожидал. Мы выехали по вызову с Западной окраины. Там все более-менее ясно - некая пани вцепилась в волосы своей лучшей подруге, и они вдвоем вывалились из окна. Полет с четвертого этажа редко оканчивается удачно. Причины ссоры неизвестны. Каким образом они оказались на подоконнике - загадка. Пока мы разбирались с этим случаем, на соседней улице произошло более нелепое происшествие. Известный всему городу торговец антиквариатом на глазах у соседей, слышавших перед этим крики, выбежал на улицу и прыгнул в обводной лодочный канал, откуда его потащило в залив. Бедняга наверняка утонул.
        - Извиняль меня, я перебивайт! - снова вмешался Штейблиц. - Тот биль герр Мозер?
        - Именно он, а что вас так встревожило?
        - Нет, ничего не тревожиль…
        - Вы знали его? Поймите, я спрашиваю не из праздного любопытства, и мне даже плевать, если окажется, что антиквар был вашим тайным осведомителем, это сейчас совершенно неважно, просто вы могли бы сказать: такой поступок, как прыгнуть в бушующий канал, - он мог бы его совершить? Что могло бы его заставить сделать такое?
        - Сделать такой - найн! Никогда! Я зналь… Герр Мозер подариль мне этот брошка, - инспектор коснулся заколки на платке, - и я покупаль еще немношко вещь, но… Но сделать такой - никогда! Герр Мозер биль… Он биль мой земляк. Мой земляк никогда не прыгнуть в воду, он всегда драться! - Штейблиц оглядел присутствующих с вызовом, будто кто-то собирался оспаривать его заявление.
        - Ясно. Мне кажется, тут дело не в слабости. Есть то, что сильнее нас. И это идет из появившихся Наростов. Они - корень зла. А что говорит городской архитектор?
        - Ничего. Он пьян. Я собираюсь его уволить, - ответил Шеф.
        За стенами ратуши выл ветер, где-то вдали слышались пушечные раскаты прибоя. Ливень безжалостно хлестал тюльпановое дерево под окном, трепал его листья, сбивая сочные цветы. Все замолчали. Только радио продолжало беситься, издавая шорохи и всякие загробные звуки, перемежаемые то воем, то свистом.
        - Ну, это всегда успеется. Сейчас его знания могут пригодиться, - вступился за архитектора Мирабо.
        Как и все, он понимал, что между появлением Наростов, гротескно, до кривляния копирующих здания, рядом с которыми они возникали, и странными смертями обитателей Марблтана существует самая тесная связь. Но в чем она выражалась, что заставляло людей сводить счеты с жизнью - вот этого никто понять не мог. А счет жертв шел уже на десятки.
        - Лучше рассказывайте дальше, - скрывая раздражение тем, что ему перечат, буркнул Шеф.
        - Рассказываю, - покорно вздохнул инспектор, зная упрямство бургомистра. - На телефонной станции разбежались все барышни, город остался без связи. Но не только без нее. Проезжая через Швейный квартал Гильдии Мастеров, мы убедились, что квартала как такового больше не существует. Он исчез.
        - Как это - исчез?
        - Вот так. Весь. Полностью. Теперь там какие-то дома без окон. Подозрительные люди, которые не известны ни мне, ни констеблям. Они не пожелали подойти к автомобилю и ответить на вопросы, так что… Но по всему, это тоже были мастеровые, правда, в совершенно разноцветных халатах - белых, синих… Черт их разберет, кто они такие.
        - Вот это новость! - присвистнул Лауфер. - Новые здания. Теперь новые люди. Вы уверены в том, что говорите сейчас, Мирабо?
        - Ф темно все кошочки в серий цвет, - поддакнул Штейблиц.
        - Кошки, может, и серые… Я сам рад бы ошибиться, но…
        Фон Штейблиц вскочил. Прошелся вдоль стола. Прищелкнул пару раз пальцами. Потом запустил их в ухоженную шевелюру, растрепав прическу.
        - Нужно немедленно туда ехать! - Фон Штейблиц заговорил совершенно безо всякого акцента. Это был верный признак крайнего сосредоточения и проявление инстинкта гончей, почуявшей добычу.
        - Да-а-а-а! - раскатисто пропела птица Да, сидящая в клетке по левую руку от шефа.
        - Не-е-е-ет! - одновременно с ней резко возразила птица Нет, находящаяся в клетке справа.
        - Тихо! - прикрикнул на своих птиц шеф, стукнув ладонью по столу, отчего несколько бумаг слетело на пол и опрокинулась чернильница, по счастью, с завинченной крышкой.
        Когда птица Да и птица Нет кричали одновременно, это был совершенно редкий и совершенно плохой знак, больше обозначающий «нет», чем «да», Но забияку Штейблица уже ничего не могло остановить. Он совершенно не верил в приметы. Вернее, верил лишь тогда, когда они сулили что-то хорошее. Всякий негатив офицер тайной службы отвергал с ходу. Таков был принцип его жизни.
        Снаружи ветер расколошматил один из фонарей у входа в ратушу. Шофер полицейского авто подал сигнал, бедняге было страшно. Ночь развевалась, словно черный плащ факира, скрывающего в каждой складке сотню смертельных кобр. Ночь пела и играла на тысяче флейт, от самых тонких и пронзительных до огромных, повторяющих голоса древних чудовищ. Море откликалось пенным шипением и молотом волн, ломающих сейчас причалы.
        Краса и гордость Марблтана - флотилия летающих лодок - была заперта в небольшой гавани массивной тушей баржи, принимающей бортом все удары стихии. За баржей тянулись волнорезы. Огромные аэростаты были спущены и накрывали корпуса лодок большущими серебряными шапками. Раздуть огненные форсунки и запустить моторы в такую непогоду было решительно никак невозможно. Да и если бы такое случилось - что дальше? Перемахнуть через скалу, выгибающуюся в сторону моря, чтобы оказаться по ту ее сторону? Там, где волны вырастали сейчас одна выше и свирепее другой и напоминали шагающие вразнобой горы… Бессмыслица, не несущая никакого спасения. Можно было только отсчитывать дни, надеясь, что кошмар окончится раньше, чем город окончательно падет. Или из него вытечет вся кровь. Ведь счет на десятки вот-вот должен был смениться счетом на сотни. А там, глядишь…
        - Решено, я еду! Вы как, Мирабо?
        - Обязательно присоединюсь к вам чуть позже, как только сменю одежду. Если вы не заметили, я несколько, э-э-э, поистрепался за два дня метаний среди всякого безумия, поразившего город. Мне нужны свежие носки, новые брюки и чашка кофе, черти вас подери! Никто не додумался угостить меня даже простой водой…
        - Хорошо. Ловлю на слове. - Полностью игнорируя жалобу инспектора на невнимание со стороны коллег, агент тайного сыска порывисто вскочил, цепляя к поясу дуэльный клинок. - Я отправляюсь прямо сейчас.
        - В добрый час! Возьмите констеблей, на местах вы сейчас вряд ли кого-то найдете.
        Испуганные лица младших служителей порядка явно свидетельствовали, что им вовсе не хочется ехать в непроглядную темноту среди всей этой завирухи, где город может измениться в любую секунду по непонятной прихоти непонятных сил. Но только спорить с фон Штейблицем всегда сложно. Особенно, когда у него исчезает акцент. Это знали все.
        - Жду внизу через пять минут. Возьмите фонари и оружие, - распорядился Штейблиц, - я пригоню свою машину.
        Окончание фразы исключало любые споры. Все знали, как бережет свое авто чиновник и как редко использует его для служебных целей. Все состоящие на службе при мэрии «рейнвагены» и «саар-твины», в подметки не годились «сириусу» S-класса фон Штейблица.
        Мощный и прожорливый движок, ревущий как океанский лесовоз, звук сигнала, буквально все сметающий на пути движения, полуметровые линзы на фарах, пробивающих темноту что твой морской прожектор, и огромные колеса, предназначенные для продвижения по самым непролазным окраинам, - все это использовалось крайне редко. Но сейчас дело было совершенно запутанным и особенным. Исчезновение целого квартала Гильдии Мастеров, появление на его месте новых зданий - это еще вписывалось в ту картину безумия, что посетила город, а вот исчезновение жителей - это звучало весьма зловеще. Вот только Мирабо умудрился рассказывать обо всем непринужденно-усталым тоном, безо всяких оттенков серого липкого страха.
        Штейблиц умчался к гаражу. Несчастные констебли, пошептавшись между собой, решились ехать все втроем, но Мирабо воспрепятствовал такому проявлению служебного рвения, замешанному на страхе и стадном инстинкте.
        - Липсиус! Вы останьтесь в мэрии… Поедем с вами позже. Хватит с нашего швабского задиры Этингера и Риксона.
        - Да-а-а-а! - раздалось по левую руку от шефа.
        - Ну вот… - кивнул Мирабо и направился к двери. - С вашего позволения, шеф, схожу к себе в кабинет.
        - Конечно, идите. Как переоденетесь, прошу на рюмку коньяка, все же ночка выдалась сложная…
        - И она еще не окончена, - согласился Мирабо.
        Вслед за ним вышел коронер и тоже сделал приглашение. Мирабо согласился и удалился к себе в кабинет, где всегда наготове была свежая одежная пара, нижнее белье и обувь.
        Тем временем внизу раздался звучный рев. По мраморным ступенькам прокатилась ботиночная дробь, и констебли выбежали прямо под дождь, интересуясь - не нужна ли какая-либо помощь? «Сириус» взрезал улицу оранжевым ножом света, чинно щелкнул дверями и, взвизгнув шинами из натурального каучука, наращивая скорость, покатил по мостовой. Ветер продолжал утюжить тюльпановое дерево, от цветастого великолепия которого остались одни воспоминания. Абсолютно все алые лепестки лежали в глубоких лужах, их уносило в сточные канавы, скручивало в безнадежные и бесцветные струпья, нигде и никому уже не нужные.
        - Ну как вам все это? - сделал неопределенный жест рукой Лауфер, как только Мирабо вошел к нему.
        Основное место работы коронера, находилось, разумеется, не здесь, а при городской больнице. Но куча всяческих административных забот требовала отдельного кабинета в здании мэрии. Здесь было более чем уютно. Пара массивных шкафов со всевозможными папками, обшитыми суровыми нитками, полки с толстыми томами различных отчетов, рапортов, экспертиз и прочего, три вазона с одинаковыми растениями, загораживающими листьями окно, что сейчас было явно к лучшему. Другой шкаф, в котором хранился фотографический аппарат с принадлежностями и всякие предметы, в том числе осколок Нароста, разбитого при извлечении тела первой жертвы. Рядом с осколком лежали щипцы и увеличительная линза, что позволяло сделать вывод о том, что коронер не расстается с надеждой понять природу явления. Узкое казенное кресло в единственном экземпляре, что свидетельствовало о редкости появления гостей. Небольшой стол. На отдельной полочке - канделябр с тремя подсвечниками, но сейчас в кабинете горел электролитический светильник на стене, свечи тут наверняка присутствовали лишь для декорации. Из странностей - пустой аквариум. Маленький. Но
все равно непонятный здесь предмет, стоящий посреди стола, в котором не было ни воды, ни песка, ни тем более каких-либо рыб или растений. Он просто стоял на столе, забирая почти все внимание, как забирает его глубокое декольте красивой женщины.
        В углу, за дверью, спрятался иконоскоп. Мирабо во многом отдавал предпочтение старому надежному радио, но отлично помнил день, когда в здании мэрии впервые зажегся бутылочного цвета экран иконоскопа. И помнил первую передачу, которую смотрел. Это была трансляция ежегодных соревнований летающих лодок. Экран не передавал цвета, потому было сложно судить, кто лидирует, а кто ошибся потоком и теперь вместо подъема вверх снова и снова плюхается в воду залива. Потом кто-то додумался рисовать на аэростатах огромные цифры, и смотреть соревнования стало интересней. Перед экраном размерами полторы на полторы ладони на штативе располагалась полуметровая система из двух стекол, заполняемая водой, предназначенная для того, чтобы можно было разглядеть мелкие детали. Вот только коронер заправлял линзу не водой, а абсентом, благо полыни на плоскогорье хватало с избытком. Из-за этого иконоскоп Лауфера всегда показывал изображение не вполне черно-белое, а с примесью зеленого цвета. Это было сделано на случай, если шефу в очередной раз вздумается бороться с пьянством в мэрии, как он называл свои неожиданные рейды с
целью изъятия всех запасов спиртного у служащих. В чем в чем, а в полном отсутствии самодурства шефа упрекнуть было сложно. Чего стоили одни вопли несносных птиц, к мнению которых он прислушивался все чаще и чаще.
        Лауфер отцедил из линзы в два стакана по чуть-чуть прозрачной салатовой жидкости с горько-пряным запахом полыни, долил почти доверху простой водой, затем достал из стола пару кусочков сахара, смочил в абсенте, выложил по одному на ложечки, которые водрузил на стаканы и поджег. Запах сразу стал гуще и приятней. Мирабо вдохнул, прикрывая глаза, дождался, пока расплавленный сахар полностью стечет из ложечки в стакан и выпил.
        - Ваша «Зеленая фея», как всегда, восхитительна, док!
        - Благодарю. Но у меня такое чувство, что сейчас самое время просить эту фею о придании нам силы и мужества. В молодости мне довелось проходить службу в колониальных войсках, в весьма отдаленной стране, и когда произошла очередная заварушка, я видел, как командиры угощали абсентом пехотинцев перед атакой…
        - Это помогало?
        - Еще как! Солдаты гибли пачками, но со счастливыми улыбками на лицах. Пушки оказались действенней спиртного. Не люблю вспоминать о той бойне. С выпивкой всегда так - главное, не переусердствовать.
        - О да!
        - Поэтому я не предлагаю повторить, ведь вам еще предстоит пить коньяк с шефом. А потом… Кто знает, что будет потом…
        - Что-то вы совершенно захандрили, мой друг, и абсолютно не веселы - попытался изменить настрой коронера старший инспектор.
        - Не весел, вы абсолютно правы…
        - И в чем причина? Смерть - такое же естественное явление, как и жизнь. Неизвестно еще, что тут начало, а что конец. Вам ли этого не знать?
        - Я-то знаю, но знаю и другое… Это не наша смерть. Вернее, это не та смерть, которая предназначалась всем погибшим в городе за последние несколько дней.
        - Поясните?
        - Ну, мой друг, пока это все догадки… Как и сам город, нас просто стирают. Вам известно, что происходит с Наростами, уже после появления? Что происходит с домами, которые они пародируют - уж простите, другого слова найти не могу?..
        - Как-то даже времени не было задаваться такими вопросами.
        - А вы знаете, от чего ушел в запой архитектор?
        - От чего же?
        - Он измерял величину Наростов, ползал с рулеткой прямо под ливнем и молниями, которые хлестали в громоотводы… И он нашел! Наросты постепенно расползаются, расширяют свое присутствие в нашем мире.
        - А дома? Я имел в виду - наши настоящие дома, рядом с которыми выползла эта опухоль? Они что, сплющиваются при этом?
        - Вот тут загвоздка. Боюсь, я не способен все пояснить, мне просто не хватает ума, чтобы понять самому, как может случиться такое, что дома сжимаются самым странным образом, но при этом внутри у них все остается по-прежнему - длина и ширина комнат, коридоры, все… Ширина улицы тоже неизменна, но вот посреди них постоянно растет нечто… Понимаете, нет? В общем, я и сам до конца не понимаю. Бедняга архитектор, похоже, тронулся, размышляя на эту тему. Он сказал, что вместе с Наростами в наш мир вползает другое пространство, какая-то иная реальность, со своими собственными объемами и расстояниями… В общем, черт его знает что.
        - Ого! Вы меня удивили. Но почему об этом не сказать открыто в кабинете шефа?
        - Дело в том, что архитектор вначале рассказал о своих наблюдениях и выводах бургомистру, а потом уже мне.
        - Ага, ясно. Шеф ему не поверил.
        - Больше того! Выгнал из кабинета под вопли своей дурацкой птицы Нет. Орал и топал ногами. Ну, вы знаете, каким иногда бывает наш драгоценный шеф. И в лучшие времена на него снисходили затмения, а тут… Давайте-ка я все же плесну еще по чуть-чуть… Потому что уже чувствую ваш следующий вопрос, про жителей города, и тоже не знаю, как это все сообщить… Вот, смотрите сами.
        Лауфер достал из ящика какую-то тряпицу, размотал ее и осторожно вытряхнул содержимое на чистый лист бумаги.
        Пока Мирабо разглядывал высыпавшиеся предметы, коронер соорудил еще одну пару абсента, разбавленного водой с добавлением жженого сахара.
        - Ну как вам?
        - Да совсем никак. Что это, Лауфер?
        - Если быть совершенно точным, это прах с одежды всех погибших в последние несколько дней.
        Мирабо, который в силу профессии вовсе не был ни мнителен, ни брезглив, тем не менее отшатнулся от стола.
        - Вот спасибо! Это что, розыгрыш?
        - Скорее самая большая странность, которую я встречал у покойников за все время своей работы… Вы же не ханжа. И это никакой не розыгрыш. Я исследую тела как одежду отлетевшей души, а подсказка была прямо перед глазами нужно было исследовать просто одежду. Вот вам подробности: одежду всех погибших сжигают в крематории. На стальной поддон санитары швыряют все, что снято с покойников; если при них случайно оказываются деньги, санитары оставляют себе, я закрываю на это глаза… Деньги - единственная вещь, которая никому не принадлежит, но которой принадлежат все или почти все… Потом поддон толкают в печь и запирают жароупорной дверцей. Газ подается под давлением вперемешку с чистым кислородом. Затем смесь воспламеняется. По сути, происходит что-то вроде небольшого взрыва, который живо превращает одежду в горстку праха. Затем поддон вынимают, смывают с него гарь и пепел и откладывают до следующего раза. В общем-то, примитивное действо. Я вам это подробно описал, чтобы у вас не возникало иллюзий, будто что-то может пойти случайным образом. Так было всегда. А вот несколько дней назад, начиная с тряпья
старухи Эйры, на поддоне стали оставаться странные предметы. Вначале их тоже смывали, но после, когда все повторялось раз за разом, наконец-то поняли, что это совершенно инородные тела, которых не должно здесь быть. Я исследовал это явление и выяснил - то, что остается после сожжения одежды, является стеклянными капельками, будто одежда была осыпана мелкой стеклянной пылью, которая при обжигании сплавлялась в эти самые капли. Понимаете, что тут к чему?
        - Наросты, появляющиеся в нашем городе, - из стекла… На погибших людях - стекло… Да уж… И странно, и жутко. Давайте так, Лауфер… Напишите все это в виде объяснительной записки или, еще лучше, рапорта экспертизы, я проверю факты, ну, там, поползаю с рулеткой под ливнями и молниями, измерю Наросты и ширину улиц, поучаствую вместе с вами при сожжении очередных предметов одежды, думаю, сегодняшние мертвецы уже доставлены в больничный морг и ждут своей очереди… Потом навещу архитектора… Подключим Штейблица, уж его-то шеф послушает…
        - Вы думаете?
        - Даже не сомневаюсь, Штейблиц подчиняется магистрату только формально, его настоящее начальство сидит куда более высоко…
        - Ах, бросьте, я вовсе не о том! Вы думаете - такая возня имеет какой-то смысл? Ковыряться в пепле, измерять улицу, собирать какие-то бумажки?
        За окном громыхнуло. Перед входом погас еще один фонарь. Часы на ратуше пробили двадцать восемь раз подряд. Похоже, молния попала в механизм, и он дал сбой.
        Лауфер отщелкнул крышку карманного хронометра, и убедился, что сейчас всего лишь полночь и уж никак не то самое запредельное время, что пытались сообщить городу центральные часы…
        - Что вы предлагаете? - продолжал инспектор. - Все бросить, закрыться в кабинетах, убраться по домам и там пересидеть до лучших времен?
        - Я ничего не предлагаю, просто мне кажется, что уже никаких времен: ни лучших, ни худших - для нас не осталось. Видите аквариум? Тот, что на столе? Вы знаете, Мирабо, он не всегда был пустым. Совсем недавно в нем жила пара золотых рыбок и плевалась камушками со дна во все стороны, за что я не люблю золотых рыбок. Они постоянно пытаются изменить что-то в аквариуме. Вдобавок по каким-то причинам золотые рыбки не любят растения по соседству, и я подарил их кому-то из врачей. До золотых рыбок тут жили данио, поверьте, это очень красивые рыбы. Бывают пятнистыми, бывают полосатыми, с синим отливом и с красным… Они не портили растений. Но я их тоже отдал.
        - Почему?
        - Слишком беспокойно себя ведут. Мечутся, гоняются друг за дружкой… Это увлекательное зрелище, когда наблюдаешь его время от времени, но когда у тебя рядом постоянное мельтешение полос и пятен, синих и красных, то очень быстро утомляет… Хотя бы растения уживались с ними весьма удачно… Еще раньше здесь плавали сомы, рыбы-лиры, и рыбки-попугаи, которые в период нереста окрашивались во все цвета радуги…
        - Извините, что перебиваю, все это увлекательно, Лауфер, но… К чему вы все это рассказываете? Возможно, в другое время я бы не задавал таких вопросов и разгадал ваши метафоры самостоятельно, но из сорока восьми часов я спал не больше четырех, да и то урывками, так что сделайте скидку на мое интеллектуальное истощение. Вот убейте, но я не понимаю, к чему вы клоните. Золотые рыбки. Синие рыбки. Красные. Сомы. Попугаи какие-то и растения… Моя любимая рыба - карась, желательно не в аквариуме, а на сковороде. Можно под сметаной. Да-да, не смотрите так, я еще и не ел все это время, и теперь, кажется, начал заговариваться…
        - Все просто. Наш мир - тот же аквариум. А мы рыбы, заселяющие его сегодня. Вчера на нашем месте были другие рыбы, завтра будут третьи или уже десятые. Кто знает… Впрочем, это неважно. Вы абсолютно правы. Вам нужно хотя бы часик поспать, а я пока развлеку шефа, повторив рассказ про архитектора и стеклянные слезы, как я назвал находку из крематория…
        - Вы меня прямо спасаете, Лауфер. Если получится поспать хотя бы полчаса, я буду просто счастлив.
        - Ну вот и замечательно. Полчаса спокойствия я гарантирую. Вам ведь в таком состоянии все равно, где и в какой позе спать? Оставайтесь в моем кабинете. Здесь вас точно никто не потревожит…
        - Да-да, спасибо… Мне бы только чуть-чуть…
        Мирабо плюхнулся в кресло, скрестил руки на столе и уронил на них голову. Он заснул мгновенно.
        В шкиперском клубе висел густой табачный туман, разбавленный запахами имбирного пива и жареных сосисок. По старой традиции часть доходов от лова шла на содержание Пивного Маяка - этого последнего приюта бывших морских волков: шкиперов и механиков, просоленных до самых ногтей, и аэролоцманов, обеспечивающих точный выход на лов, что к старости почти всегда оборачивалось потерей зрения. Простые моряки, работающие на ваерах, длиннющих тросах, к которым крепятся рыболовные тралы, довольствовались заведениями попроще. Им только предстояло стать счастливчиками, способными за один сезон лова прокормить себя, свою семью и весь город на год вперед. Да еще так, что оставалось для торговли с другими городами.
        Обычно здесь царил разгул морской души и старых традиций. Мелькали морские наколки - драконы, спруты, якоря. Слышалась особая морская речь, густой бас отставного боцмана с военного монитора требовал к столу очередную пару пива, и молодой капитан обмывал золотые якоря с крыльями - он впервые вывел на лов летающую лодку и до сих пор светился счастьем, которое не смыли первые шторма и первые неудачи. И плевать, что за окнами льет как из ведра и ветер сбивает с ног, плевать на молнии и раскаты грома. И так было всегда.
        Но не в этот сезон штормов.
        Молчание. Быстрое перекидывание взглядами, будто что-то постыдное. Веселье - разве что напускное. Драконы и спруты попрятались под длинными рукавами рубах, которые обычно закатывались по самые плечи. Там, в море, им не бывало так страшно, как сейчас, в родном и привычном до боли городе. Потому что все куда-то рухнуло и стало меняться. Непривычные разговоры мелькали над столами и жались по углам. Те, кто имел семью, предпочитали оставаться с родными и близкими, нарушив обычай рыбацкого братства, поэтому народу сейчас было меньше, чем обычно. Зато больше стало грома на небесах и ветра на земле. И страх сковывал мысли. Лодки в штормовой гавани - как в западне. Верхняя дорога перекрыта горной рекой. Основной путь - обрушен в залив. Радио бездействовало. Город отрезан от всего мира. И в него пробралась какая-то нечисть, выползающая из щелей в самое разное время в самых разных местах, ломающая город как ей вздумается, меняющая его облик, стирающая прежние очертания.
        Всеми овладело ощущение гигантской западни, в которую превратился Марблтан.
        Шкипер Уиклер молча тянул пятую по счету кружку пива, но оставался трезв как рыба дорадо. За одним столом с ним сидели три старых капитана, шевеливших усами и так же молча уставившихся в свои глиняные кружки.
        - Да уж… - тоскливо протянул один из них, видимо, намекая на обстоятельства, при которых им приходится переживать этот сезон штормов.
        - Ну да… Вот… - следом буркнул другой.
        Третий выдавил нечто совершенно невразумительно, почти как радиоприемник, который звучал сейчас в здании мэрии. И все трое посмотрели на Уиклера, будто бы он должен было подвести какой-то итог сказанному. Уиклер молчал. При этом он топил на дне кружки открывшуюся ему тайну.
        Он думал. Говорить - не говорить? После того как ему довелось стать свидетелем появления первого в Марблтане Нароста и обнаружить под ним раздавленную Эйру, старик повадился ходить в те места, где появлялись новые Наросты. Поэтому он, как никто другой, знал картину катастрофических изменений в городе. Власти Марблтана отмалчивались. Несмотря на то что на местах выхода Наростов постоянно бывал полицейский автомобиль, Уиклер не верил, что инспекторы смогут что-то со всем этим поделать.
        Второго дня шкипер услышал о том, что Нарост появились в районе детского приюта. Слухи летают быстро. Слава богу, в непогоду властям не приходилось сдерживать панику, которая просто дробилась сейчас на тысячи людских страхов и жила в каждом доме, не превращаясь в еще одно бушующее море! Но слухи, будто искры, все же перебегали с места на место.
        Так вот, услыхав о приюте, он устремился туда со всей несгибаемой волей старого моряка и прибыл едва ли не раньше констеблей. Все, что он смог сказать при виде Нароста, был лишь тяжкий выдох обреченности и горечи. Приюта больше не существовало. Вместо него в этом так называемом «Дарлингском тупике», топорщилась стеклянная масса кирпичного цвета, которая с одного бока отдаленно напоминала старое массивное здание, в котором располагался раньше приют, вот только колонны Нароста смотрелись косо, казались извивающимися змеями, холодными, скользкими, неизвестно как проползшими сюда. Другой бок Нароста упирался в высокий холм и пытался воссоздать его форму. Правда, получалось у него весьма плохо, отчего вся картина выглядела еще страшнее. Словно шоу уродцев, только вместо уродливых людей - уродливая натура. Эта часть напоминала лысый улыбающийся череп с острыми начесами ненастоящих сосен и шелушащимися струпьями ненастоящей хвои.
        Дети исчезли. Но те, кто увидел Нарост первым, утверждали, будто после проявления другого мира в воздухе еще долго слышались детские голоса - в приюте как раз было время вечерних песнопений. В общем, от всего этого в самую пору было сойти с ума. Уиклер развернулся и, оттирая слезы, появившиеся то ли от ветра, то ли по другой причине, зашагал к Пивному маяку, чей белый луч вертикально уставился в небо, пытаясь пробиться сквозь плотные облака, накрывшие город.
        Затем он побывал еще в трех местах появления Наростов, и видел то же самое - внезапное вторжение инородного гигантского тела, стеклянной цельной массы, протискивание ее между строениями и деталями ландшафта Марблтана с последующим уничтожением городских, настоящих зданий. Будто проклюнувшийся птенец кукушки выкидывал из гнезда другого птенца, занимая его место. И все это сопровождалось исчезновением людей, обитавших в таких вот подменяемых домах.
        Появление наростов, как следовало из рассказов немногочисленных счастливчиков, было процессом мгновенным. Как вспышка молнии. Ну, может быть, не настолько быстрым, но уж точно не оставлявшим никаких шансов на спасение. Примерно так же выдавливается лекарство из шприца, на счет «раз, два, три». Кто-то воткнул этот гигантский шприц с изнанки нашего мира и впрыскивает стеклянную дрянь, меняя облик города и жизнь горожан.
        А потом шкипер сделал для себя и вовсе ужасное открытые. Только о нем он никому не говорил ни слова, полагая, что никто не поверит, зато точно сочтут его сумасшедшим. Поэтому сейчас, удерживая в руках кружку, он раздумывал: сказать - не сказать? Все же рядом были проверенные товарищи, с которыми ему довелось наглотаться и горя, и радости, и соленой воды. Наконец, он решился…
        - В общем, тут такое дело… Я ее видел. - Все трое соседей за столиком уже после первой фразы изумленно уставились на Уиклера.
        Еще одной особенностью нынешнего сезона штормов стали сквозняки. Неожиданные, холодные, протягивающие даже через теплые одежды. От них не имелось спасения: словно заговоренные, сквозняки проникали в самые защищенные помещения - казалось, можно запереться в стальной шкаф, но и там они настигнут. И вскоре им приписали роль невидимых лазутчиков, что проникают в этот мир из какого-то другого и рыщут в поисках удобного места, куда впоследствии втиснется Нарост, отвоевывая пространство у Марблтана.
        Уиклер жил в крошечном домишке рядом со сквером Вечернего Бриза, как его окрестили за пристрастие влюбленных парочек и стариков к прогулкам в этом парке. Вечерами Уиклер читал газеты, сгорбившись на облюбованной парковой скамье, удивляясь, насколько бурной и полной всякой ерунды и высосанных из пальца скандалов и новостей бывает жизнь, заодно поражаясь, какие все же жадные до страстей столичные жители, то ли дело Марблтан!
        В непогоду шкипер перебирался с газетами в дом, включал радио и коротал время в тихой дреме. Он уже привык к одиночеству, оно его не пугало. Но этот сезон штормов все перевернул с ног на голову. И в его дом тоже проникли сквозняки, заставляющие перевязывать толстым платком поясницу.
        В сквере голодный ветер срывал свое зло на несчастных деревьях. Уиклер слышал, как падали и ломались о землю большие ветви. Над входной дверью колотился фонарь: словно приблудный пес, он просился, чтобы его укрыли в доме, подальше от такого разгула непогоды. И оказалось, что одиночество никуда не делось. Уиклер вслушивался в вой ветра и гул прибоя, доносившийся со стороны залива, и понимал, что он один и что ему страшно. Радио он включил лишь однажды, в первый же день прихода штормов. И сразу же выключил, в панике едва не сломав костяные клавиши радиоприемника, - настолько жутким оказался звук из тарелки громкоговорителя. Словно косматый оборотень взвыл на луну, одновременно царапая когтями стекло. А потом настало время настоящего стекла, которое пришло из другого мира.
        Сидеть дома в таких условиях было совершенно невыносимо. Уиклер нашел выход в преодолении бури, как он сам окрестил это занятие, позволявшее не впасть в холодное оцепенение. Он выходил рано утром под звуки ветра и шум дождя, пешком добирался до Пивного Маяка, где проводил время, после чего под видом каких-то важных дел вновь выходил под ливень и следовал туда, где появился еще один Нарост. Из головы у него все никак не шло то, как затянулось тело Нароста после взмаха молотом. Стекло посыпалось, отколовшись крупными кусками, а после, когда он поднял взгляд, оказалось, что никаких следов ущерба на этом инородном госте нет. Странное сочетание - стекло и неуязвимость. Еще более странным оказалось исчезновение людей. Эйра не в счет, она попала в неудачное время в самое неудачное для нее на всей планете место. А вот те, кто находился в своих комнатах, куда-то девались, не успев ничего осознать. По крайней мере, все указывало именно на это. Если бы шкипер был знаком со старшим инспектором полиции, то мог бы от него узнать, что город наполнился случаями весьма странных смертей и самоубийств. Но таковое
знакомство пока не случилось, оно произошло позже.
        При жизни он знавал старую Эйру, не раз и не два доводилось ему разгружать улов на ее складе. Поэтому, пока все бегали глазеть со страхом на новые наросты, шкипер не забывал почтить своим присутствием и место, откуда все началось. Каждый день он приносил с собой маленький букетик фиалок, неуклюже пытаясь его как-то приладить между стеклянной расползающейся массой и разрушающимися домами по обе стороны Фри-Дерби, откуда сбежали все-все жители.
        Это было самое страшное - чувствовать, что улица мертва, потому что кровь отхлынула из нее и теперь здесь образовалось мертвое пятно. Только однажды он встретил тут другого человека, в котором признал городского архитектора, ведь с ним вечно ссорились все рыбаки из-за нежелания городских властей расширить рыбацкие причалы. Архитектор ползал под дождем, путаясь в длинных полах серого плаща; его высокий цилиндр то и дело срывало с головы ветром, и ему приходилось бросать свое занятие и догонять раз за разом непокорный и абсолютно бесполезный головной убор.
        А занятие его и вовсе было странным: он измерял рулеткой какие-то расстояния, записывая цифры в небольшую книжечку. При этом архитектор выглядел крайне взволнованным, настолько, что шкиперу стало его жаль. Не понимая, чем занят бедолага, Уиклер ощущал, что тому открылось нечто вовсе нехорошее.
        Потом архитектор удалился, прихлебывая из узкой фляги. Походка его казалась не самой ровной. Но кто мог за это поручиться в такую непогоду… Больше никого рядом с местом первого выхода иномира шкипер не наблюдал. Зато наблюдал другое - странные метаморфозы, происходящие с улицей. В то время как стеклянный Нарост ширился, явно обретая формы домов, между которыми он возник, сами дома, которые по логике должны были как-то там валиться в стороны или начинать трескаться, уступая напору стеклянной массы, вместо этого просто истончались. Задние стены оставались нетронутыми, и если бы смотреть с обратной стороны, то невозможно было заметить ничего странного. А вот со стороны улицы здания будто вжимались в собственные задние стены…
        Стеклянный нарост тоже претерпевал изменения. В нем, наоборот, все лучше и отчетливее угадывались черты человеческих построек, появлялись какие-то подобия и балконов, и фасадов, а через пару дней шкипер обнаружил, что масса начинает разделяться точно посредине, часть ее превращалась в здания четной стороны Фри-Дерби, а часть - в здания противоположной стороны. В расширяющейся трещине стало заметно подобие мощеной дороги. Еще немного, и шкипер сумел втиснуться между стеклянными домами, причем он вряд ли мог пояснить, зачем сделал это. Просто по какому-то наитию, которое часто выручало в море, Уиклер, сжав шершавые старческие губы, упрямо пробирался меж двумя холодными скользкими поверхностями, и даже скинул сюртук, чтобы тот не мешал. Его старания оказались вознаграждены самым странным образом. Когда уже показалось, что все, дальше хода нет, что нужно заканчивать заниматься глупостями, которые к тому же грозят воспалением легких, в этот момент нерешительности он провалился в какую-то нишу. От неожиданности Уиклер чуть не упал, больно ударившись плечом. Но там, в той самой нише, он увидел совершенно
обычную входную дверь. Такую, как если бы она находилась в самом обычном здании. Внешне дверь выглядела деревянной, хотя на ощупь угадывалось все то же стекло. И шкипер распахнул ее, и вошел в темноту Нароста…
        - Видите ли, всемилостивейший Мирабо, - ткнув пальцем в грудь инспектора, вальяжно рассуждал бургомистр, пыхтя трубкой из красного дерева, отчего кабинет был пронизан ароматными табачными кольцами. - Ваша затея оправдать архитектора как человеку мне, разумеется, понятна, но как главе магистрата совершенно чужда. В самый сложный для города момент ваш архитектор, вместо того чтобы бороться со всей этой чертовщиной, которая творится в Марблтане, решил превратиться в свинью, напившись до белой горячки и таинственных геометрических видений. Вы знаете, я всегда категорически отрицательно относился к чрезмерному увлечению алкоголем. А сейчас и вовсе расцениваю это как акт дезертирства. Когда каждый человек на счету, кто-то позволяет себе набраться по самые брови, испугавшись чего-то непонятного… Да он просто предоставил вам право тянуть лямку за него самого! Вам что, мало собственных дел, Мирабо?
        - Я полностью согласен с вами, уважаемый бургомистр, - дипломатично отозвался инспектор, успевший прикорнуть минут на сорок благодаря самоотверженности Лауфера, - но именно потому, что сейчас действительно сложный момент для города, прошу не принимать таких поспешных решений. Наказать архитектора можно и потом, если ситуация разрешится…
        - А вы считаете, что она может не разрешиться? Вы хоть понимаете, что означают ваши слова? Это пораженческие настроения! Мирабо, вы просто устали, мой друг. Прошу вас, поменьше пессимизма; уверен: будь архитектор трезв, он бы измерял улицы и дома, или что он там измеряет, более тщательно и ему не пришлось бы впадать в ступор. Впрочем, в чем-то вы правы. Во время боя наказывать солдата нельзя, пусть искупает вину победой. А в случае проигрыша наказывать и вовсе никого не придется, так?
        - Совершенно верно, - подал голос с другой стороны стола присутствующий Лауфер.
        - Да-а! - чуть опоздала с репликой птица Да, тем не менее бургомистр выслушал ее совет весьма внимательно, убирая палец и пряча наконец-то трубку.
        - Ладно… Лауфер, способна ли медицина привести в чувство одного алкоголика за один час? Или хотя бы за одну ночь? Если он так важен, то пусть работает, черт побери, а не шатается по улицам как привидение! Пусть ищет ответы - что это за дрянь приползла в наш город, чем она грозит, кто и как ее мог изготовить? Это все по его части!
        - Слушаюсь, герр бургомистр! - по-военному ответил коронер. - Я приведу его в норму.
        - Ну вот и хорошо, - примирительным тоном сказал шеф, достав жестом фокусника, словно из воздуха, три малюсенькие рюмочки.
        Затем так же, будто из ниоткуда, на столе возникли маленький хрустальный графин, на гранях которого играли коричневые искры, и блюдце, заполненное аппетитными канельболе - небольшими закрученными булочками с корицей, напоминающими виноградных улиток.
        - Вот что мешает многим принять алкоголь как удовольствие и наслаждение, без излишеств, скажите мне? Разве можно пить коньяк или даже местный абсент стаканами?
        - Не-ет! Да-а! - одновременно ответили птицы - их мнения явно разнились. И если бургомистр согласился с птицей Нет, то вот двое других присутствующих благосклонно отметили осведомленность птицы Да.
        Они выпили по две рюмочки. Шеф почему-то во всем любил парность и число «два»: две птицы, два дерева в саду - тюльпановое и шелковичное, два любимых цвета - черный и белый, два мнения - свое и неправильное, в общем, он был человеком крайностей и совершенно того не скрывал. Правда, сейчас, при вспышках молний и под стаккато дождя, бургомистр несколько подрастерял начальственный пыл.
        - Ну-с, инспектор, давайте выкладывайте, что вы накопали за два дня. Только не говорите, что ограничились ролью педантичного статиста, оформляющего протокол за протоколом, словно бездушная кукла.
        - Конечно, кое-что я выяснил. Вот только сперва хочу заметить, что верное и подробное оформление протокола тоже важное занятие, и никуда от этого не деться. Но оно совершенно не превращает меня в куклу.
        - Хорошо, извините меня: нервы, переживания, сезон штормов…
        - Пустяки. Многие не придают значения канцелярской работе, всем подавай погони, дуэли, допросы… А картина вырисовывается следующая. В городе, как вам известно, постоянно растет число жертв всякого рода несчастных случаев и самоубийств, что никак уже нельзя считать роковыми совпадениями.
        Мирабо выдержал небольшую паузу и, пользуясь тем, что бургомистр потирал переносицу, прикрыв глаза, метнул быстрый взгляд на коронера, тот кивнул, словно птица Да, которая тоже кивала всякий раз, когда выдавала свою единственную реплику.
        - На мой взгляд, самый важный признак, объединяющий погибших, нашел вовсе не я, а Лауфер.
        - Да? И что же такого он открыл? Какой-то наркотик или яд в крови жертв?
        - Стеклянную пыль, остающуюся на одежде. Я пока никак не могу объяснить, в чем тут дело, но это важная примета. Наросты влияют не только на сам город, но и на жизнь горожан. Каким образом это все происходит и при чем тут стеклянная пыль, пока не ясно. Зато ясно как белый день, которого мы сейчас, увы, лишены, что эти события взаимосвязаны. Дальше…
        - Это я уже слышал. Лауфер рассказал буквально перед вашим появлением.
        - Слышали, но не все. Я проверил адреса погибших, и выяснилось, что все они жили в домах, рядом с которыми возникли Наросты. Можно сказать, убегали от них, но что-то их догоняло, одного за другим, и заставляло умирать. Как, почему, для чего - ответов у меня пока нет. Надеюсь их найти, если это, конечно, возможно.
        - Ну что ж… Я тоже буду надеяться на это, - сказал бургомистр. - Продолжайте ваше расследование.
        - Само собой разумеется.
        - Мирабо, Лауфер! - Он окликнул их уже у самой двери. - Вы этого не знаете, но архитектор все равно бы проболтался… Под ратушей есть старинные подвалы. Когда-то их использовали для хранения запасов зерна и соли. Сейчас там склад, на случай экстренных происшествий: мука, вода, коньяк, пряности, сухари, консервы, еще что-то; всем этим занимался мой предшественник, и до сих пор не имелось никакой надобности в таких запасах, потому я понятия не имею, что же там хранится. Но если дела пойдут совсем плохо, мы используем подвал как убежище. Конечно, городское население или даже жителей одного квартала убежище не вместит, но для членов магистрата, тех, кто будет бороться до конца, и для их семей запасов должно хватить. Бежать нам некуда, город отрезан Отправленные мной к вершинам добровольцы сообщили, что если ливни не утихнут в ближайшие несколько дней, река Снуки может ворваться в город с гор, притащив камни и глину, что будет означать конец всему. Ратушу выстроили на возвышенности, похоже, именно с учетом такой опасности. Поэтому, если почувствуете неладное, бегите сюда. Вход в подвалы прямо рядом со
входом в мэрию, там оказалась заложенная камнями дверь, камни убрали, теперь ее видно, она под лестницей. Не теряйте времени, если что.
        - Спасибо, шеф, будем надеяться, нам не потребуется выяснять, съедобны или нет те ржавые консервы, что могут храниться в подвалах, - сказал Мирабо.
        - Да-а! - согласился птичий голос.
        - Будем надеяться, будем надеяться, - сказал бургомистр. - И вот еще что… Ни в коем случае не считайте, будто я трусливо покинул свой пост. Меня вы всегда найдете в этом самом кабинете. Жду вас с докладом к обеду. Вместе с архитектором. Конечно, если Лауфер поставит его на ноги.
        Вместо ответа инспектор с коронером молча поклонились и покинули кабинет бургомистра.
        - Вы со мной? - направляясь к выходу, спросил Мирабо.
        - Разумеется. Почему-то такое чувство, что сегодняшняя ночь особенная. Как-то слишком тревожно вокруг, сам воздух пахнет тревогой, вы не находите?
        - Это коньяк, Лауфер. Коньяк, наложившийся на абсент и вступивший с ним в химическую реакцию, выделяющую в организм грусть и тревогу. Кстати, об абсенте… Вас не затруднит на минутку заглянуть в свой кабинет поправить линзу иконоскопа? Ведь нам еще поднимать на ноги архитектора, а я знаю только один способ лечения…
        - Вы прямо читаете мои мысли. Именно это я и собирался сделать. Давайте зовите констебля, куда он запропастился? А я через пару минут… Нужно собрать саквояж с инструментами…
        - Обойдемся без него. Пусть останется рядом с бургомистром.
        Минут через пять от ратуши отъехала полицейская машина и направилась к кварталам Гильдии Мастеров. И это были последние минуты, в которые им всем удавалось сохранять спокойствие…
        После долгого и местами невнятного рассказа шкипера наступила тишина. Он даже не заметил, как сидящие за соседними столами моряки прекращают свои разговоры, начиная прислушиваться к его словам. Здесь было человек двадцать, в этом зале Пивного Маяка. Теперь в их глазах читалось разное - от снисходительности и иронии до изумления и ужаса. Кто-то поверил, а кто-то наверняка решил, что шкипер был попросту пьян, раз ему мерещится такая жуть.
        - Даже не знаю, что думать, - наконец проговорил длинноусый сосед по столику. - Одно могу сказать точно, Ю-Джи - в море часто называют друг друга по первым буквам фамилии и имени, эта привычка потом остается на всю жизнь, - сам ты определенно веришь в то, что увиденное было не галлюцинацией и наваждением. Но кто может сейчас дать руку на отсечение, что в город, кроме стеклянной дряни, не вторгаются какие-то видения…
        - Я не выдумываю. Нечего мне больше делать, - фыркнул Уиклер. - Если это и был какой-то морок, то, клянусь жизнью, он был чертовски похож на правду. Ну а кто не верит, могу предложить прямо сейчас прогуляться до Фри-Дерби, там и посмотрим что к чему. Согласны? Чего уставились? Давайте, кто тут смелый и кто считает меня обманщиком и треплом?
        - Не кипятись, Ю-Джи. Если все, о чем ты сказал, правда, то нам пора думать, как сматываться из города, пока он нас совсем не проглотил. А если ложь, то лучше от этого нам не станет. Наросты возникают все чаще. Люди бегут из жилищ прямо под дождь, укрываются в соседских подвалах, но больше - исчезают без следа, будто их и не было. Что одно, что другое… Но я тебе верю. Очень уж многое совпадает… А вралем ты никогда не был…
        - Так что же тогда делать? - подал голос другой отставной моряк.
        - Спасаться, пока мы не увидели то же самое, что и Ю-Джи…
        - Спасаться? Как? Куда?
        Примерно треть присутствующих присоединились к Уиклеру, большинство все же махнул рукой и продолжили обычные пустые разговоры. Хотя каждый из них нет-нет да и бросал взгляд в сторону сгрудившихся вокруг Уиклера моряков. Мало ли… Всегда ведь полезней поверить в небылицу, чем отмахнуться от правды. А кто знает, в чем небылица, а в чем правда, брат?
        - Разрешите говорить, эчеленца? - вмешался в разговор совсем молодой аэролоцман, явно нездешний, прибывший с берегов совсем другого моря.
        Почтительность возымела действие, и, несмотря на разницу в возрасте, ему дали слово.
        - Меня зовут Джакомо Пирелли. Я слышал рассказ, я выражаю восхищение вашей выдержкой и спокойствием: другой бы точно наложил в штаны, я-то уж точно, повстречай такое! - Тут все улыбнулись откровенному признанию молодого человека. - А сказать хочу вот что… У нас в Тавестии, это далеко к югу, летающие лодки используют не только для лова.
        - Ну-у, известное дело: кто в молодости не катал дамочек над заливом? - усмехнулся старый, похожий на потертую монету механик, явно начинавший карьеру в те времена, когда моторы казались сказкой и ненужными громоздкими игрушками.
        - Нет, не дамочек. Хотя их, конечно, тоже… В Тавестии горы высокие, выше, чем здесь… Мы перевозим почту.
        - Почту?
        - И еще саженцы, которые выращиваются на побережье, где климат мягкий, а потом отправляются в другие страны.
        - Саженцы?
        - Сейчас расскажу. Дайте, пожалуйста, воздушную лоцию.
        На стол легла карта ветров Гримальдского залива, подавальщик принес дюжину пива с солеными орешками, и речь пошла о приятных сердцу и памяти любого моряка вещах. И страх отступил. Но только на время.
        Едва они отъехали на несколько кварталов от ратуши, как стало ясно, что дальше не пробраться. Поперек улицы валялась всякая всячина: камни, вывороченные из мостовой, мешки, наполненные чем-то на вид твердым до самых горловин, разломанная мебель, корзины, оконные рамы, остов кровати, телега, которой не хватало одного колеса, - а за импровизированной баррикадой укрылись люди, и Лауфер вступил с ними в переговоры. Через пять минут стало ясно, что жители этого квартала напуганы дальше некуда. Напуганы пришествием чужаков, как выразился их предводитель - верзила-кузнец, устрашающе махавший перед собой кувалдой.
        - Что там? - спросил Мирабо, когда коронер вернулся к автомобилю.
        - Я бы назвал это истерией, и, скорее всего, так оно и есть. Они боятся каких-то чужаков. Но из-за дождя и ветра, а еще больше из-за того, что они пытаются говорить одновременно, я мало что понял.
        Как не хотелось Мирабо выходить из салона под дождь! Но ему пришлось это сделать и направиться к баррикаде. Значок офицера полиции на лацкане пиджака немного успокоил горожан, и инспектору удалось выяснить, что буквально час назад в соседнем квартале возник Нарост, раздвинувший сразу четыре дома. И все бы ничего, если бы из того нароста не появилось несколько фигур, отдаленно напоминавших людей, но вблизи оказавшихся похожими на восковых кукол с размазанными чертами лица и недооформленными конечностями. Одежда на них, как образно пояснил кузнец, была будто нарисованная.
        - Они… как сказать?.. будто люди, походка как у автоматонов, которые показывают на ярмарках, только вместо латуни и бронзы все какое-то странное - металлический лед, что ли…
        - А может, они из стекла? - вставил реплику Мирабо.
        - Может, кто их разберет. Но только это… как сказать?.. не люди. И если констебли не способны управиться с такой дьявольщиной, мы сами… как сказать?.. попробуем их остановить. Один уже готов, - с гордостью добавил кузнец, приглашая взглянуть на дело рук своих.
        Рядом с баррикадой валялась куча осколков; верным признаком, что это было не простое стекло, являлись отскакивающие и прыгающие брызгами в стороны дождевые капли.
        - Видали? Этого я укокошил, но был второй, вот тот уже казался похожим на человека, и его я не смог… Он… как сказать?.. был совсем прочный. Если это стекло, то такое, которое нипочем не разбить и не расплавить…
        - Наверное, все дело в том, чтобы не дать им окрепнуть в нашем мире, - поделился догадкой какой-то школяр, засевший за ящиком с камнями с рогаткой в руках.
        - Наверное… - процедил Мирабо, которому совершенно не понравилось услышанное и увиденное. - Но вот скажите, что вы станете делать, если прямо сейчас за вашими спинами возникнет другой Нарост и оттуда тоже выйдут такие вот… не совсем люди…
        - Будем драться! - уверенно ответил кузнец.
        А вот эта фраза пришлась инспектору по душе.
        - Советую вам создать заграждение и на другом конце улицы, чтобы можно было отбиваться со всех сторон. По возможности я пришлю сюда всех, кого встречу, расскажу им про вашу баррикаду. Увы, не могу остаться с вами, меня ждут в другом месте. Уверен, скоро везде станет жарко, так что - удачи, и храни вас Бог.
        - Благодарю, инспектор, - сделав легкий поклон, ответил предводитель, - вы тоже берегите себя. Эти твари, как сказать, опасны. Они явились к нам явно не для чего-то хорошего.
        - Да? Я понимаю: Наросты, фигуры - все это вообще не с чем сравнить, - но почему вы решили, что они опасны?
        - Что за вопросы? Это твари из ада, не иначе! Чего хорошего от них ждать? Пока я крушил одного, второй зашел мне за спину и пытался задушить; знаете, какая у него, как сказать, хватка?
        - Значит, нападение…
        - А еще он что-то пытался говорить… Это страшнее всего… Только я ничего не разобрал. Хорошо, живым остался. Но вот второй - тот меня напугал. Я его, как сказать, три раза ударил… И сильно ударил! И ничего. Повернулся, пошел обратно, в свой Нарост…
        - Обратно? Они могут выходить, а после входить обратно в Наросты? Там что, открылись двери?
        - Я не видел… - Кузнец облизнул выпяченные губы. - Но мальчишка с рогаткой… Он побежал подсмотреть. Сказал, они прислонились и исчезли, ну вот, как будто маленькая лужа к большой. Как сказать… Вливаются одна в другую… Как ожившая ртуть.
        Пока водитель искал объезд, запутавшись в проулках и тупиках, Мирабо пересказал услышанное Лауферу. Тот нахмурился и достал фляжку.
        - Ожившая ртуть? Металлический лед? Как это все связано со стеклянной пылью на одежде настоящих людей? На них-то никто не нападал.
        - Вернемся к догадке, которую я высказал в кабинете шефа. О том, что все жертвы последних дней - это люди, которые спасались от Наростов и чьи дома подверглись вторжению этих самых Наростов. Хотя подождите-ка! - Мирабо достал пачку протоколов и сверился с некоторыми записями. - Ага! Уточняю. В число погибших входят и те, кто не обязательно находился у себя дома. Главное - их место обитания, адрес…
        - Вот так?
        - Да, и это не может быть простым совпадением. Вначале появляется Нарост. При его появлении часть людей гибнет в своих домах. Другая часть сбегает. Третья вообще в тот момент находилась в другом месте. Но и с третьими и со вторыми происходит какие-то странные вещи, оканчивающиеся смертью…
        - В общем, все дома, рядом с которыми появилась эта дрянь, обречены, и точно так же обречены все жители этих домов независимо от того, где они находились в момент появления Нароста. Вы это хотите сказать?
        - Ну, пока это единственное логическое объяснение происходящему. Вот только если эта версия правдива, то вскоре нам всем предстоит умереть. По моим прикидкам, Наросты захватят весь город точно к окончанию сезона штормов.
        - Замечательно, Мирабо! А другой версии у вас нет? И откуда все же взялась стеклянная пыль на одежде всех жертв?
        - Увы… Рад буду ошибиться в своих догадках, но пока это единственное логическое объяснение имеющимся у нас фактам. А как на одежду попадает стеклянная пыль - не имею ни малейшего понятия. Столько всякого. Наросты. Теперь автоматоны… Живая ртуть, словно электрические големы…
        - Вот в этом как раз никакой загадки. Творец создал человека из глины, что суть песок, потом создал другого человека, из стекла, что тоже суть песок… Смена рыб в аквариуме. Тогда новый Творец просто метит всех стеклянной пылью, чтобы не ошибиться в подсчетах.
        - Пару веков назад за такие разговоры вас бы отправили на костер.
        - Возможно. Какие наши дальнейшие действия? Я ведь все равно не понимаю - как с точки зрения логики происходят все эти странные смертельные случаи и самоубийства? Вот, например, если в эту минуту Нарост уничтожит мой дом, то когда я должен буду погибнуть? И что произойдет с вами, если вы рядом, но ваш дом пока стоит целехонек? Или мы вместе…
        - Точно! Вы гений, Лауфер! Должен признаться, я немного схитрил, когда говорили про абсолютно все случаи… Одна смерть все же не укладывалась в общую картину. Женщина выпрыгивает из окна, при этом цепляется за другую женщину. Возможно, она так пыталась спастись, но при этом все равно погибла и погубила другого человека, подругу, у которой укрывалась после того, как покинула оттесненный Наростом дом.
        - Ну, я рад за вас. С точки зрения теории это маленькая победа логики над непознанным. А вот со всех других точек… Даже думать не хочу о той картине, что вы нарисовали.
        - Не я нарисовал. Она сама нарисовалась. Я всего лишь инспектор. Собираю факты, заполняю протоколы… Я же говорил: педантичность - великая вещь в нашей профессии. Правда, сейчас от нее никакого толку. Доедем до Штейблица и вместе подумаем, как нам уносить ноги. Надеюсь, шеф не забудет все, что он говорил про подвал под ратушей.
        - Считаете это лучшим выходом?
        - Нет. Но в голову больше ничего не приходит. О, вот и Штейблиц! Легок на помине.
        Фары высветили высокую фигуру, удаляющуюся в сторону огромного, высотой едва ли не в двадцать пять ярдов, Нароста, выползшего прямо на храмовую площадь. Сразу отпал вопрос, куда подевался островерхий городской собор, в котором, насколько знал инспектор, пытались укрыться многие верующие горожане. На миг ему даже показалось, что он слышит сквозь дождь и многие тонны стекла сдавленный стон, рвущийся одновременно из сотен сплющенных грудных клеток.
        - Ну чего же ты не сигналишь? Жми на клаксон! - скомандовал он водителю.
        Но тот вцепился в рулевое колесо дрожащими руками и таким же дрожащим голосом произнес:
        - Ноги! Посмотрите на его ноги! Это же…
        - Что там еще с ногами? Штейблиц! - чуть приоткрыл дверцу и крикнул вслед удаляющейся фигуре Мирабо.
        - Это не Штейблиц. Водитель прав, - меланхолично заметил коронер, отхлебывая из фляжки. - Его ноги словно рычаги на шарнирах. Пародия на человеческую походку. Автоматон. Кажется, именно это слово употребил наш мистер «как сказать» на баррикадах?
        Мирабо вышел из авто, присмотрелся, а после сделал то, чего коронер никак от него не ожидал. Инспектор выхватил огромный револьвер, сияющий хромированными накладками рукояти, и сделал три выстрела. Даже в непогоду они показались оглушительными. Фигура дернулась, из спины ее брызнул маленький фонтан, но коронер слишком хорошо знал, что кровь вылетает фонтаном из выходного отверстия, а никак не из входного. Затем раздался стеклянный звон, и все стало понятно. Мирабо сделал еще один выстрел, который тоже не причинил фигуре никакого вреда - разве что снова высек из туловища сноп разлетающихся стеклянных осколков. Это стекло по прочности явно превосходило то, из которого делают окна и посуду, сделал вывод Лауфер. Что-то заставило его выскочить из машины вслед за инспектором: может, любопытство, может, какое-то чувство сопричастности, - но именно поэтому Лауфер тоже успел увидеть, как фигура прислоняется к поверхности Нароста и будто всасывается внутрь, отчего по стенке Нароста прошла небольшая волна.
        - Двойники! - кричал между тем инспектор. - Это все из-за двойников! Они как-то там уничтожают настоящих людей, чтобы занять их место! Потому случайная смерть бродит по городу! Вы сами говорили - это не наша смерть! Так и есть!
        Позади раздался гудок. Водитель, справившийся с испугом, обратил их внимание на совсем уж нерадостное зрелище. Из дверного проема, держась за грудь одной рукой, со второй, безвольно повисшей вдоль тела, показался Штейблиц. Настоящий. Пока еще живой. Он сделал два неуверенных шага и упал. Мирабо и Лауфер бросились к нему, но с первого взгляда коронер понял, что дела у Штейблица - хуже некуда.
        - Что с вами? Кто вас так? - суетился Мирабо, перевернув офицера сыска на спину и подкладывая под голову свой плащ, одновременно пытаясь прикрыть ему лицо от дождя.
        - Я говориль… Есть только один, кто меня побеждайт на дуэль… Только я сам!.. - с какой-то непостижимой гордостью произнес Штейблиц и отошел в лучший мир. Во всю грудь у него цвело красное пятно, еще два пятна растекались в области шеи и сбоку, чуть пониже ребер…
        - Три укола. Все три смертельны… Чистилище пройдено. Начался ад!
        Дождь стекал по застывшей улыбке Штейблица, по рукам и коленям Мирабо, перемешиваясь с его слезами. Рядом стоял в странном оцепенении Лауфер - скрестив руки на груди, обхватив плечи, будто стараясь закрыться от этого мира, от дождя и всего сразу.
        Снова сигнал авто отчаянным пунктиром прострочил ночь, и им открылась совершенно жуткая картина. Из Нароста, выпочковываясь один за другим, выскальзывали люди. Вернее, они были почти похожи на людей. Безглазые, чуть сплюснутые оловянные тарелки вместо лиц, дерганые неуверенные движения ног с какими-то комлями вместо ступней, тела отливают свинцовыми искрами в свете молний. Но в руках у них под непрекращающимся дождем самым непостижимым образом горели свечи!
        Темная месса под темным грозовым небом. Невидимый церковный орган в глубинах Нароста взял жуткий вибрирующий аккорд, и площадь заполнилась ритмичным гулом потревоженной мостовой.
        Шаг. Еще шаг. Инспектор выпустил оставшиеся в барабане пули, две фигуры разнесло в стеклянные клочья.
        - Нет! Не разворачивай! - крикнул Мирабо водителю, собиравшемуся сдавать задним ходом. - Назад не проехать… Давай через площадь! Пока они еще хрупкие.
        - Но как?
        - На заднее сиденье, живо! - Инспектор потеснил совершенно потерявшегося водителя и занял его место.
        Следующие несколько секунд были схожи с автопробегом внутри посудной лавки. Во все стороны летели полупрозрачные, пока еще не сформировавшиеся людские конечности, осколки лиц, куски раскрашенных платьев и сюртуков. Даже флегматичный Лауфер прикрыл глаза, чтобы не вглядываться в мельтешение жутких фигур, взрослых и детских, рассыпавшихся со стекольным звуком, когда автомобиль врезался в них на полном ходу. То, что должно стать людьми, гибло под колесами, но их было много, слишком много, чтобы на ум пришла жестокая безумная идея перекрошить всю площадь.
        Потом машину потряс сильный удар, как если бы они врезались в столб. Но то был не столб. Прямо перед ними, в свете уцелевшей фары, вторая оказалась разбита, стоял тот, другой Штейблиц. Вот у него уже имелось лицо, пальцы. Одежда как настоящая, и весь он как настоящий, кривил губы в несвойственной погибшему Штейблицу усмешке.
        - Сдохни, тварь! - Мирабо в отчаянном жесте снова выхватил оружие, пытаясь стрелять через развороченное ударом лобовое стекло, совершенно забыв, что не перезарядил барабан.
        Вместо него это сделал Лауфер. Как всякий человек, имеющий отношение к полицейским расследованиям, он носил с собой револьвер, правда, калибром поменьше, чем оружие инспектора, но при выстрелах в упор это не могло иметь никакого значения. Первый хлопок, второй, третий; губы ненастоящего Штейблица изогнулись по-звериному, будто бешеный пес оскалил клыки перед броском. Выстрелы оставили только небольшие вмятины. Причем вмятин оказалось шесть. Еще три наверняка были отметинами дуэльного клинка Штейблица, отвечавшего ударом на удар своему двойнику. Все три несли бы верную смерть живому человеку. Но не тому, кто выходит из стеклянного чрева подобно Ионе, выходящему из желудка огромной рыбы.
        Потом двойник Штейблица достал клинок и сделал выпад. Мирабо не успел увернуться, и ему оцарапало плечо.
        - Бежим! - проорал на ухо Лауфер, выталкивая инспектора из салона.
        Водитель уже успел исчезнуть; коронер даже не заметил, как это произошло. Ну и черт с ним, с трусом, решил Лауфер, выпуская оставшиеся три пули, что позволило им выиграть пару секунд и умчаться, прежде чем лже-Штейблиц сделал следующий выпад.
        Со стороны баррикады, которую они встретили по пути к соборной площади, доносились вопли боли и отчаяния. Жители Марблтана вели свою последнюю неравную битву. Когда полицейский и коронер добежали до баррикады, там все уже было кончено. Под ливнем движущиеся фигуры казались размытыми, нечеткими, они просто склонялись над другими фигурами, которые лежали на мостовой. Склонялись и делали короткие движения.
        - Они их добивают! - понял Мирабо и тут же принялся набивать барабан патронами.
        Если бы не Лауфер, инспектор закончил бы свою жизнь прямо здесь.
        - Им уже не помочь! Твои пули бессильны! Нужно прорываться к ратуше!
        И они мчались в темноте, между замершими, опустевшими домами. Марблтан превращался в город-призрак. Шторм ликовал. Наросты пульсировали, выпуская новые и новые фигуры. Это была агония.
        Когда они выкарабкались из нижней части города, им открылся белый луч, бьющий вверх.
        - Туда! - скомандовал инспектор, и вскоре они оказались в совершенно другом мире.
        Здесь по-прежнему жили иллюзией, будто все как-то наладится, сюда не долетели вопли ярости и крики боли тех, кто сражался на баррикадах в нижнем городе. Кружился диск радиолы, выводя приятную салонную мелодию, подавальщики в матросских тельняшках и рыбацких шляпах разносили пиво. Какой-то старый шкипер в десятый, наверное, раз пересказывал свою историю. Инспектор и коронер услышали ее с середины. Про то, как рассказчик столкнулся с какой-то старухой, которая на самом деле погибла в первый день появления Наростов. Как она говорила ему, что время закончилось, что теперь будет все новое: новые люди, новая жизнь, - что так решили где-то высоко-высоко древнейшие боги… Потом старик со смехом рассказал, как успел сбежать, оставив свою одежду в руках призрака… Все улыбались. И все чему-то радовались. Но чему?
        Когда коронер задал этот вопрос, ему сообщили важную новость.
        - Нам повезло. Тут оказался парень, с южного побережья, то ли Джеронимо, то ли Джанни… В общем, он подсказал, как можно вывести летающую лодку, используя воздушные потоки над горами. И взялся доставить весточку во внешний мир. Сказал, они так перевозят почту и саженцы у себя там, в горах… Это был самый смелый полет, чтоб мне провалиться! - закончил рассказчик. - Так что скоро придет помощь, и все закончится…
        - Джанни или Джеронимо, говорите… - Глаза Мирабо расширились до невозможного предела. Он выхватил все ту же пачку мелко исписанных протоколов, которую носил в нагрудном кармане, и быстро-быстро пролистал до середины. - А может, его звали Джакомо? Джакомо Пирелли? Аэроштурман из Тавестии, прибыл в наш город рисовать картины, это его хобби. Остановился в городской гостинице. Его еще чуть не смыло в море.
        - Точно, Пирелли! Из Тавестии! - послышались голоса. - Но ведь гостиницу три дня назад прихлопнул Нарост!
        - Я вспомнил. Темноволосый южанин. С наколкой птицы на плече. Принял сок цикуты. Самоубийство. Я занимался вскрытием, - проговорил на самое ухо инспектору Лауфер. - Боги не допускают ошибок. Их план всегда срабатывает.
        - Саженцы? Что ж… Подходяще… - лицо инспектора исказила гримаса боли, но никто не обратил на это внимания.
        Все потонуло в скрипичных звуках, в таверну ввалились несколько моряков, и веселье продолжилось. Отсюда не было слышно мерной поступи тысяч и тысяч новых людей, поднимающихся в верхний город.
        Лауфер достал флягу, отхлебнул и протянул Мирабо. Тот кивнул. На небе ударил гром. В кабинете коронера пустой аквариум дал трещину - больше в нем никогда не будет никаких рыб.
        Где-то под зданием ратуши укрывшиеся люди задали один-единственный вопрос - выживут ли они? И две птицы ответили одновременно, каждая на свой лад. Что бы это значило? - подумал бургомистр, запирая массивную дверь в подземелье, отгораживаясь от внешнего мира.

* * *
        Это письмо запомнилось мне больше всех. Не по внешнему виду и даже не по содержанию. По запаху. От покоробившихся страничек, когда-то подмоченных и высушенных теплым воздухом калорифера, ощутимо пахло тиной. А еще затхлой водой и немного - соляркой.
        Видимо, он и писал прямо там, этот русский доктор, среди переборок, патрубков и трубопроводов, среди рулей глубины, манометров и заклепок, прислушиваясь к протяжному скрежету прочного корпуса.
        Старый конверт долго искал меня, письмо шло через Австралию и Перу, через Гавайи и Сан-Франциско. Пока почтовый вагон вез его с Восточного побережья через все Штаты, неистребимая подводная влажность успела просохнуть, но запах, кисловатый, гнилостный запах тины, так и не смог выветриться.
        Не знаю, когда доктор поставил последнюю точку - он не написал дату, а штемпель на конверте давно выцвел, - год назад или десятилетия, не знаю.
        И еще. Я перерыл архивы, раз десять, наверное, перебирал всю корреспонденцию, а потом ждал еще несколько месяцев. Но второе письмо от него так и не пришло. То ли субмарина навсегда ушла в глубину, то ли его последняя молитва оказалась пророческой…
        Псалмы субмарины
        Вадим Вознесенский
        Long afloat on shipless oceans
        I did all my best to smile
        Til your singing eyes and fingers
        Drew me loving to your isle
        «Song to the Siren», Tim Buckley
        Они - суть страждущей плоти Его,
        С примесью черной моей крови
        И алчущего безумия - черви,
        Настигнут, насытят чрева свои,
        И превратят, исторгнут в муках
        В безобразии своем великолепную,
        Родят иную, неведомую жизнь.
        Ибо пребудет во всем семя Его
        Йайн, темные Владыки Саккарта!
        Йайн! Йайн! Йайн!
        - Герр доктор, познакомиться с ihr patienten… вашим пациентом. - Капитан легко похлопал меня по плечу и подтолкнул к шлюзу.
        Я, борясь с тошнотой, шагнул в слабо подсвеченное нутро носового отсека, не без труда ориентируясь из-за тесноты и полумрака. Мы прошли мимо стены с двумя рядами откидных коек и оказались в узком тупике. С одной стороны, отгороженные шторой, в нем ютились кровать, откидной столик, небольшой шкаф, а напротив располагалась стойка с мерцающими лампами и настроечными шкалами-потенциометрами. За аппаратурой, ссутулившись, сидела темноволосая девушка.
        - Есть? - Мой провожатый наклонился, и я скорее почувствовал, чем увидел, как напряглись ее плечи.
        - Нет, - прошептала девушка, не поднимая головы.
        Голос, именно тот голос, который я слышал в телефонной трубке.
        - Плехо, Марина. - Капитан неспешно поднял с палубы валяющийся кусок толстого резинового патрубка и, коротко размахнувшись, внезапно ударил девушку по кисти.
        Я вздрогнул, кровь, пульсируя, прилила к вискам. Радистка не произнесла ни звука, даже не пошевелилась, руки так и остались лежать на столе.
        - Девочка, mach mich nicht… не заставлять меня ломать твои пальцы снова.
        Девушка, похоже, кивнула - пряди засаленных волос едва колыхнулись. Капитан бросил патрубок обратно на пол.
        А я не мог отвести взгляда, наблюдая, как набухает на ладони Марины глубокая багровая борозда и как криво срослись кости мизинца и безымянного пальца…
        Это сумасшествие началось, когда я решился покончить со старой жизнью. После Пришествия Древних привычная медицина стала медленно, но уверенно отходить в прошлое. Получилось так, что людям стало удобнее полагаться на Слова Силы, чем на учение Гиппократа. Любые болезни - вещали пастыри - лишь следствие проклятий и одержимости, а исцеление обретается в молитве, причщении и жертвоприношениях. Надо признать, чудеса Веры действительно случались, оттого из эскулапов востребованными оставались разве что костоправы.
        И еще психиатрия кое-как балансировала между наукой и ересью, пытаясь по мере сил отделять проявления истинных божественных присутствий от воспаленного воображения. Тем для исследований хватало.
        Представители же моей профессии - неврологи - уходили с врачебной сцены безропотно. Смирившись, что бессознательное, движущее человеком, есть не рефлекторная деятельность, а результат влияния высшей воли. Чушь, конечно, но в эпоху массового умопомешательства спорить с толпой не хотелось - рискуя оказаться принесенным в жертву ради чьего-нибудь исцеления.
        Практика заглохла, и мне ничего не оставалось, как днем бродить по агентствам, а по вечерам, в скуке и одиночестве, перелопачивать газетные объявления. В медиках мир не нуждался. Временно, конечно, однако я от этого радости не испытывал - жить приходилось днем сегодняшним. Выбор доступных профессий оказался невелик, и я уже склонялся к мысли, что еще пару месяцев - и буду морально готов работать даже дворником.
        Каково же было удивление, когда я наткнулся в газете на вакансию судового врача. Было поздно, но я не рискнул откладывать. Телефонистка соединила меня с указанным в объявлении номером агентства, там уточнили данные и сказали, что свяжутся с заказчиком. Ответный разговор не заставил себя ждать - трель звонка разбудила меня сразу после полуночи.
        - Вы настоящий доктор? - послышалось в трубке, и, кроме серебристого, с едва уловимой хрипотцой, девичьего голоса, я услышал противный скрежет помех.
        Вероятно, связь была организована через радиокоммутатор.
        - Да, конечно, диплом медицинской академии…
        - Нам не нужны клирики, которые врачуют рукоположением.
        Голос, даже перемежаемый электрическим шумом, очаровал. И требование к врачевателям меня более чем устраивало. Говорят, некоторые адепты Древних способны оживлять мертвецов, но я всегда считал, что проще не допустить смерти, чем устраивать эксгумации, наслушавшись шарлатанов.
        - Я понимаю вас. Практикую только научные, медикаментозные методы.
        В конце концов общий курс медицины я изучал, а для того чтобы наложить лангет в экстренных условиях, совсем не обязательно упражняться в полевой хирургии на фронтах Первой мировой. К тому же у меня теплилась надежда, что обязанности судового врача ограничиваются выдачей лекарств от морской болезни и распределением корабельных запасов спирта. Если одно не подразумевает другое.
        Кстати говоря, я вырос в русском квартале Харбина, море видел только на репродукциях и совершенно не представлял, как поведет себя при качке собственный организм. О чем честно признался.
        - У нас почти не качает, - колокольчиками отозвалось сквозь помехи. - Помолчите, надо подумать.
        Видимо, корабль не маленький, может даже - какой-нибудь круизный лайнер. Я послушно помолчал, а треск помех просочился по проводам и заполнил мое сознание, тревожа и одновременно навевая сухопутно-наивные мысли о далеких берегах.
        - Вы нам подходите, - ответили по прошествии где-то минуты.
        Хотя, не исключено, ответ прозвучал и с большим интервалом. Ощущение времени отшибло напрочь.
        Я спешно выехал через границу во Владивосток - там, в порту, была назначена встреча. Меня проводили на какой-то полузаброшенный причал, где взору предстал видавший виды буксир - мечты о белом пароходе оказались преждевременными. Правда, настроение чуть поднялось, когда штурман буркнул, что настоящий работодатель ждет в море, а его дело маленькое - доставить пассажира ко времени.
        Часа через три плавания пришло понимание, что мой вестибулярный аппарат отнюдь не в восторге от пляшущей под ногами палубы. Капитан некоторое время наблюдал мои забортные потуги, потом попросил пройти в каюту и не выходить, пока не позовут.
        - Зачем? - не понял я.
        На свежем воздухе ощущалось хоть и не намного, но легче, чем в замкнутом помещении.
        - Так лучше будет.
        Недоумевая, я все же удалился. В каюте упал на койку, скрючился на пропахшем сыростью матраце и уткнулся лбом в прохладную переборку. Лучше не стало, но под мерное раскачивание я на какое-то время впал в забытье и пропустил момент швартовки. Меня вежливо растолкали, помогли собрать вещи, довели до сходней. Они вели вниз. Уже стемнело, и кроме иллюминаторов буксира, других источников света не было. Я почти на ощупь перебрался с одного борта на другой, мне помогли дойти до двери, потом по лестнице спуститься еще ниже, и только после этого я попал в освещенное помещение.
        - Здравствуйте, доктор.
        Моим собеседником оказался невысокий сухощавый мужчина лет сорока. Впалые щеки, резкие черты лица, редкие брови - наверное, именно так и должны выглядеть настоящие морские волки. Разве что кожа, на мой взгляд, была не настолько обветренной и загорелой, чтобы полностью соответствовать образу. Говорил мужчина с сильным немецким акцентом.
        - Я капитан Ван Страатен. Добро пожаловать на лодку.
        - Лодку? - удивился я, подавая ладонь для рукопожатия.
        Крепкая хватка, сухие холодные пальцы - капитан создавал впечатление жесткого и уверенного в себе человека.
        - Здесь некоторые вещи вам могут показаться fremdartig… странные. - Капитан не обратил внимания на мой вопрос. - Принимайте это, как есть - jedem das seine…[3 - Каждому свое (нем.) - надпись на воротах концлагеря Бухенвальд.] Каждый из нас должен делать свою работу.
        У меня все еще кружилась голова, во рту стоял привкус желчи, и вообще чувствовал я себя отвратительно.
        - Боюсь, капитан, именно сейчас мне будет трудновато делать свою работу. Надеюсь, никто не нуждается в срочной помощи врача, кроме меня самого? - попытался я пошутить.
        Моя попытка не вызвала даже тени улыбки.
        - Мы заканчиваем schiff bestimmungen… грузить припасы. Потом, in den abgrund… на глубине, качать не будет. Когда освободится, я поручу erster nautischer offizier… старшему помощнику показать вам лодку. А с вашим пациентом вы сейчас будете знакомиться…
        Он ударил ее без ненависти, и это, пожалуй, напугало меня больше всего. Но ее тихая покорность повергла меня в ступор. Соображал я и так не очень ясно, но сейчас меня охватило ощущение абсолютной нереальности происходящего. Машинально я коснулся ладони девушки, чтобы осмотреть повреждение. Не для этого ли меня пригласили на лодку?
        Марина отдернула руку - недавний удар капитана она перенесла безропотно, а от моего прикосновения встрепенулась, словно я приложил к телу раскаленный прут.
        - Не надо, - сказал Ван Страатен.
        Сказал мне, но девушка вернула ладонь на стол и замерла. Капитан посмотрел мне в глаза, в его взгляде не было ни маниакальной исступленности, ни раскаяния - взгляд совершенно спокойного, уравновешенного человека.
        - Сейчас очень важный u#ber Funk… сеанс связи. С Атлантикой - это Gegenseite… другая сторона Земли.
        Я не знал, что ответить. Молчание бы затянулось, но сзади раздались шаги и к нам протолкнулся еще один член экипажа - плотный круглолицый мужчина со шкиперской бородкой. Стало совсем тесно.
        - Капитан, погрузка закончена.
        Ван Страатен кивнул и представил нас друг другу. Бородач, Яков, оказался старшим помощником - ему и предстояло продолжить экскурсию. Капитан, потеряв ко мне интерес, снова переспросил у Марины:
        - Не слышишь? Помогать?
        Та затравленно покачала головой.
        Мы со старпомом уже направлялись к выходу, но я обернулся и увидел, как капитан жестом приказал девушке поднять с палубы злосчастную трубу, а потом приглашающе отодвинул штору перед койкой. И еще я заметил цепь на лодыжке Марины и то, как она зачем-то вытерла поднятый патрубок полой своей рубахи.
        - Каюта капитана рядом с боевым постом акустика-радиста, - прокомментировал Яков. - Не вставая с койки - в курсе всех событий.
        И липко хохотнул. Мысли в моей голове противностью затмили тошнотный привкус во рту.
        - Привыкай, - обнадежил Яков. - Откуда начнем осмотр, с кормы или передка?
        Мне было все равно - хотелось побыстрее добраться до своей каюты. О том, что подышать свежим воздухом не получится, я уже догадался. Старпом оценил мой зеленый, во всех смыслах, вид и попытался обнадежить:
        - Как нырнем - полегчает. Главное, чтобы Маринка быстрее связь наладила. Под водой же антенна не берет.
        Мне раньше казалось, что подводные лодки погружаются только перед боем - запас хода у них ограничен емкостью аккумуляторов, - а все остальное время находятся на поверхности, идут на дизельных моторах. Старпом просветил:
        - Наша «семерка»[4 - «Семерка» - тип VII - самая многочисленная серия подводных лодок в истории, выпускалась гитлеровской Германией в период Второй мировой войны.] особенная. Не любит она поверхности. После того как она досталась от немецких «кригсмарине» Страннику, - под «Странником» яугадал Ван Страатена, - лодка научилась дышать на глубине.
        - При помощи шноркелей?
        Не то чтобы я особенно разбирался в субмаринах, но совсем недавно, помнится, читал про эти устройства, позволяющие дизелям работать даже при погруженной лодке. Революция в подводном деле.
        - Нет, - улыбнулся старпом, - наша красотка дышит без всяких трубок и компрессоров. И при этом ныряет на добрую половину мили.
        Кажется, предел для подводных лодок скромнее, метров двести-триста, но я не стремился разобраться в тонкостях или уличить старпома в хвастовстве; под водой - значит, под водой, и чем глубже, тем лучше, если при этом меньше качает. К тому же - вспомнился роман Жюля Верна - в глубоководных путешествиях определенно присутствовал некоторая торжественная романтика.
        А Яков, положившись на собственный вкус, уже притащил меня в нос лодки, в торпедный отсек.
        - Вот они, пробирки с нашими живчиками, - похлопал старпом по аппаратам. - Торпедная атака - это как эякуляция, не находишь?
        Фаллические фантазии старпома меня не впечатлили. Трубы торпедных аппаратов больше напоминали цилиндрические гробы. И это мне не нравилось. Мне вообще мало что здесь нравилось, особенно - пока не прекратилась качка. Быстрей бы Марина провела чертов сеанс.
        - А это что? - указал я на сооружение, напоминающее пюпитр из обшарпанного стального листа на ржавой стойке, с грубо приваренными по периметру автоматными гильзами. В некоторых из них торчали свечные огарки.
        Штуковина располагалась между торпедными аппаратами, а рядом, на полу, покоилась неровная стопка разномастных книг. На потертой обложке верхней значилось крупными буквами: «De vermis mysteriis». Моих медицинских познаний в латыни хватило, чтобы перевести название как «Мистерии Червя».
        - Это, - Яков похлопал по стойке, - наш алтарь. Тут же фокусная точка, вся сила лодки. А по правде, в боевой рубке-то его и пристроить негде. Ты, кстати, кому поклоняешься?
        Я пожал плечами:
        - Никому.
        - Что так? - удивился старпом.
        Обсуждать мое отношение к религии не очень хотелось. Я вырос в православной русской семье, с обязательным соблюдением всех постов и таинств - догматичных, требующих слепого следования. А потом пришли Древние, и хотя в Харбине не случилось явлений воочию, адепты время от времени демонстрировали простоту, наглядность и эффективность поклонения Темным богам. Но меня лично больше всего поразило другое.
        При всей своей неоспоримой реальности, Древние не пытались бороться за паству, безразличные к проблемам смертных, принимали в свои культы лишь тех, кто был усерден в стремлении. Большей частью, с медицинской точки зрения, такие люди производили впечатление психически неустойчивых. Отбросов и изгоев.
        Выходило так - человечество, получив доказательства существования богов, убедилось и в том, что богам до человечества дела нет. Вера сменилась констатацией факта.
        Мои родители еще искренне ходили в церковь. У меня - уже не получалось.
        - Можно жить и без этого, - попытался я объяснить старпому свою позицию.
        - Можно, - не стал спорить Яков. - Но как надумаешь, не робей, приходи. В любое время. У нас тут кому хотят, тому и молятся. Любым культам и ересям. Прежний доктор, помнится, с этой книжкой не расставался.
        Старпом покопался в стопке, вытащил самый обыкновенный псалтырь и сунул мне. Я машинально взял. Тотчас весь корабль словно пронзила судорога, загудели, лязгая, невидимые механизмы, палуба накренилась под ногами.
        Пытаясь восстановить равновесие, я оперся рукой в бок торпедного аппарата. Игра воображения или нет, но я явственно ощутил, как сквозь толстую сталь ладонь обожгло холодом и нечто словно толкнуло, царапнуло меня изнутри. Я отдернул руку, потерял опору и навалился всем телом на алтарь.
        Яков поддержал меня за локоть:
        - Оп! Маринка откровение приняла. На глубину уходим.
        Корпус лодки дрожал и потрескивал словно скорлупа грецкого ореха, стиснутого в дверном косяке. Заложило уши; не знаю, прекратилась ли качка, но мое самочувствие только ухудшилось.
        - Можно пройти в свою каюту? - с трудом выдавил я, будто это не переборки, а мои ребра трещали под прессом тысяч тонн воды.
        - Свою каюту? - хохотнул старпом. - На лодке персональная каюта положена только командиру. Тебя ждет откидная койка в офицерском блоке - первом от носа, и это, скажу я тебе, отличное место. Команда располагается на корме, между дизельным отсеком, камбузом и центральным постом. Из-за постоянной толкотни и шума там вообще не продохнуть.
        В тот момент я рад был и откидной койке, благо она оказалась сразу за шлюзом торпедного отсека. Отгородив себя занавеской от окружающего безумия, я впал в забытье.
        Мне мерещилось, будто я, как библейский Иона, оказался в чреве Левиафана. Чудовище, тяжело дыша и скрежеща скелетом, медленно падало в темную бездну. Я оскальзывался в зловонной жиже его багровых внутренностей - или еще пищевода, или уже кишечника, - барахтался, не в силах сдвинуться с места.
        Но в какое-то мгновение перспектива изменилась - и уже не я внутри, а сама мерзкая тварь погрузилась в глубины моего сознания. Двигая когтистыми щупальцами, шевеля покрытыми бородавками плавниками, растущей карциномой начала превращать в кашу мой мозг.
        Наверное, от боли я закричал.
        И очнулся.
        Сразу не понял, где оказался. Узкое пространство, залитое красно-коричневым светом, навеяло мысли о гробе. Пробил озноб. Я повел рукой, все еще сжимающей псалтырь, шевельнул занавеску и вздохнул с облегчением - лодка. Наполненная гулким поскрипыванием металла и затхлостью, немного перемежаемой какими-то химическими, ацетоновыми запахами и вонью солонины. Мысли о пище все еще были противны.
        - Доктор, ты снова с нами? - Сопроводив возглас хлопком по плечу и заставив вздрогнуть, с нижней койки поднялся Яков. - Полегчало, нет? Капитан уже немножко interesse, - старпом весьма удачно спародировал акцент, - интересовался.
        Меня сюда пригласили не для того, чтобы отлеживаться за шторкой - это я и сам понимал, - поэтому отложил псалтырь, спустился с койки и, бурча, заковылял вслед за старпомом.
        - Он немец?
        - Капитан? Голландец вроде. Но из прежней, немецкой команды, их на лодке всего двое осталось - он и гельминт.
        - Кто-кто?
        - Гельмут, наш механик.
        - А остальные?
        - Покинули, - отмахнулся Яков. - Кто где.
        Странный факт - для подводной лодки.
        - Я имел в виду - сейчас. Остальные - кто? Русские?
        - Всякие. Но наших хватает. Странник раньше часто в Курилах плавал. Там много кого подобрали.
        - И Марину?
        Яков осекся, обернулся, посмотрел мне в глаза, словно пытаясь предугадать следующий вопрос:
        - Нет. И не убивайся из-за девчонки. Так надо, доктор. Она иначе не может. А без ее откровений мы слепы, глухи и немы.
        Откровения. Расспросить дальше я не успел - Яков попросил поторопиться. В знакомом тупичке почти ничего не изменилось - ссутулившаяся у аппаратуры Марина теперь еще и сухо кашляла в мало похожую на носовой платок тряпку-ветошь. Кроме серых следов мазута на ветоши виднелись и пятна крови.
        - Посмотрите, что с ней, - процедил Ван Страатен, не вставая с койки.
        - Что угодно, - пробормотал я. - Пневмония или артериальное давление, а может - вы ей ребра сломали. Освободите место. Пожалуйста.
        Капитан не спеша поднялся, демонстративно, как мне показалось, снял со стены портупею, повесил на пояс, извлек из кобуры «люгер», проверил магазин, вернул пистолет обратно и отошел в сторону. Я жестом попросил девушку пересесть на капитанскую кровать, потом снять рубашку. После каждой моей просьбы она, дожидаясь разрешения, озиралась на стоящего за моей спиной Страатена.
        Худое, изможденное тело, едва наметившаяся грудь, следы побоев - в основном зажившие. При каждом касании трубкой стетоскопа девушка сжималась словно перед ударом, и я слышал, как тревожно начинает биться ее сердце.
        - Похоже, бронхит, - подвел я промежуточный итог. - Кровотечение носовое. Кашель вызывает скачки внутричерепного давления, оно компенсируется разрывами капилляров - из-за этого течет кровь.
        - И как это лечить?
        - Бронхит? Обильным горячим питьем, желательно молоком с медом, и постельным режимом, - капитан только хмыкнул в ответ, - но это, боюсь, не все. Если кашель провоцирует разрывы капилляров, значит - в нормальном состоянии внутричерепное давление уже выше нормы. Вдобавок… мне очень не нравятся ее глаза.
        Я пренебрег истиной. Глаза, почти всегда скрытые засаленной челкой, оказались под стать голосу. Не знаю, можно ли так охарактеризовать взгляд, но у Марины он был грустно-мелодичный. И эта мелодия проникала мне в душу, отгоняя тяжелые мысли, смягчая симптомы морской болезни.
        Но как врачу, тем более - неврологу, ее глаза мне и в самом деле не нравились. Правый зрачок намного превышал размеры левого, причем на изменение освещения оба реагировали неадекватно. Я попросил девушку лечь. Простучал колени, запястья, локти - везде по правой стороне наблюдалось повышение сухожильных рефлексов. Провел ногтями по ступням - тот же результат. Плохо. Я предложил перевернуться на живот и приспустить штаны. Марина снова посмотрела на Ван Страатена, пауза затянулась.
        - Капитан, мне надо осмотреть ее позвоночник, - раздраженно бросил я через плечо.
        Прошла еще минута, наконец он кивнул. Девушка, возбуждающе изогнувшись на койке, потянула пояс вниз. Под парусиновыми штанами никакой одежды больше не было. Почти всю правую - совпадение? - ягодицу занимала странная татуировка, выполненная, похоже, красными чернилами.
        Формой она напоминала звезду Давида, но только отдаленно - шесть ее коротких лучей изгибались наподобие щупалец и оканчивались загнутыми когтями-крючьями. Внутреннее пространство фигуры заполнял узор из точек и волнистых линий, создающих иллюзию движения к центру. Рисунок затягивал внутрь, как вращающаяся спираль, и я задерживал на нем взгляд, пока капитан предупреждающе не кашлянул.
        - Может, достаточно Massage… делать массаж? - уточнил Ван Страатен, когда я добрался до основания шеи.
        Похоже, он спешил.
        - Это не массаж, капитан, у вашей девушки серьезные невралгические нарушения - я ищу причину.
        - Заканчивайте. Вы сказали, как лечить кашель, - мы постараемся sich an das Rezept… слушаться этого рецепта.
        Я бегло прощупал семь позвонков шейного отдела - картина подтверждала мои опасения.
        - Капитан, вам следует прекратить истязания, иначе…
        Марина сидела ко мне вполоборота - Странник не видел ее лица. Губы девушки немо пошевелились, и я сумел прочитать сорвавшиеся с них слова: «Не говори ему». А потом девушка повернулась к Ван Страатену:
        - Быстрее, герр капитан.
        Странник выругался по-немецки и подтолкнул меня к выходу, заторопился, пошел рядом, потом обогнал.
        Присутствие капитана меня нервировало - молчание напрягало, но и разговаривать желания не было. Почти дойдя до моей койки, капитан вдруг замедлил шаг, рассматривая потолок и прислушиваясь, я не успел остановиться и толкнул его в спину. Словно в ответ на это где-то сверху прозвучал удар, заставивший вздрогнуть весь корпус, а потом что-то, будто скрежеща когтями, процарапало лодку от носа до кормы. Я присел на корточки, и даже капитан, похоже, на мгновение втянул голову в плечи.
        Впрочем, его замешательство длилось недолго - он почти бегом, насколько это возможно в узком проходе, бросился в торпедный отсек.
        - Глубина, ее фокусы, - прокомментировал мой ошарашенный вид Яков.
        Старпом так и лежал на нижней койке, задумчиво положив руки под голову.
        - Но зачем так глубоко опускаться? - Я вытер выступившую на лбу испарину.
        - Бездна - она как магнит. Чем глубже, тем больше Силы. И у нас с каждым разом все ниже получается.
        - А обшивка выдержит?
        - Обшивка… - Старпом накрыл ладонью правой руки сжатую в кулак левую: - Сверху - легкий корпус. Снизу - прочный. Внутри - мы. А знаешь, - Яков приподнял ладонь над кулаком, демонстрируя пространство между корпусами лодки, - знаешь, что посередине?
        Я покачал головой - не знаю. Старпом резко ударил кулаком в ладонь:
        - Вот и я - не знаю. Но до сих пор - выдерживала. Да не боись, сейчас Странник договорится.
        - Как договорится? - Вероятно, присутствие капитана в торпедном отсеке что-то означало. - Да что вы все вообще здесь делаете?
        - Не «вы», - поправил меня старпом, - а «мы». Служим, конечно. Каждый делает свою работу. Как там Маринка - всю осмотрел?
        - Да.
        - Ну и как она?
        Мне не хотелось обсуждать проблемы девушки с кем бы то ни было прежде, чем с капитаном, но Яков жестом, имитирующим поглаживание женской груди, обозначил вектор своего интереса:
        - Для единственной самки на корабле - хороша?
        Захотелось дать ему в морду, но я - сам толком не понимая зачем - спросил:
        - Что значит ее татуировка?
        - Татуировка? - не сразу понял старпом. - А, ты про Знак? Ба, да тебе позволили лицезреть потаенные области! Говорила мне мама - учись на фельдшера! Это был Знак Врат Сакката, доктор. Самое то место для входа в логово Червя.
        И, заржав, Яков звонко хлопнул себя по ягодице.
        Шум, раздающийся снаружи, начал постепенно стихать. Удары и скрежет сменились постукиванием и едва уловимым шелестом, потом остался только мерный гул моторов, передающийся всему корпусу лодки. Может, источник предыдущих звуков тоже не столь зловещ, как казалось, а все дело в акустических особенностях воды и невероятном внешнем давлении?
        Старпом с видимым облегчением вздохнул:
        - Теперь можно и перекусить. Пойдем, доктор?
        Понятное дело - предложение не показалось мне заманчивым. Яков пообещал принести мне хотя бы чаю с лимоном и направился в сторону кормы, а я снова завалился на койку в надежде успокоиться. Вероятно, из-за морской болезни и обезвоживания, сознание оставалось спутанным. Или окружающее на самом деле балансирует на грани ирреальности, а встреченные члены команды - умопомешательства?
        Я повертел перед глазами псалтырь - он валялся на скомканном одеяле, маня задолженными с детства ответами на все вопросы. Не похоже, что книгу часто читали: переплет был разношен только в одном месте, на двадцать первом псалме - шелестя страницами, псалтырь раскрывался здесь сам.
        Пророческая Песнь Страданий Давида, за тысячелетие предсказавшая мучения Иисуса. Она даже начинается с тех же слов, которые прозвучали с креста: «Боже, Боже мой, для чего оставил Ты меня?»
        Воскресная школа не прошла для меня даром.
        Синим химическим карандашом предшественник-врач, или кто-то иной подчеркнул стихи: «Аз же есмь червь, а не человек, поношение человеков и уничижение людей, яко ты еси исторгий мя из чрева, упование мое от сосцу матере моея».
        И больше никаких пометок…
        Лязгнув шлюзом, из торпедного блока выбрался, пошатываясь, Ван Страатен. Для лодки, с ее насквозь проходными отсеками, постоянное перемещение людей из стороны в сторону является нормой. Но меня отсутствие личной зоны раздражало. Неуютное сочетание: тесное, ограниченное пространство и невозможность уединиться, - наверное, это тоже должно накладывать определенный отпечаток на психику здесь присутствующих.
        Да, к лодке надо привыкать.
        Капитан выглядел хуже, чем обычно: еще более бледный, с пустым, бессмысленным взглядом. Я тоже отвел глаза, сделал вид, что листаю псалтырь.
        - Ищете, кому geben sich teuer… отдать себя задорого? Напрасно.
        Странник говорил сквозь зубы, к тому же акцент, и я подумал, что ослышался:
        - Что?
        Капитан небрежно ткнул пальцем в обложку псалтыря:
        - Бог facettenreichen… имеет много граней, доктор. Неважно - кому молиться, надо раскрыть разум… отдать душу. Тогда в любом писании найдется след всякой из его hypostasen… ипостасей. Или - за душу боязно?
        В чем-то он прав. Наличие бессмертной души, учитывая доказанный факт существования богов, тоже сомнениям не подвергалось. И отдавать ее с потрохами, без оглядки, кому ни попадя теперь не очень хотелось. А у богов приветствовался натуральный обмен - как оказалось, благотворительностью они не промышляли. Так лучше ничего ни у кого не просить и остаться при своем. Философия.
        Раньше Ван Страатен виделся мне иначе, но уставший и несвойственно для себя многословный, сейчас Странник не воспринимался таким неприступным, и я решился:
        - Капитан, девушка, Марина… видимо, тут считают откровениями то, что она видит во время приступов…
        Ван Страатен как-то задумчиво кивнул, и мне ничего не оставалось, как сбивчиво продолжать:
        - …но это лишь воспаленный бред. Она больна, нарушено кровоснабжение мозга - шейный позвонок смещен вследствие травмы и передавливает артерии. Мозгу не хватает кислорода - у девушки предынсультное состояние…
        Капитан не отвечал, но и не останавливал меня, и я шел вслед за ним, стараясь высказать за короткий промежуток как можно больше:
        - …предынсультное! Даже то, в какой позе она сидит, ссутулившись, провоцирует ишемические атаки, вы же усугубляете ее положение истязаниями. В любой момент может случиться обширное поражение тканей мозга, понимаете? Она станет растением или…
        Мой лепет прервал серебристый голос Марины, раздающийся из ее угла. Говорила она быстро, невнятно, но сами звуки завораживали.
        Приступ! Я попытался обогнать капитана, но в узких проходах лодки это оказалось непросто. Ван Страатен легко прижал меня - в глазах ни осталось ничего от недавней отрешенности:
        - Уйдите прочь. Не надо вам слышать это go#ttlich gesang… божье пение. Я подумаю, что вы сказали.
        И положил руку на кобуру. Дергаться расхотелось.
        - Schneller! - поторопил капитан, а сам быстрыми шагами направился к посту акустика.
        Марина сидела где обычно, только безвольно свесив руки и откинув вполоборота голову. Еще более бледная, с закатившимися глазами, посиневшими губами. Жалкая и страшная.
        Я попятился, чувствуя себя предателем - и в отношении пациента, и своей профессии, - споткнулся, чуть не упал и побежал, цепляясь за какие-то стойки. За спиной журчащим ручьем изливался божественный речитатив Марины, время от времени становившийся понятным: можно было выделить числа и градусы похоже, обрывки координат.
        Голова кружилась, с новой силой замутило. Нестерпимо хотелось позорно забиться в свой угол, закрыть глаза, заткнуть уши и вдыхать не носом, а ртом, как выброшенная на берег рыба… Потеряв ориентацию, я свернул к корме и ввалился в камбузный отсек.
        Сидящий за столом Яков поднял голову и улыбнулся - в его бороде копошились белесые черви. Отчего-то это воспринялось почти нормальным.
        - Решил, доктор, сам за чаем наведаться? - рассмеялся старпом.
        Присмотревшись, я вздохнул с облегчением - червями почудились несколько запутавшихся в волосах тонких вермишелин. Но даже такое открытие не побудило желания почаевничать.
        - Спасибо, нет. - Я попытался развернуться.
        Не уверен, сильно ли качало лодку на глубине, - меня шатало ощутимо. К тому же ацетоновый запах, пропитавший всю лодку, здесь ощущался сильнее. Лучше передавалась вибрация дизельных моторов, сопровождающаяся металлическим перестуком. Как молотками по наковальням моих перепонок. Я сжал ладонями виски.
        - Что там? - встрепенулся Яков, указывая в сторону центрального поста.
        Наверное, я выглядел еще хуже, чем обычно.
        - Марина…
        - Поет? - Старпом захлопнул за мной дверь и вдобавок повернул рычаги кремальерных затворов. - Побудь-ка с нами, доктор, познакомься с командой.
        Я послушно уселся на лавку и осмотрелся по сторонам. Глаза уже привыкли к коричневатому полумраку лодки, и я без труда рассмотрел лица на противоположной стороне длинного стола: хмурые, неопрятно бородатые, бледные и отрешенные - команда соответствовала настроению, навеваемому их кораблем. Народу было не много, человек десять - стол явно рассчитывался на большее количество матросов. Кто-то жевал, кто-то перебрасывался в карты, пару человек безразлично мне кивнули. Представить мне команду поименно Яков не удосужился. Он подцепил из тарелки извивающийся комок макарон и продолжил начатую еще до моего прихода беседу:
        - Через Панаму, иначе в Атлантический Анклав не успеем.
        - Никто нас в каналь не пустить, - мрачно отозвался один из матросов. - Там есть шьльюзы…
        Очень тяжелая, хриплая, с придыханием, речь. Искаженная к тому же акцентом и почти истеричными нотками. Вероятно, это второй член «немецкой» команды - механик Гельмут. Он и в самом деле оказался тощим и длинным как глист. Старпом, плотоядно хлюпнув, втянул в себя вермишель и провел освободившейся вилкой в воздухе, словно подныривал, или пытался подцепить нечто на ее зубцы.
        - Под. Сначала - личинку, за ней Странник сам пойдет.
        - Насквозь? Это тебе не есть осеменять островы.
        - Материк - тоже остров. Только большой. Оттрахаем. К тому же - всего Панама, лишь перешеек. Меньше сотни верст. Как Хальмахера - помнишь?
        Что-то я и сам припоминал про этот малазийский остров с не очень благозвучным для русского, а оттого запоминающимся, названием. Что-то из газет, с крупными заголовками.
        Механик покачал головой:
        - Плыть под землю есть безумие…
        - Оксюморон, - блеснул эрудицией Яков. - Когда-нибудь надо начинать.
        - Нет, - выдохнул Гельмут. - Я больше не мочь. Не мочь слушать этот…
        Он сбивчиво перешел на немецкий, болезненно закашлялся, обхватил, совсем как я недавно, руками голову и, не прекращая взволнованно болботать на своем, бросился в сторону моторного отсека. Остальные матросы безмолвно подались в стороны, пропуская механика.
        Яков снова принялся орудовать вилкой в тарелке, цыкнул зубом:
        - Вот так и живем: один - с сиреной, второй - с мотором.
        В ответ пару человек сдержанно хохотнули. Я решительно поднялся и пошел вслед за Гельмутом - очевидно, что механик был болен.
        - Не спеши, доктор, - окликнул старпом, - там Гельминта и без тебя отпустит.
        Но я не слушал. Странно, но как раз сейчас сам я чувствовал себя несколько легче.
        Машинное отделение встретило меня дробным лязгом клапанов и басовитым рокотом. Два двигателя, расположенных вдоль бортов лодки, воспринимались адскими машинами. Все вокруг мельтешило и двигалось, не оставляя возможности сосредоточиться на деталях. Стекающее по механизмам масло в уже привычном для лодки недоосвещении больше походило на тягучую кровь, чем на смазку. Свободное пространство было опутано патрубками - впускные и выпускные коллекторы пульсировали в унисон тактам моторов, продавливая сквозь себя неведомое содержимое.
        Патрубки - разные: длинные, короткие, толстые, тонкие - выглядели инородными среди веющего жаром металла. Вспомнились слова Якова об «умении» лодки «дышать» на глубине - видимо, топливопроводы и система выпуска отработавших газов здесь кустарно переделывались. По крайней мере, материал имел сходство не с резиной, а с махрящейся, пропитанной жиром необработанной кожей, перемеженной гофрированными вставками то ли из коровьих глоток, то ли из осклизших противогазных шлангов.
        Сочленения были выполнены неряшливо, даже безобразно; облепленные сочащейся наростообразной массой, они вызывали отвращение. Все вместе, в неровном освещении, создавало впечатление какого-то гротескно живого организма. Толстые жгуты этих «дышащих» артерий уходили в стенку кормовой переборки, а возле ее шлюза, баррикадируя проход, валялся матрац, нагруженный одеялами и скрюченным телом механика Гельмута. Хозяина этого места.
        Я склонился над ним - механик пребывал в полуобморочном состоянии. Вокруг пахло немытым телом, и я не сразу понял, что резкий прокисший запах распространяется не от Гельмута. Дышалось вообще тяжело - атмосфере не хватало кислорода.
        Пока я осматривал механика, он не прекращал нашептывать что-то на немецком, разбавляя его русскими ругательствами. Я к словам не прислушивался - воспаленные веки, изъязвленные губы и гортань, одышка, влажные хрипы в легких говорили сами за себя. Мои глаза тоже начали слезиться, а в горле запершило.
        - Вам надо уйти отсюда! - попытался я привести в чувство Гельмута, дал нашатырь, хоть в его случае он мог вызвать дополнительное раздражение слизистых. - Немедленно!
        Он попытался сфокусироваться на мне:
        - Найн! Здесь… тихо.
        Вокруг лязгало и рокотало, и, чтобы понять Гельмута, приходилось напрягать слух - странное понимание тишины. Я потянул его за предплечье, но механик отдернул руку:
        - Иди сам. Ты здесь - ради нее. Здесь все - ради нее. Ради суки. Будь проклят тот день, когда она пришла на зов Странника…
        Он вновь закашлялся - булькающе, отхаркивая кровь и зеленоватую мокроту. Я попытался хотя бы отодвинуть Гельмута от двери - кислотный запах исходил именно оттуда, - но механик принялся отбиваться.
        Оставлять его тут было нельзя - я бросился обратно в жилой отсек за помощью.
        Обстановка там не изменилась - матросы продолжали расслабленно ничего не делать, но, быть может, выглядели при этом чуть более блаженными, чем раньше. И старпом наконец покончил с макаронами.
        Вдохнув свежего по сравнению с моторным отделением воздуха, я и сам испытал подобие эйфории. Нужно было действовать.
        - Яков, надо срочно вытаскивать механика!
        Я встряхнул старпома, выводя из полудремы.
        - Отстань, доктор. Здесь каждый на своем месте… согласно расписанию. Каждый делает свое дело.
        - Какое, к чертям собачьим, дело? В дизельном отсеке - очаг химического поражения. Что там у вас за дальним шлюзом?
        - Последний отсек. Раньше были электродвигатели и аккумуляторная. Только, доктор, не надо тебе туда.
        - Почему?
        - Нельзя. Туда никому нельзя. Сядь отдохни. - Яков расслабленно уронил руку на скамью.
        Фрагменты картинки становились на свои места. Не знаю, что за секретную систему для работы дизельных двигателей под водой они здесь изобрели, но работала она явно не так, как надо. Вдобавок - необслуживаемые аккумуляторы. Только объяснять это Якову было бессмысленно. Быть может, хотя бы у капитана осталась толика здравого смысла? Хотя бы толика!
        Я дернул рукояти затворов, открыл шлюз и, не обращая внимания на предостерегающий возглас старпома, бросился в командный отсек. Казалось, свет ударил мне в глаза, адреналин придал сил - видимо, качка действительно прекратилась, и морская болезнь отпустила окончательно. Если бы мне сказали, что у меня за спиной выросли крылья, я бы не удивился.
        Марина пела. Как вода кристального родника, срывающаяся с горного пика. Как бриз над пенящимися верхушками волн. Как листва пальм на берегах лазурных лагун. Но едва уловимое пение прерывалось ритмичными звуками ударов.
        Ван Страатен хлестал девушку портупеей - монотонно и размеренно, словно колол дрова. Я развернул его на себя:
        - Капитан, прекратите! Она больной человек, я вам уже объяснял! Еще один больной - в моторном отсеке! Гельмут, у него отек легких, отравление парами аккумуляторной кислоты. Это только начало. Кашель Марины, скорее всего, по этой же причине. И это не самое страшное - главную опасность представляет выхлопная система наших дизелей. Как врач заявляю - корабль интоксицирован! Немедленное всплытие, проветривание отсеков, очистка электродвигательного отделения…
        Марина за спиной капитана всхлипнула.
        - Уйдите прочь, - спокойно ответил Ван Страатен, - вон отсюда, - и толкнул меня в грудь.
        Я запнулся - в этой лодке постоянно за что-то цепляешься, - задел на столе какие-то железки и упал навзничь, а капитан снова занес ремень над девушкой. Пелена окончательно спала с глаз - передо мной обычный маньяк, капитан отравленной команды. Еще один больной, подавивший своей волей кучку несчастных. Я с удивлением обнаружил возле своей ладони кобуру - вероятно, Ван Страатен, прежде чем начать истязания, снял ее с портупеи и положил на стол, а я сгреб, падая. Капитан, или сама Судьба, не оставлял мне выбора.
        Не задумываясь, что могу попасть в Марину, я выхватил «люгер» итрижды выстрелил в ее мучителя. В пространстве лодки выстрелы прозвучали подобно взрывам вселенных.
        Никогда до этого не убивал людей. Оказывается - это просто. Я отбросил пистолет и подошел к Марине. Широко раскрытые глаза, приоткрытый рот, прижатые к груди ладони. Она больше не пела, только как затравленный зверек смотрела на меня снизу вверх. Какая же она маленькая и хрупкая. Я обнял девушку, прижал к себе, погладил по волосам:
        - Все, Марина, все.
        Она облегченно выдохнула, положила ладони мне на плечи. Я вдруг почувствовал себя героем приключенческих романов Рафаэля Саббатини - повергнувший злодея капитана, на палубе захваченного корабля, сжимающий в объятиях спасенную красавицу.
        Звякнула цепочка, сковывавшая лодыжку девушки. Марина прижала колено к моей пояснице, подтянулась, наши лица оказались на одной линии. Ее глаза - один зрачок больше, другой меньше - запульсировали перед моими глазами.
        - Марина…
        Я не понял, как соскользнули мои брюки, - тело девушки обжигало, словно она была солнцем, единственным ярким источником в унылом, мрачном тоннеле лодки. И я вошел, отдавая Марине всего себя.
        Левиафан плывет во тьме, преисполненный немигающих глаз.
        Матово поблескивает бугристая, будто пораженная опухолью кожа.
        Лениво шевелятся щупальца, беспорядочно вырастающие из плоти.
        И стальным горбом на его спине вздымается боевая рубка с выдвинутыми трубами перископов.
        И едва вращаются покрытые ракушками гребные винты.
        И трубки, многочисленные провода и капельницы тянутся к моему сердцу, к моему мозгу, к моему члену.
        А Левиафан погружается, следует к одному ему известной цели.
        К абсолютно черному, еще более непроницаемому, чем тьма вокруг, зеву пещеры.
        И проникает, как бахромящийся фаллос, в ее разверстое нутро…
        Напуганный неожиданными видениями, я попытался отстраниться, но Марина плотно охватила меня ногами, прижала к себе, выдавливая, в этом молниеносном совокуплении, до последней капли.
        Потом она рассмеялась.
        Звонко, радостно, торжествующе. Я попятился, как сопливый мальчишка, путаясь в своих портках. Будто она смеялась надо мной. По крайней мере, сам я испытал смятение. Марина откинулась на своем стуле, и теперь трудно было понять - смеется она все еще или уже плачет. А я все смотрел на цепь вокруг щиколотки, зачем-то прикидывая ее длину, и пятился, пятился, пятился… уперся спиной в одну перегородку, повернул, уперся в другую.
        Бравый победитель ретировался с поля битвы, поджав хвост, словно только что изведал величайшее в своей судьбе поражение.
        На этот раз я не ошибся с направлением - свернул к торпедному отсеку, и через мгновение уже стоял у алтаря. Яков говорил - если что, приходи, здесь слышат любые молитвы.
        А мне очень хотелось молиться.
        Только правильные слова не шли на ум.
        Как бы понадобился сейчас псалтырь, валяющийся у меня на койке.
        Но уйти было страшно, банально страшно - невероятным образом алтарь, ржавый стальной лист с наваренными по периметру гильзами, вселял спокойствие. Я вспомнил про стопку книг и наклонился, выискивая среди корешков знакомые названия.
        Если богам не нужны люди, это не значит, что людям нет нужды в богах?
        А мне необходимо просто расслабиться, прийти в себя и начать спасать лодку. Одно или два добрых слова. К сожалению, перечень христианской литературы в подалтарной «библиотеке» ограничивался моим, отсутствующим теперь, псалтырем. Из знакомых Писаний мне встретился только Коран - все остальные книги, в новых обложках, относились к более древним культам.
        Ну что ж, Коран тоже источник духовной мудрости, я открыл его наугад в поисках успокоения. А он открылся там, где открылся.
        Знакомый синий химический карандаш - говорят, линии, нанесенные им, невозможно смыть водой. Очень актуально для подводников. Сура семьдесят пять, Аль-Кийяма, «Воскрешение». Ее стихи тоже заинтересовали моего предшественника?
        Как человек, что источился каплей спермы
        И стал затем червеобразной тварью,
        Из коей Господь мог и сотворить и соразмерить,
        Его - по образу в подобии своем…
        Я захлопнул книгу - при желании, в любом Писании можно найти все, что угодно. Особенно если задаться целью убедить себя, что какая-то нечеловеческая грань Бога пытается обратить нас в первозданное состояние и перетворить по своим меркам.
        Позади меня лязгнул шлюз, я не стал оборачиваться - по звукам было слышно, что там больше чем один человек. Вдобавок - кого-то волочили.
        - Доктор, ты исхитрился все испортить.
        - Яков, я понимаю, что убийство капитана - плохое решение. Но так получилось. На лодке не все ладно. Надо всплывать.
        Старпом вздохнул:
        - Не все ладно? Думаешь, это можно объяснить простыми словами?
        - Да. Система выпуска отработанных газов работает не так, как хотелось бы. У нас всех легкая степень отравления оксидом углерода, угарным газом. Отсюда воздействие на психику, массовые галлюцинации, бредовые идеи. Аккумуляторы в электродвигательном отсеке повреждены. Там утечка серной кислоты. Дайте команду на всплытие. Срочно.
        - Нет никакой утечки. Я бы отвел тебя в последний отсек, доктор. Но это ничего не изменит. И всплыть не так легко, как тебе кажется. Только девка может ладить со Странником. И только Ван мог ладить с девкой…
        Я полуобернулся, не убирая руки с алтаря. Кроме Якова здесь оказались еще трое матросов. И труп капитана у их ног.
        - Разве Ван Страатен не Странник?
        - Нет, конечно. Странник - это то, чем стала лодка после Экспедиции. Той самой, арктической. В тридцать девятом году. Она была в конвое.
        - Что вы с ним размусоливаете, господин старший помощник? - рыкнул один из провожатых Якова. - Отрежем ему яйца - и пускай сам управляется с этой сучкой!
        - Если бы все было так просто… - В словах старпома зазвучал металл, которого я не слышал прежде. - А, доктор… сможешь сам себя оскопить? Ван когда-то смог. Но он знал, на что идет. К тому же… ты ведь не удержался, да?
        Поняв, о чем он, я кивнул.
        - Если бы ты додумался сделать это сзади - все еще можно было изменить. Не додумался?
        Я молчал.
        - Понравилось хоть?
        - Нет…
        По знаку старпома матросы подтащили труп Ван Страатена к торпедному аппарату, открыли люк и начали заталкивать тело в трубу.
        - Это девка в тебя кончила, доктор, а не ты в нее.
        Обмякшее тело капитана никак не поддавалось - матросы беззлобно поругивались.
        - Хочешь сказать, она не человек?
        - Ты сам ее осматривал. Я не доктор. Человек, наверное. Или сирена. Или глубинная полукровка. Разве это теперь важно?
        Наконец Ван Страатен оказался внутри аппарата - как в топке крематория. Яков вздохнул:
        - Твоя очередь, доктор.
        Я пытался сопротивляться, но матросы несколько раз двинули меня по ребрам, оторвали от алтаря и скрутили руки. Запихивая рядом с капитаном, приложили головой о стенку трубы.
        - Ничего личного - мало кто захотел бы быть рядом, когда ты начнешь меняться. На первое время у тебя будет что пожирать, - старпом кивнул на труп, к которому я был прижат в трубе. - А мы попытаемся договориться с Гельминтом. Рассказывали, что, пока не было сучки, он худо-бедно находил общий язык со Странником.
        Я что-то кричал, требуя воззвать к разуму, но меня никто не слушал. Закрывая люк, один из матросов усмехнулся - мол, теперь два доктора рядом, как в аптечке. И я вспомнил, как обожгло меня касание соседнего торпедного аппарата. Кажется, это случилось целую жизнь назад.
        - Все там будем, - отрезал Яков.
        Свет померк. Остался только скрип закручивающихся винтов. И что-то слабо мерцало в изголовье. Я повернул голову, изгибаясь как червь, - на внешнем шлюзе аппарата, словно нарисованная кровью, манила внутрь себя извивающаяся звезда Саккарта.
        Хальмахера. Я вспомнил, что писали в газетных передовицах, о том, как неведомые твари являются из-под земли и сама почва начинает родить нечто невообразимое. А сколько подобных безымянных, никому не известных островов в Курильской гряде, осемененных новой жизнью?
        Господи, как я хочу на землю. На Твердь. Пережевывать питательный грунт Панамского перешейка. Пусть так.
        Мои руки были связаны за спиной, и я мог только скрести ногтями по стальному корпусу аппарата.
        Боже, Боже мой, зачем оставил Ты меня?
        Или нет?!
        Йайн, темные Владыки Саккарта, Йайн!

* * *
        Мои соотечественники: эмигранты, политические и религиозные беженцы - не оставляют меня вниманием. Весточки с Родины, из ее переломного прошлого и темного настоящего, приходят регулярно.
        Пишут городские жители и новая сельская интеллигенция, профессура, школьные учителя, потерявшие ориентиры, потому что учебная программа вдруг разом устарела, и священники-растриги, которым стало некого окормлять. Краскомы революционной армии, присягнувшие новым владыкам, получили за свою изменчивую верность земельные наделы, но и в отставке продолжают мучиться правильностью выбора.
        Но вот солдаты не писали никогда. Возможно, просто не знали обо мне или не хотели делиться сокровенным. Именно по ним, по их душам прошла линия водораздела, когда идеология трижды менялась прямо у них на глазах. И последняя, вместе со словом и страхом, весьма наглядно смогла показать, что будет с отступниками и предателями. И даже повседневные дела новых хозяев лемехом гигантского плуга перепахивали тысячи жизней и судеб. И не всегда смерть оказывалась наихудшим выбором.
        Бойцы не писали скромному исследователю в Мискатоник, но все же у меня есть одно письмо о солдате. Интересно было бы узнать, кто его автор: поздний ли исследователь-фольклорист или просто путешественник, наткнувшийся на вымершую деревню. Слишком складный слог для простых крестьян, да и, скорее всего, давно уже не осталось свидетелей правды о том солдате, пришедшем с незнаменитой снежной войны.
        Армия Маннергейма
        Михаил Кликин
        ЧТО ТАМ?!
        Хозяева умолкают, лица делаются похожими на восковые маски, глаза - на стеклянные пуговицы. Старик медленно поднимает палец к губам: «Тс-с», - но все молчат и так, напряженно вслушиваются в тишину.
        Двери заперты на три замка. Ставни закрыты и заколочены. Печная труба перекрыта вьюшками. Под полом все продухи заложены. Никому не пробраться в дом.
        Однако хозяева не чувствуют себя в безопасности. Страх не дает людям спать, и они собрались здесь вместе: восемь человек, три поколения - большая семья. Напуганы все - и дед, вцепившийся в берданку, и неслышно молящаяся старуха, и обнимающий сына отец, и беззвучно плачущая мать.
        Они знают - пришла их очередь. Они чувствуют - смерть рядом. Может быть, этой ночью, может, следующей брякнет что-то на крыльце, или стукнет на крыше, или хлопнет по наличнику - и уже на рассвете их станет на одного человека меньше…
        ЧТО ТАМ?! Мыши возятся? Жук стену точит? Лягушка в подполье голос пробует?
        Или это смерть подошла к их дому?..
        Рано утром, когда запертые в курятниках петухи только пробовали голос, в деревне появился чужак. На нем были серые от пыли галифе, побитые яловые сапоги и поношенная шинель без каких-либо знаков различия. Мятый картуз, если не приглядываться, можно было принять за форменную фуражку без кокарды, а выправка и шаг чужака выдавали, что это настоящий солдат, а не простой бродяга в военной одежде.
        Остановившись у колодца, солдат из-под руки оглядел окна, в которых уже горели отсветы солнца, встающего из-за низкой полосы облаков, крякнул и скинул с плеч на землю тяжелый мешок.
        - Эх, мать, - сказал он негромко и взялся за тяжеленную бадью, стоящую на колодезной лавочке.
        Массивный ворот скрипел долго - вода была глубоко. А пил солдат еще дольше - присосался к воде и не отрывался, хлюпал словно поросенок, пузыри пускал. Потом умылся из той же бадьи, бритую голову намочил. И опять огляделся.
        Петухи пели, а людей видно не было.
        - Эх, мать, - совсем тихо сказал солдат и, выплеснув воду в канаву, подхватил мешок.
        Из-за кустов сирени вдруг выкатилась колченогая собачонка, зашлась лаем, но чужак как-то особенно цыкнул на нее, и она сразу притихла, поджала хвост и, сев в придорожную пыль, принялась выкусывать блох, издалека уважительно поглядывая в сторону идущего по деревне гостя. А тот словно бы гулял не спеша: осмотрел бывший купеческий дом, заглянул в мертвые окна брошенной, сползающей в овраг избенки, постоял у сохнущего палисадника, к огородам прошелся. Потом, видимо, выбрал избу - невысокую, крепкую, с двумя печными трубами, с холодным приделком и широким двором. Взошел на крыльцо, ударил в дверь кулаком - звук был, словно дерево о дерево стукнуло.
        - Спите, хозяева?!
        Открывать ему не спешили. Однако и он уходить не собирался - стоял, ждал, слыша тихую возню за дверью, замечая движение за резными ставнями.
        Дождался.
        - Чего надо? - недобро спросили его.
        Он поглядел на дверь, чувствуя взгляд хозяина, по голосу угадывая возраст.
        - Работу ищу, отец.
        - Нет тут тебе работы. Уходи.
        - А верно ли нет? Ты бы спросил, что я умею.
        - Не нужно нам ничего. Иди уж.
        - А не пойду. Два дня не жрамши, голодное брюхо велит тут остаться.
        - Уноси свое брюхо, пока цело.
        - Не пугай зря, отец. Пуганые мы - и я, и брюхо мое. Ты мне скажи лучше, что за страх в вашей деревне. Почему петухи поют, а дворы запертые стоят? Почему шавка всего одна, да и та где-то ховалась? Почему ты дверью от гостя отгородился, на крыльцо не выходишь?..
        Ответа не было долго.
        Наконец брякнул крючок, стукнул засов, скрипнул замок - дверь приоткрылась.
        - Экий ты… Настырный…
        Из дома выглянул седой дед с берданкой на руках, сощурился, глазами к белому свету привыкая. Спросил:
        - Солдат, что ли?
        - Было дело, - кивнул гость. - Но могу и плотничать, и слесарничать, пахать, копать, косить.
        - Уходи, солдат, - перебил дед. - Уходи ты из нашей деревни, беги подальше и не оглядывайся. У нас, кто мог, все ушли. Побросали хозяйство, сбежали.
        - А вы чего остались?
        - А некуда нам бежать, разве только в чистое поле или в лес - но там еще страшней.
        - И от чего бежите?
        - От смерти, солдат.
        - Так ведь от нее не убежишь… Ты бы пустил меня в дом, отец. О беде вашей рассказал бы. Глядишь, и придумали бы чего…
        - Пусти его, батя, - шагнув из темных сеней, сказал изможденный мужчина. Из-за его плеча выглядывала заплаканная женщина. За подол ее платья держались двое детей - мальчик и девочка, погодки.
        - Некуда, значит, вам идти, - тихо сказал солдат и покачал головой. - Эх, мать…
        Блюдо вареной картошки с постным маслом, резаный кольцами лук, пареная морковь, ломоть хлеба и домашний квас из подполья - вот и все угощение.
        Собравшаяся у стола семья смотрела, как трапезничает солдат - словно службу служит: всякое движение точное, каждый столовый инструмент при деле и на месте, ни крошки мимо рта не упадет, ни капли не капнет.
        - Ну и что тут у вас творится? - спросил гость, управившись с половиной трапезы и ко второй половине примеряясь.
        - Упырь у нас бродит, вот чего, - сказал, хмурясь, дед.
        - Понятное дело, - кивнул солдат, ничуть не удивившись ответу. - А как зовут-то его?
        - Кого? - не понял хозяин.
        - Упыря, конечно. Жил, небось, у вас в деревне мужичок тихий да одинокий и помер незаметно. Вы хоронить его собрались, может, и закопали уже, как вдруг гроза случилась, после которой покойник и пропал. Так?
        - Так, - кивнул дед, недоверчиво слушая солдата и словно какую подлость от него ожидая.
        - А потом этот мужичок стал к вам приходить и в избы стучать. Так?
        - Так!
        - В чью избу постучит, там покойник. По всей деревне прошел. От дома к дому. Теперь вот ваша очередь.
        - Откуда знаешь, солдат? - Дед медленно встал, за берданкой потянулся.
        - Так понятное дело, - спокойно повторил солдат. - Кладбище ваше видел, могилы свежие. Пока сюда шел, по сторонам глядел, кумекал.
        - А как нам от напасти этой спастись, знаешь?
        - Убить упыря, да и дело с концом… - Солдат положил в рот последние крохи, встал, за котомку свою взялся. - Ну так что, добрые люди, - найдется ли для меня работа?
        Времени у них оставалось не много: день да вечер - так сказал солдат. Он никуда не ушел - не отпустили его, но и за дело взяться не позволили: дед велел обождать, чтобы все обговорить с соседями. Уж две делегации приходили, смотрели на чужого гостя, расположившегося в горнице.
        - А ну обманет? - опасался дед Андрей, три дня тому назад схоронивший среднего сына и теперь отчего-то думавший, что остальных его родственников упырь не тронет.
        - А плата какая? - волновалась молодуха Анна Шаманова. - Чего он взамен-то хочет?
        Плату солдат запросил скромную: пятую часть серебра и золота от того, что есть во всей деревне. А много ли в деревне ценного металла? Ну крестики у кого-то припрятаны, ну старые монеты кто-то сберег, ну помещичья посуда в чьем-то хозяйстве сохранилась. Поди попробуй все учти! Не станет же солдат в каждый двор ходить, в каждом доме шариться, подсчитывая, что ему недодали.
        - Ну вот положу я ему подстаканник, - шептал дед, провожая гостей к воротам. - Ну пару золоченых окладов снимем. Наберем, чай, нужную часть…
        Утро кончилось - кончились и совещания. Пришла в горницу делегация - сразу тесно стало, душно; вдоме яблоку негде упасть.
        - Ладно, солдат, - сказал дед, - есть у нас для тебя работа. И плату соберем.
        - Глядите не обманите, - погрозил пальцем солдат - в шутку ли, взаправду ли. - А то бы хуже не вышло. Я ведь золото не для себя собираю. Должок на мне большой - вот и приходится по деревням бродить.
        К обеду порешили все остальное - и золото нашли, и серебро, показали солдату, а потом спрятали от него клад под печку: сначала, мол, работа, потом оплата (подстаканник серебряный, оклад золотой, подсвечник, две барские ложки, сережка и тонкая цепочка).
        - Помощь нужна какая? - спросил дед, готовый, если надо, свою берданку отдать.
        - Не нужно, - ответил солдат. - Сам все сделаю. Вы только не мешайте.
        Весь день просидел солдат в чулане: точил что-то, строгал, постукивал. Старик пару раз заглядывал к нему, звал к столу, да и уходил, не дождавшись ответа.
        К вечеру работа была закончена. Выволок солдат из каморки тяжелое чучело, посадил его перед дверью, березовые руки на липовых коленях пристроил, резное лицо к окну поворотил, соломенные волосы пригладил - в сумерках и не разглядишь, что в сенях не человек сидит, а деревянный болван.
        - Зачем это? - недоверчиво спросил старик, оглядывая жуткое чучело, стерегущее вход.
        - Положено так, - ответил солдат. - Теперь его оживить надо.
        - Оживить? - ужаснулся дед.
        - Ну, как бы… Сердце ему нужно… Принесите петуха!
        За птицей отправили женщину. Вернулась она через несколько минут, принесла не петуха, а курицу, зажав ее подмышкой. Осиновая колода, что заменяла болвану туловище, была продолблена насквозь - вот в эту дыру солдат и сунул одуревшую от страха несушку, а чтобы та не выбралась, обернул колоду холстиной и обвязал веревкой.
        - Уж не колдун ли ты? - спросил дед, мрачно глядя на манипуляции гостя.
        - Может, и колдун, - пожал тот плечами. - Поди теперь разбери - время-то странное, непонятное.
        - И где ты всему этому выучился?
        - А на войне и выучился.
        - Это на какой же?
        - Просто так спрашиваешь? - нахмурился солдат. - Или на самом деле знать хочешь?
        Что-то нехорошее мелькнуло в его взгляде, недоброе, страшное. Старик испугался, отвел глаза.
        - Мы уже прорвали оборону и шли на Выборг, - сказал солдат, - как вдруг вокруг мертвецы начали вставать. Все солдаты, которых мы убили, поднялись и набросились на нас, только теперь пули им были нипочем. И те наши, кто погибал, тоже вставали и дрались уже на их стороне. Эх, мать, ну и страху мы тогда натерпелись! Драпали так, что штаны теряли. Из боя ушли, думали, выжили. А вот хрен! Чертовы финны! У них в каждой деревеньке, в каждом хуторке мертвецы прятались. Я два года выбирался из тех мест - и сам сейчас не верю, что выбрался. Два года я жил среди мертвецов! Проклятый Маннергейм превратил половину своей страны в ад, лишь бы она не досталась Советам… Говорят, он плохо кончил - сошел с ума и превратился в какую-то морскую тварь, скользкую, как сопля. А его мертвецы так и служат ему - и тем, кто его таким сделал… Эх, мать…
        Старик мало что понял из сказанного, но выяснять побоялся.
        - Я видел это много раз в финских деревнях и на границе, - продолжал солдат, глядя в окно и качая головой. - Сначала всегда появляется один мертвец из местных. Его называют вербовщиком - он ходит от дома к дому и несет смерть. Если его не остановить, он отправит на кладбище всю деревню. А потом появляется другой мертвец - его зовут поводырем…
        - Прекрати это, - прошептал старик, закрывая ладонями уши. - Прошу - прекрати…
        Ночью солдат вышел на улицу, глянул на звездное небо, прислушался и сразу определил, откуда ждать страшного гостя, - в северной стороне такая тишь стояла, что казалось, будто нет там ничего: ни бессонных пичуг, ни травы с деревьями, ни насекомых - только черный бездонный провал прямо в звездный космос, в вечный безмолвный вакуум, в другой мир.
        - Эх, мать, - выдохнул солдат и поежился.
        Он вернулся в дом, оставив дверь открытой. Заглянул в комнату, где на печи и полатях спрятались хозяева - все восемь человек. Задул лампадку, отвернул к стене икону, тихо перешел в сени, где сидел деревянный болван с живым куриным сердцем внутри, и начал доставать из торбы странные предметы: камень, похожий на череп, изогнутый медный нож, костяной рог, железный крюк. Разложив все свое имущество, солдат куском мела нарисовал какие-то знаки на стенах, начертил рассыпающей головешкой несколько символов на пороге и опустился на колени перед самым входом. В правой руке он держал нож, в левой - крюк.
        Солдат был совершенно спокоен - дело свое он знал хорошо, а смерти давно не боялся.
        У него еще оставалось немного времени - он чувствовал это. Вербовщик сейчас был далеко - прятался где-то на окраине, в какой-нибудь сырой яме, или на илистом дне пруда, или даже в болоте, где полно пиявок, лягушек и червей. Вербовщик набирался силы - той непонятной чужеродной силы, что возвращала к жизни покойников и убивала живых.
        - Николай, - тихо позвал солдат и взял в руки маленький бубен, испещренный узорами - возможно, письменами на нечеловеческом языке.
        Он почувствовал, что где-то в северной стороне словно вздрогнуло что-то - холодное, скользкое и мертвое.
        - Николай, - повторил солдат чуть громче и один раз ударил пальцами по сухой натянутой коже. - Иди к нам. Иди сюда.
        Тишина давила на уши. Темнота обжигала глаза.
        Время еще оставалось - минута, две или три. Пока можно было сбежать, покинуть этот дом, эту деревню - вербовщик не уйдет отсюда, он будет преследовать только тех, кого знал при жизни лично.
        - Я жду тебя, Николай, - сказал солдат, и ему показалось, что он слышит ответ.
        Где-то там, на севере, в бездонной тишине родился странный звук: то ли вздох, то ли всхлип, - это мертвый вербовщик Николай наконец-то выбрался из своего убежища и направился на зов.
        - Ну вот и хорошо, - сказал солдат.
        Он открыл дверь пошире и подпер ее осиновым дрыном.
        В избе было жарко, но людей, спрятавшихся на печи и полатях, бил озноб. Шутка ли - знать, что все двери для смерти сейчас открыты, все засовы сняты-откинуты. И надежда только на безвестного дезертира, который и имени-то своего не назвал, а лишь пугал всякими небылицами.
        Щелкал маятник ходиков.
        Цвиркал под печкой сверчок.
        Потом птица в окошко стукнула - и все стихло, даже часы встали.
        Дед вцепился в берданку, выглянул с полатей из-за корзин и тут же назад спрятался - в избе темень, хоть глаз выколи!
        Но только… Чу!.. Что это?
        Будто вздох.
        Или всхлип.
        Прямо под окном с северной стороны.
        И шаг - редкий, тяжелый, будто не ноги, а дубовые колоды по земле ступают.
        Застонало крыльцо, треснули ступени.
        Никак мертвец в дом вошел?
        Где же ты, солдат?! Чего тянешь?! Что задумал?!
        Хлопнуло что-то. Бухнуло. Зазвенело.
        Курица коротко крикнула.
        Загрохотало в сенях, загремело, застучало.
        И все смолкло…
        Час лежали люди под потолком, рта открывать не смея.
        Два часа лежали, боясь шевельнуться.
        Три…
        Только на рассвете, убедившись, что живы, выбрались из укрытий, лампадку зажгли, вооружились чем попало и опасливо вышли в сени.
        Деревянный болван был разбит неведомой силой: колода на три части раскололась, одна березовая рука на окне висела, другая у порога валялась, липовых ног и вовсе не было - они потом на улице нашлись, все поломанные, перекрученные. А от курицы только кровавые перья и остались.
        Упырь лежал в углу - скорчившийся, черный, иссохшийся. В боку его торчал железный крюк, в затылок глубоко впился кривой медный нож, в развороченном рту намертво засел камень, похожий на череп.
        А рядом с убитым мертвецом распластался солдат. Ран на его теле видно не было, и крови на пол не натекло, однако с первого взгляда как-то становилось ясно, что он мертв.
        - Эх, мать, - тихо сказал дед, выпуская из рук свою берданку.
        Хоронили солдата с почестями - гроб сделали крепкий, крашеный, настоящий, хорошего попа из соседнего села позвали, панихиду заказали, могилу вырыли на высокой светлой части кладбища, крест из старых рессор сварили - аж в человеческий рост.
        А в низине за изгородью двумя днями раньше закопали и убитого упыря. Оставили на его могиле ореховый крест да доску с выжженным именем - вот тебе и вся память, сосед Николай.
        Поминали солдата шумно, пьяно, весело. Самогон кутьей заедали, детей сластями закармливали. Под вечер на улице никого не осталось - кто пьяный свалился, кто, за страшные дни страшно уставший, наконец-то уснуть смог.
        И никто, кажется, не видел, как в три часа ночи на чистом звездном небе при полной луне вдруг появилась низкая тяжелая туча, как в считанные минуты она набрякла и расползлась и в брюхе ее засверкали зарницы, похожие на огненных червей - некоторые из них прорывались наружу, вонзались в кладбищенскую землю, в свежие могилы.
        Не прошло и часа - странная гроза стихла. Туча растворилась словно дым, так ни капли и не пролив. Погасли призрачные огни на могильных крестах.
        Еще минута-другая - и горячая земля вздохнула, зашевелилась. Покосились ограды, полопались могильные плиты, с треском завалилась огромная береза, и лопнул старый дуб.
        А потом накренился, повернулся и выворотился из земли сваренный из старых рессор крест. И словно бы пасть в могиле открылась - черная глотка с обломками гробовых досок вместо зубов.
        И там - в глотке этой - ворочался кто-то.
        Выбирался…
        Рано утром, когда петухи только голоса пробовали, в окно постучали.
        Дед спал чутко, как все старики, поэтому глаза открыл сразу, но не сразу понял, что его разбудило.
        Через минуту стук повторился - кто-то шлепал по стеклу ладонью; стекло дребезжало, будто жаловалось.
        Дед спустил больные ноги на пол, сунул их в валенки. Поднялся, кряхтя, за спинку кровати цепляясь. Постоял, выжидая, привыкая к боли.
        - Что там, батя? - тихо, чтоб не потревожить детей, спросил взрослый сын.
        - Спите, - махнул рукой старик.
        Он отдернул занавеску, выглянул в окошко, но ничего не разглядел в тумане.
        С улицы опять стукнули - теперь на крыльце.
        - Спите, - повторил дед и, взяв берданку, похромал в сени.
        Уличная дверь была заперта. Старик потоптался перед ней, слыша какие-то звуки, спросил тихо, почти прошептал:
        - Кто там?
        - Это я. Открывай.
        Голос был знакомый, только вот чей - дед спросонок вспомнить не мог.
        - Ты, что ли, Михалыч?
        - Открывай, я на минутку всего, - отозвались из-за двери.
        Старик сдвинул щеколду:
        - Ну, чего тебе? Похмелиться пришел? Нашел тоже время…
        Черная фигура, окутанная туманом, шагнула на порог. Пахнуло землей и сыростью, повеяло холодом.
        - Михалыч?
        Нет, это был не сосед.
        В дверном проеме стоял солдат - тот самый, которого они похоронили, на чьих поминках кутью ели и самогоном запивали.
        - Ну вот и свиделись, хозяин.
        Берданка выпала из дрожащей руки.
        - Ты… Ты…
        - Не ждал? Так ведь я за платой своей пришел. Где вы ее спрятали? Под печкой? А вещи мои собрали, как я велел?
        - Ты же умер! - выдохнул старик.
        - Три года назад, - кивнул солдат. - Там, где я был, не осталось живых.
        - Но ты убил упыря…
        - А это часть моей работы. Вербовщик не остановился бы, пока вы все не оказались бы на кладбище. Поэтому первое, что делает поводырь, - убивает вербовщика.
        - Зачем? - Старик опустился на колени - ноги не держали.
        Солдат усмехнулся, глядя на него, пожал плечами - чего, мол, тут непонятного.
        - Вы должны жить. Вы - наш резерв, наш племенной скот. Откуда мои хозяева станут брать свежих мертвецов, если живых людей не останется? Рожайте детей, растите их - пока не придет время. И тогда кто-то из вас превратится в нового вербовщика. И он опять пойдет по деревне - от дома к дому, от семьи к семье…
        Солдат по-хозяйски шагнул в темный тихий дом, прошел через комнату, сунул руку под печку и вытащил узел с серебром и золотом. Проснувшаяся от шума старуха глянула с лежанки в его сторону - да и обмерла, обомлела. На полатях завозились потревоженные дети, что-то испуганно спросила у мужа молодая хозяйка.
        - Спите, - велел солдат. - Рано еще.
        Он снял с крюка свою торбу, сунул в нее полученную награду и вернулся в сени.
        Опомнившийся старик встретил его у порога: крепко вцепился в берданку, резко вскинул ее к плечу. Выплеснувшееся из ствола пламя ударило солдата в лицо - он покачнулся, отступил на шаг, но не упал. Из разбитой глазницы мертвеца вывались сплющенная пуля, покатилась по полу.
        - До свидания, старик, - тихо сказал солдат. - До скорого свидания.
        Он подвинул плечом хозяина дома, толкнул дверь и растворился в тумане.
        Задыхающийся старик прыгнул за ним, растопырил руки - но ловить было уже некого. Он бросился к забору, повис на калитке, лепеча что-то, умоляя или проклиная - не разобрать.
        А мимо него в сырой серой мгле проходили по деревенской дороге люди. Брели медленно, шаркали, спотыкались, следуя на северо-запад за своим поводырем в галифе и шинели без знаков различия. Евсей Халимов, Василий Конев, Настя Степанова, Трофим Блохин - двенадцать человек, двенадцать вставших из могил мертвецов.
        Пополнение…
        ЧТО ТАМ?!
        Хозяева просыпаются от малейшего шума, их лица делаются похожими на восковые маски, глаза - на стеклянные пуговицы. Двери заперты, ставни закрыты, продухи заложены - никому не пробраться в дом. Но они не чувствуют себя в безопасности. Каждый день и каждую ночь, каждый час и каждую минуту страх не отпускает их. Они знают - рано или поздно придет их очередь. Они помнят - смерть рядом. Может быть этой ночью, а может через год брякнет что-то на крыльце, или стукнет на крыше, или хлопнет по наличнику - и на рассвете их станет на одного меньше…
        ЧТО ТАМ?! Осенний ветер в трубе воет? Подтаявший снег проседает? Февральская вьюга окно царапает?
        Или это смерть уже подходит к их дому?
        Страшно!..

* * *
        После того, самого первого письма - помните? - из крымского Коктебеля я получил немало писем из Советской России. Изо всех ее нынешних кусков, разнообразных и невероятных частей некогда самой загадочной страны. Люди писали о прошлом, писали о настоящем, о том, как изменилась их жизнь после Пришествия.
        Некоторые снова и снова переживали самый первый день, первые недели памятного августа 1939-го, когда мир неожиданно и теперь уже неотвратимо свернул с начертанного пути. Любопытно, что сообщения из одних и тех же мест и о схожих событиях зачастую противоречат друг другу. Я не знаю, как объяснить этот факт, просто отмечу его на будущее. Может, сама структура нашего пространства-времени сопротивляется Пришествию? А может, ОНИ своим присутствием смещают окружающую реальность.
        Иногда я думаю, что Затворник, разглядевший Мифы силой своего разума, был бы счастлив читать документальные подтверждения его идей. Многое, конечно, выглядит иначе, многое он просто не смог объять в своих пророческих полуснах-полукошмарах, но иногда реальность совпадает с ними в таких мельчайших деталях, что становится не по себе.
        Кто же он был, скромный журналист и собиратель древностей, что так любил уединение и одновременно вел переписку с половиной мира? Кто был и куда исчез так внезапно за несколько лет до Пришествия? На самом ли деле он умер? В газетах я нашел всего лишь краткий некролог на 15-й странице, где публикуют известия мэрии о свадьбах и похоронах.
        Жаль, что он сейчас не стоит за моей спиной и не читает эти письма.
        Рыжая бестия
        Игорь Красноперов
        Проспект Энтузиастов кипел и пенился жизнью.
        Полуторки, нетвердо покачиваясь на рессорах, везли по универмагам, сельмагам и прочим галантереям отрезы ситцу, вязанки калош, жестянки гуталина и прочую, не менее необходимую гражданам, продукцию. Авто аппаратчиков, сыто поблескивая черным лаком, спесиво крякали клаксонами на суетливых обывателей. Трамваи, внося вклад в общую сумятицу, заполошно звенели и сыпали почти бесцветными искрами. Бравый регулировщик, установленный посреди перекрестка с целью руководства движением, бодро размахивал белыми перчатками. По тротуарам фланировали нарядные граждане.
        Синеву осеннего неба украшал собой крутобокий баллон аэростата. Под его раздутым брюхом трепался ветром кумач транспаранта, звавшего выполнить пятилетку в три года. А где-то уж совсем высоко, едва видимые невооруженному глазу, орлами парили сталинские соколы, оборудованные моторами вместо сердец.
        Низкое солнце, отражаясь в окнах бывших Романовских мануфактур, а ныне фабрики Борцов Революции, рдело праздничным багрянцем. И мудрый вождь, взирая с фасада на всю эту муравьиную толкотню, улыбался по-отечески мудро.
        В небольшом сквере, отделенном от проспекта невысокими кустами и кованой решеткой, вернув ежедневный трудовой долг советской родине, отдыхал Антон Копытин, шофер управления треста Межкрайсвязьстрой. «Комсомолка» и «Крокодил», прочитанные от корки до корки, лежали в сторонке, и иных занятий, кроме как глазеть на гуляющую публику, не осталось.
        По причине неурочного времени народу в сквере было негусто, но редкий прохожий не косил глазом в сторону Антона. Габардиновое пальто с подбитыми ватой плечами, коверкотовая костюмная пара, американские полуботинки на пупырчатом каучуке, лихо заломленная обширная кепка-восьмиклинка, краем достающая до плеча, - все эти признаки достатка вызывали интерес. Да и сам он пусть не красавец, но в толпе выделялся: высокого роста, с фигурой завзятого физкультурника, с открытым улыбчивым лицом.
        Другой бы на месте Антона сидел задравши нос, но сам он ко взглядам давно привык и не обращал на них внимания. Лишь когда любопытствовала какая-нибудь симпатичная гражданочка, он оживлялся, на губах появлялась приветливая улыбка, а пальцы касались кепки, словно намереваясь ее приподнять.
        К его сожалению, дальше прысканья в кулачок дело не шло, но он не особо и торопился: до тренировки оставалось еще больше трех часов, и их требовалось как-то убить. Так почему бы не провести их, разглядывая ножки проходящих барышень.
        Внезапно его внимание привлекла ворона.
        Выглядела она неважно: сквозь растрепанные перья, блекло-серые, словно вываренные в щелоке, проглядывало множество проплешин; шея, криво изломанная у основания, едва держала голову; крылья, изрядно прореженные, волочились по земле; левая лапа пусть еще справлялась с весом тела, но была неестественно вывернута и, казалось, вот-вот подломится; глаза, бельмастые, по виду слепые, смотрели в разные стороны.
        Но, несмотря на весь этот ущерб, птица довольно споро ковыляла в его сторону от стены чахлого кустарника, что отделяла сквер от проспекта.
        Антон, завидев такое упорство, уважительно хмыкнул и решил понаблюдать за увечной животиной.
        Однако не только он проявил заинтересованность - на ближайшие деревья понемногу слеталось все больше воробьев. Поначалу они, сзывая сородичей, просто звонко перекликались, но постепенно их гомон становился все оглушительнее. Когда шум достиг невероятной силы и плотности и словно бы заполнил собой все вокруг, Антон досадливо поморщился, потянулся за газетами…
        В этот миг на мир обрушилась тишина.
        Но не полная и окончательная - в ней отчетливой дробью разносился цокот подбитых каблучков.
        Было то совпадением или нет, но смолк не только воробьиный ор, но еще и калечная ворона, до этого упорно ковылявшая к Антону, будто врезалась в невидимую стену и, опав ворохом растрепанного рванья, замерла на месте. Впрочем, ее бельмастые глазки словно приклеились к Антону, и темные искры, то и дело проскакивавшие в них, становились все острее и нетерпеливее.
        Но Антон всего этого не видел. Повернув голову, он смотрел, как по аллее приближается довольно интересная гражданка. Он уже видел ее несколькими минутами ранее, когда проходила по тротуару с той стороны решетки. А увидев, запомнил - ведь там было на что посмотреть!
        Длинные ноги. Крепкие, даже, на его вкус, чуть более мускулистые, чем хотелось бы, они при каждом шаге смело разглаживали складки юбки. Бедра тоже могли бы быть не так широки и покачиваться при ходьбе не столь вольно. Талия… Для таких бедер узковата. Грудь… И здесь некоторый перебор: крупная, слегка уставшая от собственной тяжести, она ритмично подрагивала под полосатой тканью блузы. Лицо… Принадлежи оно статуе, дотошный критик заявил бы, что ее создатель, то ли охладев, то ли увлекшись новым творением, чуть схалтурил под конец работы: нос слишком вздернут, крупной лепки; скулы чуть шире, чем требовали пропорции; губы цвета зрелой вишни и такие же налитые; волосы же…
        О! Таких роскошных волос еще стоило поискать! Разметавшись вольной гривой, в лучах предзакатного солнца они горели темным огнем.
        В общем, весь ее образ требовал доработки - чуть убавить тут, чуть добавить там, немного сгладить здесь… Однако, несмотря на этот перебор во всем, а может, благодаря именно ему, взгляд Антона, противясь воле, словно приклеился к женщине, подходившей все ближе…
        Готовый подняться и устремиться следом, он подобрал под себя ноги, чуть наклонился, но женщина внезапно сбилась с шага и по крутой дуге направилась к лавочке, на которой он расположился, также резко, едва на него не упав, остановилась, губы-вишни приоткрылись…
        - Позволите?
        Глаза, темно-зеленые, чуть раскосые, слегка навыкате, обрамленные густыми и длинными ресницами, выжидающе распахнуты, крупные зубы в волнении покусывают нижнюю губу.
        Антон, не ожидавший подобного поворота событий, чуть промедлил, потом ободряюще улыбнулся:
        - Да, конечно. Почему нет?
        Она легко крутнулась на каблуках и не глядя плюхнулась на скамейку. Причем, как отметил Антон, ее бедро, туго обтянутое юбкой, оказалось настолько близко, что же, чем то позволяли приличия.
        Какое-то время, отрешенно глядя перед собой, она молчала, потом порывисто, всем телом повернулась и…
        - Ты веришь в дружбу между мужчиной и женщиной?
        Антон, изрядный донжуан, уже понял: убарышни к нему некий интерес, - и ожидал чего угодно: от игривого «угостите даму папироской» до нейтральных «чудесных погод». Подобная же завязка беседы слегка огорошила. Но богатые навыки общения с противоположным полом, помноженные на отличную реакцию, сделали паузу почти неуловимой:
        - Нет. Уверен, что рано или поздно они станут любовниками.
        Незнакомка чуть напряженно усмехнулась:
        - Хм… Согласна. Тогда как ты назовешь того, кто с упорством ишака стоит на обратном?
        - Ну, тут два варианта: неисправимый идеалист или лжец, что рассчитывает на некую выгоду. Но, чтобы утверждать наверняка, неплохо бы свести знакомство с этим человеком.
        - О, уж я-то знакома с ним куда как хорошо, и, поверь мне, идеалист из него как из гов… Ну, в общем, ничем таким от него и не пахнет! А как бы и наоборот…
        - Ну, значит, врет. А в чем, собственно, дело?
        Задумчиво покусывая нижнюю губу, незнакомка разглядывала его без всякого стеснения. Антон внутренне усмехнулся - знал за собой умение нравиться женщинам: фигура завзятого физкультурника, открытое скуластое лицо, располагающая улыбка, доброжелательный прищур карих глаз и, самое-то главное, умение незаметно повернуть беседу в сторону, интересную именно данному собеседнику…
        - Вчера, среди смены, чувствую вдруг - сердце защемило, да так сильно, прям спасу нет. Ну, думаю, что-то дома неладно. Отпросилась, значит. Прихожу. А там этот кобелина с сучкой Алькой шуры-муры крутит. Ну, как крутит… С виду все вроде бы чинно… Стоят в разных углах, но прям видно, что только-только друг от друга отскочили. Морды красные и глаза воротят. Алька, выдра крашеная, сразу засуетилась этак по-подлому, пискнула что-то про соль и тут же потекла, змеюка, домой. Муженек тоже заблеял про «зашла за солью», «что сразу начинаешь?» и «вообще мы только друзья»… Подлюка хитрожопая!
        Рассказывая свою незамысловатую историю, женщина распалялась все больше, Антон же, слепив на лице участие, осуждающе покачивал головой и уже понимал, что перед ним легкая добыча. Опыта в подобных делах ему не занимать, так что не далее как завтра…
        Дамочка меж тем продолжала:
        - И ведь не первый раз ловлю его на горячем! Да и соседки уж все уши прожужжали! Извелась я с ним, с кобелем проклятым!
        Антон, давая выговориться, сочувственно молчал.
        Внезапно, без всякого перехода, женщина напустилась на него:
        - А ты-то? Тоже, небось, ходок изрядный? Тоже, поди, налево-направо шлындраешь?
        Вопрос не сказать чтоб застал врасплох, но, в расчете на продолжение отношений, ответить стоило грамотно.
        - Ну, это как сложится. Человек я холостой, не в четырех стенах же сидеть? Но так-то все зависит, насколько между нами все серьезно. Вот взять, скажем, когда в женатых ходил - ни разу не изменял! Потому что любил!
        Антон почти не лукавил: жене и правда не изменял, а то, что случалось до свадьбы, не считается.
        Слушая, женщина во все глаза глядела на собеседника. Наверное, пыталась угадать - врет или нет.
        Наконец протянула руку:
        - Зоя.
        Антон улыбнулся, представился, мягко принял теплую ладошку, несильно стиснул, но сразу не отпустил, а, вкладывая в это определенный смысл, придержал. Зоя явно прочла его посыл, лукаво улыбнулась и ответно сжала его руку.
        Горячая истома, зародившись внизу живота, разлилась по телу Антона, и он, как бы невзначай, закинул ногу на ногу. Брюки великодушно собрались складками и укрыли его возбуждение.
        - Зоя, а как насчет хорошей музыки послушать? Имею Шульженко, Утесова… Джазовый оркестр Цфасмана. Есть шикозные заграничные джаз-банды.
        - Ой, а Козин есть? За «Утро» прям все бы отдала!
        Антон усмехнулся двусмысленности такого заявления, глянул по сторонам и, понизив заговорщицки голос, пообещал:
        - Ну, если прям все-все… Думаю, и Козина найдем.
        Затем поднялся, шутливо скрутил руку кренделем. Зоя крепко за нее ухватилась, рывком встала, и они направились к прорехе в решетке.
        Увлеченные беседой и друг другом, они не обратили внимания, что за их спиной разыгралась странная картина: все воробьи разом, словно по команде, ринулись вниз. Их маленькие клювы и когти метили в ворону. Первые удары та приняла безучастно, но вскоре до ее затуманенного мозга дошло: убивают! - и она тяжко заворочалась, завертела крупной своей головой.
        Будь тому свидетель, решил бы, что птицы обезумели. Воробьи, расшвыривая по сторонам перья, пух, клочья шкуры и мяса, с неистовым остервенением рвали бедную ворону. И что самое странное, ни одна из сторон, ни атакующая, ни защищающаяся, не издавала ни звука.
        И еще одну странность отметил бы наблюдатель: ворона для защиты не использовала ни клюв, ни когти - из ее пасти выстреливало нечто слишком длинное и узкое для языка, влажно блестящее, игольчато-острое на конце. Причем орудие это казалось вполне действенным: вскоре несколько воробьев замерли без движения, а другие, хоть и не имея видимых признаков повреждений, судорожно трепыхались в стороне.
        Но, как бы то ни было, воробьи имели численный перевес и от вороны оставалось все меньше.
        Но предсказуемую развязку нарушило появление еще одного действующего лица.
        Сквозь решетку, со стороны проспекта, просочился огромный кот.
        Огромный, дикий, настоящий уличный разбойник. Абсолютно черный, весь в отметинах и шрамах, одно ухо надорвано.
        Пытаясь разобраться в происходящем, кот ненадолго замер, потом с громким мявом ринулся в гущу сражения. Как ни странно, но воробьи, только что бесстрашно атаковавшие ворону, с новым врагом связываться не стали, а, негодующе вопя, снялись с места сражения и вновь расселись на ближних деревьях.
        Кот, победно ворча, взялся пировать. Сожрав пару воробьев, принялся за ворону. Но тут случилась заминка. Птичья шея влажно хрустнула, но голова, как ей было бы должно, не отделилась от растерзанной тушки. Сопротивляясь неизбежному, возле друг друга их удерживала толстая темно-зеленая нить. Судя по тому, сколько у здоровенного котяры ушло сил и времени, чтобы справиться с ней, нить оказалась довольно прочной. Наконец она лопнула ровно посредине. Одна ее половина мгновенно втянулась в воронью голову, вторая - в тушку. Кот, довольно урча и подрагивая хвостом, захрустел добычей. Вскоре наступил черед остального, но тут черный бандит повел себя довольно странно. Вместо продолжения пиршества, он сначала надолго замер, потом его хвост, до этого стоявший дыбом, закрутился немыслимым образом, и кот начал яростно чесать задней лапой за ухом. Причем взялся он за это, не устроив зад на земле, а, против кошачьих повадок, стоя!
        Но самым странным, а скорее - страшным, стало то, что чесался он, не втянув когтей, так что во все стороны летели кусочки мяса и шерсти. Мелкие алые брызги орошали пожухлую траву. Обнажилась розовая, в потеках крови, кость, по щеке потекли остатки глаза, но зверь, словно не чувствуя боли, продолжал сдирать с себя плоть. А хвост тем временем жил и вовсе отдельной жизнью: бескостно изгибался, скручивался в причудливые узлы и петли, змеей струился по земле, явно намереваясь сбежать от ставшего вдруг странным хозяина. Вскоре вся левая половина его головы лишилась шкуры, от уха остался жалкий обрывок, вытекший глаз смешался с ошметками мышц и кожи.
        Наконец, видимо удовлетворенный результатом, он встряхнулся и вернулся к останкам вороны…
        Воробьи разом, словно по команде, сорвались вниз…
        Гортанные всхлипы, пот на горячей коже, крепкое и в то же время отзывчивое женское тело в его объятиях…
        Зоя оказалась страстной, умелой и ненасытной любовницей.
        Антон, уже изрядно уставший, чувствовал некоторое беспокойство - в последний раз он довел дело до конца чисто на мужском самолюбии. И если не дать себе отдыха - запросто может выйти конфуз.
        Сейчас Зоя лежала на животе и вроде спала. Антон скользнул равнодушным взглядом по едва видимым в темноте ягодицам, гладким и упругим, тяжело вздохнул и медленно, боясь разбудить новый вулкан страсти, повернулся на бок. Веки его сонно смежились…
        - Ах, Тошка! Ах, подлец! Ты что же творишь?!
        Лицо отца, обычно добродушное, улыбчивое, искажено гневом, брови насуплены, в руках ремень, глаза мечут молнии.
        Антон замер, рука потянулась к затылку - почесать…
        Хоть убей, но никакой проказы за собой не вспоминалось. Да и возраст давно не тот, когда ремнем воспитывают. Поэтому возмущение вышло неподдельным:
        - Батя, ты сдурел? Ты того… Ремень-то положь. Мне ж не пять лет.
        Взгляд отца потускнел, пополз вниз, медленно одолел всю долгую Антонову фигуру, несколько шагов пола между ними, зацепился за узловатые ладони, сжимавшие потертую кожаную ленту…
        - Сынок…
        Теперь голос отца звучал глухо, словно из-под земли. Всегда смуглое лицо понемногу одевалось мертвенной бледностью.
        - Ты уж поберегись… А то мы… Чую… Против нее… Не сдюжим…
        Отец говорил все медленнее, слова падали тяжелыми сырыми комьями. Под конец он и вовсе стоял боком, почти спиной, смотрел исподлобья, виновато-устало, словно прощаясь. Еще миг - и шагнет прочь, в сгустившийся у стены сумрак. На этот раз навсегда…
        Антон вдруг вспомнил. Сердце заколотилось пойманной птицей, во рту разом пересохло…
        - Батя… - Слова давались с великим трудом. - Родненький… Ты же помер…
        Отец тяжело повернулся, как-то разом стал выше и шире, навис над Антоном, глаза его выпучились, нос сплющился и раздался вширь, челюсти выперли далеко вперед, лицо покрылось коростой, что спустя миг стала крупной чешуей. Из безгубого рта пахнуло разворошенной землей и вырвалось свистящее шипение:
        - Берегиссссс…
        Антон сидел на сбитых простынях и слепо таращился в темноту. Вынырнув из страшного сна, он тем не менее не избавился от последнего, что там было: шипение продолжало терзать слух. Правда оно звучало теперь намного ниже тоном, уже мало походило на змеиное, и в него вплеталось бубнение невнятных голосов. Слов было не разобрать, но в них чувствовалась одновременно и угроза, и мольба неведомым богам.
        Спустя время Антон настолько вернулся в реальность, что наконец-то понял: звук доносится слева, из угла, где стоял радиоприемник. В кромешной тьме, вытянув вперед руки, торопливо зашлепал босыми ногами по остывшему полу. На ощупь добравшись до стола, по памяти сунулся к приемнику - закрутить звук. Но того на привычном месте почему-то не оказалось. Продолжая шарить руками в темноте, Антон наконец коснулся лакированного корпуса. Повел рукой вправо - к регулятору громкости…
        И в тот же миг почувствовал, что приемник от него отодвинулся. Все еще под впечатлением от недавнего кошмара, Антон отпрянул, зябко передернул плечами и, напряженно слушая темноту, замер. Оглушительный треск буквально подбросил Антона вверх, и он одним прыжком оказался у двери. Яркий свет лампы ударил по глазам, заставил на миг зажмуриться. Антон готов был поклясться, что, перед тем как глаза его закрылись, ему померещилось какое-то движение в углу, в котором стоял злосчастный приемник. Что-то похожее на змею втянулось в густую тень, отбрасываемую столом.
        Время шло, а Антон продолжал пребывать в нерешительности: проверить увиденное, конечно, стоило, но вдруг ему не показалось и там в самом деле змея?
        Внезапно он вспомнил о Зое и обернулся.
        Та, руками подтянув колени к подбородку, сидела на сбитых простынях. Во взгляде довольно разнообразные чувства: недоумение, насмешка, укор…
        - Что, радио разгрохал?
        Антон, понимая, что выглядит не лучшим образом, смущенно хмыкнул, поскреб затылок, снова посмотрел в злосчастный угол и, плохо справляясь с дрожью в голосе, буркнул:
        - Да, чертова музыка… Сама собой включилась…
        Долго думал: говорить - не говорить, - но потом мысленно махнул рукой и, не глядя на Зою, осторожно подошел к ящику с инструментами, вытащил большой нож для мяса. Покрепче ухватившись за столешницу, напрягся и мощным рывком вытянул стол из угла.
        Пусто.
        Антон смущенно хмыкнул и, пожав плечами, направился к постели.
        Зоя насмешливо прищурилась:
        - А свет?
        Не желая выглядеть еще большим трусом в глазах женщины, Антон щелкнул выключателем. Торопливо дошел до кровати. Лег.
        Зоя пристроилась рядом, крепко обняла, прижалась всем телом так, словно боялась потерять даже каплю его тепла. Горячая ладошка поползла по груди, вниз по животу…
        Антон снова почувствовал желание и подался навстречу…
        Хорошо, что он не видел в темноте, иначе немало удивился бы кривой ухмылке, что изогнула полные Зоины губы.
        Губы цвета спелой вишни…
        Бабье лето умирало.
        С ним, казалось, умирал и мир. Привычный мир, что окружал Антона долгие годы.
        Морось, висевшая в воздухе, оседала на стеклах, неторопливо собиралась в капли, что также неторопливо ползли вниз. Дорожки, проедаемые ими в пленке из сородичей, еще не решившихся повторить их судьбу, представлялись Антону чем-то ненужным и инородным в этом бледном туманном мареве.
        Прижавшись лбом к стеклу, он стоял у окна и смотрел на шелудивого пса, что в погоне за собственным хвостом бешено крутился на месте. Что-то в этой гонке смущало. Механическая монотонность и бесконечность кружения наводили на мысль, что бедная шавка спятила.
        Антон манкировал - сказавшись больным, не вышел на работу. Хотя, если говорить по правде, не сильно соврал: непроходящая тяжесть в голове, слабость в мышцах, ломота в суставах, сосущая пустота за грудиной… Его постоянно мутило, вид еды вызывал отвращение. Он сильно похудел, и одежда теперь висела на нем как на вешалке.
        А вчера, впервые за долгие годы, он пропустил тренировку. Без какой-либо на то причины!
        Еще постоянно клонило в сон. Даже на работе он то и дело ловил себя на том, что ищет укромный уголок - хоть сидя, но проваливаться туда, за грань реальности. Благо что управляющий еще не вернулся из центра, поэтому Антон просто болтался в гараже и особых проблем с тем, чтобы незаметно прикорнуть, не было.
        Антон точно знал - сны ему снятся яркие, детальные и очень реалистичные, но по пробуждении виденное в них мгновенно забывалось, оставалось лишь навязчивое чувство тоски и тревоги. Все попытки вспомнить, что же он все-таки видел, оканчивались неудачей, хотя в нем жила уверенность: стоит лишь сделать над собой небольшое усилие, и все встанет на свои места. Но муть в голове не давала ясно мыслить и он впадал во все большую прострацию.
        Он понимал, что все происходящее с ним как-то связано с Зоей и что им нужно расстаться, но, против всех доводов рассудка, к ней влекло. Влекло неудержимо, до болезненного щемления в груди…
        А вчера и вовсе произошло не пойми что.
        Разбудило чувство, что кто-то гладит его по голове.
        Вынырнув из сна, он о прикосновении не забыл, но подумал на Зою, что снова ночевала у него. Но, повернувшись к ней, увидел лишь спину и затылок. А сопение спящего человека не оставило сомнений - не она. Но прикосновение было настолько реальным, что уверенность в том, что оно ему не приснилось, казалась железной.
        В расстроенных чувствах, стараясь не потревожить Зою, он встал, прошел к окну и, глядя в бездонное небо, принялся размышлять о том, что стало происходить с ним после знакомства с этой странной рыжей женщиной.
        Внезапно до него дошло: уже какое-то время он занят тем, что прислушивается к происходящему за спиной.
        Шорохи, похожие на очень тихое шарканье шагов. Невнятный шепот. Низкое, почти за гранью слышимости, гудение.
        В этот миг сбоку, самым краем глаза он увидел смутное движение и застыл, скованный приступом невыносимой паники. В ужасе зажмурившись, он почувствовал на затылке дуновение ветра, похожее на то, как если б его обдало чье-то близкое дыхание.
        Боясь пошевельнуться, он неумело просил неведомо у кого: «Забери все, что хочешь! Забери Зою! Только оставь жить! Я еще не готов умереть!»
        Сколько длился этот кошмар, Антон не знал. Ни времени, ни реальности больше не существовало. Лишь холод надвигающегося небытия…
        И вдруг он услышал: негромко скрипнула дверь, - и понял: все кончилось, позади никого нет.
        Но еще долго он стоял без движения, а по щекам текли благодарные слезы.
        Наконец, решившись двинуться с места, он обернулся и увидел Зою, мирно спящую на кровати…
        Даже сейчас, при воспоминаниях о панике, об ужасе, что сковал его в те страшные мгновения, Антон виновато сутулился и кривил губы.
        Неожиданное дребезжание телефона вырвало из ступора. Очнувшись, Антон увидел: дворняга все еще гоняется за своим хвостом. В голове мелькнуло: «Да ты и сам не лучше - точно так же пытаешься ухватить что-то неуловимое». Кивнув мыслям, он отвернулся от унылого вида за окном и пошел отвечать.
        - Копытин? - Голос завгара звучал неприлично свежо и жизнерадостно.
        - Я, Николай Трофимыч.
        - Слушай, Антон, я знаю, ты захворал, но дело срочное: товарищ Каратыгин сегодня возвращается, а все в разъездах. Ты как? Пособишь родному коллективу?
        Антон оживился:
        - Да какой разговор, Николай Трофимыч?! Уже собираюсь, не дольше чем через полчаса буду.
        Радость завгара была неподдельной:
        - Здорово! Машина уже готова, так что давай скорой ногой лети сюда и прям тут же рви на аэровокзал!
        Антон, не медля ни минуты, оделся и выскочил за дверь.
        Вызов на работу спас его от мерзкого зрелища: безумный пес, сложившись чуть не вдвое, догнал свой хвост и, дернув башкой, оторвал почти у самого корня. Словно не чувствуя боли, давясь и роняя куски, тут же принялся жадно его жрать. Из оставшегося огрызка не упало ни капли крови, лишь на миг выстрелила толстая темно-зеленая нить и тут же втянулась обратно.
        - С прибытием, Палосич! Как съездили? Как дорога?
        За начальство Антон переживал неподдельно - Павел Осипович Каратыгин, в прошлом красный комдив, а ныне управляющий трестом Межкрайсвязьстрой, в свое время сделал для него слишком много. Такое не забывается.
        Павел Осипович затуманился взглядом, нервно дернул щекой. Видимо, поездка выдалась не самой простой. Немного промедлив, он махнул рукой и перевел разговор на другое:
        - Что-то ты, Тошка, неважно выглядишь. Бледный, исхудал весь. Не заболел ли?
        Антон пожал плечами:
        - Да ерунда! На мне, как на собаке…
        И в тот же миг перед глазами пронеслось видение: облезлая дворняга бешено кружится в погоне за собственным хвостом. Отгоняя его, Антон мотнул головой и открыл переднюю пассажирскую дверь. Однако, против обыкновения, Каратыгин указал на заднюю:
        - Надо кой-какие бумаги просмотреть.
        Антон удивления не выказал: начальству виднее.
        Павел Осипович, расположившись на диване, скомандовал:
        - Гони сейчас в центролаб на Профсоюзной. Оттуда - в управу.
        - А как же домой, отдохнуть с дороги?
        Павел Осипович лишь криво усмехнулся:
        - На том свете отдохнем.
        Пока ехали, Антон в зеркало посматривал на управляющего. Каратыгин и до отъезда не выглядел молодцом: рыхлая сероватая кожа, дряблые брыли, вислый нос в красных прожилках, тяжелые, набрякшие веки… Однако теперь все эти приметы увядания стали куда как резче. Словно с момента его отъезда прошло не несколько дней, а несколько месяцев, а то и лет. Да еще и в глазах появилось что-то новое, словно глубоко-глубоко, на самом донышке, поселилось тревожное ожидание. Видать, произошло за это время что-то, что никак не способствовало душевному равновесию.
        Лишь бы не сняли, а то времена нынче лихие, простым отстранением от должности редко отделываются.
        Вскоре прибыли по указанному Павлом Осиповичем адресу, и тот исчез за обшарпанной дверью, рядом с которой висела табличка «ЦентрЛабСвязи».
        Антон это место знал - не раз подвозил сюда Павла Осиповича, но вовнутрь никогда не заходил.
        Да и что делать простому шоферу среди высоколобых умников, то и дело сыплющих заумными словечками.
        Чтобы скрасить ожидание, Антон достал из бардачка потрепанную книжицу, повествующую о несчастном пареньке, что должен был помереть еще в детстве, но силой гения одного заграничного ученого стал человеком-рыбой и смог жить в океане. Вскоре, однако, Антон поймал себя на том, что бездумно скользит взглядом по буквам, и отложил книгу в сторону. Не придумав других занятий, принялся наблюдать за жизнью небольшой и практически безлюдной улочки. Взгляд его то и дело возвращался к распивочной, что расположилась наискосок от лаборатории. Нет, о выпивке он не думал, просто то было единственное место, где теплилось хоть какое-то подобие жизни.
        Время шло, Каратыгин как в воду канул, и Антон, устав от скуки, вышел размять ноги.
        Улица пустовала, и единственным живым существом на ней оставалась кляча, впряженная в бочку с водой. Понурив голову, вот уже четверть часа она томилась у коновязи рядом с питейным.
        Антон почувствовал, что его опять клонит в сон, и, вздохнув, потряс головой. Ненадолго стало полегче. Однако вскоре глаза опять закрылись, и он, решив, что большой беды не будет, если Палосич найдет его придремавшим, потянулся к ручке. Но странный звук помешал завершить задуманное. Пришел он со стороны распивочной.
        Антон повернулся как раз в момент, когда кляча снова издала булькающий хрип, а ее челюсти заходили из стороны в сторону. Вдруг, с влажным чавканьем, они лопнули вдоль морды - ото лба, между ноздрей, поперек сомкнутых губ и дальше, до напряженного в безмолвном стоне горла. Чудовищная пасть, похожая на огромный четырехлепестковый цветок, распахнулась. В ней вместо зубов в беспорядке торчали безобразные зазубренные шипы. Вместо языка, закрыв собой все горло, хаотично сплетался-расплетался клубок коротких отростков, похожих на перебитого лопатой дождевого червя.
        Ужас буквально парализовал Антона. Кровь, забирая остатки слабого румянца, отхлынула ото щек, пальцы побелели на дверной ручке. Глаза полезли из орбит, волосы под кепкой шевельнулись, а сердце, сдавленное ужасом, замерло на долгое-долгое мгновение…
        В этот миг из питейного вышел водовоз. Благодушно крякнув, он напялил картуз, из-под треснувшего козырька прищурился на солнце, довольно тряхнул головой и, внимательно глядя под нетвердые ноги, направился к повозке.
        Антон, желая предупредить зреющее несчастье, напряг все силы, но вместо крика на губах вязкой пеной запузырилось мычание, глухое и маловразумительное.
        Водовоз, занятый удержанием равновесия, не замечал страшных перемен в своей кляче. Подойдя к ней, он почмокал губами, благодушно осклабился: «У-у-у, стерва», - и похлопал по напряженной холке. В тот же миг шея чудовища бескостно изогнулась, и страшные жевала с хрустом сомкнулись на голове бедолаги. Во все стороны брызнула кровь, алые ручейки потекли по морде, по шее, по груди жуткого зверя.
        Водовоз глухо вскрикнул. Недоумение, боль, ярость на глупую скотину сплелись в этом вопле. Ударив обеими руками в лошадиное плечо, он рванулся, но освободиться так и не сумел. Тогда он поднял руки, ухватился за челюсти, но ладони, угодившие на клинки шипов, отполовинило точно посредине, а из обрубков хлынули новые потоки крови. Несколько пальцев упали в пыль.
        Мышцы на чудовищной морде напряглись, челюсти под хруст костей обхватили голову водовоза еще плотнее. Тварь по-собачьи дернул башкой, и обезглавленное тело, заливая все вокруг кровью, кулем плюхнулось на мостовую.
        Неимоверным напряжением всех сил одолев оцепенение, Антон очень медленно открыл дверцу машины, с трудом забрался вовнутрь, выжал сцепление и повернул ключ. Стартер сипло закряхтел, однако двигатель молчал. Вторая попытка… И опять безуспешно.
        Пересилив страх, Антон поднял взгляд и увидел, что лошадь флегматично дожевывает остатки водовозовой головы. Глаза ее, пугающе пустые, оценивающе вперились в Антона.
        А двигатель все никак не хотел заводиться.
        Терзая стартер, Антон увидел: жуткая кляча, мерно работая челюстями, переступила копытами, судорожно встряхнулась и пошла в его сторону. Недоуздок натянулся, уродливую башку повело назад. Лошадь, словно отмахиваясь от гнуса, дернула головой, губы лопнули под напором удил, но железо уперлось в кость и спустя миг ремень порвался. Мерзкая скотина фыркнула и, мерно цокая подковами, продолжила неторопливо надвигаться на Антона.
        Антон снова повернул ключ…
        И двигатель ожил! Машина, наконец-то выказав готовность двигаться, мелко задрожала!
        В этот момент в дверях лаборатории показался Каратыгин. Антон, не спуская глаз с приближающейся твари, торопливо распахнул дверь и, едва дождавшись, когда управляющий сядет в машину, рванул с места.
        В первый миг Антон хотел ударить чудовище мощным бампером, но здравая мысль, что машина может опять заглохнуть, заставила крутнуть баранку влево, и твердый край бампера промелькнул в полуметре от лошадиной ноги.
        Павел Осипович недовольно проворчал:
        - На пожар гонишь?
        Антон, все еще не отошедший от увиденного, долго молчал, потом выдавил:
        - Павел Осипович… Там… лошадь…
        Каратыгин, удивленный полным обращением и странно звучащим голосом Антона, вскинул голову.
        Антон, под внимательным взглядом начальства, словно перед прыжком в воду, набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:
        - Там лошадь водовоза сожрала.
        Павел Осипович крякнул, но не удивленно, а скорее с досадой. Помолчав, спросил:
        - Кто-то еще там был? Кто-то еще это видел?
        Теперь настала очередь удивиться Антону:
        - Так вы знаете?
        Каратыгин потер переносицу, подумал немного, но все же ответил:
        - Ну, не именно про эту лошадь…
        Антон ударил по тормозам и безголосо крикнул:
        - Палосич, да что ж это?!.
        Тот остановил знаком:
        - Ты, паря, нишкни! Не время щас голосить… Тут это…
        Павел Осипович надолго умолк, отрешенно глядя на дорогу, на ощупь достал портсигар, закурил. Антон молчал. Понимал, вот именно сейчас произойдет что-то важное, настолько важное, что сродни… Тут его воображение пасовало, но все равно он понимал, что еще немного - и начальник скажет такое, после чего «хоть ложись, да помирай».
        Но Павел Осипович молчал. Курил и молчал.
        Длинный столбик позабытого пепла торчал из мундштука.
        Наконец, когда Антон потерял счет времени, он очнулся, поймал взгляд Антона и начал:
        - В общем, Тошка, дело - швах! Думаешь, чего нас вызывали? Да вот за такими «лошадьми» ивызывали. Не только здесь, а и по всей стране… - Он запнулся, но тут же продолжил: - Да что там манерничать! Скажу как есть… По всей стране такая же дерьмовая петрушка происходит! Да не один-два случая, которые и замолчать бы можно, а сотни, тысячи, если не десятки тысяч! И это еще, учти, не каждый видок в органы идет - психическим прослыть желающих не густо… Ты ж вон тоже про свою лошадь-людоеда не сильно рвался рассказать…
        Антон кивнул: ему стоило немалых сил рассказать о жутком происшествии, да и осмелился лишь потому, что Павел Осипович чуть ли не отец родной.
        Тот тем временем продолжал:
        - И идут нынче все наши антипоповские агитки коту под хвост. Да и как им не пойти, если то тут, то там происходит такое, чего раньше и в страшном сне не виделось… Скажем, под Воронежем куры трех быков, десяток собак и двух пьяных сожрали… В Харькове голуби на прохожих напали, нескольких в клочья изодрали. Так потом те, кого не совсем на куски разнесли, встали и на других граждан кидаться начали. Милиция применила по ним оружие и всех, на ком отметины нашли, заперли в карантин. Вот только, судя по сводкам, не всех отловили… В Тамбове целый барак пустым обнаружили. Говорят - кошки… И такие вести отовсюду.
        Не прекращая рассказ, Каратыгин снова закурил. Его руки заметно потряхивало.
        - Всякие сектанты активность проявляют. Скопцы вон из каких-то дыр полезли… Другие… Много новых появилось. На площадях пророчествуют. Конец света да приход темных времен объявляют. Церквы жгут. Все это пока больше по медвежьим углам, но этой плесени только волю дай - везде расползется. Участились случаи сумасшествий. Причем буйных: люди накладывают руки на себя, на родных и близких. Не щадят ни стариков, ни детей. Сыновья режут матерей, деды травят внуков…
        Антон, под впечатлением от рассказа, внимательно смотрел на прохожих. Глаза сами собой искали признаки тех ужасов, о которых только что услышал.
        - А еще началась настоящая эпидемия «выпитых». В разных местах находят мертвых. Люди с виду не тронуты, но выглядят древними стариками. Хотя те, что их опознавали, видели их молодыми и здоровыми всего-то за несколько дней до того. И, что самое странное, происходит это лишь с парнями. Ни зрелые мужики, ни женский пол в сводках по таким происшествиям не проходят…
        Каратыгин вдруг умолк, чуть сдвинулся и, пристально глядя на Антона, левую руку положил на ручку двери, правую - за отворот пальто. Антон движения не заметил. Отрешенно глядя в зеркало заднего вида, он примеривал рассказ о «выпитых» на себя и Зою. Выходило довольно похоже.
        Внезапно сдавило сердце. В затылке кольнуло, словно вбили гвоздь. В ушах раздался хлопок. Мир перед глазами поплыл, начал тускнеть…
        Очнулся Антон от резкого запаха.
        Нашатырь… - отрешенно подумал он и открыл глаза.
        Нисколько не удивившись, встретил взгляд Павла Осиповича. В нем читались облегчение и гаснущие остатки тревоги.
        - За… что?..
        Слова давались не просто, и Антон решил беречь силы.
        - За то, - передразнил Павел Осипович, по-отечески тепло усмехнулся и пояснил: - Скажи спасибо, что я догадался, да и товарищи из Москвы снабдили кой-какими игрушками. Теперь жить будешь.
        Покачав тяжелой головой, добавил:
        - Вот скажи кто еще пару недель назад, что мне, коммунисту с шестнадцатого года, красному командиру и атеисту, придется бесов из людей изгонять - рассмеялся бы в лицо да карету «Скорой помощи» из психиатрической вызвал. А теперь вон как все обернулось. Ну, пришел в себя? Можешь рассказать, как в это вляпался?
        Антон прислушался к себе. Муть из головы ушла, исчезла сосущая пустота за грудиной, суставы еще крутило, но тоже понемногу отпускало.
        Начав со знакомства в сквере, Антон рассказал обо всем, что произошло до сегодняшнего дня.
        Павел Осипович слушал внимательно, кивал своим мыслям, одну за одной курил папиросы. Когда Антон иссяк, он долго молчал, потом вынул из внутреннего кармана пальто странную вещицу. Хитрое переплетение желтых и серебристых нитей, размером в пол-ладони, заключенное в пятиконечную звезду. В центре узора серп и молот, искаженные почти до неузнаваемости. Все это пришпилено к полированной деревянной плашке.
        - Вот. Держи. Сейчас поедем к чекистам, пусть ловят твою пассию. Не забоишься нам помочь?
        Антон принял почти невесомую штуковину. Первые секунды ладони ощутимо покалывало, но вскоре неприятные ощущения прошли и появилось чувство защищенности.
        - Что это?
        - Амулет. От таких вот… Сосух.
        - А как же вы?
        - Ты, Тошка, в другой раз внимательней слушай. Сказано же: только молодых пьют.
        Стук в дверь ударил по нервам. Сердце вторило ему тревожной дробью.
        - Входи! - Голос не слушался Антона, в нем явно читалось напряжение.
        Зоя впорхнула в комнату, захлопнула за собой дверь и повернулась. Сделала шаг к Антону и словно натолкнулась на невидимую стену. Улыбка погасла, ее сменило плохо скрываемое раздражение. Уголки губ зло опустились, и Зоя сквозь зубы прошипела:
        - Что это?
        Вместо ответа Антон поднял перед собой амулет. В другой руке - мощный «тэтэ», выданный чекистами.
        Женщина взвыла.
        Сквозь низкое рычание прорвалось:
        - О, Великая Мать Шаб-Ниггурат! Темная Коза с тысячью отпрысков! Взываю к тебе!..
        Облик ее начал меняться. С треском разорвав юбку, вздулся живот. Поползла по швам блузка, полосами съехала с обвисших до пупка дряблыми мешками грудей. Кожа по всему телу пошла складками, словно ее сняли с кого-то чуть не вдвое большего, резко пошла трупной синевой…
        Антон попятился и, не дожидаясь дальнейших превращений, поднял пистолет.

* * *
        Временами у меня складывается ощущение, что я начинаю забывать, как меня зовут. Вот и эти заметки я пока не стал никак подписывать, собственное имя выглядит надуманным и ненужным перед всем, что творится вокруг. Раньше хотя бы приходил приставленный ко мне младший архивист, уважительно произносил неудобную русскую фамилию.
        Но в последнее время я его почти не вижу. Да и сам все реже выхожу за порог кабинета. В хранилище лучше записываться на ночь, когда никого нет, а кафе и другими университетскими службами я почти не пользуюсь, нет времени. Если дело увлекает, начисто забываешь об удобствах и естестве. Мои же многочисленные респонденты по-прежнему обращаются «дорогой сэр» иникак иначе. Как будто я - такой же безымянный и безликий, как один из тех, кто пришел в наш мир и остался в нем навсегда.
        Я слышал о Независимой Сибири еще в детстве, невероятную и пугающую историю о рядовом бойце, что волею Древних стал сердцем изменений в этой негостеприимной земле. Он получил великую силу, великую власть - и великое же проклятие.
        Где сейчас тот красноармеец, точка приложения эзотерических сил большевиков, нацистов и северных шаманов? Кто знает… В Независимую Сибирь почти не пускают посторонних, прекрасный оазис в вечной мерзлоте бдительно охраняет свои секреты.
        Но теперь у меня есть письмо оттуда. Кое-что я понял, не все, конечно, лишь отдельные мазки, детали, но и этого достаточно. Как оказалось, сердце Сибири совсем не образ и не фигура речи, а пугающая реальность.
        Опаляющий жар крайнего Севера
        Олег Кожин
        Мы в сотню солнц мартенами
        Воспламеним Сибирь…
        Владимир Маяковский
        Буферная зона Большого Норильска встречала приезжих пальмами. Дощатые кадки с толстыми волосатыми стволами торчали на каждом углу. Приветливо журчал выложенный галькой декоративный фонтан. Повсюду сновал обслуживающий персонал: мужчины в рубашках с коротким рукавом, заправленных в парусиновые брюки, и девушки в юбках и легких белых блузах. Ни дать ни взять вокзал курортного города: Сочи или, может быть, Адлера. Лишь горделиво проходящие мимо пилоты, экипированные плотными кожаными комбинезонами да мохнатыми унтами, не давали забыть, что ты отрезан от Материка незримой линией Полярного круга.
        В который раз уже Роберт недоверчиво обернулся. Ополоумевшая пурга яростно перемешивала тонны снега, с ненавистью швыряя мелкую льдистую шрапнель в прозрачные панели буферной зоны. Коптя приземистое небо черными выхлопами, по стоянке аэросаней рыскали шнекороторы, безуспешно пытаясь расчистить подъездные дорожки. Казалось, протяни руку, и проткнешь вытянутое отражение высокого кучерявого юноши с орлиным носом и голубыми глазами. Сквозь тонкое стекло зачерпнешь полную пригоршню обжигающей белизны. Вот только «стекло» это не то что палец - не всякая бомба возьмет! Сбылась мечта фантастов - город вечного лета на Крайнем Севере. Большой Норильск, столица Независимой Сибири. Около ста тысяч квадратных метров дорог, домов, скверов, площадей, пляжей и стадионов, накрытых прочнейшим куполом, над технологией которого до сих пор бьются лучшие умы Человечества. И это только на поверхности!
        Роберт промокнул взмокший лоб платком. Длиннополую овчинную дубленку он уже снял, но продолжал париться в свитере грубой вязки. Кроме майки, под свитером ничего не было, а переодеваться на глазах у персонала не хотелось. Валентин Георгиевич Гриднев, шеф-редактор «Московских ведомостей» иначальник Роберта, отсылая сотрудника на край света, напутствовал брать два комплекта одежды. Вот только не предупредил, что переодеться захочется уже в «предбаннике». В аэросанях, защищенных от ветра одним лишь лобовым стеклом, на которых Роберта, вместе с другими приезжими, доставили из аэропорта Алыкель, в дубленке и ушастой меховой шапке было не очень-то жарко. Зато сейчас, спустя полчаса бумажной волокиты, Роберт на собственной шкуре ощущал, какой горячий прием может оказать иностранцам погруженное в непроглядный мрак полярной ночи Заполярье.
        - Гражданин Зареченский?
        Бесцветный голос, раздавшийся за спиной, спрашивал лишь для проформы. Он точно знал, к кому обращается. Девушка за стойкой регистрации тут же сунула Роберту документы, обаятельно улыбнулась и выставила на столешницу табличку «Технический перерыв». Обмахиваясь кипой справок и удостоверений, Роберт обернулся.
        - Он самый. Можно просто Роберт. И можно на «ты».
        - Полковник Мартынов, - отрекомендовался подошедший. - Можно Игнат Федорович. Можно - товарищ полковник.
        Внешность полковника оказалась под стать голосу, такая же блеклая и невыразительная. Он был из породы тех незапоминающихся людей, что словно родились для работы в спецслужбах. Обширная лысина, неряшливые усы, узкие плечи, пыльные туфли, недорогой серый костюм - чем не бухгалтер, или учитель математики? Только значок в виде крысы, приколотый к лацкану, выдавал сущность Мартынова.
        - Рекомендую поторапливаться, - на ходу вещал полковник. - Вы и так уже порядочно отстали от группы. Экскурсию по нижним ярусам придется пропустить.
        - Я не виноват, - поспешил оправдаться Роберт, подстраиваясь под широкий шаг. - У вас аэропорт почти неделю самолеты не принимал… Я в Снежногорске почти трое суток просидел и сутки в Хатанге!
        - Февраль, сезон «черной пурги», - пожал плечами полковник. - Знали, куда собираетесь. Могли бы заранее билетами озаботиться. Как-никак мы не каждый день к себе журналистов пускаем.
        «Скорее, не каждый год». Роберт с трудом удержался от язвительной реплики. Параноидальное отношение Независимой Сибири к журналистской братии давно стало притчей во языцех. Щедрое предложение поучаствовать в пресс-туре, внезапно поступившее во все крупнейшие информагентства Советского союза, аналогов не имело. Ходили слухи, что лидер Независимой Сибири взял курс на сближение с большим соседом, от которого в свое время, в буквальном смысле слова, откололся.
        - Меня в последний момент утвердили, - сказал Зареченский. И мстительно добавил: - Ваше начальство и утвердило, между прочим.
        Он вспомнил, как изумился, искренне и недоверчиво, когда Гриднев выложил на стол телеграмму с подтверждением кандидатуры. Которую, честно говоря, и предложили-то, просто чтобы выбор был. Никто из руководства «Московских ведомостей» не ожидал, что Комиссариат Независимой Сибири остановит свой выбор на зеленом корреспонденте, едва отработавшем полгода.
        - Ну, как бы там ни было, а пресс-туры по основным предприятиям тоже уже прошли, - не менее мстительно ответил Мартынов.
        - А… а я куда же? - упавшим голосом спросил Роберт. - Мне хоть что-то осталось?
        - Шахты, - коротко бросил полковник, через вращающиеся двери выходя на улицу.
        Обливаясь потом и ругаясь вполголоса, Зареченский двинулся следом, одной рукой придерживая неудобную сумку, а другой - скатанную дубленку. Выбравшись из «буфера», он по привычке сощурился, ожидая, что вот сейчас глаза резанет яркий солнечный свет. Но ничего не изменилось. Роберт словно перешел из комнаты в комнату. Запрокинув голову, он впервые изнутри взглянул на теряющиеся в вышине гигантские соты купола. Тысячами невидимых розоватых ламп размазалось солнце по всей его многокилометровой полусфере. Зареченский поймал себя на мысли, что, не поджимай время, неизвестно, сколько бы он простоял вот так: сзастывшей на лице маской деревенского дурачка, пялясь в искусственное небо.
        Прямо с порога Большой Норильск производил впечатление очень, очень, очень зажиточного города. Берущий начало от буферной зоны, к противоположному краю купола устремлялся широкий проспект имени Макара Смаги, теряющийся за недалеким горизонтом. В воздухе стоял людской гомон, из репродукторов вылетали слова нового шлягера:
        Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним
        И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарююю-ууу!!!
        Сегодня на оленях на Севере ездили, пожалуй, только закоренелые ортодоксы. Технологическая развитость и богатство Независимой Сибири давно уже вызывала острую изжогу у лидеров соседних государств. Дороги Большого Норильска полировали шины электромобилей, вмешивающихся в общую какофонию пронзительным писком клаксонов. Город красовался изящной лепниной, сверкал огромными, раскрытыми нараспашку окнами. С истинно южной разухабистостью здесь буйствовали экзотические деревья и цветы, а по брусчатке важно расхаживали жирные голуби. Коммунальники украшали город ко Дню повиновения: подметали дорожки, красили ограды, развешивали гирлянды и флаги, украшенные государственной символикой - вставшей на задние лапы черной крысой. Растянутый между двумя домами, над проспектом алел транспарант с городским девизом: «Во имя жизни и прогресса!» Возле стоянки электромобилей мужчина с триммером подстригал заросший газон. Остро пахло травяным соком, и совсем не пахло бензином. Большой Норильск, бурлящий, клокочущий и переливающийся, напоминал неведомое колдовское зелье в перевернутом стеклянном котле.
        Следуя за неразговорчивым полковником, Зареченский ошалело вертел головой, с удивлением понимая, что нарядные улыбчивые люди страшной тоталитарной Сибири ничем не отличаются от москвичей. Те же двубортные вельветовые пиджаки у мужчин и широкополые шляпки у дам, и зеленый цвет в моде. Эти люди точно так же пили ситро и разливное пиво, болтали возле фонтанов, несли продукты в авоськах, тянули папиросы через тонкие мундштуки, смеялись, здоровались, торопились, и это было, пожалуй, даже удивительнее, чем накрывающий город купол.
        В электробусе Мартынов молча указал Зареченскому на единственное свободное сиденье в конце салона, а сам устроился за водителем. Не успел Роберт усесться, как машина тронулась и он повалился на свою соседку, некрасивую, но ухоженную блондинку лет сорока.
        - Простите, - неловко пробормотал он, сдвигаясь на самый край сиденья.
        - Ничего, ничего! - Женщина глядела на него с любопытством. - Значит, это из-за вас мы тут так долго торчим?
        - Да. Извините, что заставил ждать. - Роберт смутился еще сильнее, узнав в соседке известную колумнистку из «Правды».
        - Ну, такого красавчика можно и подождать, - игриво подмигнула та. - Я Иоланта. Иоланта Белых. Будете за знакомство?
        Унизанная замысловатыми золотыми кольцами рука протянула Зареченскому тонкую фляжку, обтянутую тисненой кожей. Тот благодарно кивнул, прикладываясь к горлышку. Не для того, чтобы скрепить знакомство, а чтобы хоть как-то встряхнуться и прийти в себя. Сделав глоток, Роберт закашлялся под ехидные смешки коллег. Во фляжке оказался едва разбавленный спирт.
        Надежды на подробную экскурсию по городу испарились так же быстро, как конденсат с поверхности норильского купола. Конечно, из окон электробуса было на что посмотреть… удалось увидеть даже легендарный Камень, на котором полтора десятка сильнейших шаманов отдали свои жизни, чтобы вернуть в наш мир подземного бога северян. Огромный, покрытый с одной стороны красным мхом, этот природный памятник красовался на фоне полукруглого здания Норильскпроекта, точь-в-точь как на культовых фотографиях. Лицевая часть Камня блестела гладким сколом, напоминающим, что вторая половинка по-прежнему находится в Диксоне, месте, где и зародилась Независимая Сибирь. Еще встречались удивительные архитектурные ансамбли и диковинные скульптуры, среди которых Роберту особенно запомнился монумент Первой Крысе - крупный черный грызун в мундире и очках-гоглах. Но на ходу, проездом, все это было не то и не так.
        Неспешный электробус сдал полномочия пассажирскому лифту. Тот в свою очередь доставил журналистов на самый нижний, шестой уровень города, где они пересели на пневмопоезд. Там, коротая время за бокалом виски со льдом, из разговоров коллег Зареченский узнал, что везут их за пределы купола, в загадочное Рудоуправление, стоящее на «Маяке», старейшем руднике страны. Под землей, когда за окнами замелькали гладкие округлые стены, скорость показалась Роберту запредельно фантастической. По-видимому, таковой она и была. Когда поезд плавно прибыл к месту назначения, лед все еще призывно позвякивал в бокале Зареченского.
        По прибытии Мартынов принялся делить подопечных на неравные группы. Четверых на «Таймырский» рудник, самый глубокий в Европе. Еще четверых - на передовик производства, «Заполярный». Сразу шесть корреспондентов и три фотографа отправились на «Рудник имени Макара Смаги», названный в честь духовного и светского лидера молодого государства. Группы в сопровождении подчиненных Мартынова (каждый в должности не ниже майора) пересаживались на закрытые вагонетки и отправлялись дальше. Постепенно на платформе Рудоуправления остался лишь плотный бородатый очкарик-фотограф (кажется, из «Труда»), светящаяся нездоровым весельем Иоланта Белых, да сам Роберт.
        - Мой генерал, я, конечно, ценю ваше общество… - Белых кокетливо изогнула брови. - Но, может, вы и мне дадите стройного мальчика-военного? Ну, для сопровождения?
        - Вас буду сопровождать лично я, - поморщился Мартынов. - Ехать никуда не придется. Мы с вами идем на «Маяк».
        Гулкими полутемными коридорами они проследовали в глубь Рудоуправления. В бессистемном нагромождении лестниц, переходов и галерей, без провожатого немудрено было заблудиться. Иногда на пути вырастал пост охраны, однако «крысиный» значок Мартынова работал как универсальный пропуск. В раздевалке у них изъяли все личные вещи, выдав взамен налобные фонари с тяжеленными громоздкими аккумуляторами, пластмассовые каски, кирзовые сапоги и серые робы на размер больше. Потом они шли следом за полковником, раскидывая дробное эхо по пустым коридорам, втискивались в лифт под шутки и смех ехавших на смену горняков и бесконечно долго спускались вниз, до девятисотого горизонта.
        Лязгая и дребезжа, лифт потянулся обратно наверх. Рабочие привычно побрели рассаживаться в узкие вагонетки, похожие на карнавальный детский поезд, только грязный и местами проржавевший. С громким щелчком сработала вспышка: бородатый фотограф сделал первый подземный кадр. Началась рутинная работа под километровой толщей земли, камня, льда и отработанной породы.
        - Мы с вами пойдем пешком, - под грохот тронувшегося состава возвестил Мартынов. - Здесь очень много мест, куда современной технике ход заказан, а посмотреть есть на что. Прошу отнестись к этому крайне серьезно: вы как-никак первые иностранные журналисты, которых допустили на «Маяк»…
        - Мой генерал, а для чего вам этот огромный пистолет? - Иоланта, умудрившаяся приталить даже бесформенную робу, игриво ткнула острым ноготком в ремень Мартынова.
        Роберт только сейчас обратил внимание, что, помимо аккумулятора, на поясе полковника болтается еще и устрашающего вида кобура.
        - Не берите в голову. Просто начальство о дорогих гостях печется, перестраховывается. - В кривой улыбке Мартынова отразилось все, что он думал о «дорогих гостях». - Разлом рядом, знаете ли. Бывает всякое… хоть и не часто.
        В памяти Роберта всплыли самые долгие полчаса его жизни - время, что легкомоторный самолет рейса Москва - Норильск провел над разодранным чревом Земли, именуемым Большим Сибирским Разломом. И вроде бы ничего страшного или необычного не произошло, но весь салон затих, прильнув к иллюминаторам, с тревогой вглядываясь в клубы розоватого тумана, поднимающиеся со дна титанической трещины. Один лишь раз на горизонте возникло какое-то движение, заставившее самолет резко изменить курс, но что это было: неведомая тварь, подобно рыбе вынырнувшая на поверхность, или просто обман зрения, - Роберт не знал. Да и знать не хотел.
        Невысокие своды «Маяка» оплетали перепутанные коммуникации - провода, трубы, вентиляционные короба. Подземелье оказалось настолько однообразным, что любая деталь, будь то трафарет на стене или смятая пачка из-под «Примы» под ногами, воспринималась как знаковая вешка. В бесконечных ответвлениях, развилках и поворотах потеряться было еще легче, чем в коридорах Рудоуправления. Зажатый со всех сторон маслянистой тьмой, свет фонарей казался болезненно-слабым. Он не резал темноту, а с чудовищным усилием проталкивался сквозь нее. Изредка мощная вспышка фотоаппарата освещала коридор на много метров вперед, но длилось это доли секунды, после чего разорванный мрак вновь сливался в единое чернильное пятно. Возле очередного «тройника» Мартынов остановился, поджидая отставшего фотографа. Вскоре тот нагнал их, запыхавшийся, но странно довольный. Пристроился под шаг, точно младенца баюкая на груди громоздкую камеру.
        - Скажите, товарищ Мартынов, - невинно осведомился он, - а у вас в шахтах дети работают?
        - Нет. А у вас? - Не дождавшись ответа, Мартынов ускорил шаг, отрываясь от группы.
        Фотограф, загадочно улыбаясь, подотстал, поравнявшись с коллегами.
        - Слыхала? - шепнул он Иоланте, но так, чтобы Роберт тоже услышал. - Не работают, говорит! Ну-ну! Я сейчас в соседнем тоннеле трех мальчишек сфотографировал. Случайно вспышкой высветил. Маленькие, лет двенадцати, наверное, судя по росту. Тощие, бледные! Меня увидели, и сразу деру! А этот хмырь мне, значит, не-а, не работают! Главное, чтобы пленку не отобрали, я им по приезде такое устрою! Уроды больные эти северяне, конечно…
        - Паша, уж чья бы корова мычала… - хмыкнула Белых. - У тебя жена с культистами шашни водит, а те с детьми вообще не церемонятся.
        - Это другое! - буркнул фотограф, но лезть с разговорами перестал.
        Тоннель вывел их в просторный зал с высоким сводчатым потолком. Здесь в рядок стояло четыре приземистых машины грязно-желтого цвета. Они напоминали сплющенные тракторы с широкими ковшами. Нахваливая погрузчики, Игнат Федорович вещал о техническом прорыве Независимой Сибири, о замкнутом цикле производства, о рекордных показателях. Вспышка фотоаппарата разливалась по стенам, отражалась от канареечных бортов. Иоланта принимала картинные позы возле машин, но обиженный фотограф этого как будто не замечал, предпочитая снимать Мартынова и Роберта.
        - Предлагаю сейчас перейти в местный музей. - Голос полковника впервые окрасился живыми оттенками: похоже, «местный музей» ему нравился. - Создан энтузиастами из числа рабочих. Множество экспонатов начала века: кирки, молотки, клинья, никакой автоматики! Настоящий гимн сибирскому упорству!
        Игнат Федорович тактично обошел тот факт, что проявлять «упорство» восновном приходилось от безысходности. После окончания Гражданской войны Смага согнал на рудники всех заключенных и военнопленных, количество которых регулярно пополнялось, пока Москва не оставила свои притязания, посчитав, что слишком уж дорогой ценой даются ей краткосрочные возвращения Сибири в состав Советов. Никто из журналистов не решился прервать лебединую песню полковника, который так увлекся, рассказывая о подвигах первых шахтеров, что даже начал размахивать руками.
        Так, вполуха слушая патетическую чепуху о легендарных проходчиках, бурильщиках и маркшейдерах, они миновали еще два зала, заставленных металлическими бочками и каким-то оборудованием. Когда посреди ничем не примечательного тоннеля словесный поток Мартынова внезапно оборвался, никто не понял, что происходит нечто незапланированное. Полковник замер, в долю секунды побелев как накрахмаленный воротничок. Отражаясь от сводов, по многокилометровому нутру «Маяка» пролетел громогласный раскатистый рык, сопровождаемый громким перестуком, точно полые черепа катились по коридору, ударяясь друг о друга и клацая зубами. Извилистые внутренности шахты заурчали, затряслись, будто пытаясь выблевать назойливую двуногую мелюзгу. Что-то оглушительно грохнуло, заскрежетало…
        - Ложись! - дурным голосом заорал Мартынов, накрывая собой Иоланту.
        Запоздало упав на пол, Роберт успел натянуть на лицо край робы. За его спиной фотограф Паша, вцепившись в камеру побелевшими пальцами, лихорадочно давил на спуск, выжигая подземную тьму вспышкой: раз, другой, третий. А потом все они исчезли в клубах непроглядной пыли, перекатывающихся и наползающих друг на друга точно свитое кольцами змеиное тело.
        - Почему он так долго? Может, что-то случилось? Он ведь не мог нас бросить?!
        Полковник Мартынов канул в глубине тоннеля, едва лишь стих угрожающий рокот обвала и осела пыль: ушел разведать обстановку. С тех пор согласно внутреннему хронометру Роберта прошло минут семь. По ощущениям Белых - Игнат Федорович отсутствовал не меньше двух часов. Припорошенная пылью Иоланта как-то вмиг растеряла весь столичный лоск, превратившись в заурядную немолодую тетку. Резко обозначились морщины вокруг рта и возле глаз, растрепанные волосы повисли лохмами. Даже голос стал по-старушечьи скрипучим. Белых кашляла, то и дело приникая к респиратору. Еще чаще она прикладывалась к заветной фляжке, которую, как оказалось, все же пронесла, в обход требований службы безопасности. В воздухе все еще летали пылинки, в свете налобников загораясь серебряными вспышками, превращая хмурое промышленное подземелье в сказочный грот. Если бы не ужас ситуации, это было бы даже красиво.
        - Это невыносимо! Роберт, вы же мужчина! Сходите за ним!
        Фотографа Пашу Белых явно за мужчину не считала. Впрочем, тот не сильно огорчался. Отключив фонарь, он ушел вперед, подальше от света. Там, вполголоса грозя сенсационными разоблачениями, Паша менял пленку. Решив убить одним выстрелом двух зайцев: совершить «мужской поступок» иизбавиться от общества истерички, - Зареченский встал с пола и двинулся по следам полковника. Из-под ботинок вырывались серые облачка пыли. Висящие в воздухе серебринки липли к лицу, набивались в нос.
        Через тридцать шагов мрак незаметно обошел Роберта со спины, словно грабитель, отрезающий путь к отступлению. Еще через тридцать он обхватил тонкий луч налобника мглистыми щупальцами, начал давить, сминать. Приглушенный звук собственных шагов заставлял Зареченского чувствовать себя неуютно. Остро не хватало попутчиков: их голосов, света их фонарей, неявного тепла их тел. Не хватало человеческого присутствия. Без людей Роберт чувствовал себя проглоченным каким-то гигантским существом. Недра, в которых упрямый паразит, зовущийся Человеком, проточил свои извилистые ходы, жили своей жизнью. Шуршали осыпающиеся камни, опасно потрескивали крепи. Рудник производил тысячи ни на что не похожих шумов, от которых становилось тревожно и постоянно возникало ощущение, что за спиной, в темноте, кто-то крадется, прижимаясь лишенным шерсти брюхом к самому полу.
        Когда тоннель неожиданно растроился, Роберта прошиб холодный пот. Он живо представил, как сворачивает не туда и плутает по темным коридорам до тех пор, пока не сядет аккумулятор и шахта не погрузится в привычный первозданный мрак. Общество неприятного полковника Мартынова вдруг стало для Роберта самым желанным. Бестолково вертя головой в попытке вспомнить верную дорогу, он высвечивал то один, то другой тоннель. Наконец, отбросив сомнения, решительно шагнул в крайний правый, сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Он старательно отгонял мысль, что выбрал этот путь не благодаря памяти или логике. Просто в какой-то момент ему показалось… да, всего лишь показалось… что в среднем тоннеле мелькнула смазанная серая тень, маленькая и неуловимо нечеловеческая. Ругая вполголоса свою мнительность, Роберт все же не мог пересилить внезапный иррациональный страх и поминутно оглядывался через плечо. А проклятый тоннель все тянулся, тянулся, тянулся… И когда по спине пополз мерзкий холодок и стало понятно, что он все же сбился с пути, впереди замаячил мертвенный свет аварийных ламп.
        Зареченский нашел полковника в большом зале с погрузчиками. Мартынов стоял возле пожарного ящика с белым трафаретом «ПГ-16». Тоннель, по которому их группа входила сюда, напоминал раскрытый рот, из которого далеко вперед выдавался серый язык, состоящий из камней и бетонной крошки. Экономя батарейку, Роберт отключил фонарь. И вдруг, неожиданно даже для самого себя, проворно юркнул за пустые бочки, рядком выстроившиеся вдоль стены. Что-то в настороженной позе Мартынова смутило его. Лишь спустя несколько секунд мозг осознал то, что уже успели понять глаза и тело: из самого обычного деревянного ящика свисал перевитый кольцами шнур. Игнат Федорович крепко прижимал к уху телефонную трубку.
        - Да ты, щенок, знаешь, с кем разговариваешь?! - шипел Мартынов на невидимого собеседника. - А ну живо соединяй!
        Несколько минут он молчал, нервно постукивая пальцами по красному корпусу пожарного щитка. Когда же трубка хрипло каркнула в ответ, Игнат Федорович подпрыгнул как ужаленный, непроизвольно вытягиваясь во фрунт.
        - Полковник Мартынов, особый отдел УГБ! Товарищ Первый министр… - Пауза. - Инцидент на руднике «Маяк»… д-да… Но как же?! Ведь были четкие инструкции… весь персонал «Таймырского» кэтому готовили!
        В полковничьем голосе проклюнулись плаксивые нотки, но, похоже, собеседник остался непреклонен. Кулак Мартынова треснул по телефону, выбив обиженный звон.
        - Я не обсуждаю волю Владыки! - взревел он, но тут же осекся и, воровато оглянувшись, затараторил горячечным шепотом: - Я не обсуждаю волю Владыки, ни в коем случае! Я просто… это какая-то ошибка! Да послушайте же меня! Това… сука! Не смей вешать!.. Я!..
        Мартынов заорал, дубася тяжелой трубкой по рычагам и корпусу телефона. Он плевался и матерился, угрожал, взывал и плакал, лихорадочно крутил диск, набирая короткий номер вновь, и опять сатанел, слушая гробовое молчание на том конце провода. Наконец ухватился за телефон обеими руками и, одним невероятным усилием вырвав его из стены, злобно швырнул прямо в укрытие Роберта. От неожиданности Зареченский подпрыгнул, вскрикнув испуганным зайцем. И замер, замороженный ледяным взглядом Мартынова. В горле у Роберта вдруг стало невыносимо сухо.
        - Фхы… - с усилием протолкнул он сквозь сжавшуюся гортань. - Вы кричали громко… Игнат Федорович, с вами… вы…
        Зареченский лепетал какую-то бессмыслицу, не отрывая взгляда от полковничьей руки, медленно подбирающейся к кобуре. Тонкие, похожие на паучьи лапки пальцы легли на коричневую кожу, подцепив застежку. Надо было бежать что есть мочи, но ноги отчего-то упрямо не желали двигаться. Медленно, точно боясь спугнуть, Мартынов расстегнул кобуру…
        И рудник заверещал пронзительным женским голосом.
        Когда из мрака выскочила кричащая растрепанная ведьма, Роберт испуганно отпрянул к стене. Чудовище проскочило мимо и забилось в руках Мартынова, причитая голосом Иоланты Белых. Толкнув ее за спину, Игнат Федорович поднял пистолет и дважды выстрелил в темноту. От грохота заложило уши, но это не помешало Роберту услышать, как тоннель отозвался рассерженным визгом. Многократно отраженный от стен, он набирал дикую силу, ввинчивался в мозг ржавым сверлом. Казалось, будто целый сонм дьявольских созданий негодует из-за упущенной добычи. Никогда еще Зареченскому не приходилось слышать ничего подобного. В ушах все еще звенело, когда полковник помог ему подняться.
        - Надо больше света. Светите вперед, - велел Мартынов, указав направление стволом пистолета. - Держитесь на два шага позади…
        Голос твердый, ровный. Будто ничего необычного не произошло. Будто не он каких-то пять минут назад пытался достать пистолет, чтобы… Об этом «чтобы» Зареченский старался не думать.
        - Я т-ту-уда не п-пойд-ду! - всхлипнула «ведьма». Перепуганные глаза вполлица, трясущиеся губы. - П-паша… П-пашу…
        Приложив палец к губам, полковник шикнул, заставив Белых замолчать. Лицо его сделалось страшным, белым как у покойника. В наступившей тишине отчетливо слышалось, как эхо гоняет слабый звук, похожий то ли на плач, то ли на смех. Несмотря на жару, затылок Зареченского стянуло «гусиной кожей». Порывало спросить, что случилось с фотографом-трудовиком, но Роберт понимал - не время, не сейчас. Держа пистолет на отлете, Мартынов плавно потек вдоль стены. Так, с черепашьей скоростью, замирая от каждого громкого звука, они дошли до места, где пропал фотограф Паша. Полковник осторожно поднял валявшиеся в пыли очки, держа двумя пальцами за дужку. На стекле запеклась багровая клякса. Небольшая. Столько могло натечь из глубокой царапины. Однако же увидев кровь, Белых прикрыла ладонью дрожащие губы.
        - Вы видели, что здесь произошло? - Мартынов обвел тоннель окровавленными очками. - Что тут случилось?
        - Н-нет… Паша п-пленку менял. Б-без света… Господи, он так страшно кри-ичал…
        Подбородок Белых мелко затрясся. Пожав плечами, Мартынов отшвырнул очки в сторону. Кувыркнувшись в воздухе, они отразили желтые фонарные лучи и мягко, почти без звука, упали в густую пыль. Полковник было вновь двинулся вперед, но Роберт поймал его за плечо.
        - Ему понадобятся очки… - твердо сказал он и повторил с нажимом: - Когда мы найдем Павла, ему понадобятся очки.
        Ничего не выражающий взгляд Мартынова переполз с Зареченского на Белых. Сбросив руку Роберта, полковник вновь пожал плечами и продолжил осторожное движение вдоль стенки. Но очки все же подобрал и сунул в карман. Через несколько переходов впереди наконец забрезжили синеватые «аварийки». Остановившись, Мартынов ожесточенно потер нос ладонью, встопорщив и без того неаккуратные усы. Роберт тоже почувствовал - острый запах, похожий на запах гимнастического зала, в котором недавно занималась большая группа людей, только более едкий, насыщенный. За спиной громко чихнула Иоланта. Мартынов махнул пистолетом, веля следовать за собой.
        - Там не только музей. Там две бытовки, складское помещение, - пояснял он на ходу. - Может, шахтеры…
        Однако стоило выйти на свет, как стало ясно: шахтеров здесь они не встретят. Зал-музей заполняли многочисленные застекленные стенды, в которых, подписанные заботливой рукой, лежали экспонаты: треснувшие каски, образцы пород и минералов, кубки и грамоты за участие в соцсоревнованиях, разнообразный шанцевый инструмент. Упомянутые Мартыновым бытовки зияли распахнутыми дверями, одна из которых удерживалась лишь благодаря верхней петле. Сорвав декоративный замок на ближайшем стенде, Роберт взвесил в руках тяжелую кирку с проржавевшим обухом. Вес орудия придавал уверенности. Полковник обернулся. Заметив кайло в руках Зареченского, одобрительно кивнул и молча шагнул в ближайший проем. Игнорируя протестующий шепот Иоланты, Роберт, стараясь подражать движениям полковника, боком вошел во вторую комнату. Падающий из зала свет ложился ровным прямоугольником, не решаясь заходить далеко во тьму. Вспыхнувший фонарь проявил детали помещения: узкие шкафчики для одежды повалены на пол, скамейки разломаны в щепу. Лишь массивный стол, сколоченный из обрезной доски, стоял как ни в чем не бывало. Пытаясь заглянуть за
него, Роберт неосторожно задел ногой жестяную пепельницу. Подпрыгнув, та приглушенно звякнула. И точно среагировав на звук, под столом кто-то сдавленно всхлипнул. С бешено колотящимся сердцем Зареченский присел на корточки, выставив кирку перед собой. Фонарь осветил худую спину, состоящую, казалось, из одних ребер и позвонков. Почерневшие от грязи пальцы неловко ползали по лопатке, пытаясь зажать круглую дырочку, толчками выплевывающую кровь.
        «Мальчишка, - вспомнил Роберт. - Паша видел каких-то подростков в тоннеле!»
        - Эй… - осторожно позвал он. - Эй, все в порядке, мы тебе поможем…
        Отведя кирку в сторону, Роберт попытался дотронуться до подрагивающей спины, но подросток отшатнулся и проворно вскарабкался на стол. Роберт поднял голову, осветив найденыша целиком. Слова утешения застряли поперек горла. Мочевой пузырь болезненно сжался. На голове мальчика сидела уродливая тварь - вытянутый хоботок венчало два десятка щупалец, образующих овальную звезду, на месте глаз блестели неподвижные бельма, похожие на вареный яичный белок. И только когда «звезда» задралась кверху, обнажая острый частокол тонких зубов, Роберт понял - это и есть голова «подростка»! И их лица разделяют какие-то сорок сантиметров!
        Когда существо прыгнуло, Зареченский успел лишь испуганно вскрикнуть. Зал мгновенно отозвался визгом Иоланты. Маленькие сильные ноги ударили Роберта в грудь, повалив на пол. Весу в кошмарном создании было всего ничего, но сбросить его никак не получалось. Роберт отчаянно боролся, сжимая по-детски тонкие запястья, но дюйм за дюймом проигрывал схватку. Оскаленная морда наклонялась все ниже, протягиваясь змееподобными наростами к перекошенному ужасом лицу Зареченского. Холодная влажная щупальца прошлась по его щеке, дотронулась до глаза. Вместе с запахом земли и пота попыталась пролезть в ноздрю…
        И отлетела в сторону, потерявшись в мешанине из крови, мозга и осколков черепа. Практически обезглавленное тело упало на обессилевшего Роберта. Подоспевший Мартынов, не выпуская из руки пистолет, оттащил мертвую тварь в сторону. Зареченский торопливо стянул с себя окровавленную куртку, содрал безнадежно испорченную рубашку, оставив только почти не пострадавшую белую майку.
        - А я, значит, его задел… - Игнат Федорович задумчиво ковырнул стволом рану на лопатке существа.
        Сейчас Роберт не мог взять в толк, каким образом он так обманулся. Уродливое худое тельце подземника походило на человеческое лишь издали. Задние лапы кривые, короткие, плохо развитые. Зато передние - мускулистые, украшенные широкими черными когтями, растущими прямо из ладоней. Как ни странно, Зареченский не чувствовал особого удивления. Он видал шогготов и мверзей в Москве, и глубоководных в ленинградских портах. Почему бы в Независимой Сибири не быть…
        - Что оно такое? Это из Разлома, да?
        Не ответив, полковник покинул бытовку. Роберт поспешил следом и как раз успел увидеть, как Мартынов со злостью пнул ближайший стенд. С тонким обиженным звоном в разные стороны брызнуло стекло и мелкие экспонаты: кусочки породы, ржавые гвозди и деревянные клинья. Перебарывая ярость, Игнат Федорович спрятал осунувшееся лицо в ладонях. Постоял так с минуту и наконец выдохнул, точно приговор объявил:
        - Это чудь. Чудь белоглазая.
        Понятнее не стало. Но безнадежность, пропитавшая полковничий голос, неприятно поразила Зареченского. Колени его ощутимо дрогнули. Бесшумно, как невесомая тень, подошла Иоланта. От нее несло страхом и перегаром.
        - Мой генерал… все очень плохо, да?
        Несколько мгновений тот затравленно смотрел ей в лицо, затем вынул из разбитого стенда молоток на длинной ручке и протянул его Белых. Без слов.
        - Так нельзя… - невпопад залепетала Иоланта. - Мы журналисты, мы граждане другого государства, в конце концов… Будет скандал… международный…
        - Будет международный траур, - горько поправил ее Мартынов. - Главы государств, объединенные общим горем. Что может быть прекраснее? И купол нашей столицы станет крепче и простоит еще десяток лет. Во имя жизни, блядь, и прогресса…
        - О чем это вы? - Белых зябко повела плечами.
        - Вы же журналист, Иоланта! Сделайте выводы! Вспомните, десять лет назад, шахтерский поселок Медвежий Ручей… ну?!
        - Ушел под землю из-за сильнейшего землетрясения. Да, я хорошо помню. Погибло около трехсот человек…
        - Триста душ! - Полковник повел в воздухе стволом пистолета, точно делая ударение на последнем слове. - А через год завершилось строительство Большого Норильска. И ваши высоколобые до сих пор не знают ни из чего сделан купол, ни как он держится, ни даже откуда город берет столько энергии.
        Роберт почувствовал, как индевеет, покрываясь снежной кухтой, позвоночник. Осененная догадкой, Белых сдавленно охнула.
        - Любой рудник, любой завод можно взорвать в считанные секунды. - Игнат Федорович продолжал как ни в чем не бывало. - Главное перед этим загнать рабочих в бомбоубежище и призвать чудь. А потом поплакаться мировому сообществу о страшной техногенной катастрофе… Землетрясение, как же. Да у нас отродясь землетрясений не было! Разлом не в счет.
        - И вы так спокойно нам об этом рассказываете? - нахмурился Роберт. Он никак не мог забыть паучьи движения Мартынова, пытающегося осторожно вытащить пистолет.
        - А чего теперь скрывать? Вы ведь покойники, Зареченский. И я… тоже покойник.
        - Почему? Почему вас бросили с нами? Я ведь слышал, что вы говорили…
        Полковник невесело улыбнулся.
        - Есть старая байка, про маленькую юркую крысу. Она всю жизнь занималась тем, что выражала волю Владыки. Носила людям его приказы, а седому подземному богу - людские молитвы. Она бегала под землю и обратно долгие годы. Время шло, крыса росла, становилась сильнее и больше. Пока однажды она не подумала, что способна потягаться с богом на равных…
        Он замолчал, тревожно вглядываясь во мрак.
        - Вот только остальные крысы так не думали. А бог всего лишь щелкнул челюстями, перемолов дуреху в мелкий фарш. Потому что для него она по-прежнему оставалась маленькой тварью. Глупой, слабой, но слишком надменной, чтобы это осознать.
        - Ах, оставьте вы уже эти сказки! - раздраженно прервала его Иоланта. - Что нам теперь делать-то?
        - Бежать, - прошипел внезапно замерший Мартынов и выстрелил едва ли не раньше, чем в зал влетел первый звездорылый уродец. Тщедушное тело по инерции проехало еще пару метров, а из круглого зева тоннеля, словно черти из ада, наползали черные тени. С треском погас свет, и обрадованная тьма торопливо нахлынула, захлестывая собой все свободное пространство. Уже в темноте еще трижды отрывисто рявкнул пистолет. В этих вспышках Роберт, избавившись наконец от ступора, сгреб Иоланту в охапку и ввалился в бытовку. Он едва успел включить фонарь и привалиться спиной к двери, как с той стороны врезался многоногий и многорукий невидимка. Широкие лапы скребли податливое дерево. Маленькие деформированные тела, упираясь, объединенные общей волей, постепенно отвоевывали дюйм за дюймом. Визг стоял такой, что закладывало уши. Но все это: треск, грохот ударов, жадное клекотание - разом смолкло, когда над залом, лавиной, сметающим все на своем пути камнепадом разнеслось громогласное:
        - Магьян Кербет вернулся! Повинуйтесь!
        Словно неведомое божество закричало во всю силу своих легких, гневно и требовательно. Голос наполняла такая невыносимая мощь, что Зареченский упал на колени, сжался, закрывая уши ладонями. Рядом в беззвучном крике раззявила рот Иоланта. В попытке скрыться от нахлынувшего ужаса она слепым котенком тыкалась в пол, в стены, в трясущегося Роберта, а у того даже не было сил, чтобы обнять, прижать, спрятать под собой.
        - Повинуйтесь! Вернулся Магьян Кербет - Седой Незрячий! Повинуйтесь!
        В громыхающем реве стали проскакивать трескучие помехи. Глас стихал, исчезая, как вода в сливной воронке, пока не пропал вовсе. Обессилевшая Иоланта лежала на полу, дергая перекошенным лицом, как после приступа падучей. Роберт недоверчиво отнял руки от ушей, все еще опасаясь возвращения божественного гласа. Тишина стояла такая, что можно было без труда расслышать неровное дыхание Белых. Ожидая какого-то подвоха, он обвел бытовку лучом фонаря, почти ожидая, что вот сейчас из каждого темного угла полезут карликовые уродцы, и вдруг понял, что его смутило: отсутствие шума. Никто не выламывал дверь, не визжал, не процарапывался, ломая когти. Пошатываясь, Зареченский поднялся на ноги. Без упора дверь приоткрылась, образовав небольшую щель. Прижавшись к ней, Роберт оглядел разгромленный зал - пустой, если не считать раздавленных шкафов. Исчез белоглазый народец, прихватив с собой усатого полковника. Чудь унесла даже своих мертвецов.
        Откуда-то с потолка раздался протяжный свист. Роберт поднял глаза, с удивлением разглядывая старенький репродуктор - погнутую алюминиевую воронку. Зареченский прислушался.
        - Во имя жизни и прогресса! Пови…сь! - еле слышно прошептал затухающий передатчик. - Вер… …ян Кербет! …винуйтесь! Во имя…
        Не договорив, он отключился окончательно. В лучах налобного фонаря разлитая по полу кровь блестела яркой свежестью, точно пятно в детской раскраске.
        Наступила полночь.
        Они блуждали по кишкам «Маяка» словно сбежавшие из дома дети. Взявшись за руки, легкими тенями текли вдоль стен, цепенея от любого резкого звука. С болезненным ожиданием заглядывая за каждый поворот, выключая фонари и вжимаясь в ниши, когда мимо, с хохотом и визгом, пробегала белоглазая чудь, которая волокла отчаянно брыкающихся людей куда-то вглубь, в неведомую черную утробу. Окруженные слепыми демонами, шли перепуганные рудари в серых робах. В сопровождении подтянутых офицеров, чьи фуражки поблескивали «крысиными» кокардами, а пояса оттягивали прямые самурайские клинки, целыми отрядами шагали заключенные. Потухшие взгляды и вялые движения лучше любых цепей удерживали их от бунта. По рельсам то и дело проезжали вагонетки, вместо породы загруженные людскими телами, еще живыми, судя по тому, как мерно подрагивали их грудные клетки. Однажды, задевая покатыми плечами своды тоннеля, мимо прошел косматый зверь о шести лапах, волокущий за собой открытую тележку, в которой сидело полтора десятка фигур в грубых балахонах с низко опущенными капюшонами. Прячась в небольшом углублении, за пожарным ящиком с
песком, Роберт зажимал Иоланте рот, пока чудовище не скрылось в темноте, увозя своих странных пассажиров.
        Надеясь убраться подальше от того места, что как магнит притягивало чудь, ведущую безропотное мясо на убой, Зареченский шел в противоположную сторону. Петляя и кружа по лабиринтам «Маяка», они с Иолантой сбили ноги и нечеловечески устали. Больше не пугал вкрадчивый шепот репродукторов, возвещающий о начале Ночи Повиновения. Белых переставала плакать всякий раз, когда подлое эхо доносило до нее всхлипывающие завывания чуди. Страх притупился, истерся, точно натруженные за день ноги. Но, несмотря на исхоженные километры, вопли подземных жителей становились все громче и многочисленнее, тоннели незаметно уводили ниже, ниже, еще ниже, туда, где стены укреплял не армированный бетон, а грубо обработанные камни, гладкие от времени и миллионов тел, прошедших этим кошмарным путем. Шахта упрямо выдавливала журналистов в единственном нужном направлении. С каждым пройденным футом набирал силу влажный удушливый жар, идущий, казалось, из самого сердца преисподней. Не хватало только запаха серы, но его с успехом заменяла резкая вонь чудинского пота.
        В какой-то момент тоннель выплюнул беглецов на открытое пространство. Разъехались, разбежались в стороны облицованные камнем стены. Пол резко, без предупреждения, ухнул в пропасть. Взвился и потерялся во тьме потолок. Только эхо - эхо давно произнесенных слов, шепотков, стенаний, молитв, - мечущееся под его сводами, давало понять, насколько колоссальны размеры пещеры. Все детали этого титанического нерукотворного зала проявлялись в поднимающемся со дна ровном сиянии, растворяющем в себе свет фонарей. Гладкие, точно отполированные, стены изрешечены ходами, лазами, дырами, как лунная поверхность кратерами. Со всех сторон к центру тянутся подвесные мосты, широкие и прочные, блестящие заводской смазкой на толстых стальных тросах, белеющие свежей стружкой на досках. А по мостам, раскачивающимся в такт движению, мерно вышагивает послушный двуногий скот…
        И плыло, перекатывалось в воздухе розоватое марево, неуловимо напоминающее туман над Разломом. Менее густое и непроглядное, но такое же гипнотическое. Сладкая розовая вата, в которой болтались влево-вправо натянутые над пропастью дорожки. Их движения успокаивали, убаюкивали словно маятник. Предлагали присоединиться к всеобщему помешательству. Не в силах оторвать взгляда от завораживающей картины, Зареченский отступил назад, стремясь вновь оказаться под ненадежной защитой тоннеля. Показалось ему, или светящееся марево действительно скользнуло за ним, свиваясь кольцами точно призрачная щупальца?
        - Роберт… - приглушенно позвала его Иоланта.
        Все еще ощущая под ногами липкие от смолы доски, Зареченский обернулся и вздрогнул. Чудь наползала неторопливо, что-то стрекоча на своем неведомом языке. Бледные сухощавые тела устилали пол живым шевелящимся ковром, ползли по стенам и друг по другу. Черные когти скребли камень, отвратительные звездообразные отростки подергивались от возбуждения. Сотни незрячих глаз крутились в орбитах бесполезными мертвыми шарами.
        Нащупав ладонь Белых, Роберт крепко сжал ее. Путь назад отрезан, остается лишь продолжать идти вперед. По усыпляющему мосту, лишающему последних сил к сопротивлению. Волосы на затылке ощетинились, ощущая нетерпение чуди, когда Роберт осторожно поставил ногу на доски. Он воткнулся в розоватое марево, вошел в него, как входят в воду. Что-то неуловимо легкое, невесомое, скользнуло по лицу. Разорванная паутинка, или, быть может, неслышное дыхание Вечности. Оно сдуло остатки страха, волнений и тревог, неслышно позвало вперед. Навстречу чему-то большему… А глупая, нерешительная Иоланта все медлила, натягивая его руку до предела. Не отпуская, но и не решаясь продолжить путь. Роберт обернулся.
        - Иоланта, идемте, - мягко попросил он. - Мы должны идти…
        - Марфа… - невпопад сказала Белых.
        - Что? - не понял Роберт.
        - Меня зовут так. Марфа Сысоева. Иоланта - это псевдоним… для газеты…
        В измученной, уставшей женщине не осталось ни капли лоска. За неполный день расфуфыренная столичная штучка превратилась в неряшливую дурнушку - живой экспонат психиатрической лечебницы. Зареченский вдруг расхохотался, так громко, что замершая у входа в пещеру чудь заерзала, беспокойно скуля.
        - Иван, - представился он, неожиданно почувствовав себя легко и свободно. - Шеф-редактор Гриднев сказал, что Иван - это пошло, а Роберт - солидно.
        - Чушь какая, правда? - горько усмехнулась Белых, высвобождая ладонь.
        Улыбнувшись открыто, хотя немного нервно, сама смело ступила на мост. С головой нырнула в мерцающее сияние. Шаг в шаг следуя за Робертом, она стягивала с пальцев затейливые золотые кольца и со смехом подбрасывала их в тягучий воздух, дрожащий от поднимающегося со дна жара. Зареченский торопливо стянул промокшую майку. Скомкав ее, не глядя швырнул в сторону. Ему хотелось раздеться, хотелось обрить голову, содрать с себя кожу, чтобы предстать перед неизбежностью полностью обнаженным, открытым до самого дна души. Впереди, на сотнях подвесных мостов блестели каплями пота полуголые тела, бредущие к некой точке посреди циклопического зала. Некоторые то и дело останавливались, чтобы стянуть с себя ботинки или штаны. Один раз Роберту показалось, что он заметил отрешенную усатую физиономию Мартынова. На впалой груди Игната Федоровича щерила острые резцы вытатуированная черная крыса. За спиной громко вскрикнула Иоланта. Роберт обернулся и успел увидеть, как Белых с мясом вырывает из ушей тяжелые серьги. Когда же он вновь посмотрел вперед, Мартынов уже исчез в кружевах светящейся дымки, заслоненный
незнакомыми мужчинами и женщинами. Если, конечно, он вообще там был.
        Обнаженные и мокрые, Роберт и Иоланта дошли наконец до центра, где все мосты встречались, обрываясь в никуда. Голые люди сыпались в пропасть подобно стае обезумевших леммингов - без сомнений и колебаний. Всего на секунду они склоняли над бездной раскрасневшиеся лица, заглядывая в нее, давая ей заглянуть в себя. А потом валились туда, некрасиво, точно поломанные куклы.
        Стоя на самом краю, замирая от ужаса, Роберт тоже посмотрел вниз. Видимо одновременно с ним в пропасть заглянула Иоланта - над ухом прошелестел восхищенно-испуганный вздох. Там, внизу, возлежа на потоках раскаленной лавы, распахнув усыпанную мелкими зубами пасть, их поджидал Магьян Кербет - Седой Незрячий, белый от старости и бесконечно голодный. Непознаваемый, непостижимый, но от того не менее реальный. И он не был крысой. Роберт отрешенно подумал, что все правильно и все так и должно быть: если где-то в Аризоне, на другой стороне Земли, крестьяне молятся Великому Червю, то где-то должен быть тот, кто питается такими червями. Это странное равновесие каким-то образом успокоило Роберта. Шагая за край, он глупо улыбался, понимая, что от смерти его отделяет лишь мгновение свободного падения. А Седой Незрячий рванулся к нему навстречу, оттолкнувшись от стен широченными лапами-лопатами. Но, странное дело, - приближаясь, он совершенно не увеличивался в размерах. Напротив, становился меньше, и меньше, и меньше, покуда не сжался до размеров подземного белоглазого карлика. И когда его подрагивающее рыло
оказалось на одном уровне с синими глазами Роберта, Магьян Кербет впился в них звездообразным наростом из щупалец и отростков.
        Обжигая Зареченского яростным поцелуем кротьего бога.
        В Ночь Повиновения даже погода обезумела от уплотнившегося напряжения. Чуть больше двадцати лет назад, чудовищно жарким августом, в эти земли вернулся Седой Незрячий. Он пришел в другом обличье, на двух ногах, обутых в стоптанные кирзовые сапоги. Волосы у него поседели, а ногти обломались до самого мяса, но в провале вытекшего глаза вспыхивали и гасли новые звезды, и целые Вселенные умирали, под неслышный безумный смех, цвета непроглядной подземной мглы. Почти полгода понадобилось ему, чтобы возвестить о своем возвращении. Полгода смертей, боли и слез. Полгода крови. Прежде чем Сибирь, изможденная, измотанная, запуганная, не упала перед ним на колени, повинуясь новому старому Владыке. И тогда Седой Незрячий заботливо поднял страну на ноги, опаляющим поцелуем вдохнув в нее силы. Он сделал ее независимой и свободной. От всех, кроме себя самого.
        Потому-то в Ночь Повиновения даже смертоносный северный ветер, обычно смеющийся в лицо богам, выл от страха, не в силах найти укрытие. Мириады снежинок, и среди них ни одной похожей, поднимались от его воя, начиная свой исход в поисках места, где можно упасть и остаться до лета, смерзшись в прочный наст. Они взмывали в черное беззвездное небо, пытаясь с высоты разглядеть новый дом, и с отчаянием самоубийц бросались вниз, стремясь разбиться о широкую белоснежную равнину, по которой брела одинокая человеческая фигура. Не долетев до нее, снежинки гибли, оборачиваясь редким дождем, нелепым и неуместным посреди февральской пурги.
        Несмотря на залепленное мокрым снегом лобовое стекло, подполковник Берг первым заметил яркое свечение на горизонте и сразу указал на него водителю. До Разлома оставались считанные километры, и оба они: иБерг, и его напарник - вздохнули с облегчением. Подбирать Отмеченных близ Разлома было небезопасно. Защитный скафандр делал подполковника неуклюжим: медленно сняв ракетницу с пояса, он навел ее в темную тушу свинцового неба. Негнущиеся пальцы спустили курок. Созывая остальных Крыс, взвилась зеленая комета. Нашли! - возвещала она. Водитель круто развернул аэросани, задавая направление «ловчим», волокущим за собой тяжелый саркофаг. Рискуя вывалиться за борт, Берг привстал, вцепившись в поручни. Сани летели на предельной скорости, хотя теперь можно было не торопиться. Отмеченный поцелуем кротьего бога уже здесь, бесцельно идет им навстречу. Осталось лишь подобрать его и подарить ему цель и смысл.
        Среди снежного буйства подполковнику наконец удалось разглядеть детали. Отмеченный сиял тем искусственным светом, что источают невидимые лампы Норильского купола, только стократ ярче, злее. Спрессованные сугробы оседали и текли ручьями в радиусе пяти метров от изможденной фигуры. За его спиной уродливым шрамом на мертвенно-белом лице зимней тундры обнажалась полоса черной земли. Тающие снежинки превращались в сверкающие капли, которые тут же испарялись, окутывая Отмеченного белыми клубами, сплетая вокруг него кокон. Даже на таком расстоянии Берг чувствовал источаемое светящимся телом напряжение, закрученную в тугой узел энергию невероятной мощности. Не сдержав восхищенного возгласа, подполковник упал обратно в кресло, принявшись спешно прилаживать к скафандру неудобный шлем.
        Не доезжая метров двухсот, Крысы рассыпались широким веером, не заглушая аэросани. «Ловчие» выкатили вперед саркофаг - контейнер на полозьях, похожий на уменьшенный вагон пневмопоезда. Выдвижная лестница в три ступеньки, два круглых окна с занавесками, а внутри… Поцелованный не должен догадываться, что скрывает саркофаг, пока не окажется в нем.
        Неловко ступив на снег, Берг поднял руку, призывая остальных Крыс оставаться на месте. Теперь, когда ненадежный Мартынов наконец-то сгинул в подземельях кротьего бога, следовало подавать подчиненным правильные примеры. Дверь саркофага он отворил сам, чтобы ее тяжесть и толщина не насторожили Отмеченного. После этого пришлось просто стоять, целых долгие пять минут, слушая свое громкое дыхание в сфере шлема. Когда же Берг смог разглядеть выжившего, то немало удивился, узнав молодого журналиста из Союза, что прибыл вчера утром. Впрочем, подумал подполковник, что сибирские шахтеры, что заезжие борзописцы - все они одинаково мертвы для мира. Похоронены под толщей мерзлой неласковой земли. Правительство, конечно, бросит все силы на спасательную операцию. Некоторые тела даже действительно найдут. Но только не это.
        - Видел и выжил, - шепчет Берг благоговейно.
        Роберт Зареченский постарел и осунулся. Все тревоги, все лишения, все кошмары этой ночи морщинами отпечатались на его некогда красивом лице. Ни волос, ни бровей, ни ресниц. Обнаженное тело покрыто синяками и кровоподтеками. Он что-то говорил, но скафандр глушил звуки. Берг, как сумел, жестами объяснил, что ничего не слышит, после чего указал на распахнутую дверь, за которой виднелась небольшая комната отдыха: мягкий диван, выдвижной столик, тумба со сменной одеждой. Все это превратится в пепел, едва лишь Поцелованный окажется внутри. Он еще не понимает этого, его манит сама возможность отдыха, безопасности. Подполковник Берг растянул губы в широкой улыбке: отбрось сомнения, говорил он, перестань думать хоть на минутку, мы позаботимся о тебе, ты в безопасности. И, словно услыхав его мысли, Зареченский, доверившись незнакомцу, одетому в подобие водолазного костюма, шагнул внутрь.
        Проходя мимо подполковника, он вновь что-то сказал, и Берг понял, прочел по губам: «Они идут, я видел, они снова идут». Странную фразу подполковник тут же выбросил из головы. Сейчас у него было более важное дело. Сегодня ночью Большой Норильск сократил потребление энергии до минимума, остановив все крупные предприятия. Рабочие радовались внезапному выходному дню. Горожане готовились ко Дню Повиновения, испытывая смутную тревогу, привычную и потому не слишком явную. Лишь небольшая горстка людей, едва ли больше сотни, нервно поглядывала на искусственное небо, по которому то и дело пробегали синеватые всполохи.
        Уже начало светать, когда колонна аэросаней выдвинулась на юго-восток. В саркофаге с декоративными окнами и бронированными стенами толщиной пять дюймов бился и бушевал Роберт Зареченский, Поцелованный Седым Незрячим. Впереди, словно гигантский кровавый волдырь, освещенный яростным глазом северного солнца, вырастал купол Большого Норильска. Город с нетерпением ждал новое сердце, которое погонит по его венам застоявшуюся кровь. Реактор, что даст энергию его заводам и огонь их печам.
        Во имя жизни и прогресса.

* * *
        Кое-где изменения после Пришествия происходили молниеносно, и на агонизирующем теле старого мира вырастали неожиданные помеси человеческого и Мифического. Но в большинстве городков и деревень взаимопроникновение вселенных тянулось годами и десятилетиями, и люди привыкали, переставали замечать, насколько сегодня отличается от вчера и как совсем ни на что не похоже послезавтра.
        В силу возраста я почти не помню ту переходную эпоху, когда вместе с рядовой, но все еще непривычной советской действительностью, со всем, что окружало городского обывателя конца тридцатых, вдруг проявилось новое, доселе неведомое и непонятное. Когда пришлая идеология мешалась со все еще активной советской. Поначалу даже снимали фильмы - и над большой кумачовой страной гремел новый киношедевр Александрова, безымянный, хотя молва шепотом передавала скрытое название: «Светлый путь». И обыватель все также старательно отворачивался от угроз и неизбежности, надеялся, что вот именно его-то - уж точно пронесет, и жил как мог, со всеми своими страхами, наивной гордостью за страну и отмирающим мещанством.
        То время я не застал. Зато я помню другое: впривычные бодрые речевки громкоговорителей все активнее вплетается вкрадчивый шепот жрецов, в деревнях вместе с агрономами и председателями властвуют военные помещики и шаманы. И прежнее трескучее пропагандистское клише «битва за урожай» становится неприглядной правдой.
        А еще за урожай приносят жертвы, как в далекие допотопные времена.
        Битва за урожай
        Арина Свобода
        Август 1983г., Ненашенская область, деревня Глубинка
        - Ну чего там, Шаман? - крикнул агроном Лексеич, щуря близорукие глаза. Веснушки, усыпавшие его лицо, пришли в движение. - Прилетел?
        - А то ж, - отозвался с крыши длинноволосый парень. - Как часы.
        Он медленно сел по-турецки, стараясь не потревожить грыжу, набухшую в паху. Сомкнул колечком два оставшихся пальца, большой и мизинец на левой, единственной руке и затянул монотонную песню. Он смотрел вверх, туда, где серебристые рыбины дирижаблей обычно лениво рассекали лазоревое небо. С недавних пор там каждое утро появлялось нечто черное, похожее на клубы дыма. Когда Шаман впервые заметил его, подумал - дирижабль горит. Но потом «это» стало прилетать каждый день. И, если хорошо присмотреться, можно было заметить тонкие щупальца, выстреливающие время от времени из темного облака.
        Мы Шаману сперва не поверили - мало ли чего юродивый сболтнет, он же на иномирцев этих проклятущих молится. Все надеется, что заберут его с собой подальше отседова. А только в наших краях рыбоголовые с самого вторжения не появлялись.
        В общем, так бы мы и забыли Шамановы слова, если бы эту дымную хрень сами в небе не разглядели. Наши насторожились, конечно. С неделю обсуждали, что делать, если она вдруг решит приземлиться в нашей деревне или, того хуже, выжечь всех лазером как тараканов каких-нибудь.
        Однако хрень лишь кружила над деревней, словно высматривала что-то. Полетает - и убирается восвояси до следующего утра. После нее только пылища с неба валится, ну и запах приятный остается. Антоновкой пахнет. Дык, кому он мешает. Нам от этого ни тепло ни холодно. Появление автолавки из райцентра наших интересовало гораздо сильнее.
        - Ну и пущай себе летает, - удовлетворенно сказал Лексеич и задумчиво потер грудь слева, точно у него ныло сердце. - А Васьки Бузыгина не видать?
        - Нет пока.
        - Крикни, когда появится.
        Шаман кивнул и буркнул что-то неразборчивое - мол, не мешай медитировать.
        Автолавку ждали, как всегда, в субботу, ближе к обеду. Но наши, глубинковские, начали стягиваться к бывшему сельсовету еще часов с десяти. Хрен его знает, когда Бузыгин из райцентра на своем дизеле притарахтит. Раздолбай он, без царя в голове. Или уродился таким, или все оттого, что батяня его по-ненашенски назвал, Вордавосий. В честь одного из Древних. Это после войны мода на такие имена пошла. Но мы его звали по-простецки, Васькой.
        Иногда тупорылый Васькин «пазик» приезжал рано. Его издалека слышно было. Приедет, натужно хрипя, остановится и обдаст придорожные кусты вонючим выхлопом. Бузыгин выскочит и об дерево чесаться начинает, все равно как пес блохастый. А ты жди, пока он ритуал свой исполнит. Наша Марковна, баба сердобольная, предложила ему как-то на свежий огурец у нее на грядке сесть. А чего еще у шоферюги, который по нашим раздолбанным дорогам цельный день катается, так свербеть может? Сам мозгами пораскинь. Бузыгин поржал: душа у меня, грит, Марковна, свербит, душа, - но чесаться не прекратил. Шух-шух-шух. То спиной, то одним боком, то другим. И плевать ему, что народ ждет, пока он соизволит дверцу открыть да торговлю начать.
        Бывало, наши целый день промаются на крылечке, а он так и не приедет. Ладно если б дорогу размыло, оно понятно, каждый год у нас такая петрушка. И хоть бы кто позаботился бетонку кинуть. Но в хорошую-то погоду? Не иначе с вечеру еще с дружками зенки заливал. И наплевать ему, что люди ждут. Так неделями и сидели без продуктов, керосину, почты и всего прочего. Если у агронома нашего, Лексеича, бензин был, просили его в райцентр за жратвой сгонять. Это, конечно, если через грязь проехать можно.
        Народ после кризиса 78-го пообвыкся, ко всему притерпелся. Когда Васька таки приезжал, сметали все подчистую, особливо консервы. Остальное время на запасах из погребов тянули. Старикам много ли надо? А молодежи уж и нет никого. Как кризис разразился, так все в город ломанули за длинным рублем. Известное дело - где рыбоголовые, там деньга. Из всех только Шаман один вернулся, по причине инвалидности, и тот матери на шею сел.
        Им, молодым, по старинке пахать и сеять не охота. Или скважины бурить, чтобы нефть достать или газ. Зачем спину ломать, если можно с помощью рыбоголовой магии органику на молекулы разлагать. Все учеными хотят быть, культурными. А в Глубинке из всей культуры - на двадцать домов одно радио. В сельсовете видеофон был еще с военных времен, огроменный, как талмуд. И тот сломался год назад. Сгорела в нем лампа какая-то. Так Кузьмич, бывший механизатор наш, пообещал из него телевизор собрать, чтобы, значит, новости и футбол смотреть. До сих пор ждем.
        Вот так и живем - мы их не трогаем, они нас не трогают. От Нью-Ирама до Глубинки как пешком до Луны. Тем более по нашим дорогам.
        Да мы и не против, лишь бы бузыгинский дизель вовремя приходил. Мужики еще в прошлом году у него интересовались, не слышно ли чего в райцентре: не собираются ли к нам бетонку протянуть. Васька благодушно хмыкнул: куда вы, мол, денетесь. Партия и правительство не зря поставлены, а чтобы об народе своем радеть. Придет ваш черед, так и дорогу проложат, урожай-то, поди, собирать надо, вывозить. Так что недолго вам осталось прозябать, скоро все будет - и пайка усиленная, и дорога, и…
        Мужики уныло покивали - Ты, Васька, шоферюга хоть и знатный, да только балабол. Какие у нас урожаи? Это еще при Хрущеве кукурузу пытались выращивать, потом перешли на рапс и картошку, а потом и вовсе загнулось все. Да район и выживает только за счет госдотаций по программе возрождения деревни. Так что крепче за шоферку держись, баран!»
        Но Васька, как ни странно, не ошибся. Дорогу, конечно, пока не проложили, но с продуктами в последнее время полегче стало: паек больше, а цены - дешевле.
        К полудню у сельсовета собрались почти все. Даже древние старухи выползли погреться на ярком летнем солнышке. Не было лишь Лярвы, городской приблудной девки, которую неведомо каким ветром занесло в Глубинку года три назад. Приехала вроде как на лето, заняла крайнюю, давно брошенную избу у самого леса, да так и осталась насовсем. Баба из себя видная, только больная на всю голову. Бегала по утрам за околицей в тумане с распущенными нечесаными волосищами, от людей шарахалась. А порой высовывалась из окна и трясла телесами перед проходящими мужиками. Хихикала, губы облизывала, подмигивала глазами. Тьфу, срамота одна!
        Агроном Лексеич, как человек образованный, нам сразу объяснил, что, мол, читал он про такое. Паразит у нее, вроде инопланетных фюллеров. Только те в стенках гнездятся, а у этой астральная пиявка - лярва. Присосется такая пиявка к душе и не отстанет, пока человек совсем с катушек не съедет. Так мы ее Лярвой и прозвали. Ну и сторонились ее, знамо дело, чтобы пиявка не перекинулась. Кому охота голяком по полям и лесам шастать?
        Одна Марковна к ней и ходила. То картохи подкинет, то хлеба. Жалко ведь, говорила, пропадет совсем одна-то.
        А когда у Лярвы пузо на нос полезло, выяснилось, что не только Марковна шалую девку жалела. Нашелся смельчак, который астральной пиявки не побоялся. А может, и не один.
        Увидев, что Лярва опять к автолавке не пришла, бабки принялись перемывать девке кости. Кандидатов вычислять. Мужиков то - раз-два да обчелся. Старики не в счет, эти уже мхом пукают. Остаются агроном да механизатор, которые в сторонке самокрутки смолили. Лексеич пространно рассуждал о природе всего сущего и последних достижениях агротехники. Слова все какие-то мудреные вставлял: «прогресс», «биогеоценоз», «симбиоз», «порог резистентности». Кузьмич слушал вполуха, соглашался.
        По общему согласию их тоже исключили. Эти хоть и нестарые, но вполне себе положительные. Лексеич тот вообще женатик. Если бы захотел налево сходить, сел на мотороллер и укатил в райцентр, чтобы ни одна собака не пронюхала. А Кузьмич хоть и живет бобылем, но все равно клинья подбивать не станет. Он больше по технической части, мастерит чего-то в сарае с утра до ночи, некогда ему глупостями заниматься. Изобретатель. Вон у него рука замотана - поранился, должно быть.
        В общем, поиски хахаля Лярвиного свелись к молодым: Ваське-шоферюге - даром он, что ли, каждый раз девке из города деликатесы возил, кофе да сигареты с фильтром, и Шаману. А что? У той пиявка, а этот рыбоголовым поклоняется, с утра сидит на крыше и шепчет чего-то с закрытыми глазами. Рук нет, так в этом деле руки и не требуются.
        - Зря ты ее привечала, Марковна. И так полдеревни обстирываешь, а принесет эта Лярва в подоле, придется еще и потаскуху с ублюдком кормить, - прошамкала старуха соседка. - Ты бы спросила сына свово, не евонный ли? А то потом не докажешь, что это Васькин, пока чесаться не начнет.
        Марковна, приставив ко лбу растрескавшуюся крепкую ладонь, посмотрела на сына, который, прикрыв глаза, нараспев тянул занудный мотив. Она бы была не против внучка. Лярва - девка хорошая, ладная, только в городе у нее не сложилось чего-то, то ли мужик бросил, то ли еще что. Сыну вон тоже не повезло, через полгода службы в армии инвалидом вернулся. Сказали - несчастный случай, и пенсию назначили. Еле выходила сына, но все равно в голове у него чего-то повернулось. В религию ударился. Целыми днями шаманские мантры распевает на крыше или проповедует старухам как заправский поп. Э-эх, жениться бы ему - глядишь, и человеком бы стал. Только в Глубинке девушек не осталось, а в городе кому инвалид безрукий нужен. Если бы с Лярвой сладилось… Что пиявка? Чай не дурная болезнь, бытовым путем не передается. А ребятеночка она бы и сама из соски выкормила. С ним все веселей было бы, с ребятеночком.
        - Едет! - послышалось с крыши.
        Старухи повскакивали с мест. Завозились, прихорашиваясь. Принялись выяснять, кто раньше пришел и за кем стоял.
        Минут десять спустя притарахтел на своем «пазике» Бузыгин. Замахал рукой, предваряя расспросы:
        - Всем все привез, как заказывали. По списку.
        - И почту? - поинтересовался агроном.
        - Почту ему! Людям, поди, жрать нечего да без свету неделю сидят, кошкин хвост, а ему газеты подавай. Вот нескладный ты человек все-таки, Стактулх Лексеич. Не об том думаешь. Я тебе так скажу… А, ладно, держи свою «Мифическую правду».
        Агроном, сгорая от нетерпения, развернул плотный рулон, перевязанный шпагатом, и расположился прямо на ступеньках.
        - Ну-ка поглядим, чего в мире творится! - довольно сказал он. - «Пятилетку в три года», угу-угу… «На Тибете неспокойно». Опять эти повстанцы чего-то рыпаются. «Марс будет наш!» О, а это уже интересно! Почитаем… «Советский народ с радостью поддержал новую совместную советско-нью-ирамскую Программу развития и освоения Марса. Жители деревень повсеместно включились…»
        Глубинковцы включаться никуда не хотели. Бойко разбирали крупы, муку, макароны, кильку в томате и, нагруженные, семенили по домам.
        - Васенька, что же ты отощал-то так, - спросила Марковна, забирая свой заказ. - Кожа да кости. Уж не захворал ли?
        - Некогда хворать. В пору рабочую, кошкин хвост, пашем днем и ночью. Только и успевай поворачиваться. Да еще начальство за заказами вашими гоняет. В магазин, на почту, потом сюда вот. Поди везде поспей. - Бузыгин скривился, точно от какой-то внутренней хвори, и потопал к ближайшему дереву чесаться. - Ты там сама сдачу возьми.
        - Васенька, а крысиного яду не привез? Я ж просила.
        - У тебя крысы до сих пор есть? - спросил Васька, жмурясь как кот от удовольствия. - Фюллеры еще не всех сожрали?
        - От них и хотела. Расплодились, спасу нет. По ночам из-под печки вылазят и через всю избу шастают. Здоровенные, с футбольный мяч. Я раз увидела, чуть заикой не осталась.
        - Так от них, Марковна, крысиный яд не поможет. Они ж с него не дохнут.
        - Что же теперь делать-то? Боюсь, скоро кидаться начнут.
        - У нас в райцентре по старинке избавляются - топором щупальца обрубают. Или вот еще из ружья пальнуть можно. Шаман-то где? Я ему бандероль от «Книга - почтой» привез.
        - Где ему быть? На крыше, как всегда.
        - С утра грибы курит? - гоготнул Бузыгин. - Так ты Кузьмича попроси, он мужик толковый, какую-нибудь дымовую шашку тебе смастерит. Или робота.
        Марковна украдкой глянула на соседа-механизатора, который стоял в сторонке, баюкая на груди раненую руку, и покраснела. Мужчина он был положительный: не старый еще, непьющий и молчаливый. Целыми днями торчал в своей сарайке и мастерил чего-то.
        - Слышь, Кузьмич? Ты уже робота своего собрал? - окликнул его Бузыгин.
        - Дык, почти, - сурово кивнул тот и отчего-то нахмурился.
        - А на хрена он тебе? - не отставал шоферюга. - Дрова рубить или картошку копать? А может, ты, кошкин хвост, снова против рыбоголовых партизанить собираешься? Говорят, по тайге еще много ваших бегает.
        - Может, и собираюсь, - угрюмо отозвался механизатор. - Тебе-то чего? Детали гони, и дело с концом. Некогда мне с тобой лясы точить.
        - Уф-ф-ф! Хорошо! - Вдоволь начесавшись, Васька отвалился от дерева. - Забирай свое барахло, Кузьмич. И за языком следи: уфюллеров, может, тоже уши есть.
        - Балабол, - проворчал механизатор, роясь в большом промасленном ящике. - Гайки где? Я тебе еще когда заказывал.
        - Нету! Сняли с производства твои гайки. Где я тебе их достану? Рожу, что ли?
        Кузьмич лишь раздраженно махнул рукой и быстрым шагом отправился восвояси.
        - Ну что, закрываем на сегодня лавочку, - объявил Васька, окидывая взглядом свое хозяйство.
        - Спасибо тебе, Васенька. Мне тоже пора.
        - Погодь, Марковна. А чего это Лярва не приходит? У меня тут еще с прошлой недели сверток для нее лежит, кошкин хвост.
        - Так давай мне, я передам, - предложила Марковна. - Все равно вечером к ней зайти хотела, проведать.
        - Платить тоже ты будешь?
        - А там много?
        - Три рубля восемь копеек.
        Женщина вздохнула и выгребла из потрепанного кошелька мелочь.
        - Полтинника не хватает, - пожаловалась она. - Лексеич, займи мне полтинник.
        Агроном оторвался от газет и полез в карман.
        - Держи. Душевная ты женщина, Марковна. Всех-то ты жалеешь.
        - Ну как ее не пожалеть. На сносях ведь.
        - Иди ты, кошкин хвост! - удивился Бузыгин. - А вроде не заметно было. Тьфу ты! Все вы бабы крученные-бешеные.
        - Что, Вордавосий, - весело окликнули его с крыши, - ненравятся наши бабы?! У вас, поди, в райцентре девки покраше есть?
        - Дурень ты, Шаман, - беззлобно огрызнулся Бузыгин. - Это у тебя, поди, одни девки на уме. Вас не окультурили пока, вот с жиру и беситесь. А мы, как говорится, наукой опыт умножая, творим громаду урожая!
        После вечерней дойки Марковна плеснула в пол-литровую банку козьего молока и, прихватив авоську с продуктами, пошла к Лярве.
        Из приоткрытой двери тянуло сладковатым затхлым запахом. Темно. Она совсем, что ли, ставни не открывает? Вот ведь непутевая: разведутся в сырости да темнотище фюллеры, потом ничем не выгонишь.
        Марковна стукнула на всякий случай костяшками пальцев по двери.
        - Есть кто дома?
        Из темноты послышалось лишь глухое звериное ворчание. Марковна вдруг оробела. Привиделось жуткое: как гигантский клубок душит гулящую девку склизкими щупальцами. Может, оттого она и к автолавке сегодня не вышла…
        Вновь донеслось то ли рычание, то ли стон.
        Повинуясь внутреннему порыву, Марковна толкнула дверь. Когда глаза привыкли, она разглядела Лярву. Та лежала в углу у печки, растопырив белые ляжки. И ночная рубашка, и ноги, и пол вокруг нее были заляпаны темными пятнами.
        - Господи боже! - ахнула Марковна и кинулась к девке. - Началось уж!
        Та раззявила рот, пытаясь что-то сказать, но зашлась в безмолвном рыдании. Плечи затряслись. Марковна сдернула с койки подушку, подложила роженице под голову. Убрала со лба липкие пряди волос.
        - Это я, милая. Потерпи. Ты теперь не одна. Все будет хорошо.
        Лярва напряглась, зарычала низко и глухо.
        - Схватка пошла, - пояснила Марковна. - Значит, родишь скоро. Дыши, милая, дыши, слышишь? И не кусай губы, кричи, не перед кем тут геройствовать. Первый раз?
        - Ы-ых-ых!
        - А кто отец, знаешь?
        - Н-не… бы-ло ни-ко-го…
        - Как это? - удивилась Марковна. - В наше время от святого духа не брюхатят.
        Девка упрямо мотнула нечесаной головой и отключилась.
        Марковна пощелкала выключателем, но лампочка, сиротливо висевшая под потолком, так и не загорелась. Керосинка нашлась на подоконнике. Наскоро разведя огонь в печи, женщина поставила греться ведро с водой. На гвоздике возле умывальника нашла ручное полотенце. В бельевом шкафу лежала одна застиранная до прозрачности простынка. Вот ведь непутевая девка, и не заготовила ничего. Был бы тут еще Васька, он бы ее в райцентр отвез. А теперь уж поздно. Роды стремительные, да еще, видать, преждевременные. И кровит у нее. Ребятеночек вряд ли выживет. Эх, жалко!
        - Ма-ма! - охнула Лярва, пришедшая в себя, и вдруг завыла на одной ноте. Так жалобно, будто душу из нее вынимали.
        Марковна кинулась принимать дитя. Между широко раскинутыми ногами, где должна была появиться головка малыша, из развороченного бабского лона выбиралось что-то гладкое, отсвечивающее металлом. А затем полезло вовсе невообразимое. Тяжелое. С шестеренками, поршнями, пружинами. То, что должно было быть младенчиком, переливалось, лязгало металлом, двигалось. У Кузьмича был полный сарай таких вот штуковин. Шальная мысль пронеслась в голове: неужели он мог сотворить с бедной девкой такое? Механическое существо извернулось, острые треугольные зубчики впились в руку повивальной бабки.
        Марковна взвизгнула. Инстинктивно стряхнула с руки эту пакость и отскочила подальше.
        Живой агрегат, звякнув, упал на пол меж забрызганных кровью ляжек роженицы.
        - Что? Что там? - прохрипела очухавшаяся Лярва.
        Мать моя женщина! Не может баба такую жуть родить.
        Закрыв рот рукой, чтобы не завыть, Марковна медленно подошла к копошившемуся на полу существу. Внутри у него зажужжало и защелкало, среагировав на ее приближение. Завертелись шестеренки, и агрегат подергал торчащими антеннками, поворачиваясь то к одной, то к другой женщине.
        Лярва приподнялась и, увидев рожденное ею существо, забилась в истерике:
        - Это… Убери его! Убей! В нужник его!
        Вжимаясь в стенку, поднялась на ноги.
        - Стой, куда ты! - попыталась было остановить ее Марковна. - Нельзя тебе…
        Разбухший Лярвин живот вдруг заходил ходуном. Она закричала, начала бить себя кулаком. «У нее там еще один, что ли?» - успела подумать Марковна. Ярко-красная кровь хлынула по девкиным ногам. Новорожденный агрегат остановился и пошевелил антеннками, словно учуяв запах крови. Потом решительно развернулся и двинулся к Лярве. Та застыла у стены, беззвучно разевая рот. Позеленела вдруг лицом, глаза закатились, и повалилась в алую лужу, накрыв своим телом агрегат.
        Обезумев от страха, Марковна бросилась вон из дома. На помощь! Надо позвать кого-нибудь на помощь! Бежала, не разбирая дороги, пока не оказалась у дома Кузьмича. До порога дотянула, тут силы и кончились. Рухнула прямо на крылечке, расхристанная и простоволосая.
        Из сарайки доносилось звяканье и треск, напоминавшие о Лярвином «ребятеночке». Марковна, шатаясь, поднялась на ноги, когда из дверей сарая выкатилось шестирукое железное чудовище. Внутри у монстра знакомо зажужжало, и оно вдруг крепко схватило женщину двумя верхними лапами за плечи.
        - А-а-а! Пшел! Пшел! - заорала Марковна дурным голосом, выдираясь из металлического захвата. - Помогите!!!
        Из сарая выглянуло испуганное лицо механизатора, и суставчатые лапы, заканчивающиеся похожими на пучок щупалец «кистями», послушно разжались.
        Женщина осела к ногам железного чудища. Кузьмич бросился ее поднимать.
        - Ты прости, - бубнил он. - Не доглядел. Первое испытание, а тут ты. Чего хотела-то, Анна Марковна? Поздно уже. С Шаманом чего стряслось?
        Он! Точно он, ирод проклятущий. Роботом своим девку снасильничал, ужаснулась Марковна.
        Праведный гнев придал ей сил. Женщина набросилась на соседа с кулаками:
        - Он еще спрашивает! Ах ты, фашист рыбоголовый! Я-то думала, фронтовик, человек ученый. Степенный. Порядочный. Стирала ему, стряпала, убирала. А он вон чего учудил. Чтоб у тебя зенки повылазили!
        - Погодь, Марковна. Да стой ты! - Он твердо, но не больно схватил ее за руки.
        - Отпусти меня, охальник! Не трожь! Чтобы ты сдох, сластолюбец поганый!
        - Да скажи толком, чего стряслось-то?!
        - Ты чего с девкой сотворил, извращенец?!
        - С какой девкой? - не понял механизатор.
        - С Лярвой. У тебя чего, девок много? Родила она от чудища твоего неведому зверушку. Живой механизм.
        - А я при чем, Марковна? - спросил Кузьмич, а у самого лицо такое…
        - Так ты ж того… изобретатель.
        - Не трогал я ее. И робот мой только сегодня заработал. Не для баловства я его построил. Да и невозможно такое. Ты же вроде восемь классов закончила, должна понимать.
        - Правда?
        - Дык, чем хочешь, поклянусь. Хоть партбилетом, хоть… как там молодежь теперешняя говорит, всеми Древними, Великими и Старшими.
        Ему хотелось верить. Такими клятвами не разбрасываются. Рыбоголовые за это могли жестоко покарать.
        - Хочешь, жизнью своей поклянусь?
        Марковна обмякла в его крепких объятиях, зарыдала:
        - Что ж такое делается-то, а? Помре-е-ет она, Кузьмич, кровью истече-е-ет. Что делать-то? Помоги, родимый!
        - Ты вот что… Не реви. Беги к агроному, пущай он мотороллер заводит. В райцентровскую больницу ее повезем.
        - А ты?
        - А я к Лярве.
        - Она ж там не прибранная совсем! Стыдно.
        - Дык, это ничего. Это как на войне, - опустив глаза, пробормотал Кузьмич.
        Лярва лежала ничком на полу. Точно молиться собралась, да так и уснула. Лужа крови под ней уже начинала темнеть. Кузьмич приложил пальцы к тонкой шее и пульса не нащупал. Не поможет ей уже никто, хоть гони, хоть не гони. Он вздохнул и потянулся одернуть на бедной девке рубаху.
        Внезапно что-то внутри у нее зажужжало, и тело начало взбухать и подниматься.
        От неожиданности Кузьмич отпрянул.
        Покойница поворочалась немного и перевернулась на спину. В нос шибануло теплым запахом развороченной утробы. Вместо живота и грудей у Лярвы зияла дымящаяся дыра, из которой торчали белые полоски ребер и рваные клочья кишок.
        Вместо дитяти под ней оказался сложный механический узел, отдаленно напоминающий дизельный генератор.
        Такого Кузьмич еще не видел. Должно быть, напутала чего-то Марковна. Устройство таких габаритов ни в одну бабу не влезло бы. Он осмотрел разорванные внутренности покойницы, вымазанный кровью агрегат и все понял. Биомех.
        На агрегате загорелись два красных злобных глазка. Покореженные антеннки на глазах распрямилась, встали на место и потянулась к человеку. Шестеренки бешено завращались, задвигались поршни. У гибрида открылись пазы по обе стороны и начали отрастать опоры. Теперь он больше походил на металлического динозавра. Астральная пиявка, которой пугал всех Лексеич, рядом с этой хреновиной была невинной детской шуткой.
        Жужжание отдалось пульсирующей болью в замотанной тряпицей руке.
        Кузьмич крепко выругался, чтобы вернуть себе ощущение реальности. Помогло слабо. Почудилось вдруг, что дохнуло горячим ветром, опалившим огнем юность. Откуда-то потянуло пороховой гарью. В ушах отдались эхом бомбежки давно прошедшей войны с иномирцами. Нет, ко всем этим щупальцам, уродцам и гибридам невозможно привыкнуть. И нельзя привыкать!
        Кузьмич провел по лицу ладонью, чтобы стряхнуть наваждение. Огляделся, сорвал с кровати продранное в нескольких местах лоскутное одеяло и накинул на непонятное существо. Жужжание прекратилось. Кузьмич притащил из бани кадушку и осторожно переложил туда агрегат. Весил он не меньше пуда.
        За окном зарокотал мотороллер. Кузьмич поднял с пола заляпанную кровью простынь и прикрыл остывающее тело.
        Марковну отправили домой. Негоже бабе на этакое непотребство смотреть. А перед тем как ушла, Кузьмич попытался расспросить, все ли у нее в порядке по женской части, не болит ли чего. Так она глазами чиркнула так, что пожаром могло бы всю деревню спалить. Кузьмич хотел втолковать, что, дык, он человек серьезный и интересуется исключительно из научного интереса. Какое там, едва еще раз по морде не схлопотал. Объяснять подробней было недосуг. После того как глупая баба ушла, они с Лексеичем оттащили Лярву на погост и схоронили там. Приятелю Кузьмич сказал, что Лярву фюллеры сожрали. Порешили молчать обо всем, чтобы народ, значит, зазря не тревожить. А дом он щелоком сам, как смог, отмыл.
        Когда первые петухи начали горланить, Кузьмич, кряхтя, затащил кадушку с биомехом в сарайку. Освобожденный от лоскутного одеяла, тот проснулся, замигал красными глазками. Кузьмич сызмальства с машинами дело имел, так что с первого взгляда понял, насколько он совершенен. Рядом с ним его детище, шестирукий ламповый робот, казался ржавой консервной банкой. Механизатор восхищенно цокнул языком и запихнул чудо враждебной техники в загончик, где его родители, царствие им небесное, когда-то держали кур. Там ему и место, в корыте с остальными «живыми запчастями», которые соседи натаскали ему втихаря друг от друга за последние две недели.
        Ох, неспроста над деревней эта дымная хрень летала и яблоками воняла, вздохнул Кузьмич. Запер дверцу загончика на щеколду и на всякий случай привесил огромный амбарный замок на дверь сарая. Смотреть, что там будет дальше, сил не было. Едва держался на ногах от усталости и дергающей боли, которая уже не отпускала ни на секунду.
        Кузьмич пошел к умывальнику, густо намылил руки хозяйственным мылом, смывая кровь и кладбищенскую грязь. Плескался, пока не извел всю воду. Потом размотал замызганную тряпицу, служившую ему бинтом. Предплечье покраснело, около самого локтя вздулась огромная шишка с черным струпом посредине. Кузьмич легонько коснулся струпа, в глазах на мгновение потемнело. Он перевел дух, отдышался. Затем достал припасенную бутылку беленькой, плеснул на руку и сам приложился. Вытащил из кармана складной охотничий нож. Сжал зубы так, что эмаль едва не посыпалась, и полоснул по шишке. Выступила кровь, а под ней блеснуло что-то металлическое. Рыча от боли и едва не теряя сознания, вместе с гноем и сукровицей Кузьмич выковырял из раны серебристую деталь, похожую на подшипник. Она упала и покатилась по деревянному полу.
        Обессилев, Кузьмич рухнул на койку, и небытие накрыло его тяжелым ватным одеялом.
        - Вставай, Кузьмич. Просыпайся! - трясла его за плечо Марковна.
        Кузьмич кое-как продрал глаза. Стрелки на часах приближались к полудню.
        - Ты чего, Анна Марковна? Опять?!
        - Там у сельсовета мужики тебя спрашивают. Из прома какого-то. Странные такие. Я как услышала, сразу к тебе, предупредить. Думаю, Кузьмич, поди, спит еще.
        - Из ПРОМа говоришь.
        - Угу. Может, из Сельпрома? На работу, поди, зовут.
        Кузьмич окончательно проснулся и заледенел лицом.
        - Нет, Марковна. Это из Программы развития и освоения космоса.
        Она испуганно прикрыла рот ладонью.
        - Бузыгин, поди, стукнул кому надо про твоего робота. Или про Лярву прознали уже. Что делать-то?
        - Дык, повоюем еще, - пообещал Кузьмич, подсмыкивая портки.
        - Рубаху хоть смени. Вон рукав весь в крови. Дай быстренько застираю.
        Когда он вышел на крыльцо, промовцы уже подъезжали к его дому в крытом грузовике военного грязно-зеленого цвета. За ними молчаливым испуганным стадом пылили по дороге глубинковцы.
        Из машины вышли трое: молодые, холеные, в строгих костюмах, с каменными лицами и одинаково бритыми под ноль затылками. У одного всю левую сторону головы закрывал металлический шлем, из которого выходили присоски и трубки, врощенные в шею. От пряного запах одеколона, облаком висевшего вокруг начальства, першило в горле и щекотало в носу.
        - Николай Кузьмич Стерх? - поинтересовался старшой.
        Кузьмич, переминаясь, сглотнул.
        - Дык…
        - Комиссар промразверстки Семенов, - представился он. - Нам стало известно, что вы обманом завладели августовским урожаем и скрываете его от государства. Он, между прочим, имеет важное оборонное значение. Вот ордер на обыск.
        Комиссар ткнул пальцем в Шамана и агронома, топтавшихся неподалеку:
        - Понятыми будете. Проходите, товарищи, в дом. - Покосился на Марковну, стоящую над тазом с бельем по локти в мыле. - Это кто?
        - Дык, соседка. По хозяйству помогает.
        - Сожительница, значит. Так и запишем.
        Марковна зарделась, но промолчала.
        - Приступайте!
        Не прошло и пяти минут, как бедная, но чистенькая комната была перевернута вверх дном. Один из подручных достал из-под узкой солдатской койки подшипник. Тот самый. Комиссар Семенов удовлетворенно кивнул и приказал спрятать находку в мешочек из фольги.
        - Где остальное?!
        - В сарайке он их держит, в курятнике, - с готовностью подсказал агроном, потирая грудину с левой стороны, где сердце. - Говорил я тебе, Кузьмич, надо было сразу в райцентр сдавать. За них, оказывается, пайка усиленная всем нашим полагается. Гречка, тушенка, сигареты с фильтром… А ты, куркуль, все себе оставить хотел. Запчасти-запчасти!.. Видеофон общественный тоже себе присвоил.
        - Ну и гад ты, Лексеич.
        - Сам вредитель! Вы запишите, он боевого робота втайне от советского правительства собирает. И это… в партизаны наладился. У меня и свидетель есть. Вордавосий Бузыгин, шофер из райцентра.
        - Разберемся.
        В сарайке урчало и жужжало так, что промразверстчики подозрительно переглянулись друг с другом. Вперед вытолкнули Кузьмича:
        - Открывай, первым пойдешь.
        - Вам надо, сами и идите, - мрачно сказал он. - Вон ключ на гвозде висит.
        Комиссар вытащил из-за пояса гиперболоид, кивнул одному из помощников: открывай. Когда замок сняли, жужжание прекратилось.
        - Топай давай, изобретатель хренов.
        Марковна всхлипнула, тут же испуганно прикрыв рот ладонью. Кузьмич сурово глянул на нее и ступил на порог. Косые солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь окошко и щели в стенах, связали захламленный сарай невесомой паутиной. Привычно пахло машинным маслом. Шестирукий робот неподвижно стоял посреди сарая, как он его впопыхах оставил вчера. Кузьмич бросил взгляд на загородку курятника и замер. Корыто было пусто. Зато биомех вырос раза в два, сожрав или встроив в себя все «живые запчасти». Он не двигался, но Кузьмич чувствовал, что инопланетный агрегат следит за каждым его движением.
        - Ну, что там? - спросил комиссар.
        - Ничего.
        - Зайти можно?
        - Дык, заходите. Чего уж теперь.
        Первыми вошли Шаман и Лексеич. Биомех сразу запыхтел, засверкал красными глазками. Увидев его, Шаман ахнул да так и застыл с раскрытым ртом. Агроном попытался выскочить обратно на улицу, но не успел. Оттеснив его к стене, в сарай ворвались бойцы промразверстки с гиперболоидами наперевес и захлопнули дверь прямо перед носом у Марковны.
        - Оружие применять только в крайнем случае, - предупредил комиссар. - Это очень важный узел двигателя.
        - Ух ты! Это он что же, в космос полетит? - восхищенно протянул Шаман. - Ребята, заберите меня с собой. Я могу испытателем быть. Ну что вам стоит?
        Его просьба осталась без ответа, промразверстчики со страхом разглядывали биомеха.
        - Да, натворили вы дел, гражданин Стерх. Сборочный процесс должен проходить исключительно под наблюдением специалистов. Если агрегат пострадает, вы ответите за порчу государственного имущества по всей строгости советского закона.
        Семенов повернулся к своим:
        - Как его вывозить отсюда будем?
        - М-может вызвать подмогу?
        - Выманим на живца, - предложил один из бойцов, и достав мешок с подшипником, поманил биомеха: - Цыпа-цыпа-цыпа.
        Агрегат, и впрямь чем-то напоминавший чудовищного металлического цыпленка, сделал движение в его сторону.
        - Отставить!
        Поздно. Биомех пошел на промразверстчиков, в два счета снеся хлипкую перегородку.
        - Бросай! Бросай! - выкрикнул комиссар.
        Помощник швырнул деталь в сторону биомеха, тот подскочил в воздух и на лету поймал ее серебристым телом. Деталь прилипла и моментально всосалась в агрегат. Внутри у него снова заурчало и зашипело. На верхней панели замелькали лампочки.
        В следующий миг биомех кинулся к стоящему ближе всех Шаману. Парень нелепо взмахнул изуродованной рукой и свалился на пол. Промразверстка даже отреагировать не успела, как агрегат впился Шаману в пах.
        В стенку ударила алая струя, окропив Кузьмича.
        Бойцы как по команде вскинули разгоревшиеся лучевики.
        - Не стрелять! - заорал Семенов. - Пошел процесс сборки. В нем была недостающая деталь.
        Шаман выл дурнем, но быстро затих. Биомех урчал над своей жертвой. Корпус дрожал и переливался, словно был сделан из ртути.
        У Лексеича не выдержали нервы.
        - Нет! Не хочу! Не хочу, не буду! - закричал агроном и кинулся к двери. Бойцы промразверстки преградили ему путь. - Выпустите меня отсюда! Братцы, вы же комсомольцы. Он меня тоже того, сожрет. Пощадите! Тут она у меня, на груди.
        Комиссар отрывисто приказал:
        - В грузовик его.
        Агронома ловко сковали наручниками, и подхватив под локотки, потащили вон из сарайки. Биомех, закончив с Шаманом, удовлетворенно пожужжал и двинулся следом за агрономом. Толпа, увидев шагающее серебристое чудище, сверкающее лампочками, попятилась. Лексеич кричал не переставая:
        - Я ветеран труда. У меня жена сердечница! Помогите! Вы не имеете пра…
        Один из бойцов коротким хуком правой сунул ему поддых. Агроном хрюкнул и замолчал. Его швырнули в грузовик, следом деловито взобрался биомех. Дверь кузова захлопнулась. Зарычал мотор.
        Комиссар, стоя на подножке, оглядел притихшую толпу:
        - Товарищи, повышайте эффективность и качество продукции! Не забывайте о соцсоревновании. Даешь урожай сверх плана! Если будем работать такими темпами, то уже к 2000 году на Марсе точно будут яблони цвести.
        - А как же усиленный паек? - выкрикнул кто-то. - Вы же обещали…
        - Будет, все будет, - пообещал промразверстчик, убирая оружие. - Автолавка в субботу привезет. А пока вот вам премия.
        Он сделал знак рукой, и бойцы вытащили два ящика китайской тушенки. Глубинковцы довольно загудели и бросились разбирать консервы.
        - А с вами, гражданин Стерх, еще поговорят!
        - Да пошел ты! - плюнул фронтовик и ушел в сарай, не дожидаясь, пока они уедут.
        Там на полу сидела тихая, убитая горем Марковна, баюкая на коленях голову погибшего сына.
        После поминок все разошлись. В осиротевшем доме остался один Стрех. Марковна села рядом, утерла слезу кулаком.
        - Как жить теперь, Кузьмич?
        Стерх погладил ее по голове своей большой рукой.
        - Одна ты осталась, Аннушка, - сказал он с чувством и добавил: - Раздевайся.
        Женщина подняла на него испуганные непонимающие глаза:
        - Что?
        - Раздевайся!
        - Сейчас?
        - Дык, сейчас. Знаю, что не ко времени, но чем быстрее, тем лучше.
        Он достал из кармана складной охотничий нож.
        - С-с-с ума сошел, - потрясенно выдохнула она и горстью зажала на груди кофту. - Совсем рехнулся на старости лет.
        - Видала, как этот биомех по следу шел? Рано или поздно сбежит он от них. Я-то человек конченый, за мной придут со дня на день, а тебя спасти хочу! Показывай, где нарывает. Одна ты мне деталь не принесла. Значит, вырезать ее нужно и уничтожить, пока он не вернулся и тебя не сожрал, как Шамана да Лярву.
        - Так вот ты о чем, - махнула рукой Марковна. - Ничего со мной не случится. Деталька моя еще две недели назад выскочила. Даже не больно было. Испугалась я сперва. А потом стыдно было, так я ее в нужник выкинула. Коли захочет чудище это, пусть в выгребную яму за ней ныряет.
        Кузьмич высоко вздернул брови и с уважением посмотрел на соседку:
        - Ну, Марковна. Ну, голова! - Он стукнул кулаком по столу и неожиданно весело заявил: - Повоюем еще!
        И вышел из избы.
        - А чего я сделала-то? - растерянно спросила Марковна у закрывшейся двери…
        15 декабря 1984г., газета «Мифическая правда», сообщение ТАСС
        Вечером 15 декабря советско-нью-ирамская межпланетная станция «Марс-12» сбилась с курса, вошла в плотные слои атмосферы Земли и сгорела. Обломки аппарата упали в районе деревни Глубинка, в Ненашенской области. Имеются жертвы. Причина аварии выясняется.

* * *
        Много, очень много историй от простых людей, не от генералов, академиков, финансистов и жрецов, а от простых граждан моей многострадальной страны. В письмах первых лет после Пришествия - ужас, шок, непонимание происходящего. Дальше - попытки что-то для себя объяснить, встроить окружающую действительность, немыслимую, невероятную, в привычную картину мира. И только в последних по времени посланиях все больше обреченности. Люди смирились с произошедшим, научились как-то существовать рядом с Мифами, надеясь лишь прожить свой век спокойно. Одно, самое сокровенное желание буквально сочится между строк, словно сукровица: быть незаметным, стараться не попасть в поле зрения Древних.
        Некоторым это удается, но далеко не всем. Человечество склонно отворачиваться от плохого, не видеть негатива даже у самого порога, и почему-то никто не хочет вспоминать, что на Землю явились иные существа с чуждыми инстинктами и непонятными устремлениями.
        Иногда они преследуют какие-то цели, настолько, впрочем, далекие от людского понимания, что все равно остаются для нас недоступными. Бывает и наоборот: желания и чувства мифических существ крайне просты, поражает только их невероятная сила.
        Вряд ли мы сможем когда-нибудь постичь, что такое миллионолетний голод.
        Равно как и внезапно открывшаяся возможность его утолить.
        Может ли что-то остановить такое существо? Отвлечь его? Переубедить или напугать?
        Миллион лет ожидания - слишком непостижимый срок.
        За горбатым мостом
        Игорь Вереснев
        Мост ничем не отличался от всех прочих, и Олег решительно не понимал, за что его прозвали Горбатым. Не прямой, это точно, но на то он и мост. Дорога, выгибаясь, перепрыгивала разом три железнодорожные колеи, сходящиеся к товарной станции. Или расходящиеся от станции - с какой стороны поглядеть. Сама станция начиналась километром левее, с моста видна как на ладони, хоть днем хоть ночью, хоть сейчас, поздним вечером, - в ярком свете фонарей. На мосту тоже горели фонари. И за спиной Олега, вдоль улицы имени товарища Свердлова горели. И впереди… несколько штук. За мостом улица превращалась в шоссейку - пустырь тянулся до самого железнодорожного переезда, но город на этом не заканчивался. За переездом вдоль дороги поднимались новенькие, по-цыплячьему желтые трехэтажки. Сколько их там построили, Олег не помнил, видны были два ближних здания. Дальше фонари не горели и тьма стояла хоть глаз выколи.
        Он невольно передернул плечами - нечто жуткое почудилось в этой темноте. Хотя какая-такая жуть может случиться тихим летним вечером в советском городе, в пяти минутах от дома сестры? Глупости, одним словом.
        И все же Олег порадовался, что ему идти в тот непроглядный мрак нужды нет. Ему сразу за мостом налево, по тропинке через пустырь, а там и Парковая. Странно - парка никакого нет поблизости, а Парковая улица есть. Хотя какая она улица - пять домов всего. Добротные, из бетонита, строены пленными немцами для заводских итээровцев. Муж сестры, Петр, как раз таким итээровцем и был - инженером по технике безопасности.
        Фонари на мосту освещали заодно и пустырь, но разросшаяся сирень отбрасывала такие густые тени, что тропинка в них растворялась бесследно. Олег замедлил шаг, чтобы не споткнуться ненароком или не наступить на…
        Хрусть! Левая подошва раздавила что-то круглое и хрупкое. И тут же - правая, опять левая. Олег растерялся: что там такое? - присел, всматриваясь. И охнул невольно. По тропинке ползли улитки. Крупные, раковина с голубиное яйцо, а то и поболее. Но главное - их было много! Они запрудили всю тропу, насколько он мог видеть.
        Давить улиток Олег не хотел, потому сошел с тропинки и пошагал по траве. Здесь они тоже прятались, но куда меньше - всего две попали под ногу.
        Фонарь на всю Парковую полагался один-единственный, но стоял удачно, как раз в том месте, где заканчивалась тропка. И ни одной улитки в его свете не наблюдалось. Олег пожал плечами и заспешил к знакомой калитке.
        Его ждали. Не успел до крыльца дойти, как дверь распахнулась:
        - Олежка!
        Маленькая пухленькая Ирина скатилась по ступенькам, бросилась навстречу, обняла крепко. Отстранилась, дотянулась до головы брата, взъерошила волосы на макушке:
        - А вырос-то как, вырос!
        Олег фыркнул. С чего бы ему расти, не пацан же! Двадцать один скоро. Да и виделись с сестрой - полгода не прошло.
        Петр тоже выглянул из дому:
        - Приветствую студента! Заждались, заждались. Прямо все глаза выглядели. Заходи скорее в дом.
        Олег снова фыркнул. И этот туда же! Знают прекрасно, во сколько поезд приходит. А пассажирская станция на противоположном конце города, и не день на дворе, трамваи не ездят. Он еще быстро добрался - если бы не попутка, до полуночи топал бы.
        Ирина, как положено, усадила ужинать. Это было весьма кстати - и жареная картошечка, и пахнущие грядкой огурцы, и ломоть свежего белого хлеба. Сестра уселась напротив, подперла щеку рукой, разглядывая младшего. И шурин тут как тут:
        - Может, по сто наркомовских, за приезд?
        - Вы же завтра строить собирались! - возмутилась Ирина.
        - Что строить? - Олег навострил уши.
        - Да я сараюшку затеял. Подсобишь? В три пары рук за выходные как раз управимся.
        - Отдохнуть парню не дашь!
        - Ниче, успеет отдохнуть, все каникулы впереди. Ты ж у нас погостишь, Олежа?
        - Ага, недельки две планирую, если не прогоните. - Он подчистил остатки картошки с тарелки - вкусно! - и спросил: - Смотрю, у вас улиток развелось прорва?
        - Какие улитки? - не понял Петр. - Сушь стоит. Месяц как дождей не было.
        Спорить Олег не стал. После сытного ужина начало клонить в сон.
        Третьим в бригаде строителей оказалась не Ирина, как Олег решил было накануне вечером, а Владлен, товарищ Петра, тоже молодой инженер с трубного завода. Они и похожи были - оба высокие, плечистые, веселые, горазды на шутку-прибаутку. Только шурин всегда гладко брился, а Владлен щеголял с русой «шкиперской» бородкой. Возможно потому, что пока в холостяках ходил.
        Работа спорилась. Владлен заявил, что два дня на сараюшку тратить незачем, за один управятся. Гнал, поторапливал, даже перекурить всласть не разрешал, хоть Петр и твердил ему, что «спешка на производстве - залог травматизма!». На счастье, без травм обошлось. Почти. Олег умудрился-таки гахнуть молотком не по шляпке гвоздя, а по собственному пальцу. Палец посинел, распух, сестра обмотала его бинтом и потребовала немедленно освободить «раненого» от работы. Ясное дело, он не поддался, «остался в строю». Хоть и болело.
        За один день достроить не успели. В конце июня они хоть и длинные, но не безразмерные. А в сумерках, тем более в темноте, какая работа?
        - Шабаш на сегодня! - объявил шурин. - Мыться, ужинать, отдыхать!
        Владлен вздохнул, подчинился. И Олег вздохнул, но с облегчением. Честно говоря, утомился с непривычки. А когда за ужином Петр разлил «по сто наркомовских», и вовсе разморило. Едва дождался, когда Владлен распрощается, и бегом к себе на диван.
        Но заснуть он не успел. Скрипнула калитка, а через минуту с кухни донеслись приглушенные голоса:
        - О, ты чего вернулся? Забыл что-то?
        - Да нет… Понимаешь, такое дело… в общем, дорогу от вас найти не могу.
        - Эк тебя повело со ста грамм!
        - Сам не пойму, что за притча. Тут мост, там пустырь, а там… опять пустырь.
        - Ладно, спать ложись. Все равно завтра приходить пришлось бы.
        - Угу. Матери позвоню, чтобы не волновалась.
        Еще несколько минут спустя приоткрылась дверь комнаты, звякнула раскладушка.
        - Олежа, ты не спишь? Тут тебе товарища на постой определим. Сусанин, понимаешь, в трех соснах заблудился. Хоть у нас и одной сосны нет.
        То ли от водки, то ли после работы на солнцепеке снилось Олегу невесть что. Крылатая черная тварь с гладкой лоснящейся кожей, длинными цепкими лапами кружила вокруг него. Морды у твари не было, зато были рога и хвост. Тварь хлопала крыльями, щелкала хвостом, тянулась к Олегу. Странное дело, с одной стороны он знал - если прикоснется, случится ужасное. С другой - страшно не было. Прекрасно понимал, это всего лишь сон. Притом не его, не Олега сон. Чей-то чужой.
        Однако наутро почувствовал он себя нехорошо, неуютно. Как говорится, «муторно на душе». И с Ириной творилось такое же. Зато Петр и Владлен проснулись, как всегда, бодрыми и жизнерадостными. Позавтракали и скорей за работу. «До полудня кровь из носу закончить надобно! - объявил шурин. - А уж потом отдохнем, как следует!» Оптимизм их вскоре заразил и Олега. Ночной кошмар выветрился из головы.
        Когда стелили крышу, он в первый раз увидел Парковую с высоты. И, кажется, понял, отчего она так называется. Вон он мост, вон деревья, высаженные вдоль железнодорожного полотна. А дальше… где-то там находился немалый промышленный город, с заводами, с сотнями тысяч жителей. Но Парковая лежала в низинке, и даже с крыши ничего этого за кронами деревьев видно не было. Будто и правда не город там, а парк.
        Зато стоило посмотреть в другую сторону, и иллюзия рассеивалась. Переезд, желтые трехэтажки, пакгаузы, тянущиеся до самой товарной станции. И… там было еще кое-что. Большое, темное. Башни? Не разобрать: зыбкие, расплывающиеся в утренней дымке силуэты, - да и некогда разбирать, работать надо!
        Шурин все рассчитал верно: закончили стройку они как раз к полудню. Тут и обед подоспел, праздничный, Ирина расстаралась. Стол накрыли во дворе, под яблоней, чтобы и свежим воздухом дышать, и делом рук своих любоваться. Ясное дело, «ста наркомовскими» вэтот раз не обошлось. Из-за стола поднялись, когда солнце коснулось забора. Но празднество на этом не закончилось - Петр и Владлен затеяли шашлыки жарить. Олега к этому ответственному занятию не допустили: «Это тебе не сопромат сдавать, студент!» - Ирину тоже, как к работе исключительно мужской. Она вообще куда-то запропастилась, а вернулась, когда мясо уже шкварчало и подрумянивалось над углями. И не одна вернулась, с девушкой, «чтобы Олежке не скучно с нами, стариками, было». Олег только фыркнул, услышав такое. Во-первых, никому из «стариков» итридцати не исполнилось, во-вторых, скучно ему не было ни в малейшей степи. Но… против новой гостьи он не возражал.
        Девушку звали Женя. Было ей девятнадцать, работала она на раздаче в заводской столовой. Маленькая, как Ирина, но не пухленькая, скорее худощавая. Русые волосы до плеч, ямочки на щеках, чуть курносая. Красавицей Женя не была, но так и лучше - к красавице попробуй подступись, а с этой Олег чувствовал себя вполне уверенно. Сидеть рядом с Женей было приятно. Она с готовностью смеялась и поддакивала на любую чушь, какая лезла в его изрядно пьяную голову. И как бы невзначай брать ее за руку было приятно.
        Шашлыки съели и не заметили. Петр играл на гитаре, пел, один и дуэтом с Ириной. А дуэтом с Владленом рассказывал анекдоты и смешные истории из жизни. И Олег рассказывал, хотя язык не всегда подчинялся. В общем, засиделись допоздна. Праздновали бы и дольше, если бы Владлен не спохватился:
        - Однако завтра на работу, товарищи. Пора и честь знать.
        - Ой, а сколько времени? - встрепенулась Женя. - Меня же родители заругают!
        - Да, будем закругляться, - подытожил Петр. - Давайте «на коня» ипо коням. Хороший денек получился. Насыщенный.
        Как-то самой собой вышло, что провожать Женю отправился Олег. Владлен составил им компанию - до тропки.
        - А тебя проводить не надо? - крикнул вдогонку другу Петр. - Не заблудишься снова?
        Тот отмахнулся с досадой.
        Оказывается, Женя жила в тех самых желтых трехэтажках, так что всего провожания - десять минут. Дойти до переезда, повернуть налево, а там и…
        - Ух ты… - Сегодня фонарей светило заметно меньше, чем позавчера. В итоге «уцелело» лишь одно здание. Вся прочая улица растворилась во мраке. - С электричеством что-то не в порядке.
        - Наверное. Ну ничего, я как раз в этом доме живу. Вон там, - девушка указала на угловые окна второго этажа. - Видишь, темно. Родители уже спят. Ох, влетит мне!
        Олег улыбнулся. От мысли, что в кромешную темноту идти не придется, стало легче.
        - Не заругают. Ты же не где-нибудь была, а в гостях у шеф-повара.
        Они подошли к подъезду, остановились под фонарным столбом. Пора было прощаться. Но не скажешь ведь запросто - «спокойной ночи!».
        - Эти дома недавно построили, да?
        - Да, мы квартиру прошлой весной получили. Теперь у меня своя комната есть!
        - Ага, здорово. А что у вас за башни строят?
        - Где?
        - Там. - Олег махнул рукой в темноту.
        - Не знаю… - девушка неуверенно пожала плечами. - Не видела.
        На минуту повисло молчание. На этот раз его нарушила Женя:
        - А ты надолго к сестре в гости приехал?
        - Недельки на две.
        - Хорошо.
        Опять молчание. И опять его прервала девушка:
        - Я завтра до пяти работаю.
        - Ага.
        - Может… погуляем?
        - Ага… - Олег спохватился. - Конечно! Где встречаемся и когда?
        - В полседьмого на Горбатом мосту. Только ты не опаздывай! Ну… я пойду?
        - Ага!
        Она немного помедлила, хихикнула чему-то.
        - Спокойной ночи! - юркнула в подъезд.
        - Спокойной ночи! - Олег спохватился, что девушку нужно было поцеловать на прощание, но не бежать же следом! Ничего, завтра у них настоящее свидание, и голова будет лучше соображать, тогда и нацелуются. Никуда эта Женя от него не денется.
        Он потоптался перед домом, пялясь на окна и пытаясь угадать, за которым ее спальня. И тут фонарь у подъезда погас.
        Непроглядный мрак навалился мгновенно. И вместе с ним - холод, запах гари, еще что-то… Да, там, во мраке, определенно скрывалось нечто неведомое. Оно грузно двигалось, шуршало, шептало… хлопало кожистыми крыльями, как во сне!
        К переезду Олег вылетел бегом. И поворот на Парковую проскочил. Остановился, перевел дух, лишь когда понял, что взбегает на мост. Оглянулся.
        Ничего сверхъестественного, понятное дело, не происходило. Теплый летний вечер. Тихий - ни ветерка, ни звука. Подумаешь, лампа в фонаре перегорела! А спьяну такое померещится…
        Олег решил было сходить к дому девушки: доказать самому себе, что ни в какую чертовщину он не верит, - но… глупо ведь туда-сюда бродить! Если прогуляться хочется, то можно перейти через мост и поглядеть, где вчера Владлен заблудиться умудрился.
        Горбатый мост высился светлым линкором в океане мрака. Впереди темно, за спиной темно, слева и справа - тоже. Даже на станции фонари погасли! Однако. Что же это в городе с электричеством творится? Авария на подстанции? Почему тогда на мосту фонари горят? Олег пересчитал их. Тринадцать. И четырнадцатый - на Парковой.
        Со стороны станции дохнуло холодом и сыростью. Ветер, совсем не летний, заставил поежиться. Гулять перехотелось разом. Быстрее домой, за крепкие каменные стены, на уютный диванчик.
        Он сбежал с моста. Ноги сами понесли к знакомой тропке, но Олег не позволил им. Хрупать по улиткам, чтобы выиграть каких-то три минуты? Нет уж, спасибо.
        Они пришли за ним ночью. Черные, почти невидимые во мраке, они кружили вокруг, хлопали крыльями, щелкали хвостами, тянули к нему тонкие гибкие лапы. Он пытался увернуться, но их было слишком много теперь! Он чувствовал мягкие, будто кошачьи прикосновения, слышал голоса. Лиц у них не было и ртов не было, но они все равно говорили, они спрашивали! Отвечать нельзя было ни в коем случае. Даже понимать их вопросы - нельзя! Но тонкие цепкие пальцы теребили настойчиво, не оставляя выбора. Он ответил. Всего на один вопрос.
        И вывалился из сна.
        Олег сообразил вдруг, что по-прежнему стоит перед подъездом трехэтажки. Но тьмы больше не было. Сумерки - то ли утренние, то ли вечерние. Зыбкая грань дня и ночи, время без теней. И без света.
        Дом был тот самый и одновременно - другой. Вчера он показался новеньким? Полно те! Желтая штукатурка выцвела, посерела, стены укрыла густая сеть трещин, стекла в окнах потемнели, дверь подъезда перекосилась, висела на одной петле. И тянуло оттуда сырой затхлостью.
        Все же Олег решился, вошел в подъезд. По щербатым, крошащимся ступеням поднялся на второй этаж. Какая квартира? Кажется, эта.
        Оббитая дерматином дверь была не заперта. Он приоткрыл ее, заглянул внутрь. Окликнул:
        - Женя? Женя, ты дома?
        Тихо, пусто.
        Нет, не пусто! Он скорее ощутил, чем увидел движение в глубине квартиры.
        - Женя!
        Поспешил туда. Дверь налево, дверь направо. Вот это должна быть ее спальня…
        Он обернулся резко, успел увидеть. Что-то маленькое, быстрое спряталось под тумбочкой. Котенок? Крыса? Проверять не хотелось. Олег повернулся к тумбочке и ее обитателю спиной, вошел в комнату. И запоздало понял - не надо этого делать!
        Потолка в комнате не было. Вместо него… Нет, Олег не взялся бы объяснять, что это. Разглядеть он не успел. Не позволили ему разглядывать. То, что было вместо потолка, рухнуло на него десятком толстых, в руку толщиной, щупалец. Тяжелые, шершавые, сплошь покрытые рядами присосок, они спеленали его в один миг, оторвали от пола.
        - Нет! - Олег трепыхнулся изо всех сил, не соображая, куда его волокут, а главное - что. - Пусти, дрянь!
        Тщетно: объятия спрута сделались лишь туже. Щупальца рванули жертву к дыре в перекрытиях, на ходу расширяя ее, выламывая куски бетона…
        Источенные лабиринтом тоннелей перекрытия не выдержали. Дом обреченно выдохнул. И просел. Сложился в бесформенную груду битого камня, дерева, стекла. Расплющил в кровавое месиво и охотника, и добычу…
        Олег проснулся, сел. Перевел дыхание, смахнул со лба выступившую испарину. Приснится же такое!
        И тут как током ударило. Приснится?! Да ведь он уже просыпался один раз! Во сне? А кто сказал, что сейчас - по-настоящему?
        Он передернул плечами, вспомнив, как хлопают кожистые крылья. Прислушался невольно. Тихо? Или что-то шуршит за окном?
        Он встал, натянул брюки, рубашку. Тихо вышел на улицу.
        Ирина сидела на крыльце, куталась в шаль. Посмотрела на брата, сообщила растерянно:
        - Не светает. Шесть часов, а не светает. Наверное, часы испортились? И свежо, как осенью. Где-то дожди сильные прошли.
        Дожди, по-осеннему холодные. И не светает. Осенью в это время темно. Хотя вчера было лето, тридцатое июня. Что ж, вчера был июнь, а сегодня… октябрь?
        Откуда-то издалека донесся то ли вопль, то ли вой. Не человеческий. Но и не звериный.
        - Это на станции, маневровый сигналит.
        Ирина смотрела жалобно. Словно просила - согласись! Хоть прилетевший из темноты звук менее всего походил на гудок дизеля.
        Олег подошел к забору, выглянул на улицу. Погас еще один фонарь. Тьма теперь начиналась сразу за переездом.
        Вой повторился, громче и ближе. Кажется, он шел от невидимых во мраке трехэтажек. Более не раздумывая, Олег открыл калитку.
        - Олежа, ты куда?! - догнал крик сестры, но он не оглянулся.
        Тьма ударила наотмашь - холодом, сыростью, смрадом паленой резины. И - звуками. Нет, здесь ночь не была тихой. Она скрипела, хрустела, лязгала, ухала. И пустынной она не была. Олег с разбегу врезался в маленького несуразного человечка с бритым черепом.
        Человечек не устоял на ногах, упал. Поднялся, сипя от боли и потирая ушибленное место. Уставился на обидчика. Но не сердито, а удивленно.
        - А ты куда собрался, беспечный?
        Олег хотел указать на подъезд, до которого оставалось шагов двадцать. И замер. Дом был не таким, как вчера. Зато в точности соответствовал виденному во сне - паутина трещин, потемневшие стекла. И не только с этим зданием произошла метаморфоза, другие трехэтажки выглядели не лучше. А через дорогу, там, где должны были тянуться заборы частного сектора, теперь возвышались дома-башни. Добротные девятиэтажные монолиты тем не менее казались такими же заброшенными, как их древние - древние?! - соседи.
        - Я… я девушку ищу. Женю. - Олег наконец справился с изумлением.
        Человечек вдруг обрадовался:
        - Ты вовремя успел, беспечный! Пошли, пошли!
        Схватил за руку, потянул в узкий проход между башнями.
        - Так вы ее знаете? Где она?
        - Они думают, мы их боимся. - Человечек его не слышал. - Они заключили договор с Древними и думают, что мир принадлежит им. Они ошибаются, Йог-Сотот с нами. Он суть этого мира и всех прочих миров! Он, Затаившийся на Пороге, Ключ и Врата, альфа и омега Бытия. Он…
        Сумасшедший! - понял Олег. Или, наоборот, нормальный в этом спятившем мире?! Они выскочили на окруженную заброшенными домами-башнями площадку. Здесь толпились люди, человек тридцать, странно одетые, бормочущие невнятное. Люди? Олег вовсе не был уверен в этом. Площадку освещали лишь факелы в руках собравшихся. Сполохи неверного света выхватывали из темноты уродливые лица, иногда безгубые, иногда безносые и одноглазые, бритые черепа с отвратительными наростами, четырех- и шестипалые конечности.
        Толпа окружала плотным кольцом ствол мертвого, давно высохшего дерева. Внутри кольца были двое. Первый - в длинном, до пят, плаще-балахоне, разрисованном жутковатыми узорами, с нахлобученным на голову капюшоном, лица не разглядишь. Второй была Женя. Девушка, совершенно нагая, стояла, привязанная к дереву, ужас и непонимание в глазах.
        - Женя! - Олег рванул сквозь толпу.
        Ему не позволили сделать и двух шагов. Десяток рук вцепились в плечи, в спину, в ноги. Липкая, кисло пахнущая ладонь зажала рот:
        - Молчи, молчи, беспечный! Пока не время, Врата не открыты!
        Пестрый балахон взмахнул рукавами, словно дирижер. И тотчас разрозненный шепот толпы сложился в низкий протяжный гул. Еще взмах - гул стал громче и выше. Еще! Еще! Гул перешел в визг, не человеческий и не звериный. Тот самый. Уши заложило от боли.
        Девушка дернулась конвульсивно, изогнулась, точно пыталась выскользнуть из крепких пут. Громко икнула… и в следующую секунду извергла из себя лоснящийся ком. Ком упал под ноги, рассыпался десятком отвратных слизней. Черные, огромные, каждый в ладонь длинной, они сыпали и сыпали из широко открытого рта, влажно шлепались на землю, расползались.
        По толпе прошел одобрительный гул:
        - Чистая жертва принята! Всесодержащий с нами!
        Слизням уже недоставало одного выхода. Кожа девушки взбугрилась нарывами, начала лопаться. Черные комки полезли из прорванного живота, груди…
        - Врата!!! Врата открыва…
        Вопль захлебнулся в грохоте пулеметной очереди. Свет прожекторов затопил площадку, ослепил на миг. А в следующий Олег увидел, как разрывные пули прорубают тоннель в толпе. Ошметки крови, тряпья и мяса взлетели гейзером. Невиданная машина, двуногая и пятиметровая, протискивалась между девятиэтажками, лязгая, урча, расплевывая свинец.
        Живые путы разжались. Олег рванул вперед, к дереву, не соображая, что собирается делать. Споткнулся, упал на четвереньки. Ладони погрузились во что-то теплое и липкое.
        Дерево и то, что недавно было девушкой Женей, вспыхнуло, мгновенно превращаясь в огромный факел. Пестрый балахон стек на землю, прятавшаяся в нем черная тень шагнула сквозь пламя. И дерево погасло, так же стремительно, как загорелось. Рассыпалось остывающими углями…
        Пуля ударила в бетон рядом с головой Олега. Осколки больно впились в щеку, в плечо. Звериный инстинкт поднял на ноги, бросил прочь от смертоносной машины, в спасительную тьму. Спасительную?!
        - Олежка!
        Ирина перехватила его у переезда, на самой границе света и тьмы. И Петр был с ней:
        - Что там происходит? Война?!
        Олег не мог объяснить. Да и не оставляли ему времени на объяснение! Фонарь над переездом погас, тьма вновь перешла в наступление.
        - Бежим! Надо уходить, отсюда Быстрее!
        Они подчинились, не переспрашивая. Втроем взбежали на спасительный мост и дальше…
        Дальше не было. Улица Свердлова, прямая и длинная, ведущая до самого центра города, исчезла. Вместо нее - темнота. Петр ворвался в нее первым, по инерции. Остановился, только споткнувшись о железнодорожные рельсы переезда. Изумленно уставился на одряхлевшие трехэтажки, на невесть откуда взявшиеся башни монолитов. Обернулся.
        - Это как же получается?..
        И опять Олег не успел ответить. Двуногая машина шагнула наперерез. Вспыхнул прожектор. Странно, ослепительно яркий луч обрывался, наталкиваясь на незримую границу за их спинами.
        - Пошли отсюда! - Олег схватил шурина за рубаху, потянул.
        Они снова бежали по мосту - до переезда. Того же самого. И еще раз. И еще…
        - Так не бывает… - твердил Петр. - Ну не бывает же так!
        А потом погас следующий фонарь. Тьма норовила отрезать беглецов от Парковой, зажать на мосту. И Петр сдался.
        - Домой! - скомандовал. - Домой идем. Утро вечера мудреней.
        Сейчас было именно утро, но Олег не стал поправлять шурина.
        Петр свернул на тропку через пустырь и тут же поскользнулся, едва не упал. Под ногами отвратно хрустело, чавкало, шевелилось. Улитки и большие черные слизни покрывали тропинку сплошным ковром. Слизней Олег узнал…
        На полпути к Парковой тропинку перегораживала шевелящаяся куча. Предусмотрительный Петр включил фонарик, оскальзываясь и чертыхаясь, подошел ближе. Лучик выдернул из темноты обглоданную до белизны кость, торчащую из рукава клетчатой рубахи, челюсть с остатками русых волос. И Олег понял, что там, под слизнями.
        - Влад?! - Петр тоже узнал. - Но как же…
        Ответом на его вопрос затрещали кусты сирени. Раздвинулись, пропуская… Это уж точно был не человек! Громадная вставшая на дыбы гусеница, буро-пятнистая, закованная в хитин, с трехпалыми лапками на каждом сегменте. Казалось, ей трудно удерживать равновесие в такой неудобной позе - она покачивалась со стороны в сторону, изгибалась, и в зазоры между сегментами выползали черные слизни.
        А еще у этой гусеницы было лицо. Безносое, с выпученными, круглыми как блюдца глазами, щелью безгубого рта, короткими толстыми отростками, заменяющими волосы. Странно, но существо не казалось ужасным. Взгляд его переполняла мировая скорбь.
        Ирина заскулила, подалась назад. Петр, наоборот, ступил навстречу нависающему над ним монстру и крикнул:
        - Я тебя не боюсь, понятно?! Потому что тебя здесь нет и быть не может! И остального ничего нет! Все это галлюцинация, понятно?!
        «Галлюцинация» не спорила. Один из отростков на голове внезапно изогнулся, метнулся вперед, удлиняясь, растягиваясь словно резиновый. Обвил шею Петра, натянулся, дернул…
        Все произошло мгновенно. Отрезанная будто бритвой голова упала в траву, фонтанчики крови брызнули из разорванных артерий, обезглавленное тело трепыхнулось, завалилось на бок, на глазах превращаясь в кучу слизней.
        - Петя! - Ирина дернулась к мужу, но Олег удержал и потащил сестру прочь, к спасительному свету фонаря, к дому.
        День все-таки наступил. Странный. Над двором и половиной Парковой - до фонаря - светило солнце, зеленела листва на деревьях в саду, щебетали птицы. Но вокруг хозяйничала осень. Редкие желтые листья цеплялись за ветви, пожухлая трава блестела от влаги. Серый, пропитанный туманом октябрьский день. Из него веяло холодом, затхлой сыростью. Из него ползли и ползли улитки, обиженно скукоживаясь, прячась в домики-раковины под лучами жаркого летнего солнца. Но страшнее всего было смотреть в небо. В неровный, обкусанный по краям прямоугольник синего летнего неба над головой.
        Ирина заперлась в спальне, не выходила, не отзывалась. Только слышно было - плачет. Олег не знал, что делать. И можно ли что-то сделать? Бесцельно бродил по дому, по двору. Пробовал дозвониться хоть куда-то - бесполезно, телефон не работал. И радио не работало. И соседние дома казались мертвыми, нежилыми, словно прошедшая ночь разом слизнула всех жителей Парковой.
        Пришло и минуло время обеда. Есть не хотелось, но Олег заставил себя разогреть суп. Снова позвал сестру.
        На удивление, Ирина вышла. Наверное, слезы закончились. Села за стол. Взяла ложку. Она будто постарела на десять лет за один день. Да что там на десять! На двадцать, на тридцать лет! Наполовину седая, бледная, осунувшаяся, мешки под глазами, глубокие морщины на лбу.
        - Это все сон, мой или твой. - Олег попытался утешить сестру. - В действительности такого не бывает. Мы проснемся, и все закончится.
        - Да, сон. - Ирина вяло зачерпнула суп, посмотрела на него, вылила назад в тарелку. - Мы все приснились. И ты, и я, и Петр. Вся наша жизнь приснилась. Кому - не знаю.
        Она подняла глаза на брата, спросила неожиданно:
        - К тебе тоже приходили?
        Олег не переспросил, понял сразу. Кивнул.
        - Да.
        - Ты… ответил им?
        Он помедлил. И вынужден был вновь кивнуть.
        - Да.
        Сестра отложила ложку, тяжело поднялась, ушла обратно в спальню. Олег не посмел пойти следом.
        Закончился день рано. В пять пополудни начало смеркаться, прямоугольник неба потемнел, слился с окружающими его тучами. На Горбатом мосту вспыхнули фонари. Теперь их было семь. И еще один - на Парковой.
        В спальне свет не зажигали, и звуков оттуда не доносилось. Олег решился - позвал, постучал, потянул на себя дверь. Та была не заперта. Он щелкнул выключателем на стене. Вхолостую.
        К крюку в потолке, на котором прежде крепилась люстра, была привязана веревка. Ирина висела неподвижная, отрешенная. Мертвые глаза смотрела сквозь Олега.
        Он вышел из комнаты, тихонько прикрыл за собой дверь. Вышел из дому, со двора. Остановился посреди улицы, под фонарным столбом. Горбатый мост стоял перед ним словно светлый линкор. Нет, не стоял. Он уплывал, все дальше и дальше, оставлял за кормой крошечный островок, отрезанный тьмой. «Ты хочешь проснуться, увидеть реальность?» - спрашивали во сне ночные призраки. Олег ответил им: «Да!»
        Фонарь над головой погас.

* * *
        Вот еще один пример. Письмо человека, который привык жить рядом с Мифами. Хотя нет: «рядом» - не совсем правильное слово. Разве только в географическом, а не в психологическом смысле. Даже здесь, в Аркхеме, городе всемирно известного Мискатоника, для Глубоководных выстроен отдельный квартал, а Ми-Го практически не появляются вне своих рабочих сфер. Мверзи трудятся в больницах, шогготы - на производстве и транспорте, но никто из них не живет вместе с людьми. Что уж говорить о сельской глубинке, о маленьких провинциальных городках, о спальных районах промышленных мегаполисов…
        Обособленные зоны, резервации, запретные территории: названий много, суть одна. Присутствие младших Мифов люди готовы терпеть, но не более того. И - желательно - где-то там, за рекой, за пустошью, за Горбатым мостом. Чтобы между двумя мирами была хоть какая-то, пусть хлипкая и эфемерная, но все-таки преграда.
        И если квартал вдруг приглянулся Глубоководным, прежние жители начинают покидать его, хотя никто их не гонит. Миграция, сначала вялая, раскручивается все быстрее и быстрее, и вот через год-полтора на месте престижного района стоят ряды опустевших домов-призраков.
        Люди бегут от соседства с Мифами словно от чумной заразы. Не понимая, что укрыться невозможно. Что, соприкоснувшись хотя бы раз, ты изменился навсегда. И в твоей душе уже тлеет отпечаток чужого присутствия.
        Спальный район
        Тимур Алиев
        - Ща куда?
        Газодизель, противно визжа тормозами, застыл на перекрестке, утыканном разноглазыми светофорами. Два широких проспекта, сходясь здесь под прямым углом, делили город на несколько неравных частей. Дорога направо уводила в сверкающий поднебесными огнями высотный центр, налево - терялась в лабиринте тускло освещенных пятиэтажек спального микрорайона, где-то далеко за которым полыхало сине-зеленое зарево поселения Мифов.
        - А? - Задремавший Артур очнулся, потер ладонями лицо, непонимающе глядя на расплывающийся в сумерках профиль водителя. Круглоголовый толстяк с красным, словно обваренным лицом, ждал ответа, выпятив нижнюю губу. Турбированный грузовик вибрировал и порыкивал - толстяк держал ногу на педали газа.
        - Куда ща, спрашиваю? - повторил он.
        Артур огляделся, махнул рукой влево.
        - К тварцам не поеду! - сказал толстяк. - Говорят, они из мужиков грамефродитов делают.
        - Гермафродитов, - машинально поправил его Артур. - Э-ээ, каких еще?.. Что за ерунда? - возмутился он.
        - Говорю, что знаю! - зло отрезал толстяк. - Под пивные ларьки микрируют и мужиков харчат.
        Артур хотел возмутиться, но, вспомнив о заполненном кузове, сдержался. Ссориться себе дороже. Ему еще выгружаться, а грузчиков нет. Он мотнул головой, заметил, стараясь говорить авторитетно:
        - Вы же умный человек… Ну как Мифы могут устраивать ловушки на людей?.. Им вообще запрещено селиться в черте города. Вон… видите огоньки вдалеке… это они.
        - Ну, вам виднее, это ж вы с ними яшкаетесь, - пробурчал толстяк.
        Очередное «словечко» резануло слух даже больше, нежели несправедливое обвинение. В чем-чем, а в дружбе с Мифами городских не обвинишь. Толстяк лучше бы в своей деревне глаза разул. Вот уж где на Ми-Го похож каждый второй.
        Сзади возмущенно засигналили.
        - Щас, щас, еду, не егозите там, - отозвался толстяк и сорвался с места с пробуксовками, отчего в кузове что-то дзинькнуло и забренчало. «Трюмо», - обреченно подумал Артур и виновато скосил взгляд на сидящую рядом мать. Ему подумалось, что надо бы успокоить ее, сказать, что конец пути близок.
        Но стоило этой мысли прийти в его голову, как затихший желудок снова скрутило тугим узлом. Предчувствие разборок всегда вводило Артура в сильнейший стресс. А скандал будет нешуточный, к гадалке не ходи - даже воздух вокруг матери словно потрескивал от напряжения. За болтовней с водителем забылось, что за два часа дороги до города она не выдавила ни звука, будто накапливая внутри словесный заряд. Сжав губы в ниточку, мать застыла в углу кабины, уставившись в какую-то точку на лобовом стекле.
        Это внешнее равнодушие и безучастный взгляд в окно могли обмануть толстокожего водителя, но никак не Артура. Три года, прожитых сыном и матерью врозь, не смогли разрушить незримую связь между ними. Он ощущал и ее испуг, и ее опасения. Она предчувствовала, что ее ожидает, и не хотела говорить с ним, боясь услышать слова подтверждения. Артур же оттягивал разговор, понимая: когда точки над «и» будут расставлены, лучше ему оказаться подальше от места разборки.
        Сидя между матерью и водителем, Артур чувствовал себя зажатым между Сциллой и Харибдой. От психологического напряжения сводило скулы. «И какого черта в «газелях» по два пассажирских места? - думал Артур. - Лучше трястись в кузове и уворачиваться от створок старого шкафа и табуреток, чем смотреть на замороженное лицо матери или слушать глупости пузана…»
        Как ни гнал шофер, но жаркий солнечный день плавно перетек в неизбежные осенью туманные сумерки, когда они подъехали к дому. Нелепо торчащая посреди двора четырехэтажка с одним-единственным подъездом напоминала зуб с червоточинкой внизу.
        Артур помог спуститься на землю матери, затем, не касаясь подножки, выпрыгнул сам.
        - Поможете разгрузиться? - деликатно спросил он у толстяка, уже откидывавшего запылившийся задний тент.
        - Нее, не могу. Здоровье не позволяет, - толстяк похлопал себя по мощному кабаньему загривку, - нерв защемило.
        Чертов хряк, врет и не краснеет! Артур беспомощно огляделся по сторонам. К новоселам, словно пчелы на мед, медленно стягивались будущие соседи. Женщины. Дети. И ни одного мужика.
        «Ладно, - принял решение Артур, - сгружусь здесь, а потом понемногу перетащу внутрь. Соседи пока присмотрят».
        Перекинув через плечо узел с вещами и отгородившись им от свербящего взгляда матери, Артур повел ее в квартиру. Второй этаж, два с половиной пролета. Кинув баул в прихожей, притворно весело он крикнул ей «располагайся». Голос гулко разнесся в пустом помещении, эхом отразился от свежевыбеленных стен, и Артур сразу же выскочил обратно, не дожидаясь вопросов.
        Нарастающую панику Артур попытался скрыть за хлопотами разгрузки, в чем ему изрядно помогал шофер, нывший, как ему неуютно в «этом уродском тумане» да как он спешит домой, но чем быстрее уменьшалась гора вещей в кузове и у подъезда, тем стремительнее приближался неизбежный разговор.
        Прежде чем втащить в квартиру последнюю тумбочку, Артур рассчитался с водителем. Свернув протянутые бумажки в трубочку и сунув их в растянутую горловину свитера, тот булькнул что-то неразборчивое и скрылся в нарастающем тумане. Лишившийся последней защиты Артур вздохнул и поднялся в квартиру.
        Мать стояла, уткнувшись лбом в стекло. За окном перемигивался огнями спальной район.
        - Ма, - нарушил молчание Артур, - давай распаковываться.
        - А вы где будете жить? - ледяным тоном спросила мать, словно не слыша сына.
        Сердце Артура ухнуло вниз. Вот и началось, подумал он.
        Идея, казавшаяся столь разумной в устах жены, резко потеряла свою привлекательность в ее отсутствие. А как вроде бы здорово было задумано. Артуру вдруг вспомнилось, как у них у Лариской впервые родился план перевезти мать в город.
        В тот вечер они сидели на диване, грызли семечки и смотрели что-то бессмысленно-утомительное по телику.
        - Помнишь рыжую из второго подъезда? - неожиданно спросила жена.
        Вопрос настолько не вязался с картинкой в телевизоре, что Артур насторожился. Рыжая была местной секс-бомбочкой, все мужики во дворе, не исключая и его самого, стонали от ее упругой походки.
        - Иномарку купила, - сообщила жена, не дожидаясь его ответа.
        - Да? - Артур, хотя и не числил за собой компромата, облегченно вздохнул. - И какую?
        - Красивую… Серебристую.
        - «Форд-фокус» небось… Разве ж это иномарка?
        Жену его равнодушный тон взбесил.
        - А у нас и такой нет!
        - Так у нас денег нет.
        - Ну и какой ты мужик после этого, если даже профурсетки больше тебя имеют?
        - Ну, извини. Знала, за кого замуж выходила.
        Жена вскочила. Семечки пополам с шелухой посыпались с ее передника, устилая пол с тихим шелестом. У Артура заныло под ложечкой - скандалы, как и все нормальные мужики, он не любил. К счастью, в планах жены разборки не значились.
        - Есть вариант, - сказала она внезапно спокойным и очень деловым тоном, отчего Артур напрягся еще сильнее. - Продаем дом в деревне и платим первый взнос за машину. А твою мать перевозим в город.
        - Куда?! - вскинулся Артур, обводя руками узкую гостиную и указывая на спальню, где посапывали близнецы. - В нашу двушку?
        - Зачем? - возразила жена. - Снимем ей квартиру рядом. Че она одна кукует? Так и крыше недолго поехать. А здесь ты почаще, чем раз в полгода, будешь к ней ездить. Всем выгода…
        Лариска всегда отличалась деловой хваткой. Квартиру уже на следующий день она нашла сама - через агентство недвижимости. Не близко и не далеко. Пешком не потопаешь, зато на такси за десять минут доедешь.
        - Почти центр, - щебетала риэлторша, пухлоногая блондинка в строгом деловом костюме, на удивление выгодно обтягивавшем ее пышные прелести. - Но о-очень, очень спокойно. Спальный район.
        Как ни странно, риелторша не обманула. Несмотря на густую застройку, микрорайон оказался тихим, малолюдным и очень зеленым. «Словно в детство вернулся», - невольно улыбнулся Артур, приехав смотреть квартиру. Лавочки у подъездов, грибы-песочницы. Двор наполняла та особая густая теплота, что охватывает сердце от приятных воспоминаний.
        Цена устроила. Пришлось сделать легкий ремонт - побелить стены, поменять пару кранов да сменить деревянную входную дверь на металлическую. Тонкое железо из Китая было не прочнее дерева, зато внушало уважение лакированным видом.
        Уложились в пару дней, после чего оставалось самое главное - убедить мать на продажу дома в деревне и переезд в город.
        Объясняться с матерью досталось, конечно, Артуру. Вот только не мог он никак решиться и раскрыть перед ней карты. Боялся, что мать не даст согласия на переезд: слишком свежа еще была в памяти неудачная попытка их совместной жизни втроем. Двум медведицам в одной берлоге оказалось слишком тесно.
        Накапливалось по мелочам. Не те продукты куплены, не так вещи постираны, не те блюда приготовлены. Любила мать по шкафчикам пробежаться, вещи снохи перещупать. Стали закрывать свою комнату на ключ. Так мать ворвалась однажды посреди бурной ночи - якобы землетрясение началось, - после чего сноха объявила свекрови молчаливый бойкот. Ходили они несколько месяцев по квартире встречными трамваями - не пересекаясь.
        В этой войнушке Артур долго держал нейтралитет. «Я как Швейцария, - говорил он, - дайте мне жить спокойно». Супругу позиция мужа раздражала, несколько раз недовольство выливалось в скандалы.
        Терпение Артура пошло по швам, когда раздрай коснулся его самого. В тот вечер он вернулся поздно, оставив жену у ее родителей и, как оказалось, вместе с ключом от комнаты. Артуру пришлось спать на ковре в гостиной. Ночь выдалась холодной, по паркету шныряли неопасные вроде бы сквознячки, однако их хватило, чтобы Артур слег на неделю со свистом в легких и ознобом в теле.
        А через несколько дней обнаружилось, что мать легко отжимает замок, открывая дверь в их комнату, словно матерый домушник. Тут Артур и взбеленился, вылез из постели, несмотря на головокружительный жар, и учинил матери разбор полетов. А потом и вовсе в областной центр за сто километров сбежал, прихватив жену и вещи…
        И вот теперь приходилось идти на мировую. Сам Артур давно уже перегорел, но как поступит мать?.. Оказалось, что три года в одиночестве сломают кого угодно. Мать пошла на попятный легко - сразу согласилась на переезд в город. Правда, в день отъезда сильно капризничала, чувствуя: что-то не так идет. Виноватить в этом Артур мог только себя - не стоило отделываться намеками по поводу будущего местожительства…
        И вот пришло время серьезного разговора…
        - Вы где будете жить? - повторила мать.
        Артур замялся, полез развязывать баулы.
        - Ну, ты же жнаешь, у наш мешта нет, - пробубнил он, пробуя туго затянутый узел зубами.
        - Я что, должна жить одна?
        - Ма, ну это ненадолго, - соврал Артур, не в силах посмотреть матери в лицо. - Кредит возьмем, купим квартиру, все туда переедем, - вдохновенно придумывал он на ходу. - Знаешь что? Щас уже поздно, давай завтра все распакуем и установим.
        Мать молчала, не отходя от окна. Он поставил у стены диван, застелил его одеялами и бросил сверху подушку.
        Затем вызвал такси и выскочил из квартиры, не в силах провести с матерью еще пару гнетущих минут. На улице посвежело. Туман загустел настолько, что оседал капельками на лице Артура. Казалось, что он перенесся в некий неведомый край, где за пеленой тумана притаились страшные звери. Артур вытер рукой лицо и отогнал наваждение. А вскоре из молочного океана вынырнуло и такси с веселыми зелеными огоньками.
        Телефонная трель догнала его уже в квартире. Подозревавший, что звонит мать, Артур облизнул пересохшие губы, снял трубку.
        - Куда ты привез меня? - Шелестящий голос матери был полон упрека.
        - В город, - сухо буркнул он в ответ.
        - А что мне здесь делать?
        - Жить, что еще…
        - Жи-ить, - хмыкнула мать и отключилась…
        Ночью Артуру не спалось. Несколько раз звякал телефон. После третьего звонка Артур выдернул из розетки шнур и зарылся лицом в подушку, притворяясь спящим, словно мать могла видеть его. Уснул под утро, когда за окном уже визгливо скреблась метла дворника.
        Жена его душевные волнения уловила, разбудила вопросом:
        - Ты к матери когда собираешься?
        - А что? - спросонок не сообразил он.
        - Вместе поедем, - твердо ответила она. - Она все равно убирать не будет. А ты бардак разведешь.
        Артура окатило волной умиления: «Ух ты, какая у меня всепонимающая, всепрощающая жена». От избытка чувств чмокнул ее в теплый бок - куда дотянулся; от души отлегло - вдвоем будет полегче. Расслабился, сам не заметил, как ушел в сон еще на пару часов, даже на работу опоздал.
        В обед выяснилось - обрадовался рано. Жена стонала в трубку: температура, все тело ломит - видать, простуда. Пришлось, не дожидаясь вечера, отпрашиваться и ехать к бомбардирующей его звонками матери…
        Двор был настолько полон одуряющим солнцем и одновременно густой тенью от зарослей кустов у подъездов, что Артур невольно позавидовал местным жильцам. Всю территорию вокруг его девятиэтажки еще в прошлом году закатали в асфальт, а дети вместо детской площадки играли на балконе.
        Разлитая в воздухе безмятежность звала отдохнуть, и Артуру захотелось задержаться на улице. Он осмотрелся в поисках лавочки, но внезапно ощутил легкое беспричинное беспокойство. Поймав чей-то цепкий взгляд, вздрогнул от неожиданности. Из кустов на него смотрели человеческие глаза. Он несколько раз сморгнул и только тогда увидел, что на скамеечке возле подъезда, почти сливаясь со стеной кустарника, сидит морщинистая старушка и изучает его, не скрывая интереса. Артур растянул губы в улыбке и приветственно кивнул.
        - Ты с пятой квартиры, че ли? - спросила старушка. Голос у нее оказался звучным, не подходящим тщедушному телу. - Вчера въехал?
        Артур неопределенно мотнул головой и ускорил шаг, надеясь проскочить мимо нее. Старушка ухватила его за полу куртки.
        - Ты не спеши, сынок…
        Вряд ли этот жест мог задержать Артура, но, как на грех, в носу вдруг засвербело и он приостановился, чтобы чихнуть. Чих удался на славу. От избытка кислорода, что ли, удивился Артур. Он глубоко втянул носом воздух и поморщился - из подвала доносилось ужасающее зловоние. Из разбитого окна над самым тротуаром несло чем-то сладковатым, будто от сдохшей кошки, и слышалось хлюпанье.
        Старуха перехватила его взгляд и пожаловалась:
        - Подвал у нас затоплен, кошмар прям.
        - Нужно в мэрию заявить, - сказал Артур.
        Старуха кивнула.
        - Обращались, обращались уже, да без толку… А ты где работаешь? Не в мэрии ли?
        «Так бы я тебе и признался», - подумал Артур. Однако пошутить не рискнул, отрицательно покачал головой и ринулся в спасительный подъезд. Темнота после яркого солнца ослепила, и спешащий Артур запнулся на первой же ступеньке, чуть не упав. Наверху раздалось шуршание и скрип двери. Артур резко поднял голову, но взгляд зацепил лишь светлую прядь волос и краешек закрывающейся двери - по соседству с квартирой матери. Кто-то подслушивал его разговор со старухой? Зачем?
        Воображение услужливо нарисовало образ сексуальной блондинки в пеньюаре. Нужно будет почаще забегать к матери, поймал он себя на мысли и усмехнулся. Ну и какой смысл? Таких порядочных мужей, как он, еще поискать. Да и лица соседки он не видел, только белый локон, остальное его домыслы и фантазии. А может, она та еще страхеза?..
        В квартире матери ничего не изменилось с вечера. Нераспакованные баулы неряшливой грудой возвышались в крохотной прихожей, шкафы и тумбочки теснились в углу гостиной. Мать сидела на диване, поверх одеял, зажав в руке телефонную трубку.
        - Ты почему вещи не распаковала? - спросил Артур.
        - Тут очень шумно, - пожаловалась мать. - На улице сплошной галдеж.
        Артур выглянул в окно, но, кроме давешней старухи, никого не увидел. «Ладно, потом разберусь», - решил он.
        - А комары? - спросил он. - Комары есть?.. «Раптор» принести тебе?
        Мать отрицательно покачала головой. Артур недоверчиво осмотрел стены и потолок в поисках черных точек. Если подвал затоплен, обязательно будут комары. Но свежая побелка радовала глаз безупречной чистотой.
        - В туалете течет, - вдруг сказала мать.
        - Бачок?
        Мать качнула головой.
        - Вся стена задняя мокрая. И с потолка капает.
        Он заглянул в тесный клозет, похожий на поставленный стоймя гроб, нажал на выключатель. Лампочка вспыхнула и погасла. Артур чертыхнулся: сэтой старой проводкой одна морока.
        Он постоял несколько секунд, выжидая, пока глаза привыкнут к темноте, затем приложил ладонь к задней стене. Та и впрямь была влажной. Он осторожно стукнул по ней костяшками пальцев, и поверхность слегка продавилась. Гипсокартон, что ли?
        Нащупав стык и поддев его пальцем, он резко дернул стенку на себя. Пластиковая панель отодралась вместе с налипшими кусками штукатурки, открылась вентиляционная шахта. Узенькая, в самый раз для крыс, подумал Артур, заглядывая в нее.
        Наклонившись вперед, он не удержал равновесия и оперся о стену рукой. И тут же брезгливо отдернул ее - вся внутренняя поверхность шахты оказалась покрытой зеленоватой слизью. Ладонь защипало, словно от аккумуляторной кислоты.
        Потом он с трудом оттер руку куском коричневого с желтыми прожилками хозяйственного мыла - и где только мать достает такое, - затем поднялся на этаж и долго стучал в квартиру над материнской. Внутри кто-то шуршал, не отвечая, а когда Артур не выдержал и заколотил что есть сил, раздался женский голос:
        - Мужа нет дома.
        - Вы заливаете нас! - крикнул Артур. - Я ваш сосед снизу.
        - Мужа нет дома, - снова повторили за дверью.
        - А когда он будет?
        - Мужа нет дома… Он будет… вечером.
        - Хорошо, - то ли себе, то ли голосу ответил Артур и вернулся к матери. Та стояла на пороге ванной и, вытянув шею, заглядывала в шахту.
        - Там кто-то шебуршит, - пожаловалась она сыну.
        - Крысы, наверное, - пожал плечами он. - Я пока оставлю как есть, а вечером вернуться и поговорю с придурками сверху.
        Но приехать, как обещал, у него не получилось. Болезнь жены затянулась. Врачи качали головами, не в силах поставить диагноз. А та прям загибалась - температурила, хандрила по полной программе. Несколько следующих дней Артур возил ее по больницам, пичкал таблетками. До матери ли ему было, если даже близнецов на время забрала к себе свояченица.
        Лишь через неделю он смог выбраться к матери. И прямо в подъезде его перехватила соседка с первого этажа - женщина лет за пятьдесят с фигурой метательницы дисков. Перекрыв массивным корпусом проход, да так, что Артур тоскливо оглянулся, понимая, что соседка не футбольный вратарь и мячиком между ног у нее не проскочишь, она вроде бы соболезнующим тоном высказал претензию:
        - Знаете, Артур, это, конечно, не мое дело… но мне кажется… вам стоило бы подумать о более удобном жилье для вашей матушки.
        Голос женщины звучал одновременно и наставительно, и нравоучительно. Учительница, что ли, подумал Артур, переступая с ноги на ногу. Заметив его нетерпение, соседка сердито насупилась, что только усилило ее сходство с дискоболшей.
        - Вы знаете, Артур, тут недалеко есть отличное место для стариков. Нет-нет, это сейчас очень даже нормально. Ничего такого. Это не дом престарел…
        От взгляда Артура соседка запнулась и смешалась.
        - Поймите, ваша матушка странно ведет себя. Она воет по ночам. В три часа ночи стучалась ко мне в дверь… Мы боимся, что она спалит дом.
        Артур почувствовал, как краска заливает его лицо:
        - Такого не может быть. Моя мать не сумасшедшая… Просто я пока не могу взять ее к себе… Жена болеет, дети…
        Соседка замахала руками:
        - Нет-нет, я ничего такого… Но если не верите мне, останьтесь на ночь, проверьте… Поймите, Артур, я желаю только добра… Всем.
        Он кивнул, изображая притворное согласие - лишь бы соседка отстала:
        - Я подумаю…
        Но так просто от соседей было не избавиться. Первые тревожные звоночки начались уже через пару дней.
        На работе всю неделю стояла страшная запарка - сдавался квартальный отчет, шла сверка данных с филиалами. Артур несколько часов не слезал с телефона, когда очередной, примерно сотый за день, звонок удивил его бесцеремонно-грубоватым голосом в трубке.
        - Ваша мать проживает в пятой квартире? - спросил некто.
        - А кто спрашивает? - в тон ответил Артур.
        - Участковый. Лейтенант хррр… - фамилия милиционера прозвучала неразборчиво, словно на зажеванной кассете старого магнитофона. - Квартира вам принадлежит?
        - Нет.
        - Будем выселять.
        - На каком основании?
        - Нарушение общественного порядка. Соседи жалуются.
        - Ээ, участковый, погоди. Давай я щас подъеду, обсудим…
        Участковый помолчал, сдался.
        - Ладно, пятнадцать минут жду… А то у меня… дела еще.
        Милиционеру хватило десяти минут разговоров по душам, чтобы лед в отношениях растаял. Участковый оказался молодым и подтянутым - на работу вышел всего пару недель назад, и «авторитетное» брюшко при всем желании не успел бы нарастить. Как выяснилось, хамил по телефону милиционер от неопытности, а вовсе не из вредности. Под конец разговора он отказался от неловко сунутой ему в ладонь купюры и, чеша в затылке, признался Артуру:
        - Да достали меня эти бабы… Ну, из твоего дома. Требуют - пусть сын… ну ты то есть… разберется… иначе, мол, мы сами.
        - А что, только женщины? - поинтересовался Артур.
        - Ага. Да тут у нас одни бабы-то… Мужиков как-то… того.
        Обменявшись с участковым номерами телефонов, Артур решил забежать к матери - раз уж все равно приехал.
        Скамейка перед подъездом, к счастью, пустовала. Одним махом Артур взлетел на второй этаж, чтобы ненароком не напороться на «дискоболшу», и легонько стукнул в дверь.
        Ни движения. Он постучал еще раз, посильнее. Никто не открывал. Он прислушался. Ни звука. Слышно лишь, как капает где-то вода. Что с матерью?
        Он рванул ручки двери на себя, и та неожиданно легко поддалась. Не заперта?! Почему?
        Артур ворвался в комнату. Мать свернулась в калачик на диване, подушка и одеяла были скручены в немыслимый жгут.
        - Что случилось? - закричал он. - Почему дверь нараспашку?
        Мать, ничуть не обеспокоенная раздражением сына, приподняла голову.
        - Не знаю, я закрывала. Может, сама?..
        Поведение матери вывело Артура из себя.
        - Да твою мать!.. Как она может открыться сама?!
        Как ни странно, его окрик сработал. Мать словно включилась: из глаз ушла бессмысленная муть - и заговорила, короткими, рублеными фразами:
        - Не могу я здесь больше. Голоса. Голоса зовут. Забери меня. Забери отсюда.
        - Куда? - вздохнул Артур.
        - К себе. Сдохну я здесь, понимаешь? Понимаешь?.. Забери. Или хуже будет.
        - Хорошо. Заберу, - привычно соврал Артур, надеясь, что это всего лишь депрессия, которая быстро пройдет…
        Но этой же ночью, на дежурстве, его надежды развеял очередной звонок матери. Услышав в трубке знакомый голос, он глубоко вздохнул, ожидая новых жалоб. Однако действительность оказалась много хуже.
        - Ты сегодня не придешь? - спросила мать.
        - Нет, я дежурю. Да и ночь на дворе.
        - Тут хозяйка сидит с девочкой, говорит, чтобы я уметывалась.
        - Какая еще хозяйка?
        - Не знаю. Женщина с девочкой. Говорят, тут жить будут. Девочка хорошенькая.
        - Ты что, бредишь? - вскричал Артур, поняв, что мать не шутит. Голос ее был настолько невозмутим, что наводил на мысли о полном безумии. - Давай ложись спать. Никаких хозяек там быть не может.
        За ночь мать звонила еще трижды, несла невразумительную околесицу. Рассказывала о девочке, советовалась, стоит ли ей выходить на работу и тому подобное. Артур совершенно отчаялся. От боли за мать сжимало сердце, но и бросить дежурство он не мог, пока не придет сменщик. Вызвать «Скорую»? Так ведь ключ у него, медикам не зайти… Артур утешался мыслью, что с дежурства сразу отправится к матери. Под утро неожиданно задремал, вскочил от стука в дверь.
        Зашел сменщик, с улицы свежий и румяный, потер замерзшие руки:
        - Ох и холодно сегодня!..
        Коротко кивнув в ответ, Артур выскочил из управления, на ходу набрасывая на плечи куртку. На проходной через телефон-автомат набрал номер матери. Длинные гудки сменились на короткие, но трубку так никто и не взял. Выбежав на улицу, Артур тут же поймал такси, назвал адрес. Болтливый таксист рассказывал что-то веселое и сам смеялся своим шуткам, Артур его не слышал, взволнованно мял вспотевшие ладони. В голове крутилась ужасная картинка - окоченевшая мать лежит без сознания на полу…
        Дверной замок оказался выломан с мясом, в квартире - пусто. Снятая с аппарата трубка нашлась под подушкой.
        Он постучался к соседке - той самой блондинке. Тишина. Пробежался по всей площадке, колотя по равнодушно закрытым дверям изо всех сил. Без ответа.
        Вернулся в квартиру, больно ударившись плечом о косяк. Что делать, где искать? Стал звонить жене, от волнения путая рабочий номер с домашним и не попадая пальцами в нужные дырки на диске.
        Рациональный голос Лариски привел его в чувство.
        - Звони в «Скорую», - первым дело посоветовала жена. - Я щас приеду.
        По ноль-три взволнованную речь Артура долго отказывались понимать.
        - Нет, пациентка с таким именем к нас не поступала, - наконец ответили в «Скорой». - Может, она в дежурной больнице? Проверьте в приемном отделении.
        Артур сбежал по лестнице, перепрыгивая по несколько ступенек, рванул по подмерзшему тротуару к стоянке такси и за углом нос к носу столкнулся с матерью. Ее вела за руку неизвестная женщина. В руке у матери была зажата маленькая пластиковая табуретка.
        - Ты где была? - с облегчением выдохнул Артур. Ругаться не было сил. Гнев улетучился при виде худой согбенной фигурки. Такое ощущение, что за эти несколько недель мать состарилась на пару десятков лет.
        За мать ответила неизвестная женщина.
        - Безобразие! - забушевала она. - Довели старуху. Она всю ночь на помойке сидела. Вы знаете?! Хорошо, мне подруга из дома напротив позвонила, говорит - не ваша ли это бабушка сидит?
        - На помойке?! - поразился Артур. - Ма, что ты там делала?!
        Мать беспомощно пожала плечами и ответила, не глядя на сына:
        - Гуляла, думала.
        - Ты же могла замерзнуть! На улице мороз…
        Не обращая внимания на орущую женщину, он ухватил мать за плечо и поволок домой, удивляясь, насколько она худая и легкая. Мать молчала, покорно плелась рядом.
        В квартире уже сидела Лариска. С ненавистью глядя на свекровь, она брезгливо стянула с нее куртку, рукав которой был вымазан в чем-то липком.
        - Ну все, куртку можно выбрасывать, - вздохнула Лариска. - Такой запах уже ничем не убрать… А ты что стоишь? - напустилась она на мужа. - Иди почини дверь, я ее пока уложу. Где у нас снотворное?
        Артур высыпал на ладонь лошадиную дозу успокоительного, сосчитал количество желтеньких таблеток. Семь штук.
        - На! - сунул их жене. - На пару суток хватит.
        Внутри у него нарастало раздражение - на мать, на жену, на всю эту дебильную ситуацию. Кое-как вкрутив замок, он выпустил Лариску и запер дверь. С матерью прощаться не стал, сбежал по лестнице через две ступеньки. Лариска злобной тенью следовала за ним.
        Дома она заявила:
        - Нужно что-то решать. Хватит закрывать глаза. Если это спектакль, то его пора кончать. А если она вправду больна, ее нужно лечить.
        Все еще надеясь выспаться после бессонной ночи, Артур попробовал отделаться обещанием:
        - Я что-нибудь придумаю.
        - Придумай… А сегодня иди ночевать к матери. Иначе она снова будет по мусоркам шляться. И вообще, ты сын ей или нет?
        Удивляясь вывертам женской логики, Артур лишь вздохнул…
        Вечером он долго стоял у материнской двери, не решаясь открыть ее. А вдруг квартира снова окажется пуста? Или еще что похуже? В тяжелой от бессонницы голове - днем он так и не заснул - бродили самые нехорошие мысли.
        На его удивление, мать не спала. Уставившись в черный экран выключенного телевизора, она полулежала на кровати и что-то бормотала. На появление сына никак не отреагировала. Успокоительное если и сработало, то очень странно.
        Артур несколько минут потоптался у порога комнаты матери, тщетно пытаясь привлечь ее внимание, затем решил, что так даже лучше, и ушел в другую комнату. Прилег на диванчик, накрылся пледом, потянулся как следует. Сладко заныли кости. Бессонная ночь давала о себе знать. «Поспать бы», - мечтательно подумал он, прикрывая глаза, и тут же побежали куда-то рельсы, столбы, поезд помчал в дальние страны, потряхивая на стыках…
        - Аааа!..
        Кажется, он все-таки задремал. Пробуждение оказалось столь стремительным и неприятным, что заныло сердце. В соседней комнате кричала мать. Путаясь в пледе, он бросился туда. Мать привстала на кровати, опираясь на локоть.
        - Вот, вот… опять! - кричала она, указывая за окно. - Там! Там!
        Артур подскочил к окну и застыл от удивительного зрелища. Голые ветви тополей были густо усыпаны иссиня-черными, слегка шевелящимися комками.
        «Блин, это же вороны!» - не сразу сообразил он. Птицы сидели очень кучно - усеивая деревья крупными экзотическими плодами. От картины, достойной кисти Верещагина, у Артура захватило дух. «Неудивительно, что матери черт-те что мерещится», - подумал он.
        Ужасное зрелище и завораживало, и успокаивало Артура. Никакой мистики, в конце концов, обычная сезонная миграция. Он распахнул окно и с громким «ого-го-го» выглянул наружу. Спугнутые им птицы с протяжным карканьем поднялись в воздух, зашелестели, закружились над двором.
        - Ма, смотри, это просто вороны! - Артур повернулся к матери, но та уже потеряла к нему интерес, сжалась в углу кровати, бормоча себе что-то под нос.
        Нет, ее пора лечить, и, видимо, придется везти к психиатру. Только не сегодня. Эх, выспаться бы, и тогда все, что угодно.
        Артур вернулся на свой диван, но сон не возвращался. Бессвязное бормотанье матери вгоняло его в трепет. Мать выглядела настолько безумной, что, казалось, может придушить его спящим. Едва у Артура закрывались глаза, как в голове всплывал образ крадущейся матери, а ее тапочки шаркали во сне так натурально, что он мгновенно вскакивал.
        После очередной неудачной попытки уснуть он сходил на кухню, умыл лицо холодной водой и уселся у окна, опершись подбородком на сплетенные руки. В чистом небе виднелся лунный диск - сочный, желтый, похожий на дольку спелой груши.
        Артур перевел взгляд на дом напротив. Несмотря на поздний час, некоторые окна еще светились. Взгляд Артура лениво шарил по освещенным прямоугольникам и вдруг застыл на одном из них. Он даже протер глаза, но картинка осталась прежней.
        В окне третьего этажа занимались сексом. Мужчину сзади почти не было видно, а вот женщина на переднем плане высвечивалась вполне отчетливо. Она высунулась из окна почти наполовину, ее большая грудь толчками билась о подоконник.
        «Ни хрена себе спальный район», - ошеломленно подумал Артур. Парочка между тем не унималась, взвинчивая темп. Артур, не отрываясь от зрелища, с трудом перевел дыхание и с удивлением обнаружил, что ни один орган его не пришел в возбуждение. Безумный бред матери из соседней комнаты не способствовал потенции.
        Все еще не веря своим глазам, Артур привстал, чтобы открыть окно, потянулся к шпингалету и… загремел коварно опрокинувшимся стулом. Вот же засада! Одной рукой он ухватил стул за спинку, вернул его на месте, и обнаружил, что в доме напротив уже ничего не происходит. Парочка в окне исчезла, словно ее и не было.
        «Че за бред? - подумал Артур. - У меня тоже, что ли, крыша едет? Или от переживаний всякая хрень чудится?»
        Он потрогал лоб - не горячий ли, - прислонился к холодному стеклу. Нет, если он переживет эту ночь, это будет хоро…
        Клац. Клац. Металлический перестук ударил в поджилки Артура пистолетным выстрелом. Совсем рядом, прямо в квартире - что это? Артур не сразу сообразил: дергалась ручка входной двери. Кто-то пытался войти, не делая попыток постучать.
        Артур взглянул на настенные часы. Три часа ночи. Не лучшее время для гостей. Неприятно пересохло в горле, зашумело, ударило в голову. На цыпочках Артур вышел в прихожую, замер, не решаясь посмотреть в глазок.
        Выждав несколько мгновений, Артур наклонился к двери, опираясь рукой о стену, как вдруг ручка перед его глазами задергалась с бешеной силой. От неожиданности он отпрянул назад, забыв, что коридорчик совсем узкий, и что есть силы саданулся затылком о стену. Ничего не соображая от боли, он сполз вниз, опустился на корточки. И словно в замедленной съемке запертая на защелку дверь медленно растворилась. На пороге стоял участковый. Черным плащом за его спиной клубился мрак.
        Глядя поверх головы Артура, участковый забормотал:
        - На вас жалуются… Нарушение спокойствия…
        Его мутный взгляд наводил на мысли о галлюцинаторных грибах. Даже не делая попыток подняться на ватные ноги, дрожащим голосом Артур попытался оправдаться:
        - Не может быть, у нас все тихо.
        - Я вынужден применить меры… применить меры… вынужден применить меры… - не обращая внимания на слова Артура, бубнил участковый. Его заело будто сломанный механизм.
        Артур на корточках чуть отполз в сторону, с ужасом понимая, что взгляд участкового при этом не сместился ни на йоту. Он продолжал смотреть в ту же точку на стене напротив.
        Трах! Внезапным порывом ветра распахнулось кухонное окно, а дверь захлопнулась прямо перед носом участкового.
        В голове у Артура что-то перемкнуло. Одним прыжком он подскочил к двери и дважды провернул собачку, запирая замок, а затем вжался в боковую нишу, почему-то ожидая выстрелов.
        Но вместо стрельбы послышалось гулкое «у-ух», и все стихло. Он посчитал про себя до ста, затем еще раз до ста и еще. Тишина стояла необычайная, даже мать замолчала. И Артур решился. Вытащив из стенного шкафа молоток и держа его в правой руке, левой он отщелкнул замок и потянул дверь на себя.
        В полоске света из квартиры виднелась цепочка следов и лужица липкой на вид слизи. Участковый наследил? Он что, бродил по болоту?
        А еще прямо возле порога лежал пистолет. И это было самое странное.
        Артур покрутил головой, высматривая притаившегося участкового. Но шум исходил только из квартиры слева. Там точно не спали - тонкая полоска между дверной коробкой и стеной светилась изнутри.
        Ногтем подцепив приоткрытую дверь за краешек, Артур потянул ее на себя. Она пошла неожиданно легко, Артур аж отпрянул, а сердце, и без того строчившее пулеметом, застучало еще сильнее.
        В паре шагов от двери на табурете сидела немыслимой красоты девушка. К счастью, глаза ее были закрыты, увидеть в проеме остолбеневшего Артура она не могла, а тот, в свою очередь, смело любовался ею. Распущенные волосы девушки золотились ярким нимбом, кожа испускала сияние, губы улыбались.
        Но самым удивительным во внешности красавицы оказались руки. Они двигались в немыслимо быстром темпе, сдвигая и раздвигая меха маленькой гармошки. Артур не смог бы подобрать точного слова, чтобы описать исходившие из нее звуки. Наверное, так стонут от любовной тоски дельфины - где-то за пределами человеческого восприятия, когда только настроение и можно понять.
        И это было неправильно. Неправильно абсолютно все. И гармошка не могла издавать подобные звуки, и блондинка с модельной внешностью не стала бы в три часа ночи наяривать странную музыку.
        Артуру хватило самообладания не хлопнуть дверью и не убежать без оглядки. Он тихонько притворил дверь, отступил на лестничную площадку, подцепив носком тапочки лежащий на полу пистолет, взял в руки. Вымазанная в чем-то липком рукоять отозвалась знакомым жжением. Точно так же щипало ладонь Артура от слизи из вентиляционной шахты.
        Значит, участковый залезал в подвал. Зачем? И куда делся теперь?.. От страшных предположений у Артура закружилась голова. Ему представилось, как участковый пробирается сквозь узкую дверку в подвал, шарит там в темноте, неожиданно пол под ним проваливается, и он летит… летит вниз… в полный едкой кислоты подвал… Брр, немудрено, что у матери шарики за ролики заехали.
        Не выпуская из руки пистолет, Артур вернулся в квартиру и закрылся на все замки. «Мой дом - моя крепость». Наружу Артура сейчас не выманила бы даже соседка-блондинка. К черту красавиц, когда на лестнице его могут ждать хитроумные западни.
        Артур поплотнее прикрыл дверь в туалет - теперь его мысли крутились только вокруг подвала, - задумался, поглаживая ручку.
        Шарк! Звук раздался прямо за спиной. От неожиданности у Артура дрогнули колени, и он нервически выкашлянул какое-то несообразное «хух».
        В шаге от него стояла мать. Спокойная, странно отрешенная.
        - Зря ты здесь, сынок, - сказала она. - Сегодня ведь Ее ночь.
        Полнолуние! Ну конечно. Одного слова матери хватило Артуру, чтобы все понять. Недостающая деталь встала на свое место, и конструкция закрутилась, набирая обороты. Полная луна - время Мифов, как же он забыл! Призвать их в такую ночь - раз плюнуть. Нет, не зря соседка шпарила на гармошке свою тоскливую песню, приманила-таки тварь. Похоже, одна из них, нарушив перемирие, перебралась из своего гетто в район людей и засела в подвале. Мент-бедолага что-то раскопал, попытался справиться с созданием Мифов в одиночку и не рассчитал силенок.
        Вот и вороны в курсе: ждут, когда Мифическое существо проглотит очередную жертву и отрыгнет из зловонной пасти еще теплые косточки. Нет, не бывать тому!
        Стоп, мать сказала - «Ее». Значит, Тварь - самка? Миф-феминистка? Ну конечно! И участковый говорил, что во всем доме нет ни одного мужика. Она уничтожает мужчин! Не ошибался, выходит, тот толстяк водитель. Чертов счастливчик, вовремя сбежал…
        Не обращая внимания на мать, Артур заметался по квартире, пытаясь сообразить, что делать дальше. Натыкаясь на стены и теннисным мячиком отлетая от них, он напряженно думал: «Это все она. Зверь. Ящерь. Та, что живет в подвале. Ее слюна ядовита. Ее дыхание зловонно. Оно отравляет и сводит с ума. Я должен Ее убить!»
        Образы всплывали в голове Артура и улетучивались пузырьками из бутылки газировки. Что за бред? Откуда у него такие воинственные мысли? Почему просто не драпануть, закрыв глаза? Нет, он так не может. Ведь он мужчина, агрессор!..
        Сосредоточиться никак не удавалось. Внезапная боевитость Артура сражалась внутри его с безотчетным страхом, и благоразумию не оставалось места в этой войне.
        Осторожность в итоге потерпела поражение. Кухонным полотенцем вытерев рукоятку пистолета, Артур проверил обойму, передернул затвор и рванул на себя дверь в туалет. В нос шибануло так, что на глаза навернулись слезы. Ну и вонь! Тварь испускает газы?
        Отшвырнув панель, закрывавшую вентиляционную шахту, Артур выставил вперед руку с пистолетом и, опустив его дулом вниз, нажал на спуск.
        От выстрела заложило уши. Гильза задзинькала, запрыгала по кафельному полу. А вот пуля словно ушла в никуда, поглотилась толстым слоем ваты. «Попал!» - возликовал Артур.
        Нагнувшись над проемом и опустив руку еще ниже - так, что она почти ушла в проем шахты, - он нажимал на спусковой крючок, пока не закончились патроны. И даже еще пару раз щелкнул впустую, по инерции.
        А потом он сидел на корточках, привалившись к стене и прислушиваясь к тишине. Затихла даже мать. Все или нет? Не в силах больше ждать, Артур чуть подался телом к проему, наклонил голову, чтобы лучше видеть, и подсветил себе специально запасенным фонариком.
        Вжуф! Струя чего-то липкого и вонючего ударила его в лицо, забивая нос и рот едкой жижей, опрокидывая на спину. Он упал, больно ударившись затылком, заорал что есть мочи - язык горел словно опущенный в кислоту. Тело жгло так, будто десять тысяч солнц обрушили на него свою энергию.
        Вжуф! Новая волна, еще более мощная, вырвалась откуда-то снизу, захлестнула Артура, обволокла обжигающим коконом. Он почти не соображал, что происходит, от боли кипели и плавились мозги. Он даже не мог понять - продолжает ли он еще кричать или ему это только кажется.
        А может, это все кошмарный сон? Стоит напрячься, и он проснется?
        И Артур действительно сделал усилие, и ему стало так хорошо и спокойно, как бывает только после ухода запредельной боли. Он даже не чувствовал своего тела, но не успел понять почему, как на него навалилась полная темнота.
        А за окном тем временем выглядывало солнце - ясное и доброе, как улыбка младенца. Спальный район чистил свои перышки, стряхивая ночное наваждение. Захлопали двери, появились спешащие на работу женщины, затрещали остывшие за ночь двигатели автомобилей. К району возвращался рабочий ритм.
        И только одна старая женщина с растрепанными волосами и в ночной сорочке вроде бы потерянно бродила по пустеющему двору. Но если прислушаться к ее бормотанию, то можно было понять, что цель у нее есть. Еле шевелившиеся губы выталкивали изнутри: «Сынок… сыночек… сынок… сыночек».
        А на полу прихожей в ее квартире медленно впитывалось в линолеум влажное, неприятно пахнущее пятно. Организм Мифического существа насыщался, не спеша, тщательно переваривая остатки Артура. Твари требовалось много пищи и много энергии, чтобы питать огромное тело, прикидывающееся целым четырехэтажным домом. Но чего не сделаешь ради большой цели?
        И все же бывает, когда обычный человек находит что-то привлекательное для себя в чуждом существе из-за пределов известной Вселенной. Может быть, от одиночества, может, из-за необычного устройства психики.
        Изредка случается, что вполне нормальные мужчины и женщины сознательно предпочитают общество Мифов. Не без помощи окружающего мира, ибо сколь чуждыми и опасными ни казались бы нам пришлые существа, встречаются люди гораздо хуже. Омерзительнее. Недостойнее.
        Я видел фюллеров не раз, особенно в архивных подвалах университета, когда искал старые записи. Их там - сотни. Не могу сказать, что испугался или задрожал от отвращения, скорее лишь отступил на пару шагов, стараясь увеличить расстояние между нами. Примерно так же нам не хочется наступить ногой в холодную осеннюю лужу или взять в руки склизкую жабу.
        Но люди разные. Чужую судьбу не примеришь на себя, и кто знает, какие обстоятельства толкнули одинокого старика, кладбищенского сторожа или забитую маленькую девочку на дружбу с неведомым.
        Чистая душа, не ведавшая еще соблазнов и горя, или ограниченный, недалекий разумом человек - они просто заводят себе домашнего питомца. Украдкой таскают ему еду, меняют наполнитель и устраивают лежанку.
        И надеются защитить несчастный живой комочек от окружающего мира, если он вдруг ополчился на мифического «котенка». И нет дела хозяину, что животное уже давно размером с дом и питается теперь не объедками, а страхами и душами домочадцев и соседей.
        А то и телами…
        Бэлли-Бэт
        Светлана Тулина
        - Ты ведь девственница, Бэтти? - говорит Густав обычно после сытного субботнего обеда и каждый раз после этих слов больно щиплет ее за грудь. Чаще за левую. Синяки накладываются друг на друга, постепенно выцветая и сменяясь новыми, но никогда не проходят до конца; хорошо, что с прошлого года Бэтти считается барышней и может носить закрытый купальник, а то бы учитель гимнастики господин Гувверхаймер наверняка давно бы уже начал задавать неприятные вопросы. Он и так косится подозрительно и недоверчиво хмурится. Он хороший, но лучше бы был не таким внимательным.
        - Ты ведь у нас недотрога, Белли-Бэт… недотрога и красотка! Самое то, что надо. Во всех отношениях. Хе! Тебе ведь в школе наверняка говорили, что в ритуальные жертвы отбирают только самых красивых девственниц?!
        Густав хохочет, довольный своею постоянно повторяемой шуткой. Это ведь шутка, верно? Мама улыбается кисло - ей не нравятся подобные разговоры, и не находит она в них ничего смешного.
        Бэтти не улыбается.
        Во-первых, ноет грудь, на которой под тонким вытертым свитером наливается болью и чернильной синевой очередной синяк. Во-вторых, Густаву нравится ее улыбка, а Бэтти не хочет делать ничего, что могло бы понравиться Густаву. Ну а в-третьих, Бэтти вовсе не уверена, что это действительно всего лишь шутка - и ничего более.
        Слишком часто в последнее время повторяются вроде как несерьезные разговоры о ритуальных жертвах, прозрачные намеки, болезненные щипки и хохот в финале. И приходится терпеть и ждать. До самого конца. Каждый раз. Снова и снова. Потому что если убежать сразу после десерта, Густав будет в бешенстве, и тогда дело не ограничится одним щипком. Пусть даже и очень болезненным. Он найдет к чему придраться. Он очень находчивый, этот мамин Густав…
        - Нашей крошке пора делать уроки.
        Мама берет Бэтти за руку, больно защемив и выкрутив кожу на запястье. Бэтти хнычет, но руку выдернуть не пытается - знает, что бесполезно. Густав отворачивается, брезгливо морщась, - он не любит хнычущих детей. Улыбка мамы, когда она затаскивает Бэтти в ее угол за шкафом и оставляет одну, больше не похожа на свернувшееся молоко. Довольная такая улыбка, пусть и не лишенная легкого злорадства.
        И это хорошо.
        Мама ничего не говорит, и это тоже хорошо. Значит, она довольна тем, как Бэтти хныкала. Значит, не будет сегодня больше бить и запирать в темном подвале на всю ночь. И не оставит без ужина. А ужин Бэтти необходим, ведь сегодня ей удалось поймать на пустыре за школой только одну крысу. Правда, есть еще яблоки, но они мелкие и сморщенные. Насквозь отравленные, даже руки щиплет там, где на кожу попал сок, просочившись сквозь рваные перчатки. Бэтти собирала их у дороги, куда не суются даже самые голодные и безмозглые, - слишком едкий там дым и земля насквозь пропитана дизельной отравой. Но Бэтти приноровилась. Главное - успеть в промежуток между экспрессами, а тяжелые грузовики пусть себе пыхтят и лязгают многотонной ржавью. Они медленные и неповоротливые, и завихрений от них никаких, только дрожь, а дрожь эта еще никому не мешала. Даже удобно: когда особо сильно загруженная многосуставчатая махина прокатывает свое грузное тело по первой полосе, совсем рядом с бордюром-отражателем, сотрясая землю и воздух ритмичным и всеми кишками ощущаемым гулом, яблоки сами с веток сыплются, не надо ни лазить, ни
трясти, собирай только. Главное - рот открытым держать и сглатывать почаще, чтобы кровь из ушей не пошла. Это на самом деле не так уж и опасно, но народ боится, помня кровавые кляксы, что оставляют проносящиеся с ветерком экспрессы от зазевавшихся и подошедших слишком близко. Зато и конкурентов никаких, удалось набрать почти полный ранец. Максик будет доволен.
        Но сначала - уроки…
        Бэтти крутит ногой динамо для лампы - иначе в углу за шкафом будет совсем темно и ни о каких уроках и говорить не придется. Привычные движения успокаивают. Математику она сделала еще в школе, на переменках. Густав прав: всвои одиннадцать Бэтти все еще остается девственницей, а потому между уроками предпочитает делать домашние задания, а не посещать кабинет сексуальной релаксации. Не такая уж и редкость для четвероклассниц, вот к шестому уже да, неприлично даже как-то будет. Да и опасно - ритуальных жертв отбирают как раз из шестиклассниц. И предпочитают тех, что посимпатичнее и понетронутее, это да. Хотя учитель теологии и говорит, что Древним плевать на внешность и целкомудрие, им от жертвы нужны лишь мозги, но ведь жрецы тоже люди и им-то как раз не плевать. Впрочем, это случается редко и только по специальной разнарядке, просто Густав любит пугать, вот и повторяет каждый раз. К тому же до шестого класса надо еще дожить.
        Переписывая в тетрадку грамматическое упражнение с неправильными глаголами, Бэтти посасывает кожу на запястье - там, где защемили ее жесткие мамины пальцы. Уже почти не больно, так, самую малость. Но это ровно ничего не значит - синяк все равно появится. А руку купальником не прикроешь, и учитель гимнастики опять будет подозрительно коситься, все меньше и меньше с каждым разом веря, что она «просто упала». Только бы не пришел домой и не начал снова «разбираться», а то с него станется. В прошлый раз Густав так разозлился, что Бэтти потом две недели могла только лежать. Хорошо еще, что маме удалось его остановить, а то бы и вообще забить мог. Он совсем бешеный, этот Густав.
        От мамы ей тогда тоже досталось - уже потом. Мама била не сильно, тонким кожаным ремешком, так, по обязанности. Но сказала, что больше не будет останавливать Густава, раз уж Бэтти такая неблагодарная дрянь, что способна нажаловаться посторонним на родного человека. Бэтти хотела тогда объяснить, что она вовсе никому и не жаловалась, да и Густав ей совсем не родной… но посмотрела на тонкий кожаный ремешок в твердых маминых пальцах - и промолчала. Таким ремешком можно очень больно отходить, если не по обязанности, а от души.
        Делая уроки, Бэтти ни на секунду не перестает прислушиваться к тому, что происходит за фанерными перегородками. Вот скрипит старое дерево - Густав качается в кресле. Мамин голос - соседи из шестого дома вызывали дезоктоперов, у них уже третья кошка за неделю пропала, и следы характерные. Приехали с фургоном, навоняли, вытравили весь подвал, в подъезд не зайти до самого вечера было. Говорят, очень крупный экземпляр, еще пара лет - и кошками бы не ограничился. Да и дом завалить мог, вон как у тех же Дзинтарсов в позапрошлом годе. Весь фундамент был словно губка, от камня только труха осталась, и когда обломки-то раскопали, все и открылось. Домохозяйка из шестого-то теперича носа не кажет - а то вечно хвалилась, что у них ни крыс, ни тараканов, говорила, что это от особой пропитки, которой она стены намазала, а на самом-то деле наверняка никакой пропитки сроду не было, просто надеялась на удачу, хотя могла бы давно уже заподозрить неладное. Где это видано, чтобы в таком клоповнике - и никаких паразитов?..
        Мамин голос можно и игнорировать, он неважен. Густав в ответ бурчит неразборчиво, но угрожающе. В том смысле, что - женщина, достала уже. И что-то еще про речи бесхрамника вспомнил, который с неделю тому прямо на улице блажил перед вызванным нарядом - древнепротивное дело, мол, и все такое. Народ слушал. Дезоктоперы его, правда, быстро скрутили, они во всякую ересь не верят, незачем, у них разрешение Храма имеется. Да и Густав не верит, ему лишь бы побурчать, повод только. Скоро совсем распалится и потребует пива, главное не пропустить момент… мамин голос становится жалобным. Нет, она все понимает, денег нету, да и не то чтобы она скучала по крысам или там тараканам… Но ведь страшно же! А вдруг - тоже неспроста, и вовсе не из-за того, что она такая уж хорошая хозяйка… А у них даже кошки нет, чтобы спохватиться вовремя, если вдруг пропала бы…
        - Бэтти! Пива! - орет Густав, которому надоело выслушивать причитания жены.
        Бэтти срывается с места как ошпаренная. Будь за шкафом чуть просторнее - и она наверняка бы что-нибудь опрокинула. Но там помещается только откидная полочка-стол, старая лампа с ножным приводом и койка, на которой Бэтти сидит, делая уроки. Под койкой - холодильник, чтобы провод далеко не тянуть, он ведь тоже подпитывается от Бэттиной динамки. Двух с половиной - трех часов покрутить педальки вечером вполне хватает на сутки работы.
        Бэтти стремительно вытаскивает из холодильника бутылку, сбивает пробку о металлическую скобу кровати, уже изрядно поцарапанную. Аккуратно выливает пиво в большую кружку - Густав не любит пить из горлышка и не любит, когда много пены. Торопится в комнату - ждать Густав тоже не любит. Если поспешить и если очень повезет - можно увернуться и он не успеет щипнуть за задницу…
        Бэтти плачет, сидя в темном подвале, забившись в угол между мешками угля и ржавым велосипедом. Сидеть больно - увернуться сегодня так и не удалось, а потом еще и мама поднаддала по тому же самому месту ручкой от сумочки, обозлившись на дочернюю нерасторопность. Так что сидеть больно. Но не холодно - Максик подложил под Бэтти самую толстую свою конечность, а еще одну пустил спиралькой ей под спину, чтобы облокачиваться не о холодную стену. Максик сытый и теплый, даже почти горячий, сидеть на нем приятно. Он всегда такой, когда довольный и наевшийся, а сегодня ему достался ужин Бэтти, целиком, есть ей совсем не хотелось. Да еще толстая крыса и почти полный ранец придорожных яблок.
        Царский обед.
        Сперва Бэтти собиралась отложить хотя бы яблоки на завтра: ведь не каждый же день выпадает такая удача, - но Максик так умильно просил… А ей так редко удается накормить его досыта. Бэтти, конечно, старается изо всех сил, и несчастный уничтоженный дезактоперами фюллер из шестого дома имеет отношение вовсе не ко всем трем пропавшим в том доме кошкам… Если уж совсем честно, то ни к одной из них он не имеет отношения. Как и к мерзкому старому пуделю мисс Брангловски, поисками которого она еще весной всех достала, все дома распечатками обклеила. По улице не пройти было - с каждого угла эта мохнатая грязно-белая сарделька укоризненно смотрит. Пуделя Максику хватило почти на месяц, кошек же и на пару недель оказалось мало. Максик растет, и это хорошо, только вот Бэтти приходится стараться изо всех сил.
        Вообще-то Максик ест любую органику. И в самые неудачные дни, когда не удается раздобыть ничего крупнее половинки соевой плитки или сандвича с эрзац-курятиной, Бэтти по пути домой совершает набег на придорожную лесополосу и набивает ранец закопченными листьями и провонявшими мазутом ветками. Но кормить своего друга подобной гадостью постоянно ей и самой неприятно, да и растет Максик на такой диете не то чтобы очень. Скорее почти что и совсем не растет. В пришкольном садике растительность куда аппетитнее - сочная, зеленая, у самой слюнки наворачиваются… Но там фиг сорвешь чего - сплошные камеры слежения, сразу штраф с родителей и «неуд» за полугодие по поведению. Там каждый кустик-листик наперечет, городская гордость. К корням подведена специальная система подпитки, особые фильтры, опять же - чтобы отрава из обычной земли в выставочные образцы не проникала. И камеры все пространство надзорят, ни одного скрытого уголочка. Нет, хорошая там органика, но не про Максика…
        Бэтти старается не задумываться, как бы сложилась ее жизнь, не решись Густав сразу же после свадьбы показать, кто в доме теперь хозяин, и не запри новообретенную падчерицу в подвале на всю ночь за какой-то мелкий проступок, которого сейчас Бэтти и вспомнить-то не может, да вряд ли помнит и сам Густав. И не окажись в подвале Максика. Наверное, ее и вовсе бы не было никакой, жизни этой. А если бы и была - то такая, о какой лучше и не знать вообще.
        С той знаменательной ночи прошло пять лет. И все это время Бэтти больше не была одна. Ни единого дня. Максик был идеальным другом, всегда готовым утешить и выслушать. Он не высмеивал, не орал, не щипался и никогда ничего от Бэтти не требовал. Кроме еды. Но и еду он скорее не требовал, а клянчил, чем и покорил шестилетнюю девочку при первой же встрече, тычась холодными мокрыми щупальцами ей в ноги, словно слепой щенок, и жалобно поскуливая. Рядом была картошка, целый мешок, но Максик не мог пробраться к ней сквозь толстый пластик. И расстегнуть верхний клапан мешка тоже не мог. И только скулил отчаянно и беспомощно тыкался холодными щупальцами в голые Бэттины коленки.
        Позже Бэтти прочитала в какой-то умной книжке, что фюллеры не могут издавать звуков в том диапазоне, который доступен человеческому уху. И, стало быть, не могла она слышать той ночью, как отчаянно скулил голодный Максик. Бэтти не подала и виду, но очень разозлилась на автора - зачем же так врать? Или писать о том, в чем совершенно не разбираешься? Ведь она же слышала! Своими собственными ушами! Да сроду бы она не стала помогать непонятной подвальной пакости, молча хватающей ее за коленки! И уж тем более не стала бы кормить молчаливую подвальную пакость эту картошкой фрау Митцель. Да с какой это, простите, стати? Максик тогда съел почти полмешка, фрау очень обижалась и перестала здороваться с Густавом на том основании, что до его приезда в доме ничего ни у кого не пропадало. Густав, впрочем, этого не заметил - он никогда не замечал таких мелочей…
        Думать о Густаве здесь, в подвале и полной от него безопасности, было даже приятно. Бэтти довольно смутно представляла, чего именно он от нее хочет. Но догадывалась, что ничего особо хорошего. Хотя насиловать ее он, скорее всего, не будет - ну разве что в самом крайнем случае. Наверное, он предпочел бы, чтобы это она его изнасиловала, ведь тогда бы он был совершенно ни в чем не виноват перед женой: «Ты же видишь, дорогая, эта мелкая сучка сама полезла, ну а я же мужчина, хехе…» Отсюда и все эти разговоры о жертвоприношениях - да когда они были последний раз-то? Лет десять тому! У них тут, чай, не какая-нибудь глухомань с еретиками, а вполне себе город, промышленный центр даже. Хотя и окраина, но все равно. Давно уже никакой самодеятельности, все жертвы лишь по разнарядке Святой Инквизиции. Так что может Густав болтать хоть до посинения - Бэтти и ухом не поведет. Пускай себе.
        Сидя на теплой, чуть покачивающейся щупальце, слушая легкое успокаивающее гудение - Ха! Вот и еще звуки, вполне себе различимые человеческим ухом! - Бэтти осторожно массировала ноющий синяк на груди, думала об отчиме и разговаривала с Максиком. Она часто с ним разговаривала. Почти все время.
        - Ты скоро вырастешь, ты только постарайся, и обязательно вырастешь. Большой-пребольшой. Будешь самым сильным. И никто тебе не будет страшен. Наоборот. Это тебя все будут бояться. Ты станешь как Древние боги, только страшнее, потому что они далеко, а ты рядом. Главное, слушайся мамочку, кушай хорошо и не высовывайся раньше времени. Люди бывают злые, прихлопнут, пока ты еще маленький и слабенький. А ты должен вырасти. Обязательно. Большим и сильным. И когда вырастешь, ты его убьешь. И съешь. Чтобы и следа не осталось…
        - Что же ты не кушаешь, милочка? Ты должна много кушать, чтобы вырасти большой и сильной! А вот я тебе пирожка! От пирожка-то ты, конечно же, не откажешься! Кушай-кушай…
        Фрау Зейдлис заботливо подложила на тарелку Бэтти добавочный кусок ревеневого пирога. Бэтти поблагодарила и, давясь, принялась проталкивать в горло лакомство, на которое при других обстоятельствах набросилась бы с урчанием и немедленными требованиями добавки. Но сегодня ей хотелось только кричать, и кусок не лез в горло, даже если это был кусок ревеневого пирога, испеченного самой фрау Зейдлис. Приходилось запивать большими глотками ромашкового чая. Пирог ощутимо горчил, и чай тоже казался горьким, хотя этого быть и не могло - у Зейдлисов сахарин всегда самого лучшего качества, с базы прямо, безо всяких добавок и примесей. Нечему там было горчить.
        Вообще-то Бетти любила бывать у Зейдлисов, и не только из-за того, что у них никогда не горчил чай и сладкий пирог был действительно сладким. Просто это значило - без Густава, который терпеть не мог маминых родственников. И пока женщины болтают о своем, можно ковырять вилкой пирог и пить чай, наслаждаясь почти такой же свободой, как и в подвале.
        В подвале…
        Бэтти стиснула зубы, чтобы не закричать. Схватилась за чашку и сделала большой глоток.
        Отставить панику.
        Он же сказал - под утро. Когда все будут спать. Ему удалось раздобыть всего одну бутылку, Бэтти споткнулась об нее, когда возвратилась из школы, а он заорал, чтобы была осторожнее. Одна бутылка отравы - этого мало для полной зачистки, но вполне достаточно, чтобы паразит себя выдал с головой или что там у него вместо нее. Начнет метаться, задергается всеми расползшимися внутри стен щупальцами - отравленный, почти потерявший рассудок от боли, - и все увидят. И тогда муниципалитет сам раскошелится на дезоктопцию. Или заставит раскошелиться домовладельца, тому только на пользу пойдет.
        Так он сказал.
        Густав.
        А еще он сказал, что им лучше переночевать вне дома. Мало ли что. Ведь если паразит действительно есть - во что он сам, Густав, ни на секунду не верит, - то ведь может и дом сломать, взбесившись-то. И даже не поморщился, когда мама сообщила, что пойдет к Зейдлисам. Он и сам собирался пересидеть в ближайшем баре, отлучившись лишь для того, чтобы разлить отраву. Хотя и не верит. Но береженого и Древние стороной обходят.
        Значит, пока еще есть время.
        Бэтти начала отчаянно зевать над пирогом, и потому ее безжалостно отлучили от традиционного рассматривания семейного альбома, сразу же после ужина погнав спать вместе с родными дочерьми фрау Зейдлис. Дальше пришлось еще, конечно, выдержать ежевечерний ритуал с чисткой зубов и умыванием, но Бэтти справилась. Дети Зейдлисов, очаровательные близняшки Мари и Катрин, были совсем мелкие, даже в школу не ходили, а потому заснули довольно быстро. Выждав немного, Бэтти осторожно выскользнула из-под одеяла и скатала его таким образом, чтобы казалось, что под ним кто-то спит, свернувшись клубочком и накрывшись с головой. Верхняя одежда вне досягаемости - мама отложила ее, чтобы почистить, она каждый вечер это делала, и визит к родственнице не мог являться исключением. Хорошо, что Бэтти так и не купили куртку, заставляя ходить в старом мамином плаще. Бэтти ненавидела этот плащ, но сегодня ночью он оказался, как никогда, кстати идти в ночной рубашке по улице, пусть даже и в такой глухой час, было бы куда неуютнее. И планировка у Зейдлисов тоже удачная - детская у самой прихожей, а кухня, где ахают над старыми
фотокарточками мама и хозяйка в самом дальнем конце коридора. И замок на двери старомодный, не защелкивающийся - иначе как потом вернуться?
        Ботинки Бэтти натянула уже на лестнице, после того как аккуратно прикрыла дверь в квартиру Зейдлисов. Чтобы не производить лишнего шума, не стала сбегать по ступенькам, а скатилась по перилам - они тут были удобные и широкие.
        Теперь главное - успеть домой до того, как Густав вернется из бара…
        Первая мысль была - подменить бутылку. Вернее, не саму бутылку, а ее содержимое. Вылить отраву в унитаз и налить вместо нее воды из-под крана. И надеяться на то, что Густав в баре накачается пивом достаточно, чтобы ничего не заметить.
        От этой мысли пришлось отказаться почти сразу - у мерзкой отравы слишком специфический запах, его знают все, и Густав вряд ли сможет выпить столько, чтобы не заметить разницы. Значит, выход оставался один…
        Фюллеры никогда не покидают дом, в котором обосновались. О таком даже и подумать странно, ведь вся суть этих паразитов - оплести как можно большее пространство, проникая многометровыми отростками во все имеющиеся щели и создавая новые. Оторвать взрослого фюллера от облюбованного им дома физически невозможно.
        Но Максик еще не совсем взрослый. Он если и старше Бэтти, то не намного. После пятнадцати лет фюллер способен поймать и съесть человека, а Максика и на крупную кошку-то с трудом хватает, - значит, пятнадцати ему точно нет. Да и не особо-то он высовывался-разрастался: она просила не делать этого, вот он и не делал. Он ведь послушный, Максик-то. Так что есть шанс, что не слишком тяжелым он будет. И не слишком крупным. Конечно, в школьный ранец все равно не влезет, но вот в хозяйственную сумку для продуктов - вполне. А у Зейдлисов отличный подвал, с крысами и мокрицами, на первое время будет чем подкормиться, а там она что-нибудь придумает.
        Она обязательно что-нибудь придумает.
        Потому что Максик должен вырасти.
        Просто вот должен - и все…
        Дверь, конечно же, была заперта, но запасной ключ мама всегда клала под порожек, в щель между досками. Он и сейчас тут оказался. Сумка должна быть где-то у стола… или у кровати? Света уличных фонарей вполне хватало для неспотыкания о собственные ноги, но было явно недостаточно, чтобы разглядеть в густой тени нечто темное и потрепанное, к тому же спрятанное то ли под кровать, то ли под шкаф - Бэтти не могла точно припомнить, поскольку походы на рынок ее никогда особо не интересовали. Приходилось шарить на ощупь. Длинный плащ мешал, сковывал руки, и пришлось его скинуть. Да где же эта проклятая сумка?! Вот, кажется, и она, точно, под кроватью…
        - Кто здесь?!
        Чирканье зажигалки может быть просто оглушительным. И огонек ее бьет по глазам не хуже молнии.
        Бэтти вскочила, отшатнулась и рухнула на спину - край подвернувшейся кровати ударил ее под коленки.
        - Ну на-адо же! К-рошка Б-бэлли-Бэтт! - Густав пьяно хихикнул, разглядывая подсвеченную неверным язычком пламени Бэтти. Его сильно шатало, и тени плясали и корчились вокруг него, словно тоже были пьяными. - И ч-то же крошка тут… э? Ммм? Одна?..
        Очень неприятная интонация. Не злая, нет. Не агрессивная. Хуже.
        Игривая.
        Не делая ни малейших попыток встать, Бэтти глубоко вздохнула и постаралась улыбнуться. Все равно иного выхода больше не осталось, так что уж теперь…
        - Я… хотела принести тебе пива.
        Когда он рухнул на нее, сопя, воняя перегаром и бормоча что-то не слишком разборчивое, горлышко толстостенной бутылки с отравой само скользнуло ей в руку…
        Пришлось нарушить собственное правило и уговорить Максика таки высунуться один разик - благо их квартира на первом этаже и далеко ему тянуться не было особой нужды. Но без Максика Бэтти бы точно не справилась: слишком уж на мелкие кусочки приходилось резать, да и кости опять же… А у Максика на щупальцах есть такие специальные зубчики, которыми буквально раз-раз - и все готово. Словно электролобзиком, быстро и мелко. Да и отчистить пол она бы сама точно не успела, хоть и подстелила клеенку, но кровь все равно просачивалась. А Максик все до капельки подобрал, даже и следов не осталось.
        Ночнушку она сняла заранее - с белой ткани даже Максик не сумел бы все отчистить так, чтобы никаких следов. А самой потом ополоснуться - делов-то! Мама, конечно, хватится своей продуктовой сумки, которую тоже пришлось скормить Максику - хорошо, что она тряпочная оказалась, органика тоже. Оставлять ее было никак нельзя - пока Бэтти таскала куски мелко нарезанного Густава в подвал, ткань насквозь пропиталась, не отчистить.
        Ну и ладно.
        Подумает, что Густав ее забрал, вместе со своими вещами, которые сейчас уютно покоятся в трех ближайших мусорных бачках. Лучше бы, конечно, раскидать по одной вещи в бачок да подальше походить, для гарантии, но времени уже не оставалось. Ничего, бездомные постараются и доделают то, чего не успела Бэтти.
        А успела она многое. Даже поспать часок, тихонько проскользнув обратно к Зейдлисам, повесив на крючок в прихожей плащ и даже ботинки поставив носками к выходу, как их обычно ставила мама. Заснула она моментально, еще до того, как голова коснулась подушки. Спала крепко и без сновидений, но при этом улыбалась и выглядела такой счастливой, что вошедшая в комнату мама дала ей поспать лишних семь минут - прежде чем разбудила.
        В школу Бэтти шла как на праздник. Правда, больше уже не улыбаясь - ведь праздник этот был ее тайной, которую не следовало показывать всем подряд. Но главное, что она сама знала - теперь все будет хорошо. Зеленая толстостенная бутылка вместе с ее мерзким содержимым выброшена в канаву у трассы, и больше никто не помешает Максику вырасти. И мама снова будет веселой, как была до Густава. Надо только придумать, как познакомить ее с учителем гимнастики, - он добрый и вроде бы не женат…

* * *
        Я так много вожусь с этими письмами, что почти перестал выходить в свет. На многочисленные приглашения ученого совета вежливо отвечаю письменным отказом, ссылаясь на большую программу исследований. Наверное, собратья по факультету скоро и не вспомнят, как я выгляжу. Даже охранник у преподавательской библиотеки, по-моему, сегодня утром не узнал меня и долго провожал недоуменным взглядом.
        Но остановить так и не решился.
        Почему-то мне кажется, что я должен торопиться. Не прерывать ни на секунду свои исследования, вскрывать, прочитывать и классифицировать новые письма. И заносить соображения в этот дневник. Возможно, я опубликую его, когда-нибудь потом. Возможно, кто-то найдет его и прочтет, прикоснется к страстному поиску ученого, который стоит на пороге неведомого.
        Не думаю, что где-то еще есть столь же полная выборка свидетельств Пришествия. Я по-прежнему не могу понять, почему пишут именно мне, но в последнее время все реже и реже задаюсь этим вопросом. Если так сложилось, нельзя медлить. Преступно не воспользоваться редчайшей возможностью охватить разом весь мир не по газетным вырезкам и радиопередачам, а по непосредственным свидетельствам очевидцев.
        Затворник, предсказавший появление Мифов, не простил бы, упусти я такой шанс. И, если бы смог, вернулся оттуда, где он сейчас, чтобы самому закончить исследования. Ньютон не смог посмотреть на другие небесные тела из космоса, Эйнштейн никогда уже не станет пассажиром околосветовой ракеты. А он, простой журналист из Провиденса, получил бы фантастический шанс проверить на практике свои теории.
        Увидеть, как они воплощаются в жизнь.
        Найденыш
        Олег Еж
        - Здравствуй, солнышко!
        Получилось совсем беспросветно. Прямо как шторы на окнах. А должно - как у жизнерадостной Бэтти Эдвардс, фотография которой была напечатана рядом со статьей «Как научиться любить всех вокруг и стать счастливым человеком» в «Вестнике Таунвелли» за второе апреля тысяча девятьсот тридцать девятого года. Давненько вышла газетка, но вряд ли статья успела устареть за три с лишним месяца. Аннет Мориссон с ворчанием вылезла из теплой кроватки, наугад попала ногами в тапки и поплелась к окну. Яркий солнечный свет ворвался в комнату из-за отдернутых штор и заставил резко зажмуриться.
        - Здравствуй, солнышко! - еще раз с чувством произнесла Аннет, утирая выступившие слезы. - Здравствуйте, птички!
        Но птиц слышно не было. Мориссон проморгалась, потерла глаза кулаком и, непроизвольно нахмурившись, выглянула на улицу. Верно, никаких птичек, пустая дорога, и бесформенная человеческая фигура присела на крылечко.
        - Ах ты!.. Да ты!.. Да чтоб тебя.
        Натягивая халат и едва не теряя тапки, Аннет понеслась ко входной двери. Уж кого-кого, а могильщика Тома она узнала бы в полной темноте с завязанными глазами. И раз это точно он, то его непременно нужно прогнать, и побыстрее, пока соседи не увидели. Решат еще, чего доброго, что Мориссоны привечают уродца. Ну уж нет, проблемы с соседями в этом городе никому не нужны. Совсем никому.
        - А ну пошел отсюда! Чего тут устроился?!
        По дороге Аннет успела вооружиться метлой, и теперь, выскочив на крыльцо, размахивала ей как оружием, тем не менее даже щетиной не желая прикасаться к вечно заляпанной грязью одежде могильщика. Том, прозванный здесь Скорбным, медленно обернулся на нее через плечо со взглядом, полностью соответствующим его прозвищу. Косой его левый глаз всегда смотрел куда-то вверх, и это сильно сбивало с толку.
        - Пошел, пошел! Нечего тут рассиживаться! Молоко от тебя, паршивого, скиснет…
        Том принялся подниматься, но, по мнению Аннет, делал это невыносимо медленно. Она бы с величайшим удовольствием придала ему ускорение, но комья грязи, опадающие с его штанов на ее прекрасное чистое крыльцо, вызывали такое омерзение, что она едва сдерживалась, чтобы не спрятаться за дверью, предоставив могильщику прогнать себя самостоятельно.
        - Аннет, милочка, да, я смотрю, у тебя гости.
        Покраснев от досады, Мориссон развернулась в сторону голоса. Ну конечно, Милдред никак не могла проспать представление и теперь заняла место в первом ряду, так высунувшись из окна своей спальни, что рисковала вывалиться прямо в кусты шиповника.
        - А может быть, ты его и не звала и не ждала? А может быть, он к тебе залезть хотел? Украсть что-нибудь? Ох, боже мой, или того хуже: изнасиловать! Аннет, милочка, не бойся, я не брошу тебя в беде. Мой дорогой Бенни еще спит, но я знаю, где лежит его двустволка, и даже умею ей пользоваться. Уж поверь мне.
        Мысли Милдред потекли в нужном русле, отчего Мориссон успокоилась и приободрилась. К тому времени Том, приволакивая ногу, успел доковылять до дороги и теперь встал там как вкопанный, рассеянно оглядываясь по сторонам. Самое время выйти из-под защиты дверного проема и победно потрясти метлой.
        - Ах, моя дорогая, двустволка - это хорошо, но, как видишь, я сама прекрасно справилась. - Опершись на метлу, Аннет победно ткнула рукой в бок, озирая очищенное от неприятеля пространство. - Ты только посмотри: натаскал мне на порог своей грязи могильной. А молоко-то, молоко. Молочник, видать, до него был. Теперь все выкидывать, я такое пить не буду. Милдред, дорогуша, у тебя не будет стаканчика молока взаймы?
        Удовлетворенная спектаклем соседка выразила готовность помочь во всем, что в ее силах, и между женщинами завязалась долгая беседа, позволившая обеим всласть почесать языки о Скорбного Тома, давным-давно скрывшегося за горизонтом.
        Ходить по домам подчиненных было не в правилах Филиппа Джея Томпсона, но иногда обстоятельства складывались своеобразно, вопреки заранее утвержденному плану. Их Таунвелли был небольшим городишкой, а жители преимущественно вели здоровый образ жизни, потому смертность была невысокой. Этот факт позволил Томпсону, как начальнику кладбища, а по совместительству и похоронного бюро, установить дни, по которым его заведение работало, а по которым - нет. Вот и сегодня был как раз такой день, когда любой внезапно умерший без особого ущерба для себя и скорбящих родственников подождал бы до завтра. Но, вопреки обыкновению, безутешная дочь старика Эймоса появилась на пороге Томпсона с первыми лучами солнца. По какой-то неведомой причине ей не терпелось похоронить батюшку именно сегодня, и ждать она никак не могла. Переубедить пожилую даму оказалось делом непосильным, как бы Томпсон ни пытался объяснить, сколько времени нужно на подготовку похорон. Только где-то после второго истерического припадка и обоюдных угроз вызвать полицию они сошлись на переносе похорон на завтра. А это значило, что за сегодня
предстояло совершить все приготовления, в том числе и вырыть могилу. К сожалению, у посыльного, через которого Томпсон предпочитал общаться со Скорбным Томом, сегодня тоже был выходной, а потому идти пришлось самостоятельно.
        Томпсон выставил указательный палец и задумчиво осмотрел входную дверь и ее окрестности. Ничего похожего на звонок. Отвратительно. Томпсон громко постучал в дверь, достал носовой платок и вытер костяшки пальцев. Ждать пришлось долго, но за дверью отчетливо слышалась возня и приглушенные шаги, а потому стучать второй раз Томпсон не торопился. И правильно сделал, потому как могильщик, в конце концов, возник на пороге.
        - Доброе день, Том. Я прекрасно знаю, что сегодня у тебя выходной, но ситуация сложилась неблагоприятным для тебя, Том, образом. Тебе, Том, нужно будет взять лопату и выкопать могилу в шестнадцатом ряду, ближе к северному забору. Понял? К северному.
        - Эээ… копать? Сегодня? - Могильщик так долго соображал, что возражать начал только к концу задания. - А выходной?
        - Том, мы с тобой не дети и прекрасно понимаем, что люди умирают каждый день. И в выходные они тоже умирают. Ты понимаешь меня, Том? Такое бывает очень редко, но все же бывает. Как сегодня, например. Поэтому ты, Том, должен выйти на работу, взять лопату и выкопать могилу.
        - А выходной? - Ссутуленный могильщик смотрел на начальника немного снизу вверх, отчего для разнообразия оба его глаза смотрели почти в одну и ту же точку, хотя взгляд от этого не казался более осмысленным.
        - Не сегодня. Сегодня нужно работать. - Томпсон начал выходить из себя и вместо пространных речей соизволил спуститься до уровня собеседника. - Копать, Том. Понял? Копать. Иначе будет штраф. Большой такой штраф в половину жалованья. Понял меня, Том? Лопата. Могила. Копать. Шестнадцатый ряд. Северный забор. Сегодня. Сейчас же! Понял?
        Скорбный Том посмотрел по сторонам и пожевал губами.
        - А вы?.. - начал было он, но сник, едва услышал в ответ снова: «Сегодня! Копать!» - Ладно… Иду…
        Томпсон со вздохом достал платок из кармана, снял котелок, отер блестящий лоб и поправил галстук. Он с удовольствием заменил бы могильщика на кого-нибудь посмышленее, только до грязной работы охочих в городе нет.
        - Северный забор, не перепутай, - бросил он на прощание и поспешил прочь, косясь на свинцовые тучи, нависшие над кладбищем. Успеть бы добраться домой до дождя, ведь впереди столько дел.
        У рабочего комбинезона было слишком много пуговиц, застегнуть которые скрюченными мозолистыми пальцами было не так-то просто. Том пыхтел и чертыхался, стараясь не оторвать те, что уже висели на честном слове. Пришить их обратно он бы ни за что не смог, а помощи попросить было не у кого. Разве что сестра Мэри из местного приюта не откажет, но из-за пуговиц беспокоить ее не хотелось. Том повертел в руке лямку, что никак не хотела пристегиваться, решил, что и без нее портки не потеряет, достал из чулана лопату и вышел за дверь.
        Холодная тяжелая капля упала ему на нос, в разряженном воздухе пахло озоном и стемнело, будто вечер решил начаться прямо посреди обеда. Самое время могилу копать. Том высморкался. Возиться потом в грязи будет не лучше. Подозрительно покосился на свинцовое небо, соображая: польет или покапает и успокоится. Еще пара больших капель упало на носки грязных ботинок. Том взвалил лопату на плечо и поплелся к шестнадцатому ряду.
        Дождь не спешил, давая добраться до места назначения, но стоило только пару раз копнуть сухую еще землю… Как там пастор говорил: «разверзлись хляби небесные»? Домой Том вернулся промокшим до нитки и в грязи по колено. Последнее, впрочем, заботило его меньше всего.
        Ливень походил на небольшую бурю, и порывы ветра трепали и без того хлипкую халупу могильщика. Том до самого вечера просидел у окна, выглядывая в тучах хоть небольшой просвет. Вот тебе и выходной, да… Вдруг до него дошло, что темнеет не из-за туч. Еще чуть-чуть, и вечер станет обычной кладбищенской ночью. Том беспокойно походил по комнате. Комбинезон уже высох, дождь уже не так яро колотил по крыше, а начальник Томпсон грозился штрафом. Как ни крути, могилу копать надо к утру. Ведь люди там умирают… Вот им весело будет лежать в куче жижи. Последнее почему-то развеселило Тома, и он снова принялся влезать в комбинезон.
        Копать эту самую жижу было не так весело, как думать о ней. Тяжелая земля расползалась и никак не хотела держать нужную для гроба форму. Лишь бы фонарь не погас, а то в темноте совсем будет не видно, что он тут копает. Том присел передохнуть на соседнее надгробие. Дождь почти прекратился, но это не помешало могильщику как следует промокнуть во второй раз. И грязью перепачкаться по самые уши. Впрочем, последнее - такая мелочь. Куда обиднее размокшие сигареты со спичками. Том грустно катал пальцами раскрошившийся табак и оглядывался по сторонам. Ветер причудливо шевелил куст сирени, растущий у самого забора, а нетвердый отсвет фонаря придавал этому шевелению что-то такое… такое… Могильщик не знал, как выразить словами то, что он видит и чувствует, и от этого стало еще грустнее. Поплевав на ладони, он вернулся к работе. Еще чуть-чуть, еще немного, он уже дошел до пласта, который не промочило дождем…
        Руки опустились, а слезы сами собой побежали по щекам. Тому вдруг стало себя настолько невыносимо жаль, что несколько секунд он мог только стоять и всхлипывать, глядя, как в полутьме свежевыкопанной могилы копошатся черви. Нахлынувшая жалость отступила так же внезапно, как пришла, и могильщик утер нос, удивленно озираясь. На смену грусти пришло беспокойство, грозящее перерасти в панику. Том быстро выкарабкался из могилы и уселся на землю, оглядываясь. Тридцать с лишним лет - достаточный срок, чтобы не бояться никаких кладбищенских страшилок и легенд. Особенно если не боялся их с самого детства. Так в чем же дело? Том обернулся на все еще качающийся куст сирени. Темная мутная лужа собралась под ним и… тоже качалась в такт. Фонарь, стоящий неподалеку, мигнул, затрещал и потух…
        В наступившей темноте стало тихо. Кончился дождь, улегся ветер. Только куст сирени едва слышно шевелил ветками. Том нащупал край могилы, чтобы обойти ее, но через два шага споткнулся о потухший фонарь. Забрать его надо: может, починит еще. Том огляделся, терпеливо ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Тем временем со стороны куста послышался хруст веток. Ну нет, это совсем не смешно. Пошарив руками возле себя, могильщик умудрился отыскать лопату. Негоже инструмент оставлять возле рабочего места. Помялся с ноги на ногу и двинулся к трещащему кусту.
        Но едва он приблизился, как все звуки стихли. И вновь стало невыносимо грустно, прям хоть в петлю лезь или сразу в могилу. Свежевыкопанную. Придерживая лопату одной рукой, Том вытянул вторую и пошарил в темноте. Ободрал пальцы о кусты, поймал мокрую паутину. Пожал плечами, всхлипнул и опустился на корточки. Пальцы тут же наткнулись на что-то скользкое и мокрое, совсем не похожее ни на землю, ни на лужу. Может быть, на ощупь чуть-чуть похожее на жабу, но очень чуть-чуть. И это что-то было гораздо больше. С кошку, может быть. С такую огромную толстую лысую скользкую кошку. Живую. Том задумчиво всмотрелся в темноту, пытаясь различить очертания существа, но оно настолько сливалось с землей, что отличить его можно было только на ощупь. И еще оно хотело домой. Стоило только это понять, как грусть снова отступила. Том мало что понял из происходящего, но стянул с себя ветровку, а потом сгрудил в нее скользкое найденное.
        Похороны - весьма унылое занятие, особенно когда хоронят твоего прапрадедушку, а в качестве провожающих - весь местный дом престарелых. Первые полчаса Майк старательно изображал из себя пай-мальчика и даже пытался выдавить слезу, правда, бесполезно. Он честно не понимал, для чего нужны все эти церемонии, ведь прапрадеда никто не любил и все ждали, когда он, слишком долго задержавшийся на этой земле, наконец преставится, чтобы поделить уже наследство. И вот, вместо того чтобы положить его бренное тело в эту кривую могилу с лужей на дне, они все по очереди рассказывают, каким великим человеком был усопший. Майк переминался с ноги на ногу, поскольку устал стоять и с большим удовольствием присел бы или побегал.
        Внезапно кто-то дернул его за рукав сзади. Майк обернулся и изо всех сил постарался не улыбаться, чтобы не получить очередную затрещину от матушки. Кузен Дик пробрался к нему через толпу и теперь озирался с заговорщическим видом. Ему уже было двенадцать - аж на целых два года старше Майка, - но в отличие от других он не стеснялся якшаться с «малышней». Приложив палец к губам, Дик ухватил кузена за руку и потащил за собой. Матушка Майка погрозила вслед, но это не помешало мальчишкам выбраться из толпы скорбящих. Спустя пару минут они уже неслись наперегонки мимо могил.
        - Слу-у-у-ушай, я что придумал, - внезапно возвестил Дик, когда они отошли от места похорон на приличное расстояние. - А давай пойдем к дому могильщика?
        - Скорбного Тома? - удивился Майк. - А зачем?
        - Ну, не знаю… камнями в него покидаем. Знаешь, за Скорбного нас точно ругать не будут. А за то, что по пра-прапрапрадедовым могилам топчемся, - запросто.
        Майк задумчиво посмотрел на надгробную плиту, рядом с которой стоял. Выгравированное имя было ему неизвестно.
        - Ну чего, ты боишься, что ли? - Дик толкнул его в плечо, явно подначивая. Уж ему-то известно, что Майк ничего не боится.
        - Да иди ты, боюсь… Давай, кто первый добежит?
        - Давай! Раз, два…
        И кузен сорвался с места, привычно не досчитав до трех. Впрочем, Майк отставал от него всего на один шаг. Однако обогнать Дика не удалось. Запыхавшийся Майк настиг кузена, когда тот уже заглядывал в окна кладбищенской халупы.
        - Слу-у-ушай, мне кажется, я видел что-то… непонятное…
        Дик был так заинтересован, что даже не стал упиваться победой, полчаса скакать вокруг Майка и называть его малышней. Любопытство - вещь заразная, и уже через пару минут двоюродные братья подтащили к стене лавку, чтобы с нее забраться на узкий подоконник.
        - Я ничего не вижу, - разочарованно заявил Майк, распластав лицо по стеклу и напряженно вглядываясь в сумрачную обстановку.
        Грязная плита прямо напротив окна, навесной шкаф с отвисшими дверками, обеденный стол, заваленный обертками и остатками еды, полчище мух, лениво кочующих с одного пиршества на другое. Грязно, конечно, но стоит только раз взглянуть на Тома, чтобы понять - он именно так и живет. В грязи. Как свинья. По крайней мере в этом матушка точно права.
        - Оно уползло куда-то, - прогнусавил Дик, прильнув к стеклу, словно мог сквозь него просочиться. - Давай, пошли, заберемся внутрь. Вот увидишь, мне не примерещилось.
        - Внутрь?
        - Ну да. - Дик, уже спрыгнув с лавки, искал камешек поувесистее. - Ты же видишь, Скорбного Тома нет. Вот пока он не вернулся, мы и осмотримся. Поберегись!
        Майк едва успел отпрыгнуть в сторону, как булыжник с грохотом разбил стекло. Через дырку Дик нащупал защелку и отворил ставню.
        - Ты, давай, или со мной, или тут на стреме будь, - задержался он на подоконнике.
        Майк хотел было остаться на стреме, но оглянулся на кладбище и подумал, что не хочет оставаться наедине с таким соседством.
        - Подожди меня, - приглушенно вскрикнул он, взбираясь на подоконник.
        А кузен тем временем вовсю хозяйничал на кухне, не брезгуя заглядывать во все грязные углы.
        - Смотри, да вот же оно! - Поиски не затянулись надолго, и вот Дик уже тянулся к чему-то черному, блестящему, толстой колбасой лежащему на пороге.
        Майк всего на секунду отвел глаза, только чтобы не наступить, слезая с подоконника, в кучу битого стекла и не порезаться. Он уже протянул ногу, чтобы спуститься, как его оглушило истерическим воплем. Замерев, Майк обернулся через плечо. Дик стоял белый как мел, вытянув перед собой руки, и правая из них заканчивалась примерно в районе локтя окровавленным лоскутом белой рубашки. В следующую секунду он упал, и круглая пасть, начиненная двумя рядами зубов, сошлась на его колене.
        Майк не помнил, как выскочил из окна, чудом не разбив нос о землю. Не помнил, как понесся прочь, не разбирая дороги. Не помнил, как спотыкался о надгробья, падал лицом в лужи вчерашнего дождя, вставал, поскальзывался в грязи, снова вставал и бежал, вновь и вновь натыкаясь на надгробия. Нет, последнее свое падение он помнил очень хорошо: он влетел в толпу расходившихся людей и, не успев вовремя затормозить, рухнул в могилу, прямо на крышку прапрадедушкиного гроба. Вот только когда его вытащили оттуда, дали нашатыря и каких-то капель, а потом долго расспрашивали, что случилось, Майк не смог вспомнить своего ухода с похорон и объяснить, куда делся его непутевый кузен.
        Похороны прошли из рук вон плохо. С одной стороны, Филипп Джей Томпсон прекрасно понимал своего подчиненного: вырыть могилу под проливным дождем так, чтобы в ней не было ни капли воды, - задача непосильная. С другой стороны, все свое недовольство пожилая дама вывалила именно на него, а не на Скорбного Тома. Что ж, послать клиентку напрямую к своему подчиненному Томпсон не мог, зато мог сходить сам. В очередной раз.
        Дождавшись, пока церемония со всеми ее форс-мажорами закончится, Томпсон самолично проследил за тем, как родственники разойдутся, после чего отправился к нерадивому работнику. Кроме всего прочего, тот еще должен завершить начатое - закопать могилу, чтобы больше никто в нее не свалился, как тот мальчишка.
        Еще на подходе Томпсон заметил разбитое окно. Неужели кто-то из родственников все-таки заходил выразить свое недовольство небрежно вырытой могилой? Тем лучше, могильщик будет чувствовать свою вину и не будет спорить с начальником. Томпсон постучал во входную дверь и прислушался. В доме явно кто-то возился, но что-то не собирался открывать. Томпсон постоял еще немного и, подумав, что прождал достаточно, решительно рванул за ручку. Незапертая дверь подалась. И то верно: какой смысл запираться, если живешь на кладбище, - только сумасшедшему придет в голову мысль вломиться к тебе среди ночи. Но, едва сделав шаг к кухне, Томпсон вдруг осознал, что смысл запираться у могильщика все-таки был.
        Весь пол кухни был залит огромной лужей крови, которую Том безуспешно пытался вытереть рваной тряпкой, ползая на коленях. Ошметки чего-то, сильно смахивающего на ливер, валялись тут и там. У плиты стоял детский ботинок, из которого торчала обглоданная, сломанная на середине кость. Томпсон замер в полушаге, так и не налетев на мусорное ведро, в котором валялась голова с обглоданным до кости лицом. Одновременно с ним замер Скорбный Том, все еще стоя на коленях и испуганно прижимая к груди грязную тряпку. Что-то черное, гладкое и блестящее шевельнулось в углу, среди кучки внутренностей, похожих на кишечник. Наступившую тишину нарушало только жужжание роя мух.
        - Ты хорошо поработал, Том, - неожиданно для себя самого выпалил Томпсон. - Вот уж не думал, что кто-то под таким ливнем сможет вырыть толковую могилу. А ты, Том, смог. Молодец, Том. Хвалю.
        Томпсон мало что понимал из происходящего, но его почему-то переполняла благодарность к могильщику, которую хотелось выразить любым доступным способом.
        - А хочешь, я тебе, Том, за это выходной дам? Неделю? Оплачиваемый, разумеется. В качестве премии.
        И, не дожидаясь ответа ошарашенного могильщика, Томпсон развернулся на каблуках и зашагал к двери. Едва переступив порог, он уже не помнил, зачем приходил к подчиненному и что там увидел, но чувство благодарности по-прежнему согревало его грудь.
        Мистер Вальдман закончил протирать полку с микстурами от кашля и отошел на шаг, чтобы полюбоваться работой рук своих. Идеальной он считал только ту аптеку, где нет ни пылинки, и его собственное заведение вполне соответствовало идеалу. С чувством полной удовлетворенности он прошел за прилавок. Сегодня похороны, а значит, кому-нибудь скоро понадобятся успокоительные или сердечные капли. Высокая прибыль в системе его идеальной аптеки стояла как раз вторым пунктом после идеальной чистоты.
        И вот колокольчик над дверью дрогнул, и дежурная улыбка моментально заняла свое привычное место на лице мистера Вальдмана. Однако вместо посетителя в его чистую, наполненную ароматами лекарств аптеку ввалился Скорбный Том. Ошметки грязи сваливались с его сапог, оставляя от двери цепочку бурых следов. От неожиданности и негодования мистер Вальдман потерял дар речи, и только это дало могильщику возможность приблизиться к прилавку, развернуть кусок мятой бумаги и, тыча в нее пальцем, промычать:
        - Это, вот. Надо. Очень надо. Позарез. Вот это вот…
        - Пошел вон отсюда! - завопил мистер Вальдман, обретя наконец дар речи. - Вон! Ничего я тебе не дам! Убирайся откуда пришел! У тебя и денег-то нет всегда, уж мне ли не знать. Проваливай куда хочешь, но у меня ты не получишь ничего.
        Скорбный Том воззрился на него растерянно, даже с каким-то отчаянием в глазах.
        - Надо. О-о-очень, - несмело повторил он, чем вызвал у аптекаря очередную бурю негодования, сопровождаемую гневной тирадой.
        Нужно отдать должное, тирада помогла. Могильщик начал отступать к выходу, беспомощно оглядываясь. Внезапно он замер, что-то сосредоточенно разглядывая. Мистер Вальдман проследил его взгляд на полку. Ну да, раствор марганцовки. Кажется, точно такой пузырек и был накорябан на мятой бумажке. Аптекарь не то чтобы всматривался, просто заметил краем глаза… Скорбный Том схватил пузырек, попутно уронив соседние и обрушив нижнюю полку. Мистер Вальдман схватился за сердце, а потом за телефон, застревая пальцами в наборном диске.
        - Полиция? Меня ограбили! - закричал он в трубку, глядя в спину убегающему могильщику.
        Единственный на весь Таунвелли полицейский «плимут» неспешно подкатил к кладбищенскому домику.
        - Думаешь, он нас прямо там ждет? - Сэм заглушил двигатель и взглянул на напарника, поправляющего фуражку.
        - А куда ему бежать-то? - ухмыльнулся Боб, вынимая из бардачка наручники. - Я давно был уверен, что Скорбный Том с катушек слетел. Вот тебе и прямое доказательство.
        Сэм пожал плечами и вылез из машины.
        У порога дома стояло ведро, до краев наполненное каким-то мусором, и туча мух вилась над ним.
        - Кого это он здесь прикармливает? - пробормотал Боб, заглядывая в ведро, и тут же отпрянул с ошалевшим видом. - Да ты только взгляни! Я же говорю, совсем наш Том с катушек съехал!
        Сэм осторожно склонился над находкой и тут же отскочил, с трудом сдерживая тошноту. Все остальные куски мяса классифицирует потом судмедэксперт, а человеческую голову не узнать невозможно. Что за дела тут творятся? Пока Сэм боролся со своим взбунтовавшимся желудком, Боб успел вооружиться винтовкой и с грозным видом направился ко входу.
        Скорбный Том обнаружился на кухне сидящим на табуретке у разбитого окна. На коленях у него лежал сверток грязной ветоши, из которого поблескивало что-то черное, влажное.
        - Руки поднять! Вставать медленно! - громогласно скомандовал Боб, но могильщик только захлопал глазами и прижал сверток к груди.
        На секунду Сэму показалось, что среди черного и влажного блеснул ряд зубов, как у пиявки, только увеличенной в тысячу раз.
        - Вставай, кому сказал! Иначе мозги вынесу! - Боб целился в голову Тому, но тот только крепче обнимал сверток и мотал головой.
        - Подожди, дружище, не спеши. - В успокоительном жесте Сэм положил руку на плечо напарнику. - Давай разберемся сначала. Может, Том ни в чем и не виноват.
        Боб обернулся на него как на идиота, а могильщик энергично закивал.
        - Мне надо было. Очень надо было. Для моего, - он показал на сверток, - для этого. А тот не давал. Иди, говорит, отсюда. А мне надо. Очень надо. О-о-очень.
        - Вот видишь, - многозначительно проговорил Сэм, сам тем временем не понимая, что нужно во всем этом увидеть.
        Но тем не менее Боб увидел. Лицо его приобрело вид растерянный, а горящие яростью глаза потухли. Он опустил винтовку и согласно кивнул.
        - И точно. Преступник-то совсем не он. Хорошо, что ты меня вовремя остановил.
        К аптеке подлетел полицейский «плимут», отчаянно визжа тормозами. Мистер Вальдман выскочил из своего заведения им навстречу. Толпы любопытных выглядывали из окон соседних домов, многие останавливались на улице.
        - Как? Что? Вы его арестовали? - суетился аптекарь, пока Боб вылезал из машины в обнимку со своей винтовкой.
        - Мы нашли виновного, - безапелляционно заявил полицейский и взвел курок.
        Пуля вошла в левый глаз мистера Вальдмана и выскочила сквозь затылок, испачкав идеально чистую вывеску разводами крови и серого вещества.
        - Круто ты его! - искренне восхитился сидящий за рулем Сэм.
        Аккуратно орудуя секатором, Милдред обрезала свои великолепные кусты шиповника. Веточка к веточке, цветочек к цветочку. Это очень сложно на самом деле: отрезать только лишнее, не тронув все необходимое для полноценного роста. Пару веток она, к сожалению, уже загубила, но ничего, скоро научится, набьет руку и больше не будет вредить своему колючему любимцу. Зато в вечернем воздухе разливался аромат свежесрезанных веточек.
        Тем временем за спиной без умолку трещала соседка Аннет. Милдред слегка раздражало, что соседка заглушает своей болтовней музыку, доносящуюся из открытого окна. С тех пор как Бен прикупил себе радиолу, супруги выключали ее на ночь да когда уходили из дому. Но Аннет только что обошла всех своих подруг, и теперь ей не терпелось поделиться последними новостями. Оказывается, спятившие полицейские забрались в часовню и стреляют оттуда сверху по всем, кто попытается приблизиться. Начальник похоронного агентства закрыл кладбище и пускает туда только по билетам или по пригласительным, поэтому аптекаря не похоронили, а спустили в подвал его же аптеки. Там холодно, и, может быть, он даже не испортится, когда его все-таки возьмутся хоронить. А по городу ходит странный мальчишка, хватает прохожих за руки, заглядывает в глаза и с улыбкой спрашивает: «А вы знаете, что скоро умрете?» Потом заливается смехом и убегает прочь. Аннет даже утверждает, что к ней он тоже подходил, только она его не узнала. Ну конечно, не узнать мальчишку в их маленьком Таунвелле! Нет-нет, Милдред не поверила всем этим россказням. Она
даже развернулась, чтобы так и заявить соседке. Но в этот момент с домом Аннет поравнялся Скорбный Том, устало бредущий куда-то по своим делам. Он остановился перевести дух и оперся локтем на калитку, рассеянно глядя по сторонам.
        - Ах ты, паршивый! Да что же тебе неймется-то? Так и норовишь на моем пороге нагадить! - заверещала Аннет, рыща взглядом вокруг в поисках своей метлы.
        Скорбный Том встрепенулся, убрал локоть и отряхнул калитку, словно упавшую с его локтя грязь и впрямь можно было оттереть его же грязными руками. Аннет заверещала еще громче, глядя, как ее калитку покрывают черные отпечатки рук могильщика.
        Милдред вздохнула и положила секатор в карман передника. От воплей у нее разболелась голова, но ничего не поделаешь: соседку нужно выручать. Милдред наклонилась, подняла с земли декоративный булыжник и направилась к месту разборок.
        Острый каменный край пришелся аккурат в висок, и Аннет тут же перестала верещать. Она удивленно взглянула на подоспевшую соседку, застыв с раскрытым ртом. Второй удар свалил ее на землю, а удара так с пятого голова Аннет лопнула как переспелый арбуз. Отбросив камень в сторону, Милдред удовлетворенно отряхнула руки.
        - Так-то лучше. Правда, милый Томми? - Она подмигнула ошалевшему могильщику и игриво взяла его под локоток. - Ну пойдем, покажешь мне свое житье-бытье и все такое.
        Было глубоко за полночь, когда Скорбный Том в очередной раз намывал пол в своей кухне. Он споткнулся о секатор и в сердцах пнул его ногой. Но потом подумал, что вещь хорошая и в хозяйстве пригодится. Поднял его с полу и переложил на окно. Стекло заменить сегодня некогда было, ну да ничего, за ночь не замерзнет, а завтра можно и фанерку какую найти, прислонить.
        В углу сыто заурчал найденыш, и Том с нежностью посмотрел, как тот блестит и переливается в свете тусклой лампочки. Он был здоров и доволен, не то что прошлой ночью, когда могильщик случайно нашел его. А ведь мог бы и не найти. Сердце болезненно сжалось от одной мысли об этом. Нет-нет, как же он без своего найденыша? Как же? Имя бы вот придумать ему. Найденыш согласно булькнул. Умничка, понимает старого Тома без слов.
        Могильщик подхватил ведро и вышел на улицу. Вдали мелькали огни и слышались голоса, едва доносимые ветром. Скорбный Том выплеснул воду и замер, вглядываясь в темноту. Среди ночи с огнями сюда никто никогда не ходил, сколько могильщик здесь жил. А теперь вот идут. Неспроста ведь, неспроста. Том метнулся обратно на порог и дрожащими руками запер за собой дверь.
        Ну как можно было так беспечно думать, что горожане не обратят на происходящее внимание. Про мальчишку, может быть, еще ничего не знают, тетка с секатором сама спятила. Полицейских было всего двое, найденыш легко с ними справился. Том понял это не сразу, но, в конце концов, все-таки понял. Не зря же голова на плечах. Но целый город! Могильщик выглянул в окно на приближающееся шествие. Судя по огням, их было много, очень много. Том взялся было считать, но плюнул, сбившись на третьем десятке. И каждый с факелом, чтоб им пусто было. Кладбищенский домик вспыхнет как лучина, и в пепле костей потом не отыщешь.
        Том заметался из угла в угол, лихорадочно соображая, что делать. Топор. Нужно взять топор. И хлеба. Найденыша - под мышку, вылезти через разбитое окно и кладбищенскими тропками к пролому в заборе. Только бы из города выскочить, а там… а там… Могильщик чуть не споткнулся о найденыша, который выполз из вороха ветоши и, неуклюже переваливаясь своим колбасообразным телом и смешно перебирая десятком крошечных лап, ползал по полу, в ногах. Том присел на корточки и погладил безглазую зубастую голову.
        - Не бойся. Придумаем. Хорошо. Все будет хорошо, - пообещал он.
        Тем временем голоса послышались из-за самых дверей. Том рывком выключил свет на кухне и на четвереньках подполз к окну. Нет, сбежать он уже не успеет. Совсем не успеет. Осторожно выглянув на улицу, он увидел, как горожане, взявшись за руки, выстраиваются шеренгой вокруг его дома. Окружают, оцепляют… сейчас начнут бросать факелы. Том сполз по стене на задницу, подтянул к себе табуретку и отломал от нее ножку. Найденыш неспешно подтек к нему и мягко потыкался в бок.
        - Выходи, Том!
        - Том, выходи к нам!
        - Мы знаем, что ты дома! Иди к нам! Ты нам нужен!
        Могильщик сильнее сжал деревяшку в руке. Ага, как же, разбежался. Выйдет он. Сэма с Бобом он тоже в толпе видел, и в руках у них винтовки, а не факелы. Хотя, может, получить пулю в лоб лучше, чем сгореть заживо? Найденыш снова ткнул его в бок и булькнул. Вот умничка, ничего не боится.
        - Том, выходи! - не прекращались крики за окном. - Иди к нам! Ты нужен нам!
        - Мы тебя любим! - возвестил чей-то женский голос, и Том решил, что ослышался.
        Он осторожно приподнялся, стараясь, чтобы голова не сильно торчала над подоконником.
        - Мы любим тебя, Том! - кричала стоящая напротив окна тетка, которая вчера утром прогнала его с крыльца. - Выйди к нам, ничего не бойся!
        Могильщик уже был готов поверить, что спятил, но вовремя сообразил, что это такой хитрый ход. Обмануть его, чтобы он поверил. Чтобы купился и вышел. И тогда можно не устраивать пожар на кладбище. Начальник Томпсон не любит бардак, вот и хочет его выманить. Ага, щас, как же, разбежался. Раскусил я вас.
        - Почему ты не веришь нам, Том? - Могильщик вздрогнул, расслышав голос того, о ком только что вспомнил. - Что нам сделать, чтобы ты, Том, нам поверил? Скажи? Ответь! Хочешь… хочешь, я сделаю так? Смотри, Том! Смотри на меня!
        Любопытство пересилило страх, и могильщик привстал, опираясь локтями на подоконник, но по-прежнему крепко сжимая деревяшку. Томпсон стоял чуть правее, но видно его было нормально. Он бросил факел себе под ноги, и пламя принялось весело взбираться по штанинам.
        - Смотри, Том, это все для тебя! - Начальник протянул руки по направлению к дому, и на губах его играла счастливая улыбка. - Это чтобы ты, Том, поверил, что мы не хотим тебе, Том, зла. Совсем не хотим.
        Горожане, стоящие рядом, с веселым смехом принялись тыкать в Томпсона факелами, от чего через минуту того полностью объяло пламя. Воодушевившись, утренняя тетка подожгла себе юбку и принялась кружиться, разбрасывая искры. Через секунду мимо окна промчался мальчишка с горящей головой. Смех и радостные вопли разносились вокруг, словно в город приехала ярмарка и клоуны давали представление.
        Скорбный Том почувствовал, как его волосы буквально встали дыбом на загривке. Дрожащими руками он вцепился в подоконник, чтобы не рухнуть на обмякших коленях. А найденыш тем временем довольно булькал и тыкался блестящим влажным лбом в его ногу.

* * *
        Да, мифических существ можно попробовать приручить с той или иной степенью успеха. Наверное, есть люди, которым повезло, хотя бы частично. Другие же считают, будто Мифы - это кунсткамера или цирк. Что можно прийти, поглазеть, подивиться… и спокойно уйти.
        И ничего не случится.
        Они ошибаются. Я это хорошо знаю по себе: ведь поначалу, когда я только начал заниматься письмами, мною тоже двигала обычная любознательность.
        Если человек попал в сферу ИХ влияния, то не сможет выбраться. И спастись тоже не сможет, разве что кто-то из Высших отпустит его сам ради смеха или из своих, неведомых нам соображений.
        И горе несчастному, рискнувшему прикоснуться к НИМ лишь ради развлечения, а через какое-то время ощутил… что меняется. Слишком высокой оказывается плата за обычное человеческое любопытство, сиюминутное удовольствие от созерцания отталкивающих уродств.
        Мифы тоже умеют развлекаться, и так изощренно, что маньяки и психопаты всех мастей выглядят капризными малышами на детской площадке. И поняв, что людей часто притягивает нечто жуткое, омерзительное, тошнотворное, Мифы научились использовать это противоестественное влечение. Получается что-то вроде ловли на живца, странной охоты, в которой преследователь не знает, что в итоге сам окажется добычей.
        Театр фон Клейста
        Елена Щетинина
        Театр фон Клейста появился в городе вместе с началом сезона дождей, привезя с собой сырость, вязкие туманы и пронизывающую морось.
        Театр кочевал по стране - точно его гнало, как перекати-поле, туда, где особенно сыро, промозгло и противно. Он приходил с дождем - и всегда уходил с сильным ливнем, будто его смывало потоками воды дальше. После его ухода ничего не менялось в городе - всего лишь скоро приходила зима. Такая же сырая, промозглая, с ветрами, крупой снега и осколками льда. Потом зима сменялась весной - не менее противной и мокрой, но хотя бы теплой, а та медленно переходила в лето, удушливо-влажное, с паром, поднимавшимся от реки и городских фонтанов.
        А потом вновь приезжал театр - и снова город окутывала мерзотная морось, под ноги стелились клочья тумана, квартиры заполоняла сизая плесень, а городское кладбище покрывалось ковром похабно шевелящихся дождевых и прочих червей.
        Театр появился в городе - и принес мне мигрень, бессонницу, удушье и кошмары в редкие минуты ночного забытья. Вполне возможно, что это все было связано не с театром, а с сезоном сырости, но мне почему-то казалось, что всему виной именно он - тот пропитанный водой насквозь шатер, что раскинулся на набережной и наполовину сполз в реку.
        Кроме всего прочего, у меня портилось настроение. Я не мог объяснить, почему и какая тут взаимосвязь, но против фактов - пусть даже и таких странных - не попрешь. В театральный сезон у меня всегда портилось настроение. Мне было страшно, стыдно за свой страх, противно, неуютно от этой противности - и так далее, чувства и эмоции скручивались в тугой клубок, клубок перемешивался в шар, подобный шару Мес Гегры… И я ничего, ничего не мог с этим поделать.
        И мне приходилось уговаривать себя, что все в порядке.
        И в конце концов я начинал себе верить.
        Ну а что мне еще оставалось?
        - Богомерзкие твари! - прошипели из-за соседской двери, когда я, вернувшись домой из конторы, пытался попасть ключом в замок.
        Лампочка на потолке искрила и шипела - наверное, коротило от сырости, - тени метались по закутку, в котором я стоял, ключ же скользил и срывался с запотевшего металла. Ну вот, к весне замок снова проржавеет и его придется менять.
        - И вам добрый вечер, мадам фон Хаммерсмит, - не оборачиваясь, ответил я.
        - Твари, твари, твари! - продолжала плеваться соседка - вдова бригадного генерала, жившая тут чуть ли не со времен постройки дома. Старуха ненавидела всех вокруг себя: не этих - так цыган, не цыган - так нищих, не нищих - так соседей. Пока ее ненависть ограничивалась лишь поливанием грязью в глаза и сплетнями за спиной, но весь наш дом уже начинал побаиваться, что вскоре она начнет поджигать квартиры. Она-таки дождется, что ее квартиру запалят первой, да.
        - Мадам фон Хаммерсмит, - вздохнул я. - Право слово, хватит.
        - Она пялилась на меня! Эта богомерзкая тварь стояла на улице и пялилась на меня. - Старуха стучала по полу клюкой, и я понимал, что от того, чтобы клюка не стала стучать по мне, меня отделяют фут с мелочью, влажный пол и нежелание соседки пачкать тапки.
        - Ну, мадам, с их точки зрения, мы тоже можем быть богомерзкими, не так ли? - попытался я воззвать к останкам разума, погребенным под старческим маразмом. - С точки зрения их богов.
        Соседка сплюнула.
        - У этих тварей не может быть богов!
        - Мадам фон Хаммерсмит, - вздохнул я. - Мы должны быть терпимы.
        Возможно, я бы, пораздумав, и разделил кое в чем старухину точку зрения - особенно в плане того, правомерно ли называть то, во что верили они, богами, - но мадам чересчур уж рьяно отстаивала ее, так что та вызывала только отторжение. Никому не хочется соглашаться с сумасшедшими.
        - А еще, помяните мое слово, в городе снова кто-то пропадет! Его заберут эти твари! Твари, твари, мерзкие твари!
        В голове снова начала пульсировать боль - кажется, ночью будет ливень.
        - Мадам фон Хаммерсмит, прекратите, - вздохнул я. - Пожалуйста… - Ключ наконец-то скользнул в скважину, и замок спасительно щелкнул. - Сообщите в полицию, если уж вас так побеспокоили.
        Старуха еще возмущенно шипела мне вслед - кажется, на это раз проклиная уже меня, - но я ее уже не слушал.
        Отчасти, конечно, мадам была права. Всегда, когда театр приходил в город, исчезали люди. Нет, конечно, они исчезали и в любое другое время года, но в театральный сезон пропадали обязательно. Разные люди. Парни, девушки, старухи, мужчины. Из разных слоев, разных профессий, разных интересов. Один-два, не более. Но исчезали. В театральный сезон. Незадолго до того, как театр покидал город. А может быть, и в тот день, когда покидал город, - кто может сказать точно?
        Скорее всего, это было всего лишь совпадение… да нет, это совершенно точно было совпадение - люди пропадали у нас всегда. Маленький городок, на перекрестке основных дорог, такие же маленькие городки на севере, юге, востоке и западе, ближайшая железнодорожная станция в трех часах езды, столица в сутках пути на поезде - молодежь сбегала из болота быта, старики переезжали к молодежи… никто никому не был нужен, поэтому, как правило, никого и не ставили в известность о своих переездах. О, эти неловкие моменты, когда заочно похороненный в том году человек вдруг наведывался в родной город собрать кое-какие долги!
        А то, что люди исчезали именно в сезоны дождей… Тоже все было объяснимо, разве нет? Депрессия, желание сменить обстановку - и если у человека достает сил, то он бежит прочь из города, а если нет… Если нет, то его тело вскоре всплывает у излучины реки за городом.
        Однако людям свойственно отрицать принцип Оккама. Хотя нет. Наверное, нет. Наверное, в нынешнее время как раз самым простым и понятным было обвинять во всем их.
        Под дверью подвывали и царапались. За окном стонали и стучали. Какофония звуков вонзалась в мои виски, предвещая завтрашнюю неумолимую мигрень.
        Я пил бренди: противное, мутное, видимо некачественное… Хотя почему это «видимо»? Совершенно точно некачественное, но лучше все равно ничего нельзя было достать в нашем городке в это время года… и из дальнего угла комнаты смотрел на окно. Дождь барабанил по подоконнику, что-то - скорее всего, те же самые капли дождя, ведь у меня за окном не было деревьев - билось в стекло. Огни вывески бара напротив бросали цветные блики на потоки воды на окне, превращаясь в потеки красок. Звук саксофона, доносившийся все из того же бара, был больше похоже на вой умирающего кита, чем на музыку, а вкупе со стуком какого-то припоздавшего домой алкоголика - еще и кита добиваемого.
        Что-то шуршало в задней комнате - видимо, от стены отставали отсыревшие обои. Дома были совершенно не приспособлены к постоянной сырости - как вообще такие могли строить здесь, в такой погоде и с таким климатом? - поэтому то и дело приходилось подклеивать обои, менять прогнившие деревянные панели, а то и вызывать дезинфекторов, которые уничтожали плесень, селившуюся в углах пушистым сизо-зеленым ковром, каких-то белых червей, похожих на сопли, да многоножек размером с большой палец.
        За дверью мяукала и скреблась кошка мадам фон Хаммерсмит - тощее, облезлое, вечно голодное, сколько бы оно ни жрало, животное, круглые сутки побиравшееся по соседям. Когда-то я прикармливал ее, поддавшись порыву сострадания, но потом, вычищая кошачьи фекалии с ковра, понял, что к эпитетам, описывавшим эту тварь, в полной мере относится также и «неблагодарное», и перестал пускать ее в квартиру. Однако, видимо, та имела привычку ходить по местам боевой славы в надежде на слабость человеческой памяти и силу человеческого же сочувствия.
        Но со мной это не пройдет, нет. Я больше сочувствовал своему ковру - хотя тот тоже скоро не выдержит атак сырости и вот-вот сгниет, расползшись на волокна.
        Мяуканье перешло в истошный вой, и кошка начала биться телом о дверь. Я чертыхнулся и, наклонившись, швырнул через коридор туфлю. Та на излете ударилась о дверь, вой тут же смолк, раздалось хлюпанье, и все стихло.
        Надо будет сказать этой старухе, чтобы лучше следила за кошкой, чем за соседями и прохожими, да.
        Ночью мне снилась глубина. Я погружался в нее - черную, липкую, бесконечную глубину, где нет верха и низа, где перемешаны право и лево и где не понимаешь: ты все еще тот же или уже вывернут наизнанку? Вероятно, это была глубина воды - какая же еще может быть настолько плотной и густой, практически проминающейся под пальцами? - но отчего же я тогда мог свободно дышать? И в тот самый момент, когда я подумал о дыхании, на меня навалилось удушье. Что-то стискивало мне грудную клетку и давило на горло… а может быть, наоборот, разрывало грудь и давило в горле? Опять, опять было невозможно разобраться в ощущениях - и я задыхался, беспомощный как ребенок.
        Словно удар вытолкнул меня из сна - и я резко открыл глаза. Меня окружала вязкая, чернильная темнота. Видимо, что-то, как и неделю назад, опять случилось с барной вывеской - скорее всего, закоротило, - и та вырубилась. Мне стало неуютно: - казалось, что сон продолжается, и я сплю во сне, и этот круг дремной дремоты не разорвать, что вот-вот эта темнота сожмется вокруг меня и окажется глубиной…
        Я встал, прошелся по комнате, пристально изучил пустую бутылку из-под бренди, потом подошел к окну и, распахнув его, высунулся наружу, судорожно глотая сырой вязкий воздух, словно пытаясь напиться, а не надышаться. На улице пахло плесенью, застоявшейся водой, чем-то соленым - и даже слегка подванивало чем-то дохлым. Обычные запахи обычной ночи - и кажется, именно они и успокоили меня. Собственно, что такое ночной кошмар? Всего лишь ночной кошмар. Картинки, звуки и ощущения из набора того, что гарантированно вызывает у тебя страх или отвращение. Видимо, я боюсь темноты и глубины. Ну бывает, да. Вот то, что снова начинает болеть голова, - это уже плохо, это уже не так просто. Хотя тоже решаемо - буквально за один-два похода к специалисту. Вот и все, вот и разобрались.
        Я глубоко вдохнул, выдохнул, успокоился, бросил взгляд вниз, на мостовую, - и резко отпрянул, ударившись о раму затылком.
        Прямо под моим окном стоял - сидел, лежал? Как назвать эту… позу? - один из них.
        Разбросав свои щупальца по мостовой и немигающим взглядом уставившись прямо мне в лицо.
        Я с грохотом - несомненно, разбудив бдительную соседку - захлопнул окно и задернул шторы.
        До утра я просидел в кресле в самом дальнем углу, вцепившись в кочергу и наблюдая, как по окну струятся капли дождя и в ночи бродят какие-то тени.
        Сейчас я был бы очень рад кошке.
        - Ну, все понятно. - Психиатр выпустил еще колечко дыма из своей трубки и проследил глазами его путь к потолку.
        Я тоже поднял взгляд. Конечно, курить в присутствии пациентов было нарушением врачебной этики и прочее, но тем не менее эти колечки и странный солоноватый запах табака… это все успокаивало. Один из элементов психотерапии, как-то так. Врач не волнуется - значит, с пациентом все не так уж и плохо. Это ободряет, да - а что еще нужно человеку в кабинете психологической помощи?
        - Вы уверены? - рассеянно спросил я, наблюдая, как колечко продолжает висеть под потолком наподобие густого кусочка тумана. Несомненно, это какой-то особый табак. Как минимум, не местный. У того табака, что продается у нас в городе - да и того, который привозят из столицы, - не выходят такие тугие, плотные, что, кажется, можно взять их руки, как бублики, колечки. Так лишь, жалкие пыхалки, рассеивающиеся в воздухе без следа уже через пару секунд.
        - Какой именно момент вас волнует? - невозмутимо спросил врач. - «Все» или «понятно»?
        Я промолчал.
        - Так вот, - врач выпустил второе колечко вдогонку первому и потянулся, хрустнув суставами. - Я, наверное, вас разочарую… но ваш случай, к счастью, не первый и, увы, далеко не единственный. Хотя, может быть, и наоборот - увы, не первый и, к счастью, далеко не единственный.
        - А что, есть разница? - угрюмо спросил я. Кажется, врач намеревался получить гонорар за пустую болтовню и жонглирование фразами. Это, конечно, мило - но только забесплатно.
        - Огромная, - кивнул тот.
        Я решил не поддаваться на его уловки и чуть сменил тему:
        - Ну с «увы» японимаю и даже согласен. А что, тут уместно «к счастью», да?
        - Разумеется, - ответил психиатр, ковыряя ногтем резьбу на трубке. - Не единичный случай - следовательно, мы уже имеем некоторую выборку, чтобы иметь возможность определять наиболее вероятный диагноз и наиболее верное лечение…
        - И что же у меня?
        Врач зажал трубку в зубах и стал сплетать и расплетать тонкие гибкие пальцы. Словно два паука-альбиноса затеяли причудливый брачный танец.
        - Судя по всему, у вас банальная психосоматика, - бесстрастно сообщил психиатр. - Головная боль, мигрени, нарушение сна - обычные последствия подавляемых эмоций или психологической травмы, о которой пациент пытается забыть.
        - И?..
        - И мы будем лечить. - Пауки закончили брачный танец.
        Глубина. Я погружался в нее - черную, липкую, бесконечную глубину, где нет верха и низа, где перемешаны право и лево и где не понимаешь: ты все еще тот же или уже вывернут наизнанку?
        Глубина была холодной, вязкой и заливалась мне в рот потоком воды, обжигая горло и разрывая легкие.
        Мне пять лет. Жаркий летний день. Я играл у фонтана. Залез на парапет. Нога соскользнула. Я упал.
        Воспоминания прорываются ко мне, борясь с глубиной.
        Лето. Солнце. Черный мрамор фонтана. Мама, заговорившаяся с соседкой, - о, да это же мадам фон Хаммерсмит, тридцать лет назад она была такой же дряхлой старухой, ничего не изменилось!
        Голуби срываются с верхушки фонтана. Я падаю в воду, поднимая стену брызг.
        И глубина, глубина, глубина.
        И черная тень - еще чернее черноты глубины - чертит вокруг меня… черт, черт, черт…
        И глаз - огромный, нечеловеческий, да и глаз ли вообще это? - прямо напротив моего лица. Я пытаюсь закричать, но глубина уже влилась в меня и не выходит даже бульканье.
        И щупальца, крепко обхватившие меня и, подняв над краем колодца, передававшие в руки подбежавшим людям.
        - Подавленные воспоминания, - донесся откуда-то, как из-под плотного ватного одеяла, голос психиатра. - Детская травма.
        - Ч-что это делало в городском фонтане? - Я попытался прорваться сквозь одеяло, и кажется, мне это удалось, потому что сквозь мутную пелену забытья снова почувствовал запах табака доктора, щекотавший ноздри до чиха. - Почему оно было в фонтане?
        - Это не относится к делу, - быстро сказал врач.
        - Но это значит, что они в городе? Что они на самом деле здесь, среди нас? Все время среди нас!
        - Прекратите! - раздраженно и совершенно непрофессионально отрезал врач, отчего я окончательно пробудился. - Сколько можно? Может быть, фонтан связан с рекой. Откуда мне знать. Вы благодарны должны быть, что оно оказалось в фонтане. А вы, как я могу понять, ни тогда не испытывали ни капли благодарности, ни сейчас.
        Врач явно разозлился. Я ощутил стыд.
        - Ну да, да, - замялся я. - Действительно, что это я.
        - А то знаете, - хмыкнул доктор, снова раскачивая маятник, - это, пожалуй, как в старом анекдоте: «Это вы нашего Мойшу из реки спасли?» - «Да». - «А где шапочка?»
        Я изобразил улыбку.
        - Продолжим, - предложил психиатр.
        Маятник уже вернулся к прежней амплитуде, и каждый его взмах сопровождался легким шорохом, словно где-то сыпался мелкий песок.
        Я покорно закрыл глаза.
        - Они не виноваты, - вкрадчиво нашептывал мне мягкий баритон. - Да, они не такие, как мы, но ведь и мы не такие, как они. Поэтому если говорить об их вине - то так же можно говорить и о вине нашей. Так что мы квиты.
        Шшшух-шшшух - сыплется песок.
        - Это просто обычная психология, - продолжает вещать врач. - Не более - но и не менее. Всего лишь набор самого непривычного для человека - и поэтому априори самого опасного и противного. Не лицо, не глаза, не кожа… не руки, не ноги, не туловище… все иное - а значит, априори чуждое. Чуждое - то есть враждебное. Всего лишь психология, не более… Нужно уметь справляться с ней…
        Шшшух-шшшух…
        Я открыл глаза.
        Врач, откинувшись на стуле, пускал вверх колечки - правда, на этот раз уже какие-то бледные и жидкие.
        - Ну как? - участливо спросил он.
        Я прислушался к себе и пожал плечами.
        - Не знаю. Не могу ничего сказать.
        - Ну это хорошо, - кивнул врач, вынув трубку изо рта и пристально ее рассматривая.
        - В смысле?
        - Ну если бы вы сейчас почувствовали неудержимое желание возлюбить какого-нибудь осьминога, то можно было бы говорить о том, что сеанс провалился. Что я переборщил и нужно работать дальше, но уже в обратную сторону.
        Я кисло улыбнулся.
        - Спасибо.
        - Не за что, - махнул рукой врач, выбивая трубку. - Точнее, есть за что. И тут уже спасибо вам, что расплатились наличными. Как-то не доверяю я этим чекам, знаете ли.
        - А вы заметили, доктор, - вдруг невпопад вспомнил я. - Вы заметили, что раньше не было таких сезонов дождей?
        - Что?
        - Ну вот… я же сейчас вспомнил… не было раньше и таких туманов… и дождей… и сырости. Летом было солнце… и жарко было… ведь я именно поэтому и полез к фонтану…
        - Раньше и трава была зеленее, и небо голубее, - усмехнулся доктор. - Еще один психотерапевтический момент - идеализация прошлого. Не берите в голову. На самом деле раньше было точно так же. А вот так же плохо или так же хорошо - это уже от вас зависит.
        Бормоча это, он открыл ящик стола, достал брикетик чего-то грязновато-зеленого, распаковал и стал в нем ковыряться. По комнате снова поплыл терпкий солоноватый запах.
        Я понял, что сеанс окончательно закончен, и стал собираться.
        - Постойте, - вдруг окликнул меня врач, когда я был уже в дверях. - Сходите сегодня вечером в театр фон Клейста.
        Я поежился.
        - Будем считать это продолжением терапии. - Психиатр смачно затянулся свежераскуренной трубкой. - Положительный результат нужно залакировать. Кроме того, говорят, что там дают действительно хорошие пьесы. Попросите место в восьмом ряду.
        Я кисло усмехнулся.
        - Вы подрабатываете распространителем билетов?
        - Скорее уж вносителем культуры в массы, - в тон мне ответил врач.
        Уже сгустились сумерки, и туман начал выползать из подворотен и щелей, заглатывая подножия фонарей. Я не рассчитал с одеждой, и поэтому был вынужден плотнее кутаться в пальто и поминутно поднимать падающий отсыревший воротник. Огромные отъевшиеся крысы то и дело выкатывались из одного клока тумана - и исчезали в другом. Не нужно было гадать, почему театр из года в год выбирал именно это место - самое сырое, - но можно было посетовать, почему за эти годы никто - в том числе и его хозяева - не позаботился о том, чтобы здесь что-нибудь хоть как-то облагородить. Хотя, может быть, эти не заморачивались на такие мелочи.
        Одна из крыс, выскользнув из тумана, не метнулась под ногами, а остановилась, поводя мордочкой и принюхиваясь к чему-то гораздо более важному, чем я. Я остановился. Крыса бросила на меня быстрый взгляд: видимо, оценила расстояние и степень опасности - и снова уставилась куда-то в туман. Потом переступила лапами, развернулась - и скользнула обратно, откуда пришла.
        Я поежился. Голова у меня уже не болела, да - и за это, несомненно, стоило поблагодарить психиатра, - но нормальный здоровый страх непонятных мест - особенно если эти места не внушали ровным счетом никакого доверия - у меня никуда не исчез.
        Я помялся на месте, вглядываясь в туман и отчего-то ощущая себя крысой, что только что видел. Мне хотелось поступить в точности как она: развернуться и быстро покинуть это место, - но что-то - то ли какой-то подростковый заочный стыд перед врачом за свою трусость, то ли желание завершить начатое - не давало это сделать.
        За моей спиной послышались голоса. Какая-то компания - судя по обрывкам реплик, тоже направляющаяся в театр фон Клейста - обогнула меня, смерила пренебрежительными взглядами и пошла дальше.
        Я отправился вслед за ней.
        В билетной кассе из-за стекла на меня воззрилась морда - это же у них называется морда, да? - какого-то очередного головоногого. Существо что-то пробулькало.
        - Слько блет?
        - Что? - переспросил я.
        Существо как-то пошло все складками, исчезло из поля зрения и вынырнуло через пару секунд с табличкой, которую приложило к стеклу.
        «СКОЛКО БЕЛЕТОВ?» - гласило на ней.
        - Один, - ответил я. - На восьмой ряд, если есть, пожалуйста.
        Существо открыло было клюв, а потом махнуло щупальцей и приложило еще одну табличку.
        «45». Пятерка была зеркально развернута.
        - Грабеж, - больше для проформы, чем действительно желая торговаться, буркнул я и отсчитал требуемую сумму.
        «СПСИБО» - была ответом мне табличка.
        Мокрая бумажка билета расползалась в пальцах - ей-богу, лучше бы выбрали что-то поплотнее: картон там или металлические жетончики, да хоть деревянные палочки, в конце концов. Пока я дошел до своего места, он окончательно превратился в кашицу и проскользнул между моими пальцами. Я бы наклонился да подобрал - все-таки во мне была слишком хорошо привита привычка не мусорить, - но, бросив взгляд на чвакающую под ногами жижу, решил, что от одного билета хуже не будет.
        В зале было не намного суше, чем на улице, - собственно, глупо было бы ожидать чего-то иного от шатра. Но зато по его периметру были установлены огромные - словно кустарно собранные из самолетных моторов - вентиляторы, которые гнали горячий воздух, и вместо промозглой сырости в зале царила удушливая сырость бани. И это было почему-то… уютнее.
        Я огляделся по сторонам.
        Театр, видимо, действительно пользовался успехом - во всяком случае, более двух третей мест было занято, и это я подошел за полчаса до представления.
        Мое место находилось с краю - и я порадовался этому: вконце концов, если представление окажется отвратным даже на мой в высшей степени невзыскательный вкус, его всегда можно будет покинуть так, чтобы это не выглядело позорным бегством по ногам соседей.
        Сцена была надежно скрыта от глаз набрякшим от воды плотным занавесом, но по едва заметному его колыханию и тихому хлюпанью, доносившемуся из-за него, было понятно, что там что-то происходит.
        - Вы первый раз здесь? - спросила сидевшая рядом со мной девушка, кутавшаяся в отсыревший плед.
        - Да, - ответил я.
        - Завидую, - усмехнулась девушка.
        - Чему? - осторожно спросил я.
        - Тому, что вы в первый раз смотрите здесь представление. - Девушка говорила с каким-то легким, практически неуловимым и ощутимым скорее интуитивно акцентом.
        - Вы не местная? - спросил я, разглядывая ее. Я действительно не видел ее раньше но, справедливости ради, нужно сказать, что я много кого из тех, кто находился в зале, не видел. Хотя на них можно было наплевать, а вот девушка…
        - Нет, - пожала плечами она. - Я из… из соседнего города.
        Она назвала город, который был чуть севернее.
        - Идете за театром? - шутливо спросил я.
        - М? - отозвалась она, глядя куда-то в сторону.
        - Идете за театром, говорю? - повторил я. - Я ведь верно понимаю, театр сейчас только что оттуда.
        - Ах да, да, оттуда, - кивнула она.
        Занавес с тихим чваком поднялся.
        - Марионетки? - не удержавшись, воскликнул я.
        Девушка повернулась ко мне.
        - Ну да, - недоуменно ответила она. - Это же театр фон Клейста.
        Теперь можно было понять, что это была более сложная конструкция, чем банальный шатер. Половина крыши - назовем это крышей, хотя с той же долей точности можно было назвать и куполом - попросту отсутствовала, открывая нашим взорам ночное небо. Поэтому распластавшиеся на подставках высотой в два человеческих роста осьминоги - во всяком случае, они были похожи на осьминогов - могли в полной мере наслаждаться моросящим дождем. Но, видимо, им этого не хватало, поэтому то и дело еще выше, скользя по подкупольным балкам, пробегали маленькие осьминожки - наверное, будь это человеческий театр, их бы называли мальчишками на подхвате - и выливали на кукловодов ведра воды.
        Часть воды попадала на марионеток и стекала по их деревянным - хотя нет, дерево бы не выдержало постоянной сырости, скорее какой-то иной материал, вероятно кость - лицам потоками слез.
        Хотя, надо сказать, это было весьма в тему сюжета.
        Давали «Медею». Старую, древнюю, замшелую «Медею». О которой уже добрую сотню лет как не вспоминали на человеческих сценах - и вот так внезапно, в глухой провинции, на сцене этого причудливого нелюдского театра…
        В этом было что-то завораживающее, да.
        Марионетки в человеческий рост, чьи черты воспроизводили в малейших деталях черты человеческие, - и можно было бы принять их за людей, если бы не гнущиеся во всех направлениях конечности и совершенно нечеловеческая гибкость тел. Марионетки, разыгрывавшие античную драму в полном молчании, под аккомпанемент лишь шума дождя.
        И над всем этим - огромные осьминоги, крепко держащие в щупальцах веревки от марионеток, одновременно и кукольники и крестовины…
        Раздался утробный гудок. Осьминоги сложили щупальца, а марионетки, печально брякнув, обвисли. Люди зашевелились. Кто-то встал и направился к выходу, кто-то начал переговариваться.
        - Антракт, - произнесла девушка вслух.
        Я понял, что она таким образом избавляет меня от неудобства задать вопрос, и почувствовал к ней благодарность.
        Занавес упал мокрой тряпкой - и до меня докатилась волна сырости.
        - Почему они показывают наши пьесы? - наклонился я к девушке.
        - Что? - не сразу переспросила она.
        - Почему они показывают наши пьесы - почему не свои?
        - А вы раньше видели эту?
        - Нет, - признался я.
        - Тогда какая вам разница?
        - Но если это их театр… неужели у них нет своих?
        - Ну, может быть, вы просто не готовы видеть их пьесы?
        Я рассмеялся. Девушка сухо улыбнулась и поправила плед, закрывающий ноги.
        Меня кто-то толкнул. Рыхлый парень с лицом дауна и тянущейся из краешка губ ниточкой вязкой слюны протягивал в мою сторону поднос, заставленный стаканами, из которых поднимались вверх струйки пара. Пахло чем-то терпким и сладковатым. Я сделал отталкивающий жест рукой, парень понурился и пошел дальше по рядам. Там к нему были более приветливы - и даже что-то покупали. Парень неуклюже, работая лишь правой рукой - левая, видимо больная или сломанная, безвольно висела под рубашкой, - пересчитывал деньги и, кажется, ровным счетом ничего не понимал в них.
        - У них тут работают люди? - удивленно спросил я.
        - Почему бы и нет, - пожала плечами девушка. - Посредники, переводчики, улаживатели всяческих дел с городскими администрациями - почему бы и нет?
        - Разносчики напитков, - подхватил я.
        - Почему бы и нет? - повторила девушка. - У вас же в театрах тоже разносят напитки и еду?
        - В кино, - поправил я. - В кинотеатрах. Иллюзионах. Вы перепутали.
        - А, - неопределенно ответила девушка. - Ну да, конечно, перепутала. Извините.
        - Конец, - снова произнесла девушка через полчаса, когда прозвучал еще один гудок. Собственно, она этого могла и не говорить. Медея поднялась в небо с мертвыми детьми на руках, Ясон остался бессильно взывать к Зевсу - действительно конец.
        - Хорошее представление, - сказал я. Не знаю, насколько это было искренне, но в тот момент я сам себе верил.
        Люди вокруг нас уже пробирались к выходу, поднимая воротники и раскрывая зонтики, девушка же не вставала. И вместе с ней почему-то сидел и я.
        - У вас очень интересное лицо, - внезапно сказала она, бросив на меня быстрый взгляд.
        - Что? - Я не ожидал такого поворота беседы.
        - Лицо у вас… такое… - Она сделала обводящий жест рукой. - Интересное. Типажное.
        - Какого типажа? - осторожно уточнил я.
        - Просто типажное, - пожала плечами она.
        - Ну, типажи бывают разные, - улыбнулся я. - Героический типаж, типаж там… шута. Вот злодея тоже, а еще…
        - Не надо рассказывать мне о типажах, - несколько раздраженно ответила девушка. Она вдруг напомнила мне лесного ежа - внезапного в своей колючести, но при этом невыразимо милого.
        - Простите, - извинился я больше для проформы и для того, чтобы вернуть беседу к дружественному тону, нежели потому, что реально чувствовал за собой какой-то просчет.
        - Все в порядке, - внезапно улыбнулась она. - Все в полном порядке. Я не буду против, если вы проводите меня домой.
        Я закашлялся. Надо сказать, что такого поворота дел я несколько не ожидал. Нет, конечно, я был не против проводить такую интересную девушку домой - и даже к себе домой, - но то, что этот момент всплывет именно так - это было несколько… ммм… необычно.
        - А вы ж… - еле выдавил я из-за кашля. - Вы ж… из другого города…
        Девушка промолчала, задумчиво глядя куда-то в сторону. А потом вдруг вытащила откуда-то из-под сиденья сумочку и стала в ней копошиться.
        - А, - догадался я, хотя моя догадка была, впрочем, никому не нужна. - Вас отвести в отель? Разумеется. Пойдемте?
        - Да-да, сейчас, - неразборчиво пробормотала она.
        Я оглянулся по сторонам. Зал уже совершенно опустел, а девушка все еще ковырялась в своей сумочке.
        - Вам помочь? - наклонился я к ней.
        И тут на мое плечо легла чья-то тяжелая рука.
        Я поднял глаза. Рядом с нами стоял огромный детина с пустыми глазами. Видимо охранник. Ну что ж, следовало этого ожидать, да. Не стоило так задерживаться в театре.
        - Мы уже уходим, - сказал ему я.
        Детина что-то булькнул и наклонил голову набок.
        - Мы уже все, - сказал я. Еще небось придется платить штраф за нарушение каких-нибудь правил. Не зря же все опытные театралы вон как заторопились к выходу - видимо знают, что тут почем.
        Мой собеседник снова булькнул - и теперь уже резко дернул головой.
        И тут я увидел, как под нижней челюстью у него подрагивает и чуть шевелится что-то жаброобразное.
        Из-за спины детины медленно вышел давешний дебил. Рубашки на нем не было, и поэтому он мог легко и небрежно пощелкивать клешней, заменявшей ему левую руку.
        - Да, мы уже все, - мягко сказала моя соседка.
        Я поворачивался к ней, когда клешни сцепились у меня на шее, поэтому лишь краем глаза увидел, как с колен девушки соскальзывает плед, обнажая шевелящуюся массу щупалец.
        Теперь я знаю, почему этот театр называется «театр фон Клейста». Трудно это не понять, когда его директор - эта скользкая, бесхребетная, слизистая тварь - каждый божий день, проползая мимо нас, повторяет одно и то же, одно и то же - видимо, единственное выученное им на языке людей. Бормочет это как мантру, как заклинание, как молитву - а может быть, так оно и есть? Может быть, то, что происходит здесь, является новым ритуалом? Ритуалом новой религии, проросшей из их старых верований - и наших философских трактатов? Невероятный сплав - и, как любая вера, возможный. Может быть, директор таким образом пытается подняться к богам - только своим или нашим? Но как, как, где и почему он наткнулся на наши тексты - и почему из всего многообразия человеческой литературы ему попало именно это треклятое эссе Богом забытого немецкого драматурга? Неужели это было то самое невероятное совпадение, кои и создают историю мира?
        Только вот я никому не смогу задать эти вопросы. Никогда. Никому.
        Но теперь я знаю, почему они уходят из города.
        Почему играют в каждом городе новую пьесу.
        Почему приходят раз в год.
        И никогда не повторяют свои пьесы на следующий год.
        Мои суставы выломаны - и мои члены свободно вращаются в них. Подозреваю, что в меня впрыснули что-то - я плохо помню, что со мной было в первые дни после того, как я остался в театре. Но моя кожа тверда как дерево - или как кость; разумеется, я не могу это ощутить мое осязание сгинуло без следа, - но я слышу, с каким стуком ударяются мои руки и ноги о стену.
        Здесь пахнет так знакомо солоновато-удушливо - теперь я знаю, что это запах водорослей, которые жрут эти. А теперь еще едим и мы. Нам впихивают это в глотки щупальцами - как получится, ведь мы не можем шевелить челюстями, - а потом эти осклизлые комья растворяются во рту. Какая-никакая, а еда. Хотя не думаю, что, если мы умрем, они обратят внимание на это - да и заметят ли они разницу вообще.
        Кошка мадам фон Хаммерсмит - тоже принятая в труппу - болтается в дальнем углу. Видимо, она не просто так тогда так отчаянно скреблась в мою дверь. Но если бы я открыл ей - это спасло бы ее? А меня? Или всего лишь ускорило бы мое… поступление в этот театр?
        Мы немного научились разговаривать глазами. Вон тот парень, что висит в углу - я видел его в роли Ясона, - здесь уже третий месяц. Вон та женщина - она была Медеей - полгода. А вон там еще мужчина, которому пока еще не было подобрано роли. И еще восемь человек… простите, марионеток.
        Девушка иногда заходит к нам - точнее было бы сказать, заползает. Я бы хотел думать - как мало становится нужно, когда ты оказываешься куклой, - что она уделяет мне больше внимания, чем остальным, но это не так. Я всего лишь один из многих. Вероятно, она даже забыла, при каких обстоятельствах я остался здесь. Как грустно.
        Она окидывает наши лица взглядом и что-то помечает в маленьком блокноте в обложке из резины. Мне всегда интересно - пишет она человеческими словами или на каком-то своем, особенном, языке.
        Мы имеем очень слабое представление о том, что происходит там, за стенами нашего фургончика, и уж тем более о том, что делается на всем остальном свете.
        Не думаю, что меня ищут.
        Вероятно, доктор постарается, чтобы мое исчезновение выглядело естественным, а уж милую мудрую мадам фон Хаммерсмит никто и не будет слушать. Как-то там моя бедная соседка будет без своей любимой кошечки?
        Но даже если меня и ищут - смогут ли найти?
        Театр путешествует по стране, но заезжает лишь в глухую провинцию. Он не появляется в столице. Может быть потому, что там могут быстро раскусить, кто же на самом деле является марионетками, а может быть потому, что в столице люди более искушены и избалованы зрелищами и скромный театр марионеток мало кого удивит.
        Они все-таки так тщеславны - эти головоногие.
        Мне остался лишь год - и даже меньше. Я не появлюсь больше в своем городе. Такие уж тут правила. Не знаю, что они делают с марионетками, отслужившими свой срок, но все-таки надеюсь, что не топят.
        Я слишком боюсь глубины. И темноты. Но глубины все-таки больше.
        А директор, протискиваясь в дверь и оставляя на и так мокром полу потеки слизи, поглаживает наши бесчувственные члены и бормочет, словно рассказывая, как на самом деле нам повезло: «В наиболее явном виде благодать воплощена в ярмарочной марионетке или Боге… в наиболее явном виде благодать воплощена в ярмарочной марионетке или Боге… в наиболее явном виде…»

* * *
        Некоторые мои респонденты, вероятно, целиком сроднились с мифическими существами, и безумие стало их постоянным спутником. Почему-то считается, что высшие жрецы едва ли не каждый месяц удостаиваются аудиенции у кого-то из Древних. Разумеется, это вздор. Человек не способен сохранить разум в целости после всего лишь поверхностного контакта с божеством. И вряд ли даже самый тренированный и устойчивый рассудок переживет прямое вторжение.
        Но младшие Мифы не так опасны, сильные медиумы могут выдержать их присутствие. Некоторые даже надеются использовать новых хозяев Земли в своих целях.
        Наивные, они не замечают, как день за днем меняется их разум, как уходит из него человеческое, как чуждые мысли и чувства искореняют привычные эмоции.
        Природа сделала наш мозг гибким и восприимчивым, что долгое время было самым главным козырем вида и помогло человеку взобраться на вершину эволюции. Но теперь… образное мышление, фантазия, интуиция стали проклятием гомо сапиенс.
        Изменения видны не сразу, особенно внешние, но письмо и речь выдают первые признаки необратимо разрушающегося разума, как лакмусовая бумажка выявляет агрессивный реактив.
        Портрет Греты и ее гроба
        Илья Данишевский
        То был год Греты Гарбо, иначе и быть не могло. Они всегда именовали отрезки вечности знаменитостями, увлечениями; фрагментами тех, кто отражал час или день своей жизнью. Они не стеснялись примеривать чужое естество, в год Греты ее звали Грета, а его Бенедикт, по вечерам они изучали все, что касается Гарбо, если не испытывать мимолетных вспышек и увлеченностей, время будет похоже на липкий ком, прошлое и будущее никогда не имело значение, и то и другое происходило в одну секунду, воспоминания и надежды переплетались, измерить эту нескончаемую неразбериху цифрами или чем-то другим невозможно, и поэтому то был год Греты Гарбо.
        Они проживали в доме причудливых фантазий, архитектурная шизофрения представила атлантов сифилитиками: огромные статуи с обезображенными лицами поддерживали своды крыши; дом на Альфо-плац или вырастающий чуть левее Парижа, в Праге, или, может, в подземном Нью-Йорке имел красивую крышу, общее настроение Парфенона и угрюмость разоренного донжона. Стены дома бесцветны, иногда кажется, что они прозрачны, и внутри постоянная суета: Грета в боа из детских косточек пожимает руку миссис Д., господин Бенедикт отплясывает буто в бежевой ванне на втором этаже, напевая под нос латинские выражения, подмывает гениталии, расклячившись над биде, какие-то дети снуют из комнаты в комнату, проститутка дежурит в гостиной, но стоит приглядеться, и оказывается, что размалеванная девка, исковерканные части танцора буто, и миссис Д. ивсе остальные - просто нарисованы на стенах; дом, огромная головоломка, построенный по архитектурному безумию сына Лазаря, высится неясно где, будто произрастает из теплого грунта, а мертвый сад вокруг этого остова - калька семирамидовых кущ, черные стволы давно упавших дубов с высоты
птичьего полета напоминают сгоревший Эдем, а сам сгоревший Эдем напоминает сгоревшее человеческое тело (участок вытянут в длину и больше напоминает звезду - возможно звезду Бафомета) с ярко-зеленым сердцем крыши странного особняка. Грета часто здоровается с нарисованной миссис Д., выходя в сад: «Здравствуйте, миссис Д., как ваша пустота?» - «Ничего-ничего, дорогая, ничего-ничего не меняется».
        Первый этаж напоминает гостиницу начала 20-х или одну из богато украшенных палуб Титаника: когда срывает кран, сходство просто потрясающее. Бенедикт забирается на стул и смотрит, как вода медленно наполняет пол, обои меняют цвет, животные на обоях задирают ноги, особенно оленята ярко-желтого, солнечного, или желточного, цвета; Бенедикт смотрит на лампы дневного света, Бенедикт гладит правой рукой запястье левой руки - гладкая кожа, бежевые воспоминания детства, которое выражено одним холодным вечером, одним коротким воспоминанием: уИуды красиво-печальные глаза, чувственные губы немного подрагивают, когда поднимается ветер, хитончик задирает колени, как же хотелось коснуться этих колен красивого юноши, коснись к ним Бенедикт, сегодня эти руки, которые касались Иуды, стоили бы целое состояние (их бы наверняка оторвали по локоть, замуровали бы в какую-то коллекцию), но, увы, время упущено, ведь никогда, когда видишь чьи-то загорелые колени, не знаешь, кому они принадлежат, этот мальчишка с чувственным ртом, совершит ли он что-то дальше или так и останется красивыми коленями в памяти и больше ничем,
очень чувственные губы Иуды Искариота, два с половиной месяца до предательства, Бенедикт хотел поцеловать эти губы и долго держать руку на коленях Искариота (не зная о том, как прославятся эти губы-колени-имя через два с половиной месяца), медленно шевелить пальцами, отстукивая невидимый ритм, вторя сердцу и поднимать руку вверх, шарить в районе его лобка, оттопырить ему и что-то еще; то был год Иуды. Когда воды становится много, Бенедикт звонит водопроводчику. Иногда ему интересно: если тот опоздает, дойдет ли вода до самого потолка, может ли она заполнить дом и полностью его утопить, будет ли дом тонуть, асфиксировать, страдать, начнет ли отхаркивать воду сквозь окна, облезлый и мокрый пес. Бенедикт звонит, имитируя странные французские прононсы, и говорит «воды, знаете ли, много, вымывает, вымывает грязь из-под ногтей и эти, эти, скелеты, да, из моего гардероба и гардероба моей жены», но дверь открыть нельзя, нельзя выйти на террасу и ждать, пока прибудет водопроводчик, любоваться длинным, похожим на миндалину осиным гнездом под стропилами, ведь тогда вода вырвется наружу. Первый и второй стук в
дверь можно пропустить, Грета всегда поднимает крик от этих манер, но Бенедикту все равно, он ждет, пока водопроводчик изобьет костяшки пальцев до красноты; он никуда не уйдет, его машина припаркована где-то у левой пятки, если представить, что обгоревший красновато-черный в закатном солнце Эдем - это человек, единственные ворота находятся у левой пятки, толстый человечек шел гектар до самого дома, и теперь пути назад нет. Он стучит в окно.
        В доме три ванных комнаты. Одна: соединенная с туалетной комнатой, два унитаза, биде, в бачке одного из унитазов живут два сомика мужского пола и бесполая улитка, смерть похожа на улитку, медленная и неотвратимая; сидя на этом унитазе хорошо думается о смерти, когда твои глаза водят из стороны в сторону по кремовым обоям, креналиновым шторкам вокруг чугунной ванной, как же все бессмысленно, когда ты сидишь на этом унитазе и шаришь по пустоте зрачками своих странных глаз, как все бессмысленно, когда рак возникает без причины. Вторая: примыкает к спальне, спальне в багровых тонах с черными гардинками вокруг опочивального места (Бенедикт на правой стороне, госпожа Грета на левой, два или три коитуса в месяц + коитусы в праздничные дни, хотя дней нет и столь точная классификация времени абсурдна), этой ванной с душевой кабиной пользуются редко, чаще всего для того, чтобы вспомнить курьезный момент из прошлого: Искариот моет ноги в источнике близ Назарета, кажется, Бенедикт не старше и не младше Иуды, они одногодки или даже однодневки, спелые в своем желании смерти. Душевая кабина напоминает династию
белых раджей, воспетую Г. Витткоп, о тех секундах-годах и минутах (абсурдных), когда Грета, звавшаяся как-то иначе, возможно, была одной из последних белых женщин в Индии, дорогущая подстилка для династии английских раджей, в этом доме возможен любой вздор, любая фантазия. Третья: появляется и исчезает, дом-ребус хранит в себе тайную ванную, как раковую опухоль, красную ванну, опутанную сеткой вен, это логово для собаки четы Бенедикта, странного пса, который уходит и приходит по собственной воле, никто не может отыскать его, когда хочется покидать фрисби или просто палочку, когда так нужен пес, его никогда нет, пса зовут Варфоломей, и если в доме у него есть тайное логово, наверное, оно находится как раз в этой потаенной комнате, в которой ванна выглядит как живой организм, женщина, разорванная надвое родами, красная эмаль, там живет Варфоломей, спит в этой ванне, страшный пес, однажды укусивший почтальона. Тот позвонил около полудня, колокольчик на двери закричал, когда одутловатая рука почтальона ухватила его язычок, почтальон был малодушным типом с двумя разводами и тремя любовницами на все свои
сорок три земных года, малодушный и дурнопахнущий, его рука потянула за колокольчик, это было в тот год, когда дом жил под знаменем Дитрих, комнаты второго этажа окрашены цветом сепии, огромная гостиная превращена в кинотеатр 30-х с креслами в красной обивке, всю ночь смотрели на Дитрих и спорили о Ремарке, мистер Бенедикт (которого тогда звали не Бенедикт, какое-то очередное глупое имя) сказал, что Ремарк был трусом, малодушной плотью или даже конвертом с маркой глупости на белесом лбу, и поэтому к двенадцати следующего дня все спали, кроме Варфоломея. Итак, почтальон. Да, именно он, ему страшно от этого дома, кажется, он никогда раньше не видел этого дома, хотя так часто ему приходилось пересекать Сен-Жермен насквозь, и только когда ему велели отнести письмо Сюда, он увидел старинный особняк с барочными колоннами и статуей Ваала во дворе, и что Ваал исторгает изо рта воду в полость бассейна, и в голове почтальона были смутные ощущения, что этого дома никогда не существовало здесь раньше, и что-то в этом совсем не то, он даже понюхал письмо, и письмо тоже показалось ему странным, хоть оно и было
совсем обычным, ему показалось, что какая-то неладица произошла в это утро, ощущение соскальзывания (иначе и не скажешь) закружило его голову, это было самым сильным чувством за всю его жизнь, ему даже хотелось, чтобы это ощущение потусторонности продолжалось, какой-то чертоворот, это была длительная и спелая боль в Париже, и вот дверь открылась.
        То было в год Греты Гарбо, когда ее муж зло сказал: «Как же ты нам осточертела, Грета, как же ты утомила, но ничего, однажды ты оступишься, однажды и ты упадешь, ты не безгранична!»
        Правило №1245, сегодня не смотреть на работы Пикассо.
        Правило №365, сегодня не обсуждать погоду.
        Правило №2458, сегодня нельзя целоваться.
        Правило №2411, сегодня нельзя чистить зубы.
        Правило №1783, сегодня нельзя читать Достоевского.
        Правило №104, сегодня необходимо…
        Если у Дома случались проблемы с законом, строительными компаниями, прочей глупостью (когда какой-нибудь почтальон делился своими сумрачными ощущениями, любовник погибшего медиума обращался в газету с сенсационным разоблачением на Сен-Жермен, когда случалось что-нибудь еще), Дом переезжал; иногда он полностью обновлял свое тело, а иногда лишь оттачивал особенности. Медиумы на втором этаже менялись на художников, путанный сад отдавался детям цветов и обращался в их кладбище, спальни становились городскими моргами, а коридоры - зимними проспектами; иногда комнаты - странствующим пилигримам, а любителям тайн Дом позволял сущую вечность плутать в таинственных переходах, искать выходы из спален и нескончаемых анфилад. Имена хозяев, их профессии менялись, банковские счета перетекали из Швейцарии в Австрию и обратно, деньги тратились на меценатство поэтам, политическим и военным деятелям, получались из таинственных источников, которые всегда были окровавлены и туманны; казалось, мистер Бенедикт действует своим излюбленным способом: лишенный изящества, он принуждал тех или иных отписывать свои состояния в
пользу Дома, а затем умирать, иногда мучительно, а иногда нет. Часто он топил своих знакомых в лабиринте, в тревоге и воспоминаниях об умерших детям. Иногда он посещал сиротские приюты и приглашал осироченных в свой загородный Дом (тогда он селился где-то на отшибе, имел какую-то легенду и сказку; часто высился посреди кладбища, обычно индейского, и вообще тяготел к клише и штампам мыльных фильмов ужасов, населяющие его персонажи были картоны, трагедия развивалась фарсом и шуткой, настоящая же драма светилась в оголенным сердце Греты, вся эта кровь, античная агония разворачивалась для нее одной, своей мишурой обогащая нескончаемый кошмар ее снов, питая чувство вины и ответственности), где Варфоломей надевал накрахмаленный пеньюар и называл какую-нибудь сиротку «ах, моя маленькая Гретель, пойди-ка помоги мне на кухне». Кошмар был невидим, его воняющая мертвецами репрезентация не имела значения, лишь усугубляла жизнь Греты; парфюмы, платья, платьишки и любовники - ничто не могло ее утолить; вереница хитросплетенных тел напоминала механизм часов, извращения без ограничений и ответственности растащили ее
Я на куски, эти куски жарились на ярком солнце ревьеры и корчились на крючьях пса по имени Варфоломей; иногда Грета писала письма матери, и Бенедикт говорил, что отправляет их, конечно, отправляет, но на самом деле мама умерла давным-давно, Грета не имела никакой привязки к реальности, никакой возможности выпутаться из всего этого, она даже не знала, как жить без этой безграничности, что случится, если Бенедикт бросит ее, если Дома не будет, что случится, если однажды случится Перемена… весь этот ад нагромождался и выстраивался ради одного-единственного выстрела в сердце Греты, все работало синхронно и вычурно, все приучало ее к богатству-распутству-фантазиям, ради минуты, когда нескончаемость завершится.
        Бенедикт дал ей все, что она могла вообразить, все, о чем может мечтать женщина. Подарил ей внешность Греты Гарбо, дал ей имя Греты, волшебный Дом, пса как символ семейного счастья, мужа и супружеские ночи. Он выбрал одну из всех и подарил ей тьму. Себя и свою тьму, свой дом-тьму и пса тьмы. В своей комнате Бенедикт пишет письмо Джеффи, в своей комнате Бенедикт стаскивает через голову человеческую кожу и становится самим собой. Грета знает, что ее муж - танцор театра Шута, что он называет себя ангелом с тысячью дьявольских лиц, это ничего не значит.
        Вначале Дом был просто Домом, девочка из провинции радовалась белым шторкам и коричневым гардинам, большому псу и мужу в строгой рубахе. Распутство зрело в ее психике как раковая опухоль; распутство всегда раскручивает свои кольца в атмосфере полнейшей возможности и безнаказанности. Когда ее звали вовсе не Грета, она была Алисией, в шапочке и мантии магистра, она имела скудные мечты, будто сворованные у тысячи других женщин, и не знала, реализуются ли они, ворвутся ли в реальность, или так и останутся внутри; раньше она жила исключительно внутренней жизнью, пока Дом не позволил все внутреннее воплотить, самое страшное внутреннее, самое влажное внутреннее, самое запрещенное и не имеющее имен. Она любила кинематограф, вмуровывала себя в каждый кадр, жила потусторонней жизнью, пока не пришел Бенедикт. Кажется, тогда его звали «мистер Бомонд», и Алисия не была его первой женой, может быть, какой-то тридцатой или какой-то, Алисию это не волновало, она больше не думала о прошлом, казалось, внутренняя жизнь не имеет предела, даже в разврате нельзя достичь конца, но теперь ощущается, что периферия близко,
она скомбинировала тела во всех возможных вариантах, испробовала и выпила сок, количество цветов и комбинаций оказалось истощаемым, Бенедикт позволил ей убедиться в этом на собственном примере. «Ты будешь иметь все, - сказал он, и сказал правду: он был многодушен и никогда не имел повода лгать. - Но когда-нибудь ты упадешь, Грета, и я отниму у тебя все; все перестанет принадлежать тебе: Я, мой Дом, мой Пес, - все это исчезнет и растворится когда-нибудь, когда ты нарушишь нашу черту, наши правила. Я не запрещаю тебе мыслить, поглощать, комбинировать, выплескивать наружу, но есть определенный свод правил, по которому мы живем. Мой Дом не умеет прощать, я отниму у тебя все, когда ты упадешь: твою внешность - потому что это МОЯ внешность, которую ты одолжила, - мою жизнь, которую ты взяла, меня и моего пса, этот Дом, вся ты уйдешь в туну, как только нарушишь одно из правил. Мы будем играть с тобой, Грета, мы будем играть с тобой столько, сколько у тебя получится. Ты не можешь победить. Мы играем тысячелетия, разными жизнями, разными женщинами и мужчинами, не спрашивай, кто мы, это не важно, я дам тебе
все, если ты выйдешь за меня замуж». Именно это он сказал, когда Алисия спустилась с постамента, путаясь в своей мантии магистра, когда обняла маму, когда отец поцеловал ее в висок и прижал к груди ЕЕ диплом, будто собственное достояние, когда Алисия уже не могла думать, до того бархатная шапочка сдавила виски, когда она вышла в большой мир… кажется, иногда ей снились странные сны, что-то вроде Башни, которая растет на морском дне и вокруг которой водят хоровод страшные люди-змеи, наги или дети индуистской Кали, и, вероятно, это было предчувствием Бомонда и его своры. Вечер под липами, Унтер ден Линден, когда ее бросил Боб, был теплым, медленно начиналась ночь, в соседних кофейнях мололи кофе, Алисия не могла ничего понять, никакие кинопремьеры не могли проникнуть в нее глубоко, она увязла, перестала различать цвета, отец развелся с матерью, почему-то он ушел к секретарше, и почему-то Алисия не злилась на него, она была спокойна и даже была на его свадьбе, он венчался, Алисия поздравила его и его новую жену, а потом вернулась к матери и сочувствовала ей, ощущение двоедушия не мучило Алисию, Алисию
ничего не мучило, в тот вечер, когда она шла по Унтер ден Линден, ее не мучило даже расставание с Бобом, почему-то не было ничего, кроме прострации, безраздельной пустоты, был вечер, потом была ночь, потом было утро, прошлое и будущее почему-то скомкалось, а когда Алисия заснула, ей вновь мерещилась Башня и люди-змеи, то были теплые сны, после которых все тело не хочет просыпаться, разморено, расширены поры, влажная промежность, и кажется, что внутри живет болезнь, потому что буквально не можешь выпутаться из морока. А потом был еще этот сон и еще воспоминание о сестренке, которая раскачивается на качелях, о матери, которая гаснет посреди супружеской кровати, о самой этой кровати, душно пахнущей отцом, о ярких эротических вспышках, которые пронзают тело, когда думаешь об отце, о каких-то особых его проявлениях, вновь о Башне, о людях-змеях; ватное тело преследовало Алисию с мужчинами и не хотело отпускать, ей казалось, что она бредит или бредет по морскому дну, она кричала и притворялась, что чувствует, разыгрывала сценки, играла эмоции, она ощущала, что она уже не она, а какая-то другая женщина, или
куст или кошка, что-то инородное Алисии, уже не та Алисия в мантии магистра и даже не та Алисия, которая была на отцовской свадьбе, будто была тысяча этих женщин и все они ютились в одном теле, но этому не было психологического термина, но это не шизофрения, нет, просто будто она быстро шагает по лестнице или в примерочной кабинке меряет множество платьев, будто ничего и не меняется, но каждый последующий день - пусть и похож на предыдущий - уже совсем другая Алисия вылупляется из вчерашней Алисии, и это сны с Башней, сны с людьми-змеями, она посещала отца или оставалась у матери, они не замечали никаких изменений, один был почему-то счастлив новой жизни, а другая почему-то несчастна, хотя и то и то было сухокожим и не имеющим никакого отношения к действительности. Кажется, они встретились вечером, или ночью, может даже - ближе к утру, может, и так, мистер Бомонд (тогда его звали так) представился коллекционером ценностей, он вел большого ротвейлера и остановился в парке для чтения газеты, прямо под фонарем. Алисия подумала, что его выгнала жена или любовница, может быть, что-то другое, и подумала,
что ищет насилия, не против остаться с этим Бомондом на сегодня-завтра-потом, пока не надоест, ни одному человеку не удавалось впутать Алисию в свои игры и свое поле, но она была не против этого человека и его собаки, она не желала этого, но и не противилась. «Мой Дом переезжает», - сказал он; свет фонаря просвечивал тонкую кожу на его лице, Алисии показалось, что этот господин только притворяется человеком, а на самом деле больше похож на нага из ее снов: какая-то скользкость, какая-то чешуя была внутри его, змеиные движения и нескончаемая скука.
        Грета испробовала все виды человеческой внешности: длинный нос, короткий нос, сутулость, красота, отрезанная после рака грудь, светлые волосы, лысый череп, гермафродитизм, - сотни имен. Человеческие годы скомкались, не оставив на ней складок, мама успела умереть, папа, его ребенок от новой жены, с которым Грета так и не познакомилась, прошлое и будущее существовало внутри Дома, ни прошлое ни будущее ничего не значило, Дом скорее выпивал эмоции, чем дарил их, хотя казалось совсем иначе, казалось, будто что-то приобретается, Грета в убыток под множеством имен, в множестве тел, с тысячью выдуманных биографий. Годы они отсчитывали мимолетными увлечениями, цепочкой самообманов, Бенедикт начинал свою вечность с Иуды Искариота, Варфоломей - с 1435 года, но он никогда не рассказывал деталей, Грета, по идее, отсчитала девяностый год с того дня, когда она встретила мужчину и его пса на лавочке в Берлине, а может, и несколько больше или меньше, дьявольская сила умела скручивать годы в пружину, каждая спираль, каждый сгиб которой назывался болью и никак иначе. Были какие-то другие, кто приходил в Дом,
какие-то друзья Бенедикта, они никогда не рассказывали своих историй, останавливались в комнатах для гостей, обставляя их по собственной фантазии, обычно они не показывали свои чудовищные лица, а притворялись людьми, все были вежливы по последней моде, изучившие тысячи моделей и этикетов, но никогда не обращались с Гретой будто с ровней; мало кто продолжал охоту за смертными, всем бесконечно наскучили эти мягкие игрушки с ломкими душами, вся кровавая буффонада продолжала раскручиваться исключительно ради Греты, исключительно ради инерции, или самого Дома, который, может статься и так, работал на человеческой крови или человеческих криках.
        Дамы обсуждают Сенеку, а еще шестую эклогу, бракосочетание со смертью на чердаке, девичник среди пыльных полок, Варфоломей ползает на четвереньках вокруг, очерчивая кровью сансару вокруг их сложенных в лотос ног, кто-то подзывает его к себе, он ластится, но дамы не гладят мертвую челюсть, мертвую кожу, оголенные собачьи ляжки. Иногда Грете требуются излишества, переборы в излишествах, протяженности, лесбийские оргии, расширенная оптика, глубокий и низменный ужас: закрыть глаза, когда какое-то инородное и лучше незнакомое тело изучает твои закоулки, может, светская дама, а может, Варфоломей, в поцелуях сквозь темноту не понять; кто-то всасывает в себя темноту, а затем выдувает ее, нити слюны, в Грету, кто-то небрежно целует промежность, кто-то сегодня Сапфо, кто-то Аклей, Грета переодевается в мужское платье, чтобы вступить в брак с невинной девушкой на чердаке; Варфоломей клеит ей усики а-ля Сальвадор, барочные туфли и шелковые шаровары… иногда излишества притупляют восприятие, иногда начинаются крики, иногда сама Грета начинает кричать, будто разум наполнен светом, и вот она, в свете софитов,
распутничает в будничном аду, ад имеет формы, запахи, персоналии, тогда она особенно ярко видит Варфоломея, демона в шутовской наготе изувеченного человеческого тела, но не человека; когда Грета кричит, пес дергает носом и пьет ее страх, но отсюда нельзя сбежать; когда Варфоломей выпивает весь страх Греты, он вновь становится просто псом, а она просто аристократкой в чудном Доме, она снова мечтает о перепланировке, и Дом неукоснительно меняется вслед за ее мыслями, иногда его коридоры и катакомбы ломаются, лопаются с пронзительным звуком, какая-то жертва навсегда остается в комнате, а комната уже не существует, и человек бьется о пустоту, Грета уже перестроила Дом, Дом уже находится в Санкт-Петербурге, уже на Маврикии, уже белокожие и сухопарые немки (геморрой, у некоторых губы обезображены какой-то болезнью, с которой стыдно идти к врачу, иногда они не бреют ноги, а их мужьям все равно, они плодовиты, они не кричат под мужьями, но они плодовиты, они не кричат при родах, и у них не бывает разрывов) меняются на балийских распутниц, Дом становится борделем где-нибудь на Сараваке или в Баджистане, тогда
Грета на пару минут выдыхает, приобретая новые качества и свойства. Она уже Кали, уже Дурга, уже демоническое божество, которое коронуют ожерельем из человеческих ногтей, бусами из детских черепков, вручают нож, а ее Дом выстроен из досок затонувших кораблей или остатков древней дыбы, а может, виселицы, она какая-нибудь Иччипакалотоль посреди Мексики, рыжекожие, будто ржавые, мужчины совокупляют ее на полу и осыпают перьями священных попугаев или дуют в ее честь сквозь засушенную рыбу-шар, обливают ей тело рисовой водкой, но очень быстро все это превращается в ничто. Когда она выглядывает в окно, видит очередной пейзаж, очередные схематично выстроенные линии, чужие горизонты и пустулезные души, какой-то мужчина застревает в какой-то женщине, Грета меняет имя, мужчин, любовниц, стили и почерки, прически, страны, гардеробы, пристрастия, орудия убийств, ласки и боль, все остальное, самое важное, сакральный центр, не поддается изменениям. Она обросла воспоминаниями, но нечего вспомнить, видимый лоск, как кожа, сходит от пары резких ударов ножа, избирательная память вновь выхватывает: шапочка, мантия, Боб,
фонарь, мужчина и пес, море, да, дальнейшее напоминает море, его трудно рассечь на отдельные волны, протуберанцы, белую слякоть и трупы медуз на пляже, отдельные рыбы и косяки, вот что остальное, годы спутаны в узел, шестая эклога, пятая буколика, семнадцатый мужчина, магия чисел дает нескончаемый набор вариантов, комбинации плоти подошли к концу в тот год, что ознаменован Гретой Гарбо, Гарбо катилась к закату, маячила очередная и безликая цель, наименование, подъезд, сигарета, детское тельце, ночь упала вниз, небо скрутило запястья, Бартоломей (он уже сменил имя) сказал «ты надоела нам, Грета, ты надоела нам…»
        Как бы ни выглядел Дом, внутри его оставалось что-то подобное сердцу, неизменяемый угол или стержень, эта комната не была похожа ни на что и подходила лишь для того, что общно называется мессой. Из черного мрамора, украшенная цветами, несколькими метрами мужских кишок, пуповинкой мертворожденного и чего-то еще, была сделана Черная Марта, или Черная Кали, или Черная Мадонна - имя не имеет значения; неведомое божество Дома, оно единственное знало ответ «да» или «нет», Бартоломей называл ее Эрешкигаль-Дасшагаль, небесная мышца. Она знала все ответы, жить или нет, но никогда не отвечала; вокруг нее собирались чудовища, Грета наблюдала, как они бьются и корчатся, зная, что даже им нужен какой-то нексус, чтобы обвинить его в пропасти, боготворить ради смысла, нужна была эта безжизненная Дасшагаль, статуя уродливой женщины, чтобы нарицать ее, коверкать, к чему-то стягивать всеобщую бессмысленность; они придумывали обряды и обращения, бились вокруг нее, оргиальный воздух окутывал Эрешкигаль, но она никогда не отвечала своим паломникам, она была всегда, она будет, она будто хранила заповеди Иного Народа,
но Грета не могла понять, почему именно она, почему именно так и не иначе, почему она есть, почему нет ничего другого, черная королева тех, кто в фарсе инфернальной поволоки дурил смертных развратом и роскошью. Грета принимала участие в оргиях у ног статуи, теплый член Джеффи Невенмейера, рукой она задевала ногу Богини, колючий мраморный остов, и представляла Башню на морском дне, скользкое нечто внутри живота, как беременность или ВИЧ, нельзя сказать точно, а Дом менялся на глазах прямо во время этой вечности, семяиспускание, следующий, следующая, холодные пальцы оставались мрамором, менялись эпохи, выраженные кишками, и эти кишки обвивали шею Дасшагаль, будто знача бесконечность Грет, которых насиловали у массивного изваяния, бесконечность кругов - в этих бусах, браслетах, и тленность в черепках, пуповинках, в оргии, которая, как море, Грета распадалась на составляющие, Греты уже не было, но Грета была… холодная, как Дасшагаль, позабывшая свое истинное имя, прямо как черное божество Иного Народа.
        Поэту кажется, что он на дне, смотрит со дна, на каком-то кругу разврата - то ли система, то поэтичность именно Греты - и саможестокости, любая тварь становится поэтом, и хорошо, если она не пишет стихи; эта единственная интенция - быть поэтом, единственная закономерность - желать смотреть из самой глубины, и никогда не всплыть. Будто это следствие - лежать под ноги Дасшагаль - той причины, что Артюр Рембо встречает зеленоватого ангела французской базилики на Сен-Жермене.
        Правило, правило и еще одно, и еще; все их помнит лишь только Богиня, мизинец Дасшагаль, обвисшие груди Дасшагаль… Грета в панике своих беспокойных снов, она кричит «Боб», она кричит другие имена, но не хочет быть ни с Бобом, ни с кем-то еще, ни с Барто… ни с Бенедиктом, она прошла с первой ступени магистерской мантии сквозь горностаевые мантии к первым стадиям разврата, затем вторым стадиям разврата, от банального разврата - к боли, в неприкаянности и невиновности - к убийству, вначале одному, хорошо спланированному убийству - это был коммивояжер, затем к череде, а потом к массовым казням, кровавому пиршеству руками Бенедикта и Варфоломея; Грета была наблюдателем, участником, жертвой. Она встретила своего будущего мужа в парке, и он сказал ей: «Я дам тебе все, и ты мне тоже, это полностью равноправный брак, богоподобное слияние, но я потеряю жену, а ты потеряешь все, если нарушишь правило, по которым живет Дом… мы подчиняемся только ему, великому и вечному Дому, я дам тебе вечную жизнь, вечную перемену, нескончаемость, а потом отниму нескончаемость, перемену, и оставлю лишь вечную жизнь, ты
будешь вечно жить с ощущением утраты, как герой «Голема», чья жизнь ощутила свою тщетность после потери, вечная жизнь с надрывом… стержень в сердечной мышце, ты будешь моей женой?». Грета вначале не поняла, приняла такие слова за голый романтизм, изысканность мысли мужчины и его пса, господин Бомонд изъяснялся тысячью наречиями, тысячью языками, Иуда Искариот и его колени, Бомонд объяснил ей, в чем суть нескончаемой игры Дома: год за годом и следом столетиями Дом выбирает женщину в свои хозяйки, и та будет править Домом, пока выполняет нехитрые правила. Около четырех тысяч правил. «Ты можешь их изучить, можешь запомнить, четыре тысячи абсурдных правил: не смотри на Пикассо; не чисти зубы - или чисти зубы; каждый человеческий день божественная Дасшагаль выбирает одно из правил, теория случайных числе в действии, и только одно правило работает каждые сутки, никто не знает какое, и ты не будешь знать какое, но если нарушишь его - выйдешь из Дома вон и никогда больше не найдешь Дом, никогда больше не услышишь о Нас, никогда не увидишь Нас… по теории вероятностей, ты можешь выигрывать вечность, по теории
вероятностей - ты можешь проиграть уже завтра, ведь никто не знает, даже сама Дасшагаль, какое правило и когда вступает в силу, а когда перестает действовать, это просто теория вероятностей, бросок кубика, или, точнее, монеты: упадет ли она на ребро - никому не ясно, и даже тебе, каждый день как на лезвии, ты либо проигрываешь, либо нет, и пока ты хозяйка Дома - ты имеешь все: вечную жизнь, вечную молодость, чистоту безморальности, ты будешь хозяйкой Ада, пока не оступишься, будешь ли ты нашей женой?» И она сказала ему «да»; откуда-то из памяти вырвался Боб, а потом последняя страница Джойса (то ли Улисса, то ли Финнегана), где она долго вспоминает, почему говорит Да, а потом говорит Да, и вот Грета тоже сказала Бомонду (или как его, может, Финнеган?) Да, потому что серота сковала мышцы, нервные узлы опутала слизь, Боб, отец, мачеха, мать, серые мышцы плавающее в серости мяса, сосуды, пропускающие сквозь сердце грязь, она сказала ему Да, как это сделала *** (черт ее вспомнит, и кому она, та, джойсовская, сказала Да тоже не вспомнить, то ли Буйволу, Дьяволу, то ли Финнегану, а может, самому Джойсу?) и
отдалась ему и его псу на лавке… а потом началось состояние, в котором она была то Гретой, то Мерелен, то кем-то, то женщиной, то не совсем, Дом цвел барочностью, сапфизмами, Руссо и багряными гиацинтами, каждый день Дасшагаль выбирала одно правило из четырех тысяч, а Грета пыталась угадать, какое именно, и прошло около девяти десятков человеческих лет, но и этому наступит конец. Не смотри на Пикассо… сегодня или завтра. Какое-то правило могло повторяться кругом четырнадцать суток или не выбираться никогда: выломай себе зуб - соврати девственницу; пробеги голышом по Флитт-стрит, - какие-то правила были однозначны и прогореть на них было невозможно (не было правила «смени простыни», но было «не меняй», и логичным было не менять никогда), и те, которые стояли друг напротив друга, образуя зеркальный коридор… иногда Грета забывалась и на лезвии бритвы становилась Ирадингой в балийских деревнях, Екатериной в мужицких деревнях, нравственность - как серая слякоть, обволакивающая кости; наверное, каждая проходила стадии разврата (а может, и каждый, ведь неясно, принимал ли Бомонд женские формы, чтобы Выходить
замуж, или же оставался в мужских, но Выходил замуж, или где-то в параллели существовал другой Дом, где молились мужскому божеству, а хозяином был мужчина… наверняка, было нечто такое, чтобы путать и мужчин), распада, убийства, а потом ее вечность обрывалась, когда она чистила зубы или случайно видела Пикассо, почти наверняка Они подтасовывали, хотя, может и нет, ведь какая разница путь одну лишь Греты триста столетий или триста девчонок по сто лет на каждую, какая, к чертям, разница, неясно, может и истинно, что только Дасшагаль знает «да» или «нет»… Грета просыпалась и просила мужа «оставь меня чистой!», и тот обнимал ее талию (а рядом был Варфоломей), начинал утро, кончал на ее зад и говорил Да, а Грета делала шаг в еще один день, она знала лишь то, что жизнь не имеет смысла, она знала лишь то, что каждое ее движение - по дороге к Концу, и ничего другого, и как вообще знать хоть что-то, когда Дом меняется по воле твоих желаний, когда Пес - это труп; когда муж - это что-то имеющее тысячи лиц, когда ты - бесформенное мясо, облепившее кости; когда жизнь лежит в ногах Дасшагаль, когда девственницы
говорят тебе Да, и ты делаешь с ними свою волю, когда все пребывает в кошмаре и безраздельности, когда каждый день - все обрывается или не обрывается - страшные сны, утонувшие поэты (Георг Гейм?) и знание, что однажды лицо черной богини посмотрит в твое лицо и ответит Да на вечный вопрос, когда-нибудь она скажет Да, когда-нибудь все говорит Да, так тело уступает смерти, Да, она когда-нибудь скажет Да, но Грета этого не боится, потому что она уже не Грета, век Гарбо подошел к концу, начинается другая эпоха, которой тоже - Да - наступит конец, и будет что-то еще в безграничном Доме. За окном были слизистые облака, вновь Париж, она проснулась в Ионе Евы Грин, ворвалась в это новое сквозь «Мечтателей», Бартоломей сбрил старую кожу со своего лица и надел новую, Варфоломей остался при старом имени и старых шрамах, Ева проснулась от того, что хлопнула дверь, Варфоломей вышел на улицу искать себе женщину, Ева проснулась и не знала, какое сегодня число, она увидела, что постель пуста, ее будто пронзило, что сегодня Дасшагаль сказала Да, может быть, это минута правила №4000 - не просыпайся, - а потом поняла,
что нет, она все еще внутри Дома, и эта победа на ее языке была как полное поражение… все повторится вновь, каждую минуту она почему-то ждала и радовалась Концу, но Конца не было, вечность и вечность бесконечных Нет продолжала разворачивать кольца, хлопнула дверь, Варфоломей вернулся с прогулки, Бартоломей в новом лице зашел в спальню, Ева попросила его «оставь меня чистой!», и он ничего не ответил ей, еще один слизистый день. В сердце будто вставлен стальной стержень. Вращается. И вращает вслед за собой все остальное: сердце, декорации, Еву, особенно Еву. Он кончил на ее зад и сказал Да, началось новое утро, с рождением, Ева, и она начала вживаться в это новое имя и новое тело, изучать ногами обновленный за годы отсутствия Париж, новые туфли, стрижка, безграничный клубок темноты застрял где-то в клапане сердца, с рождением, Ева, она наделал свежее платье и вышла на улицу, чтобы увидеть - как сегодня выглядит Дом, его фасад, его плоть, какого цвета его не знающие времени стены.

* * *
        В архиве Мискатоника я наткнулся на несколько анонимных жалоб с просьбой проверить психическое состояние самого Затворника. Человека, предсказавшего Пришествие, соотечественники считали всего лишь банальным безумцем.
        Но он не бродил босиком по снегу, не истязал себя плетью, не бормотал непонятные слова и не скручивал головы птенцам во имя Древних. Он скрупулезно записывал все данные о Мифах, какие смог увидеть своим внутренним взором. Странно, что университет, который как раз и был основан для Мифоисследований, так мало внимания уделяет наследию провидца.
        Один лишь я читаю его дневники и обширную переписку. В библиотечном формуляре пустота, словно эти материалы долгие годы никто не заказывал: его Провидение стало для местной ученой братией хорошей кормежкой, грантами и дорогой к славе, но не более того. Традиция зацементировалась и стала гранитом науки, от которого ни один неофит не посмеет сделать хотя бы шаг в сторону.
        Наверное, поэтому люди оказались не готовы к Пришествию. И что говорить о простых обывателях, когда даже некоторые исследователи, военные - привыкшие к риску и стрессам, - не всегда могли вынести первый контакт. Хрупкий механизм нашего разума не готов принять даже само существование Мифов.
        Но если есть больные, то обязательно должны были появиться и врачи. Прежние психические расстройства прекрасно научились лечить мверзи, но вот новые, мифогенные отклонения могли распознать и хоть как-то контролировать только люди.
        Это письмо пришло спустя четыре месяца, как я обосновался в университете. Тогда у меня еще не было отдельной папки для «нестабильных» - я и не предполагал, что такая потребуется. Но первое же послание о враче, пытавшемся лечить повреждения психики, вызванные Мифами, показалось мне крайне важным.
        В тексте почти не говорится о последствиях его работы, лишь о судьбе самого доктора и некоторые зарисовки из жизни особо примечательных пациентов. Но все же я взял его на заметку. Кто знает - вдруг пригодится.
        Нахлебник
        Михаил Васильев
        Мудрецам известна формула, что способна отправить сознания в путешествие и обменять их вместилищами. Это знание досталось им от величайших из живых существ, живших на этой планете и ненасытно собиравших знания. Сии титаны использовали сложную науку и могли своим разумом преодолевать и океан времени, их умы можно обнаружить в любую эпоху, но до людей дошли лишь отголоски их знания. Эта формула не сумеет обороть время и поможет совершить обмен лишь с современником, но малейшая ошибка вызовет к жизни ужасающие последствия, о коих я не решаюсь написать.
«Аль-Азиф»
        I
        Ровно в 08:30 утра доктор Сандерсон открыл глаза.
        В этом начинании ему не потребовался будильник. Пробуждению также не сопутствовали какие-либо шумы в квартире либо за ее пределами, неожиданные прикосновения или, допустим, завершение ночного кошмара. В подобных ухищрениях он не нуждался.
        Доктор Сандерсон от природы был пунктуален и точен. Пожалуй, даже чересчур. На первый взгляд трудно было найти более нормального и заурядного обывателя, но следующий взгляд, более пристальный, выявлял картину гораздо более примечательную. Этот человек никогда не опаздывал. Он просыпался ровно в то время, когда планировал это сделать. Доктор был спокоен и уравновешен, не имел ни фобий, ни маний, ни просто каких бы то ни было заметных отклонений и даже ярких привычек, если не считать за них педантичность, точность и аккуратность. Серые по отдельности, вместе эти черты создавали по-своему уникальный и неожиданный портрет. Доктор был ужасающе нормален, и его нормальность граничила с подлинной патологией. Впрочем, коллеги, в свое время обследовавшие его, не нашли ничего, к чему можно было бы придраться. Кто-то даже пошутил: дескать, для своей работы он подходит как нельзя лучше - туда только таких и надо, с железобетонными нервами и несокрушимым здравомыслием.
        Артур Сандерсон был психиатром и специализировался на совершенно особенных расстройствах психики, характерных для нынешней эпохи. На тех, что вызваны встречами со сверхъестественным. Или, согласно глубоко укоренившейся ныне терминологии, на мифогенных.
        Впрочем, доктор этот термин не жаловал. С его точки зрения, называть Мифами объективную реальность сегодняшнего дня только потому, что она соответствует описанному в древних легендах, - верх нелогичности. Поэтому он сам предпочитал старомодное словечко «сверхъестественный» - несмотря на активное сотрудничество с учеными нечеловеческих народов, люди до сих пор не смогли подвести под магию прочную базу, объяснив все принципы ее работы. Так что с некоторой точки зрения происходящее вокруг действительно не укладывается в рамки известных нам законов природы.
        Так или примерно так порой рассуждал на досуге наш герой. Сейчас, однако, он собирался на работу. Сварил и выпил немного крепкого кофе - позавтракать можно и позже, на рабочем месте во время перерыва, - оделся, накинул поверх серого костюма неброский плащ, нахлобучил шляпу и отправился в путь.
        Дорога до клиники не так уж и далека, но доктор Сандерсон предпочитал скоротать ее в попутном автобусе. Десять минут пути, за окном проплывают виды старого Аркхема, а доктор тем временем неторопливо размышляет о тех случаях, с которыми ему приходилось сталкиваться за последние несколько месяцев. Преимущественно совершеннейшая рутина, но попадались и интересные.
        Несколько случаев простого безумия и помешательства, вызванного встречами с некоторыми созданиями, - такого рода нервные потрясения еще иногда случаются. Более того, как было недавно доказано, некоторые формы, цвета и другие визуальные образы негативно действуют на человеческое сознание, вызывая нетипичные реакции. Со временем это грозило вылиться в новую перспективную ветвь науки, но пока что оставалось довольствоваться констатацией факта - да, такое бывает, и последствия встречи с этим приходится лечить.
        Более любопытный пример - Герберт Эггл, молодой человек, участвовавший в некоем ритуале и получивший странное нарушение восприятия времени. Вот, кажется, он думает, говорит и двигается в совершенно нормальном темпе. Однако постепенно начинает ускоряться, ускоряться, ускоряться, пока не начинает казаться размытым пятном - с его точки зрения, впрочем, это собеседники замирают соляными столпами. Потом скорость идет на спад, пациент замедляется, возвращается в норму, но замедление на этом не прекращается, и наконец он сам замирает на месте. Потом скорость вновь начинает увеличиваться, и все повторяется сначала. Сейчас специалисты пытаются выяснить у него подробности о сути и особенностях проведенного ритуала, с тем чтобы назначить соответствующее лечение, но это весьма затруднено тем, что пациент очень редко оказывается в том же течении времени, что и остальные люди.
        И еще одна интересная пациентка - Джулия Доггет, катализатором болезни которой, по всей видимости, стала встреча с одним из высокопоставленных служителей Древних. Точнее еще только предстоит выяснить, поскольку мисс Доггет полностью утратила знание английского языка, но взамен каким-то образом в совершенстве выучила древнешумерский, найти переводчика с которого в настоящий момент весьма затруднительно.
        Последние два случая оказались наиболее запущенными - пока что найти корни проблемы не удается и штатным мверзям, которые уже несколько раз обследовали сновидения больных. Пока что найти корни расстройств не удавалось.
        Вот так примерно и выглядели будни доктора Сандерсона. Простое безумие и безумие необычное. Изредка встречались и еще более странные случаи, но Артуру Сандерсону пока что сталкиваться с ними не доводилось - приходилось довольствоваться лишь рассказами коллег.
        На третьей остановке доктор сошел. Прямо перед ним находилась клиника душевных болезней при храме Ноденса, повелителя великой бездны, - массивное трехэтажное сооружение с двускатной крышей. Самого храма видно не было, что и неудивительно - он располагался под землей, в преддверии владений грозного седобородого бога. Иногда до первого этажа доносились смутные и неясные звуки проводимых там служб, но что конкретно происходит в сумрачном храме, Сандерсона никогда не интересовало. Палаты пациентов располагались на верхних этажах, их звуки подземных торжеств обеспокоить не могли, и этого, с точки зрения доктора, было вполне достаточно.
        Мельком заметив свое отражение в большом зеркале, повешенном в вестибюле (высокий лоб с залысинами, седеющие волосы, карие глаза за круглыми стеклами очков), он направился в свой кабинет. Повесив плащ на вешалку, он привычно огляделся. Ничего не изменилось - полки, заставленные папками, медицинскими картами и книгами, тяжелый письменный стол, потертое кресло, несколько стульев. Как и во всем остальном, здесь проявлялась свойственная доктору рациональность - все практично и функционально, ничего лишнего. Только яркий солнечный свет, лившийся в окно и бросавший длинные отсветы на стол, несколько оживлял эту картину. Пару секунд подумав, не задернуть ли шторы, доктор Сандерсон решил, что это не обязательно, и сел в кресло, разбавив солнечный блик на столешнице тенью собственной головы.
        На сегодня было запланировано много дел, но в первую очередь - на это утро к нему записался пациент, нуждавшийся, по его словам, в немедленном осмотре. Звали его Эдвардом Ирвином, и он, судя по всему, был археологом. Что ж, археологам порой случается сталкиваться с предметами и явлениями весьма необычной природы - теми, кого сверхъестественное коснулось задолго до своего триумфального пришествия в тридцать девятом… а подчас и задолго до самого появления человечества.
        Послышался краткий стук, и в приоткрытом дверном проеме показалось изможденное лицо:
        - Можно?
        - Проходите, присаживайтесь.
        Археолог, если то был он, выглядел отнюдь не лучшим образом. Загорелое лицо выглядело осунувшимся, под глазами набрякли мешки. Каштановые волосы были растрепаны. Уголок рта подергивался, словно его сотрясал легкий нервный тик. Мужчина зашел в кабинет, прикрыв за собой дверь, и осторожно присел на стул.
        - Доктор Артур Сандерсон, верно?
        Доктор не стал говорить, что его имя было написано на табличке у входа в кабинет: всостоянии помраченного ума сложно обращать внимание на самые элементарные вещи, а порой можно и вовсе утратить навык чтения - вышеупомянутая Джулия Доггет была тому красноречивым примером. Поэтому он лишь кивнул:
        - Да, это я. А вы, я полагаю, Эдвард Ирвин?
        - Да, совершенно верно, - торопливо закивал пациент, затем широко зевнул. - Извините, что зеваю, но не спал уже двое суток.
        - Вот как?
        - Во сне оно хуже всего, - пояснил Эдвард, заметно вздрогнув.
        - Так на что же вы все-таки жалуетесь?
        - Это довольно долгая история… Полагаю, ее следует рассказать с самого начала.
        II
        Солнце светило вовсю. Стоял опаляющий зной, и даже прохладный ветер со стороны Мискатоника не мог исправить положение. Горячий воздух полнился одуряющими запахами цветущих трав. Не слишком-то характерная погода для конца лета, стоит признать, но всесильная природа не слишком-то интересовалась мнением людей.
        - Ух, ну и жара! - недовольно буркнул Смит, безуспешно пытавший высмотреть в выцветшем небе хотя бы одно облако. То оставалось безукоризненно чистым. - Как думаете, парни, градусов сто?
        - Меньше, - отозвался Эд Ирвин. - Но не намного.
        Группа археологов устроила привал возле полураскопанного кургана, упоминания о котором отыскали в архивах музея Аркхема. В дневнике одного из исследователей-этнографов, некоего Т. Феннера, нашлись заметки, в которых упоминалось позабытое захоронение одного из индейских племен. По словам Феннера, само племя практически выродилось и было на последней стадии угасания, но оставшиеся у них украшения свидетельствовали о том, что когда-то у этого народа было славное прошлое. Индейцы и поведали Феннеру о кургане - по их словам, то была могила великого шамана, чье имя давно затерялось в веках. Точных указаний в их легендах не содержалось, однако, изучив указанный ими малолюдный район, он и в самом деле обнаружил нечто весьма напоминающее искусственный насыпной курган. Он записал координаты находки в дневник, планируя поведать о них научному сообществу, с тем чтобы туда была снаряжена полноценная экспедиция. Планам, однако, не суждено было сбыться: вскоре в ходе исследований этнограф заболел лихорадкой и скоропостижно скончался. Его записи были переданы в Аркхемский музей, где затерялись под спудом
огромного количества других рукописей и бумаг.
        Там они провели более двадцати лет, прежде чем были обнаружены Полом Смитом, студентом Мискатоникского университета. Ему удалось заинтересовать открытыми сведениями профессоров, и через месяц экспедиция все же состоялась. Вряд ли, впрочем, первооткрыватель этого места, сам Феннер, предполагал, что она будет выглядеть именно таким образом. Наука и техника с той поры продвинулись далеко вперед… но в походном снаряжении можно было найти не только обычные в таких случаях приборы, но и куда более странные предметы. После Пришествия Мискатоникский университет стал ведущим центром изучения Мифов, и его руководство полагало неразумным отправлять экспедиции в древние захоронения и забытые города, не снабдив их при этом хотя бы несколькими оберегами, чье описание было найдено в древних инкунабулах и фолиантов, многие из которых до недавнего времени были запрещены.
        Пока же, впрочем, раскопки проходили более чем буднично. Потусторонние силы не нарушали покой копателей, таинственные звуки не доносились из-под земли, и здесь, на природе, легко было представить, что на дворе где-нибудь старые добрые двадцатые или тридцатые года, когда неименуемый запредельный ужас был не более чем частью позабытых легенд. Единственное, что неожиданно ополчилось на археологов, - жара. Зной стоял уже второй день, и с этим ничего не удавалось поделать. Спасались разве что посредством небольших, но регулярных перерывов в работе.
        Один из них как раз подошел к концу, и копатели вновь принялись за работу. До самого погребенного добраться еще не удалось, однако первые находки уже подтверждали записи Феннера - найденные в кургане украшения отличались редкой красотой и были результатом филигранной работы. Необычный облик находок, выполненных в непривычной и своеобразной манере, требовал тщательного изучения.
        - Кажется, добрались! - сообщил Эдвард Ирвин, когда очередное движение лопаты вдруг обнажило желтоватую кость.
        Вскоре погребенный был явлен миру, и все столпились вокруг, обозревая находку. То был скелет, принадлежавший, по всей видимости, мужчине достаточно крупного роста и телосложения. Плоть давным-давно истлела, оставив лишь голый костяк. Впрочем, он был относительно голым - руки и ноги покойного покрывали многочисленные браслеты, а на шее красовалось массивное ожерелье. Кем бы он ни был при жизни, его положение в обществе явно было весьма и весьма значительным - вполне возможно, действительно каким-нибудь «великим шаманом», как его назвали в разговоре с Феннером индейцы.
        - Здоровенный какой, - протянул Эд, присаживаясь на корточки, чтобы изучить скелет получше. - В нем, кажется, метра два было, не меньше…
        И вот тогда-то это произошло. Зной этого раскаленного добела дня, казалось, вдруг собрался в одной точке где-то внутри черепной коробки Ирвина, и тот ощутил, словно там, в его мозгу копошится незримый, но злонамеренный склизкий червь, чьи движения причиняли почти что физическую боль. Эдвард замер. По спине медленно прокатилась капля горячего пота. Он молил, чтобы неожиданное вторжение оказалось лишь сном… но сон этот не спешил прекращаться. Червь, чем бы он ни был на самом деле, на миг замер, точно подражая самому археологу. А потом вспыхнул, расширяясь, заполняя собой все и принося за собой шквал воспоминаний, мыслей, чувств…
        Дальше была темнота.
        III
        Тьма…
        Что люди знают о тьме?
        Знают ли они, насколько богата красками она может быть? Когда мельчайшие оттенки, полутона сумрака очерчивают все вокруг с ясностью, на которую не способен солнечный свет…
        Ты пробираешься сквозь колючий густой кустарник, ощущая, как его шипы рассекают твою кожу, украшая тело кровавыми рунами. Острия вспарывают ее во множестве мест, наполняя тебя сладостной болью. Ты обожаешь это чувство. И ненавидишь его. Кто только решил, что эти чувства несовместимы?
        Кустарник заканчивается, оставив тебе на память причудливую сеть алых рисунков. Он тоже запомнит тебя: кровь пропитывает шипы, втягивается внутрь, вступает в сложный круговорот внутри растения, которое наполовину скрыто под землей, - если присмотреться, можно различить призрачные корни в сумраке земли. Тебя удивляет это ощущение - видеть подземные корни оставшегося за спиной куста, - но ты быстро забываешь о нем. Это совершенно неважно.
        Впереди, всего в паре шагов, лежит труп. Это женщина. Или, вернее, когда-то это было женщиной. Тело, изувеченное, наполовину обглоданное, лежит в бурой луже крови и фекалий. Дурманящий аромат кружит голову, рот наполняется слюной, но ты отмахиваешься от голода и идешь дальше, надеясь отыскать что-нибудь посвежее.
        Правильно!.. Свежатина и только свежатина!.. Тихое хихиканье на грани слышимости. Ты мельком успеваешь заметить его источник - где-то справа проносится скрюченная тень. Подробностей не разглядеть - почему-то его контуры мрак высвечивать не хочет. Ты слишком хорошо знаешь существо, которое невозможно разглядеть даже в многогранной тьме, если оно того не желает, но сейчас тебе не хочется об этом думать.
        Шаг, другой, третий… Под ногами хлюпает грязь, периферическое зрение то и дело замечает лежащие тут и там тела. Теперь ты начинаешь вспоминать, как они тут оказались, почему умерли, чьи зубы и руки рвали их на части. Эти воспоминания наполняют тебя смутным удовлетворением пополам с гневом. Ты до сих пор помнишь жгучую ярость, с которой бросался на них, терзающую нутро ненависть… Да, ненависть, верно. Ты вдруг понимаешь, что тьма и ненависть суть одно. Одно проникает в другое, смешивается, становится целым, делая видимым незримое и возможным немыслимое…
        Суета, суета, суета… вечно вы, смертные, суетитесь… А ваша ненависть - это та же су-е-та…
        Грязь хлюпает под ногами, и тогда твоих ноздрей касается запах. Новый запах, неожиданный в этом месте. Жизнь. Здесь есть что-то живое. Или - немыслимая удача - кто-то живой. Ты поворачиваешься на запах - в самом деле, так. Там горят огни, силясь разогнать мрак, но на деле лишь дополняя его новыми оттенками. Ты идешь на свет, не заботясь, что тебя заметят, - в любом случае им нечего тебе противопоставить.
        Наконец, ты доходишь до первого человека. Он лежит на земле возле костра. Кажется, спит. Неважно. Ты изучаешь черты его лица, знакомые и вместе с тем странно непривычные. Откуда-то из глубин памяти всплывает имя. Пол Смит. Пару секунд ты катаешь его на языке, потом отпускаешь. Странное сочетание звуков не несет в себе никакого смысла. Ни малейшего.
        Мясо, оно мясо и есть.
        Верно… Совершенно верно. Теперь ты видишь говорящего - он не спешит скрыться во тьме. Видимо, решил наконец показаться на глаза. Он похож одновременно на человека и на обезьяну - странное гибридное создание. Белесое тело, лишенное волос, покрывают язвы, источающие гной и сукровицу. Существо ехидно скалится, глядя на тебя блестящими глазками, отражающими свет огня. Выжидает. Тебе быстро надоедает играть в гляделки, и ты возвращаешься к добыче.
        В последний миг спящий успевает открыть глаза. Ты замечаешь в них свое отражение… нет, не так. Два отражения. Смутно ощущая какую-то неправильность, ты пытаешься ее осознать. Потом понимаешь. В одном зрачке отражалось загорелое зеленоглазое лицо с растрепанными каштановыми волосами. В другом - бронзовокожий лик с крупным носом и глубоко посаженными черными глазами. На пару мгновений тебя занимает это противоречие, а потом ты выбрасываешь его из головы.
        Вцепляешься зубами в горло жертвы и вырываешь из него сочный кусок мяса, чувствуя, как по подбородку бежит горячая кровь.
        Эдвард очнулся, тяжело дыша, и уставился перед собой. Сначала ему показалось, что кошмар продолжается, но затем он понял, что тьма над головой - всего лишь ткань палатки.
        - Ты как, живой?
        Ирвин вздрогнул и уставился на того, кто задал вопрос. Пол Смит, целый и невредимый, обеспокоенно смотрел на него. Тот, чье горло он во сне с таким аппетитом… Археолог с трудом справился с дурнотой и поспешно отогнал отвратительные мысли.
        - Что со мной было? - хрипло спросил он.
        - Судя по всему, солнечный удар или что-то подобное, - отозвался Пол. - Не знаю, как можно его заработать с покрытой головой, но все же… Ты присел рядом с нашим покойником, сказал еще, какой он, мол, здоровенный, и тут рухнул как подкошенный. Мы переполошились, само собой… Перетащили тебя в палатку, в тень. Вроде бы все обошлось…
        Эдвард Ирвин почувствовал облегчение. Всего лишь кошмарный сон, вызванный перегревом!.. Правда, симптомы были совершенно непохожи на описанные в медицинских справочниках, но Эд поспешно отогнал эти мысли. Вернее, попытался отогнать. В тот же миг в голове вновь пошевелился «червь», которого он ощутил там, на раскопе, и вместе с тем накатила бурная волна чувств - голод, жажда, предвкушение чего-то и ненависть, ненависть, ненависть… К счастью, в этот раз его не унесло вновь в пучину кошмара, как он опасался, - прилив схлынул так же неожиданно, как и начался, оставив о себе лишь воспоминания и отголосок смутного желания посмотреть, какого цвета печень у собеседника.
        - Радуешься? А ведь это еще только начало, дружок… - этот голос никак не мог звучать в сознании. Теперь, без сомнения, Ирвин слышал его наяву. Он медленно повернулся на голос и едва удержался от истошного крика. У входа в палатку, за спиной Пола, сидела та самая неописуемо гнусная тварь, появившаяся в самом конце кошмара. Скрюченное безволосое туловище, одновременно похожее на человека и обезьяну, обезобразили многочисленные язвы, нарывы и фурункулы.
        - Ты… это… видишь? - еле ворочая языком, спросил Эдвард.
        - Что? - недоуменно повернулся приятель, теперь глядя прямо на тварь.
        Та хихикнула, погрозила обоим длинным костлявым пальцем и стала тускнеть, медленно растворяясь в воздухе.
        - Ты это видел? - повторил Эдвард.
        - Нет, - помотал головой Пол в тот самый миг, когда последние белесые блики растаяли во тьме палатки. - Ничего я не видел. А что?
        Волосы на голове Ирвина зашевелились. Раньше он считал этот образ не более чем художественным преувеличением, но теперь столкнулся с данным явлением на своем опыте, и этот опыт ему категорически не понравился. Как и мысли, его вызвавшие.
        - Слушай, - медленно проговорил он. - А не мог ли я в этом проклятущем кургане подцепить какую-то оккультную дрянь?
        - Да ты что?! - вытаращил глаза Смит. - Мы его несколько раз проверили, профессор Скантрон даже лично какой-то ритуал из «Пнакотических рукописей» проводил, чтобы удостовериться. Чисто!
        Эдвард недоверчиво покачал головой. Видимо, что-то промелькнуло в его глазах, потому что Пол поспешил завершить беседу:
        - Ладно, отдыхай. Тебе еще нужно восстановить силы после этого теплового удара. В конце концов, свою лепту в дело ты уже внес - выкопал скелет…
        Глядя вслед приятелю, Эдвард Ирвин мрачно подумал: «Вот именно. Я нашел этот треклятый скелет. И, кажется, мне в одиночку это расхлебывать…»
        В голове продолжал копошиться червь, сотканный из порока и ненависти.
        IV
        Со временем все становилось только хуже. Экспедиция продолжала раскапывать курган, нумеровать находки и записывать их краткие описания в журнал. Червь в голове по-прежнему не торопился исчезать, порой вновь одаривая Ирвина крупицами доводящих до исступления нечеловеческих эмоций. Он все чаще, глядя на товарищей, ловил себя на ужасающих, кощунственных мыслях, и каннибализм в их перечне уже не был наихудшим. То и дело он слышал вкрадчивый шепоток за спиной, а в сумерках пару раз был готов поклясться, что видел вдали силуэт ненавистного прокаженного чудовища.
        Его начали сторониться, даже не отдавая себе отчета, почему это делают. Что-то странное порой мерещилось им во взгляде Эдварда… Пол Смит, которому Ирвин все же по секрету поведал о происходящем, посоветовал по возвращении в Аркхем обратиться в клинику душевных болезней, и он, подумав, согласился. Потому что смутные желания и тихий голос за спиной были ничем в сравнении с тем адом, в который Эдвард Ирвин с головой погружался по ночам.
        То была тьма, которая не была тьмой. Это была содержащая множество тонов слоистая чернота, где ярко выделялись не только контуры всех предметов, но и их внутреннее строение. Порой его посещали странные мысли, что так человеческий разум мог бы воспринимать зрение в другом диапазоне электромагнитных волн… Такими рассуждениями, впрочем, он задавался только по пробуждении, ибо во снах его интересовало совсем иное. Они были полны крови и смерти, доставлявших почти физическое удовольствие. Они были полны испуганных и ненавидящих взглядов со всех сторон и смутного шепота на неведомых языках. Иногда ему казалось, что он прекрасно понимает каждое слово, но к утру значение забывалось, оставляя лишь чужие, странные фонемы, некоторые из которых прерывало задушенное всхлипывание:
        - Хтолбуна кхе тран Йар эженнеранг…
        - Хха! Орэмблигаони кхарйон! Э… кх-х-х…
        - Нсарита…
        Во снах царили порча и разложение. Мерзкие полупрозрачные твари копошились внутри казавшихся знакомыми и привычными предметов и созданий - пару раз он замечал их и внутри людей. Длинные, тошнотворно фосфоресцирующие щупальца обвивались вокруг костей и охватывали внутренние органы. Неведомые ужасы, казалось, скрывались в порывах ветра и даже в движении космических светил. Пространство и время покрывали ужасающие гангренозные раны.
        И в центре этой вакханалии тлена был он сам - казнящий, разрывающий, проклинающий. О да, проклинающий!.. Откуда бы иначе взяться ненавидящим взглядам? Почему захоронение старательно забыли и покинули? И почему же иначе некогда процветающий и великий народ деградировал, превратившись в мелкое недоразвитое племя? О, они знали причину - он и его ненавистный спутник. Воплощение терзающего этот мир разложения, скрюченная белесая тварь, изъязвленная проказой, постоянно вертелась тут и там. Он видел ее в кустах, в тени хижин, в низинах, крадущейся в отдалении следом… Спутник был вездесущ, от его облика, смеха и комментариев было не скрыться. И он, в отличие от жертв, никогда не говорил на туманных неведомых языках, его речь всегда была ясна и понятна, и это было хуже всего.
        Несколько раз Эдвард Ирвин погружался в эту гнилостную преисподнюю. Когда поймал себя на том, что галлюцинации участились, а наяву он то и дело размышлял, в ком из товарищей скрывались призрачные бледнотелые паразиты, он принял решение в ближайшее время не спать вовсе. К счастью, экспедиция подходила к концу и близилось возвращение в Аркхем. Это несколько успокаивало - он надеялся, что в городе его случай получит быстрое разрешение. Жить в непрекращающемся кошмаре было невыносимо.
        Первое, что он сделал, вернувшись в старый Аркхем, - выпил несколько чашек крепчайшего кофе, чтобы ни в коем случае не заснуть, после чего записался на прием в клинику душевных болезней при храме Ноденса, повелителя великой бездны, к некоему доктору Артуру Сандерсону. Как ни странно, удалось записаться на следующее же утро - это не могло не радовать. До завтрашнего утра он не собирался засыпать.
        Несколько раз днем и ночью он замечал скрюченное белесое создание и слышал его мерзкий голос, но это было гораздо лучше, чем уснуть и погрузиться в Эреб целиком.
        V
        Пациент замолк и с надеждой посмотрел на доктора. За все время рассказа тот ни разу его не перебил и вообще не проронил ни слова, делая какие-то пометки в блокноте. Сейчас он, нахмурив брови, сосредоточенно просмотрел свои записи и, по всей видимости, пришел к какому-то выводу.
        - Хорошо, - произнес наконец Сандерсон. - Кажется, я понял, с чем вам довелось столкнуться. Только сразу должен вас предупредить: для полноценного осмотра вам потребуется уснуть.
        Ирвин заметно вздрогнул:
        - Уснуть?
        Доктор успокаивающе поднял руки:
        - Да, я понимаю, что вам пришлось пережить. Но, насколько я понял, ваш разум наиболее чувствителен к атаковавшей вас сущности именно во сне. Кроме того, в состоянии сна ваш разум смогут изучить наши штатные ночные мверзи. Возможно даже, во сне они сумеют ликвидировать источник ваших бед, хотя не могу гарантировать, что это произойдет после первого сеанса.
        Слова Сандерсона пациента явно приободрили. Тот продолжил:
        - Если же вы боитесь, что просто не сумеете заснуть - нервы, страх и другие тому подобные факторы, - могу вколоть вам легкое снотворное. Заодно и проверим, распространяется ли восприимчивость на искусственно вызванный сон в той же мере, что и на естественный.
        После некоторых колебаний Эдвард Ирвин безропотно согласился, и доктор сделал ему инъекцию. Когда пациент уснул на стуле, доктор, как ни странно, не стал вызывать одного из штатных мверзей. Вместо этого он направился к телефонному аппарату и, сверившись с записной книжкой, набрал номер, которым уже и не надеялся когда-либо воспользоваться. На том конце откликнулись почти сразу же:
        - Вас слушают.
        Голос на другом конце провода был, вне всякого сомнения, человеческим, но интонации заставляли в этом усомниться.
        - Доктор Артур Сандерсон, клиника душевных болезней при храме Ноденса, повелителя великой бездны. Необычный случай одержимости, есть все основания подразумевать паразита интересующей вас категории.
        - Наш представитель прибудет через пятнадцать минут. Спасибо за информацию.
        Услышав короткие гудки, доктор повесил трубку и улыбнулся.
        Среди бесчисленного множества созданий, явившихся людским очам после Пришествия, были и могущественные создания, в некоторых архаичных источниках называемые попросту Великой Расой. Сейчас их именовали «йит», по названию мира, из которого они изначально происходили - мертвой планеты Йит. Некоторые указывали, что с грамматической точки зрения это неправильно и следует использовать форму «йитианцы». Сами субъекты обсуждения, впрочем, были совершенно равнодушны к данным лингвистическим спорам. Количество языков, которые они знали, и без того не поддавалось исчислению.
        Главным научным достижением этого народа было умение проецировать свой разум сквозь пространство и время, занимать чужие тела, изучать их глазами прошлое и грядущее. Когда-то их вместилищем стали причудливые конические создания, жившие на этой планете миллиарды лет назад. Затем они спроецировали разум в далекое будущее, в тела неких жесткокрылых насекомоподобных созданий. Однако столь великое событие, как Пришествие тридцать девятого, что-то нарушило в их отлаженной технологии, и значительное количество сознаний Великой Расы обнаружило себя в телах людей и некоторых иных созданий в разных уголках земного шара. Это стало для них достаточно неприятным открытием. Но по крайней мере, осознав, что в этой исторической эпохе нет никакой нужды таиться среди разношерстного местного населения, они спокойно порвали с семьями былых владельцев их тел и создали по всему миру обособленные анклавы, где занимались какими-то своими таинственными делами.
        В свое время многие оккультисты пытались повторить достижения этого народа, но преодолеть временной барьер так и не удалось. Тем не менее формула обмена сознаниями существовала, и ее по сей день можно было отыскать в некоторых трудах, таких как знаменитый «Аль-Азиф», иначе «Некрономикон», или в двенадцатитомных «Откровениях Глааки». Использование этой несовершенной формулы было чревато ошибками и непредсказуемыми последствиями - в частности, бывало так, что сознания не менялись местами, а парадоксальным образом накладывались друг на друга, приводя к раздвоению личности или безумию. С самого начала Великая Раса дала понять некоторым заинтересованным инстанциям, что собирается изучать подобные феномены неудач и готова щедро заплатить за такую возможность.
        Сейчас доктор Артур Сандерсон имел на руках самый что ни на есть классический случай. Мертвый шаман, который перед смертью попытался использовать некорректный вариант формулы, но по какой-то причине застрял рядом со своими останками. Человек, неосторожно вступивший с останками в слишком тесный контакт и заполучивший в голову квартиранта, так и не сумевшего полностью захватить контроль над телом. Как следствие - галлюцинации и ночные кошмары.
        «Занятно, «паразитос» впереводе с греческого - «нахлебник», - почему-то вспомнилось доктору. - Что ж, все верно - незаконно проживает в чужом сознании и ничем хорошим за постой не платит…»
        Дверь кабинета открылась. Наивно было бы полагать, что за ней окажется неописуемое создание о тысяче конечностей. Некоторые маргиналы из Великой Расы, по слухам, прибегли к генной инженерии и перестроили свои тела по образу и подобию предыдущих, пользуясь тем, что им не требовалось скрываться, но для большинства физическое тело было не более чем костюмом. Поэтому за дверью обнаружился всего-навсего высокий мужчина в одежде хорошего покроя. Лицо его было неподвижно и начисто лишено всяких эмоций, а глаза имели нехарактерную для представителей рода человеческого глубину. В правой руке он держал небольшой чемодан.
        Бесстрастно поздоровавшись с доктором, посланец йитианцев обошел стол и заглянул в лицо пациенту.
        - Спит? - спросил он.
        - Спит, - подтвердил Сандерсон. - Во сне, судя по всему, его сознание наиболее чувствительно к паразиту.
        - Сейчас удостоверимся, - сообщил визитер, раскрывая чемодан и доставая оттуда конструкцию причудливого вида, состоящую из отполированных зеркал, зубчатых передач и рычагов. За последние годы Великая Раса значительно усовершенствовала свои устройства: раньше они были значительно массивнее и тяжелее - до двух кубических футов в объеме.
        После переключения некоторых рычагов и изучения показаний некоторых шкал посланец сообщил:
        - Все верно, наличествует активный паразит. Картина несколько нетипична…
        - В чем это выражается?
        - Вас не должно это интересовать, - столь же бесстрастно, как и всегда, отозвался собеседник. - Вы предоставили нам материал для исследований, мы передадим вам соответствующее вознаграждение. Сейчас я извлеку ментального паразита, заплачу вам, и на этом сделка завершится.
        - Что станет с пациентом? - все же спросил Сандерсон. Коллеги прозрачно намекали ему, чем заканчиваются подобные операции, но он решил удостовериться.
        - Скорее всего, если подселение было достаточно грубым, необратимо повредится рассудком. Вы вполне можете сообщить, что у него обострение, и поместить на лечение в эту клинику. Судя по всему, вечное.
        Доктор кивнул. Через полминуты йитианец закончил перенос, передал доктору обещанное вознаграждение - несколько тысяч долларов - и покинул кабинет, а вслед за ним и здание клиники. Артур Сандерсон пересчитал деньги и спокойно улыбнулся.
        В наш циничный век, когда сами боги спустились на землю, никто не посмотрел бы косо даже на договор с дьяволом. Что уж говорить о простой сделке с инопланетянами?
        VI
        Палата девятнадцать опустела. Герберта Эггла выписали - консилиум врачей и оккультистов сумел вернуть его в общее временное русло, основываясь на полученном от него описании проведенного обряда.
        В палате двадцать Джулия Доггет по-прежнему не поддавалась лечению. Лингвисты, специализировавшиеся по языкам Междуречья, не слишком огорчались подобному обороту дел, регулярно посещая больную.
        В палате двадцать один, еще недавно пустовавшей, сейчас находится Артур Сандерсон.
        «Довели пациенты до ручки, - шепчутся между собой коллеги, - может, смерть того студента, Ирвина, его так подкосила?.. Совсем ничего не соображает». Они не совсем правы. Бывший доктор и впрямь перманентно кажется обезумевшим от ужаса, но он очень четко помнит и сознает, кто он такой, где находится и как здесь оказался. Помнит детали успешно заключенной сделки. Помнит, как санитары отвели проснувшегося Эдварда Ирвина в палату. Помнит, как прошел остаток рабочего дня. Помнит, как вернулся домой и как уже там его настиг телефонный звонок, уведомивший, что новый пациент неожиданно тихо скончался у себя в палате. Кровоизлияние в мозг. Помнил, как ощутил в связи с этим смутное беспокойство. Помнил, как оно усиливалось в течение всего вечера. И как страх достиг апогея, когда от окна внезапно послышалось…
        - Здравствуй, я снова здесь.
        О нет, опять началось…
        Сандерсон медленно поворачивается, прекрасно зная, что сейчас увидит то же, что и вчера вечером, - зрелище, заставившее его дико закричать на весь квартал. Пациент был совершенно прав - создание действительно было похоже на скрюченную помесь человека и обезьяны. Чего оно не могло передать - это того впечатления, которое оно вызывает. Вид язв и фурункулов, впечатление от сочащегося гноя и от червей, кое-где копошащихся в бледной белесой плоти, и тошнотворный запах гниющего заживо тела. Мерзкую ухмылочку крепких желтоватых зубов и сардонический блеск черных глаз. Всего этого не могут передать никакие слова - это можно только увидеть и потом до конца дней своих хранить в памяти…
        Сейчас создание сидело в углу, медленно проявляясь, становясь все ярче и четче - так что Артур мог разглядеть все новые и новые гнусные детали. Потом хихикнуло, поднялось на ноги и пружинистой походкой двинулось к нему.
        - Хочешь, я расскажу тебе сказку? - спросил гость. - Однажды у одного человека в доме завелась кошка. Кошка была жирная и ленивая, мышей она не ловила, зато объедала хозяина и к тому же была блохастой. В конце концов тот решил, что кошка эта - самый что ни на есть нахлебник, - он тоненько хихикнул, - пристукнул ее и вышвырнул на улицу. А блохи, которым стало нечего есть, остались в доме. А потом, как хозяин того дома помер, перебрались в соседний дом…
        Так вкрадчиво говорил паразит паразита, кошачья блоха, извечный спутник великого шамана, чье имя затерялось в веках и чей разум забрал в свой хитроумный прибор посланец Великой Расы. Забрал, не уточнив, что оставил на месте другой разум, для его народа не представлявший никакого интереса. Так говорил скрюченный смрадный дух, покрытый язвами, подбираясь все ближе и ближе, пока не подошел вплотную. Артур Сандерсон слишком хорошо помнил, что будет потом.
        Он закричал, и крик его эхом разнесся по второму этажу клиники душевных болезней, под которой проводили свои таинственные обряды безликие служители Ноденса, повелителя великой бездны.

* * *
        Сегодня, подписывая счета, я вдруг обратил внимание, как сильно меняется мой почерк. Вероятно оттого, что последние месяцы все конспекты и дневники я веду стенографической скорописью и давно уже не писал слова полностью, без сокращений и значков. Странно, но моя фамилия в первое мгновение даже показалась совершенно незнакомой - на листке бумаги она выглядела чужой, более того - чуждой. Когда-то я научился расписываться латинским шрифтом, так было удобнее для моих зарубежных коллег, и привык к этому, но сейчас закорючки подписи совсем не хотели складываться в привычное слово.
        Буквы теснились в ряд, наползая друг на друга, словно муравьи, собравшиеся вокруг сладкой крошки или дохлого жука, готовые вот-вот разбежаться во все стороны с добычей. Наверное, рука привыкла к скорописи и уже не может иначе. Наверное…
        Впрочем, лучше вернуться к главной теме моих исследований. Это важнее скачущих значков. Люди думают, что могут использовать мифических пришельцев для своих нужд. Они пытаются как-то договориться с ними, даже заключить сделку.
        Порочный путь. Мифы используют контактеров, пока те думают, что взяли под контроль чуждую силу. Они меняют людей, иногда сразу и навсегда, иногда - медленно, но так же неотвратимо.
        Об этом должен помнить каждый, кто снова и снова надеется использовать их.
        Но каждый надеется, что именно его-то и пронесет.
        Вера
        Дарья Леднева
        Вдыхать воздух через респиратор. Шум при вдохе, шум при выдохе. Фильтры добротно очищают воздух, даже мерзкого привкуса не остается. Но сквозь маску все равно видишь пары желтого газа, порой вырывающиеся из земли. Иногда под ремнем чешется, тогда хочется до крови расчесать, одной рукой раздираешь, второй останавливаешь, знаешь, что можно инфекцию подхватить. Хочется кататься по земле и кричать. Друзья говорят: «Сходи к психиатру». Да что он может? Построить завод по очистке воздуха? Изгнать Древних?
        Нет, все это едва ли может подавить предательское желание снять распроклятые респиратор и маску, выбросить ко всем шогготам, надышаться отравленного воздуха и почить, харкая кровью и задыхаясь, с выпученными глазами.
        Умываться с респиратором - пытка. Раз в неделю - полчаса бани в специальной очищенной камере, где можно снять дьявольскую метку с лица, побриться, посмотреть в глаза своему исхудалому, затравленному отражению.
        Целовать девушку - невозможно. Сколько раз он мечтал прикоснуться губами к Вере, целовать до потери сознания, вдохнуть запах ее нежной кожи.
        Но - тщетно. Ничего, скоро он избавится от респиратора, уедет из опостылевшего промышленного городка. Вот только уезжать отсюда запрещено, и как грамотно все оформлено! Не прошел медкомиссию - не уехал. А как ее пройдешь, если всю жизнь в аду живешь?
        Завод, на котором работает Артур, - сердце Шабанигура, парящего в небе сгустка земли и щупалец. Завод - любимое детище ученых, они заперлись в особом цехе, целыми днями над чем-то экспериментируют, а трубы выпускают в воздух ядовитые синие клубы. Но большую опасность представляли не эти темно-голубые испарения опытов, а вырывающиеся из пола, из стен струи желтого газа, порождения земли, на которой воздвигли город. И завод точно стоял на медленно бьющемся сердце ужаса, в эпицентре грязно-желтых гейзеров. Каждое утро ученые вылезали из своего секретного цеха и специальными насосами собирали вырвавшийся за ночь газ. Но за годы пропитавшийся ядом воздух от этого не становился чище.
        Артур, несколько раз задержавшись после работы, видел, как из лаборатории выбрасывали в реки мешки с телами. Бесчеловечные эксперименты, видимо, были прихотью кого-то из управляющего состава и не были санкционированы высшей властью, и потому держались в секрете. Артур несколько раз задумывался о том, чтобы донести. Но стоило ему об этом подумать, как нечто невидимое сдавливало грудную клетку, в горле пересыхало, начинала болеть голова. Не иначе кто-то читал его мысли и следил за каждым шагом.
        Артур же работал в другой части завода, где простые смертные собирали двигатели для летательных аппаратов. Работа была нудная, но стиснув зубы с нею можно было справиться. Уж лучше это, чем работать на очистительной станции и каждый день драить обшивки дирижаблей.
        Жил Артур в обычном жилом комплексе на окраине, откуда открывался вид на желтые облака и растворяющиеся в них корабли.
        Каждый день Артур проходил мимо будки охранника, кивая ему. Тот, не отрываясь от газеты, махал ему в ответ рукой. Сторожевые псы, мелкие зубастые твари с черной чешуей, провожали воем. Добряк охранник выловил их в одной из канав и притащил домой, чтобы, повзрослев, они поглощали немереное количество корма и лаяли на всех подряд, заставляя детей плакать, а пожилых женщин вздрагивать.
        Квартирка Артура находилась на самом нижнем этаже подземного комплекса, и спускаться туда приходилось на скрипучем лифте. Вера все говорила, что однажды тросы оборвутся, потому что это вовсе не тросы, а щупальца фюллеров, и когда инородным существам надоест работать, они отпустят кабину. Но Артур лишь отмахивался: ходить пешком десять этажей не хотелось.
        Дома пыльно. У раковины тарелка с засохшей едой и несколько личинок кишит. Нет, померещилось. Всего лишь макароны.
        Раньше Вера все прибирала и готовила ужин. Но Вера исчезла три дня назад, просто испарилась, оставив все свое кружевное белье и рубашки с рюшечками, над которыми всегда тряслась как над ребенком. Артур тем же вечером отправился в полицию. Но там лишь развели руками и поинтересовались, кто такая Вера, ведь никакой Веры в квартире не зарегистрировано.
        - Послушайте, если вы укрываете незарегистрированное лицо, это подсудное дело. Я должен вас задержать, - любезно предупредил молодой лейтенант с торчащими из-под респиратора тоненькими усиками. Ему явно не терпелось вырваться из участка в уютное семейное гнездышко.
        Артуру же не хотелось спать на тюремном матраце, и он признал, что Вера ему приснилась, извинился и пообещал больше не беспокоить.
        После Артур стал грешить на фюллеров. Эти мерзкие щупальца оплели весь первый этаж, а их клубень явно притаился в одной из пустых квартир минус первого этажа. Все об этом знали, но закрывали глаза. Артур все же подошел к сторожу с предложением их срубить и поискать в утробе Веру, но охранник нахмурился.
        - Нечего их тревожить. Они никому не мешают. Маленькие еще, чтобы человека заглотить. И кто такая Вера? Приводить подружек не разрешено, если только она не прописана у вас.
        - Забудьте.
        С тех пор Артур ни с кем о Вере не заговаривал. Если они все так боятся бросить вызов тем странным тварям, что незримо контролируют город, то что толку искать у них поддержки?
        Ночью Артур проснулся в липком поту, напоминавшем слюну и сопли. Артуру показалось, что щупальца пробурили тоннели до нижнего этажа, проели стены и добрались до него. Он буквально ощущал их склизкие прикосновения к животу, слышал, как чмокают присоски, как в зубастом чреве дрожит от нетерпения маленький фиолетовый язычок, что жаждет облизать сладкую человеческую плоть.
        Но, проснувшись, Артур никого не увидел в темноте комнаты без окон. Не доносилось ни звука. Осторожно он спустил ноги на пол: привычная щетина ковра.
        - Артур, - позвал голос с кухни.
        - Вера?
        Он тут же вскочил и поспешил на зов, не найдя тапочек и натыкаясь на предметы.
        «Надо было свет включить», - мелькнула запоздалая мысль, но выключатель остался позади.
        В коридоре Артур споткнулся и, ударившись коленом, растянулся на полу. С минуту он лежал и вслушивался в тишину. С кухни не доносилось ни звука, соседи сверху не шумели, и фюллеры не пытались захватить квартиру. Хотя сколько Артур ни искал, он так и не нашел того, обо что споткнулся, но и на взявшееся из ниоткуда щупальце это было не похоже. Он явно задел что-то твердое.
        «Наверное, мне все почудилось».
        Артур вернулся в холодную постель, но поспать удалось лишь урывками: то и дело казалось, что с кухни зовет Вера.
        «Ее здесь нет. Я один».
        На работу Артур пришел полностью разбитый. Глаза слипались. Временами казалось, что знобит.
        Артур занял свое рабочее место и бессмысленно уставился на детали двигателя.
        - Дурная ночь? - телепатически спросил у Артура Мытырыныт, единственный шоггот на фабрике.
        Поговаривали, что он был сослан в гнилое местечко за какую-то темную историю, но как Артур ни старался выведать подробности, шоггот ничего не рассказал.
        Мытырыныт быстро освоился на фабрике и получил повышение до главного механика, но, несмотря на это, все равно работал в цеху со всеми. Порой Артуру казалось, что шоггот тут скорее, чтобы присматривать за людьми, чем выполнять и перевыполнять план, хотя и работал он продуктивнее остальных.
        - Нет, все нормально, - ответил Артур.
        Мытырыныт задержал на Артуре взгляд множества глаз, и хотя выражения не разобрать, молодой механик почувствовал недоверие. Что ж, он тоже не верил пришельцу.
        Работа не ладилась. Артур все думал о Вере. Они хотели сбежать вместе на одном из дирижаблей, которые останавливаются на ремонт. Конечно, денег на билет нет, к тому же Артур навечно приписан к заводу, пока не отдаст долг государству. Но Вера придумала незаметно прокрасться на дирижабль и спрятаться в каком-нибудь хозяйственном отсеке. Но теперь… Нужный дирижабль остановится тут завтра. Если Вера не найдется, то придется уехать одному. Больно, но не ждать же другого случая?!
        - Артур.
        Мужчина обернулся на голос, но никого не заметил. Рядом молча и напряженно работали шоггот и другие люди. Не похоже, чтобы кто-то из них говорил. Артуру показалось, что в конце цеха мелькнула невнятная тень, но отходить от конвейера в рабочее время было строго-настрого запрещено и пришлось вернуться к сборке двигателя.
        - Артур, - еще раз позвал голос из темноты.
        «Потом. Потом», - успокаивал себя механик.
        В обеденный перерыв наконец-то можно было снять этот проклятый респиратор. Это не приветствовалось, но и есть с таким громоздким рылом ужасно неудобно. Конечно, существовали и современные респираторы с клапаном у рта, который открывается, стоит поднести ложку, но Артур носил старую модель, поэтому приходилось снимать. И в очередной раз вдыхать отравленный воздух. Есть быстро, рывками, ложка в рот, затем приложить респиратор, пока пережевываешь. Надышаться, конечно, успеешь, и в пятницу идешь к заводской докторше за лекарством от головокружений.
        «Ничего, скоро я смогу дышать как обычный человек».
        - Артур, - позвал голос.
        Обернулся: никого. Только стройные ряды макушек рабочих, поглощающих обед.
        - Артур.
        Голос шелестел из коридора со стороны раздевалки.
        Оставив респиратор на столе, Артур пошел на зов. Раздевалка была такой же безлюдной, какой и должна быть в это время: пустые скамейки и отражающиеся друг в друге одинаковые дверцы шкафчиков.
        - Артур, - донеслось из шкафчика.
        Он прошелся по рядам. Остановился почти в конце. Голос шел откуда-то отсюда.
        - Артур.
        Из-за спины.
        Обернулся.
        В блестящей дверце отражались огромные щупальца, темно-фиолетовые, слизь капала с них продолговатыми каплями, и щупальца все тянулись и тянулись к Артуру. Он почувствовал, как пот струится по хребту, как лодыжку обхватывает холодное, как, чмокая, впивается в ногу. Опустить взгляд - никого. Только кто-то дышит в спину.
        Артур отпрянул от шкафчика и, сглотнув, повернулся. Но - никого. Только шкафчик с отражением щупалец теперь за спиной.
        Руки скованы, грудь - сдавило. Воздух!
        Воздуха не хватает!
        Во рту неожиданно привкус крови. И из тьмы вырываются щупальца, ласковые, как безумие, и из невидимого чрева изрыгается кровь, застилая глаза, заливаясь в уши.
        Артура окатывают водой. Кто-то хватает его за руку, резко задирает рукав и колет иглой, давит на шприц. Лекарственная жидкость смешивается с кровью и вместе с ней бежит к мозгу. Артура берут за волосы, поднимают голову, мокрой тряпкой протирают рот от блевоты и надевают респиратор.
        - Спятил, да? - Это Рикки, старый рабочий, всю жизнь посвятил распроклятому заводу, а тот в награду иссушил его и превратил в сморчок.
        - Спасибо.
        - Иди в медпункт. Проверься.
        В медпункт идти не хотелось. В прошлый раз его уложили в исследовательскую капсулу, подключили несколько проводов и мелких щупалец, которые сосканировали его данные; очень неприятное ощущение, будто легонько током бьет. Докторша сказала, что все хорошо за исключением небольшой расшатанности нервной системы, и прописала лекарства. Таблетки Артур, конечно же, не пил: Вера не велела, - а Вера умная и знает, что говорит. Наверняка эти таблетки - споры какого-нибудь древнего существа, жаждущего вселиться в человеческое тело. Вера боялась и ненавидела Древних. Она обвешивала карнизы связками чеснока и полыни, рисовала под ковриками символы и на ночь горячо молилась, шепотом убаюкивая Артура.
        Голова немного кружилась, подташнивало. Волей-неволей Артуру пришлось идти в медпункт и выпрашивать освобождение на неделю. Узнав, что случилось, врач лишь покачала головой.
        - Ты хорошо спишь?
        - Нет.
        - Так я и думала. Мне сказали, что ты вел себя так, будто видел то, чего нет. Это правда?
        Артур пожал плечами.
        - И по ночам тоже кошмары мучают?
        - Не знаю.
        Докторша нахмурилась, но выдала несколько пузырьков с лекарствами.
        - И еще я бы посоветовала тебе записаться на прием к мверзям. Тебе надо зайти к доктору Вюллеку. Синяя улица, дом пять. Он знает, что делать.
        - Я подумаю.
        Сев в трамвай, Артур покатил к своему любимому месту в городе, единственному, которое ему нравилось.
        Площадка дирижаблей располагалась на выступе, построенном из бетона, железа и иноземного материала, и как острый нож выдавалась вперед в сторону севера. Сюда прибывали пассажирские суда, рядом находился ремонтный док и грузовая палуба, куда захаживали длинные воздушные гусеницы, грузили разработанные на заводе детали, там же останавливались на отдых и военные корабли, но редко. Последний военный корабль показывался тут года два назад. Солдаты летели патрулировать границу и в промышленном городке задержались ровно настолько, сколько требуется для замены деталей летательного аппарата.
        Но площадка дирижаблей нравилась Артуру по другой причине: если подойти к оградительной балюстраде и прижаться к сетке, то можно увидеть проплывающие внизу грязно-желтые облака, а в погожие дни и лежащую внизу землю. Обычную землю.
        Снизу к парящему городу тянулась щупальца-трос, отросток ужасного монстра, притаившегося глубоко в земле. А город был бородавкой на щупальце. Артур с ужасом ждал того дня, когда чудовищу надоест питать город и он его уничтожит. Кошмары не бывают милыми и добрыми самаритянами, которые заботятся о беженцах.
        - Ну конечно! - вдруг осенило Артура. - Одно из этих чудовищ и забрало Веру.
        Но как ее спасти? Как проникнуть в сознание зла и узнать, где оно держит принцессу?
        Во всем городишке был лишь один человек, который не чурался неизвестного, не боялся заглядывать бездне в глаза. Звали этого человека Влад. Человек с горящими глазами, называющий себя пророком, единственной ниточкой между земным и непознанным.
        Дом Влада находился недалеко от центральной площади, как раз под носом у главы городской управы. Но тот был либо слеп и не замечал странных увлечений соседа, либо же сам пособничал кошмарам.
        Артур постучал в дверь и стал ждать.
        Влад или его предки, наверное, были важным птицами, потому что обитал жрец не в маленьком чуланчике, как Артур, а в полноценном доме с кирпичными стенами, водостоком, покатой крышей, флюгером и грубыми чугунными решетками на окошках подвала, откуда, разинув пасть, смотрит нечто склизкое, похожее на огромный комок мокрой шерсти.
        Тысяча глаз вперилась в Артура: большие черные зрачки, глазки, увязающие в слизи, обвитая болотной тиной лапа, которая тянется и тянется…
        - Кто там?
        От пронзительно-скрипучего голоса Артур вздрогнул.
        - Меня зовут Артур, я работаю на заводе. Мы с вами не знакомы, но я бы хотел посоветоваться.
        - О чем это?
        - Это касается той области, в которой вы эксперт.
        Артур взглянул вниз, но из подвала уже ничто не высовывалось.
        - Подожди.
        Шестеренки на двери завертелись, заскрежетал замок, и дверь открылась.
        - Заходи.
        В берлоге Влада царил полумрак, у плинтусов - полусгоревшие свечи, закапавшие воском весь пол. У потолка точно паутина. Капля слизи упала Артуру на нос, и он решил больше не смотреть наверх, опасаясь встретить живое, дышащее порождение тьмы.
        - Идем.
        Влад проводил гостя в гостиную. Тут было чуть светлее, и Артур рассмотрел хозяина дома: тронутые сединой всклоченные волосы, безумные ярко-синие глаза, точно ненастоящие, и шрам от операции под подбородком. Артур слышал, что иногда рождаются дети, люди, с щупальцами под подбородком, но простое волшебство хирурга способно все исправить. Артуру еще не доводилось видеть таких существ.
        - Что тебе, Артур с завода?
        - Эти существа забрали мою невесту, Веру.
        - Почему ты думаешь, что именно они? - нахмурился Влад.
        - Больше некому.
        - Нельзя так просто обвинять Древних. Они не требуют кровавых жертв, хотя иногда безумцы и сжигают во имя них ягнят и режут коз.
        Артура передернуло.
        - Но я вижу, что ты отчаянно нуждаешься в помощи. Поэтому помогу. Сегодня вечером в десять приходи ко мне. Я отведу тебя к тому, кто ответит на твои вопросы.
        Чтобы скоротать время, Артур решил пообедать в кафе.
        Раньше по воскресеньям он ходил сюда с Верой. Они устраивались на веранде и болтали о том, как однажды уедут отсюда. В кафе подавали чудесные витаминные коктейли, и к каждому заказу предлагался временный респиратор для приема пищи. И меняя свои старые респираторы на другие, они наслаждались несколькими мгновениями, когда могли взглянуть на настоящие лица друг друга. А после Артур снова воображал улыбку Веры под маской.
        А теперь он один. И только холодок, пробегающий по спине, составляет компанию. И шелест голоса, зовущего:
        - Артур.
        Он оборачивается. Но за спиной лишь другие посетители мирно сидят и поглощают пищу. Поглощают, засасывая клапанами на лицах, хоботками, как у мух, шевелят от удовольствия отростками-щупальцами.
        Нет. Всего лишь люди. Всего лишь люди наслаждаются жидкой едой через приемники пищи.
        - Вам помочь? Что-то не так? - навис над Артуром официант.
        - Нет, все в порядке.
        Артур расплатился и поспешил уйти.
        До назначенного часа еще оставалось время.
        Артура привлекли чавкающие звуки из переулка. Там играли дети, грязные, худые, в респираторах. Один из них взобрался на пустой ящик и оттуда вещал, коверкая до ужаса свой милый детский голосок:
        - Я буду ужасом, я буду кошмаром, сосредоточением хаоса, бесформенным и всепоглощающим. Я настолько страшен, что мое имя никто не осмеливается произносить. Пип, ты будешь шогготом, а ты - жрецом. Вы должны мне поклоняться и выполнять мои приказы.
        «Как они отвратительно наивны».
        Артур заспешил прочь, но до него еще долго доносился их смех и завывания.
        В условленное время отчаянный механик вернулся к Владу.
        Они вышли через черный ход и двинулись по заброшенной улочке между домами и зарешеченной канавой, в которую сливались ежедневные отходы. Местные жители часто подавали прошения, чтобы канаву прокапали глубже и заковали в трубу, но городская управа отказывала: не положено, внизу уже проходят засекреченные тоннели для нужд ученых.
        Канава сворачивала и петляла, и наконец вывела путников к заброшенным складам, невысокими холмами сереющим на фоне летнего заката.
        - Почти пришли. - Влад толкнул металлическую дверь.
        От резкого сладкого запаха у Артура закружилась голова, и, чтобы удержаться, он схватился за дверной косяк. Свыкнувшись с вонью, увидел слизь, покрывавшую стены и пол, а в противоположном конце ангара клубился сизый дым.
        И запах, приторный, сладкий. Вдохнешь чуть больше - вывернет наизнанку.
        - Что это за место?
        - Тут я поклоняюсь Шаб-Ниггурат, великой Темной Матери. Она отзывчива. Она скажет, где Вера. Иди вперед и слушай, а я буду молиться.
        - В эту мерзость?
        - Это связующее звено между нами и Древними. Постарайся относиться к ним с уважением. Они намного умнее и могущественнее нас. Иди вперед или уходи совсем. Древние не терпят полумер.
        Борясь с отвращением, комком застрявшим в горле, Артур шагнул в слизь и утонул по колено. Слизь шевелилась. И она была не вязкой жижей, а сплетением тысяч тонких щупалец, а в центре Артур разглядел огромный рот, утробу с пухлыми губами, которые открывались и закрывались, готовые поглотить, пожрать все, что окажется близко.
        Влад монотонным голосом читал непонятные слова, из которых Артур разобрал лишь «Шаб-Ниггурат». И тогда он вспомнил рассказы Веры. Она говорила о сумасшедших, которые приносят кровавые жертвы Древним в надежде, что те наградят их знанием и бессмертием. Вера выключала свет, зажигала огарок, забиралась к Артуру на кровать и вкрадчивым голосом шептала: «Они приходят, когда их совсем не ждешь. Они приходят, чтобы уничтожить тебя, чтобы забрать твой разум, твое дыхание, твое сердце. И ты чувствуешь, как их невидимые щупальца ласкают твои ступни, щекочут бока. Ты ищешь их, но они - невидимки, их невозможно разглядеть. Но они всегда рядом, всегда рыщут по твою душу…»
        И бледный огонек освещал исхудалое лицо Веры за респиратором, лицо, похожее на лик чудовища во тьме.
        Артур попытался бежать, но слизь не отпускала, засасывала, щипала, облизывала сотней языков. Губы чрева смыкались и размыкались, чавкали как голодные собаки. А Влад все быстрее и быстрее выкрикивал молитву, и глаза его горели черным огнем, и смола сочилась из них.
        Артур дернулся, упал. Щупальца тут же оплели руки. Они были как болото: чем больше трепыхаешься, тем сильнее увязаешь.
        «Расслабься. Позволь забрать себя», - шептал ласковый голос.
        - Влад, пожалуйста! Вытащи меня отсюда!
        Одна из щупалец схватила Артура за горло и стала давить как давят спелый виноград. Артур хотел схватиться за щупальцу, разорвать склизкую плоть, но терял сознание и немеющие пальцы хватали лишь воздух.
        Голова закружилась, подкатила тошнота.
        - Пришли, - из тумана донесся голос Влада.
        Голова еще кружилась, но темнота перед глазами расступилась.
        Они стояли недалеко от обрыва, где зловонная канава водопадом обрушивалась вниз. Чуть поодаль находились заброшенные эллинги с возвышающимися над ними арками. Раньше к этим аркам крепили дирижабли для ремонта днища, но с тех пор, как появилась новая, более современная площадка, о старых эллингах забыли и они обросли темно-фиолетовыми лозами с набухшими ягодами.
        - Идем. Мой товарищ уже, наверное, ждет нас.
        «Щупальца. Слизь», - вспомнил Артур.
        Влад шел впереди, а Артур, чуть отстав, поднял булыжник, облепленный улитками, и со всей силой ударил жреца по голове. Тот пошатнулся и без сознания шмякнулся оземь.
        - Я не позволю скормить себя этой богомерзкой твари.
        Артур побежал. И не видел, как ворота эллинга приоткрылись и оттуда выползло продолговатое существо с десятком щупалец. Оно остановилось у тела Влада, пощупало его, а затем разинуло неожиданно большую пасть и поглотило теплое тело.
        Утром Артур был как на иголках. Сегодня прилетает долгожданный дирижабль, который унесет его к свободе. Без Веры, ну и пусть. Только бы убраться из этого распроклятого городка.
        Артур собрал свои скудные пожитки и отправился на станцию дирижаблей.
        По громкоговорителю передавали новости: заявлено о пропаже трех человек, среди которых оказался и Влад.
        Артур заерзал: вдруг выйдут на него, и он не сможет уехать? Ну, где же ты, дирижабль?
        - Артур, - позвал голос.
        «Нет, только не сейчас».
        - Артур, вот ты где!
        Он поднял взгляд. Вера. Короткие светлые, почти белые, волосы, прозрачная кожа.
        - Слава богу, ты пришла. Я уж боялся, что придется без тебя улететь.
        - Куда улететь?
        - Ты забыла? Мы же сегодня улетаем на дирижабле. Подожди-ка. Где твой респиратор? Ты с ума сошла без него ходить?
        В ответ Вера лишь улыбнулась и побежала прочь, босыми ногами отталкиваясь от брусчатки и перелетая через лужи. Закинув рюкзак на спину, Артур помчался за ней, врываясь в лабиринт грязных улиц, стен, облюбованных щупальцами.
        Они выбежали на свалку, куда городские власти велели сваливать отслужившие свое механизмы. Вера мелькнула у искореженного мотоцикла и скрылась из виду. Артур полез за ней, оступился и упал. Острая арматура прорезала кожаную куртку и впилась и предплечье.
        - Черт! Вера, подожди!
        Но Веры уже не было, она испарилась туманом. И казалось, все это было сном.
        Артур поднялся, осмотрел рану: несерьезная, просто кожа содрана.
        Вернувшись в лабиринт улиц, механик понял, что не помнит, по какой дороге попал сюда. По тому переулку, над которым щупальца образовали арку? Или, может. по улице, посреди которой лежит скелет огромной крысы?
        Артур повернул налево. Шорох. Стоп. Сжать кулаки. Сердце бьется. Шорох. Нет, не щупальца, просто очередная крыса. Дышать. Холодный ветер ласкал. Влажный язык облизнул руку. Взгляд вниз - нет, показалось, просто пылинка упала.
        - Артур, - позвал голос.
        Рука потянулась к ножу у пояса, но голос вдруг показался знакомым.
        - Артур! - невидимка тронул Артура.
        - Ты что, это же я! - Шоггот Мытырыныт. Его, должно быть, удивил полубезумный взгляд.
        - А, привет.
        - Слушай, я понимаю, что у тебя больничный. Но тебя срочно просят зайти к начальнику фабрики.
        «Только этого не хватало! Но я не должен вызывать подозрений».
        - Идем. Я провожу.
        Но заводе никого не было, хотя обычно работа кипела в несколько смен и без выходных. Станки, конвейеры и не убранные в ящики детали покрывал тонкий слой пыли, на котором можно было разглядеть когтистые следы неизвестного существа. И царящая тишина пробивала до дрожи.
        Шоггот не свернул в кабинет начальника, а потащил Артура в сторону секретного цеха. Пленник хотел увернуться, но щупальца шоггота трансформировались в тиски и крепко сжали Артура. Другая щупальца набрала комбинацию цифр на вход, дверь отодвинулась, и Мытырыныт впихнул Артура в секретный цех.
        Яркий свет ударил в глаза. Артур зажмурился. Щелкнул выключатель, свет чуть померк.
        Впереди тянулись хирургические столы, котлы для плавки металла и высокие колбы, где в мутном растворе зависли человекоподобные существа. Ужас, который они испытали в последние часы сознания, исказил их лица до звериных гримас. И черные наросты, похожие на мохнатые лапки сороконожки, обхватывали их головы. Тела изрезаны шрамами.
        Существа представляли мешанину человеческих частей, щупалец, присосок, слизи и металлических пластин и конечностей. Ужасные попытки больного рассудка создать совершенное чудовище.
        «Это они забрали Веру», - понял Артур.
        Бежать. Бежать. Бежать. Но тюремщик держал крепко.
        Наконец подошел начальник завода, похожий на куски расползающегося в стороны мяса.
        - Что вы сделали с Верой? - прохрипел Артур.
        - С какой верой? Мы верим только в науку, в прогресс, в великий эксперимент, ради которого тебя и пригласили.
        - Я не хочу!
        - Тебе придется. Помоги нам, и мы поможем тебе.
        Из углов ползли тени, длинные руки, тонкие тела - страшные твари с провалами вместо ртов, через которые высосут сознание. Тянулись черные руки.
        Ноги подкашивались. Туман. Туман.
        - Нет!
        Артур оттолкнул черную тварь, ускользнул от шоггота и, почти не разбирая дороги, ринулся прочь.
        «Быстрее. Быстрее. Ради Веры».
        Пациент оттолкнул мверзь, и та упала на тумбочку с медикаментами, перевернулась и сползла на пол. Заводская докторша беззвучно ахнула. Доктор Вюллек выругался.
        - Ну что за буйный! Что вы стоите? - двум растерявшимся полицейским. - Его надо поймать, пока он не навредил себе.
        Мверзь очухалась и, чуть прихрамывая, потащилась за полицейскими.
        - С ним ведь все будет хорошо? - спросила докторша.
        Вюллек пожал плечами.
        - Сложно сказать. Признаться, я не каждый день с такими психозами сталкиваюсь. Идемте.
        Артур посмотрел на часы: дирижабль, направляющийся в столицу, уже должен был приземлиться. Надо торопиться.
        Артур давно договорился с одним знакомым со станции, и тот оставил свою запасную форму, чтобы Артур незамеченным пробрался на дирижабль. Конечно, товарищ сначала не соглашался, протестовал, даже пробовал кричать, но Вера его уговорила. Нашептала милым голосом, ласково поглаживая руку, и тот согласился отдать форму.
        В доках каждый занимался делом. Кто-то ждал окончания смены. Кто-то проверял состояние прибывших кораблей. И переодетый Артур совершенно не привлекал внимания. Под видом сотрудника он поднялся на вожделенный дирижабль и спрятался в багажном отсеке.
        «Я не сделал ничего плохого. Никто не будет меня искать. Я просто уеду. Исчезну из их жизни».
        Артур снял рюкзак и пристроился на жестком чемодане. В отсеке было немного душно, но беглец надеялся, что, как только корабль тронется, станет легче.
        «Ты должен вернуться за Верой».
        - Уже поздно.
        В углу за чемоданами и тюками шевельнулось что-то темное.
        «Разве ты можешь бросить меня в этом отвратительном городе на клочке гниющей щупальцы? Неужели ты хочешь, чтобы я задохнулась от вони?» - ласково шептала Вера. Артур уловил аромат ее духов. Вдохнул глубже, каждой клеточкой легких вдыхал ее сладкий запах.
        Откинулся на спину и тут же почувствовал, что дирижабль тронулся.
        «Как ты мог бросить меня? На растерзание этим коварным тварям и предателям?»
        «Я не хотел. Не хотел».
        - Прости, - без слез выдавил Артур. - Но я не мог найти тебя.
        По потолку ползло паукообразное создание, вертело головой с сотней глаз, впивалось в Артура, пронзало взглядом насквозь. И глаза красные кровью, глаза слишком человеческие.
        «Ты бросил меня, трус».
        Артур скатился с чемодана и на коленях попятился в угол, собирая ошметки паутины и пыль, отбивая пальцами дрожь по холодному полу. А в углу длинные тонкие пальцы обхватили за плечи.
        «Не бойся», - снова голос Веры. И паук смотрел ее прекрасными голубыми глазами за респиратором.
        - Нет!
        Артур рванулся, но тварь за спиной не отпускала, только плечи оцарапала. Сразу защипало, и от боли пленник зажмурился.
        Все черное-пречерное, сотни щупалец лезут в уши, щекочут, кусают, обжигают. Хотят разорвать грудную клетку и вытащить едва бьющееся сердце. Это они сделали с Верой? Так ее пытали, прежде чем навсегда уволочь во тьму ночных кошмаров, оставив ее опустошенное тело у порога?
        - Нет! - со слезами отчаяния.
        Сильнее, сильнее трепыхается бабочка. Тварь за спиной получает несколько ударов. Артур бросается прочь, в гущу щупалец, туда, где на стене в ореоле света виднеется заветный рычаг. Одно движение - откроется люк к облакам и синему небу, где кошмары не достанут.
        Последний поцелуй щупалец, последний черный лик, призрачная тень, протягивающая тонкие руки.
        И летя камнем вниз, Артур на секунду ощутил радость свободы, пока над небом не сомкнулась арка из щупалец. И у каждой щупальцы была сотня глаз и сотня ртов. И капавшая с зубов зеленая смола, падая на кожу Артура, обжигала. И крик несчастного до смерти оглушал тех, кто остался наверху.
        Пальцы ночного призрака сомкнулись, но пациент ускользнул в последний момент. И мверзи оставалось лишь бессильно прыгать вокруг люка и смотреть на удаляющуюся точку, пока не спустился доктор Вюллек и не закрыл люк.
        - Увы, все оказалось бесполезным, - вздохнул ученый.
        Следом за ним спустились полицейские и осторожно - заводская докторша. У нее безумно колотилось сердце, а в ушах стоял полный боли крик.
        - Неужели все?
        Вюллек заботливо похлопал ее по плечу.
        - Вы не могли сделать для него большего.

* * *
        Человек остается собой в любой ситуации. Лучше всего мы умеем приспосабливаться к обстоятельствам, и странно было бы, если бы через столько лет после Пришествия люди не смирились с присутствием Мифов.
        Не привыкли, нет. Просто притерлись, притерпелись. Приняли как данность, что правила игры и условия жизни необратимо изменились. Кое-кто даже пытается с ними торговать, и, несмотря на чудовищные последствия, раз за разом находятся желающие повторить.
        Раньше заведомо проигрышные сделки сравнивали с дьявольскими. Увы, хозяин ада - порождение человеческой фантазии, и все его козни не выходят за пределы наших представлений. Мы наделили его коварством, но это коварство людей, простое и понятное.
        С Мифами все иначе. Никакой, даже самый изворотливый и прожженный делец, не в состоянии просчитать последствия. Выгодное завершение дела и солидная прибыль еще не конец истории. Логику пришлых существ - если она вообще есть в привычном для нас смысле - нам не дано предугадать. И самая удачная сделка через годы может обернуться ужасающим поражением и вечными страданиями.
        Но чаще бывает так, что скрытые пункты договора проявляются сразу. Что бы ни имел в виду человек, решивший заработать на Мифах, ему это обойдется куда дороже, чем банальная потеря времени, денег и даже - жизни.
        Голос Азатота
        Ирина Черкашина
        «Мозги» они спрятали в углубление под водительским местом. Контейнер, мигающий желтым сигналом на крышке, лег в тайник как влитой. Леха по прозвищу Механоид скрупулезно проверил пси-сканером кабину - тихо, как на кладбище. Если полиция не решит разобрать дизель по винтику, то никогда ничего не найдет.
        - Ну что, закончили? - спросил Франкенштейн, возбужденно подпрыгивая на месте. Ему можно было радоваться: свою часть работы Франки честно выполнил. Теперь дело за Тошкой и Механоидом. От беззаботного вида приятеля Леха только злился: поджилки ощутимо тряслись при мысли о том, что и кому они повезут. Хотя, если подумать, у Франки поджилки тряслись не меньше, когда он тащил со своего спецзавода «мозги». За такое полагается расстрел - только не на месте, а после основательного выворачивания наизнанку психики.
        - Закончили, - буркнул Механоид, спрыгивая на бетонный пол из высокой кабины дизеля.
        Гараж был его, а дизель они взяли в кредит на паях с Тошкой. «Когда эта авантюра с «мозгами» закончится, - поклялся себе Механоид, - завяжу с контрабандой навсегда. Отдам долги, возьму за дизель с Тошки чисто символическую плату, а на деньги, вырученные за «мозги», открою в гараже мастерскую. И буду жить спокойно, как все люди живут».
        Ну и не только люди.
        Пыльная лампа под потолком мигнула раз, другой… Напряжение в сети скачет - небось опять на подстанции роботы чудят. Держат их там, покуда все мозги не проржавеют, все средства экономят… Леха обвел тоскливым взглядом гараж. В огромном помещении царил полумрак. Тени по углам, казалось, шевелились - надо будет проверить, как бы фюллер не завелся. Лампа в проволочной оплетке освещала тусклым желтым светом темную громаду дизеля. Кузов и кабина сверху блестели ярко-синей эмалью, а снизу были заляпаны бурой дорожной грязью. Мыть дизель приятели специально не стали - грязная машина привлечет меньше внимания. Здоровенная выхлопная труба торчала над кабиной как сигнальная вышка.
        Франки подскакивал рядом с громадным колесом - растрепанный, тощий, в нелепом спортивном костюме. На самом деле приятеля звали Пашкой, но прозвище прилипло к нему еще классе в пятом - с того самого урока по мифоистории, когда училка объясняла, что на самом деле Франкенштейн не монстр, а его создатель. Пашка тогда уже славился среди мальчишек тягой к некроконструированию. Не перечесть, скольких воробьев он отправил на тот свет, а потом оживил, встроив нехитрые магические механизмы. Где он их добывал - одному Ктулху известно. Поговаривали, что его дядя работает в секретной лаборатории маготехники и оттуда приносит любимому племяннику игрушки. Ничего, в общем, удивительного - здесь, в Уральской автономии, что ни город, то спецзавод или секретная лаборатория.
        Ничего удивительного не было и в том, что через три года после школы Франки уже вовсю клепал пси-процессоры для военных в чистенькой закрытой лаборатории, в то время как его бывшие одноклассники вкушали тяжкий хлеб дальнобойщиков.
        Из-под дизеля выполз чумазый Тошка. Вытянул за собой ободранный пластиковый ящик с инструментами, которыми проверял тормоза и сцепление.
        - Порядок, - объявил он, попытавшись вытереть пот со лба. Только грязь размазал. - Мех, заводи Железяку, а то уже времени много. Выехать не успеем.
        - Ты хоть умойся, - буркнул Леха. Снова окинул взглядом гараж - будто в последний раз. Ладно, как там говорится? «Кто не рискует, того не любят боги»?..
        Тошка покорно умылся из пластиковой бутылки, проливая воду прямо на пол. «Вернусь - выставлю его отсюда в два дня, - подумал Леха. - Вместе с дизелем». Ему было жалко дизеля, страшно ехать, но больше всего хотелось денег.
        Очень хотелось денег.
        Наверно, остальным так же сильно хочется денег - иначе с чего бы идти на смертельный риск, продавая чужакам краденые «мозги»? Ну с Тошкой все понятно - он спит и видит себя единоличным владельцем дизеля. А вот Франки на кой черт рисковать? Ему в лаборатории неплохо платят…
        Додумать Механоид не успел - партнер по бизнесу, слегка размазав по лицу воду с грязью, повернулся к нему:
        - Ну что? Едем, нет?
        - Ну чисто Ползучий Ужас, - вздохнул Леха.
        Было у Тошки такое прозвище, тоже со школьных времен. Давно оно было, правда, не столько за полное презрение к правилам гигиены, сколько за имя. Родители нарекли сыночка Нъярлатотепом, прямо так в метрике и записали. Папаша его был из новых жрецов, так что его никто толком и не видывал, а мамаша, насколько знал Леха, регулярно проводила время в психиатрической лечебнице. Послали же боги приятеля, шоггот ему в печенку…
        Тошка только ухмыльнулся, услышав про Ползучий Ужас. Франки в последний раз подпрыгнул, пнул колесо, скривился - и присоединился к Тошке:
        - Ребята, вы опоздаете. Пора двигать. Заказчик вас долго ждать не станет.
        «Тебя не спросили», - мысленно окрысился Механоид, но все же вернулся к дизелю, залез на подножку и с усилием задвинул на место Железяку. Робот-водитель надежно закрыл тайник с «мозгами» - и не скажешь, что под ним что-то есть. Так уж повелось между партнерами: Леха обслуживал робота и вел все документы на грузы, а Тошка следил за исправностью дизеля. За чистотой, правда, следить приходилось больше Лехе…
        Железяку отключили специально, чтобы в регистраторе не оказалось записей о том, куда прятали «мозги». Робот обладал скверным характером - мог исподтишка включить регистратор, из одной только вредности. Ему же не понять, какие последствия придется расхлебывать хозяевам, выплыви все наружу. Леха и сам не знал, почему робот получился у него такой вредный. Не иначе от того, что Леха собрал его из деталей, найденных на помойке. Хорошее-то не выкинут… Железяка был не просто роботом, а частью самого дизеля. Он был жестко встроен на водительское место и обречен вечно сидеть за рычагами управления. Робота это не напрягало - зато все остальное раздражало неимоверно. Сколько Леха ни пытался найти дыру в операционке, через которую в Железяку проникал брюзгливый дух, - так и не нашел. Проще было подобрать на помойке другой процессор.
        Пока Железяка загружался и тестировал системы дизеля, приятели прощались. Прощание вышло нервное.
        - Ну… будьте там осторожны, - бормотал Франкенштейн, попеременно хватая за руки Леху и Тошку. - Главное, не разговаривайте слишком. Отдали - и назад. Эти… чужие… с ними чем меньше контактируешь, тем лучше. А заплатить они заплатят. Железно.
        - Смотри, ты договаривался, - буркнул Тошка, засовывая в карман комбинезона отвертку с микронасадками. - Если что пойдет не так - отвечать будешь ты.
        - Да все нормально будет, - испугался Франки. - Я знаю, точно! Да, и вот еще что…
        Он извлек из висящей на боку сумки сверток, развернул - и глазам приятелей предстали два гибких полупрозрачных кольца диаметром сантиметров двадцать. Внутри колец мутно проглядывала тонкая сеть, напоминающая сеть кровеносных сосудов, только белесых. На каждом была закреплена черная коробочка с крошечными кнопками и сигнальной лампочкой. Сейчас сигналы светились мертвенно-синим.
        - Новейшая псионная защита, - гордо сказал Франки. - Из отдела упер - все равно пока документация на утверждении, их вряд ли кто хватится. А вам пригодятся.
        - Зачем? - подозрительно спросил Леха.
        - А ты забыл, что везешь? - изумился бывший одноклассник.
        Механоид, конечно, не забыл. Вся эта операция по продаже «мозгов» стала возможной только потому, что «мозги» - они же новейший революционный пси-процессор «Грот» - оказались неисправными. Причем настолько, что партия работающих процессоров чуть не стоила жизни половине спецзавода. Все неудачные «мозги» пришлось уничтожать спешно и под серьезной псионной защитой; уцелел только один экземпляр - тот, который сейчас дремал под водительским местом дизеля. Умница Франкенштейн нашел способ погрузить бунтующий процессор в анабиоз.
        А также нашел на него покупателя.
        - Ты же говорил, «мозги» сейчас спят, - напомнил Леха.
        - Спят, спят. Только защита лишней не бывает.
        - Ладно, давай. - Механоид забрал у приятеля защитные обручи, отдал один Тошке, второй надел себе на голову. Франки что-то нажал на коробочках - и сигнальный огонек загорелся зеленым.
        - Готово!
        - Мы поедем или будем дальше нежно прощаться? - Пробудившийся окончательно Железяка нарочно врубил динамик на полную громкость.
        Приятели синхронно подпрыгнули.
        Дизель вздрогнул и завелся, выпустив под потолок облако черного вонючего дыма.
        - Железяка, я тебя в переплавку сдам! - рявкнул Леха. - Мы же оглохнем и задохнемся!
        - Не успеете, если сейчас сядете в кабину.
        - Ну, боги вам в помощь. - Франки быстро обнял приятелей. - Связь через Шум, как договорились. Буду ждать.
        - Хаос с нами, - пробормотал Тошка.
        Механоид подозревал, что его партнер был втайне посвящен богу, имя которого носил. Может, по этой причине у него такая ненависть к чистоте?..
        Напарники забрались в кабину. С высоты Франки казался еще меньше и нелепее, чем был на самом деле, и Леху на миг обожгло страхом: «Куда мы едем, что делаем, против кого играем?» Но в следующий миг ворота гаража разъехались в стороны, открывая черный прямоугольник осенней ночи, и дизель величественно выплыл наружу, покинув безопасный полумрак гаража. Леха тихонько, чтоб никто не услышал, пробормотал: «Господи помилуй». Так его учила бабушка, сохранявшая до смерти прежнюю христианскую веру. Леха не очень-то верил: вконце концов, старые божества можно было увидеть только на картинках, а новые - вот они, во всей своей ужасающей реальности, - однако ничья защита, как верно заметил друг Франки, лишней не бывает.
        Железяка равнодушно орудовал рычагами управления. Лицо ему заменяла старая панель от радиоприемника с мелкой сеткой динамика вместо рта. Над динамиком Леха приделал два объектива от кинокамер, которые заменяли Железяке глаза, а носом служила круглая ручка частотной настройки. Не красавец, конечно, но ведь не для выставки сделан, для работы! Руки, собранные из случайных деталей, свою функцию честно выполняли - правда, правая имела вместо локтя шарнир, а левая - телескопическую конструкцию. Процессор и шумопередатчик вообще сшиты, что называется, на живую нитку из всякого хлама.
        - Маршрут? - своим обычным скрипучим голосом осведомился робот.
        - В навигатор загляни, там все.
        Через секунду дизель резко затормозил - так, что застонали тормозные колодки, и юзом съехал на обочину, едва не опрокинувшись. Леха едва не расшиб нос о торпедо, а Тошка как следует приложился виском о правую стойку. Пощупал коробочку на обруче пси-защиты - вроде целая…
        - Маршрут некорректный, - спокойно заявил Железяка. - Частично проложен по закрытой трассе. Я там ехать не могу.
        - Поедешь, кастрюля ржавая! - рассвирепел Механоид. - Как девочка в первый раз - «не могу»! Я тебе для чего навигатор взламывал, ограничения снимал?
        И вдруг он испугался - как бы робот своими выходками не сотряс припрятанные «мозги». Вдруг заказчик решит, что ему подсунули побитый товар? Тогда он высосет их личные мозги прежде, чем они успеют «мама» сказать.
        - Берете ответственность за маршрут на себя? - осведомился Железяка. Вообще-то он был прав - ответственность за проложенный маршрут частично лежала на нем.
        - Берем, берем… А еще раз тормознешь - лично выкину тебя обратно на помойку!
        - А я помогу, - заверил Тошка, потирая висок.
        - Записано, - бесстрастно откликнулся робот.
        Дизель завелся и спокойно тронулся с места, словно и не было только что экстренного торможения. Леха перевел дух. Этот говорящий самовар всерьез действовал ему на нервы. «Продам его вместе с дизелем, - мстительно подумал Механоид, - и пусть партнер принесет его в жертву Нъярлатотепу. Тошка - он не из тех, кто склонен к долгим дискуссиям…»
        Ночной Заводоуральск проплывал перед ними россыпью разноцветных огней в черной бездне глухой ночи. Вот остался позади сияющий остров завода номер пятнадцать - громадного комбината, где собирали знаменитые русские шагающие танки. Вдалеке переливался голубым неоновым светом НПО «Атлач» - производитель уникальных сплавов и материалов. Самую лучшую обшивку для дирижаблей делали именно здесь. Справа тянулась темная промзона Уральского завода особой электроники. Где-то в этой темноте, незаметный отсюда, стоит корпус второго спецзавода - места, где родились «мозги». Франки говорил, что «спецзавод» - слишком сильное название, на самом деле это всего лишь разросшееся конструкторское бюро, занимавшееся пси-оружием.
        Деятельность которого очень и очень интересовала всех, от иностранных разведок до резидентов чужих и даже богов.
        Железяка заложил крутой вираж, выруливая по дорожной развязке за пределы города. В последний раз мелькнули перед глазами огни заводов, спальных районов, причальные мачты аэровокзала с призрачно мерцающими возле них рыбками дирижаблей - и перед дизелем открылась скоростная трасса, широкая, темная, полупустая по ночному времени.
        - Поворот на закрытую дорогу примерно через два часа, - сообщил Железяка. - Можете пока отдохнуть, несчастные органические создания.
        - Сейчас динамик отключу, - вяло пообещал Леха. После того как дизель выехал на трассу, его все больше снедала тревога. Впереди лежала неизвестность - словно тьма, в которой водились чудовища.
        - Слышь, Тошка, а ты чужаков когда-нибудь видел? - спросил он спустя некоторое время.
        - Видел, - спокойно откликнулся напарник. Он откинул спинку сиденья назад - видимо, воспринял всерьез пожелание Железяки отдохнуть.
        - Ну и как они?
        Посвященный Ползучему Хаосу неопределенно пожал плечами:
        - Как?.. Да никак. Как на картинках. Противные на вид, но ничего страшного. Мы, наверно, на их взгляд, тоже не красавцы.
        - Ничего страшного… - задумчиво повторил Леха. У него при мысли о пришельцах кишки начинали сворачиваться в узел. Пришла пора признаться себе: он до жути боялся чужаков. Трясся, как первоклассник, которого заперли на ночь в школьном туалете. И деваться было некуда.
        - Правда-правда, - с улыбкой заверил его Тошка, и Механоид запоздало пожалел, что слишком мало разговаривал с партнером. Тошка был молчалив, а его бытовое разгильдяйство раздражало Леху и никак не способствовало возникновению душевной близости.
        Да и возможна ли душевная близость с человеком, у которого в метрике записано имя Нъярлатотеп?
        - Железяка, отправь Франки сообщение, что мы из города выехали, - велел Леха.
        Железяка, к удивлению Лехи, не ответил, однако на приборной панели загорелся красный сигнал связи - робот вышел в Шум. Леха подозревал, что только там, в информационном пространстве Шума, который роботы считали проявлением великого божества Азатота, Железяка мог быть самим собой. Вряд ли там он ворчал, попрекая всех вокруг невниманием и черствостью.
        - А я всего один раз видел чужаков, - сказал Леха, стараясь не смотреть на напарника. - Ми-го видел. В детстве. Мы с челябинских озер ехали на машине, а они мигрировали на новую шахту. Пешком, это были нелетающие ми-го. Трасса была у них на пути. Они просто прошли по машинам, и что потом осталось от этих машин… Прямо перед нами…
        Он усилием воли отогнал от себя воспоминания. Все это было давным-давно, десять лет назад, однако нисколько не поблекло в памяти. Покореженный металл автомобилей и лужи крови, странный туман, сопровождавший прохождение чужаков, крики и плач, нечеловеческие фигуры ми-го, странные и от того еще более жуткие, - все это отпечаталось, кажется, прямо на сетчатке.
        Отец тогда сказал: «Не смотри, ляг на пол», - но одиннадцатилетний Леха все равно смотрел.
        - Ну… - протянул Тошка, - ты относись к чужакам как к стихийному бедствию. Я вот и ми-го видел, и Старцев - и ничего. Тебя же не пугает наводнение или снегопад? А от них тоже, между прочим, жертвы бывают. Так и тут.
        - Попробую, - сказал Леха, но желаемого облегчения не почувствовал. Ему все равно было очень страшно. Он отвернулся и стал смотреть в черноту за окном.
        Как всегда в ночном рейсе, время словно остановилось. Редко мелькали во тьме освещенные мертвенным светом заправочным станции, пустынные кемпинги, указатели. Дизель несся сквозь ночь как огромный зверь, двигатель радостно ревел, дальний свет выхватывал из тьмы деревья на опушках, черно-белые ленты отбойников, красные глазки катафотов, синхронно зажигавшиеся в свете фар… Скорость успокаивала, скорость говорила, что тревога не имеет смысла. Смысл сейчас имела только дорога.
        Иногда Леха думал о том, как он будет жить без этого пьянящего чувства дороги, когда осядет на одном месте. Наверно, все это будет сниться ему - полет по ночной трассе, без забот, без цели, без конца… А уж если тоска по ночным рейсам доконает - можно будет снова купить дизель и колесить по всей Уральской автономии, а то и по всему Союзу. Или до Европы добраться…
        Он сам не заметил, как плавно погрузился в сон. Во сне тоже была ночная дорога, только Леха сам сидел за рычагами дизеля. В кабине, кроме него, никого не было. Так же ровно ревел двигатель, тускло светилась приборная доска, красным помаргивал индикатор связи. Странно, зачем связь, ведь Железяки нет?.. Шел дождь. «Дворники» мерно скребли по лобовому стеклу. Дорога по-прежнему разворачивалась под колесами темной лентой, но с ней что-то было не так. Леха не узнавал ее. Она петляла, извивалась, закладывала виражи, и Леха не сразу понял, что это уже не дорога, а громадная, влажно мерцающая щупальца. Он откуда-то знал, что рано или поздно щупальца приведет прямо к пасти чудовища. Всем, кто попадает туда, грозит последняя, страшная, неотвратимая гибель… Леха пытался съехать с дороги, но обочина обрывалась в темную пропасть. На каждой развилке он поворачивал в другую сторону, но дороги-щупальца все равно вели его к пасти. Он прибавил скорость, пытаясь убежать от неизбежности, но дизель только быстрее приближался к ужасной цели. И в его реве словно слышались слова: невнятные, узнаваемые краем сознания.
«Все бессмысленно, - говорил голос, - все смертно. Умри - ведь ты родился для этого. Умри и присоединись к моему безумию…» Леха бросил рычаги и зажал руками уши, но голос, глубокий, как сама тьма, проникал в мозг. Щупальца теснились со всех сторон: невообразимо огромные, беспокойные, сплетающиеся между собой. Дизель по сравнению с ними казался не больше песчинки. А вот и пасть: черная дыра, окруженная рядами похожих на кинжалы зубов. Пасть судорожно сжималась и раскрывалась, предчувствуя добычу, зубы расходились веером, приближались…
        - Нет!!! - заорал Леха и изо всех сил дернул тормоз. Дизель повело. Леха крепко ударился лбом о приборную доску - и проснулся.
        Несколько минут Леха сидел, приходя в себя. Потом потряс головой. Сон никак не желал уходить - все еще в темноте за окнами грезилось движение громадных щупалец, и в ушах стоял то ли вой, то ли грохот, в котором слышался нечеловеческий голос.
        «Успокойся, дурак, - сказал себе Механоид. - Начнешь дергаться на дороге - обязательно сделаешь что-нибудь не так. Спокойно! Ехать осталось недолго - отдашь «мозги», и все, свободен. Здравствуй, мастерская, прощай, дизель».
        Он растер ладонями лицо. «Успокойся, - повторил он про себя, - видишь ведь - все в порядке. Как обычно, ровно светится приборная доска, бросая цветные блики на бесстрастную морду Железяки, покачивается подвешенный на лобовом стекле сушеный спрут - амулет, дарующий благосклонность Древних богов. Красным глазком горит индикатор связи - Железяка все еще торчит в Шуме. Бардачок приоткрыт - сломался в прошлом рейсе, - и сквозь щель видны скомканные грязные перчатки и страницы растрепанной книжки в бумажном переплете. И что за ерунду Тошка вечно читает… На торпедо поблескивает знаменитый логотип Северо-Американского завода автодизелей - надкушенное яблоко. Никелированный листочек у яблока давным-давно отвалился.
        Видишь, это реальность, ты в реальности», - твердил про себя Леха, и ужас сна постепенно стал отступать. Трасса была почти пустой - редко-редко навстречу попадались машины - как правило, дизели таких же рисковых ночных дальнобойщиков.
        - Железяка, навигатор включи. Я хоть знать буду, где мы едем.
        Дисплей навигатора тускло засветился. На карте желтым была обозначена главная дорога, от которой отходила красная ветка закрытой трассы. По направлению к ней медленно, но верно двигалась черная точка дизеля.
        - Ты из Шума-то выйди, - посоветовал Леха. - Нечего там просто так торчать, засветишь нас еще. Ни к чему нам лишнее внимание.
        Железяка медленно повернулся к нему. Лицо его, как обычно, ничего не выражало, но Лехе почудилось, что робот смотрит на него откуда-то издалека.
        - Не могу, - проскрежетал Железяка. - Азатот… говорит…
        - Это что за новости?! - изумился Механоид, но потом вспомнил, что у роботов к Шуму особое отношение. Мало ли, может у них там сейчас что-то вроде религиозной конференции? Некоторые аспекты бытия братьев наших механических покрыты тайной, и людям в эту тайну лучше не соваться. Себе дороже.
        - Азатот… говорит: «Умри… умри…» - повторил Железяка с запинкой и отвернулся к дороге.
        Леху продрала дрожь. Это ведь в его сне было - умри, умри?.. Но Железяка не может видеть сны - тем более подсматривать чужие!
        Тем временем черная точка дизеля на дисплее почти достигла развилки. Робот сбросил скорость, но сигнал поворота не включил. Он уже знал, как надо проходить такие препятствия. Из темноты навстречу выплыл указатель: «Проезд запрещен» - и красный глазок фиксирующей видеокамеры над ним. Леха на всякий случай глянул в зеркало заднего вида - трасса в обе стороны была пуста. Сразу за указателем дизель еще сбросил обороты и мягко съехал на обочину, переваливаясь через неглубокую здесь канаву. Под колесами захрустел гравий. Следы, конечно, останутся, но утром это будет уже не важно… Потом с тяжеловесной грацией грузовик снова взобрался на асфальтовое полотно, но уже на закрытой дороге. Двигатель взревел, и машина рванула с места, уходя все дальше от основной трассы.
        От перепада скоростей проснулся Тошка. Он, как всякий дальнобойщик, шкурой чувствовал любые изменения в движении дизеля, и неважно, спал он в это время, лежал в обмороке или любовью занимался. Дизель и водитель - они должны быть как одно целое. А иначе какой ты дальнобойщик?.. Тошка сел и недоуменно огляделся - точь-в-точь как ребенок, разбуженный среди ночи.
        - Какая-то хрень приснилась, - сообщил он, протирая глаза.
        Едва Леха открыл рот, чтобы признаться, что ему тоже снилось черт-те что, Тошка склонил голову набок и сказал:
        - Слышишь? Что это?
        Леха прислушался, но ничего, кроме гудения двигателя да скрипа в правом локтевом суставе Железяки, не уловил.
        - Ничего…
        - Да нет же! Звук - слышишь? Непрерывный такой. Тонкий, как жужжание… Или как пение… Ну?
        Леха только покачал головой:
        - Может, это у тебя в ушах звенит?
        - Или ты оглох, - буркнул напарник, дергая себя за уши. Звук, судя по всему, был не из приятных и никак не стихал. - Неужели не слышишь?!
        - Не-а…
        - Глухарь, - проворчал Тошка. - Ну что, своротку прошли? Еще полтора часа до места?
        - Где-то так. Эй, Железяка, свет притуши - тебя любой дозорный с дирижабля сейчас засечет.
        Фары дизеля мигнули и погасли. Приборная доска тоже. Леха когда-то встроил в робота инфракрасные камеры, так что Железяка мог вести машину даже в полной темноте. Очень удобно, когда нужно где-нибудь проехать незамеченными. Леха этой придумкой всегда гордился - до сегодняшнего дня. Сейчас ему внезапно пришло в голову, что ехать в темноте очень неуютно: ни дороги не разобрать, ни тех, кто рядом сидит. Только в раме лобового стекла виднелось мутное небо над черными, иззубренными вершинами деревьев.
        - Громче стало, - сообщил Тошка и, судя по звуку, снова поковырял в ухе. - Так противно!.. Словно говорит что-то. Сейчас-то слышишь?
        - Нет, - ответил Леха. Он и правда ничего подозрительного не слышал. Зато обратил внимание, что обруч пси-защиты на лбу заметно потеплел - неужели работает? Хотя тут, вблизи колонии ми-го, все могло быть. Кто знает, какой они магией балуются…
        Тошка замолчал. Тьма давила со всех сторон, меняла восприятие, ровный гул двигателя погружал в дремоту. Через некоторое время Леха понял, что уже не видит перед собой блеклого ночного неба, что вокруг одна тьма, а кабина кажется огромной, как бальный зал. Или как космос… Он почувствовал, что сердце заколотилось с удвоенной силой, - реальность стремительно менялась, и он не мог этому помешать. Он перестал ощущать рядом с собой Тошку, перестал слышать скрип Железякиного сустава. Снова всплыл в памяти недавний сон: неспешное движение громадных щупалец где-то рядом, пасть, ждущая впереди, чувство абсолютной безнадежности, пустоты, неотвратимости. Во тьме не за что было зацепиться взгляду, не на что опереться - и вот сон уже стал единственной реальностью, которую Леха воспринимал и понимал. Порой ему казалось, что он различает перед собой, в смутной рамке лобового стекла, влажное поблескивание дорожного покрытия - нет, не покрытия, а щупальцы, по которой дизель мчался навстречу ужасной гибели. Казалось, что кузов дрожит не от работающего двигателя, а от судорожных сокращений громадных мускулов под
колесами. И звук он услышал - далекий неровный гул, в котором снова угадывались нечеловеческие, ужасные слова. Гул то превращался в пронзительно-высокий вой, то падал до низких частот, от которых волосы вставали дыбом. Таким голосом могла говорить только громадная всепожирающая пасть, полная зубов величиной с дом. В какой-то миг Леха испытал непреодолимое желание защититься от этого ужаса, заслонил голову руками - и коснулся чего-то чужеродного у себя над бровями. Пси-защита! Леха отдернул руку и внезапно ощутил боль во лбу. Обруч нагрелся и чувствительно обжигал кожу.
        Это ощущение вернуло Механоида в реальность. Он поморгал, прогоняя видение. Снова гудел движок дизеля, снова в рамке лобового стекла виднелось тусклое облачное небо над черным горизонтом. Леха больше всего сейчас боялся, что настоящая реальность исчезнет и он снова провалится в сон о дорогах-щупальцах.
        - Железяка! - прохрипел он. - Включи свет в кабине! Ну!..
        Никакой реакции.
        - Тошка, скажи ему…
        Но и Тошка молчал. Только сопел рядом - Леха хорошо слышал его тяжелое дыхание. Почему-то в кабине висел неприятный запах - так пахло в мясном ряду на рынке, куда Леха частенько ходил за продуктами. Бывало, что там портились холодильники… Обруч обжигал лоб - хотелось его снять, дать коже отдых, но Механоид боялся его даже трогать. Пси-защита работала - и работала с такой нагрузкой, что едва не плавилась. Это могло означать только одно: где-то рядом работал источник пси-излучения такой мощности, что, сними Леха защиту, и в следующий раз точно не найдет обратной дороги в реальный мир.
        Источник. Мощный.
        Понадобилось несколько минут, чтобы до Механоида дошло. Процессор! «Мозги»!
        - Железяка, болт тебе в динамик! Гаси двигатель, включай свет! Ну?!
        И снова - никакой реакции. Дизель продолжал идти с прежней скоростью по дороге, едва видимой в темноте. Леха выругался. С этой реальностью творилось что-то неладное - но, как и во сне, Леха ничего не мог с этим поделать.
        Продолжая ругаться, он зашарил рукой по приборной доске. Где-то здесь, справа, возле бардачка, был рычажок аварийного освещения. Леха нащупал его, измазавшись в чем-то влажном и теплом. Повернул.
        Тусклый свет залил кабину, мигнула и засветилась приборная доска. Железяка по-прежнему бесстрастно восседал на водительском месте: руки-манипуляторы на рычагах, камеры безотрывно смотрят на дорогу. На включение света он никак не отреагировал. Тошка…
        Леха отполз по сиденью ближе к роботу, насколько мог. Несколько мгновений он не мог поверить, что это не следующий слой сна, а самая реальная реальность.
        Тошка сидел сгорбившись, нависая над приборной доской. Лицо его было бледно, глаза закрыты, словно он спал, - может, на самом деле спал? Обруч пси-защиты лопнул и свисал на одно плечо, как белая лента. Похоже, не выдержал пульт управления защитой, черная коробочка, которой Тошка приложился о стойку в начале пути. Напарник тяжело дышал полуоткрытым почерневшим ртом. Леха даже догадывался, что ему может сниться: бесконечные дороги, извивающиеся, блестящие в свете безумной полной луны. И громадная пасть, в которую рано или поздно падает все, что существует на земле…
        Изо рта, из носа и из-под век у Тошки сочилась черная жижа, превращая лицо в жуткую маску. Жидкость капала на приборную доску. Это в ней Леха измазался, это она пахла как тухлое мясо…
        - Тошка… - Механоид осторожно прикоснулся к плечу напарника. Тот покачнулся. Леха, сам не зная зачем, схватил его за рукав и изо всех сил затряс - Тошка медленно, как в кошмаре, упал лбом на приборную доску и захрипел. Леху едва не стошнило. Под лицом напарника растекалась черная, тускло блестящая лужа. Несколько секунд Механоид неподвижно глядел на нее, и с губ срывалось только невнятное сипение.
        - Железяка, урод, - взвизгнул Леха, когда дар речи вернулся к нему. - Тормози! Ну!..
        Дизель продолжал ехать вперед, не снижая скорости. Тошка захрипел сильнее, задергал руками. Наверно, в своем жутком сне почти доехал уже до всепожирающей пасти древнего чудовища…
        До пасти Азатота.
        Лехе вдруг почудилось, что, если прямо сейчас остановить дизель, Тошке можно помочь. Первым делом вырубить проклятые «мозги». Потом вытащить его наружу, на обочину положить… В конце концов, ведь в дизеле есть аптечка, там препараты на все случаи жизни - в том числе и универсальный блокиратор психозов. Только надо остановиться!
        Железяка равнодушно сидел на водительском месте. Обычно робот бывал болтлив, как телеведущий, но сейчас, казалось, полностью потерял связь с окружающим. А все проклятые «мозги», Ктулху им в микросхемы - или что у них там… Леха ухватил Железяку за правый манипулятор, дернул на себя - с тем же успехом можно было пытаться сдвинуть с места мостовую опору.
        - Стой, гад! - Леха вцепился в манипулятор сильнее. - Останови дизель! Останови сейчас же, тебе говорят…
        Железяка нехотя повернул к нему свое уродливое лицо.
        - Азатот… говорит… нет смысла… - донеслось из динамика сквозь шипение помех.
        Лехе на миг показалось, что из щелей динамика идет легкий дымок - но нет, это была просто игра теней.
        - Останови, не видишь - Тошке плохо. - Леха помимо воли заговорил просительно. Как еще заставить эту чертову кастрюлю сделать то, что просят? Железяка всегда подчинялся - он же робот! Никому и в голову не могло прийти, что однажды голос спятившего пси-процессора заглушит все прочие голоса в дырявых Железякиных мозгах.
        Робот внезапно отпустил рычаг и левым манипулятором медленно прикоснулся к Лехиному лицу. Как будто на прочность пробовал - легко ли будет пробить кость… Это было похоже на прикосновение ядовитой змеи - холодное, опасное. Леха аж дышать перестал. От видения стального пальца, погрузившегося в середину лба, Леху пробрала дрожь. Дизель сбросил скорость, одним манипулятором вести машину роботу было сложно.
        - Останови, - прошептал Механоид. - Пожалуйста…
        Железяка, как слепой ощупывая Лехино лицо, добрался до обруча пси-защиты. И тут Леха понял, чего хочет робот. Он успел пригнуться прежде, чем Железяка рванул обруч на себя. Манипулятор скользнул по скуле, расцарапав кожу. Леха упал с сиденья на пол, и сверху на него закапала вонючая жижа, которой истекал несчастный напарник.
        - Железяка! Урод!..
        Робот слепо тыкал манипулятором в пол, но Лехе удалось извернуться и заползти под прикрытие Тошкиного тела. «Прости, друг, тебе уже все равно, а меня этот самовар сейчас продырявит!» Манипулятор ударял напарника по плечу, но до Лехи не дотягивался. Тошка уже не хрипел - он дышал со всхлипами, редко, как будто что-то мешало ему дышать. Ясно было, что он умирает… Наверно, доехал в своем черном сне до самого конца пути. Леха скорчился на полу, но долго ему в таком положении было не удержаться. И тут Железяка на несколько мгновений прекратил попытки добраться до хозяина и вернулся к рычагам. Дизель медленно съехал на обочину и остановился. Что за черт?.. Ну конечно, сообразил Леха, - они достигли конца пути! Программа, заложенная в навигаторе, сработала, несмотря на явное помешательство робота. Леха, пользуясь моментом, ужом извернулся и прополз под телом напарника, весь измазавшись в отвратительной черной жидкости. Может, ему показалось, но краем глаза он уловил в открытом рту Тошки какое-то движение, словно там шевелился неестественно огромный темный язык.
        Задумываться над этим было некогда.
        Леха толкнул дверцу - и вывалился из кабины на обочину, сильно ударившись плечом о подножку. Вскочил, шипя от боли, пытаясь стереть с лица черную, пахнущую гнильем жижу и прилипший к ней песок. Из-за туч мутным пятном проглядывала луна - и в ее слабом свете Леха узнал местность. Когда-то он останавливался здесь на ночлег и едва не погиб. Дорога шла по пустынным холмам, заросшим травой и кое-где испятнанным старыми лесополосами. Когда-то вдоль дороги стояли села и фермы, но с тех пор как ми-го обосновались в этих местах, селения опустели. У подножия ближайшего холма Леха разглядел смутно чернеющие строения. Да это же заброшенная скотобойня, в которой он едва не погиб! Вот это занесло… У него мурашки побежали по спине, когда он ясно вспомнил, как три года назад решил переждать дождливую ночь под крышей этой самой скотобойни и загнал туда дизель.
        Едва потом ноги унес…
        Кстати, и сейчас неплохо было бы унести ноги. Леха осторожно отступил от грузовика, не сводя глаз с кабины. За лобовым стеклом ему был виден силуэт Железяки, все так же восседающего за рычагами. Фары дизеля горели вполнакала, мотор едва работал. Вдруг дверца, через которую Леха сбежал из кабины, с грохотом отскочила и так и осталась висеть, покривившись. Что-то темное взметнулось в кабине, заворочалось там, задевая безучастного робота, - дизель аж пошатнулся. А потом через открытую дверцу наружу полезло нечто странное, издающее невнятные стоны, похожее на оживший клубок. Леха принялся медленно отступать, не сводя глаз с явившегося монстра.
        Вначале оно было похоже на комок щупалец - темных, слегка блестевших от лунного света. Щупальца обвивали стойки, колеса, бессильно извивались на обочине. А следом за ними показалось тело… Когда Леха понял, кто это, он схватился за придорожный куст, чтобы не упасть.
        Это был Тошка. Точнее, это когда-то было Тошкой, потому что сейчас от напарника осталось только запрокинутое к небу лицо с закрытыми глазами и мучительно открытым ртом и ошметки клетчатой рубахи. Тело, кажется, вывернулось наизнанку, разорванное народившимися черными щупальцами. Изо рта у напарника тоже торчал пучок тонких извивающихся щупалец.
        Леха Механоид почувствовал, как ноги подгибаются под ним.
        Откуда это? Почему?! Не может быть, чтобы псионные «мозги» - будь они хоть трижды новейшими и совершенными - смогли превратить человека в подобие одного из древних чудовищ! В дитя Азатота!
        Разве что… Тут Леха уже не выдержал и сел - прямо в придорожный куст. «Мозги» были вполне исправными. Пси-процессор не сошел с ума - он просто подключился к парящему где-то в недоступных измерениях Внешнему богу Азатоту и транслировал его безумную, невнятную, изменяющую реальность речь. Теперь понятно было, почему так спешно и с такой секретностью уничтожили всю партию дорогущих «мозгов». Понятно, почему закрыли лабораторию, занимавшуюся их разработкой, - и почему ими так интересуется неведомый покупатель из чужаков.
        Леха со страху замычал и начал отползать в кусты - подальше от этого ужаса, извивавшегося на обочине, как клубок чокнутых змей. Обруч псионной защиты он придерживал на всякий случай рукой - чтобы, не дай Ктулху, его не сорвало веткой.
        Теперь понятно, из-за чего Железяка спятил, - про его-то защиту никто не подумал, а через Шум он воспринимал сводящий с ума голос бога безо всяких препятствий…
        Облака окончательно разошлись, и лунный свет явственно озарил пустынную дорогу, черную тушу дизеля на обочине и судорожно извивающегося монстра рядом с ней. Леха подумал, что до конца дней своих не забудет эту картину… В этот момент, словно ожив под лунными лучами, монстр перестал беспорядочно двигаться. Он замер, и на поднятом к небу Тошкином лице, перемазанном грязью, широко открылись глаза.
        Абсолютно черные, нечеловеческие.
        Голова с трудом повернулась, и взгляд этих глаз, от которого, казалось, невозможно скрыться, остановился на Лехе. А потом монстр целеустремленно пополз через обочину и канаву. К нему.
        Леха взвизгнул и бросился бежать, спотыкаясь на невидимых под ногами кочках. Луна равнодушно глядела с высоты круглым белым глазом. Когда человеко-спрут убьет его, она будет так же равнодушна… Позади шуршала трава - дитя Азатота, несмотря на свое нелепое тело, ползло с поразительной быстротой, не переставая невнятно стонать. Леха на миг оглянулся - кусты за спиной шевелились. Но что его напугало еще больше - дизель завел двигатель и не торопясь ехал следом за монстром, словно машинка на веревочке.
        Леха бежал во весь дух, не глядя вперед, но словно сами по себе перед ним выросли руины заброшенной скотобойни. Впрочем, не такие уж и руины - длинное дощатое здание наподобие ангара стояло вполне устойчиво, разве что забор вокруг повалился. Три года назад, когда Леха неудачно решил заночевать здесь, он сам же и повалил часть забора. Когда спасался бегством…
        И тут у Механоида мелькнула безумная мысль. А что, если старый-престарый фюллер, на которого ему не повезло в тот раз напороться, все еще жив? Что, если он по-прежнему дремлет в ожидании добычи? Тогда у Лехи есть крошечный, но все же реальный шанс спасти свою жизнь.
        Он, задыхаясь, ринулся ко входу в заброшенное здание. В лунном свете цвета не угадывались, но Леха и так знал, что на досках, которыми обшиты стены, остались ошметки голубой краски, а косяки были когда-то выкрашены в веселенький оранжевый цвет. У него по сей день перед глазами стояли эти косяки, которые фюллер легко выламывал, пытаясь поймать ускользающую добычу. В тот раз добыче удалось уйти, но сейчас она сама лезла в пасть к чудовищу, моля всех богов о том, чтобы чудовище не сдохло от голода за прошедшие годы.
        Дверные створки валялись на земле - там, где их когда-то сорвал дизель, на котором Леха спасся от фюллера. Внутри было пусто и тихо, пахло сыростью и старой кровью. К прошлый раз эта пустота обманула Механоида - он даже не подумал проверить углы. А в углах притаился враг: домашний спрут-фюллер, разожравшийся в свое время на дармовой крови и тушах убиенных свиней до гигантских размеров. Леха таких огромных фюллеров сроду не видел. Наверно, все старое здание скотобойни и держалось сейчас на этом спруте, ставшем для него чем-то вроде каркаса.
        Леха по инерции пробежал почти до середины здания и остановился, задыхаясь. В выбитые окна лился лунный свет. Позади послышался шорох - Механоид оглянулся, но дверной проем был пуст. Значит, дитя Азатота еще далеко.
        Значит, это шуршат призрачные щупальца фюллера, очнувшегося от голодной дремы и сейчас тихонько скользящего по стенам. Хорошо…
        Леха осторожно пошел вперед. Под ногами хрустели невидимые осколки. Пару раз в бледном ночном свете блеснули чьи-то чисто обглоданные кости: слишком мелкие для человека, наверно, лисьи или собачьи. Леха кожей чувствовал, что фюллер здесь. Он сейчас окружает неосторожную добычу со всех сторон, чтобы потом в один момент наброситься и сжать ее в смертельных объятиях, высосать досуха, до пустой шкурки и гладких, тонких костей…
        Леха сделал шаг к окну, проем которого был разворочен больше других. Если фюллер кинется раньше, чем преследователь явится сюда, у Лехи будет возможность выскочить в окно. Может быть. Шорох за спиной повторился. А потом раздался голос - невнятный, заунывный, хриплый, от которого кровь стыла в жилах. Несчастный напарник Тошка, дитя Азатота, пришел за своей добычей.
        Леха обернулся. Силуэт человеко-спрута ясно вырисовывался в пустом дверном проеме. А над ним, на притолоке, застыла крапчатая громадная щупальца старого фюллера. Фюллер увидел еще одну жертву и теперь раздумывал, которую из них легче схватить. Леха отступил к самому окну. Под ногами что-то брякнуло. Не сводя глаз с бывшего напарника, он нагнулся и нащупал под ногами ржавый изогнутый прут - должно быть, деталь какого-то скотобойного оборудования. Поднял и приготовился к бою - сейчас важно было, чтобы фюллер принял Тошку за менее опасную добычу.
        Но старый монстр все раздумывал, а обруч пси-защиты на лбу снова начал нагреваться. Дитя Азатота продолжало говорить на своем жутком наречии - Леха видел, как шевелятся у него во рту щупальца, заменяющие язык, как закатываются нечеловеческие глаза, полные тьмы. А у него самого голова начала болеть от этих звуков, и снова в них послышался невнятный голос Древнего бога из сна - сводящий с ума, влекущий к себе. Он завораживал, заставлял опустить руки и двигаться навстречу гибели - потому что не могло быть ничего слаще. Леха медленно, как во сне, поправил обжигающе горячий обруч и шагнул вперед, прочь от спасительного оконного проема. У него оставался один выход… хотя он пугал куда больше, чем воющий речитатив Азатота.
        Шаг, другой. Леха шел вперед, подняв прут над плечом. Все силы уходили на то, чтобы двигать ноги. Отстраненно он замечал, как перетекают по потолку тени от щупалец фюллера. Кажется, тот уже сделал выбор - и совсем не тот, на который надеялся Леха. Но дальнобойщику сейчас было уже все равно, в голове осталась только одна задача - и кроме нее голос Азатота, медленный, на грани смысла, то пронзительно-высокий, то низкий, от которого волосы вставали дыбом. Азатот устами своего отпрыска уже не говорил - пел о неотвратимости гибели и о ее отвратительной красоте.
        Шаг, еще шаг, еще. Вот он уже совсем близко - черные глаза человекоспрута похожи на жидкую тьму, блестят в лунных лучах… Уже ни о чем не думая, Леха размахнулся и изо всех сил ударил прутом по запрокинутому лицу монстра, по этим красивым глазам.
        Щупальца взметнулись, опрокидывая Леху, голос превратился в злобный вой. Леха очнулся от наваждения и пополз прочь от бывшего напарника, снова в глубь ангара. А дитя Азатота, очнувшись от боли, бросилось на него.
        У Механоида уже не было сил сопротивляться. Он ткнулся лицом в мусор, покрывавший бетонный пол скотобойни и закрыл руками голову. Тошка, завывая, наползал на него сверху - Леха чувствовал силу его щупалец, чувствовал, как ткань рубашки мгновенно промокает от черной их слизи, как жжет кожу, как нечто твердое и острое упирается ему в основание шеи.
        «Клюв. Это у него клюв - совсем такой, какой бывает у земных осьминогов, - вяло подумал Леха. - Вот сейчас он меня ударит, и все…»
        Но вместо этого ударил фюллер. Неведомая сила подхватила человекоспрута вместе с его добычей и вознесла под потолок ангара. Через мгновение Леха полетел вниз - Тошка выпустил его, схватившись с фюллером не на жизнь, а на смерть. Дальнобойщик едва успел сгруппироваться, но все равно сильно ударился локтем и виском и едва не потерял сознание. Под потолком кипела невидимая во тьме схватка. Стены ангара заходили ходуном. Изредка дитя Азатота издавало пронзительный вопль, а фюллер - раздраженное, совершенно змеиное шипение. Леха кое-как поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел к выходу. Нужно было уходить, пока монстры заняты друг другом и пока не рухнули ему на голову.
        Азатот вновь завел свою речь, гораздо громче, чем раньше. Леха остановился. Казалось, что голос Древнего бога звучит у него в голове так же явственно, как свой собственный. «Умри, - говорил он. - Чего ты ждешь?.. Все на свете лишь безумие - умри, прикоснись к моему безумию». Онемев от ужаса, Леха поднял руку ко лбу - и обнаружил, что пси-защита исчезла. Наверно, дитя Азатота сорвало ее.
        Механоид бросился обратно в трясущийся ангар. Без защиты с ним станет то же, что стало с Тошкой… Он упал на колени, стал шарить руками в темноте. Голос Азатота зазвучал у него в мозгу победной и мрачной песнью. Какая защита? Этот голос уже не могло заглушить ничто на свете. Леха скорчился на полу, закрыв голову руками. Все… Темнота окружила его, сверху, с потолка что-то сыпалось, стены качались, а он не имел сил ни чтобы встать, ни чтобы защититься. Умри, говорил голос в голове. Убей, говорил голос. Все в мире смерть и безумие. Разве не безумие, что ты лежишь на полу, а два чудища, два спрута древней крови душат друг дружку над твоей головой? Разве не смерть кругом? Умри, потому что таков закон твоего бытия. Такова воля Азатота.
        Леха застонал. Он чувствовал, как погружается в темноту, которая чернее ночи. Там никогда не светили звезды, там не дул вольный ветер, там не было ничего - только духота вечного безумия. Из последних сил он вцепился себе в волосы, и тянул, тянул, цепляясь за боль как за соломинку в море ужаса.
        Внезапно раздался грохот и в ангар полился яркий свет. Тьма на время отступила, позволив Лехе пересилить звучащий в голове мрачный речитатив. Кое-как он протер глаза, обнаружив, что веки склеились какой-то мерзкой темной субстанцией. Когда глаза смогли видеть, им открылась дивная картина: снеся последние косяки, в ангар величественно въезжал дизель.
        Фары осветили пространство внутри, и Леха против воли снова прижался к полу: над ним, под самым потолком сплелись в смертельных объятиях бесконечные щупальца. Фюллер был больше, но дитя Азатота - сильнее. Они судорожно дергались, изворачивались, стараясь нанести друг другу смертельные раны. По крапчатой коже фюллера текла черная кровь Древнего существа, но и человекоспрут без остановки рвал плоть противника.
        Леха шмыгнул носом, из которого что-то потекло - кровь? Слишком очень странно она пахла… Дизель двигался вперед и уже нависал передним бампером над Лехой. Он словно не замечал ни кипящей под потолком схватки, ни человека, лежавшего на пути.
        - Железяка! - закричал Леха и замахал руками, правда, вместо крика получился писк. Железяка не слышал его. Похоже, он по-прежнему ничего не слышал, кроме вечного голоса Азатота. Леха как мог быстро отполз к стене, обдирая ладони о мусор на полу.
        И в этот миг выхлопная труба дизеля, торчавшая вверх, как сигнальная вышка, зацепила бьющихся под крышей существ. Фюллер вцепился частью щупалец в стены, но, видимо, слишком ослабел от долгого голодания и не удержался. По-прежнему не разжимая объятий, оба монстра рухнули на крышу дизеля.
        А вслед за ними обрушился ангар.
        Грохот на время заглушил даже голос Азатота, все так же безумно певший о смерти из своих недостижимых измерений. Леха вжался в пол. Ему повезло - дизель стоял рядом и принял на себя большую часть обломков и тела монстров. Леха лежал, прикрывая голову руками, и сквозь щель между пальцами видел, как рядом с ним упала оторванная щупальца фюллера, истекающая слизистой кровью.
        Дизель, несмотря на повреждения, продолжал двигаться, давя обломки и щупальца. Железяка, похоже, совсем впал в транс. Рядом с Лехиной головой неспешно прокатилось громадное колесо. Он приподнялся на локтях, стараясь отодвинуться как можно дальше, - темная громада дизеля проплывала мимо, а под колесами его извивались в последних конвульсиях два чудовища, так и не расцепившие объятий. Леха видел, как белеет в ночной темноте лицо монстра, бывшего когда-то его напарником.
        Дитя Азатота явно умирало, но голос его по-прежнему звучал. Леха с трудом поднялся и, закрывая уши руками, похромал вслед за дизелем, перебираясь через обломки досок. Раздавленные щупальца источали такой смрад, что дышать было невозможно. Леха прикрыл нос полой рубашки. Голос Азатота по-прежнему звал его к смерти.
        «Не сейчас, - подумал Леха. - Вначале я тебя выключу. Ты уже столько натворил, проклятый бог, пришедший из глубин! Может, ты и не виноват - но зачем ты здесь, если даже твой голос способен свести человека и ума или превратить его в ужасное существо?
        Мы тебя сюда не звали!»
        Голос Азатота исходил из «мозгов», а они по-прежнему лежали в тайнике под роботом. Леха чувствовал себя таким уставшим, словно сутки подряд таскал грузы сам вместо дизеля. Гараж в Заводоуральске, Пашка Франкенштейн, мечты о собственной мастерской - все это осталось где-то в другой жизни. В той, где был жив Тошка и где за рулем дизеля сидел ворчливый самодельный робот.
        Наконец, совсем запыхавшись, Леха выбрался из руин. Дизель медленно ехал вперед, и догнать его не составило бы никакого труда, если бы стоял светлый день, а сам Леха не был бы так измучен всем тем, что с ним случилось. Спотыкаясь, Механоид побежал вслед за грузовиком. Ночь посветлела - луна склонилась к горизонту, а над противоположной кромкой леса небо приобрело темно-синий оттенок. Близился рассвет.
        Наконец дизель уперся в тополя ближайшей лесополосы, и Лехе удалось его догнать. Мотор тихонько работал, колеса скребли по земле, но бампер мертво уперся в тополиные стволы. Леха открыл дверцу с водительской стороны и сразу отскочил в сторону - он еще не забыл, как Железяка пытался достать его манипулятором. Здесь голос безумного Древнего бога стал громче, настойчивее, но все же не был таким всесокрушающим, каким запомнился в ангаре. Однако теперь он говорил с Лехой на одном языке. Говорил четко, ясно и понятно. Леха усилием воли попытался не прислушиваться к нему (умри, говорил Азатот) - но это оказалось не так-то просто. Железяка неподвижно сидел на своем месте, манипуляторы на рычагах, лицо обращено к лобовому стеклу. Только вот камеры, заменяющие глаза, лопнули, будто от внутреннего жара, а панель, бывшая лицом, местами обуглилась. Вместо динамика открылась уродливая дыра.
        Железяка, как и один из его хозяев, был мертв.
        Дрожа от нетерпения (убей, говорил Азатот), Леха сдвинул робота в сторону. Открылся тайник. В бардачке Механоид нащупал походный фонарик и подсветил себе - с «мозгами» нужно было кончать, и быстро (все это безумие, сказал Азатот).
        Держа фонарик зубами, Леха осторожно снял крышку с пси-процессора (смерть сладка, сказал Азатот). Под ней открылась емкость, полная зеленоватого желе, в которое были погружены ветвящиеся проводки и мерцающие белые шарики непонятного назначения. Совершенно непохоже на человеческую технику… Леха вынул процессор из тайника трясущимися руками (эта реальность нереальна, сказал Азатот) и собрался выплеснуть желе под ближайший куст, когда рядом раздался странный шипящий звук. Леха аж подпрыгнул.
        С синеющего неба прямо на Механоида спланировало нечто: птица - не птица, планер - не планер. Черное, крылатое, похожее на гигантский неряшливый зонтик, и пахло оно гниющими водорослями. Леха знал этот запах - два года назад ездил отдыхать в Крым.
        (все на свете гниет, заметил Азатот из зеленоватого желе)
        - Сссс… - Существо опустилось перед онемевшим Лехой на траву. Оно было заметно выше человека. На Леху дохнуло целой горой гниющих водорослей. - Ссспасибо. Вашше вссснагршшдение.
        Покупатель, вот это кто. Леха совсем забыл про него… И вовсе это не ми-го - это Старец, один из злейших врагов Древних. Чертов чужак - дождался, пока продавцы перебьют друг друга, и явился за товаром. Да будь он проклят!.. Леха ощутил, как его душит ненависть.
        (убей, сказал Азатот)
        Однако сил у Лехи уже не оставалось. К его ногам упало что-то вроде кошеля - вывалилось прямо из складок на боках существа. Из этих же складок вытянулись тонкие ветвящиеся щупальца и осторожно забрали «мозги» из рук дальнобойщика. После чего существо забило крыльями и довольно неуклюже взлетело, обдав Леху напоследок волной гнилостного запаха.
        (оно умрет, предрек Азатот)
        Леха посветил под ноги фонариком и действительно нашел в траве кошель из толстой кожи. Внутри лежали золотые монеты - по крайней мере, опознать желтые тяжелые кругляши удалось только так. Леха расхохотался. Смех прозвучал дико в предрассветной тишине (это безумие, сказал Азатот). Зачем эти монеты? Что с ними делать? Где ими можно расплатиться?.. Леха схватил кошель и со всей силы запустил его в ствол ближайшего тополя (ни в чем нет смысла, добавил Азатот).
        - Какого черта?! - заорал он. - Ктулху побери!.. Почему ты все еще здесь?.. Этот урод забрал «мозги» - что ты здесь делаешь?! Заткнись наконец! Заткнись! Заткнись!..
        Но голос продолжал звучать.
        «Я теперь всегда с тобой, - ответил Азатот из своих высоких измерений. - Мой голос - это твой голос. Они думают, что смогут заставит меня замолчать! Нет - отныне ты будешь говорить за меня».
        Леха без сил опустился на землю и привалился спиной к тополю. Очень болела голова. Над вершинами разгорался рассвет. В лесополосе шумел утренний ветер. Дизель стоял невдалеке, ободранный, как туша дохлого кита. Двигатель заглох, но Леха даже не заметил, когда это произошло. Над головой в светлеющем небе медленно-медленно проплыл дозорный дирижабль.
        - Умри, - сказал Леха онемевшими губами и закрыл глаза. - Убей. Это безумие…

* * *
        Может быть, я тоже заключил сделку с Мифами. Не с кем-то из Древних, нет, с ними со всеми как с явлением - ведь я, кажется, становлюсь единственным летописцем их Пришествия. Даже скорее собирателем, бесстрастным хроникером, на чью долю выпало изучить и классифицировать уникальный материал. Временами я ощущаю себя самим Провидцем: унас с ним есть что-то общее, я так же, как и он, вдруг получил доступ к запретному знанию, но не к чему-то конкретному, мы оба видим лишь отдельные фрагменты, мазки гигантского незаконченного полотна.
        Не знаю, чем он заплатил за свой дар. Боюсь, что и меня ждет расплата, немыслимая и особо изощренная. Нельзя остаться прежним, зная то, что знаю я. Знания всегда опасны, и вдвойне опасны запретные знания.
        Но письма продолжают приходить и я не смогу отказаться от этой роли. Я уже ничего не способен изменить и не могу предугадать, чем придется пожертвовать за звание негласного летописца Пришествия. Как сказал автор нового письма, у мух и пауков хотя бы есть с людьми что-то общее. В точку.
        Искусство любви
        Владислав Женевский
        Кто из моих земляков не учился любовной науке,
        Тот мою книгу прочти и, нaучaсь, полюби.
        Знанье ведет корабли, направляя и весла и парус,
        Знанье правит коней, знанью покорен Амур.
        Овидий. Наука любви (Пер. М. Гаспарова)
        С пятого этажа вид был неважный - крыши в потеках, трубы, водяные цистерны, фонтаны пара. За этим унылым ландшафтом просматривалось ядовито-желтое рассветное небо. Из-за дальнего дымохода выползал сигарообразный силуэт - дирижабль. А может, и что-то живое.
        Фэрнсуорт поприветствовал утро понедельника, щелчком отправив окурок в его паскудную рожу.
        У него было много слабостей, за которые стоило себя ненавидеть. Любовь к эвфемизмам ничем не выделялась на общем фоне, но сейчас Фэрнсуорта раздражала именно она.
        Неважный? Нет. Вид был попросту отвратительный.
        По запыленным слуховым окнам дома напротив ползали какие-то мелкие твари - недостаточно мелкие для мух. В их копошении чувствовалась некая закономерность - как в движениях пальца, выводящего узоры на запотевшем стекле.
        Вот еще одна дурацкая привычка - во всем на свете видеть цель и смысл. Но это уже общечеловеческое. Высматривать в облаках фрегаты и крокодилов. Улавливать музыку в стуке капель, барабанящих по подоконнику. Искать порядок в россыпях гальки на садовой дорожке.
        Возможно, в облаках что-то и есть. Но не в мельтешении букашек на чердачном окне. Если только это все-таки не мухи - у тех еще есть с людьми что-то общее.
        Его взгляд сместился ниже, к узкой расщелине переулка. Между переполненными мусорными баками семенила пегая собачонка. Может, и просто грязная - зоркостью Фэрнсуорт никогда не отличался. Хотя в нынешнюю эру у плохого зрения были и преимущества.
        Нет, определенно не мухи, подумал он, протирая очки краем галстука.
        Собака задрала ногу точно у служебного входа «Нью-Йорк миррор», бесшумно сделала свои дела и затрусила дальше. Фэрнсуорт успел уже отвыкнуть от бездомных дворняг: за последние годы почти все они благополучно перебрались в питомники, устроенные безлицыми. Ходили слухи, что там с ними творят всяческие мерзости, но верилось в это с трудом. Хамфри Литлвит из социальной хроники, сделавший репортаж об одном из них, вспоминал об этом визите с неизменным восторгом. Можете мне не верить, но я охотнее жил бы в таком вот питомнике, чем в своей каморке на Клинтон-стрит. И шавкам там тоже нравится. Им плевать, как выглядят их хозяева, - лишь бы пожрать давали. И этому у них можно поучиться. Нет, я не конформист. Нас и так имеют - просто мы зовем это работой. По меньшей мере такая тварь не станет вопить на тебя и называть бездарной мве… мразью.
        Литлвит наверняка играл на публику, а вот выдумывал вряд ли: даже если медицина и не признает паралича воображения, жертвы недуга исчисляются миллионами. И это тоже преимущество, пожалуй.
        Бросив прощальный взгляд на переулок и мысленно пожелав собаке удачи, Фэрнсуорт взял трость и неуклюже сполз с подоконника. Он каждое утро убеждал себя, что нет ничего гнусней должности литературного редактора в «Миррор», но всякий раз панорама крыш приводила его в чувство. Этот город был достаточно уродлив и с уровня земли; сверху он походил уже не на фурункул, а на вздувшуюся опухоль.
        Прошаркав по узкому коридору в кабинет и ответив по пути на несколько вялых приветствий, Фэрнсуорт уселся за стол у окна. Соня на миг подняла глаза. Да, я костлявый и лысый. Да, зубы у меня желтые, а линзы на очках толще пальца. Да, доктор Паркинсон - мой старинный приятель. И да, я буду сидеть напротив тебя, пока кто-то из нас не сдохнет - ты или я. И знаешь, мне почти без разницы, кто это будет.
        - С добрым утром, мисс Грюнберг. Рано вы сегодня.
        - Доброе утро, мистер Райт, - механически прозвучало с другой половины кабинета.
        - Какая очаровательная у вас блузка. Полагаю, я уже говорил, что вишневый - мой любимый цвет?
        - Это сливовый, мистер Райт, - холодно обронила Соня и снова уткнулась носом в печатную машинку.
        - Ах да, простите… вечно путаю оттенки. Но вы равно прекрасны и в вишневом, и в сливовом, мисс Грюнберг.
        Не дождавшись ответа, он скрежетнул зубами и принялся за работу.
        На столе возвышалась кипа сегодняшней корреспонденции. Конверты из манильской и обычной бумаги - некоторые потрепанные, некоторые совсем новенькие, но заполненные одной и той же субстанцией - дерьмом. Для стороннего человека это были бы рукописи и письма, но Фэрнсуорт держался мнения, что профессионал имеет право называть вещи своими именами. Дерьмо. Иногда оно даже пахло - дешевыми вдовьими духами, дрянным табаком, горелым жиром.
        Следующие полтора часа ушли на заполнение корзины для бумаг. Конверты, подписанные с ошибками, отправлялись туда нераспечатанными. Прочие отнимали чуть больше времени - около минуты каждый. Комические куплеты о кошечке, забравшейся на дерево… Воспоминания пожилого коммивояжера… Трогательный рассказ о сиротках, беззастенчиво срисованный у покойницы Бронте… С миром действительно было что-то не так. Скоро одной корзины станет мало для этого потока.
        На последнем конверте Фэрнсуорт запнулся. Средней толщины, дорогая бумага мраморного оттенка. Это еще ничего не значило: всреднем талант и толщина кошелька соотносились не более, чем размер обуви и склонность к астигматизму. И все же подобная забота об осязательных ощущениях редакторов «Миррор» вызывала чувство, отдаленно похожее на благодарность.
        Отправителем значился некий Эдвард Софтли. Адрес, отпечатанный на машинке, гласил: «СЕЙДЕМ - ХИЛЛ, 19». Фэрнсуорт что-то слышал об этом месте - кажется, площадь в Бруклине, - но плохо знал город и не имел желания узнать его получше, хотя с переезда из Чикаго прошло четыре года. Некоторые его знакомые похвалялись, что давно забыли родные края и чувствуют себя в Нью-Йорке как рыба в воде. Болваны. В воде есть создания и покрупней, о которых рыбы даже не подозревают. И вот они-то там настоящие хозяева.
        Вскрыв конверт, Фэрнсуорт извлек аккуратную белую стопку. Первый лист занимало лаконичное и донельзя при этом высокопарное авторское послание, далее следовала сама рукопись. Текст был разбит на две колонки. Заголовок вещал:
        ИСКУССТВО ЛЮБВИ,
        или
        Приключения Элизабет Беркли.
        Фэрнсуорт пожалел, что во рту у него пересохло и совсем не осталось слюны. И принялся переворачивать страницы, потому что этот вид дерьма в «Миррор» приветствовался и даже ценился.
        «…ее первый бал. Накануне Элизабет долго не могла уснуть: все мысли в ее хорошенькой головке были устремлены к завтрашнему вечеру, когда…»
        «…тайком поглядывал на нее. Элизабет почувствовала, что краснеет, но не в силах была устоять перед магией этого взгляда. Наконец юноша…»
        «…приняли меня за кого-то другого, капитан! Как вы смеете даже намекать на подобные вещи в присутствии леди? Я отказываюсь верить, что ваш батюшка не привил вам подобающих манер!
        - Элизабет, я лишь…»
        Отложив последний лист, Фэрнсуорт какое-то время задумчиво созерцал поверхность стола - некогда светло-коричневую, теперь испещренную пятнами кофе и чернильными кляксами. Эдварду Софтли хватило наглости прислать в «Миррор» повесть, которую сочли бы безнадежно устаревшей и во времена Остин. С салонной прозы он сбивался на слезливый романтизм, а все потуги на стилизацию сводились на нет манерой викторианского порнографа и вульгарным подбором слов.
        Трудность заключалась в том, что читатели «Миррор» отстояли в умственном отношении еще дальше - тысячелетия на три, не меньше. А значит, мистер Софтли имел немалые шансы на успех.
        По крайней мере, в тексте было на удивление мало ошибок.
        Через мгновение Фэрнсуорт скривился, внезапно осознав: ошибок не было вообще. В каком-то смысле существование этой повести оскорбляло литературу больше, чем мемуары старого резонера или вирши о котятах. В их случае форма и содержание хотя бы находились в убогой гармонии. «Искусство любви» же напоминало сгнившего кадавра, на которого натянули свежую синтетическую кожу. Впрочем, до их появления оставалось всего ничего, если верить ученым.
        Фэрнсуорт нехотя поднялся и мелкими шажками заковылял к кабинету главного редактора. Соня опять смерила его взглядом. Да, я костлявый и лысый, а руки мои дрожат. Но ты и представить не можешь, как я называю одну шлюху из Бронкса, когда вколачиваю ее в кровать. Тебе бы имя показалось знакомым.
        И никакой блузки на тебе нет. Ни вишневой, ни сливовой.
        Из-за двери Главного, забранной матовым стеклом, просачивался привычный запах плохого пищеварения и спиртного - тоже плохого. Звуков, однако, не доносилось - и Фэрнсуорт никак не мог определиться, к добру это или нет. Но все же постучал. И, подождав немного, вошел.
        Главный развалился в облезлом кожаном кресле - бесформенная туша с широкими плечами, мощной шеей и мясистыми брылами. Поговаривали, что он из тех, морских, однако Фэрнсуорт не замечал за ним приязни к воде - судя по некоторым очевидным признакам, ему и ванна-то была в диковинку. Конечно, глаза его по-рыбьи выпучивались, а жидкую растительность на макушке поела плешь, но обладателей такой наружности хватало и в Чикаго - за сотни миль от обоих океанов.
        Сквозь подрагивающие веки Главного виднелись пожелтевшие белки^?^. На столе тикали часы в форме цеппелина - сувенир из атлантического круиза.
        - Мистер Роули?
        Складки шелушащейся кожи вздымались и опускались, вздымались и опускались.
        - Сэр?
        Неясный глухой рокот - то ли храп, то ли ворчание дизеля на улице.
        - Сэр!
        - Да! - рявкнул Главный, заворочавшись в кресле. С колен соскользнула пустая бутылка и покатилась по паркету. - Чего вам, Райт? Я работаю.
        - Я тоже, сэр.
        - Не дерзите, Райт, по-хорошему советую, - прорычал Главный, почесывая бок. - Что у вас?
        - Повесть, сэр. Как раз в таком духе, как вы хотели.
        - Да мало ли повестей! И это повод, чтобы донимать меня? Райт, вы кто у нас - редактор или стажер? Отказы, насколько помню, вы писать умеете. О размерах бюджета тоже осведомлены, иначе зачем вообще вы тут сидите? Повестей мы себе позволить не можем.
        Фэрнсуорт сжал кулаки, комкая углы рукописи.
        - Сэр, это особый случай…
        - Ну разумеется, у вас все случаи особые! Знаете, Райт, временами я жалею, что все-таки нанял вас. Не скрою, опыт у вас солидный, но боже, что за писульками вы занимались в Чикаго! Страшилками для малых деток! И кому нужны эти ваши «странные истории» теперь? Да у нас тут странности на каждом шагу - не говоря уж об этих, сами знаете… Всех уже тошнит и от того, и от другого. Вы неудачник, Райт. Вы поставили не на ту лошадку. А я дал вам шанс начать заново - и что взамен? Некомпетентность, ужасающая некомпетентность!
        Фэрнсуорт подумал о доме напротив. Узоры на стекле; круги, изломы и восьмерки наползают друг на друга, переплетаются и расходятся вновь. Живые иероглифы на копоти и пыли, тайная изнанка бытия. Движение, излучающее потусторонний покой.
        - Сэр, случай действительно особый. Автор полностью отказывается от гонорара.
        Главный медленно поднял голову. В глазах его впервые зажглось подобие интереса - но почти сразу же сменилось прежней брюзгливостью.
        - Неужели? Он настолько уверен в своей гениальности? Все настолько плохо?
        - Вполне прилично, сэр… конечно, по меркам подобной литературы. Можете взглянуть сами - я принес рукопись.
        Выхватив у него из рук мятую стопку, Главный погрузился в чтение. Едва намеченные брови шевелились под низким лбом, толстые губы тихонько проговаривали слова точно некое заклинание. Он и в самом деле колдовал - пытался заглянуть недалеким злобным умишком за пелену будущего, разглядеть блеск прибыли за черными знаками на белом поле. У дельцов существовала своя собственная разновидность магии - и, как в любой другой, иные смельчаки забывали об осторожности и заигрывали с сущностями, обуздать которые было им не под силу. Эмес Роули вызвал из небытия «Нью-Йорк миррор», собрал вокруг новоявленного монстра пеструю свору редакторов и журналистов, передал вожжи заместителям - и уснул тяжелым алкогольным сном. Изредка он пробуждался, раздавая подчиненным указания: иногда разумные, чаще - ни на что не похожие, аморфные, не успевшие еще обсохнуть от бредовой слизи подсознания.
        Весной Роули взбрело в голову, что газета должна взять курс на домохозяек как самую стабильную часть аудитории, и вместо детективных рассказов в «Миррор» стали публиковаться сентиментальные историйки с продолжением и без. Плата за них была положена такая скудная, что профессиональные авторы разбежались через несколько выпусков. Вдохновенных любителей, конечно, не убавилось, но и качество их писаний осталось прежним - то есть близким к абсолютному нулю. Фэрнсуорт несколько месяцев кряду растрачивал остатки зрения, выправляя те немногие тексты, которые поддавались правке. Порой ему начинало казаться, что он и есть автор этих слюнопусканий, что они ему нравятся и отражают какие-то неведомые, доселе дремавшие свойства его души. В этом смысле «Искусство любви» могло бы быть настоящим подарком - если бы зефирный мир любовных сюжетов хоть чем-то превосходил в мерзости замещаемую им действительность.
        Роули отложил рукопись. Фэрнсуорт покорно ждал, изучая носки ботинок. Дьявольски чесалось под лопаткой. Вверх и вниз, влево и вправо; круги, изломы, восьмерки… Если Главный сочтет улов хорошим, то может расщедриться на премию - такое было редкостью, но все же случалось. Зигзаги, кривые, вензеля…
        Осознав, что молчание неприятно затянулось, он поднял глаза. Роули уставился на него сонным взглядом имбецила. С уголка припухшего рта свисала зеленоватая ниточка слюны, готовая переползти на рубашку. Казалось, он застыл в прозрачном коконе, парализующем все видимые функции тела. Или растерял объем, сплющившись в безжизненную плоскость. Время замерло. Даже цеппелин на столе как будто притих. Внутри Фэрнсуорта зашевелилась какая-то первобытная сила, готовая наполнить энергией непослушные, слабые ноги и унести его подальше от этого кабинета, здания, города. Ему не хотелось думать, что и сам он порой имеет такой вид - когда возносит молитвы злому гению Джеймса Паркинсона, уподобляясь окоченелому трупу. Но нет, нет. То, что сидело сейчас перед ним, было в равной мере далеко и от живой материи, и от мертвой.
        Вдруг Роули моргнул, кашлянул и стал самим собой. Фэрнсуорт готов был поклясться, что мгновение назад кровь в этих жилах стояла неподвижно, как прошлогодняя вода в системе отопления, - и вдруг заструилась, наполняя тело реальностью и жизнью. Неужто и он выглядит так же, когда выходит из оцепенения?
        - Хорошо, Райт, очень хорошо, - проговорил Роули. - Как раз то, что нам нужно. Вам повезло. Пробегите до конца и отдавайте в набор. Будем печатать по главе каждую неделю, начиная с пятницы.
        Так просто? Таким спокойным тоном?
        - Сэр, вы не опасаетесь юридических осложнений? Сейчас этот Софтли отнекивается от денег, но какие у нас гарантии, что позже он не передумает? За всю свою редакторскую практику я знал лишь одного человека, державшего подобные обещания, но он вообще был большой чудак и любил называть себя джентльменом старой школы. Забавно, кстати: «Искусство любви» звучит почти как…
        Главный бесцветно усмехнулся.
        - Давайте будем надеяться, что и Софтли из племени бескорыстных. У меня на такие вещи чутье, Райт. Поверьте мне на слово, трудностей он нам не доставит… У вас все?
        - Да, сэр.
        - Тогда работайте.
        Фэрнсуорт кивнул, развернулся и вышел, больше обычного налегая на трость. Уже в коридоре его посетило чувство, что зловоние в кабинете Главного стало сильней - или поменяло окраску. Но это, конечно, только чудилось.
        И вновь сон бежал от глаз Элизабет. Перед ее внутренним взором дразнящим маяком стояло смуглое лицо иноземца. Зрачки его блестели, точно выточенные из черной яшмы; полные губы трепетали, обещая невиданные удовольствия, в которых так искусны посланцы загадочного Востока, если верить преданиям и сказкам. Совершенство принца казалось столь несомненным, что он мог бы сойти со страниц магической книги. Переплет ее отделан изумрудами и рубинами, застежка сделана из чистого золота, страницы дышат стариной и непостижимой мудростью - но это лишь оболочка, главное скрыто внутри. Что мог предложить капитан Теобальд, грубый и бесчувственный, против этих манящих тайн и восторгов?..
        Когда томиться без сна стало невмоготу, Элизабет соскользнула с кровати и невесомой тенью перепорхнула к изголовью сестры.
        - Мэри! - прошептала она чуть слышно, боясь разбудить миссис Мэйнворинг, дремавшую в соседних покоях. - Мэри!
        Наконец та заворочалась, разомкнула веки и сердито уставилась на Элизабет.
        - Что стряслось?
        - О, ничего серьезного, сестрица… Я лишь хотела спросить у тебя, что за имя носит тот дивный принц, с которым нас познакомили на балу.
        - Элизабет, это безумие! Уже за полночь!
        - Сестрица, прошу тебя! Ты и не представляешь, как это важно для меня!..
        Несколько мгновений Мэри неодобрительно смотрела на нее, потом смягчилась и промолвила, сладко зевнув:
        - Должно быть, ты говоришь о том смуглом джентльмене в тюрбане?
        - Да-да, о нем!
        - О, его мудрено не заметить, - проговорила Мэри и добавила со вздохом: - Признаться, я и сама не могла отвести от него глаз. Его имя Абдул. Остального я не запомнила - фамилии у этих арабов такие сложные!..
        Луна давно уже скрылась за западным окном, птицы щебетали свои утренние песни, Мэри мирно сопела во сне, а Элизабет все шептала, пробуя губами это удивительное, неземное имя:
        - Абдул… Абдул… Абдул…
        …плеснул ему алкоголя в ситро! И, можете ли поверить, пил за милую душу и даже не морщился! А уж как повеселел-то, ох-хо-хо. И до самой смерти потом хвастался, что никогда спиртного и в рот не брал! Хлыщ надутый.
        - Полегче, полегче. Если ты забыл, он покинул нас.
        - И вовремя, надо сказать! Как раз разминулся с теми, о ком писал в своих рассказиках. Фэрни, ты ведь тоже знал его?
        - М-мы… никогда не встречались.
        - Жаль, жаль! Он во многом заблуждался, но парень был занятный, Фрэнк подтвердит. Вот взять то же спиртное. Мог ли он подумать, что через каких-то десять лет без пойла будет как без воздуха?
        - По-моему, ты преувеличиваешь.
        - Если бы! Начнись вся эта катавасия чуть пораньше, во времена Закона, нас бы с вами вообще тут не было! Вот ты, Фэрни, знаешь хоть одного трезвенника? Такого, чтоб ну совсем ни капли?
        - Не… не припомню.
        - То-то и оно. Даже мусульмане сдались - но им вообще несладко пришлось, с такими-то гостями в Мекке. Можете сколько угодно со мной спорить, но привыкнуть ко всему этому не-воз-мож-но, и точка. Ты либо пьешь, либо съезжаешь с катушек. Еще лучше наркотики, только вот они что-то не дешевеют.
        - Очень удобная теория, Хамфри.
        - Может быть, но ты тоже в нее укладываешься, Фрэнк, иначе не сидел бы тут со мной и Фэрни. Вот расскажи-ка нам о последней поездке в Провиденс, а? Смотри, как побледнел-то, глаза прячет. То-то и оно. Наша психика просто не приспособлена для такого. Можно сколько угодно хорохориться, но если уйдешь после такой вот встречи с мокрыми штанами и тиком, то ты еще легко отделался.
        - Но ты же водился как-то с этими, безлицыми?
        - Да они еще ничего - по сравнению с некоторыми вообще как мы, разве что языком не треплют. Хотя долго я даже с ними не выдержал бы. Есть в них что-то такое… неправильное. Ну и еще эта дурацкая привычка - живот щекотать. Шавкам-то того и надо, а вот мне…
        - Хватит, не хочу о них. Фэрни, расскажи и ты что-нибудь, чего такой тихий? Как работа? Тайные шедевры, непризнанные гении? Новое слово в дамском романе?
        - Д-да, есть… кое-что. Повесть. Дамам понравится.
        - Скромничает, как всегда. Не верь ему, Фрэнк: унего там настоящая бомба. Сам Главный так проникся - третий день не вылезает из кабинета. Вся редакция кипит. Ну, та часть, что в юбках. Веришь ли - перепечатывают друг у друга и читают, читают; еле заставил машинистку хоть сколько-то поработать. Их даже увольнением не проймешь - ополоумели просто. И что они в этом находят? Я полистал немного - так, солома с рюшами. Вот, казалось бы, все перевернуто с ног на голову, пространство-время разве что на помойку не выбросили - а женщин все равно понять не-воз-мож-но.
        - Ты несправедлив, Хэмфри.
        - А где ты во Вселенной видел справедливость, Фрэнк? Это человеческая выдумка, а человек сейчас не в почете. Но давайте еще по одной, у меня что-то горло пересохло…
        Сердце Элизабет бешено колотилось. Конечно же, эта встреча была случайностью - но каким судьбоносным значением могло наделить ее любящее женское сердце! Да, она не могла более таиться от самой себя: Абдул пленил ее душу, напоил тело безудержной плотской жаждой - погубил ее! И пусть! Она скорее погибнет за один миг блаженства, чем позволит голосу разума подчинить ее волю, заточить в оковы бессмысленных приличий…
        Абдул… Абдул… Абдул. Элизабет чувствовала, как с каждым ударом сердца все плотнее обволакивает ее сладостная паутина. От этого имени веяло сандалом и миррой, свежим ветром над ночной пустыней, строгой древностью руин. Устоять перед ним было немыслимо - да и надо ли?
        Абдул, Абдул, безумный дар Аравии…
        С женщиной ему повезло. Фэрнсуорт за свои полвека достаточно натерпелся, чтобы признать удачу с первого взгляда и не отталкивать ее.
        Во-первых, ее дом стоял близко к подземке - и за две станции до его собственной. Даже с его скоростью на дорогу до подъезда уходило десять минут. И еще столько же по лестнице, но это уже другое дело.
        Во-вторых, она никогда не смеялась над ним. Фэрнсуорт был слишком беден, чтобы покупать дорогих проституток, а большинству прочих не хватало профессионализма… да самого обыкновенного человеколюбия, черт возьми! Они не могли сдержать усмешки, когда замечали его трясущиеся руки, его скованность, неловкость, вялый член. О, ноги они раздвигали охотно, но с какими лицами! На него смотрели как на безродного попрошайку, забредшего в священный храм красоты и женственности, - даже если штукатурка в храме давно осыпалась, а купола поникли.
        Она же встречала его как равного - как друга. Как брата. Последнее сравнение он гнал от себя как мог, но без успеха.
        В-третьих, брала она совсем не много.
        Однако был и один серьезный, очень серьезный недостаток - расположение квартиры. Шестой этаж, одиннадцать пролетов со старомодными высокими ступенями. Никакого лифта - хотя теперь его могла себе позволить даже «Миррор». Сам Фэрнсуорт жил на первом, но возможность домашних визитов не обсуждалась в принципе. Всякому делу - свое место.
        Этот дом мало изменился с двадцатых. Лестницу, похоже, не мыли с тех же времен. За облупившимися стенами кто-то копошился: по привычке думалось о крысах, но тяжелый грибной запах указывал на тварей поновее - сухопутных головоногих, имени которым пока не подобрали. Наверное, дом обречен: вБронксе никогда не строили на века, а с паразитами таких размеров дело только ускорится. Фэрнсуорту было плевать. Лишь бы потолок не обрушился на его голые ягодицы.
        Пока же обрушиться угрожало его собственное тело. В нем тоже поселился незваный гость, угнездившийся в мозге и раскинувший черные щупальца по всему организму. Фэрнсуорт уже много лет не мог вывести на бумаге даже собственную подпись. Родись он столетием раньше, на карьере можно было бы ставить крест. Хвала тому, кто придумал печатную машинку. И чума на вас, доктор Паркинсон, но не ждите, что я отчаюсь. Я получу свое, даже если этажей будет двенадцать. Двадцать. Тридцать. Я буду ползти по ступеням, как первобытная живая масса, ведомая единственным инстинктом - преумножать свою плоть.
        И все же на десятом пролете он почти сдался. Почти. Но сверху уже слышался знакомый скрип, заглушивший и шорохи в стенах, и пульсирующий гул в ушах. Дверь Мэгги стонала, как неупокоенная душа в январскую ночь, царапала ржавыми коготками прямо по нервам. Но для Фэрнсуорта это был глас самой надежды. Он сулил конец тяжелого пути, мгновения блаженного покоя и неги.
        - Фэрни, ты что-то поздно сегодня, - пискнула Мэгги, выглянув из проема. С лестницы было видно немногое: бледная щека, подведенный лиловым глаз, пучок морковно-рыжих прядок. Фэрнсуорт ни разу не видел ее без макияжа - и не желал этого. Общипать у мечты хвост несложно, только перья потом назад не вставишь.
        - Я ра… ра… работал. Извини.
        - Ну что ты, милый, я же все понимаю! Пойду сделаю кофе, - чирикнула она и исчезла в квартире.
        Фэрнсуорт переступил через порог, запер за собой дверь и послал Нью-Йорк ко всем чертям - или тем, кто пришел им на смену. Несколько часов удовольствия у него не отнимет никто. Желтые обои, красные торшеры, белый потолок - вот его дворец и оплот.
        Отдышавшись и выпив пару чашек кофе с бренди, он развалился на диване, ленивым хозяйским взглядом скользя по телу Мэгги. Из одежды на ней был лишь розовый (персиковый?) пеньюар, не оставлявший простора для фантазии. Фантазий ему доставало и на работе. Из-под густо накрашенных век на Фэрнсуорта смотрели ясные зеленые глаза. Сегодня их блеск казался тусклым и усталым, и даже огненные кудри как-то поникли - словно это были не настоящие волосы, а парик.
        - Не высп-палась? Клиенты?
        Мэгги как будто смутилась.
        - Нет, Фэрни… ты же знаешь, у меня из постоянных только ты и тот фараончик, Дункель, да еще один еврей… А с уличными я теперь стараюсь не связываться, на жизнь мне хватает.
        - Н-ну так в чем же дело? - спросил он, неловко поигрывая ее рыжими кудрями.
        - Чудн? сказать, милый… читала всю ночь.
        Какое-то время Фэрнсуорт таращился на нее, затем отрывисто хохотнул. Мэгги надула губы.
        - Ну зачем ты так, Фэрни… Ну да, я не машинистка и пишу с ошибками, но читать-то умею. И даже люблю иногда. Вот возьму и обижусь на тебя.
        - Ну прости, п-прости, - растерянно пробормотал он и чмокнул ее в щеку. - Что же такое и-и-интересное ты читала?
        - Ох, Фэрни, до меня только сейчас дошло! Ты же в ней и работаешь!
        - В ней?
        - Ну ты понял. В «Миррор», или как ее там.
        - И откуда т-такой интерес к н-нашему почтенному изданию?
        - Сьюзи мне все уши прожужжала - почитай, мол, тебе понравится. А, да ты же ее не знаешь. Ну вот, она так на меня насела, что пришлось пойти к мистеру Филлипсу и купить ее. Газету, в смысле. У мистера Филлипса аптека на углу, я как-то еще просила тебя…
        - Мэгги, г-газета.
        - Ой, извини. Принесла я, значит, ее домой, а час-то поздний уже. Хотела почитать чуточку и спать лечь, но как начала - так сразу и приклеилась, не оторваться.
        - Постой, да что же ты такое читала? - просипел Фэрнсуорт, прекрасно зная ответ.
        - Ну как что - эту вашу историю про любовь. Элизабет такая лапочка. Вот бы и мне так повезло! Мы ведь с ней очень похожи, на самом деле. У меня сестру тоже зовут Мэри, только она младшенькая. И когда мы жили в Теннеси, дом у нас тоже стоял у пруда. Без колонн, конечно, - какие уж тут колонны, нам бы хоть крышу починить…
        Она щебетала и щебетала, и Фэрнсуорт послушно кивал, но мысли его были далеко. Черт возьми, Роули в кои-то веки попал в яблочко. Если «Миррор» теперь читают даже проститутки в Бронксе, то это несомненный успех. Эдвард Софтли еще пожалеет о своей бескорыстности, когда потекут золотые реки. Что-нибудь обязательно перепадет и скромняге редактору - в конце концов, это он набрел на счастливую жилу. Если же его опять попытаются обойти, он просто засунет рукопись в портфель, соберет вещички - и поминай как звали. Адрес Софтли есть только у него, а уж с этим типом как-нибудь договоримся, хоть тот и запретил беспокоить его без нужды. Ох уж эти литераторские капризы… Можно еще навязаться ему в агенты. Рыбка уже клюнула, сейчас эту штуку в любой газете с руками оторвут. Даже и в «Таймс». Но на этот раз оформим контракт по всем правилам. Если Софтли не знает цену деньгам, то у Фэрнсуорта таких трудностей не возникнет. Выжать его досуха, а затем можно перейти к чему-нибудь поинтереснее. Вот тот же Лонг до сих пор пишет - а ведь раньше был неплох. Растормошить его немного, вывести на роман… Там можно и
подтянуть остальных из старой гвардии - Смита, Куина, Боба… хотя нет, этот десять лет как мертв. Само собой, придется как-то перестраиваться, на оккультных страшилках нынче погоды не сделаешь. Но кто захочет, тот сумеет. А если сложится с деньжатами, то можно и в АМА слетать - говорят, жаберники творят чудеса. В том числе и с Паркинсоном. Да в самом деле, чего церемониться - заберу рукопись сегодня же, и дело с концом.
        Внезапно Фэрнсуорт почувствовал, что мужское его естество напряжено и готово к действию. Обычно от Мэгги требовались долгие и кропотливые усилия, чтобы добиться от него хотя бы подобия твердости. Сейчас все получилось само собой. Хороший знак. Он на верном пути.
        - Мэгги, - мягко прервал он ее монолог. - Я отдохнул. Д-давай начнем.
        - Но я же не все еще рассказала! Потом она пишет ему письмо…
        - Мэгги, я з… знаю эту историю. Кто, д-думаешь, их сочиняет?
        Ее глаза распахнулись широко - неестественно широко, словно веки могли вот-вот отлететь, как скорлупа с яйца. Фэрнсуорт раньше и не замечал, какие странные у нее белки - желтоватые, в сеточке полопавшихся сосудов. Может, подцепила что-то? Разумеется, они не пренебрегали гигиеной, но с женщинами такого сорта никогда нельзя быть уверенным до конца.
        - Ух ты, Фэрни! Какой же ты молодец! Расскажешь, что было дальше? Хотя нет, не надо - так уже неинтересно. Дождусь пятницы, хоть и жуть как не терпится. Но ты был хорошим мальчиком, - ворковала она, расстегивая «молнию» унего на брюках, - и сейчас тебе будет награда. Ой, а ты и вправду хорошо отдохнул. Ну здравствуй, здравствуй. М-м-м…
        Пристроив очки на спинке дивана, Фэрнсуорт закрыл глаза.
        Ему было пятьдесят семь, и славный доктор Паркинсон водил с ним дружбу не один десяток лет, но некоторые потребности сохранялись, а чувства и желания не хотели притупляться. Его душа состарилась, плоть иссохла, и все же женское тело до сих пор оставалось для него желанной и достаточной целью. Только эта цель и вела его сквозь тоскливые будни, делая пытку бытия сколько-нибудь сносной.
        Соня… Ну и где же теперь твоя нахальная улыбка? Как не бывало. И правильно, для твоего рта найдется лучшее применение… так… так. Будешь знать, как совать свой еврейский нос в мужские дела… да… До чего же хорошо… даже слишком хорошо. Пусть это длится вечно.
        Он сгреб ладонью ее волосы, стиснул в кулак, потянул - и едва не угодил себе по носу, потому что весь пучок остался у него в руке. Ошалело вытаращившись на него, Фэрнсуорт перевел взгляд ниже.
        На макушке Мэгги открылась широкая плешь, затянутая чем-то антрацитово-серым, как будто даже чешуйчатым. Остатки волос на затылке и за висками уже опадали ему на брюки оранжевой соломой.
        - М-м-м.
        Без очков он видел скверно, но вместо лба и носа Мэгги у его паха вырисовывалось что-то вытянутое, грубое, все того же землистого цвета, похожее на хобот или свиное рыло.
        - М-м-м.
        С потрескавшегося лица на него взирали два больших лимонно-желтых глаза.
        Он шарахнулся к краю дивана (что-то громко хлюпнуло, отпуская его), вскочил, повалился обратно, бросился на пол, опрокинул журнальный столик (НЬЮ-ЙОРК МИРРОР, мелькнуло с бумажным шелестом), снова вскочил и, путаясь в брюках, понесся к выходу.
        - Фрм-м-м, хд-с-с т-т-т? - послышалось сзади, но он уже был на лестнице, летел навстречу земле, не замечая ступеней, забыв про собственные ноги. Перекошенные двери, пятна плесени, бледный отросток, выглядывающий из стены. Стук, стук, стук в ушах, стук по ступеням. Стон дверных петель. Фрм-м-м, хда-а-а? Изломы, зигзаги, овалы…
        Сознание вернулось к нему у входа в подземку. Брюки так и болтались на щиколотках. Фэрнсуорт не смог бы сказать, сколько раз падал на пути сюда, но не два и не три. Очки остались на диване. Пиджак с бумажником тоже. И где-то по дороге его орудие успело разрядиться. По дороге. И ни минутой раньше.
        Он поднял брюки, застегнул ремень и неуверенно побрел к ближайшему спуску, нашаривая в карманах мелочь.
        Уже на платформе, когда сердце сменило галоп на нервную рысь, Фэрнсуорт вспомнил, что не оставил платы за посещение. Стыдно не было.
        …В последний миг ее охватил неодолимый страх: хотелось вырваться, бежать прочь из комнаты, навсегда покинуть этот счастливый уголок земли и спрятаться далеко-далеко - там, где не надо делать выбор между восторгом и ужасом, где все спокойно и понятно, где ОН никогда ее не найдет, даже если она проклянет себя когда-нибудь за это решение. Но вот пришел следующий миг, с ним пришла боль - и тотчас же сменилась мучительно-сладкой негой, уже не отпускавшей ее…
        Позже она лежала в его объятиях, опустошенная и наполненная одновременно, и пропускала огромный новый мир через себя, пробовала его на вкус, нежась в уютном безвременье.
        - Любимая, - разнесся во мраке опочивальни бархатистый шепот, - счастлива ли ты?
        - Счастлива ли я? О нет, Абдул, нет! Какое глупое, слабое слово! Разве может оно сравниться с тем, что наполняет сейчас мою грудь? Нет, о нет! Если я счастлива, то это счастье, созданное для богов. Не жалких земных богов, что подобны нам в пороках своих и безумствах, - нет, для иных богов, что вовеки пребудут за краем небесной тверди, средь великих красот и чудес. И это чудо явил мне ты, Абдул!
        - Но не страшит ли тебя кровь, что обагрила этот белый шелк?
        - Ах, Абдул, эту кровь я пролила для тебя! Как может меня что-то страшить, когда ты рядом?
        - О Аллах! Я зрел в тебе лишь красоту и юность - и не ведал, какую мудрость таишь ты в себе. В крае, который вы называете Востоком и откуда я родом, любовь почитают искусством - и, подобно всякому искусству, она нуждается в сообразном инструменте. У ваятеля есть резец, у живописца - кисть, у музыканта - лютня. Инструмент того, кто познал искусство любви, - кровь. Кровь священна и вечна, Элизабет, кровь есть сама жизнь…
        - Информация, Райт. Все дело в информации.
        …На пятый день у него закончились даже галеты. Последнюю бутылку виски он осушил еще вечером - и к лучшему, потому что вместе с головной болью (неожиданно слабой) к нему наутро возвратилась ясность разума. Перевернутым крабом развалившись на скомканной простыне, он изучал трещины на потолке и размышлял, что же такое на него нашло. Безусловно, галлюцинация была не из приятных - но все-таки оставалась галлюцинацией. В прессе регулярно мелькали статьи о коварных проститутках, подсыпaвших клиентам в напитки разнообразные вещества. Как правило, целью был обыкновенный грабеж, однако встречались и более экзотические варианты, вплоть до запрещенных видов жертвоприношений. Очевидно, Мэгги по неосторожности превысила дозу или же наркотик вошел в непредвиденную реакцию с кофе либо бренди; так или иначе, эффект оказался чересчур мощным. Фэрнсуорт с горечью подумал, что в очередной раз погорел на своей наивности: не стоило так доверяться публичной женщине, даже если все как будто бы говорило о ее простодушии. У этих существ, торгующих собственным телом, свои представления о морали и преступлении. В их мире не
существует ни верности, ни чести: все это мужские понятия, которым они следуют лишь для виду. Горько получать от жизни по носу, когда за плечами полвека и полстраны, и все же он отделался сравнительно легко: бумажник с кое-какой мелочью, трость, очки и несколько дней прогула. Телефона у него не было, а тратить время на поездку в Бронкс и поиски его квартиры никто из коллег не пожелал. Что ж, и это тоже к лучшему: ему в любом случае полагался отпуск, а с «Миррор» без него за такой срок ничего не случится. И вообще скатертью дорога.
        Но побывать в редакции еще хотя бы раз все же придется: рукопись нужно уводить, пока ее не хватились. И надо бы выбрать жалованье за последние недели. Фэрнсуорт всегда держал под рукой пару десяток на черный день (в комоде; после Черного вторника он стал относиться к банкам с изрядным предубеждением, и биржевой кошмар тридцать девятого зацементировал эту веру), однако почти все его сбережения ушли в тот злополучный вечер на виски и сигареты.
        Из-за штор в прокуренную комнату пробрались первые солнечные лучи; рассвело. Он опасливо поднялся с кровати, поплелся к умывальнику - и с удивлением отметил, что чувствует себя даже лучше обычного. В голове все еще шумело, но конечности наполняла давно забытая бодрость, а сердце билось спокойно и ровно. Похоже, славный доктор отлучился по делам. Фэрнсуорт не возражал.
        Облачившись в единственный уцелевший костюм и разыскав домашние очки, он повязал галстук, сгреб со стола остатки денег и пружинистым шагом покинул квартиру. Подземка еще не работала, пришлось ловить такси. Через несколько минут вдали завиднелся одинокий автомобиль, мчавшийся на бешеной скорости. По всем признакам он должен был пронестись мимо, но в последний момент затормозил, визжа покрышками. Выбирать не приходилось. Услышав, что ему надо в Куинс, водитель нервно кивнул и распахнул дверцу; на вопрос о плате пробубнил что-то вроде «сколько есть, и сразу же». Фэрнсуорт в один миг расстался с последними грошами, но его хорошее настроение не развеялось: по совести, поездка стоила дороже. По пути таксист молол невнятный вздор и зачем-то предложил ехать вместе с ним в Пенсильванию - у родственников там ферма, не откажут. Словесный поток втекал в уши Фэрнсуорта, не задевая сознания; его охватила приятная дремота, в которой плавали, как в растворе, причудливые геометрические формы и бессвязные обрывки мыслей. Кривые, зигзаги, завитушки… и как можно было думать, что в них нет смысла, вот же он, вот…
        Грубо вторгшись в его грезы, такси дернулось и встало перед зданием редакции. Едва успев высадить пассажира, водитель дал по газам, и вскоре улица вновь опустела.
        Поднимаясь в лифте, Фэрнсуорт насвистывал…
        - Боюсь, в наше время даже умные и эрудированные люди - такие, как вы, Райт, - имеют не вполне верное представление о сути и значимости этого поразительного явления. Ничего постыдного здесь нет: всего неделю назад я и сам пребывал в невежестве, - однако в моем новом… статусе осмысление некоторых понятий дается значительно легче. Считаю своим долгом поделиться и с вами, Райт; немного времени у нас еще есть.
        …В редакции, как и ожидалось, не было ни души (так же и на первом этаже - по всей видимости, ночной сторож не особенно дорожил своим местом). Впрочем, его появление никого не удивило бы: Фэрнсуорт считался ранней пташкой и всегда приходил на работу одним из первых; ключи от внешней двери ему доверили не случайно.
        Воздух в коридоре стоял несвежий, с каким-то душком. Неужели и здесь паразиты? Его бы больше устроила старая добрая крыса, даже если и пришлось бы вскрывать пол на всем этаже.
        Он прошмыгнул в литературный отдел, поплотнее затворил за собой дверь и направился к окну. Традиционно обязанность открывать форточку возлагалась на Соню (она очень мило балансировала на скамеечке, разом пытаясь сдвинуть защелку и придержать подол юбки), но Фэрнсуорт ощущал в себе достаточно сил, чтобы сделать это самому. Головная боль исчезла, словно ее и не было. Черт, да ему сегодня и трость не понадобилась. Честное слово, как в отпуске побывал. Может, он еще поблагодарит Мэгги…
        - Наиболее распространенное и обобщенное определение гласит, что информация - это некое знание или представление, передаваемое одними лицами другим в какой-либо условленной форме, будь то устная речь, письменная, рисунок и так далее. Безусловно, сказанное соответствует истине, однако данное определение страдает узостью и несколько однобоко. В действительности понятие информации неизмеримо шире, хотя привыкнуть к этой мысли и непросто. Информация окружает нас со всех сторон, Райт, на ней - и только на ней - построена сама Вселенная. Мы сами - одна из форм информации… Понимаю, звучит это странно, поэтому считаю своим долгом дать вам некоторые объяснения. Попробую проиллюстрировать свою мысль примером. Представьте себе каменщиков, возводящих здание - хотя бы даже и то, в котором находимся сейчас мы с вами. Каменщики действуют согласно некоему плану, намеченному архитектором. Думаю, вы согласитесь, что этот план - форма существования информации. На этом, однако, история не заканчивается. Движения каждого работника, необходимые для надлежащей укладки кирпичей, - это также информация. Состав раствора,
скрепляющего эти кирпичи в единое целое, - информация. Более того: атомы, из которых сложены и кирпичи, и раствор, и каменщики, организуются по неким естественным принципам - а что есть принцип, как не форма информации? В живых организмах атомы складываются в клетки, те, в свою очередь, - в ткани, ткани - в органы. Как было известно еще Гиппократу и прочим древним, нарушение этих принципов ведет к возникновению аномалий и уродств. И тем не менее лишь единицы задумывались о подлинном значении этих фактов.
        …Рукопись лежала там, где и была оставлена. Фэрнсуорт убрал ее в портфель и позволил себе окончательно расслабиться. У наборщиков осталась третья глава - и больше публика не получит ни словечка, пока повесть мистера Софтли не найдет новый дом.
        Осталось дождаться бухгалтера. Нашарив в столе пачку сигарет, он подумал, не закурить ли прямо в кабинете, но слушать фырканье Сони не хотелось: слишком хорошо начинался день. Сгодится и обычное место.
        В коридоре было все так же тихо и душно, только еле слышно капала где-то вода из крана. Он прошел к единственному окну, распахнул створки и запрыгнул на подоконник. Грудь его переполняла неясная, почти мальчишеская радость. Даже желтизна за частоколом труб и флюгерных божков ласкала глаз. Да, мир изменился, но люди приспосабливались и не к такому. Говоря откровенно, тем, другим, мы почти что безразличны - а значит, можно жить как раньше.
        Из переулка донесся шум. В запасных очках Фэрнсуорт видел еще хуже прежнего, но все же разобрал, что у дальней стены роется в мусоре уже знакомая ему пегая шавка.
        - Привет! - крикнул он, стряхивая пепел за окно. - Как делишки, Тоби?
        Собака вроде бы посмотрела на него и вильнула хвостом, после чего вернулась к своему занятию. Фэрнсуорт последовал ее примеру и вновь обратился к праздному созерцанию.
        Букашек на слуховых окнах как будто не было. Вот и превосходно. Странностей ему хватило на три жизни вперед. Что же за дрянь ты мне подмешала, Мэгги?.. Впрочем, одна странность была: стекла в окнах казались до того мутными, будто…
        Воздух прорезал истошный визг. Вздрогнув, Фэрнсуорт уронил сигарету на брюки. Несколько секунд он тупо глядел на нее, потом спохватился и смахнул на пол. После еще одной паузы соскочил с подоконника, отыскал тлеющий окурок, с опаской подобрал за фильтр и вышвырнул.
        Брюки были загублены. Последняя пара.
        Но по-настоящему его беспокоило нечто другое - что-то настолько очевидное, настолько грубо осаждавшее его чувства, что он даже не осознавал этого.
        Визг продолжался, не утихая, - стилетом бил по барабанным перепонкам и ворочал острием. Истошный собачий визг.
        Фэрнсуорт высунулся в окно. У мусорных баков билось, словно под током, черно-белое тельце. Сбоку к нему приникло какое-то существо покрупнее. Фэрнсуорт схватился за очки, чуть не вдавливая оправу в лицо, но так ничего и не разглядел.
        Внезапно визг оборвался. Спустя мгновение от стены оторвалась тень и бесшумно заскользила по переулку, обретая форму и цвет.
        Фэрнсуорт смотрел ей вслед, пока боль не напомнила ему, что очки по-прежнему вжаты в глазницы. Тогда он опустил руки и долго сидел без движения.
        Форма и цвет, цвет и форма. Изломы, кривые, круги. Форму было трудно не узнать даже без очков - она давно уже отпечаталась у него в мозгу и закалилась в огне бесчисленных фантазий. Сейчас она выглядела странно искаженной, скособоченной, но общие очертания сохранились. И цвет, этот проклятый цвет спелой вишни.
        Или чего-то совсем другого - он вечно путал оттенки…
        - Итак, примем это как аксиому: воснове сущего лежит информация. Теперь перед нами открывается множество интересных возможностей. Вновь обратимся к примеру. Как вы знаете, примитивные виды информации относительно легко поддаются преобразованию и переходят из одного состояния в другое. Так, по мотивам романа снимают фильм; по фильму в свою очередь на Бродвее ставят мюзикл; на песни из мюзикла сочиняют пародии - и так далее. При этом некие изначальные элементы остаются общими для всех этих произведений, иначе цепочка обрывается. Теперь расширим нашу метафору. Представим, что подобные трансформации возможны не только в культурно-ментальной среде, но и с любыми другими проявлениями бытия. Как я уже упоминал, живая материя также информационна по своей природе. Доводилось ли вам слышать имя некоего Клода Шеннона, Райт? О, это был способный паренек. Начинал он в Мичиганском университете, продолжил в МИТе. Еще тогда ему прочили блестящее будущее. Можете догадаться, как называлась его докторская? Не догадаетесь. «Алгебра для теоретической генетики». Генетика, Райт. Сейчас слово почти забылось, но к нашему
предмету оно имеет самое непосредственное отношение… Как бы то ни было, диссертацию Шеннон закончил в сороковом - и по понятным причинам опубликовать ее не смог, поскольку научный ландшафт к тому времени успел измениться. Тогда он предпринял единственный возможный шаг и перебрался в Аркхем, где дарование такого масштаба встретили, конечно же, с распростертыми объятиями. Пару лет он мирно трудился над своими теориями, а потом взял да и пропал - безо всяких следов. Поговаривали, конечно, о руке Советов, но больше из страха. Люди так чисто не работают, Райт. А Советам давно уже не до нас - с этими их сибирскими проблемами… К чему я вообще заговорил о Шенноне, спросите вы? Все крайне просто: перед исчезновением он как раз работал над теорией информации. Прибавьте к этому интерес к генетике, сложите два и два - и придете к очень любопытным выводам… Сам факт исчезновения указывает на то, что наш гений нащупал нечто важное. И я объясню вам почему.
        …Фэрнсуорт запер кабинет и перевел дыхание. В ушах снова гудело. В бухгалтерию можно будет заглянуть и после обеда, а сейчас ему, как никогда, требовалось выпить. Бармен в «Дохлом Джонни» хорошо знает его и не откажет в кредите. До чего же стойкий оказался наркотик! Где только Мэгги раздобыла его? За такие грезы, сколь угодно дикие, кое-кто отдал бы хорошие, очень хорошие деньги.
        Прижав портфель к груди, он направился к выходу.
        Кап, кап, кап - капал незакрытый кран. Разруха и ржавчина, вот что такое «Миррор». И вонь, всепроникающая вонь.
        У двери он вспомнил, что ни умывальников, ни туалетов на этаже нет. Редакционные дамы постоянно жаловались, что по всякой надобности приходится бегать к страховщикам на четвертый, но Главный и ухом не вел.
        Значит, отопительные трубы.
        Летом?
        Фэрнсуорт без спешки двинулся обратно. Капало где-то рядом: лениво, вязко… не похоже на воду. И вонь как будто усилилась.
        Тут ему впервые бросилось в глаза, что дверь в кабинет Литлвита приотворена. И звук доносился именно оттуда.
        Он заглянул в щелку.
        Литлвит мешком распростерся на столе красного дерева, которым так гордился при жизни. Запах гнили подтверждал, что он очевидно и несомненно мертв. Голова безвольно свешивалась со столешницы, из уха сочилась кровь - кап, кап, кап. Перед корзиной для бумаг расползлась большая темная лужа. Кап, кап. Глаза Литлвита были приоткрыты и взирали на Фэрнсуорта с холодным презрением, присущим только мертвецам. Кап, кап - чем ты отличаешься от меня, много ли осталось тебе самому?
        В углу за кадкой с фикусом что-то зашевелилось, и Фэрнсуорт, зачарованный зрелищем, не успел отстраниться от двери. На середину комнаты выползло на четвереньках человекоподобное существо. По перекошенным очкам в нем можно было узнать мисс Уилли, машинистку Литлвита. Или, вероятнее, ее очки и одежду присвоила какая-то безволосая обезьяна с ячеистой серой кожей и вытянутой мордой. Сердито рыкнув, существо прошлепало к столу, присело, обхватило лапами голову трупа и пристроилось к левому уху. Затем из пасти его что-то быстро выстрелило, и послышалось чавканье.
        Он вскрикнул. Тварь тут же отвлеклась от трапезы и воззрилась на него. Таким взглядом встречают посетителей волки в зверинце. Спокойным, уверенным, парализующим душу.
        Фэрнсуорт с воплем кинулся прочь, дергая за каждую попадавшуюся дверную ручку. Наконец одна из них поддалась; влетев в помещение, он захлопнул дверь, нащупал задвижку, закрыл ее и сполз на пол.
        И с первым же глотком воздуха чуть не задохнулся от смрада.
        Он поднял голову…
        - Допустим, некое заинтересованное и достаточно могущественное Лицо желает приспособить некую среду под свои привычки и потребности. Оно может поступить двояко. Во-первых - войти в контакт с аборигенами и попытаться уговорить их либо иными ненасильственными методами склонить на свою сторону. Если эти методы не сработают, можно принудить их силой - но и здесь результат не гарантирован. Человек в целом чересчур упрям, чтобы беспрекословно подчиняться кому бы то ни было. Как бы послушно ни склонила головы основная часть населения, всегда останется горстка недовольных и готовых сопротивляться. Должно быть, это врожденное. Остается второй вариант: переделать аборигенов по собственному образу и подобию. И вот здесь-то мы возвращаемся к понятию информации. Предположим, что создается - кем, не столь важно - некое литературное произведение, в скрытом виде содержащее в себе инструкции по фундаментальной перестройке человеческого организма. Предположим также, что произведение это публикуется в некоем периодическом издании и имеет значительный успех среди прекрасной половины человечества. Всякая дочерь Евы,
за редким исключением, подвергнется определенной трансформации, соответствующей целям и намерениям упомянутого Лица. Что касается сильной половины, эффект может быть непредсказуемым, хотя на конечной стадии процесса внешние различия неизбежно сгладятся. Данное противоречие может быть связано с природой Лица, которую традиционно связывают с женским началом. Шеол-Нагганот, Черная Козлица Лесов с Тысячью Младых… Поверьте, Райт, их много больше тысячи. Некоторых из них вы видите прямо сейчас. Вдумайтесь - какая гениальная простота! Ее дети проникают в нас с каждой прочитанной строчкой - и мы необратимо меняемся. Кто-то заметно, кто-то исподволь, но меняются все. О, Райт, вас тоже не ми^?^нет чаша сия. Подождите совсем немного, и будете вознаграждены. Ибо так возлюбила Шеол-Нагганот эту землю, что любовь ее преображает и возвышает все сущее, и нет ей пределов.
        Фэрнсуорт не отрываясь смотрел на пузырчатую массу, растекшуюся по столу Роули. Человеческого в ней осталось мало. Та часть, которая вероятнее всего была головой, сплавилась в безобразное целое с печатной машинкой. Остальное колыхалось и побулькивало, как жидкий воск. И все же создание было способно мыслить и даже воспроизводить человеческую речь. И Фэрнсуорт слушал, слушал, слушал.
        По разжиженной плоти, по столешнице, по коврику у двери и голому паркету ползали существа размером с кулак, выписывавшие нечеловеческие узоры и фразы на неведомых языках. Рассмотреть их никак не удавалось: это была не столько материя, сколько ее отсутствие; казалось, пристальный взгляд на их сверкающие тела мог расколоть череп надвое. Разум был не приспособлен к подобному, и другой на месте Фэрнсуорта справился бы не лучше. Он отвел глаза.
        - Информация, Райт. Информация. Наши друзья с Юггота давно знают ей цену - и научились консервировать мыслящие сущности, как мы консервируем огурцы. Я вступил с ними в контакт - каким именно образом, умолчу, - и теперь представляю их философию и жизненный уклад несколько лучше, чем прежде. Но даже и они работают грубо и неэффективно в сравнении с той удивительной метаморфозой, что уготована для всех нас. Ибо тому, кто заражен - благословлен - личинками Шеол-Нагганот, суждено познать святость преображения и чистой информации. Мы сбросим оковы плоти, Райт, и вступим в новый мир, далеко превосходящий все наши представления о рае и аде. Это предстоит и вам, в свой черед. Быть может, пристрастие к нездоровым и странным сюжетам определило вашу устойчивость к некоторым информационным воздействиям - но когда-нибудь вы вспомните об этом с сожалением, даже если сейчас и скованы ужасом. Не спрашивайте, откуда мне это известно: всвое время поймете сами. А теперь, увы, вынужден с вами попрощаться. До встречи, Райт. Не задерживайтесь. Вас уже ждут.
        В наступившей тишине Фэрнсуорт слышал только тиканье часов и собственное хриплое дыхание. Затем раздался громкий хлопок, и комнату заполнила густая нефтяная вонь. Открыв глаза, он увидел лишь копошащуюся на столе пустоту.
        - Абдул, скажи мне, что это блаженство никогда не закончится, - прошептала она, глядя в его бездонные черные зрачки.
        - Никогда, любимая. Я буду с тобой, пока солнце не обратится в холодный пепел, пока звезды не закружатся в последнем танце и не рассыплются в пыль. Я буду с тобой, пока боги не покинут своего далекого прибежища в ледяной пустыне, пока хаос не захлестнет земное бытие ревущей волною. Но даже и тогда я буду с тобой. Вместе мы ступим за грань времен, вместе растворимся в сияющем поднебесье и сольемся в божественной гармонии, ибо любовь наша вечна и нет ей границ.
        Я не покину тебя никогда.
        Никогда.
        Стоя на краю котлована, Фэрнсуорт наблюдал за воронкой. Глазные яблоки болели так, будто вот-вот лопнут, в черепной коробке визжала циркулярная пила, но он заставлял себя смотреть. Сейчас это было важно, как никогда.
        Место на руке, куда его укусила женщина из подземки, все еще кровоточило. Обрывок рубашки, которым он наскоро перевязал рану, потихоньку менял цвет от багрового к изумрудно-зеленому. Вероятно, это что-то значило, но интерес к таким вещам у него пропал.
        Сверкающие сгустки небытия обтекали его ноги и тысячами низвергались в яму, вихрясь по стенам живым водоворотом. На пути сюда их было еще больше - на фасадах и крышах, окнах и дверях, светофорах и дорожных знаках. Их притягивала всякая поверхность. И всякую поверхность они переписывали заново.
        Пятнисто-желтые дома Бруклина глядели на него молочными бельмами, сдуваясь и раздуваясь, как исполинские меха. Хотя к черту эвфемизмы: как легкие, распухшие легкие умирающего гиганта. Там, где раньше стояли трубы, апатично колыхались гибкие черные отростки - но сходство с водорослями было обманчивым, и это стоило жизни многим птицам. Впрочем, последний птичий крик Фэрнсуорт слышал за много кварталов отсюда. Теперь небо безразлично голубело над головой - чистое, как лабораторное стекло, если не считать горстки военных дирижаблей, с которых кто-то по чему-то палил. Время от времени раздавались взрывы, и с каждым на небесном холсте становилось на одну кляксу меньше. Фэрнсуорту нравился этот новый город.
        Прохожих ему по пути не попадалось - только темные фигуры в юбках, платьях и жакетах, изорванных и пестрящих ржавыми пятнами. Его обнюхивали, настороженно буравили глазами, но не трогали - за исключением той, что подстерегала жертв у турникета в метро, куда он сунулся было по глупости. Разглядеть ее как следует не удалось: впихнув ей в пасть портфель, Фэрнсуорт поспешил вернуться на улицу. И все же у него осталось впечатление, что в ее яростной атаке было больше от обыкновенной помешанной, чем от преображенной. Кажется, у нее даже сохранились волосы. Не у всех метаморфоза протекала так быстро и безболезненно, как у Мэгги.
        Да, его не трогали, но остальным повезло меньше. Живые попадались редко. Чаще ему приходилось перешагивать через тела, распростершиеся на тротуаре в самых неудобных местах. Некоторых смерть застигла в машинах; эти таращились невидящим взглядом из-за разбитых стекол, словно удивляясь, что гений Генри Форда не сумел их защитить. У большинства увечья ограничивались единственной раной в ухе, хотя в некоторых было уже трудно признать недавних ньюйоркцев, еще вчера ворчавших на изменников из Капитолия и препиравшихся с женами. Многих покрывала бурлящим ковром та же неопределимого цвета масса, что и все вокруг. Схлынув, каждая стайка оставляла за собой бугор бесформенной плоти, пульсирующей рваным сердечным ритмом. Все происходило в глухой тишине, и звук собственных шагов казался Фэрнсуорту богохульством.
        На Батлер-стрит ему встретилась живая собака - рыжая дворняга, забившаяся в угол у парикмахерской. Прежде чем он успел что-то сказать или сделать, сверху спикировала крылатая фигура, подхватила животное под брюхо и вместе с ним исчезла в проулке.
        Он не знал, сколько времени заняла эта прогулка и каких опасностей избегнул по пути, и тем не менее стоял теперь у жерла котлована и наблюдал, как в теле Нью-Йорка открывается зияющая язва, набухая и ширясь с каждой волной бесцветных телец.
        Догадаться можно было с самого начала. Двадцать лет назад он отдал полсотни за рассказ о той самой земле, которую попирали сейчас его ноги. Тогда этот район назывался «Паркер-плейс», а на месте котлована стояла церковь. С тех пор от нее осталась лишь груда раздробленных камней да цветные осколки витража.
        Мог ли он подумать, что в тех нелепых фантазиях скрывалась хоть толика истины?
        До него доходили слухи, что в Бруклине снесли очередную церковь и вместо нее хотят устроить мемориал какому-то мученику домифической эпохи. Мог ли он подумать, что речь шла о Роберте Сейдеме?
        Мог ли подумать, что где-то под землей вновь открыла зев бездонная впадина, которая считалась запечатанной раз и навсегда?
        Он многое понял слишком поздно, но ошибки эти принадлежали другому - беспомощному созданию, трусливо бежавшему от предназначенной ему судьбы. Оно ушло навсегда - вместе с доктором Паркинсоном, с близорукостью, со своей жалкой похотью и загаженным разумом. Чужая необоримая воля переписала его набело, перечеркнув даже имя. Фэрнсуорт. Фэрнсуорт. Фрн-н-с-т.
        «Обращаем Ваше особое внимание на то обстоятельство, что до определенных пор попытки установить с Нами какой бы то ни было контакт крайне нежелательны. Спешим заверить Вас, джентльмены, что в надлежащий час Мы сами будем искать встречи с Вами. С наилучшими и искреннейшими пожеланиями, Эдвард Софтли».
        В сияющей бездне, клокотавшей под ногами, уже проступали очертания Той, что ждала за гранью - тысячеликая луна, спутница ночи, матерь теней. Усталое солнце дрогнуло и отступило, отдавая Ред-Хук во власть иного света, иных законов.
        Боль в глазах - вот и все, что осталось от Фэрнсуорта.
        Сжав в лапе кусок вишнево-красного стекла, его преемник двумя точными ударами поприветствовал новую эпоху.

* * *
        Мне кажется, или общий настрой в письмах становится все более безысходным? Или это я сам в своем затворничестве уже не вижу никакого просвета?
        Отшельник из Провиденса, наверное, ощущал нечто подобное. Невыносимо страшно чувствовать себя носителям тайного знания и не иметь возможности рассказать об этом. Точнее - сказать-то можно, но вряд ли кто поверит. У меня немного другая ситуация: ясам не хочу, ибо не вижу смысла. Они уже здесь, Мифы пришли навсегда, и моя правда ничего не изменит. Любое сопротивление давным-давно подавлено, недовольные уничтожены или изменены, государственные деятели стали марионетками. А самые могущественные державы мира превратились в арену столкновения ИХ интересов.
        Люди сами по себе больше никого не интересуют. Так что лучше пусть и дальше пребывают в неведении. А мне остается лишь скрупулезно фиксировать факты и домыслы моих респондентов, надеясь, что когда-нибудь найдется человек решительнее скромного исследователя. Я всего лишь наблюдатель. И вместо дара Предвидения, как у Затворника, я получил лишь дар молчания.
        Мифы сродни неотвратимо надвигающемуся товарному составу. Ему некуда свернуть, и уж тем более бесполезно пытаться его остановить. А если все-таки рискнешь, держись. Правда о себе самом, открывшаяся внезапно и неотвратимо, как слепящий свет фар локомотива, иногда бывает пострашнее самой суровой кары.
        Акримония мисс Галор
        Анна Дербенева
        Детектив Натан Элерт понял, что сильно влип, когда увидел трупы своими глазами.
        Это были те же бомбисты, которых пресса столь щедро одарила вниманием накануне. Их имена, вписанные в историю города крупным шрифтом передовиц, красовались на заголовках с неделю. Они прославились черными делами и окончили свои дни подобно скоту на бойне.
        Отгремел шторм, ветер в маленькой бухте унялся, а три выпотрошенных трупа, распухших и жалких, качались под пирсом в темной воде, словно мрачные поплавки, привязанные к балкам. Судя по странгуляционной борозде и отрубленным рукам, зачинщиком был черный по центру. Убийцы явно хотели, чтобы тела нашли, и вот теперь бедняги всем своим видом предостерегали от повторения их ошибок.
        Эти люди принадлежали к «Обществу чистых рас» - секте религиозных фанатиков, помешанных на новых богах, что явились в мир якобы для наведения высшего порядка. Несмотря на подозрительную малочисленность, «чистильщики» считались крайне опасными, не гнушаясь вырезать нечистокровных целыми семьями. Иногда их удавалось поймать, иногда нет - но полиция осторожно, по косточкам разбирала каждое дело. Элерту такой подарок достался уже на третий день службы в мегаполисе, и не требовался штатный провидец, чтобы знать - головная боль обеспечена. К тому же преступников убили не в схватке, ведь обычно «чистильщики» расползались по углам сразу после очередной жестокости. Растворялись в разных городах, залегали на дно. Этих же вычислили и поймали спустя неделю, вытащив из теплых безопасных нор.
        Что и говорить, не стоило бедолагам покушаться на жизнь Ривера Четэма, ведь каждому известно, что портить жизнь власть имущим - дорогое удовольствие.
        В обществе ходили слухи, что раньше Ривер Четэм был не абы какой аристократ, а принадлежал к расе Глубоководных, после совершеннолетия пережив редкую обратную мутацию. Баронесса Оливия Четэм молчала как рыба, избегая сказать лишнего о рождении сына, а ее дом, включая прислугу, эту позицию принял безоговорочно. К своим сорока годам Ривер оброс не только интересными сплетнями, но также и влиятельными друзьями, став успешным политиком с характерной специализацией на подводных городах. Но у монеты две стороны, и реверсом интересной славы обернулось пристальное внимание психопатов и культистов.
        Имея свое мнение насчет чуждых рас, ехать к Четэму, да к тому же натощак, детектив хотел менее всего, но комиссар посоветовал не тянуть. Не забыв снабдить добрым советом на дорогу:
        - Будь поделикатнее, сынок. Ты в городе без году неделя, заодно и узнаешь, кто нынче у руля. И о глубоководных лучше смолчи - да и сам все поймешь, как увидишь его дом.
        Элерт к сведению принял. Но энтузиазма в себе все так же не обнаружил.
        Особняк бывшего мутанта, а ныне дипломата, расположился в самом центре тихой улочки Гидранжи. Маленький престижный район с незримой охраной по периметру - здесь не летали дирижабли, не тарахтели дешевым топливом ветхие машины и даже робот-почтальон следовал от ящика к ящику чинно и с достоинством.
        Ветер играл опавшими листьями на узких дорожках у почтенных особняков, а по небу перекатывались серые равнодушные амебы туч. Детектив подумал, что вот сейчас не отказался бы от согревающего глотка доброго виски. Но потом вспомнил, что накрепко завязал, и хмуро выбрался из машины. Новая жизнь и новый город диктовали трезвость и ясность. Ни шага в сторону. Сигаретный окурок щелчком отправился в чистенькую урну из тесаного камня, а человек, подняв воротник пальто, зашагал к дому. Наверное, стоило подобрать слова, вспомнить уловки и отвлекающие ходы, но ничего выдумать так и не удалось - едва он взошел на первую ступеньку крыльца, как входная дверь, окованная геральдикой и новомодными изображениями щупалец, плавно уехала в стену дома. На пороге замерла девушка. Пару секунд они смотрели друг на друга молча, как бы прикидывая, кто первым заговорит. Девушка была хорошенькая - невысокая хрупкая блондинка с длинными пушистыми волосами. Она куталась в теплую шаль зеленой шотландской клетки. Эмалевая заколка-стрекоза поблескивала в волосах, зрачки темно-серых глаз девушки расширились, потом сузились.
        - Кениг, опять репортеры? - хрипловато позвала она. - Я же просила…
        - Нет-нет, - поднял руку в замешательстве Элерт. - Я из полиции.
        - Тогда удачи, - потеряв всякий интерес, обронила блондинка и шагнула с порога.
        Незваный гость потеснился, пропуская незнакомку.
        За ней из недр особняка выступил сухощавый высокий мужчина лет тридцати. Его лицо было внимательно и бесстрастно, а судя по строгому костюму и чемоданчику с красным крестом на крышке, он принадлежал к гильдии врачей.
        - Хозяин на месте? - указал на дом Элерт, но вдруг смутился и обернулся в замешательстве.
        Не может быть ошибки - это же Ария Галор! Та самая актриса, которую обожала Нора, его бывшая жена. Обожание, надо сказать, иногда принимало абсурдные формы - стрижки под ее героинь, сочетания одежды, частая смена любовников. Элерт поежился от неприятных воспоминаний. И все же в жизни актриса была в разы милее и выглядела куда более прилично, чем в любой из своих ролей.
        Девушка села в припаркованный у обочины черный автомобиль и хлопнула дверцей, врач поспешил на водительское сиденье.
        Тем временем позади зачарованного копа раздались шаги, и на пороге возник хозяин дома. Облаченный в синий костюм недешевого вида, Ривер Четэм, подтянутый и благопристойный, производил впечатление уверенного в себе дельца средних лет. Залысины на висках и легкая проседь добавляли очков солидности, а глаза мутно-зеленого цвета смотрели с легким прищуром, но внимательно и прямо.
        - Поклонник мисс Галор или же вы по делу? - на одном дыхании затребовал хозяин.
        - Полиция, отдел расследования убийств.
        Ривер Четэм сделал приглашающий жест и шагнул обратно в дом. На его ногах были черные кожаные туфли. Собирался ли он куда-то или же ходит в туфлях даже по дому - опять загадка.
        Комиссар всяко намекал, что барон получил свое прозвище за странности, но до сей поры интрига оставалась нераскрытой. Дом как дом. Внутреннее убранство особняка было выполнено в классическом английском стиле - резная деревянная мебель с неяркой обивкой, приличное собрание книг, а на столе в гостиной - тяжелые антикварные канделябры. Семейные портреты заполняли пространство стен.
        А вот в рабочем кабинете царил технократический стиль, но было кое-что напрочь выбивавшееся из строгости дизайна стекла и металла - все помещение, значительных для кабинета размеров, было уставлено аквариумами разных форм и величин. Некоторые выделялись пятнами тусклой подсветки, другие, напротив, прятались в темноте по углам. И во всех емкостях, от малых до великих, застыли разноцветными гидрами десятки видов морских анемонов - актиний. Уотерхаус - так прозвали Четэма за его любовь к водному царству еще приятели по Оксфорду.
        - Чаю? - любезно предложил хозяин дома.
        - Благодарю, я ненадолго. Быть может, вы слышали о происшествии близ Мандарин-стрит?
        - Мне известны факты, - поморщился Уотерхаус, - но если думаете, что дело как-то связано со мной, посоветую не делать спешных выводов.
        - Но разве связь не очевидна? - пожал плечами детектив. - Даже если предположить, что вы не знаете деталей самого убийства, вы определенно в курсе, за что они могли поплатиться.
        - Смело, детектив! - Улыбка политика была хищной, а глаза оставались холодными. - Согласен, такой вариант логичен. Но не думаете же вы, что у меня есть фанаты, способные совершить подобную дерзость в надежде на безнаказанность.
        Элерт раскрыл было рот, но тут перед глазами встало пухлое и при этом до комичности серьезное лицо комиссара, а в ушах словно прозвучало: «Никаких вопросов о глубоководных!» По-видимому, это считалось общественно неприличным, как расовые предрассудки или шовинизм. Только с какой стороны к делу ни подойди, а плавники торчат.
        Четэм улыбался, и от глаз бежали лучики-морщинки. Элерт тоже улыбнулся в ответ, но потом вспомнил истерзанные трупы, посерьезнел и откланялся. Он не верил никому, и это себя оправдывало. Нужно обязательно расставить все по местам и вывести Уотерхауса на чистую воду. Однако вот же каламбур.
        На улице тем временем моросил дождь, листва стала мокрой и примятой и под ногами больше не хрустела. Элерт сел в машину с чувством глубокой неудовлетворенности собой. В пригородном отделении он считался одним из лучших детективов, так что непозволительно и в мегаполисе ударить лицом в грязь. Он задумчиво посопел, стукнул обеими руками по рулю и вставил ключ в зажигание. Спустя пятнадцать минут сквозь разгулявшийся ливень проглянули размытым светом фонари набережной. Детектив не потрудился даже вытащить ключ из зажигания - кому нужна его развалюха, да еще в такую погоду. Словно услышав его мысли, сверкнула молния, раскат грома сотряс небосвод, а дождь, будто притихнув от такого порицания, перешел в спокойную ровную морось. Свинцово-серую поверхность моря утыкали мириады водяных иголок, пирс же оставался тих и безлюден.
        Элерт еще раз припомнил виски, раскрыл зонт и задумчиво направился вперед по причалу, осторожно ступая по старым доскам, неплотно подогнанным и кое-где расшатавшимся от старости. Этот причал использовался частным владельцем на протяжении добрых тридцати лет. Неподалеку пустовали эллинг для яхт, кафе и даже двухэтажный гостевой коттедж, но однажды хозяин уехал и продал свой участок, и более за ним не следили. Постройки обветшали, а на пустыре стало возможным все, даже прятать трупы вполне анонимно.
        Элерт оглядывался по сторонам, стараясь разглядеть детали, которые мог не заметить раньше, но лишь зря потратил время. Разочарование нахлынуло с новой силой, и он уже с тоской покосился на мокрый автомобиль, но тут боковое зрение уловило дерганье на самом краю пирса. Он прищурился и сделал шаг в ту сторону. Невероятно, но на мокрые доски как будто кто-то полз оттуда, со стороны моря. Он различил лишь одну руку синюшного вида, покрытую странными язвами. Рука вдруг дернулась и, подброшенная, шлепнулась на доски одиноким нелепым предметом. Она была отделена от тела по самый локоть. Оторвана или отрублена? Элерт замер, и казалось, дождь резко стал в два раза холоднее. Оголенная кость виднелась из обрубка, там, где должен быть сустав. Пришло оцепенение, глаз от предмета на краю пирса оторвать было невозможно. Но тут в щель между досками вдруг протиснулись два длинных склизких пальца с загнутыми когтями. Перепонки между ними не оставляли сомнений, что люди здесь ни при чем. Пальцы обхватили лежащую руку поперек кости предплечья и, повернув, резко дернули вниз. Кость хрустнула, рука исчезла. Только волны
накатывали на балки с шелестящим звуком. Зонт в руке Элерта мелко задрожал. Его владелец попятился, не особо глядя по сторонам. И лишь когда ступил на бетонные плиты набережной - развернулся и быстрым шагом направился к машине. Он схватился за ручку дверцы, когда в спину что-то ударило: легкое, маленькое, - но от неожиданности он чуть не подпрыгнул. Обернулся и уставился на землю у правого ботинка, куда предмет упал с глухим звуком. То был палец взрослого человека, скорее всего мужчины, однако не целиковый, а только две последние фаланги с почерневшим широким ногтем. Элерт сглотнул. Древние чудовища не являлись из воды, убийцы не нападали с кривыми ножами и пистолетами, свор голодных собак тоже не наблюдалось. Но весь страх мира будто сконцентрировался в этом маленьком, абсолютно безобидном, по существу, предмете, что лежал у ноги. Детектив за краешек вытянул из кармана не первой свежести носовой платок, наклонился и поднял им улику. Зачем-то пробормотал «спасибо», забрался в машину и уехал.
        Поролон внутри матового черного кейса был специально вырезан под три предмета. Выпивая утренний кофе, доктор Кениг непременно отщелкивал замочки и осматривал содержимое. Препарат следовало хранить недолго, до помутнения бледно-голубого состава. Если же темнел, его немедленно утилизировали. Горел синим пламенем, в прямом смысле. Две ампулы препарата лежали наготове к инъекции, а третьим предметом в кейсе был новенький «парабеллум», зарегистрированный на Центр. И пусть лекарством его не назвать - успокаивал. Кениг проверил магазин, вложил обратно.
        Центр он покинул в половине десятого утра, позже обычного - сегодня так позволял график съемок Арии. Гравийная дорожка сквера с молодыми вишневыми деревцами по бокам осталась позади. Кениг осмотрел машину и невольно поморщился - пора бы съездить на мойку, да только где найти свободное время. В последние дни Ария беспокойна, а значит, и у него забот по горло.
        Клиника утром выглядела на редкость тихо и безлюдно - пациентов еще не выводили на прогулку. Из столовой доносился негромкий ровный гул - время завтрака. Кениг вошел в здание как обычно - с черного хода. Поднялся на второй этаж, нашел дверь нужного кабинета. Стараясь не задеть плечом расцарапанную ногтями краску на двери, сестра Этиль, здешняя вертихвостка, как раз входила с кипой белых полотенец. Традиционно подмигнула Кенигу и чуть замешкалась, пропуская внутрь.
        - Все-то вы без выходных, - нараспев посетовала женщина и поправила белоснежный колпак.
        - Стараюсь, - буркнул Кениг.
        Он никогда особо не разбирался в этих штучках - обольщениях и прочей трате времени. Наука всегда была на первом месте, и порой он ненавидел Арию за то, что она занимала немыслимое время в его сутках. А иногда, напротив, - жалел, что не может побыть наедине с ней чуть дольше. Отчасти потому, что на прошлой неделе случилось непредвиденное и странное - как-то вечером Ария поцеловала его и он ответил. Медсестры и врачи относятся к пациентам объективно, это является одним из показателей профессионализма. Никакого перехода на личности, тем более если личность с расстройством куда более тяжелым, нежели классифицируемый психический недуг.
        Сегодня дежурил шотландец - доктор Атертон, рыжеволосый толстяк с чувством юмора чуть ниже плинтуса. Кроме этого, он вполне откровенно презирал свою пациентку, находя ее истерики во многом надуманной и подкрепленной артистизмом игрой. Кениг был благодарен ему, но только лишь за то, что, пока девушка под присмотром, имел возможность поспать. Вот пожалуйста: Атертон насмешливо кривился, скрестив руки на груди и глядя на пациентку, которую как раз отстегивали от кровати. Медсестра деловито освободила руку девушки и спрятала жгут в карман.
        Стоило признать - Ария сегодня не в лучшей форме. Но вот она услышала голос Кенига, отвечающий на приветствие шотландца, и тотчас обернулась.
        - Привет, цербер, - произнесла насмешливо, но тут все та же медсестра взяла ее под локоть и увела переодеваться. Босые ноги пациентки зашлепали по полу.
        Уборщица заметала с пола осколки стекла - какой-то чудак догадался принести ночью цветы, да еще с вазой. Атертон задумчиво тронул оторванный ремень на железной койке, покачал головой. Хорошо, палата отдельная и заперли ее вовремя. У края белоснежной ванны лежал окровавленный бинт. Фанатик, впрочем, сам виноват - кому понравится чужак, который наблюдает за твоим сном.
        Рыжий, сопя, протянул Кенигу исчерканный бланк - отчет о прошедшей ночи. Он явно не видел никакой мифической подоплеки в болезни девушки. Интересно, видел ли ее сам Кениг. На этот вопрос он пока не находил ответа - слишком разными бывали показатели приступов и периоды ремиссии.
        Кениг пролистал отчет, читая по диагонали. Результаты ночи стандартные для обострений. Побочные действия Препарата - крики, истерика, кошмары - все на месте. Торпора нет.
        - Почему бы вам не перевести ее в Центр? - Атертон не преминул и сегодня задать дежурный вопрос.
        Кениг рассеянно кивнул, открепил листы от планшета и сложил отчет пополам:
        - Потому что пока не зафиксировано ни единого случая, когда бы она угрожала вашей безопасности.
        - Так если вы думаете, что она, ну… Опасно держать здесь фрукт такого сорта.
        - Позвольте мне судить. - Кениг терпеть не мог оправдываться.
        - Лишь бы не опоздать. Знаю один случай в клинике моего шурина под Абердином - солдатик там год назад лежал, вроде как с язвой желудка. Молодой, только что из Африки. Все кошмары мучили. Врачи с ног сбились - консилиум собрали, да чего только не прописывали. А потом он посреди ночи возьми и превратись в зубастую мразь - так двух медсестер и дежурного врача сразу в куски. Кровь, говорят, по стенам текла.
        - Все под контролем. Не нравились Кенигу такие разговоры. Правды много, да в ответ сказать нечего.
        Арию наконец привели. Кружевное платье-футляр ловко драпировало покрытое синяками тело, ниспадая до самого пола, рукава прятали руки, воротник скрывал шею. От девушки тонко пахло душистым мылом и сиренью. Волосы аккуратно расчесаны и мягкими локонами уложены на плечи. Сестра Этиль хоть и легкомысленна, но определенным талантом обладала: синяки и ссадины на лице актрисы были замазаны мастерски, и даже макияж выполнен аккуратно и естественно.
        - Я похожа на куклу, приготовленную в подарок, - улыбнулась Ария сквозь легкую усталость.
        Кениг заметил рассеянные движения и слегка заторможенную походку, склонил голову набок.
        - Тебе лучше?
        - Да, ты же знаешь, скоро это пройдет, - кивнула девушка. - Их таблетки здорово помогают успокоиться.
        - Хорошо. - Он взял ее под руку, сжимая в другой черный кейс. Так они и покинули здание.
        Накрапывал дождь. В парке перед больницей витал аромат опавшей листвы и астр.
        - Закурить есть? - спросила Ария.
        Вообще-то она бросила лет в четырнадцать, но иногда ведь можно.
        Кениг открыл для нее дверь авто и проследил, чтобы она пристегнула ремень безопасности.
        - Тебе вредно - кожа лица испортится. Для работы плохо.
        - А еще настигнет рак, верно, доктор? Не будь так строг. Или у тебя есть «слеза Молли» из района 12?
        - Вот уж какой дряни у меня не водится! Хочешь, чтобы полиция в лучевую тюрьму упрятала? И давай покончим с подобными разговорами, мисс Галор.
        - Как скажешь.
        Кениг поджал губы и завел мотор. Девушка смотрела на черных птиц, что кружили над цветными кленами по обочинам. Дорога была мокрой, трава по сторонам загородного шоссе - все еще ярко-зеленой, несмотря на осень. По джазовому радио Мидж Уильямс распевала о поисках любви, безуспешных, но полных надежд. Ария любила эту песню, вот и сейчас, выпуская дым в приоткрытое окно, подпевала негромко: «Но скажи мне, как же мы встретимся, где в мире этот божественный момент, где эти руки…»
        - Черт, - спохватился Кениг, сворачивая с дороги.
        - Джек, ты спятил? - Девушка свела брови домиком, стряхивая пепел с новой одежды. - Это вроде моя перспектива.
        - Чушь. У тебя обсессивно-компульсивное расстройство, или невроз навязчивых состояний. Плюс Препарат, но мы с этим работаем. Однако я кое-что забыл.
        - Вколоть мне свою дрянь?
        - Это не дрянь. - Кениг одной рукой нашарил на заднем сиденье чемоданчик, быстро достал из него один шприц.
        - Но она не работает. Я как была психичкой, так и…
        - Ария, ты не против?
        - Кто против, - вздохнула девушка, протягивая свободную руку.
        Кениг поднял бровь. Ария выбросила сигарету в окно.
        Он достал жгут, зафиксировал руку и сделал ей укол. Девушка откинулась на сиденье и зажмурилась: под веками вспыхнул фейерверк, звуки стихли, рефлексы упали до нуля. Спустя пару секунд, когда игла вышла из вены, она уже спала. Обычная реакция, пациент спит после стандартной дозы около тридцати минут. Доктор внимательно посмотрел на часы - до особняка Ривера Четэма двадцать минут, не больше. Заявленное начало приема - через добрый час. Кениг аккуратно уложил пустой шприц обратно в футляр, щелкнул замочком и принялся дальше слушать радио, постукивая по рулю в такт музыке. У него не было ни малейшего желания появляться в доме Уотерхауса раньше положенного. Мимо с шорохом проезжали машины, и доктор вдруг подумал, что в последнее время совсем не следил за своей. Неплохо бы все-таки помыть и навощить, а то черный лак запылился и потускнел.
        Ария была тиха и спокойна, он любил такие моменты. Почти счастье - не меньше дружеского, не более платонического. В эти минуты она не играла роли, не врала себе и маска холодного отчуждения слетала, показывая хрупкость и ранимость. Вдвойне отвращал Четэм, которого тешило звание мецената и заказчика сложных исследований, к тому же он оказывал такую милость бывшей любовнице в обмен на ее связи в собственных интригах, не заботясь о ее репутации. Кенигу это не нравилось. Бывший глубоководный, став человеком, не перестал быть скользким типом.
        Элерт отдал палец трупа эксперту сразу, как вернулся. Но потом силы оставили его. По соседству с моргом находился архив, в этот поздний час совсем пустой и тихий. И вымотанный догадками сыщик просидел над выписками до глубокой ночи, да так и уснул за старыми отчетами. Он все еще не понимал мотивов Глубоководных, а еще с чего бы Четэму помогать Арии и чем конкретно занимается Центр исследований, который, в свою очередь, курировал основной Фонд Уотерхауса.
        Одно было ясно как день - попортить кровь главному подозреваемому еще та задачка. Рука трупа не шла из мыслей, но Элерт понял, что нужно бы привести себя в порядок - для этого он отправился умываться в служебный туалет и с опаской посмотрел в зеркало. Оттуда ему ухмыльнулся подозрительный тип с колючей щетиной и всклокоченными волосами, безуспешно поправлявший мятую рубашку.
        Бостон, вдруг подумал он с ужасом, и тип в зеркале растерянно обернулся к двери. Бедный пес сутки ничего не ел и бог знает что сотворил с квартирой. Детектив вернулся в архив, схватил пиджак и отправился домой.
        Доберман встретил его жалобным лаем, отчаянно виляя хвостом и ластясь к ногам. Бостон - все, что осталось у Элерта от прежней жизни, они были настоящими друзьями по несчастью.
        - Извини, приятель. - Хозяин потрепал пса за уши и зашагал к холодильнику. Выудил оттуда сосиски и принялся чистить. - Пиво ты не пьешь, - рассуждал детектив, - а больше ничего и нет.
        Спустя пару часов, выбритый и свежий, он стоял перед Уотерхаусом. По всей видимости, дом политика был полон гостей, и кого не ждали, так это полицию.
        - Простите, сэр, я забыл уточнить. - Элерт обожал играть роль неуклюжего копа, действуя на нервы. - Исследования, что проводятся в Центре, могли стать причиной повышенного внимания к вам? В частности, недуг мисс Арии Галор изучают именно там?
        Брови Уотерхауса поползли вверх.
        - У каждого свои источники информации, - скромно заметил детектив.
        И ни словом не обмолвился, сколько пришлось заплатить чужому информатору.
        - У Арии болезнь, лейтенант. Акримония души, что тут поделаешь. Обычные лекарства могут и не справиться. В моем же Центре можно рассчитывать на помощь куда более могущественную, чем ненадежные руки человеческих докторов.
        - Эта болезнь может быть опасна для окружающих?
        Четэм холодно усмехнулся.
        - Даже ее врач знает, что нет. Она безобидна.
        - Она бывшая наркоманка, убившая в прошлом своего агента. - Это не было козырем, но Элерт копался в досье не напрасно. - Разве нет?
        Лицо Четэма совсем перестало быть дружелюбным.
        - Дела минувших дней, мистер, к тому же ее оправдали. Вы и сами знаете, раз имели терпение отыскать старые пересуды.
        - Конечно, - согласился детектив.
        Пока рано делать выводы, но Уотерхаус был взбешен. Детектив, напротив, удовлетворен - похоже, былая форма возвращалась.
        Однако, вернувшись в участок, он понял, что рановато вздернул нос. Эксперт не смог определить, кому принадлежал палец, - полумертвого от страха, его увезли в больницу нынче с утра, пока детектив видел десятый сон в полицейском архиве. Бедняга надолго слег по неизвестной причине и не мог произнести ни слова, от ужаса пережив инфаркт. Улику передали другому эксперту, но Элерту было совершенно ясно, что Уотерхаус - редкое чудовище. Стоило учитывать его связи - от них и в полицейском участке нет убежища.
        Нужно было обдумать план действий. Возможно, разработать некую стратегию, чтобы поймать Уотерхауса на горячем. Тем более подозрения укрепились на следующее утро, когда в одном из скверов близ площади Танжерин нашли свежую жертву резни - на сей раз тело женщины. Суетились эксперты, зеваки толкались за полосатым оцеплением, а мимо, неслышно шурша колесами, ползла темно-синяя машина. Открылась дверь и один из полицейских фотографов сел на заднее сиденье, рядом с Ривером Четэмом. В ту минуту Элерт готов был сожрать собственный значок, и встретился с дипломатом взглядом, полным ярости. Лицо Четэма выражало заинтересованность максимум.
        Труп женщины ранее ходил на работу в небольшое машинописное бюро и никоим образом не водился с террористами. Но препарирован был почти так же, как «чистильщики»: - разорван живот, отсутствуют печень и сердце, выкачана кровь. Бывалого копа рвало в кусты, пока эксперты собирали с земли подсохшие кишки в специальные пластиковые контейнеры.
        Комиссар, само собой, устроил экстренную взбучку - в городе такого не бывало, а маньяк - слишком большая роскошь. Натан Элерт молча слушал эти крики, прикидывая, затевалось ли все это для отвода глаз.
        Битый час он ездил по городу в поисках Арии Галор, пока в офисе ее агентства не выдали страшную тайну. Небольшой трейлерный городок расположился за высохшей речушкой на западной окраине города, прямо в карьере, оставшемся от разработок железной руды. Здесь проходили съемки нового вестерна. Горстка «индейцев» размахивала бутафорскими томагавками и улюлюкала под одобрительные комментарии бородатого режиссера, нависшего над массовкой с камерой, закрепленной на стреле в двух метрах над землей. Лошади безмятежно поедали сено из сеток на столбах невдалеке. Сверху, с обрыва, детектив мог видеть, как среди трейлеров расхаживает в своем ковбойском костюме Форрест Эбби, главная звезда экранов. В стороне, под зонтиками, стояли в два ряда раскладные стулья. На дальнем ряду были свалены в кучу вещи и кое-что из реквизита, а на первом расположилась знакомая парочка. Ария в цветном кринолине, разодетая под барышню колониального юга, кашляла, приложив ко рту тыльную сторону руки, а доктор придерживал ее за талию. Вокруг актрисы суетились гримерши - три девушки неопределенного возраста с выбеленными по моде лицами
и модными высокими начесами. Ария улыбнулась, мол, все в порядке, и закурила, одолжив у кого-то «Лаки Страйк».
        Доктор усадил девушку в кресло, выдернул сигарету из пальцев и затянулся сам. Ария негромко засмеялась - ее алая помада с сигаретного фильтра оказалась на его губах. Он возмущенно закашлялся, стер следы помады и втоптал сигарету в рыхлую землю.
        Элерт миновал трейлеры и осветительные фургоны, отправляясь дальше, скользя в сумерках невидимым охотником, ловцом чудовищ. Недолго вам осталось мутить воду, улыбнулся он. Жертвы будут отомщены.
        Но город, если верить официальным документам, был чист. Конечно, в архивах имелись белые пятна, но кто и что именно там зачищал - оставалось тайной, слишком хорошо все сработано. Детектив просмотрел все данные об убийствах, хоть отчасти похожих на эти, - ничего. Мегаполис будто и не сталкивался с подобным со времен пришествия Мифов. Личные связи помогли детективу раздобыть серьезные распечатки полицейских сводок из пары городов поменьше, для сравнения. Ничего. Если что-то обнаруживало связь с Мифами, все данные немедленно переходили в ведение Центра общерасовых исследований - вотчину Четэма. А там и концы в воду.
        Вытащить из информаторов удалось немногое. Говорили, в том Центре практикуют ми-го и даже мэр получает информацию дозированно, по запросу. О, вот это уже хоть что-то: доктор Джек Эдуард Кениг служил куратором Фонда Четэма и одновременно инспектором Центра. Блестящие отзывы, талантливый ученый. Пишет диссертацию под началом профессора Вайнштайна, хм. А тот вместе с ми-го разрабатывал сыворотки от неклассифицируемых болезней, а также участвовал в экспериментах, которые по неведомым причинам были интересны ми-го. На таких экспериментах материалом служили обыкновенно смертники и добровольцы - неизлечимо больные, а также те, кто завещал свои тела науке. По официальной версии.
        Телефонный звонок прозвучал иерихонской трубой в тихом офисе. Элерт поднял трубку, проведя ладонью другой руки по двухдневной щетине на подбородке.
        Бросайте это дело, советовал комиссар. Ищите тех, кто принадлежит Обществу чистильщиков, займитесь расследованием, которое вам подходит. Он, похоже, вообще любил давать советы.
        - А как же маньяк?
        Комиссар натужно засопел.
        - Вот оно как складывается, парень. Четэм предложил нам помощь; по его инициативе этим займется один из отделов Центра.
        - Но ведь Четэм сам подозреваемый! - Элерт уставился в потолок.
        - Нам нечего ему предъявить, детектив. Подумаешь, лечит актрису-наркоманку и вроде как был глубоководным - все это говорит лишь о том, что он человек широких взглядов, что при его профессии достойно и не порицается. И не цепляйся к Арии, девочка безобидна.
        - Да просто котенок! - Элерт в сердцах бросил трубку.
        - Котенок, - плакала Ария, - мой малыш.
        Кениг ненавидел холодные осенние вечера, когда из-за ее двери доносились эти звуки. Что угодно, только не жалобные всхлипы и причитания, похожие на пьяный бред. Ведь потом приходили кошмары и она терялась в них во сне и наяву, а значит, он и сам почти не спал. Виной всему были, разумеется, инъекции. Препарат давал побочных действий чуть меньше, чем полезных, но даже это было шагом вперед. Ведь раз попавшись на положительном результате СТИЧ, оказываешься на карандаше у Центра. Мощным якорем ее болезненных наваждений была эта бесполезная связь, вещь из мрака. Золотой медальон, а в нем - прядь светлых детских волос, мягких точно пух. Ее сыну удалось родиться, но совсем не довелось пожить. Его горло обвила пуповина, и в ту осеннюю ночь пятнадцатилетняя мать долго обнимала сверток с мертвым тельцем, шепча:
        - Котенок… мой котенок…
        Она до последней минуты не хотела его рождения, как не хотел и отец, пожилой агент юной актрисы. Но все изменилось в один миг. А уже через неделю она прикончила того агента и только благодаря Четэму была оправдана. Но политик обладал особым чутьем, и потому ее кошмары, затяжные и изматывавшие, заставляли его всерьез беспокоиться. Как бывший глубоководный, он слишком хорошо понимал, что Мифы берут нужное не спрашивая. А в современном мире так неудобно быть сумасшедшим. И если Ария не хотела сдаваться - ей нужно помочь. Ария не сдавалась. И была молодцом, пока не начинала говорить со своим мертвым ребенком. И горевала, что несправедливо его одиночество и то, что малыш не слышал даже голоса матери. И раз она сама не решилась на это - значит, ни у кого не было прав лишать ее сына жизни.
        Она пробовала не спать, но ресурсов организма не хватало надолго; она пробовала бить вдребезги посуду - но вокруг лишь становилось больше разбитых предметов. И тем более разбитой казалась себе она сама. Каждый раз, когда избавление от страха и неумолимой вины казалось близким, приходила ночь, забирая душу.
        Сегодня ветру за окном подвывала стая бродячих собак, и Ария забилась в угол комнаты, закрыв уши руками. Не зря Кениг присматривает за ней, что и говорить: когда она слышала, что он там, за дверью, было гораздо терпимее. Девушка шмыгнула носом. По стене напротив пошла рябь, темнота у зеркала над туалетным столиком качнулась и замерла. Надо сказать Уотерхаусу, что фюллер завелся снова, уж он ей поверит, он знает, что она всегда могла чувствовать такие вещи. Вот почему однажды они сошлись. И расстались тоже поэтому. Стараясь не смотреть в сторону фюллера, девушка вытерла мокрый нос платком и вышла на балкон. В одну минуту высушив слезы, ветер нежно и осторожно перебирал встрепанные локоны, охлаждал лицо. Пальцы ее теребили воротник изумрудно-зеленого платья, саваном закрывающего фигуру. Ария прикусила губу и посмотрела вниз с балкона. Что, если… Что, если закончить кошмары, оборвать, как старую паутину? И смерти не придется делать одолжение, приходя за потерянной душой.
        Но кажется, у Смерти было иное мнение. Она, как ни странно, пришла.
        Ария отшатнулась и, зажмурившись, попыталась дышать глубоко. Кениг учил ее дыхательной гимнастике как средству от приступов паники. Наконец она открыла глаза и, облокотившись о перила балкона, наклонилась вниз - только видение не исчезло. Смерть правда явилась за ней. Она ползла по стене высотки, черная с лиловым, подняв уродливую морду навстречу жертве, двигалась медленно, хрипя и издавая странные звуки, похожие на причмокивания, стоны и всхлипы. Эти звуки то и дело перекрывали сирены машин внизу, в разноцветной автомобильной пробке, срывались порывами ветра. Слышно было тяжелое дыхание. Смерть была гадкой, похожей на большую черную кляксу, болезненную опухоль не теле здания. Многочисленные конечности постепенно вытягивались, превращаясь в подобие паучьих лап. Мерзость ползла все выше, и стало понятно, что тело ее покрывала негустая шерсть. Из-под когтей с треском вылетали кусочки кирпичей. Ария услышала будто со стороны тихий жалобный скулеж, но оказалось, этот звук издает она сама. Шагнуть бы назад, убежать отсюда куда глаза глядят, но ноги словно приросли к холодному выступу балкона. Смерть
шла за ней, только все было не так, совсем не так. Непременно должен быть Котенок. Он должен прийти за ней, иначе нет никакого смысла. Она ждет его, он должен сам.
        - Котенок, - пробормотала девушка.
        Никакого смысла. Но разве у смерти вообще есть смысл? Какая глупость. Что это - отвратительно сильное зловоние оттуда, снизу, оно никак не вязалось с понятием о смерти. И разве у смерти не должно быть атрибутов - косы, ворон, маски доктора Чумы, наконец? Ария поднесла руки к лицу, закашлявшись от едкого дурмана, выбрасываемого существом. Но разве можно назвать смерть существом?..
        - Джек! - срывающимся голосом позвала девушка. - Я больше не буду, Джек.
        Тварь, словно услышав, подняла морду. Прожектор с высоты соседнего здания прочертил по уродливому телу, и Ария содрогнулась, внезапно поняв, что это не сон. Холодный пот двумя каплями медленно скатился по спине, колени задрожали. И она, наконец, закричала.
        Существо на стене было совершенно точно заляпано кровью, и запах самой мрази смешивался с духом крови - так пахло чье-то нутро. И эта тварь на самом деле вполне могла стать ее смертью. Эта мысль отрезвляла. А морда внизу оскалилась десятками зубов-иголок, конечности вытянулись вверх, к маленькой человеческой фигуре, пятившейся с балкона в темноту комнаты.
        Кениг распахнул дверь в тот момент, когда две из лап монстра вцепились в ограждение балкона, а остальные конечности взлетели вверх подобно черным лентам. Раздались тихие хлопки, как будто аплодисменты в соседней комнате, и в воздухе над балконом повисло лиловое облако едкого вещества. Ария схватилась за горло.
        - Матерь божья! - воскликнул доктор, схватил девушку за руку и потащил из комнаты.
        - Сделай мне укол, Джек, - срывающимся голосом просила Ария в темноте коридора.
        Слышно было, как тварь ломала стены в ее спальне.
        - Боюсь, милая, дело не в нем, - отозвался Кениг, заталкивая ее в кабину лифта, влетел следом и нажал минус третий этаж. Прав был Четэм: здание хорошее - ведь бункер есть вовсе не под каждым в этом городе. Спасет ли он - другой вопрос. В тишине лифта играла незатейливая музыка. Пальцы Арии с побелевшими от напряжения костяшками сжимали лацканы его пиджака.
        - Я плохая мать, Джек. Ведь в этом все дело?
        - Не говори глупостей, при чем здесь это?
        - Смерть пришла забрать меня в ад за то, как я жила. Только она другая. Мир изменился - и Смерть, наверное, тоже.
        - О нет. Эта мразь раньше была человеком, уверяю тебя, - быстро говорил Кениг, словно боясь остановиться и снова впустить тишину в кабину. - А потом пришли кошмары, такие, как раньше были у тебя, помнишь? И эта особь впала в торпор, а потом переродилась в СТИЧ-больного. Он неуправляем, но, к сожалению, у этих существ есть избирательная память и он запомнил тебя. Ничего, мы с Четэмом занимаемся им.
        - Уотерхаус может сделать его человеком?
        - Нет, но может убить. Ми-го в Центре будут рады заняться таким препаратом. Они ведь мутанты, по сути.
        - Эти СТИЧ?
        - Да. Тот, что наверху, сейчас переживает стадию Демона. Эта стадия характерна тем, что Демон отращивает многочисленные конечности и, охотясь, вырывает строго определенные органы жертвы, чтобы достроить тело… ох, прости…
        - Демоны…
        - Четэм знает его - этот парень был человеком… Ты меня слушаешь?
        - Четэм и сам монстр. Разве есть бывшие чудовища?
        - Значит, бывают.
        - Джек…
        - Что?
        - Сделай мне свой укол, пожалуйста. Сейчас…
        - Ария! - В его голосе зазвучала тревога. - Что с тобой? Посмотри на меня…
        - Сделай укол, и все пройдет.
        Звуки стихали, кабинка уплывала куда-то вдаль, искажаясь и тускнея.
        - Ария! - донеслось издалека.
        И все пройдет…
        Наутро Элерт дежурил у дома Четэма. Похоже, с делом дипломата нужно завязывать - кошмары только участились, и в последнее время Ария и бывший глубоководный занимали все мысли. Коп понимал, что совсем перестал следить за собой и в этой несвежей рубашке ходил, кажется, третий день.
        - Ну что еще? - нелюбезно осведомился Четэм, открывая дверь.
        - Пришел поговорить о Фондах, - устало произнес Элерт, потирая глаза. Изображение было словно изнутри калейдоскопа - подозреваемый двоился и рассыпался на части. Детектив тряхнул головой, и вроде стало лучше.
        - Поговорим, как съездите на труп, - вместо возражений ответил дипломат.
        - Труп?
        - Вам обязательно нужно на это посмотреть, - поднял бровь Четэм. - Поймите, я хочу, чтобы вы запомнили детали. Это важно, в противном случае ничего не поймете.
        Детектив махнул рукой, не желая спорить.
        Труп и правда был. Бродяга, просто какой-то бездомный одиночка, подвешенный за руки к балке под самым потолком в заброшенном промокшем доме, стены которого сплошь покрывала черная и зеленая плесень. Кое-где закопчен потолок - наверное, очаг недавний обитатель разводил где придется; странно, как раньше не угорел. Элерт пару минут бездумно разглядывал нити кишок, свисающие до самого пола, пока его желудок не воспротивился этому зрелищу. Он больше не мог этого выносить, и комиссару скажет, что дело не по его части. Тот, наверное, даже порадуется. Или в постовые переведет - водить пьяниц из парка домой - все одно лучше, чем это. Он вышел из убогого грязного театра преступления и отправился домой.
        Бостон наделал на ковер. Элерт по привычке сунул пса мордой в лужу - всем нужно уметь отвечать за свои поступки.
        Через полчаса, когда он наконец вымылся и побрился, в дверь постучали.
        На пороге стоял шофер дипломата, а из черного авто на улице выглядывал и сам хозяин.
        - Вы хотели увидеть Центр? - поинтересовался бывший глубоководный, делая знак водителю. - Я покажу вам его. Но хочу сперва кое-что прояснить.
        - Внимательно слушаю.
        - Вы нездоровы, Натан Элерт. Только наверняка не подозреваете об этом.
        - Почему же. Плохо сплю в последнее время, - пожал плечами тот, устраиваясь на сиденье рядом.
        Машина тронулась.
        - Вы не спите вовсе, - резко оборвал его Уотерхаус. - Вы превращаетесь, когда вздумается, в мерзкую тварь и летаете по городу в поисках добычи. Вы убиваете людей, а хуже всего то, что ваш мозг запомнил интерес к Арии и ко мне, так что даже после торпора вы хотите до нас добраться.
        - Вы еще и сумасшедший, - осенило детектива. Он достал сигарету и прикурил ее.
        Водитель покосился в зеркало и приоткрыл окно.
        - Мы разрабатываем Препарат, способный остановить болезнь, которой вы страдаете, на ранних стадиях, но тут очень важно не упустить время. Увы, время упущено, - продолжал меж тем Уотерхаус. - Эксперт из участка едва выжил, став свидетелем вашей трансформации; впрочем, еще непонятно, выживет ли. Возраст дает о себе знать.
        Элерт мотнул головой, он перестал понимать, что происходит.
        Центр высился впереди, и маяком на верхушке суперсовременного здания сияла буква У.
        - Уотерхаус, - догадался Элерт, указав на знак сигаретой.
        - Верно, - кивнул собеседник.
        Машина остановилась на бетонной площадке перед зданием, и двое прибывших под конвоем здоровенных охранников проследовали на верхний этаж. В руках охраны были полицейские револьверы, и шутить парни не собирались. Наверху, под самой крышей, не водилось хитрых лабораторий. Не было некроборгов, мутантов, Древних. Там лишь пустовало треугольное помещение, центр которого забрали, как клеткой, металлической решеткой.
        - Вы обещали мне Центр, а показываете лишь город через сетку, - горько усмехнулся Элерт.
        Четэм достал из кармана флягу, глотнул сам и протянул копу.
        - Зачем вам тратить время, Натан? Как и мне. От вида ми-го вы по меньшей мере сойдете с ума, а я бы хотел, чтобы вы сознавали себя до конца. И поверьте, делаю вам подарок. Если рассматривать последние минуты, вид на город куда приятнее.
        - Что за бред вы несете? - Элерт швырнул флягу оземь.
        Четэм вышел из клетки, охрана расступилась и втолкнула туда замену - безумного вида паренька лет двадцати пяти.
        - Густав Адер, задержан полицейскими в районе Горки, приговорен к смерти за двойное убийство, - пояснил Уотерхаус и, обойдя клеть, вложил в руку Элерта револьвер.
        - Одна пуля, и прошу, не разочаруйте меня.
        Элерт уставился на оружие.
        - Вы ждете, выберу ли я сожрать его и впасть в… торпор? Ведь тогда ми-го получат для исследований монстра?
        - Таков был уговор с ними. Но мне интересно, что выберете вы.
        - Обойдутся и человечиной, - усмехнулся детектив и выстрелил.
        Густав Адер упал, истекая кровью.
        - Два человека тоже сгодятся, - прищурившись, рассудил Четэм.
        Ночь была тиха. На порог дома с окнами на старую Блум-стрит вышла молодая женщина. Ночные фонари выхватили ее силуэт из сплошной серости здания, тени на котором завораживали движением корнеподобных фигур - то качались на ветру ветки деревьев. Листва опала, и их причудливые кроны скрывали улицы черными паутинами. Воздух с едва слышным свистом вошел через сжатые зубы, длинная юбка со шлейфом подмела ступени, пока девушка сходила вниз, на безлюдную улицу, тяжело опираясь на кованые перила. Час до рассвета - время смерти. Ария посмотрела через плечо в окно, там, где спал в кресле Кениг. Ему не нужно знать. Воздух был сладким. Все пахнет приятнее, когда бросаешь курить. Мимо по улице полз многоокий шоггот, переваливая тело точно амеба. Еще одно порождение ада. Кругом чудовища, отныне и навсегда. И лишь одна душа из всех должна остаться с ней, пусть даже во сне. Она всегда знала - лишь сны могут повторяться из ночи в ночь с удивительным постоянством.
        Богато одетая женщина привлекла беспризорников, сидевших у костра близ пустыря. Двоим она дала немного денег, и они, счастливые, убежали их тратить в круглосуточной пекарне за углом, что источала волшебные ароматы. У костра остался лишь один ребенок, лет шести-семи. Его ноги были искривлены и худы, он не мог ходить. Зато у него были чудесные светлые волосы и ясные глаза. Отблески костра играли на чумазых щеках.
        - Котенок, - прошептала она. Рука с зажатым ножом пряталась в широком рукаве. Рукава напоминали крылья, да и само платье было черным, как вороново крыло. Смерть должна быть правильной, чтобы стать настоящей.
        Женщина наклонилась к ребенку и взяла его за подбородок холодными пальцами, шепча ласково:
        - Котенок. Это только сон.

* * *
        Конечно, всегда остается шанс, что все мои измышления не больше, чем бред больного воображения, страшный сон измученного человека.
        Но письма реальны, как реальны и записи, которые я заполняю непривычным почерком. Реальна и жизнь за окном, совсем не такая, как раньше: газеты с названиями неведомых земель, указы от имени невероятных божеств, силуэты непривычных существ в толпе. Но, может быть, все это только сон?
        Я так часто думаю о нем, потому что невыносимая усталость стала моим постоянным спутником. Вот уже три недели я стараюсь не спать. Изматываю себя до последней точки, пока голова не становится тяжелой, а ноги сами не несут меня на кушетку, что стоит здесь же, в кабинете. Это единственный выход: утомленный до изнеможения, я почти мгновенно проваливаюсь в тяжелое забытье без сновидений и грез.
        Еще когда я только собирался в Мискатонийский университет, то знал, что провиденский Отшельник сам считал себя сноходцем. Человеком, который может проникать в сны как в созданную реальность и изменять ее.
        Теперь я все чаще встречаю в письмах откровения сноходцев и понимаю: Мифы принесли с собой доступную многим дорогу в Страну Снов. Практически каждый может воспользоваться ею. Но далеко не всем стоит пробовать, и уж тем более единицам дано вернуться. Устав от беспросветной действительности, многие предпочтут остаться во сне навсегда.
        Не думаю, что это выход. По крайней мере, не для меня.
        Сноходец
        Евгений Просперов

1
        …Впервые это произошло осенью 1900 года, когда общество Occulta Tenebrarum провело ритуалы, легшие в основу эксперимента группы Аненербе на Южном полюсе. Заклятья отобрали восемь человек из разных уголков планеты…
        Л.Б.
        Пожалуй, нет ничего менее изученного в человеческой природе, нежели сон. Состояние это дарует изнеможенному телу отдых, а зашедшему в тупик разуму - иррациональное решение проблем, которые не дают покоя в бодрствующем состоянии. Фрейд полагал, что сны - проявления бессознательного, дремлющего в нас при свете солнца. Древние люди говорили, что во время сна душа покидает тело и путешествует по диковинным мирам да рекам времен. У меня есть все основания верить суевериям предков.
        Я помню как сейчас вой ливня и вспышки молний, озаряющие свинцовый горизонт; росчерк, расколовший дуб за оградой надвое; громогласные раскаты; потрескивание стекла от мелкого града; шорох крыс в подвале; мать и деда, ругающихся в столовой на первом этаже… Мой дом в ту ночь предстает передо мной в скрупулезных подробностях, несмотря на то что я спал в своей комнате на третьем этаже. Я не в силах вспомнить лишь миг до пробуждения - к сожалению или счастью. Родные рассказывали, что я подскочил с кровати и, не разбирая дороги, понесся вниз, сшибая все на своем пути и крича чужим голосом. Они не разобрали в моих воплях ничего - матери даже почудилось, будто я разговаривал на каком-то неведомом языке… Мне было десять лет.
        С этих пор сны перестали приносить мне покой. Едва я закрывал глаза, как голову пронзала тупеющая боль, однако проснуться не мог, и это было только начало. Боль всегда есть врата во что-то иное… Я терял контроль над своим телом и уносился куда-то вдаль, в бездны, которые мой разум отказывается осознавать. Мгновения мучений длились целую ночь, и я просыпался с рассветом, измотанный как от напряженной умственной работы. Немудрено, что психика стала сдавать. Обрывочные образы диковинных, страшных миров становились все ярче и отчетливее. Я начал слышать обрывочную речь. В попытках записать «подслушанные» звуки я встретился с неодолимым препятствием: подобрать им человеческих аналогов оказалось невозможным.
        Мать видела мои страдания, хоть я и всячески скрывал их. Когда она нашла записки о снах, мысль о моем безумии закрепилась в ее сознании. Все в городке судачили тогда об отце, окончившем свои дни в психиатрической лечебнице… Но я рос тихим, бесконфликтным мальчиком, и мама с облегчением списала все на подростковый возраст. Как бы мне самому хотелось в это верить…
        Смерть деда оказалась новой болью, новыми вратами. Мои сны преобразились. Я помню первый «новый» сон ярче «самого» первого. Мы легли спать как обычно, и впервые за долгое время я не чувствовал всего, что происходит в доме. Такое иногда случалось, и я с радостью, омраченной похоронами, стал засыпать, зная, что сегодня сны не придут. Я ошибался.
        Миры сменяли друг друга с небывалой скоростью, набирая все более и более головокружительный темп, и их жуткие обитатели с визгом отпрыгивали с моей дороги. Когда я уже перестал воспринимать все, что происходило вокруг, меня… выбросило. Я долго подбирал сравнение этому ощущению, и вывел его только сейчас: это как прыгнуть в один конец длиннейшей трубы, заклеенной изнутри сотнями изображений, которые породила нечеловеческая фантазия, а потом с грохотом вылететь из другого конца. Твой путь начинается и оканчивается в одном и том же мире, однако восприятие до и после прыжка будет совершенно разным…
        О да, я очнулся в нашем мире. Более того, на улице родного города, поздно ночью. Однако не в своем теле. И не в чужом. Не уверен, имею ли я тело в этом состоянии. Единственное, что могу сказать точно - в таком состоянии я себе не хозяин.
        Так начались мои ночные похождения. Не-я предпочитало держаться теней, избегая жилищ и излишне освещенных улиц, изучало, внимало, подглядывало. Однажды я увидел, как юный наркоман убил в подворотне старушку ради одного цента. Это было его первое убийство, и он в ужасе убежал, бросив складной ножик на тело несчастной женщины. Не-я тоже бросилось прочь, но краем глаза я успел увидеть, где это произошло. На следующее утро я впервые в жизни прогулял школу, чтобы прийти туда, убедиться… И нашел тело.
        В лечебницу меня забрали после очередного нервного срыва, случившегося прямо в школе. Двери всех школ в округе закрылись с тех пор для моей персоны: репутация, и так подмоченная тем, что я имел глупость рассказывать о некоторых моих видениях ребятам, разрушилась окончательно.
        Моим лечащим врачом был доктор Алан Краули. Мы оба оказались большими любителями классической литературы и «Тысячи и одной ночи», поэтому быстро нашли общий язык. Своими необычными и совершенно безболезненными методами доктор за два месяца лишил меня способности видеть сны. После выписки мы оставались в дружеских отношениях вплоть до его смерти в 1917-м.
        В 1919-м мы с матерью переехали из Штатов в Город. Я начал понемногу забывать о странностях, что творились со мной в детстве, и с головой погружался в новую жизнь. Счастье длилось до 1936 года, пока я не ввязался в журналистское расследование некой секты, члены которой приносили людей в жертву своему безумию. Я был ловок, опытен и все еще мечтал о славе, несмотря на свои сорок шесть. Моя статья всколыхнула Город до основания. Сектантов схватили, но у них оказались отличные адвокаты. Постановлением суда их поместили в городскую психиатрическую лечебницу, откуда выпустили в феврале 1937-го. За пару месяцев они разрушили жизнь каждого полицейского, причастного к их заключению, а также мою. Город гудел по этому поводу примерно до того момента, когда след преступников простыл далеко за его пределами…
        Жизнь продолжалась.
        А я, можно сказать, умер в марте 1937-го, сглатывая слезы над телом жены. Убитый горем, я бросился посещать всех колдунов Города, страны` и даже зарубежья, ушел головой в библиотеки… Но ничто не могло побороть возвратившиеся сны. Хорошо хоть, я не бегал по ночам, как после смерти деда, иначе бы уставал больше обычного…
        В один прекрасный момент я понял, что после методов Алана Краули лучшее средство от снов - это добрая бутылка виски. И если бы безжалостная тень прошлого не дотянулась до меня осенью 1948-го, быть может, я прекратил бы свое жалкое существование «вследствие алкогольной интоксикации». Кто знает?
        Автомобиль с ревом ворвался в ночную дрему ничем не примечательной улочки на окраине и остановился напротив дома, где я снимал квартиру. Полицейский вышел из машины, по привычке потянувшись за сигаретой в нагрудный карман формы, но тут же одернул себя. Я узнал его - Август Скалл. Как не узнать…
        Лейтенант поднялся до пятого этажа и без особых проблем вошел в мою квартиру, запертую на одну лишь короткую цепочку. За скрипом петель его ожидал мрак, который от невообразимой смеси перегара и кислого пота показался еще более густым, чем снаружи. Он пришел в себя, только когда прокашлялся. В горле, однако, все равно застрял клин из чего-то сухого и прогорклого.
        Август зажег свою модную зажигалку, дабы как можно скорее отыскать другой источник света - бензин был на исходе. Не прошло и минуты, как поиски увенчались успехом: вверхнем ящике тумбочки, что стояла возле входной двери, лежал короб с тонкими свечками, которые я использовал для медитации. Август зажег четыре. Их хватило, чтобы осветить комнатушку целиком.
        «Куда ты спрятался?» - скрипнул зубами Август, не найдя меня здесь. Чуть не подпалив пальцы из-за нервозности движений, он зажег пятую свечку и ворвался в кухню. К уже имеющимся запахам добавилось зловоние от вавилонской башни посуды. Август не без опаски заглянул в туалет и ванную, но и там никто его не встретил, кроме замызганного кафеля.
        «Тварь! Урод! Куда ты в такой час мог… ублюдок!» - беззвучно сквернословил лейтенант, выламывая балконную дверь. Ему нужно было хоть ненадолго оградиться от этой невыносимой вони, обдумать дальнейшие действия. Если он не найдет меня через полчаса…
        Ценой выбитой двери лейтенант установил, что она была заперта снаружи. А кем - догадаться не трудно.
        Я представлял собою жалкое зрелище, скрюченный на полу в одной рубахе на голое тело. Нескладное лицо ежилось в физиономию пьяного саможаления, которую лейтенант тут же захотел стереть раз и навсегда. Еще Августу хотелось вправить непропорционально большой подбородок, который я всегда выставляю вперед, когда сплю или думаю.
        Растолкать меня оказалось задачей непосильной. Только после второй кастрюли холодной воды я выдал что-то помимо бессвязного бормотания, от которого Августа почему-то бросило в дрожь. Я захлопал глазами, уставившись на него немигающим взором. Наверное, именно так трезвеющие алкоголики смотрят в глаза своей белой горячке.
        - Август? Ты не сон?.. - Голос мой был глух, словно я выдавливал звуки куда-то вовнутрь себя.
        «Нет времени!» - взвыло лицо лейтенанта, и он бросился доставать из шкафа первые попавшиеся брюки и пиджак. Я непонимающе воззрился на протянутую одежду и, словно спохватившись, начал одеваться. Август тем временем ушел на кухню и отыскал там бутылку с плещущимся на дне пивом.
        - Опохмеляйся, - проронил он, бросая мне бутылку как кость собаке.
        Я и набросился на нее как собака, опустошив содержимое с чавкающей жадностью.
        - Полегчало? - справился лейтенант, потушив все свечи, кроме одной. - За мной.
        Полегчало только на втором этаже. Я неуверенно перестал опираться на его плечо и к автомобилю подошел уже самостоятельно. Но залезть внутрь без посторонней помощи все же не сумел.
        - Сны вернулись, дружище, - сообщил я, когда Август запустил двигатель.
        Лейтенант на секунду застыл в оцепенении. Взглянув на еще не до конца очнувшегося меня, свернул на противоположную полосу и проговорил ровным голосом:
        - Давно они у тебя?
        - Со времени последнего расследования, - шмыгнул я носом. Он передернул плечами и нажал на газ.
        Август знал все - мои сны, их чудесные свойства и то, какой ценой они мне обходились. Он был единственным другом, еще с детства. Наши семьи вместе переехали в Город…
        - Насчет твоего последнего расследования, - пробормотал Август, не зная, как продолжить.
        - Все знаю. Видел во сне, вчера. Алкоголь… перестал помогать, - объяснил я после короткой заминки.
        Лейтенант скосил взгляд в мою сторону, однако промолчал. Его мозг отяжелел от непрошеных воспоминаний: широкий кабинет с аляповатыми картинками на стенах, приоткрытое окно, из которого льется беззаботный солнечный свет, и психолог, который талдычит, что я не в себе, и верить моим россказням нельзя. Пытка повторяется час за часом, день за днем, с амплитудой забиваемой сваи. Наконец Август не верит даже самому себе - ведь я всегда предоставлял доказательства своих видений…
        «Хватит! - оборвал он себя. - Не следует потворствовать фантазиям больного человека, а то сделаю ему хуже… Черт, и почему мне кажется, что это не мои слова?!»
        Я вздрогнул и окончательно проснулся. Чужие мысли всегда действовали на мою голову как добрый удар кувалдой.

2
        …Изучая дневник английского иезуита Хьюго Блэкмора, который в XVII веке вел миссионерскую деятельность в племени индейцев-круутхи, я натолкнулся на любопытную запись. Ночью 22 марта 1648 года Хьюго не мог уснуть. Проворочавшись часа четыре кряду, он вышел из своего вигвама, чтобы остудить голову свежим воздухом. Миссионер отметил, что в небе висел тончайший серп стареющей луны. Внезапно Хьюго обдал холодящий кости ветерок, и каждая клетка его существа почувствовала на себе пристальный взгляд. Он в тревоге озирался по сторонам, и вдруг каким-то образом осознал, что тьма в ближайших кустах колыхнулась. Сами же кусты оставались недвижимыми. Видение исчезло так же быстро, как возникло, но миссионера до самой смерти преследовал этот взгляд - концентрированная пустота, что неведомым образом отгрызла кусочек его души…
        Г.Ф.
        К мраку присоединился жидкий туман - словно полупрозрачные шоры на глаза, - когда мы приехали в другой конец города. Август остановился чуть поодаль от оцепления. Мы молча переглянулись и вышли на улицу.
        Всюду, покуда хватал глаз, красовались симпатичные особняки и поблескивали от влаги аккуратные лужайки. Мы стояли посреди так называемого Всхолмья, где жили самые состоятельные горожане. Как в таком респектабельном районе мог свить гнездо целый выводок психов, для меня оставалось загадкой. Август пояснил, что их укрывал Диомед Маркопулос, известный даже за пределами Города астроном и меценат. К тому же эти странные, но интеллигентные люди никому не докучали, а всего лишь праздно шатались по мощенным «под старину» аллеям. Всем, кто задавал вопросы, Диомед говорил, что это его иностранные коллеги, которые помогают работать над одним сложным проектом. Если бы из той моей статьи редактор не вырезал все фотографии, местные без труда узнали бы в них избежавших правосудия сектантов… Так или иначе, пока «астрономы» не захватили заложников, на них не обращали внимания.
        Особняк Диомеда оцепили на славу - пока Август продирался к капитану, я насчитал два фургона и десять патрульных машин. Полицейские стояли не таясь, всем свои видом демонстрируя невозмутимость и отсутствие плохих намерений. Взглянув в единственное освещенное окно, я понял почему: один из сектантов, бритоголовый Милош Ристич, держал на горле заложника что-то острое. Я машинально потер грудь - силищей этот худосочный старикашка обладал поистине бычьей.
        - Вот ты где! Еще пять минут, и мои парни превратили бы это место в винегрет из дерева, камня и дерьма, - поприветствовал Августа капитан Бальц.
        - Здравствуйте, - сказал я. Капитан всегда напоминал мне локомотив: как габаритами, так и привычкой медленно разгоняться. Однако если он разгонялся…
        - Ах, звезда спустилась на землю, - изрек Бальц. - Твои дружки сгорают от нетерпения. Оказывается, ты настолько важная персона, что, если не явишься, они перережут глотки семи невинным людям.
        - Очень жаль, что так получилось, - проговорил я.
        - Засунь свое сожаление знаешь куда? - отозвался Бальц. - Если бы ты передал свое ДЕЛО полиции, этого бы не случилось. Или слово «сенсация» действует на крупицу твоих мозгов как удав на кролика?
        - Из-за внутренних склок вы бы тянули с моим ДЕЛОМ до последнего, - сказал я, не сводя глаз с квадратного лица собеседника.
        Смешок Бальца разросся в громкий хохот, похожий на сиплый лай. Посерьезнел он так же быстро, как развеселился.
        - Однажды, когда буду не при исполнении, я распихаю по карманам записки с твоим адресом, испишу им все руки, а потом зайду в кабачок Дейва - ну, там еще толкают кокс, замотанный в ношеные женские трусы, - и нажрусь, как никогда раньше. Надеюсь, ты будешь где-нибудь далеко и отделаешься разгромленной квартирой… Ладно, хватит скорбеть о распотрошенной семье. Как гражданский, ты имеешь право отказаться идти к своим приятелям, чтобы они спокойно прибили заложников. Ответных мер тебе не светит. Официально, - с холодящей кровь ухмылочкой добавил Бальц. - Ну так что?
        - Я бы и так согласился, - ответил я несколько сдавленнее, чем хотелось.
        - Не сомневаюсь.
        Бальц выхватил у помощника рупор.
        - Он пришел! - встревожил округу усиленный в несколько раз голос капитана. - Повторяю, он пришел! Отпустите заложников! Повторяю! Он пришел! Отпустите заложников, как обещали!
        - Пусть выйдет вперед! - крикнул Ристич, приоткрыв окно свободной рукой.
        - Ваш выход, принцесса, - бросил мне Бальц. - И не вздумай делать резких движений!
        Я взглянул на Августа: тот едва заметно кивнул, похлопав себя по кобуре с пистолетом. От того что меня прикроют, легче не становилось.
        Я пролез под предупреждающую ленту и зашагал к особняку, напоминавшему виллу древнеримского наместника. Помнится, Диомед был главным спонсором античного музея, что открыли в Городе три года назад… На том вечере я даже перекинулся с ним парой слов. Главный редактор потом разнес репортаж в пух и прах, обозвав меня «бутербродным журналистом», однако текст вышел в печать без существенных изменений.
        Мне хотелось вспомнить еще какой-нибудь случай из жизни, даже всю свою жизнь, только чтобы отвлечься от настоящего… Но мозг забарахлил как припесоченные шестерни, и на ум пришел один только страх за свою шкуру - противный и склизкий.
        Я остановился возле входа, сглотнув пересохшим горлом. Дверь открылась.
        - Александр, - сорвалось у меня.
        Несмотря на то что этот русский был далеко не главным в секте, наиболее зверские злодеяния творил именно он. Все мое существо кричало о том, чтобы отвести взгляд от его чистых голубых глаз… но нельзя, иначе псих воспримет это как слабость - непростительный, по его мнению, грех.
        - Отойди, - сказал Александр, продолжая буравить меня немного расширенными зрачками.
        Не успел я подвинуться, как он вытянул за волосы заложницу - бледную, болезненного вида женщину. Судя по отсутствующему выражению лица, подонки накачали ее наркотиками. Александр вышвырнул женщину на улицу и встряхнул руками, словно очищаясь от грязи. Все эти несколько секунд безумец не смотрел мне в глаза, и я, к своему стыду, ощутил негу облегчения. Но…
        - Твоя жизнь за ее, - прошептал Александр. Его взгляд пробуждал в мозжечке легкое головокружение. - Твоя - за ее.
        Он сделал приглашающий жест, и я как зомби шагнул за порог особняка. Александр мигом захлопнул за мною дверь.
        - Вы обещали отпустить всех заложников! - громыхнул Бальц где-то на заднем плане.
        - Все зависит от журналюги! - Голос Ристича эхом прокатился по необъятному вестибюлю, хотя стоял он в комнате на другом конце особняка.
        - Забыл, что такое красивая жизнь? - визгливо хихикнул Александр, приняв мое замешательство за восхищение богатым интерьером. - Поторопись, мозгляк. А, подожди. Чуть не забыл.
        «Как же без повязки…» - подумал я, когда Александр завязывал мне глаза толстым шерстяным платком. Признаюсь, остатки мужества ушли в эту беззвучную иронию как вода в песок.
        - Не туго? А, неважно. Идем.
        Александр явно вознамерился сбить меня с толку. Мы ходили кругами, трижды спускались в подвал, а из подвала еще ниже, потом вновь поднимались, вновь ходили кругами… Мне стало казаться, будто нас поместили внутрь сложной формулы с бесконечным количеством переменных, каждая из которых не желала оставаться на своем месте. Псевдоматематическая аналогия остудила мой разум, который и так соскальзывал с кончиков пальцев…
        Повязку содрали неожиданно, и неожиданно яркий свет отнял у меня зрение. Никогда в жизни беспомощность не захлестывала меня как в тот миг… даже в не-теле ночного бродяги я чувствовал себя гораздо свободней. Александр толкнул мое обмякшее тело на какое-то мягкое сиденье, и я был не в силах сопротивляться.
        - Погасите половину ламп, пожалуйста.
        Лампы погасили, отчего разноцветные круги в глазах стали заметно ярче. Но чтобы узнать этот баритон, глаза мне были не нужны. Лоренцо Боннучи, лидер секты. Именно это отродье в человеческом обличье пробудило во мне сны.
        - В нашей встрече было бы нечто судьбносное, не знай мы оба о ее закономерности, - молвил Лоренцо тоном, коим диктуют секретарям новорожденные афоризмы.
        Как многое хотелось сказать в ответ! Я мог поселить в его мозгу образ захлебывающейся в собственной крови Марты, которую я держу на руках даже спустя столькие годы, или обрушить толику боли от моей еженощной пытки, крючьями расковыривающей стены моего разума… Но я ответил словами и голос мой надломился:
        - Чего вы добиваетесь?
        - Невежества, - ответил Лоренцо, как будто не удивившись моему вопросу (которому я сам изумился, и очень). - Правда слишком сложна и пугающа, человечество никогда не будет готовым даже прикоснуться к ней. Но из-за этих германских… дилетантов правда сама ломится к нам на порог.
        - Простите, но я не понимаю, что вы несете.
        Лоренцо мягко рассмеялся.
        - Хотя твое внутреннее око смотрит сквозь прикрытые ресницы даже во сне, ты видел достаточно, чтобы понять меня. Благодари свои «ресницы», ибо с широко раскрытыми глазами ты провалился бы в пучину безумия сразу же после первого сна.
        Сны. Откуда он… Догадка обожгла медузой.
        - Вы.
        - Мы, - согласился Лоренцо. - И не спрашивай, «зачем» и «почему я». Ответ на второй вопрос - «просто потому что». Зови это судьбой, закомерностью, или случаем, но избранником оказался ты. А «зачем»… Ты журналист и, как никто другой, должен чувствовать… знать. Разве не очевидно, что мир сходит с ума? Исчезновения людей и техники - зачастую на глазах удивленной публики. Трупы чешуйчатых гуманоидов, которых по всей Атлантике от Лиссабона до Нью-Йорка. Резко подскочивший процент сумасшедших. Необъяснимые уродства у сотни тысяч новорожденных только в Европе. Культы примитивных божков, которые плодятся среди совершенно разных слоев общества - от чернорабочих из Латинской Америки до господ, уважаемых в научных и светских кругах. Европа сотрясается от волнений, но демонстранты сами не знают, против чего выступают. Германские рабочие и вовсе свернули свой путч, едва фюрер отдал четкий и неоднозначный приказ разойтись по домам. Штаты бурлят от массовой истерии по ложным пророкам и беллетристов, строчащих мистическую бульварщину со скоростью станкового пулемета. Кстати, твои рассказы, пародирующие весь этот
мусор, великолепны. Сам придумал название этим… шогготам?
        - Сам, - выдавил я. Многое, о чем он говорил, я читал в газетах.
        - Как понимаешь, перечислены только общедоступные и косвенные признаки. Истина намного, намно-ого хуже… Но Городу знать о ней необязательно. Он и не пытается. Горожане сознательно приводят к общему знаметелю дешевые ужастики и новости внешнего мира. Страхи помещены на полку несуществующего, и теперь можно спокойно заняться повседневными делами, не так ли? Куришь?
        Я помедлил, прежде чем ответить:
        - Уже нет.
        - А я - еще да, - пожал плечами Лоренцо. Пока он доставал все необходимое, затем прикуривал, я пытался вглядеться в его лицо. Безуспешно. - Именно поэтому твоя статья забылась так быстро. Именно поэтому изолированный от внешнего мира Город не сгорит в разгорающемся пожаре безумства - то, на что человеку наплевать, для него не существует. Осталось всего ничего. Изолировать Город физически - раз. Завести себе защитника от несколько более… внеземных проблем - два. С первым мы пока что успешно справляемся. Со вторым… - Лоренцо глубоко затянулся, сумев выпустить два изящных колечка дыма. - Разверните лампы в другую сторону, пожалуйста.
        Лампы развернули, и за спиной Лоренцо разверзся колодец шириной с футбольное поле. На неверных ногах я приблизился к его краю.
        - Цельметаллическая бездна, - выдал я.
        - Цельметаллическое сердце, я бы сказал, - усмехнулся Лоренцо.
        Блики от сотен электрических ламп играли на начищенной поверхности циклопического котла с рифленым дном, образуя дьявольски сложный узор, кусочки которого были мне знакомы благодаря похождениям разума за пределами нашей планеты. Я протянул руку вниз, повинуясь непонятному порыву, но пальцы наткнулись на невидимую преграду.
        - Стекло, закаленное мучениями тысяч, - проговорил Лоренцо. - Душа вашей жены тоже внесла лепту в создание этого материала, самого крепкого в шести ближайших к этому мирам.
        Я бросился на Боннучи, чтобы размозжить его голову о поверхность крепчайшего стекла семи миров, но он осадил меня одним только леденистым взглядом.
        - Ты погляди лучше на трубки! - молвило отродье как ни в чем не бывало. - Понадобилось втрое больше жертв, чтобы закалить их.
        Я поднял взгляд и увидел две полупрозрачных трубы, которые крепились одним концом к невидимому стеклу, а другим уходили куда-то вверх. Шириной они были таковы, что внутри могла спокойно пройтись взрослая корова. Приглядевшись, я заметил третью трубу, похожую на гигантский стилус. Она крепилась к прозрачной крышке под идеально прямым углом.
        Неверный блик высветил еще одну деталь дьявольского механизма - гигантские клапаны, тоже из стекла, что перекрывали трубы, выступая наружу относительно тонкими горлышками.
        - Сюда, - велел Лоренцо, указывая на свое сиденье. Я не заметил, как он поднялся.
        - Не…
        - Ты ведь хочешь, чтобы все это прекратилось? Уйти домой, забыв о снах? Встретить ее…
        - Ее нет! - взревел я и осел наземь, хватая ртом воздух. - Боже, нет… ее…
        - Здесь ее действительно нет, - успокаивающе произнес Лоренцо. - Но там, куда ты попадешь, исполнив свою работу, она тебя ждет…
        - Смерть?
        - Нет.
        Мы так и стояли: яна коленях, сжимая руками голову, а он - показывая широким жестом на свое треклятое сиденье. Наконец, я подполз к ногам Лоренцо, и он помог мне усесться. Три человека приковывали мои руки, ноги и голову. Я узнал влажные прикосновения Александра и вздрогнул всем телом.
        - Тише, тише… - проговорил Лоренцо.
        Секунды ползли по моему телу как ядовитые сколопендры. Тишина… тишина… тишина… набатом разрывала меня изнутри… Я с великим удивлением понял, что засыпаю.
        - Еще не время, - прошептал Лоренцо, прихлопнув меня по лодыжке. Он сидел передо мной на полу. - Еще чуть-чуть…
        Я вздохнул. Это все, на что я был способен.
        - Ты знаешь устройство четырехтактного дизельного двигателя? - Признаюсь, его манера задавать неуместные вопросы начала выводить меня из себя, и я резко оживился. - Нет? Ничего, я расскажу. Первый такт - впуск. Он соответствует нулю-ста восьмидесяти градусам поворота коленвала.
        С неуместным шлепком поднялся один из клапанов, и мои барабанные перепонки едва не распотрошил дикий визг. Словно в ответ прогрохотал оглушительный металлический скрежет, и я по мере возможностей посмотрел вниз… Рифленый пол уходил еще ниже.
        - Поршень двигается от верхней мертвой точки до нижней. Одновременно открывается впускной клапан, и в цилиндр поступает свежий воздух с улицы.
        Пол с раскатистым щелчком остановился. Клапан встал на место.
        - Второй такт - сжатие. Поршень двигается к верхней мертвой точке, из форсунки поступает топливо, и происходит оно…
        Пол двигался замедленно, с явным усилием преодолевая сопротивление воздуха. Воздух реагировал на это с тоненьким визгом, от которого из моего мозга повылетали несуществующие иголки. Пол почти соприкоснулся со стеклянным потолком, и я кожей ощутил расползающиеся по нему микротрещины. И тут в мою сетчатку въелась желтоватая вспышка.
        - Третий такт - расширение, - бубнил Лоренцо. - Воздух воспламеняется, и под действием взрыва поршень совершает рабочий ход вниз.
        Буря пламени охватила все имеющееся пространство и с ревом потянуло пол вниз.
        - Четвертый такт - выпуск. Поршень поднимается вновь, поднимая продукты сгорания из цилиндра, - завершил Лоренцо.
        Вновь щелчок, символизирующий достижение полом нижней мертвой точки. Со скрипом открывается второй клапан, и пламя медленно уходит в него, по мере того как пол поднимается…
        - Неплохая демонстрация, а?
        - Однако я здесь не для шоу, - услышал я свой невпечатленный голос. Сам же я был в смятении от этой монструозной штуковины. В основном потому, что не понимал, откуда они брали столько энерги, чтобы заставить ее работать, и для чего она предназначалась. Лучше бы я никогда не приходил к пониманию… никогда…
        - Все верно, - сказал Лоренцо. - Давайте же закрепим наши знания!
        Беззвучно поднялся первый клапан, и я поежился в ожидании потрошащего визга… но в ответ услышал крики и брань на немецком. Из трубы кувырком вылетел Бальц.
        - Вы? Как?! - только и смог ахнуть я.
        - Первый такт - впуск, - не меняя тона, проговорил Лоренцо. - Поршень двигается от верхней мертвой точки до нижней. Одновременно открывается впускной клапан, и в цилиндр поступает свежий воздух с улицы… А вместе с ним - доблестный служитель закона.
        С металлическим скрежетом опускался рифленый пол, но стоны капитана доносились даже сквозь эти звуки.
        Раскатистый щелчок, отозвавшийся в сердце.
        - Второй такт - сжатие. Поршень двигается к верхней мертвой точке.
        Пол двигается замедленно, с явным усилием преодолевая сопротивление воздуха. Вопли Бальца сотрясают мои нервы, прочно оседая в памяти. Под диким давлением у него сначала слезает кожа - как плавленая резина или шоколад, тающий под светом палящего полдня, - затем лопаются глаза. Бальц визжит, и струнами лопаются его голосовые связки. Трещат кости. Пол почти достиг верхней мертвой точки, и я понимаю, что Бальц еще жив.
        - Третий такт - расширение, - напоминает Лоренцо. Я слышу его голос, словно он стоит на другом берегу реки. На заднем фоне почему-то играет волынка. Мою сетчатку пронзает бесцветная вспышка. Я закрываю ослепшие глаза, но вижу… вижу! Пламя окутывает извивающееся тело, но Бальц еще жив… будет жить вечно…
        Щелчок!
        - Четвертый такт - выпуск. Поршень поднимается вновь, поднимая продукты сгорания из цилиндра.
        Со скрипом открывается второй клапан, и пламя медленно уходит в него, по мере того как пол поднимается…
        - Закрепим наши знания, - повторяет Лоренцо.
        Я видел их смерти. Все их смерти. Полицейских, заложников - всех. Лоренцо перечислял такты, а я смотрел. Клянусь, я закрывал глаза, но мое внутреннее око я был закрыть не в силах, я кричал, но не мог перекричать их. Я и сейчас слышу щелчки, металлический скрип, визг воздуха. Их чудовищные трансформации стоят перед глазами, но я не слышу их голосов. Совсем. Не слышу. Я молюсь за их души и благодарю Бога за милосердие к тем двоим, кто свернул шею, выпав из первой трубы. И малодушно благодарю его за то, что потерял сознание до того, как они добрались до Августа.

3
        …Хьюго целый день беседовал с вождем-шаманом круутхи о ночном происшествии. Миссионер почти ничего не рассказывает о содержании разговора, лишь отпуская на его счет такие слова как «богохульство» и «нечестивые языческие обряды». Он покинул племя, а через неделю индейцев всех до единого перебил испанский корпус. На этом геноцид не окончился: Хьюго посвятил остаток жизни, уничтожая все упоминания о круутхи, до которых он мог дотянуться, любую память о них…
        Г.Ф.
        Я медленно приходил в себя, ощущая ребрами каждую неровность каменного пола. Голова пульсировала как один сплошной нарыв, а в глазах стояли обрывки незапомнившихся сновидений. Я медленно поднялся на ноги и ощутил на руках и ногах тяжесть массивных кандалов. Было темно, и только где-то вдалеке подрагивали отблески одинокой свечки. Гремя цепями, я зашарил по полу и вскоре нащупал сухую соломенную подстилку. Ничего не оставалось, как забраться на нее и ожидать своей участи. Я был опустошен.
        Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем отблески дрогнули и через несколько мгновений обратились в полноценный свет - далекий, тусклый, но приближающийся. Я зажмурился, когда тюремщик подошел слишком близко и начал степенно возиться с замком.
        - Каково это, быть собачкой на цепи? - спросил он.
        - Тебе лучше знать, Александр.
        Тишина нависла взмахом кулака, но псих лишь рассмеялся - немного плаксиво и повизгивая.
        - Мы подчинили тебя, псинка. Всеми теми жертвами. Мы разрушили твои барьеры - тук, тук… и ты стал наш. Апорт, Шарик!
        Он поставил передо мной наполненную тарелку, стакан с водой и ушел. Я сидел, стараясь не глядеть в сторону пищи, а время шло, измеряясь ударами сердца, а потом и вовсе целыми вечностями. Я не заметил, как уснул.
        Миры мелькают перед моим внутренним взором, но это был уже не прыжок веры, а барахтанье в прочных сетях. Я оказываюсь посреди какой-то комнаты - беспомощный, обездвиженный. Тела не чувствую… Значит, не-я пробудилось.
        - Почему ты перестал заклинать, Диомед?
        - Все готово, Лоренцо, - ответил невзрачный голос. - Когда погаснет последняя свеча, они воссоединятся…
        - Журналист нас не слышит? - обеспокоился Лоренцо.
        - Исключено.
        Я пытался осмотреться (для этого мне не нужно было приходить в движение), но тщетно.
        - Массовые исчезновения полицейских не вяжутся с твоим планом о содержании Города в неведении. - Диомед явно продолжал спор, начатый еще до ритуала. Я услышал, как он встает, расправляя складки на одежде.
        - Вздор, - бросил Лоренцо. - Немногочисленных свидетелей подвергли методам Алана Краули, а остальные находятся под благотворным влиянием средств массовой информации. Город спит спокойно.
        - Ты слишком переоцениваешь средства массовой информации…
        - А как же оглушительный успех радиопьесы «Война миров» вАмерике? «Леди и джентльмены! Только что мне в студию принесли телеграмму с места событий в Гроверз-Милл… Секунду… Вот - по крайней мере 40 трупов найдено в поле к востоку от деревни. Все тела обуглены и изуродованы до неузнаваемости». Итог - миллион клюнувших. Сотни тысяч укрывшихся в лесах. Сразу несколько церквей объявили Армагеддон. Негры, конечно же, бросились мародерствовать. Так что не я переоцениваю, а ты недооцениваешь.
        - Да будет так, - пробормотал Диомед.
        - Думаешь, это мой план? Основатель предсказал приход Иных за тысячи лет. Ты сам читал его Книгу. Последующие магистры лишь дорабатывали его великий план. Но время пришло. Если наше оружие покажет себя в Городе, то, быть может, шаг за шагом мы отвоюем планету у Иных…
        И тут меня как пробку выщелкнуло вон. От резкой перемены обстановки я почувствовал, что разум вываливается из слабеющей хватки…
        Меня отрезвил запах мокрого асфальта.
        Что ж, хоть над собственными чувствами я властен… Но не до конца. Шуршание мелкого дождика казалось записью, воспроизведенной на граммофоне, а несуществующая кожа ощущала влажную прохладу ночи словно через полиэтилен. Обоняние резко исчезло, как если бы его обрубили топором.
        Не-я воровато огляделось и шмыгнуло в переулок. Причувствуясь к тому, как оно взбиралось по кирпичной стене, я отметил некую скованность в движениях и неестественные подергивания конечностями. Такого за ним раньше не водилось…
        Скользя по крышам, не-я стало немного успокиваться, ведь это было его любимой забавой еще с детства. Расслабился и я, даже забыв на какое-то время о произошедшем. Пускай утром я буду разбит словно корыто из русской сказки, пускай остаток моих дней пожрет шум гигантского двигателя, этой ночью я буду свободен - в компании холодной луны, еле пробивающейся сквозь тучи, ветхих крыш и моего дикого примитивного друга, чьими глазами, ушами и нервной системой мне посчастливилось оказаться. Было время, когда я любил его, проклинал и даже отказывался, но сегодня я слился с ним, как никогда ранее, и, как никогда близко, подошел к пониманию его природы, насколько это вообще возможно человеку…
        Когда мы заворачивали в сторону любимой улицы, не-я вдруг остановилось по воле невидимого поводка. Я мысленно сжал зубы. Нет больше никакой свободы. Колдун пристегнул нас обжигающей плетью, и пред моим взором возник образ места, куда он хочет нас отправить. Трущобы так трущобы. Не-я взбрыкнуло, но второй удар плетью подчинил и его…
        Я не помнил дороги до переулка, ибо топил себя в тягостных размышлениях, которые позабыл, как только не-я меня одернуло. Мы остановились на Эбеновом переулке - месте, в котором упомянутый Бальцем кабачок Дейва был рядовой забегаловкой с не слишком богатым ассортиментом. Не-я прижалось к крыше, скользя по ней подобно змее, а перед моим взором расцветали простые человеческие низости, слишком достаточно великие для того, чтобы вырываться за пределы черепных коробок, и слишком мелкие, чтобы говорить о них в приличном обществе… каждый сам сможет представить, в меру своей испорченности. Скажу только, что в иных мирах я навидался достаточно ужасов, по сравнению с которыми эта мышиная возня меркнет. Однако по сравнению с ней они кажутся мне более искренними, более… чистыми. Воистину все великое восхищает человека, пусть даже его восхищение будет вперемешку со страхом и неприятием.
        Не-я начало просачиваться сквозь крышу вниз, и я поспешно притупил все чувства, кроме зрения, - отвыкнув от мысли, что мы сможем застрять внутри, я так и не избавился от иллюзии нехватки воздуха. Мы спустились в темную комнату на третьем этаже. Жилую, судя по смятой кровати, от которой еще исходил сероватый дымок прерванного сновидения. К тому же из-за стены доносилось отвратительное бульканье, с коим обычно полощут горло.
        Что нужно этому колдуну? Я уже понял, что принялся отдавать команды не-мне напрямую, и поэтому совершенно не понимал мотивов своего «тела»… Мы затаились.
        Бульканье стихло, а с ним белый шум включенного крана с водой. Кряхтя и охая, человек вышел из ванной, обтираясь полотенцем. Полумрак не помешал мне разглядеть его в деталях и мысленно передернуться. Он был не просто тучным, а омерзительно жирным - относительно маленькие ноги уже сгибались под весом его тела. Мужчина повернулся к нам спиной, и моем взору предстали его темно-синие лодыжки, по форме напоминающие плотно набитые мешочки с галькой.
        «Он вытирается не от воды!»
        Небрежно отброшенное полотенце было покрыто слизью, отдаленно похожей на рыбью.
        «Кто он?»
        И тут всем существом своим я почувствовал, как не-я собирается для могучего прыжка…
        «Нет!» - беззвучно вскричал я. И каким-то неестественным образом меня услышали. Толстяк обернулся. Его лицо исказило удивление. Могучая лапа с размаху вошло в его туловище и, минуя плоть, настигла сердце. Уродец осел наземь, и его последняя мысль вихрем проникла в мое сознание: «СМЕРТЬ-В-НОЧИ».
        - Что здесь происходит? Джек?
        Кто-то открыл дверь номера ключом. Не-я метнуло мой взгляд на вошедшего и тут же ринулось в атаку. Когти тоньше тени просочились в его зрачки и материализовались в мозгу.
        Прежде чем проснуться в своей камере, я узнал его лицо.

4
        …Хьюго Блэкмор заморил себя голодом 2 января 1656 года. Тем самым он исполнил первую клятву, убив всех круутхи до последнего - ведь чтобы влиться в их сообщество, он прошел обряд кровного братства. Но вторую клятву: уничтожить все упоминания об этих «мерзких язычниках» он нарушил, оставив свой дневник в целости и сохранности. Возможно, он понадеялся на шифр… или нарушил клятву намеренно. Предостережение потомкам…
        Г.Ф.
        Меня спускали по ночам. Они все погибли от моей руки - члены конкурирующих культов, мутанты, уродцы, подозрительные приезжие… всех не упомню. В какой-то миг полиция взялась за их смерти, однако закрывала дела, так и не приступив к расследованию. Что они могли сделать, если у жертв просто останавливалось сердце или случалось кровоизлияние в мозг? По Городу расползлись слухи о таинственной эпидемии. Они доходили даже до меня, когда в не-теле я скользил к очередной жертве.
        Где-то на десятом убийстве их лица слились для меня воедино. И так слишком много лиц терзало мой разум… лиц, звуков. Поэтому я накладывал на каждого лицо моего друга по переписке, Бобби.
        Ох уж этот Бобби… Он был из тех гениев, что становятся героями толпы только после смерти. Какие профессии он только не перепробовал! А называл себя боксером, потому что уважал физическую силу и благородство превыше всего, несмотря на то что писал чудесные исторические повести. Конечно, не только исторические - гениев никогда не удерживь в одной колее, - но уверен, что он прославится именно за исторические вещи. Иногда он проявлял чудеса рассеянности, которые однажды сослужили ему добрую службу. Его мать впала в кому, и Бобби с отцом дежурил у ее кровати в больнице. Он мало спал, много пил кофе и с каждым часом становился все более и более подавленным. В день, когда медсестра сообщила ему, что надежды больше нет, он вышел на улицу, сел в автомобиль, достал из бардачка пистолет и выстрелил себе в голову. Из-за каждодневных хлопот Бобби забыл его зарядить. Позже он вспоминал об этом с грустной улыбкой. За пару месяцев до того дня, когда меня растолкал Август, «американский боксер» написал о своем желании приехать в Город.
        Таким был Бобби Говард, и я его убил - сразу после того толстяка. Я, и никто иной. Ведь кто такой не-я, как не собственная звериная сущность, что живет в каждом из нас?
        Мне не хватало сил на то, чтобы скорбеть по Бобби… и остальным, у кого отнял жизни. Вместо этого я выцарапал на руке его имя, а после очередного убийства ставил рядом насечку. Я настолько сошел с ума, что молился в пустоту о возмездии. И не удивился, когда пустота ответила.
        Это видение отличалось от прочих. Обычно я сам останавливался в каком-то из мельтешащих миров, выбирая их методом глупца, запустившего руку в лотерейный мешок - наугад, не глядя. Но в этот раз мне показалось, что нечто силой вытянуло меня из трубы…
        Хоть и никогда не доводилось мне задерживаться в этом мире, я помнил его - по ярким фрагментам, что оседали в моей памяти на несколько мгновений после пробуждения. Всякий раз здесь все переворачивалось с ног на голову, трансформировалось и деформировалось, собираясь вновь в причудливых комбинациях. Незыблемым оставался лишь сам факт изменений, поэтому я прозвал это место Владениями Непостоянства.
        Я попирал коленями то, что принял за низ, а вокруг меня светилась тьма. Пыль была здесь эхом, электрические разряды - воздухом. Обитатели этого мира, недоступной человеческому разуму формой будоража мое внутреннее око, парили где-то в камне, переговариваясь посредством неуловимых явлений.
        Предо мной предстал владыка этих мест. Осознавая, что его форма недоступна жалкому уму гостя, он принял мой облик, столь точно передав каждую черточку моего существа, что я ужаснулся самому себе. Он желал, чтобы я помог ему попасть в Город. У меня не было причин отказывать.
        Боль разодрала меня изнутри… Боль всегда есть врата во что-то иное. В моем случае - чему-то иному…
        Я умер на Земле, и Владыка родился из моей души. Что я сейчас - мне неведомо.
        Целый год я наблюдал, как он приносит истину в Город - сначала тем глупцам, кто пытался ему сопротивляться и укрыть от его истины других, а потом, шаг за шагом, и другим. Люди стали жить по соседству с воплощенными Переменами.
        Новые времена все же грянули.
        Владыка предложил мне возродиться дома, но, затаив дыхание от собственной дерзости, я не принял его дар. В бесконечной мудрости своей он понял, чего я желаю. Дописав свое послание, я отправлюсь в недра своего сознания, в те времена, когда я жил с Мартой в мире и покое… Буду жить там до тех пор, пока не осыплется прахом мое земное тело. А если повезет, то и после.

* * *
        Уход в сны - прибежище сломленных духом, а я пока еще чувствую себя сильным. Морально, ибо физическая слабость донимает меня не первый день, но я стараюсь не поддаваться ей.
        Ученый совет выразил обеспокоенность моим состоянием: почему, мол, я уже несколько месяцев не посещаю университетские мероприятия. Предложил выделить пару ассистентов и осторожно, в обтекаемых фразах, поинтересовался, не нужна ли мне медицинская помощь. Не знаю насчет докторов, но от соглядатаев я отказался. Само собой, они бы больше шпионили за мной, чем помогали, а я ненавижу работать под надзором. В свое время именно из-за этого я уехал с родины, и вот то же самое начинается и здесь.
        Кстати, сегодня попалось письмо из Аркхема. Надо же, никогда бы не подумал, что такое творится за стенами Мискатоника, в тихом, провинциальном, вечно сонном городке. Надо все-таки иногда выходить на улицу, если, конечно, у меня еще есть немного времени на праздношатание. Все чаще кажется, что секундомер отщелкал последние мгновения и совсем скоро произойдет нечто ужасное.
        Послания продолжают приходить, но уже не в таком количестве, как раньше, и основную часть я практически разобрал. Осталось несколько пачек и сегодняшняя почта. Я стараюсь не думать, что произойдет после того, как вскрою последнее письмо или поставлю последнюю точку в своих записях. Возможно, что ничего. Но также возможно, что я просто не замечу никаких событий вокруг, потому что изменюсь сам.
        Но что, если я уже изменился?
        Благодати больше нет
        Мила Коротич
        …ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь
        не может отлучить нас от любви Божией. Послание к Римлянам 7:39(а)
        «Джек» даже не дрогнул, когда мы вышибли дверь.
        - Стой! - выкрикнул Престон, направив свой «кольт» на психа. - Отпусти ее и брось нож.
        Аркхемский потрошитель, как прозвали его газетчики, и не думал двигаться. Он посмотрел на нас спокойно, словно корзинки тут плел, а мы в гости зашли. Добродушный толстяк, похожий на Санта-Клауса, - такой легко входит в доверие, а потом весь город заходится в ужасе, читая утренний выпуск «Аркхем эдвертайзер».
        Вот, новая жертва лежала на залитом кровью столе и билась в судорогах. «Рыба на берегу», - пришло мне в голову неуместное сравнение. Такие же круглые глаза и конвульсии всем телом. Я потом уже разглядел, на снимке в участке, что эта негритянка была связана скотчем - гад примотал ее руки к телу вкруговую. Сейчас, в мертвом свете газового рожка, я разглядел только смятые липкой пленкой губы девочки. Они сжались морщинами как у старухи. А тело билось, билось в конвульсиях.
        - Брось нож, - повторил Престон, приближаясь к убийце. - Ты на мушке. За окном пять полицейских нарядов и ее родные, - кивнул он на жертву. Это была чистая ложь. Местные черные не рискнули пойти за нами в туман.
        - Там плохое место. - Большой сутулый негр явно боялся. - Мамбо-вуду говорит: нельзя ходить в этот туман. Сестру не спасти уже.
        И они не пошли, пятеро из ее черных братьев. Мы пошли. Двое белых, из «Престон и Ко», частного сыскного агентства. Вильям Престон и Лесли Джойкрафт.
        «Джек», похоже, и не думал сопротивляться. Так же спокойно смотрел на нас. И нож, большой кухонный нож-топор, он аккуратно положил у запрокинутой кудрявой головы негритянки. И тут Престон слишком легко ему поверил. Поверил и сделал шаг вперед.
        «Джек» резко выпростал руку и схватил оставленный нож. Раз - и хрустнула ключица Престона. А убийца метнулся к окну с резвостью, неожиданной для такого пузана, как он. Плесенью пахнуло из выбитой им фрамуги.
        - За ним, - прорычал Престон, уже у меня за спиной, - не упусти, я дождусь копов.
        Это Вильям себя успокаивал, наверное. Оставаясь в луже крови, своей и чужой, на полу, в доме прислуги давно покинутого поместья, ему надо было во что-то верить.
        Туман на болотах за Аркхемом мог спрятать кого угодно, но я чуял запах крови. Горячий запах. Нельзя ждать, пока он остынет, пока его слижет туман и испарения этих болот. Заброшенная усадьба «Торба» пряталась в белой вате за спиной. Но придет же утро и туман отступит. Сейчас главное - не упустить Потрошителя, и я иду на звук, на шорохи, на горячий запах крови, на смрад безумия.
        Чавкающая жижа под ногами сегодня мой друг - я слышу, куда бежит сумасшедший санта-клаус. Да и бежать тут особо некуда, если хочешь жить. Сады и поля «Торбы» съедает топь: бывшие хозяева так с ней и не справились. Затхлый запах мертвой воды выгнал людей из усадьбы и победил. Там не пройти. Топь проглотит тебя. Остается два пути. Первый - назад через дом прислуги в Аркхем, но там полиция, комиссар предупрежден - Грейси обещала, что не даст ему покоя, пока не вышлет своих ребят нам на подмогу. А уж если она обещала, то сделает. Моя девочка! Второй путь - по краю топи к негритянской деревне. Они не пошли с нами, но пройти там белому незамеченным - невозможно.
        - Мы встанем с факелами по краю тумана, - решительно говорил большой брат маленькой негритянки. - Наши мамбо-вуду узнают чужого, если он выйдет к нам. Хунган сможет его задержать. Мы пошлем мальчика к тебе сказать. Он найдет. Гри-гри тебе.
        Мужчина протянул мне маленький холщовый мешочек. Странные знаки были начерканы на нем. Я усмехнулся и отверг было подарок:
        - Мой Бог сам защитит меня. - Нательный крестик висел у меня на шее с первого причастия.
        Толстые губы негра искривила усмешка, и он еще раз молча предложил свой талисман. Я пожал плечами и сунул мешочек в карман плаща.
        Три старые негритянки тут же, при мне, закружились в странном танце, рассыпая муку вокруг себя. Барабаны чернокожих мерно стучали в такт моим шагам.
        Но этот выродок бежит в сторону хозяйского дома! Понятно, хочет спрятаться там: тридцать комнат - и я буду искать его до Рождества! Нет, приятель, так не пойдет! «Джек» не должен быть быстрее меня, а бежит как спортсмен из Мискатоникского университета. Его тень почти исчезла в тумане. Я его теряю? Нет, вот он - силуэт снова замаячил в зловонном тумане. Появился и… раздвоился? Их двое: один стоит неподвижно, раскинув руки, готовый схватить, другой убегает в туман. Бегу за тем, который движется. Но не ошибся ли я? Затылком чувствую, что тот, второй, смотрит мне в спину. Сообщник? Запах смрадного пота, идущий от убегающего «джека», убеждает - я, как ищейка, иду по верному следу.
        Но вот в впереди снова - двое. Один остановился и замер в странной позе, словно подставив голову для удара, другой - мчится в туман. Снова запах выручает меня - вонь, похожая на дохлую рыбу, есть только у одного. А тот, другой, неподвижный, без запаха, готовый к прыжку, я уверен, что-то сбросил с себя.
        И только когда в третий раз «джек» раздвоился, оставив вместо себя бесформенную глыбу-колонну, в которую я чуть было не врезался, до меня дошло - мы бежим по кладбищу «Торбы». Кресты и статуи, вросшие в осклизлую землю, прятали убийцу, запутывая мой путь в сыром тумане. Да, мне стало легче от этой простой мысли. Она объясняла тот ужас, который закрался в душу простыми совпадениями. Нет никаких сообщников или страшных тварей, шевелящихся в сумраке за спиной. Нет тех, кто успел спрятаться, пока ты поворачивал голову. Никто не сверлит взглядом твой затылок. Просто шорохи в тумане и запущенное старое кладбище на краю болота.
        Но тут случилось самое непонятное: душераздирающий крик, крик, переходящий в булькающий клекот, раздался впереди, и я буквально споткнулся о рыдающего убийцу. Он катался по земле, выл и клекотал что-то безумное. Перекошенное лицо его испачкалось, а одежда висела клоками, словно он вырывался из лап монстра.
        - Вставай, скотина! Отбегался! - Я пнул его в толстый живот.
        Тот затрясся как желе, и стало почему-то гадко и жутко, словно я вляпался в медузу. Убийца безумными глазами смотрел на меня, а потом вдруг захохотал и обнял мои колени. Потом посмотрел в туман за моей спиной и завизжал, отпрянул и снова завизжал, глядя уже вперед. Ужас непонятного снова закрался мне в душу, но с ним и разочарование: маньяк сошел с ума, не тюрьма ему светит, не эшафот, а санитариум Аркхема. Жертвы останутся неотомщенными. Та искромсанная негритяночка в домике прислуги, молодая рыжая девушка, скальпированная на прошлой неделе, и еще блондинка с вырванным позвоночником - их души будут гнобить мерзавца на том свете. На этом толстые стены клиники для душевнобольных защитят его от человеческого возмездия. Кому-то эта визжащая тварь отрезала конечности и обмазывала слизью, кого-то топила в бочке с водой, но у всех, у всех до единой жертвы были вырваны с мясом пряди волос на затылке и висках. Если бы полиция не приняла меры, этого психа называли бы не аркхемским джеком-потрошителем, а местным суини тодом. Полоумный пузан вдруг примолк и, как немтырь, вытянул руку вперед, а потом глянул
на меня, ища поддержки.
        Ветер с болот рванул туман на мгновение, и темная глыба главного дома «Торбы» открылась нам. «Джек» снова завыл в ужасе. Но в тот краткий миг тишины, когда моим глазам открылся остов покинутого особняка, я отчетливо увидел вместо дома изъеденный червями голый череп чужой твари с десятком пустых глазниц и мертвым оскалом. Что-то шевельнулось в нем, черное и непостижимое, и тут убийца снова завыл. Видение пропало, спрятанное туманом.
        Нет, хватит с меня бреда и психов, безумие не заразно. Передо мной главный дом «Торбы» иглавный убийца Аркхема. Скоро рассвет, и я знаю дорогу отсюда. Только бы этот псих заткнулся - его вой вынимает душу. И с размаху бью его в грязную сопливую рожу. Фу, мерзость, слизь…
        …Теплые ладошки Грейси вырвали меня из кошмара. Она озабоченно смотрела на меня, совсем как ее мать. И говорила с той же интонацией:
        - Тише, тише, это только сон. Посмотри, за окном - солнышко.
        Мы с Богом очень поссорились, когда моя жена ушла к нему. Теперь я тайно благодарю его, что он не забрал в той страшной аварии и дочь. Грейси спасает меня от кошмара пустоты. Сегодня она уложила русые волосы волнами, совсем как взрослая. Безумно похожа на свою мать в день нашего первого свидания. И платье на ней того же бирюзового цвета. Ох, неужели?!.
        - Может, бросишь свою работу? - спрашивает дочка. - Ты стал засыпать днем, прямо в офисе. Мистер Престон уволит тебя за лень. Или за то, что мнешь бумаги, как подушку.