Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / AUАБВГ / Абрамов Сергей: " Человек Со Звезды " - читать онлайн

Сохранить .
Человек со звезды (сборник) Сергей Александрович Абрамов
        Повести Сергея Абрамова - это подлинные «городские сказки», в которых мир фантастического причудливо переплетается с миром нашей повседневной реальности. Эти сказки то веселы, то печально-лиричны, но оторваться от них, начав читать, уже невозможно…
        Сергей Абрамов
        Человек со звезды (сборник)
        
* * *
        Предисловие
        Держать в руках настоящую бумажную книгу в наш стремительно оцифровывающийся век - роскошь и эстетство в лучшем смысле этих слов. Человек, который книги покупает в магазинах, а не скачивает, который перелистывает страницы, а не проматывает текст, который сожалеет, что заканчивается книга, а не батарейка, - настоящий уникум. Мне приятно, что вы - один из таких людей.
        Книга, которую вы держите в руках, - настоящая, не только в физическом смысле, но и в метафизическом. Я поясню, что имею в виду. Ее содержимое пережило множество переизданий. Повести, которые вам предстоит прочесть, жили в разных книгах и литературных журналах. А до этого они были рукописями, которые рождались под стук механической пишущей машинки и правились от руки, шариковыми ручками…
        Не спешите меня упрекать в том, что я ретроград (или «олдфаг», как нынче модно выражаться в Сети), я хочу лишь сравнить путь, который проходит от рождения до читателя современная книга и та, что была создана задолго до появления персональных компьютеров и прочих цифровых (крайне удобных!) штуковин.
        Я сам литератор. Мой рабочий инструмент - компьютер. Мои произведения, выходя из-под моих пальцев, становятся файлами, которые я могу сохранять в бесконечных копиях на бесконечных флешках-обменниках-облаках и сразу же отсылать интересантам по электронной почте.
        Я знаю, что любую ошибку легко исправить, легко переделать любой кусок текста. Я уверен, что я не потеряю свое произведение, уверен, что всегда отыщу в архиве любой файл из тех, что произвел на свет.
        Но я помню и другие времена. Это были времена моего детства. Когда я слышал из-за закрытой двери кабинета отца телеграфный стук пишущей машинки (справедливо было бы называть ее «печатной», но как-то прижилось слово «пишущая»), а мама говорила: «Отец работает!»
        Я уже тогда улавливал связь между «работать» и «зарабатывать деньги», и поэтому в те редкие моменты, когда я бывал допущен к отцовской пишущей машинке, я исследовал ее на тему того, откуда же здесь вылезают купюры? Или хотя бы сыплются монеты?
        Не находил и быстро забывал об этом. Ведь мне разрешали «попечатать»! Разрешали вставить лист, крутануть ручку каретки, намотав бумагу на валик. Разрешали неумело и медленно печатать ничего не значащие сочетания букв, наблюдая, как с каждым ударом молоточка по бумаге подпрыгивает черная лента и на бумаге появляются бледноватые литеры, завораживающие своей ровностью и красотой. А когда каретка доезжала до края, раздавался «дзынь» и можно было, схватившись за хромированный рычаг, с механическим хрустом вернуть каретку назад и начать печатать снова. Большие и маленькие буквы. Цифры. Пробел. Литера «Щ» немного заедала и возвращалась на свое место в амфитеатре букв очень не спеша. Кнопка с двоеточием и цифрой 5 не черная, а зеленая, явно заимствованная от другой машинки…
        Эту отцовскую пишущую машинку я помню столько же, сколько и себя. Ее звуки, ее запах, ее всегдашний холод железного корпуса.
        Именно на этой машинке были написаны повести, которые напечатаны в этой книге.
        Чувствуете разницу? «Написаны повести» и «напечатаны в книге»…
        После длительного лязганья машинки в кабинете отца воцарялась тишина. Шла правка текста. Отец много правил на полях, рисовал какие-то понятные только ему знаки, линии, вписывал понятным только ему почерком дополнения. Лист, прошедший правку, «оживал», становился пестрым, неаккуратным, но источал необъяснимую жизнь, которой было куда меньше в ровненько запечатанной бумажке без правок.
        Эти листы складывались в папку. Большая картонная папка с веревочками, распластавшаяся на столе, как Мать содержала в своих объятиях бумажных, перепачканных чернилами детей.
        Вечерами отец всегда читал нам то, что им было написано за день. Я слушал, многого не понимал, перебивал, но уже тогда чувствовал себя причастным к некоей Магии: вот я слушаю книгу, которой еще нет, которая еще не дописана до конца. Ее еще никто не читал, никто не знает, о чем она, а я уже знаю!
        И потом, видя эту книгу изданной, я снова ловил в себе отголоски того таинственного ощущения первопроходца книги.
        Но это случалось много позже. Сначала отец, закончив очередную книгу, снова неоднократно перебирал листы в папке, правил, правил, правил. Иногда перепечатывал по нескольку листов, когда от чернильной писанины уже становилось невозможно прочитать печатный текст.
        Затем папка завязывалась веревочками, и вся эта неопрятная, пестрая, живая семья листов под названием «рукопись» относилась в Издательство. Откуда много месяцев спустя привозились тугие пачки с новенькими книгами. На пачках присутствовал ярлык «Сигнальный экземпляр». На мой вопрос: «Кто кому сигналит этими экземплярами?» - отец отвечал, что «сигнальными» называются самые первые, пробные экземпляры книг, которые, как правило, достаются самому автору.
        Эти «экземпляры» щедро раздаривались направо и налево - друзьям, соседям, «нужным» людям, заведующим секцией в магазинах с дефицитом, сотрудникам ГАИ, остановившим за нарушение, учителям в моей школе… И на каждом таком подарке имелась некая очень личная, неформальная подпись отца, содержавшая в себе какой-то остроумный афоризм или тонкое пожелание будущему обладателю книги.
        Теперь вы, надеюсь, понимаете, сколько разнообразных смыслов я вкладываю в понятие «рождение книги».
        Повести, которые вы прочтете, лично для меня немало значат не только потому, что я присутствовал при появлении на свет многих из них. Но и потому, что они многому меня научили.
        Они научили меня Читать. Обучили меня как читателя, как человека, который понимает, как устроена литература, который видит в ней красоту композиции, элегантность слога, легкость подачи.
        Они научили меня Писать. Как писателя. Я учился на отцовских книгах тому, как изящно можно обходиться со Словом, как можно с ним играть, уважительно подшучивая над канонами, как отыскивать нужное среди множества неподходящих Слов.
        Они научили меня Думать, как думают литераторы, вечные неленивые наблюдатели за жизнью, коллекционирующие жизненный опыт для последующего алхимического рождения своих собственных миров.
        Надеюсь, они научат чему-то и вас. В них есть много такого, чего нет не только в сегодняшней литературе, но и в сегодняшней жизни. Эти повести, помимо чисто эстетического компонента, содержат в себе отрывки летописи тех времен, в которые и о которых были написаны.
        А времена были интересные. 80-90-е годы прошлого века. Кто-то в это время жил, кто-то только родился, кто-то про эти периоды лишь слыхал. Равнодушным эта эпоха не оставляет никого. Поэтому, читая эти повести впервые, отнеситесь к ним как к рассказам очевидца, в чьей памяти «застряли» пускай не главные, но очень важные приметы времени.
        Сегодня отец пишет книги на компьютере. Файлы, флешки, все как у всех. А та самая пишущая машинка стоит на полке в моем рабочем кабинете. Я разрешаю с ней играть сыну - ему, идущему в мир плоских стеклянных экранов и виртуальных клавиатур, очень полезно знать, что иногда для появления простой буквы на белом поле нужно приложить осознанный, вдумчивый труд.
        Артем Абрамов
        Странник

1
        Приглушенные тона осени…
        Да нет, вздор: как же тогда буйство красок, бунинское «осенний пестрый терем»? Лес - желтый, красный, оранжевый, но еще и зеленый, и коричневый под ногами. И рыночные астры, и желтые маковки золотых шаров. Это - из ряда природного. А есть еще ряд урбанистический, по-простому - городской: желтые, красные, оранжевые, зеленые, коричневые авто, цветные квадраты «классиков» на асфальте, черно-белые, контрастные жезлы милиционеров. Ну и одежда, конечно: одеваются нынче ярко, толпа пестрая, нарядная.
        Все так. А как быть с небом?
        Вспомнили Бунина - не грех вспомнить и Александра Сергеевича:
        Уж небо осенью дышало…
        Осеннее небо - блеклое, выцветшее под летним солнцем, выгоревшее, его уж и голубым иной раз не назовешь, а если облака набегут, затянут - серым-серо…
        - Бородин, спишь?
        Это ему. Как гром небесный, как возмездие за леность мысли. Последний учебный год, пережить бы, перемочь…
        - Куда там, Алевтина Ивановна, разве заснешь?
        Хамский ответ, конечно, но Алевтина простит.
        - Дома надо спать, Бородин, а на занятиях слушать педагога.
        - Я слушаю, Алевтина Ивановна, я весь - одно большое ухо.
        Улыбнулась. Представила Игоря Бородина в виде уха. А однокашникам только палец покажи…
        - Тихо, тихо… Прямо дети… Кончили разговоры, продолжаем урок…
        Продолжаем… Итак, на чем мы остановились? Ах да: приглушенные тона осени. Окна в классе чистые, отдраенные перед началом учебного года, за одну сентябрьскую неделю не запылились, а видно-то сквозь них лишь небо, тусклое, как стираные-перестираные джинсы с заплатами облаков. Каково сказано? Сравнение в духе конца двадцатого века, броское и убедительное, а также лаконичное.
        - Ну ладно, - опять Алевтина, неймется ей, - до звонка - пять минут, я вас отпускаю. Только тихо!..
        Экое благородство! Хоть пять минут, да наши.
        - Бородин, останься.
        Не вышел номер.
        - Надо ли, Алевтина Ивановна?
        - Ну ты и нахал, Бородин! Если я говорю, значит, надо.
        - Хозяин - барин. - Это уж по привычке, чтобы его слово последним было. А так-то зря к Алевтине цеплялся, безвредная она и историю неплохо ведет, интересно…
        - Что с тобой, Игорь?
        - А что со мной, Алевтина Ивановна?
        - Ты в последнее время стал каким-то рассеянным, остраненным.
        Красивое слово - «остраненный». А ведь, если вдуматься, - ничего хорошего. Остраненный - со странностями, сдвинутый по фазе, псих ненормальный. Спасибо, Алевтина Ивановна.
        - Спасибо, Алевтина Ивановна.
        - За что?
        - Да нет, это я так.
        - Что случилось, Игорь? Ты здесь - и тебя нет. На других уроках так же?
        - Вам жаловались?
        - Пока нет.
        - Уже приятно.
        - Десятый класс, Игорь, выпускной год. Ты идешь на медаль…
        Иду на «вы». Кто кого: я - медаль или она - меня?
        - Не волнуйтесь, Алевтина Ивановна, я постараюсь не подвести родную школу, альма-матер, так сказать, куда мы ребятишками с пеналами и книжками…
        - Ну что ты за человек, Бородин?
        Что за человек? Да так себе, серединка на половинку, ученый мальчик с пальчик ста восьмидесяти сантиметров от полу.
        - Обыкновенный человек, Алевтина Ивановна. Да вы не беспокойтесь, не надо, ничего со мной не случилось, просто сообразил, для чего мне голова дана.
        - А раньше не знал?
        - Раньше я ею ел. А теперь еще и думать начал.
        - Лучше поздно… И о чем думаешь, если не секрет?
        - Обо всем, Алевтина Ивановна, мало ли о чем. Как надумаю - сообщу.
        - Ну иди, Бородин, думай…
        Вот и поговорили. Алевтина огорчена: не проникла в душу юноши Бородина, не нашла контакта, сейчас клянет себя почем зря. И вправду зря. Бородин и сам нынче своей души не ведает, она ему - потемки. Бедный, бедный Бородин… Так и заплакать недолго - от жалости к себе. А между тем права Алевтина: год выпускной, а завтра контрольная по физике. Хотя она и несложной быть обещает, однако же подготовиться надо.
        Вышел во двор, навстречу - Пащенко, гордость школы, прыгун в высоту, отличный парень, друг и товарищ.
        - Чего ты к Алевтине пристал?
        - Это не я к ней, это она ко мне.
        - Как завтра с физикой?
        - А как? Напишем, не впервой.
        - Я за тобой сяду, лады?
        - Нет проблем, Валера.
        - Что вечером делаешь?
        - Думаю, - подчеркнул голосом.
        Пащенко засмеялся.
        - Ты, часом, не подался ли в дзен-буддисты? Самосозерцание, самоуглубление… Хочешь, мантру подскажу?
        «Мантра» - вещее слово, зацепка для ухода в нирвану. Интеллектуальный человек Валера Пащенко, все-то он знает, все-то он слышал.
        - Спасибо, Валера, у меня есть.
        А что ему еще ответить?
        - Не спрашиваю, не любопытствую, удаляюсь, удаляюсь. Помни о контрольной!
        Помню, помню, на память пока жалоб нет. Все будет в порядке, Пащенко заглянет через плечо с заднего стола, с его ростом это несложно, сдует что положено…
        Вещее слово - «память». Отличная зацепка для самоуглубления. А какая память у семнадцатилетнего пацаненка, еще не жившего, а прораставшего у папы с мамой на виду? Память на события: переезд на новую квартиру, недельный поход на велосипедах по Московской области, поездка с отцом на Урал.
        О, море в Гаграх! О, пальмы в Гаграх!
        Кто побывал, тот не забудет никогда…
        Память на вещи: опять же велосипед «Старт-шоссе» с десятью передачами - мечта восьмиклассника Бородина, потом цветной телевизор, новая мебель, пятидесятитомная детская библиотека… Память на встречи: тут всего и не перечислить… Что еще? А ничего. Нечего вспоминать. И тогда на помощь может прийти чужая память. Отцовская, например. Хотя у него тоже, честно говоря, многого не наберешь. Единственное, что было, - война. Так он тогда мальчишкой существовал - в эвакуации с матерью, с бабкой Игоревой. А отец, то есть дед Игоря, тот воевал, тому было бы что вспомнить для внука, да не дожил он до Игоря, умер в шестидесятом.
        Итак, отцу нечего вспоминать, самому Игорю нечего вспоминать. Второе поколение беспамятных. А точнее, тех, кого жизнь не била, не устраивала кому испытаний, в которых человек проверяется на сжатие, на растяжение и на изгиб, говоря языком нелюбимой Пащенко физики. Второе поколение благополучных. Скучно жить на белом свете…
        День у него был расписан по клеточкам: после школы обед, оставленный матерью на плите и в холодильнике, уроки - под ярким девизом «Иду на медаль!». Потом быстренько переодеться, хлопнуть дверью, бегом вниз, через дорогу, плюя на светофоры, в боковые ворота парка «Сокольники», мимо Дворца спорта, мимо кафе «Фиалка», мимо павильона аттракционов, мимо детского городка с деревянными лисами, волками и бабой-ягой, мимо забора международной выставки - дальше, дальше, в лес, в осенний парк, где еще не поменявшие рыжую шкурку белки прыгают на плечо, тянут тупые мордочки за подачкой.
        Там, за поломанной скамейкой, на которой никто не рискует сидеть, есть двойная береза, как гигантская рогатка. Можно встать около, прислониться спиной к шершавому стволу, закрыть глаза…
        А потом открыть и увидеть другой лес, и дорогу в другом лесу, сухую, еще по-летнему пыльную, и низкий костер у дороги, и старика Леднева, прилаживающего котелок над костром. И услышать привычное:
        - Набери веточек, Игорек.

2
        За ветками далеко ходить не пришлось: начало осени, лето, видать, жарким было, безводным, сушняка кругом много. Целую осинку, невесть кем сломанную, притащил к костру Игорь, высохшую уже, без листьев. Старик Леднев котелок приладил, достал из котомки жестяную банку, давно обесцвеченную, со стертым рисунком, отсыпал чаю на ладонь, понюхал.
        - Ах, нектар, чистый нектар… - Сыпанул в котелок, оттуда зашипело, будто не чай, а зелье какое-то брошено в воду.
        Вообще-то говоря, Игорю не нравился чай, сваренный, как суп, непрозрачный, черный, хотя и духовитый. Он поморщился, заранее представив вкус «супа», но не стал лезть с замечаниями, сказал только:
        - Нож дайте.
        - Ножичек тебе, ножик… - Вроде бы засуетился Леднев, однако без всякой суеты, точным движением сунул руку в котомку, достал складной охотничий нож с костяной рукояткой. - Не поранься, Игорек.
        - Ништо… - вспомнилось читанное где-то слово, старое, даже ветхое, «из Даля», как говорил отец. Мертвый язык.
        Но старика Леднева на простачка не купишь. Бровь приподнял, глянул.
        - Стилизуешься, Игорек… Не твое выражение, простонародное, а ты - мальчик из бар…
        Спорить не хотелось. Подбрасывал к костру осиновые ветки, думал, что плохо без топора. Едят всухомятку, только чаем и заливают сало да хлеб - из той же котомки Леднева. Хорошо прийти в деревню, остановиться у кого-нибудь в избе, выпить молока, коли окажется, похлебать настоящего супу. Правда, откуда он в деревне - настоящий? Мяса нет, а с картошки да свеклы особо не разжиреешь. А что о топоре пожалел, так вот почему. Раз к вечеру уворовали картошки с чьего-то поля, хорошая картошка здесь уродилась, крупная, крепкая - так пока сварили, Игорь все ноги оббил, хворост для костра таскал, чтоб не угас тот раньше времени. А был бы топор, нарубили бы дровишек…
        Топор был в московской квартире Игоря, но квартира та существовала в ином мире, в ином времени, в ином измерении, короче - неизвестно где, и приносить оттуда нельзя ничего, это Игорь знал точно.
        - Чай готов, извольте кушать! - пропел Леднев, произвел над котелком, над паром какие-то пассы, потом сел, скрестив ноги, угомонился, сказал скучно: - Разливай, Игорек. Чаек - дело святое, от него любая болесть сгинет.
        Пили чай из кружек, обжигались. Сало с хлебом старик еще раньше нарезал, хорошее сало.
        Игорь сказал не без ехидства:
        - А «болесть», выходит, ваше слово? Тоже под народ рядитесь?
        - Ряжусь, Игорек. - Против обыкновения Леднев был спокоен, не петушился, не лез на рожон. Отставил кружку, ухватил в пятерню свою университетскую бородку, глядел, как умирал у ног слабый костер. - Это раньше, году эдак в тринадцатом, все ясно было. А нынче на дворе - восемнадцатый. Нынче и понятное непонятным стало. Нынче мы все ряженые, иначе не проживешь. Ты ко мне: маска, маска, я тебя знаю. А под маской - другая маска, и ничего ты, оказывается, не знаешь, не ведаешь. А что под народ, так все мы с одной земли вышли. Помнишь, у Ивана Сергеевича: «Мой дед землю пахал…»
        - Ваш - вряд ли.
        - Ну, мой дед не пахал, не пахал, так по земле ходил, по той, по какой и мы с тобой ходим.
        Игоря порой раздражало ерническое многословие Леднева, пусть безобидное, пустое, но уж больно никчемушное в это трудное время, которое сам Леднев называл братоубийственным.
        - Павел Николаевич, дорогой, вы же профессор русской истории, красивым слогом с кафедры витийствовали, студентов в себя влюбляли. На кой черт вы рядитесь, да не в народ даже, а в шута?
        Обиделся старик? Вроде нет, а вообще-то кто его знает?..
        - Шуты - они народу любы… А ты, Игорек, откуда знаешь, кем я с кафедры витийствовал? Может, шутом и витийствовал? Может, за то студенты-студиозы меня и любили?.. Да и не профессор я давно, а проситель, по миру пущенный. И ты со мной, сынок интеллигентных родителей, баринок безусый, - тоже проситель. Нету сейчас ни профессоров, ни дворян, ни студентов, ни интеллигентов. Есть люди, которые жить хотят. А точнее, выжить…
        - Тоска-то какая в слове: вы-ыжить… Выть хочется.
        - А ты и повой. Над всей Россией вой стоит: брат на брата войной идет.
        - И какой же из братьев прав?
        - Оба дураки. Им бы в мире блаженствовать, а они мечами бряцают.
        Все это уже было, было, разговор многосерийный, долгий, как в телевидении, которое еще не изобрели.
        - Мир во человецех и благоволение, и царь-батюшка сим миром мудро правит?
        - Ну, это ты, Игорек, слишком. Время для царя кончилось.
        - Это вы так считаете, а кое-кто из братьев, вами помянутых, иначе думает. Оттого и мечом бряцает.
        - У тебя родители кто? Инженер папаша, так?.. А думаешь не как инженеров сын, а как кухаркин.
        - Сами-то вы из каких будете, Павел Николаевич, не из кухаркиных ли?
        - Груб ты, юноша, но прав по сути… - Засмеялся, откинулся на землю, задрал горе бороденку. - Хорошо в небе-е…
        Игорь тоже лег на спину, сунул в рот травинку. Ему иной раз хотелось рассказать мудрому профессору о том, что завтра будет, что послезавтра, что потом. Поведать, какой из братьев прав, как говорится, исторически, а значит, и житейски - не сегодняшней правотой, сиюминутной, а истинной, которая неподвластна времени. Профессор не дурак, давно его Игорь раскусил, притворяется старик хитро, комедию ломает, нравится ему шутом себя ощущать, да и вправду с людьми у него разговор хорошо получается, верят ему люди, какие встречаются на их пути. И не исключено, поймет его профессор, да толку-то что? В песне, которую он, наверно, не знает, но которую поют уже и еще раньше пели, есть такие слова: «Вышли мы все из народа». Профессор для людей его круга, для университетской элиты - типичный выскочка, сын мужика-землемера, кухаркин ребенок, сам себя, подобно Мюнхгаузену, за волосы «в люди» вытащил. Ему ли не знать, кто прав? И разговор этот, как уже отмечалось, давно между ними ведется, Игорю до смерти надоел, а старик Леднев - как огурчик, как юный пионер: всегда готов покалякать, поискать истину в мутной воде
слов.
        Короче, можно было бы объяснить старику на пальцах ту Историю, о которой он пока не ведает, нет пока которой. Можно, но не нужно. Не для того Игорь пришел в этот мир, в это время, в эту память…
        А для чего пришел?..
        Звезды над головой висели неподвижно, и, если прищуриться, небо превращалось в тонко нарисованный театральный задник из какого-нибудь виденного в детстве спектакля - ну, скажем, из «Синей птицы».
        - В Москву бы скорей… - мечтательно протянул Игорь.
        - Далеко до Первопрестольной. Тут верстах в пятидесяти городок есть, помню…
        - А Пеликан где, сказал, будет?
        - Бог ему судья. Кто что про Пеликана знает?
        - Жалко.
        - Никак соскучился?
        - Да нет, так просто…
        А ведь соскучился, а, Бородин? Соскучился по Пеликану, по тайне, что с ним рука об руку ходит, по улыбке его, по приговорке глупой: «Ехали бояре». Кто такой Пеликан? Что за прозвище дурацкое, птичье? И не просто птичье - Сорока или Орел, а экзотическое, броское. Леднев зовет его по-человечески: Григорий Львович. Но Пеликан вроде бы обижается, во всяком случае, делает вид, что обижен. Зови меня птичьим именем - и все! Вот нос у него, конечно, здоровущий - может, оттого?..
        Он появляется и исчезает как бог на душу положит: только-только возник, а через пару часов его и след простыл. Но идет параллельным курсом с Ледневым и Игорем, в те же края движется.
        Игорь спрашивал его, кто он такой и откуда.
        Смеется, отшучивается: «Пеликаны - птицы вольные, южные»… Странный человек. Да, хорошо, что вспомнил:
        - Павел Николаевич, а кто в Лежневке?
        - Не понял тебя.
        - Красные или белые?
        - А хоть зеленые - все люди.
        Ну уж так! У Игоря на этот счет другое мнение имелось.
        - А все-таки?
        - Не знаю, Игорек. Придем - посмотрим.
        - Не поздно ли будет?
        - Кого ты боишься? Красных? Белых?
        - Зеленых… - буркнул, не желая объяснять в тысячный раз, чтоб не возвращаться к утомительному старому спору. Старику только повод дай… Забавно: сколько они идут, а все как-то получается, что ни белых, ни красных в лицо, так сказать, не встречали. В какую деревню ни зайдут - пусто, никто постоем не стоит. Объясняют: были, вот-вот снялись. А кто был? Когда одни, говорят, когда другие. А какие лучше? Молчат, мнутся. Это-то понятно, боятся прохожих людей. Скажешь: красные хороши, а вдруг белым донесут? И наоборот.
        Люди…
        По-ледневски: выжить хотят.
        Сказал о том Пеликану, а он смеется:
        - Ишь, чего придумал, ехали бояре! Они, брат, честнее нас с тобой живут и жить будут. И молчат, потому что врать не хотят, а как по правде - не знают еще.
        Игорь ему напомнил услышанное:
        - У стариков Чеховых двух дочерей белые запороли.
        А Пеликан опять смеется:
        - Верно! Так в деревне, ехали бояре, красных пока не было. Вот они и не знают, сколь дочерей те запорют.
        Игорь возмущался:
        - Ну, знаешь, говори, да не заговаривайся!
        А Пеликан смотрел на него хитрым глазом, другой сощурив до щелочки, спрашивал вроде начальнически:
        - За красных страдаешь, милок?
        И весь разговор. Ах, Пеликан, Пеликан, Григорий Львович…
        Старик Леднев, профессор исторический, заворочался, устраиваясь поудобнее, сказал сонным голосом:
        - А не мудренее ли утро вечера? Ложись, Игорек, спи, родной, завтра ра-а-аненько разбужу, чуть свет. - И захрапел. Засыпал он всегда, как младенец, ни о какой бессоннице не слыхал, пилюль в котомке не носил.
        А Игорь не спал. Закрыл глаза, потом снова открыл и увидел другой лес, еще светлый, предвечерний, прозрачный, и тропинку, протоптанную сотнями ног, и сломанную скамью, и рогатку березы. Дома он уже был, дома.

3
        Что все это было?
        Сон наяву? Расшалившаяся фантазия? Воображение, столь же болезненное, сколь и богатое?..
        Или иначе. Традиционное путешествие во времени? Шаг в другой мир? Сложная наведенная галлюцинация?..
        Если бы Игорь Бородин любил научную фантастику, то он запросто мог бы применить такие термины, как, например, «нуль-переход» или еще почище - «нарушение целостности пространственно-временного континуума». Щедрые на выдумку фантасты лихо объяснили бы все и вся, подвели бы научную базу - на уровне доброй гипотезы, навсегда заклеймив случившееся как, скажем, «эффект Бородина». Каково, а?
        А в общем-то никак. И ответ на естественный вопрос - что все это было? - увы, не существовал. Игорь и не задумывался над объяснением, просто шел к березе и…
        Кстати, береза, как оказалось, прямого отношения к переходу не имеет. Однажды, опасаясь, что встретит родителей, возвращающихся с работы, что начнутся вопросы: куда? зачем? когда вернешься? - Игорь ушел в прошлое прямо из дома, из собственной комнаты. Не в березе дело - в самом Игоре. В чужую память можно путешествовать с любого вокзала. Просто с двойной березой связано самое первое путешествие, а Игорь всегда был склонен романтизировать приметы места…
        Но между тем контрольная грянула в свое время, то есть в наше - время памяти Игоря и Валеры Пащенко, у которого память была похуже, чем у приятеля: плохо он запоминал формулы, всякие физические законы, считал себя прирожденным гуманитарием. Однако списал все умело, без ошибок, не вызвав никаких подозрений у физика. А уж радости-то потом!..
        Хлопнул Бородина по плечу.
        - Это дело надо отметить.
        - Каким образом? - заинтересовался Игорь, поскольку пащенковская формулировка наталкивала на известный вывод.
        Но спортсмен Валера Пащенко остался верен себе.
        - Есть предложение, - сказал он. - Идем в гости.
        - К кому?
        - К Наташке Яковлевой.
        Это предложение стоило обдумать.
        - Повод?
        - А так.
        Хороший повод, убедительный.
        - У тебя что, сегодня тренировки нет?
        - Угадал! Так идем или как?
        - А не выгонит? - все-таки усомнился Игорь.
        - Нас?! Хо-хо! Она будет рада неземной радостью, ибо… - Тут он задрал к небу указательный палец, значительно потряс им где-то на уровне второго этажа, но разъяснять свое «ибо» почему-то не стал. - А к ней, между прочим, подруга прирулила.
        - Что за подруга? Откуда знаешь?
        - Ответ первый: с подружкой Натали купалась в море. Ответ второй: сама сказала.
        - Убедил. Тронулись.
        И тронулись, благо идти недалеко. А к березе Игорь решил позже пойти, не уйдет от него путешествие…
        Семнадцать лет, славный возраст, его понять надо. И Натали, одноклассница милая, недурна собой, волнует сердца сверстников-акселератов, а уж подруга, загадочная незнакомка с черноморским загаром - тут, как говорится, без вариантов, тут двух мнений не существует: спешить, знакомиться, побеждать, немедля, немедля.
        «И очи синие бездонные цветут…»
        - А куда ты в последнее время исчезаешь? - нарушил молчание Пащенко, не ведая, что вторгся в хрупкий мир грез о Прекрасной Даме, расколол его своим приземленным вопросом.
        Почему Игорь и был сух:
        - Не понимаю, что ты имеешь в виду…
        - Что ни вечер - ищи тебя, свищи.
        - Гуляю.
        - Один? Или кое с кем?
        Игорь вовсе не собирался посвящать друга, даже самого близкого… - во что? - ну, скажем, в тайну двойной березы. Нет, серьезно, то, что происходило в чужой памяти, принадлежало только ему и никому больше, никто не имел права даже заглянуть в мир, обретенный Игорем, да что там заглянуть - краешком уха услышать, что он есть, этот мир.
        Да и есть ли?..
        - Один. И кое с кем. С любопытной Варварой, помнишь, что стало?
        Ответил.
        - Не хочешь - как хочешь. - Пащенко не обиделся.
        Он вообще не умел обижаться, счастливый человек. И не то чтобы держал себя этаким гордецом, а просто не видел в обидах смысла: чего зря дуться, когда жизнь прекрасна, и на городских соревнованиях установил личный рекорд - два метра пять сантиметров со второй попытки, и кубок завоевал, и погода улыбается, и все девушки будут наши.
        Конечно, кое-кто назвал бы Валерку человеком с примитивной нервной организацией, но Игорь-то лучше других знал, что это не так, что Пащенко - просто добрый и умный парень, для которого радость - нормальное чувство, естественное состояние. А люди с тонкой нервной организацией по любому поводу психуют, сохнут от злости к ближним и дальним и выпендриваются тоже по любому поводу. Игорь, увы, не лишен был некой тонкости этой самой организации, и она доставляла ему немало хлопот. Во всяком случае, Валерке он завидовал искренне.
        Как только подошли к Наташиной двери, Пащенко, ничтоже сумняшеся, затрезвонил в дверной электрический колокольчик, поднял тревогу в квартире. И когда Наташа открыла, заорал победно:
        - Принимай гостей, коли не шутишь!
        Наташа, могучая блондиночка, ростом под стать иному парню, хорошенькая, хотя и несколько кукольная - ведь бывают же куклы-гиганты, а? - оглядела улыбающегося Пащенко и Игоря заметила, сказала мрачно:
        - Какие уж тут шутки… Ну, заходите, раз явились.
        Будь Игорь один, повернул бы назад немедленно, не стерпел бы такого тона. Но Пащенко чужд был светских условностей: сказано «заходите», значит, зайдем. И танком ринулся в квартиру, выясняя на ходу:
        - Кто дома? Одна? А где подруга? Ах, здесь… Так чего ж врешь, что одна? - И влетел в комнату. - Здрасте, здрасте, меня Валерой зовут.
        А из кресла - навстречу - и впрямь Прекрасная Дама, загорелое существо семнадцати лет, тоже блондинка, но значительно меньших габаритов, очи голубые, ланиты смуглые, уста, естественно, сахарные…
        - Настя.
        - И мне очень приятно, - забалагурил Пащенко, закрутился по комнате, забегал из угла в угол. - А вот, рекомендую, мой лучший друг Игорь, чистейшей души человек, интеллектуал и дзен-буддист, достигший невероятных глубин погружения.
        Наташа - она-то Пащенко наизусть знает - прислонилась к дверному косяку, улыбалась, а Настя, несколько оглушенная, спросила:
        - Погружения куда?
        - В нирвану, - захохотал Пащенко, - в таинственные недра подсознания, в глухие леса седьмой сигнальной системы.
        Настя смотрела на Игоря с явным интересом.
        - Вы и вправду дзен-буддист?
        - Да шутит он, дурачится, что вы, не видите? - сказал Игорь и сел в кресло. Настя ему понравилась.
        - А-ах, шутит, - облегченно вздохнула Настя. Судя по всему, она страшилась непонятного, предпочитала ясное, реальное, земное. - Ну а то, что вы Игорь, - это не шутка?
        - Истинная правда…
        Пошел разговор о том о сем, о минувшем лете и грядущей зиме, об увиденных фильмах и услышанных дисках, ни к чему не обязывающий, но очень приятный разговор, вполне светский, если это понятие вольно отнести к не очень светскому возрасту собеседников.
        С Настей у Игоря много общего оказалось: и стихи она любит, и джаз предпочитает, и русской историей интересуется. Так все преотлично шло, как Пащенко, невежа и торопыга, возьми и спроси:
        - Натали, а когда родичи вернутся?
        Наташа на часы взглянула, прикинула:
        - Мама должна через полчаса быть. А что?
        - Сматываемся. - Пащенко вскочил с кресла.
        - С каких пор ты моей мамы боишься? - удивилась Наташа.
        - Я ее не боюсь. Я не хочу ей лишний раз мозолить глаза. - Бесхитростный Пащенко своим заявлением выдал тайну: выходит, он слишком часто мозолит глаза Наташиной маме, то есть нередкий гость в ее доме. Другое дело, что тайна эта давным-давно Игорю известна, и не только Игорю - всей школе.
        Ну а Настя… Причастный к чужой тайне, Игорь не прочь был создать - именно так: создать! - свою. Общую с Настей. А значит, Пащенко и тут помог ему. Сейчас они уйдут от Наташки, Пащенко, как лучший друг, друг тактичный, скроется с глаз долой, а Игорь пойдет провожать девушку. Осень, падают листья, ветер кружит их по асфальту… Лирика!.. Мало ли что возможно осенним вечером…
        Так и получилось. Правда, Наталья чуть-чуть подулась: как, ее бросают? И даже лучшая подруга, которая, кстати, пришла к ней скоротать вечер, вдруг поддалась необъяснимой панике, тоже спешит неизвестно куда. Но Наталья умная, ей ясно стало, куда спешит подруга. Вернее, зачем.
        Пащенко распрощался с Игорем и Настей у подъезда, согнулся пополам, пополоскал у ног воображаемой шляпой, подмел пыль с асфальта воображаемым пером и с воплем «Адью, ситуайены!» исчез в осеннем сумраке, чтоб не сказать - мраке.
        - Где вы живете, Настя? - спросил Игорь, потому что с чего-то надо было начинать.
        - На Кутузовском. Я еду до Дзержинки, а оттуда - на маршрутке.
        - Но ведь еще довольно рано, - стараясь быть небрежным, сказал Игорь. - Может, погуляем?..
        И вдруг - в старых романах написали бы: «как молния сверкнула в мозгу юноши!» - он сообразил: у него же нет времени!.. За весь вечер Игорь ни разу и не вспомнил о старике Ледневе, который остался там, один, в осеннем лесу у проезжей дороги…
        Даже Настя почувствовала, что с Игорем что-то случилось, но не спросила ничего, лишь взглянула с тревогой.
        - Простите меня, Настя, - глухо сказал Игорь. - Я не могу вас проводить. Мне очень жаль… - И замолчал, ожидая, что сейчас произойдет непоправимое - она повернется и уйдет, и будет права. Во всяком случае, он бы на ее месте так и поступил. Но к счастью, Настя-то пока была на своем месте. Она не повернулась и не ушла, а спросила:
        - Вам надо спешить?
        Игорь обреченно кивнул.
        - Идите. Я сама доеду. Не волнуйтесь.
        Она смотрела на него, будто чего-то ждала.
        - Простите меня, Настя, - повторил он. - Я очень хочу вас видеть. Можно я вам завтра позвоню?
        Ну когда бы еще Игорь рискнул так сразу, ничуть не стесняясь, сказать все, что думает, что чувствует сейчас? Да никогда, не было с ним подобного. А тут то ли волнение, что потеряет он ее, помогло, то ли странная его раздвоенность: и хочется остаться, и старик Леднев ждет - и подготовила то, что он сказал.
        И Настя тоже не подкачала.
        - Конечно, позвоните. Я буду ждать. Телефон вам Наташа скажет, я ее предупрежу. - Вот тут она повернулась и пошла, не оборачиваясь: все-таки надо марку поддержать, именуемую женской гордостью. Или женской независимостью.
        А Игорь смотрел ей вслед и уже, пожалуй, не видел ее. А видел - внутренним, что ли, зрением? - лес, темный, по-ночному прохладный, узкий покрасневший край неба на востоке: подымалось солнце.

4
        Каждый раз, вечером, старик Леднев грозился встать первым, бог знает в какую рань, и беспощадно будить Игоря. Не получалось. Леднев еще похрапывал, с головой накрывшись необъятным брезентовым плащом, а Игорь уже разжигал костерок на месте вчерашнего, на остывших за ночь угольях, набирал воду в ручье или роднике - ночевать старались неподалеку от воды - и тогда сам беспощадно расталкивал профессора.
        Вот и нынче приладил Игорь над костром закопченный котелок, медный, луженый, куда тяжелее алюминиевых - современных Игорю, стащил с профессора плащ.
        - Павел Николаевич, подъем!
        Профессор скукожился на сухом лапнике, колени к подбородку подтянул, руками их обнял, глаз не открывал. Однако сказал:
        - Сейчас, сейчас… Отыди от меня, изверг.
        - «Я пришел к тебе с приветом рассказать, что солнце встало…» - Игорь не врал: солнце давно поднялось над верхушками деревьев, высветило, выжелтило траву в лесу, грело. День обещал быть теплым, а то и жарким.
        - Я же сказал: сейчас… Русского языка не понимает, охломон… - плаксиво затянул Леднев. Вдруг открыл один глаз, левый, уставил его на Игоря. - Заварку насыпал?
        - Не велено было.
        - То-то! - Споро сел, как ванька-встанька, пятерней лицо утер - умылся вроде. - Закипела?
        - Кипит… - Игорь всегда с любопытством наблюдал за процессом утреннего оживления старика Леднева, именно оживления, другого слова не подберешь. Только-только лежал трупом, и - бах! - живой и деятельный, будто и не спал вовсе…
        Леднев чай сварил, заварки его драгоценной никто не трогал, вот он и доволен был, даже несколько разнежен.
        - Куда ты так торопишься? - только и спросил.
        - В Лежневку вашу.
        - А там тебе чего?
        «Чего»… Профессор называется.
        - Может, Пеликан подгребет…
        - Он тебе что говорил, Игорек?
        - Говорил: до города увидимся.
        - У-у, до го-о-орода… Эдак он в любой момент способен объявиться. Хоть сейчас.
        - В Лежневке он будет, - упрямо сказал Игорь.
        - Надежды юношей питают… А вот как ты мыслишь, Игорек, не супостат ли наш Пеликан, не тать ли ночной? Вот кличку разбойничью носит…
        Попробуй разбери старика: то ли он шутит, то ли всерьез считает Пеликана разбойником.
        - Вздор вы несете, Павел Николаевич, и сами о том знаете.
        - Почему вздор? - Старик поел, попил, теперь сидел, жизнью наслаждался. А когда он в таком состоянии - Игорь заметил, - то склонен праздно философствовать. - Вот, к примеру, где он бродит? Почему не с нами, коли ему в город надо?
        - А может, ему еще куда надо?
        - Допустим. А зачем скрытничает? Отчего бы ему не поделиться своими планами с двумя добрыми странниками?
        - С вами поделись…
        - Обижаешь, Игорек. В своей многотрудной жизни я еще никого не выдал, не предал, на тридцать сребреников не льщусь, ныне их только на рюмку водки и достанет, а ранее, до пролетарского переворота, мне жалованья хватало.
        При слове «переворот» Игорь поморщился: слабоват профессор в политграмоте, терминологию путает.
        - Все на деньги меряете?
        - А идеалы нынче бесплатно дают. С одной стороны: кто был ничем, тот станет всем. А с другой: отстоим святую Русь от посягательств черни. Какой идеал тебе по душе, а, Игорек?
        Игорь усмехнулся:
        - Первый, конечно.
        - А папаша-то инженер, то есть буржуй. Как совместить?
        - Отец мой так же думает.
        - Хотя новой России инженеры понадобятся: строить-то придется… А вот как насчет профессоров?
        - И без них не обойтись, думаю.
        - Выходит, и я пригожусь государству рабочих и крестьян! Ах-ах, я роняю слезу от умиления… Значит, я тоже за первый идеал. А Пеликан?
        - А что Пеликан?
        - Ты, Игорек, про его идеалы что ведаешь?
        А что ведает Игорек? Ничего не ведает. Темен Пеликан, аки нощь. Ни красный, ни белый, ни серо-буро-малиновый. Хитрит, темнит, но за всем его балагурством, за шуточками да ужимочками скрывается что-то серьезное - это ясно. Конечно, можно спросить напрямую: за кого ты? Ну, спросил однажды… А в ответ получил: «За маму с папой». Игорь не очень перед Пеликаном раскрывается. Не мальчик, о правилах конспирации наслышан. Тем более легенда однозначна: сын интеллигентных, хотя и небогатых родителей, целый год жил у родственников в Ростове, идет в Москву своим ходом, потому что поезда теперь вещь ненадежная, пешком быстрее и проще, да и землю посмотреть хочется. А то что в Москве видал? Дом да гимназию… По такой легенде ни красным, ни белым быть не стоит: биография не позволяет. Но вот сочувствовать… А кому? Ну, тут Игорь чувств не скрывает.
        Кстати, легенды у них со стариком похожи. Тот тоже в Москву топает - аж из Царицына, теперешнего Волгограда. Застрял там у родственников покойной жены, а у них самих семеро по лавкам. Лишний рот в тягость. Вот и пошел профессор истории своими глазами историю поглядеть.
        Конечно, не легенда это в отличие от Игоревой, а правда. Старику Ледневу скрывать нечего. Хотя… Убеждений его, по-ледневски идеалов, Игорь не ведает. Так и ответил:
        - Я и про ваши ничего не знаю.
        Засмеялся меленько, будто Игорь что забавное сказал.
        - Мои идеалы давным-давно плесенью покрылись. Когда в Москву придем - если дойдем, - я тебе их презентую в отпечатанном виде. В типографии Московского университета. Называются «Смутное время».
        - Учебник?
        - Ошибник, прости за каламбурство. Писал о смутных днях в государстве российском, а как дожил до них, смотрю, не о том писал. Вот она, смута… - Он обвел короткими ручками вокруг себя.
        Но вокруг был лес и смутой не пахло. Игорь знал: когда Леднев впадал в патетику, лучше разговор прекращать. Слишком много слов…
        Дошли до Лежневки быстро, солнце только-только за полдень перевалило. Деревня лежала, соответствуя имени, на двух длинных и плоских склонах, вроде бы сбегала со взгорья, а внизу река текла, узенькая и голубая. И еще церковка на самом верху торчала, как сахарная голова, слишком богатая для такой деревушки церковь - каменная, шатровая, белая, с выложенными красным кирпичом кокошниками, с красными же поребриками, с синими куполами.
        Деревня была - из собственной памяти. Точно такую - или похожую? - Игорь видел на картине в Третьяковке. На чьей картине, не помнил, но деревня, выписанная ясно и чисто, с проработанными деталями, запала в память и вот теперь будто возникла перед Игорем - хоть в раму вставляй.
        Старик Леднев остановился, привычно перекрестился на еще далекую церковь, сказал тоненько:
        - Однако… - Покосился на Игоря: как он? А Игорю тоже все красивым показалось. Только креститься - увольте, это уж никакая легенда не заставит.
        - Тихо чего-то, - проговорил.
        - В полях все, - объяснил Леднев.
        Возможно, и так. Игорь плохо разбирался в сельском хозяйстве, тем более - в эти давние годы, когда, как помнится, лошаденка заменяла и трактор, и комбайн.
        - Ну, с богом и со словом божьим. - Старик Леднев набрал воздуха, как будто собирался нырнуть, и покатился по дороге, треща и даже, казалось, гремя плащом. Обернулся: - Авось приютят калик перехожих… Хотя мужиков-то нет. Повыбили мужиков-то, позабривали в защитников. А баба - она разве что может?..
        Сильно не нравилась старику Ледневу деревня. В такой деревне, дело ясное, особо не погостюешь, того и гляди - бани не истопят.
        - Почему нет мужиков? - стараясь быть равнодушным, спросил Игорь. - Вон один стоит…
        В конце улицы, вальяжно облокотившись на забор, улыбаясь в сто зубов, чистый и бритый, стоял Пеликан.
        - С прибытием вас, гости дорогие!
        И тут, как по сигналу режиссера, откуда-то вынеслись на улицу собаки разных мастей, завизжали, залаяли, помчались по колеям, а какие-то и задержались, начали пришельцев обгавкивать. И то из-под одного забора, то из-за другого стала появляться детвора, в основном мальчишки, босиком, в латаных и просто дырявых портках, а маленькие, сопливые - совсем без порток, кто о рубашонке, кто без оной. Стояли, смотрели на Леднева с Игорем. И то ли порыв ветра тому виной, то ли - Игорь уже склонялся к этому - так было задумано, но бухнул языком колокол на колокольне, разок бухнул и замолчал.
        А Пеликан стоял и улыбался.
        Чистая мистика!..
        Старик Леднев на всю эту фантасмагорию поглядел, глаза к небу поднял, истово перекрестился.
        - Что это вы, Григорий Львович, устроили?
        - А что я устроил, Павел Николаевич, профессор наш разлюбезный?
        - То никого-никого, а то…
        И Игорь на Пеликана просительно смотрел, требовал ответа на тот же вопрос.
        - Случайность, - хитро усмехнулся Пеликан, подмигивая Игорю. - Пустое совпадение, ехали бояре. А неужто вы, драгоценный Павел Николаевич, в сверхъестественное верите? Не верьте, бога нет, вон и Игорь вам подтвердит. Да вы и сами так считаете, ведь считаете, не спорьте, милейший вы человек… - Тут он подхватил малость ошарашенного Леднева под ручку, под железно-брезентовую десницу, и повел к избе, опять-таки оборачиваясь и подмигивая Игорю.

5
        Изба была как изба, не лучше и не хуже других, в которых им уже приходилось ночевать, а порой - это уж какие хозяева попадутся - и делить стол. Игорь посмотрел по сторонам, прикидывая, откуда могут появиться в нужный момент очередные персонажи придуманного Пеликаном спектакля. Однако неоткуда. Ни одной двери, кроме той, что вела в сени.
        Пеликан поймал взгляд Игоря, усмехнулся:
        - Не жди, никого нету. Хозяин с утра в лес ушел.
        - А остальные?
        - В поле, - повторил Пеликан слова старика Леднева. - Народу мало. Бабы да старики.
        - А мужики где? - сварливо спросил Леднев, еще, кажется, не пришедший в себя после уличного представления.
        - Кто в красные подался, кто в белые, кто в зеленые. Деваться некуда, ехали бояре…
        - А хозяин?
        - Старик. Восьмой десяток потек. Только грибом и сыт.
        Леднев сел на лавку, подобрал полы плаща. На лице его читалось неодобрение.
        - Бедно живут…
        - А то! - подтвердил Пеликан. - Придется вам нынче попоститься, Павел Николаевич. Деревенька беднейшая, не чета Ивановке.
        Леднев, не вставая, потрогал ладонью печь: холодная. Вздохнул.
        - Я что? Я ничего. У нас тем более сало есть.
        - Тогда поешьте его сейчас, Павел Николаевич, а то вот-вот хозяин вернется, так они здесь сала да-авно не видывали…
        - Это как? - не понял Леднев. - У нас на всех хватит. Анна из Ивановки, вы ее помните, Григорий Львович, солидный кус отломтила.
        И тут Игорь не без злорадства узрел, как Пеликан краснеет. Узрел и понял, что стыдно Пеликану-великану, хитрому и умнющему мужику, за свою промашку. Считал: профессор, мол, только о себе и заботится, до остальных ему дела нет. Дела-то ему до остальных, может, и нет, не вспомнит он о нынешнем хозяине никогда, имени в памяти не удержит, но жрать тайком, не поделиться с голодным… Нет, дорогой Пеликан, плохо вы о профессоре думаете! Игорь - уж на что юмористически к нему относится! - такой ошибки не сделает, знает точно, что Леднев - добрый и отзывчивый человек, да и воспитан папой-землемером в лучших традициях.
        - Извините, Павел Николаевич, - сказал Пеликан. - Неловко пошутил. А видеть вас рад душевно, соскучился, честное слово. Устали с дороги?
        - В некотором роде. - Леднев казался несколько растерянным от непривычной вежливости Пеликана, не баловал их тот изысканными оборотами, а над стариком так и вовсе посмеивался. Правда, беззлобно.
        - Небось о баньке размечтались? Так это доступно, ехали бояре. Вода и дрова есть, а топится она с утра. Сейчас туда, поди, и войти страшно…
        Однако рискнули. Игорь не испугался предупреждения Пеликана, выдержал положенное в африканской жаре и теперь сидел с Пеликаном на шатком крыльце, расстегнув рубаху до пупа, дышал. Именно так: дышал, и ничего больше, потому что после парной одного лишь и хочется - отдышаться на свежем, обманно холодном воздухе.
        Старик Леднев ушел в комнату, влез на печь, давил храпака, видел во сне прекрасное смутное время, когда все было ясно и просто: вот одни бояре, вот другие, вот самозванец с поляками… Не то что сейчас!
        - Как бродится, Игорь? - спросил Пеликан. Он облокотился о верхнюю ступеньку, подставив ветру могучую, покрытую густыми черными волосами грудь, разбросал по земле босые ноги в белых подштанниках.
        Игорь скептически глянул на свои - тощие, хорошо еще, что загорелые и тоже малость волосатые. Про трусы его и Пеликан, и профессор уже спрашивали, домогались: что за мода, откуда такая невидаль? Чего-то объяснил, придумал про Европу, про парижские силуэты. А дело в том, что, собираясь сюда, отыскивая рубаху и брюки попроще, «вневременные», не подумал совсем, что трусов Россия-матушка в те годы не знала, куда позже они появились. Вот и пришлось выкручиваться…
        - Чего молчишь, Европа? - поддел-таки его Пеликан, не утерпел.
        - Нормально бродится, Пеликан.
        - А зачем тебе это нужно, ответь-ка?
        Точный вопрос! Пеликан и сам не подозревает, что попал в яблочко. Зачем он здесь, Игорь Бородин, мальчик-отличник, благополучный отпрыск благополучных родителей? Что он потерял в это смутное время? И ладно бы польстился на пресловутую романтику, пробрался бы в Первую Конную или к Котовскому, скакал бы с шашкой наголо на лихом коне. Или в неуловимые мстители подался бы. А то в Среднюю Азию, в барханы, с винчестером: по басмаческим тюльпекам - огонь!.. Так нет, бредет по срединной Руси, белых не видит, красных не встречает, ведет долгие и довольно нудные разговоры с ветхим профессором, соней и обжорой, в бане вот моется… Зачем его сюда понесло?
        Игорь и сам толком не знал. Только чувствовал, что в хождениях своих с профессором, во встречах с Пеликаном, таинственным и до ужаса манящим к себе человеком, в коротких - на полуслове - разговорах с теми, кто встречается им на пути, в деревнях или прямо на проезжей дороге, в слепых поисках этих обретает он что-то, чего не хватало ему в жизни. Не героику ее, нет, хотя и не прочь бы встретиться с какой-нибудь засадой белых, чтоб постреляли (над головой!), а то и в плен взяли, в холодную кинули (ненадолго!) - жив еще в нем былой восьмиклассник. Но если не будет с ним такого, не расстроится он, точно знает, Другое ценнее. Что другое - этого он пока не мог сформулировать. Даже для себя, не то что для Пеликана.
        Так и ответил:
        - Не знаю, Пеликан, пока не знаю. - Спохватился и добавил: - Ну а вообще-то я в Москву иду, к родителям.
        - В Москву и попроще можно. Поездом, например. Ходят поезда, хоть и редко. А все быстрее добрался бы.
        - Быстрее мне не нужно.
        - Вот и я чувствую. Темнишь ты что-то.
        - А ты, Пеликан, не темнишь?
        - Я? Господь с тобой!
        - Сам недавно сказал: бога нет… А вот кто ты такой, какого цвета - тайга.
        - Цвета я обыкновенного, ехали бояре, - хмыкнул Пеликан и почесал грудь. - Черного, как видишь. Таким мама родила. Да и папаня брюнетом был.
        - Так и я тебе могу ответить. Иду, мол, потому что ноги дадены. Смотрю по сторонам, раз глаза есть.
        - Тут ты не соврал: хочется тебе по сторонам смотреть. Глаза-то широко раскрыл.
        - Да что я вижу, Пеликан? Тишь да гладь…
        - Везло, брат, счастливец.
        - Раскрывай глаза, не раскрывай - кроме красот природы, ни черта не увидишь.
        - Вот ты как заговорил, парень… Жаль. Я считал тебя умнее.
        Игорь обиделся. Пеликан понял это, однако сказал:
        - Сидим мы с тобой, два здоровых мужика, ну, я поздоровее, не в том суть, ехали бояре, но сидим и ни хрена не делаем, пузо солнышку подставляем. А ты вокруг погляди. Что видишь? Нищета вокруг, дорогой Игорек, нищета беспросветная. Здесь белая гвардия, серебряный полк полковника Смирного прошел, все подчистую подобрал. Вон в той избе, видишь, где солома на крыше прохудилась, петух был, один петух на всю деревню, курей не осталось. Так серебряные орлы чего учудили, когда всю жратву враз вымели? Словили петуха - и ну сечь его. За то, что курей, подлец, не уберег. И что ты думаешь? Засекли птицу. По счету - на двадцать втором ударе богу душу отдал, прости, ехали бояре, что опять бога помянул…
        - Ты это к чему? - осторожно спросил Игорь.
        - А к тому, что, помимо глаз, тебе еще и мозги вручены. Чтоб думать и выводы делать. Лучше правильные.
        - Какие же здесь выводы?.. Гады они, твои серебряные орлы… - Игорь очень старался быть бесстрастным, но не сдержался, выдал себя - злость прорвалась, и Пеликан ее заметил.
        - Во-первых, не мои они, я-то себя орлом не считаю, именем другой птицы зовусь. А мыслишь верно: гады. И не потому, что петуха жалко. Он один в деревне погоды не сделает, хотя, может, для ребятишек здешних петуха того лучше б сварить. Но поскольку у нас с тобой птичий разговор завелся, то я об орлах спрошу. Не высоко ль они залетели?
        Состояние у Игоря сейчас - прямо в драку бросайся. Вывел его из долготерпения Пеликан своими подковырками, вывел тем, что сам дурачком представляется и Игоря таковым держать хочет. А черт с ней, с конспирацией, с легендой затруханной, сил нет ахинею слушать!
        - Вот что, Григорий Львович, - так и назвал вопреки просьбам, - хочешь знать, что я об орлах думаю? Пожалуйста. Отлетались они, недолго осталось. За что они сражаются? За белую идею? Нет такой идеи! Они Русь отстаивают, отвоевывают. А от кого? От краснопузой сволочи? Так краснопузая сволочь - Русь и есть. Уж какая-никакая, иной нет. Значит, не за Русь, не за идею они воюют, а за себя, за свои права и привилегии. И не понимают, что безнадега это… - В запальчивости употребил школьное слово, любимое слово Валерки Пащенко.
        А Пеликан послушал, головой покивал и спросил:
        - Все они?
        Старая школьная шутка, Игорь ее не раз применял. Когда кто-нибудь соловьем зальется, начнет трепаться, то прервать его бессмысленным вопросом, к делу не относящимся, и тот сразу же запнется, недоумевая, начнет выяснять суть вопроса.
        Так и Игорь затормозил на полном скаку.
        - Кто «все»?
        А вопрос, оказывается, был со смыслом. Пеликан пояснил:
        - Все поголовно за привилегии сражаются? И солдатики?
        Игорь сообразил, что зарвался. В самом деле. Какие у солдат, то есть бывших крестьян, привилегии?..
        - Ну-у, солдаты в большинстве своем мобилизованы.
        - То-то и оно. А ведь воюют. И неплохо воюют, как и все делают, за что русский мужик берется.
        - Одурманены пропагандой.
        - А что ж они красной пропагандой не одурманены? Или неубедительна? Казалось бы, куда там: мир, земля, воля, хлеб - все ваше, берите, распоряжайтесь! Они же, распропагандированные, за своих бывших хозяев бьются, жизни кладут. Тут, браток, не так все просто, как кажется… А думаешь ты верно, хотя и сыроват, сыроват. Ну, это наживное… Так что не греши на свои глаза. Они у тебя в нужном направлении смотрят. - Встал, потянулся с хрустом и в доме скрылся.
        А Игорь остался во дворе. Пошел к баньке и сел там на завалинку. Стыдно ему было. А еще историком собрался стать, косноязычный! Не сумел объяснить Пеликану даже не смысл белого движения - смысл-то на поверхности лежит, - а достаточную пока жизнеспособность его. Восемнадцатый год на дворе. До Москвы и Петрограда - версты немереные. Деревни - одна другой глуше, бедность изо всех дыр прет. Пока мужик разберется, за кого сражаться стоит, он, не исключено, голову сложит в бою со своим же братом-мужиком. Но ведь скоро разберется, до конца все поймет - сам поймет, и разъяснят ему. Кто разъяснит? А нагайки командирские. А ночные расстрелы. А лихая удаль белых гвардейцев, которым уж и живых людей не хватает - петухов пороть начали. Людей-то они не только порют, но и вешают и стреляют… Вон в Ивановке, рассказывал Федор, хозяин избы, где они с Ледневым ночевали. Прошел через них полк, может, как раз того полковника Смирного и для показу комиссара плененного в деревню привел. Привязали комиссара, как князя Игоря, к двум соснам за обе ноги и… Ну, день-два еще погужевались в Ивановке орлы, покуражились,
поживились и ушли верхами. А половинки комиссарского тела все на соснах висели. Даже Федор, а он германскую вынес, ногу на ней потерял, и то крестился, когда рассказывал. Говорил: жуткое дело, когда они на ветру раскачиваются…
        Вот это и есть красная пропаганда. И если бы ее еще умным и добрым словом подкрепить, кто б тогда к белым примкнуть вздумал?..
        А чего ж ты, Игорек, не подкрепил? Ведь мог же, мог! Легенду свою замечательную бережешь? Грош ей цена, если будешь ходить по земле наблюдателем…
        Вечером, когда стемнело и профессор, вдосталь наговорившись с хозяином о высоком смысле крестьянской жизни, собрался на боковую, Пеликан поманил Игоря.
        - Выйдем-ка…
        Вышли. Встали у крыльца. Пеликан осмотрелся кругом - никого. Дверь в избу поплотнее прикрыл.
        - Ты вот что… - начал, запинаясь, что было не очень-то в духе Пеликана, краснобая и балагура, каким его знал Игорь. - Парень ты вроде правильный, ехали бояре, толковый парень. Разговор наш мы еще продолжим, время будет. А пока ты помочь мне должен, рассчитываю я на тебя, давно присматриваюсь, прицениваюсь…
        - Приценился? И почем я нынче?
        Хотел того или нет, случайно вышло, а сердитой своей репликой вернул Пеликану вдруг пропавшую у того уверенность. Он хохотнул даже:
        - В базарный день поторгуемся. Не продешевим, не бойся. А дело слушай, рот захлопни, уши раскрой. Я сейчас уйду, надо мне, а вы ночуйте. Спокойно здесь. Поутру в город тронетесь - тут близенько, к полудню дойдете. Так вот. Запоминай адрес: Губернаторская улица, дом четырнадцать. Хозяйка - Сомова Софья Демидовна. Запомнил? Повтори.
        Игорь повторил, но не утерпел и спросил:
        - Зачем мне это?
        - Тебе, пожалуй, на будущее сгодится, а мне сейчас треба. Найдете со стариком этот дом, вызовете хозяйку, скажете: Гриша прислал. Она вас пожить пустит.
        - Нам не жить надо. Переночевать - и в дорогу.
        - Придется пожить. - Голос Пеликана стал жестким, колючим. - Вспомни серебряных орлов и пойми: надо. Кстати, в городе как раз они и обретаются. Весь полк в полном составе. Так что будьте с профессором осторожны.
        - Делать-то что?
        - Делать?.. Найдется дело… Рассчитываю на тебя. Жди: посвистят тебе с улицы, покличут. Скажут: привет от Григория Львовича. И все объяснят.
        - А хозяйка?
        - А что хозяйка? Хозяйка - женщина добрая, она моей матери родней приходится, седьмая вода на киселе. Но кто я такой - не знает.
        Сам подставился, сам и получай.
        - А кто ты такой, Пеликан?
        Тот усмехнулся, уже невидный в темноте, спустившейся на деревню внезапно и сразу, почти без сумерек.
        - Пеликан - птичка вольная, теплолюбивая, она и осенью весну чует. Видал у Брема: нос у нее какой? А у меня не меньше… - Протянул из темноты лапищу, похлопал по плечу, Игорь аж качнулся. - Все будет, как ты хочешь, Игорек. А иначе сказать: как надо. Не все ж орлам летать, ехали бояре, надо и пеликанам место уступить. Ну, бывай! Профессору мои наилучшие…
        - Погоди!.. - почти крикнул Игорь. - А ты-то сам появишься или как?..
        И услыхал уже вроде издалека:
        - Куда ж ты теперь без меня….

6
        Что говорит школьный учебник истории о событиях гражданской войны в восемнадцатом году? Стыдно - до чего мало и второпях. Так, общие факты почти без комментариев. Ни Ключевский, ни Соловьев, ни тем более Костомаров до этих времен не дошли. А жаль: они умели интересно писать.
        Факты, факты, факты…
        Хороший историк находит их, суммирует, и конечный анализ его точен и убедителен. Хороших историков готовят, к примеру, на истфаке в МГУ. А кто, скажите, проанализирует психологию людей, ну, хотя бы тех, кто сражался в Гражданскую? Хотя бы того комиссара, которого казнили в Ивановке?
        Психология - дело литературы, а литература, увы, не столь точна, как история. С другой стороны, сказано: «Над вымыслом слезами обольюсь». А впору над правдой слезами облиться, правда иногда куда страшнее вымысла.
        Нет, хороший историк все-таки должен быть и психологом, считал Игорь, ибо факты фактами, но за каждым из них - люди. Говоря высокопарно, творцы факта. Каковы люди, таковы и факты, такова История.
        Вот о чем поговорить бы с Пеликаном, который, к слову, тоже какую-то свою историю делает, шебуршится, а она, его история, сама собой в большую вольется, в Историю гражданской войны, в Историю серьезного времени, о котором в учебнике сорок скучных страниц. И все. Сегодня на уроке поднял руку.
        - Что случилось, Бородин?
        - Алевтина Ивановна, как вы к учебнику истории относитесь?
        Явно не поняла вопроса, но на всякий случай отшутилась:
        - С уважением, Игорь. А ты?
        - Хорошо, что у нас на уроках интересно. А ведь учи мы ваш предмет по учебнику, ничего, кроме тоски, не возникнет: железобетонно написано, ни одного живого слова…
        Игорь стоял у стола, Алевтина гуляла около доски, класс с интересом ловил: что же она ответит? А Алевтина - иного Игорь от нее и не ждал - не стала спорить, согласилась с очевидным.
        - Верно, скучноват учебник. Да и скороговорки там много. Но кто из вас на истфак пойдет, поднимите руки?.. Ага, один Бородин, простите за рифму. Один человек из класса - для меня уже приятно, теперь в историки мало кто идет. Однако тебе, Игорь, слабый учебник не помешал заинтересоваться историей? Нет. Как не помог он в том остальным. Значит, не в учебнике дело. Учебник, мил друг, нужен для того, чтобы пролистать его дома, вспомнить то, о чем педагог на уроке говорил, цифры и факты в памяти освежить. И не больше. Правда, это я по бедности так считаю. Хотелось бы, конечно, чтоб учебник истории читался, как иной детектив…
        Пащенко после уроков умчался на тренировку новые высоты одолевать. Наталья подошла к Игорю, спросила:
        - Тебе Настин телефон дать? - Спросила с обидой: мол, почему приходится навязывать, почему сам не поинтересовался?
        А не поинтересовался, потому что не готов был. Шесть уроков отсидел, морально готовился. Это вам не шутка - подойти к однокласснице и, по сути, признаться, что ее подруга тебе не безразлична. Так что Наталья, сама того не подозревая, выручила Игоря.
        - Дай, пожалуй… - Этак небрежно, взгляд из-под опущенных ресниц, сверху вниз, хотя с Натальей это плохо получается - сверху вниз.
        - Не хочешь, не надо. И нечего себя насиловать…
        Тут Игорь испугался, что переборщил, запричитал:
        - Ты что, Наталья, с ума сошла? За кого ты меня принимаешь?.. Давай телефон, не морочь голову, уж и пошутить нельзя.
        - С другими шути… - Но телефон назвала, и Игорь записал его в книжечку на букву «н». А пришел домой - сразу и позвонил. На том конце провода - женский голое, приятный:
        - Слушаю вас.
        - Добрый день, здрасте, будьте добры Настю…
        Стихами с перепугу заговорил.
        - Это я.
        - А это я. Игорем меня зовут.
        - Здравствуйте, Игорь. Рада вас слышать. - Вот она, необязательная вежливость! Да еще не на «ты», а на «вы», что куда круче!.. - Как ваши дела?
        - Дела прекрасны.
        Интересно, что она имеет в виду? Или опять вежливость?
        - Все вчера сделать успели?
        Ах, вон оно что…
        - Да, все. А как вы до дому добрались?
        - Спасибо, хорошо.
        - Еще раз простите меня за то, что не проводил…
        Ну и реверансы развели - как в кино!
        - Что вы, что вы, я же понимаю…
        Ничего ты не понимаешь, но пусть.
        - А что вы сегодня вечером делаете?
        - В принципе свободна.
        «В принципе» - это вариант защиты. Мол, не в принципе - занята, а так…
        - Вы не будете возражать, если я попрошу вас о встрече?
        - Попросите.
        Подставился, оказывается. Молодец, подловила!
        - Прошу.
        - Я согласна. Подъезжайте ко мне, на Кутузовский. Я вас буду ждать у Триумфальной арки. Знаете?
        Что же мы там, у арки, делать станем? Неужто в Бородинскую панораму поведет?..
        - В котором часу вам удобно?
        - Сейчас четыре. Давайте в шесть?
        - Годится. В шесть у арки.
        В Бородинскую панораму Настя его, как ни странно, не повела. Попросила:
        - Вы не обидитесь, если я вас поэксплуатирую?
        - Буду рад.
        Интересно, от чего сейчас предстоит получить радость?..
        - У нас в кухне ремонт. Соседи сверху протекли. Мама сказала, чтоб я купила две банки белил. А они, наверно, тяжелые?
        Игорь никогда не таскал банки с белилами, веса их не представлял, но энергично закивал в ответ: мол, ясное дело, тяжесть неимоверная, без мужской силы, сами понимаете…
        Во-он хозяйственный. Через улицу… Банки оказались куда легче, чем предполагал Игорь, так что надрываться ему не пришлось.
        И все же, пока шли от магазина до дома, Настя постоянно проявляла женскую заботу, взволнованно спрашивала:
        - Вам не тяжело?
        Вопрос сам по себе бессмысленный. Ну, предположим, Игорь скажет: да, тяжело. Что она делать станет? Подхватит банку и понесет? Нет, такие сами тяжести не поднимают. Такие сами гвоздя не забьют, коня на скаку не остановят, в горящую избу не войдут. Для того у них мужчины существуют - влюбленные и безотказные. Но зато уж посмотрят - рублем подарят, тут классик прав. И этого, считал Игорь, для них вполне достаточно, ибо у него не хватало фантазии представить себе красивую - очень красивую! - женщину, несущую, к примеру, банки с белилами.
        Сказано: где вы, рыцари? А рыцарь - вот он, Бородин фамилия. Силен, ловок, строен, неустрашим.
        Однако поинтересовался по пути:
        - Как дела в школе? Двоек нет? - Этак шутовски, со смешком.
        А смысл в вопросе есть. Ежели плохо учится, значит, не без помощи рыцарей, которые иной раз и рады бы помочь, подсказать, дать списать, а не могут. Контрольная, например. Или у доски девушка плавает. Игорь хотел выяснить: не попадает ли учеба в тот же ряд, что и вхождение в горящую избу, остановка коня на скаку и ношение белил по Кутузовскому проспекту?
        - Какие двойки? - Посмотрела, как рубль отняла. - Я иду на медаль.
        Я иду на медаль. Ты идешь на медаль. Мы идем на медаль.
        - Пошли вместе?
        - Куда?
        - На медаль.
        Засмеялась. С чувством юмора полный порядок.
        - А вы что, тоже из несчастной категории «гордость класса»?
        - Из нее, будь она неладна…
        - Немного осталось мучиться. Меньше года…
        Ничего особенного: обыкновенное кокетство двух милых отличников. Ах, мы утомлены, мы измучены, нет нам отдыха!..
        Между тем пришли. Прошествовали по двору - мимо песочниц, мимо юных мам и молодых бабушек с колясками, мимо вереницы частных автомобилей, мимо старых бабушек, сплетненакопительниц, сплетнераздавательниц - «Здравствуйте! Как поживаете? Добрый вечер!» - мимо каких-то ящиков, баков, темных туннелей-подворотен, сложенных штабелями кирпичей и прочего, что так характерно для уютного понятия «двор», о коем мы давно забыли в наших новых просторных, архитектурно-элегантных кварталах. Игорь, впрочем, помнил. Он сам вырос в похожем дворе у Сокола и теперь смотрел на все с грустной улыбкой узнавания, с понимающе-томной улыбкой человека, который ненароком увидел свои детские короткие штанишки.
        Дома никого не было.
        - Мама будет позже, а папа в командировке, - сообщила Настя.
        Игорь отволок банки на кухню, которая смотрелась довольно грустно: закрытые газетами столики, шкафчики, плита, обернутый в тряпку фонарь под потолком, в углу - насос с распылителем - для побелки. Белил может не хватить, профессионально оценил Игорь: в прошлом году и у них ремонт был, кое-какой опыт имеется. Подумал: поделиться с Настей соображениями? Решил: попозже, перед уходом. Тогда появится повод приехать еще раз и еще раз побыть в приятной и необременительной роли рыцаря-банконоса.
        Предложил:
        - Может, в кино сходим?
        Но Настя предложение отвергла:
        - В следующий раз. А сейчас я вам сварю кофе, я замечательно варю кофе, и мы послушаем музыку.
        Отличный вариант! Лучше не придумать! Тем более что «следующий раз» уже обещан.
        Пили кофе - Настя, конечно, преувеличила свои способности, но разве в том дело? - слушали музыку. Коллекция музыки у Насти прекрасная. «Отвальная», как сказал бы Пащенко, что означало: увидеть и «отвалиться» замертво - от зависти и восхищения. Потанцевали, благо, он это неплохо умел, а уж она - и говорить нечего. Иначе быть не могло: умение «отвально» танцевать входило, по мнению Игоря, в заранее нарисованный им образ Насти, девицы-красавицы, святой покровительницы странствующего рыцарства.
        Впрочем, кое-что, как Игорь еще в прошлый раз углядел, из образа выпадало. Вот и сейчас: говорили, танцевали, коробку шоколадного «Ассорти» ополовинили - все шло куда как гладко, а на прощание - он уже у двери стоял - Настя возьми да и спроси:
        - Вас что-то тревожит, Игорь, ведь так?
        Вот тебе и раз! Мама родная, любимая, папаня-инженер, лучший друг Пащенко, интеллектуал и прыгун в высоту, - никто не замечал. А девушка Настя с ходу заметила.
        А что заметила, спросим? Что нас тревожит, волнует, спать по ночам не дает? Вроде спим спокойно, без снотворного, так что, извините, замечать нечего…
        Ты хоть сам с собой не крути, товарищ Бородин, себя не обманывай. Отлично знаешь, что какой день уже живешь двойной жизнью, или, точнее, двумя жизнями. Один Игорь Бородин ходит на занятия в класс, зубрит уроки, смотрит телевизор, сидит в гостях у хорошей девушки Насти, перешучивается с другом Валерой, беседует с отцом о прочитанной книге. А другой Бородин, его тайный двойник, идет по Руси с котомкой, смотрит по сторонам, видит то, что видит, ищет смысл жизни.
        А может, себя он ищет?..
        Зачем ты пошел туда, зачем перешагнул зыбкую границу двух времен? Что ты потерял именно в этот год, в эту осень, на этой дороге? Что тебе нужно от старика Леднева, от Пеликана? Приключений тебе не хватало? Да не любишь ты приключений, только тишком помечтать о них и способен, а как дойдет до дела… Кстати, похоже, что скоро дойдет и до дела: вспомни наказ Пеликана…
        А может, ты и вправду себя ищешь?..
        Однако заданный вопрос требует ответа.
        - С чего вы так решили, Настя?
        - Вы как будто здесь, и как будто вас нет.
        Не очень по-русски, но понятно. И главное, верно. Ах как радостно было бы поделиться с кем-нибудь, пусть с Настей, собственной тайной, мучающей, выматывающей, сладкой! Но нет, нельзя. И не потому, что не поверит. А потому, что не его это тайна - того Игоря Бородина, двойника, который еще не знает, зачем отправился в путь. Узнает ли?..
        - Я здесь, Настя, только здесь, и мне отсюда и уходить не хочется. - Вроде бы банальность сказал, а столько тоски в нее вложил, что Настя - сама того не ожидала! - протянула руку и погладила Игоря по щеке, легко-легко, чуть касаясь кончиками пальцев.
        А он поймал ее руку и поцеловал. Вон какой смелый!
        - Я позвоню завтра, ладно?
        - Обязательно, Игорь. Я буду ждать.

7
        Посмотрел на часы - десять, без пяти! В пору только до дому доехать, и то разговоров не оберешься: не позвонил, не предупредил, родители изволновались. Придется сегодня к березе не ходить, завтра пораньше проснуться и сбегать туда перед школой… Да ничего не произойдет: что сегодня, что завтра! Все равно он появится в прошлом как раз в тот момент, когда надо будет Леднева «оживлять», раньше незачем. В какой момент необходимо - в такой и появится, от желания зависит…
        И все-таки совесть мучает: будто изменил чему-то близкому…
        Вышел во двор. Куда идти? Ага, вон в те ворота, кажется.
        Когда проходил мимо ящиков и кирпичей, сложенных у заднего входа в какой-то магазин, его окликнули:
        - Эй, парень!
        Остановился, посмотрел в темноту. В животе стало холодно, и будто камень повис.
        - Что такое?
        - Подойди сюда.
        Сколько их там? Двое? Трое? Пятеро?
        - Вам надо, вы и подходите. А мне некогда.
        Хорошая мина при плохой игре. Из темноты негромко засмеялись.
        - Да ты не бойся, не тронем. Маленький разговор есть.
        - А я и не боюсь.
        Пошел к ящикам на ватных ногах. Там сидело пятеро - не ошибся! - парней лет, пожалуй, по семнадцати-восемнадцати или чуть побольше, на вид вполне интеллигентных - в джинсах, в нейлоновых тонких куртках, двое в свитерах под горло. Сидели на тех же ящиках, курили, вспыхивали во мгле крохотные огоньки сигарет.
        Кто-то подвинул Игорю ящик.
        - Садись.
        Игорь сел, успокаиваясь, в ожидании какого-то любопытного разговора. Все равно родители уже волнуются, так что лишние десять минут роли не сыграют. А он сейчас на проспект выйдет, из автомата домой позвонит.
        - Сел.
        - Удобно? - Вежливые ребятки.
        - Вполне.
        - Как тебя зовут?
        - Игорь.
        - Ну а нас много, ты все равно всех не запомнишь…
        Говорил один, явно старший, остальные молчали, прислушивались. Говорил он спокойно, не повышая голоса, без всякой щенячьей приблатненности, столь популярной у обитателей темных углов любого двора, и поэтому Игорь совсем успокоился, даже пошутить себе позволил:
        - А вы придумайте себе общее имя. Мне легче будет.
        Его собеседник, парень в свитере, негромко засмеялся, и Игорь отметил, что засмеялся он один, другие промолчали. То ли не приняли шутку, то ли у них так положено.
        - Обойдешься, - сказал парень в свитере. - Полагаем, что мы больше не увидимся.
        - Как знать. - Игорь старался поддержать легкий разговор.
        - От тебя зависит. Ты Настю давно знаешь?
        Вот оно в чем дело! Настя им спать спокойно не дает.
        - Недавно.
        - Зачем ты к ней ходил?
        - А тебе-то что?
        - Не груби старшим, Игорь, это невежливо. Я повторю вопрос: зачем ты к ней ходил?
        - И я повторю: а тебе-то что?
        Щелк! Из сжатого кулака парня в свитере, как чертик из табакерки, выпрыгнуло узкое лезвие ножа. Спринг-найф, пружинная штучка. Игорь видел такой однажды у отцовского приятеля, вернувшегося из загранплавания…
        - Видишь? - Парень медленно вытянул руку в направлении Игоря. - Это нож.
        Глаза давно привыкли к темноте, и казалось, что во дворе не так уж темно - все видно, пусть не очень отчетливо.
        - Вижу, - сказал Игорь.
        Странная вещь: он не ножа испугался, он просто не мог его испугаться, ибо не было в его жизни драк с ножами, знал о них теоретически - из кино, из книг и относился к ним как к чему-то невзаправдашнему, искусственному. А вот угрозы, прозвучавшей в голосе парня, он испугался - чуть-чуть, самую малость. Угроза - это реально, это пахнет дракой, а драться Игорь не умел и не любил. И не хотел.
        - Я тебя не обижу, я обещал, - напомнил парень, - но я не люблю грубости. Я показал тебе нож только для того, чтобы ты знал: я могу выйти из себя и ты в том будешь виноват.
        Разговор казался каким-то книжным, придуманным. Где этот парень нашел себе модель поведения: спокойный тон, вальяжная поза, да и в отсутствии вежливости его не упрекнешь.
        - Я жду ответа, - повторил парень. И Игорь, вновь ощущая камень в желудке, тяжелый холодный камень, сказал через силу:
        - Она меня попросила помочь ей. Донести банки с белилами.
        - И все?
        - А что все?
        - Ты у нее задержался, Игорь. Может быть, ты помогал ей белить потолок?
        Один из парней, до сих пор молча куривший, не сдержался, хмыкнул, и тот, в свитере, резко повернулся к нему. Он ничего не сказал, но хмыкнувший парень кашлянул и опустил голову, затягиваясь сигаретой. А вожак вновь в упор посмотрел на Игоря.
        - Ну так что?
        - Мы разговаривали.
        - Тебе с ней было приятно?
        Игорь чувствовал себя трусом и подонком, но ничего не мог с собой поделать. Слова сами распирали его.
        - Мы разговаривали. Что тут такого?
        - Такого? Не знаю. Надеюсь, ничего… Ты помнишь ее телефон, Игорь?
        - Помню.
        - Ты умный парень, я чувствую, а я редко ошибаюсь. Ты все поймешь и поступишь, как надо. Забудь ее телефон, хорошо?
        - Как забыть? - Все прекрасно понял, прав парень, но все-таки спрашиваешь - сопляк, трус!
        - Фи-гу-раль-но… Не звони ей больше. Не появляйся. Не помогай. У нее есть другие помощники, они справятся. Ты все уяснил, Игорь?
        - Да.
        - Тогда можешь идти. Прощай. Рад был поговорить с тобой. Выход на проспект - налево через арку.
        Ноги опять стали ватными и плоховато слушались. Игорь шел неестественно прямо, не оборачиваясь, но сзади было тихо. Никто не бежал за ним, не свистел, не улюлюкал, даже не смеялся. Тихие и вежливые ребята, отрада дворовой общественности. А ножичек - так, пустяки, им только карандаши чинить.
        А если пустяки, чего ж испугался? Или страх у тебя в крови, боишься на всякий случай? Ну, не бандиты же они, ну, набили бы морду. Больно, но не смертельно. Не больнее, чем, скажем, у зубного врача. Только потерпеть, и все кончится…
        Но можно и не терпеть. Можно и самому руками поработать - не дохляк какой-нибудь, сила есть. Когда не страшно, ты эту силу легко используешь. Когда не страшно…
        А сейчас страшно? Страшно, Игорек, рыцарь бедный, аж поджилки тряслись…
        Но ведь ничего не произошло. Поговорили и разошлись. А то, что он на их вопросы отвечал, так что тут плохого? Невинные вопросы, невинные ответы…
        Вышел на проспект: светло, людей полным-полно, автомобили, троллейбусы, милиционер в «скворечнике» обитает. Нашел монетку, открыл дверь телефона-автомата, набрал номер.
        - Мама? Я у товарища задержался. Через полчаса буду.
        У товарища…
        Ехал в метро, думая, как завтра со стариком Ледневым пойдут в город, отыщут Губернаторскую улицу, номер четырнадцать - что-то их там ожидает? Думал о том, пытаясь обмануть самого себя, заглушить ощущение какой-то гадливости, что ли, словно прикоснулся к чему-то скользкому, неприятному…
        А завтра Настя будет ждать его звонка.

8
        Игорь устал жить двумя жизнями. Устал от раздвоенности, от того, что нигде не умел полностью отключиться, быть только одним Игорем Бородиным, не думать о судьбе и делах второго. Казалось бы, чего проще? Перестань проникать в чужую память, в чужое время, забудь о двойной березе в сокольнической глуши. Но нет, тянуло его туда.
        Шел по дороге в город, слушал, как сзади, едва за ним поспевая, семенит старик Леднев, ведет на ходу очередной долгий дорожный рассказ «о разном». Это он так предупреждает: «А сейчас поговорим о разном». И говорит сам, безостановочно говорит, собеседник ему не требуется, как, впрочем, и слушатель. Есть впереди на пару шагов спина Игоря - ее и достаточно. Как стенки для тренировки теннисиста.
        - А я ведь, Игорек, в молодости ох каким смельчаком был! В Воронеже, помню, в дворянском собрании, я с одной прелестницей, дочерью… нет-нет, имя не важно, без имен! Так вот, шли мы с ней в мазурке, в первой паре, а танцевал я, Игорек, как молодой бог, и говорю ей: «Вы очаровательны! Позвольте встречу…» Или что-то вроде… Да ты знаешь, Игорек, что в таких случаях шепчут на ушко… Ах, ушко, ушко!.. А после мазурки ко мне подходит какой-то корнетишка, усатенький парвеню, и при всех - представляешь, Игорек, при всех! - бросает мне: «Вы глупый и мерзкий напыщенный бочонок!» Или что-то вроде… А я, надо сказать, действительно не отличался худобой… Гм, любил поесть, грешен… Но напыщенный! Это, Игорек, было чистейшей диффамацией, ты же меня знаешь. Я не стерпел и сказал ему: «Вы хам, корнет! Будем стреляться». И представляешь, Игорь, все меня отговаривают: «Ах, он пьян, он влюблен, он не знает, что делает…» - «Не знает, - говорю, - так узнает». И назавтра в семь утра, едва лишь солнце позолотило верхушки деревьев, мы вышли на поляну, там была такая поляна, все стрелялись, и… «Возьмут Лепажа пистолеты,
отмерят тридцать два шага…»
        Игорь даже обернулся, желая, как говорится, заглянуть Ледневу в глаза, но зря оборачивался, профессор пылил сзади, на него не смотрел, уставился себе под ноги и журчал, журчал:
        - Я, Игорек, стрелок отменный. Он, корнетик липовый, стреляет первым - промах! Я стреляю, он вскрикивает, все бегут к нему, а я бросаю пистолет и говорю: «Не волнуйтесь, господа, он жив и невредим. Я перебил ему аксельбант». И точно: аксельбант - пополам…
        Тут Игорь не стерпел:
        - Он что, адъютант был, ваш корнет?
        - Какой адъютант? Почему адъютант? - заволновался старик, не привыкший, чтобы кто-то врывался с вопросами в его рассказы «о разном». - Ах, адъютант! Ну да, наверно, я не помню, но раз аксельбанты… Разве в этом дело, Игорек?..
        Не в этом. Старику сладко врать, нет, даже не врать - сочинять небылицы из собственной - якобы! - жизни. Хочется ему казаться стройнее, сильнее, ярче, мужественней. Понятное желание. У кого оно не возникало? Пусть сочиняет, от Игоря не убудет… Однако силен старик: «стрелок отменный», сердцеед воронежский… А ведь он, наверно, пистолета в глаза не видел. Корпел над архивными бумажками, чихал от пыли, находил, к примеру, данные о том, что жил в действительности Григорий Отрепьев, невыдуманная это фигура. Помнится, об этом он тоже рассказывал, сообщил: нашел подлинный документ. Да только потерялся, похоже, тот документ, потому что современные Игорю историки о нем и не слыхивали…
        А уже и пригород пошел. Домики - аккуратные, с палисадничками, а в них золотые шары, астры, кое-где мальвы… Чистый, будто и не тронутый войной городок. Городок в табакерке. А между тем гуляют в нем - сказал Пеликан - серебряные орлы полковника Смирного.
        - Где преклоним колена, Игорек? - спросил Леднев. - Полагаю, Григорий Львович дал на этот счет указания?
        Вот тебе и раз! Как он, тихий старичок, не от мира сего, догадался? Пеликан ему сказал? Вряд ли. Пеликан предупредил: придумай объяснение для профессора. Игорь придумал, потом выскажет.
        Не нашел ничего лучше, чем спросить напрямую:
        - Откуда вы знаете?
        - Старый я, Игорек, много видел и оттого умный. Григорий Львович, Пеликан наш драгоценный, ничего зря не делает. Мы ему зачем-то нужны, Игорек, ты не находишь?
        - Нахожу, чего уж тут…
        - Вот именно: чего уж тут. Но человек он симпатичный, да и любопытно мне: зачем мы ему? А тебе любопытно, Игорек, ведь любопытно?
        - Любопытно. - Игорь не сдержал улыбки: ну и аналитик старик, одно слово - профессор.
        - Так зачем любопытству противиться? Удовлетворим его, алчуще. Веди, Игорек, куда Пеликан велел.
        После некоторых расспросов нашли Губернаторскую улицу. Довольно далекая от центра, она оказалась все же городской, скучной, почти без зелени. Булыжная неровная мостовая, несколько покосившихся фонарей, а один вообще рухнул, лежал поперек дороги, и никто не пытался его убрать.
        Дом номер четырнадцать оказался как раз неподалеку от поверженного фонаря. Обыкновенный одноэтажный низкорослый домик, купеческий грибок в четыре окошка. Глухой забор, глухие ворота, калитка на внутреннем запоре.
        Игорь забарабанил в калитку, заорал:
        - Эй, хозяева! Есть кто-нибудь?..
        Где-то за забором противно заскрипела дверь, женский голос испуганно спросил:
        - Кто там?
        - Откройте! - крикнул Игорь. - Мы от Гриши.
        - А вот кричать не надо бы, - обеспокоенно заметил Леднев. - Зачем соседям знать, что мы от Гриши?
        Игорь ничего старику не ответил, но с удивлением подумал, что тот прав.
        Залязгал железный засов, калитка приоткрылась, и в образовавшуюся щель выглянуло женское лицо. Старое или молодое, Игорь не разобрал, заметил, что в платке, и все.
        - Сколько вас? - спросила женщина.
        - Двое.
        - А Гриша где?
        - Дела у него… Он дал ваш адрес, просил, чтобы вы приютили нас на несколько дней.
        - Шалопут он, - сердито сказала женщина, но калитку открыла. - Проходите. - Пропустила их во двор, старательно задвинула ржавый засов, обошла Леднева с Игорем, топтавшихся на дорожке у ворот. - Ступайте за мной.
        Двор небольшой, неухоженный, поросший низкой выгоревшей за лето травой. Аккуратно сложенная поленница у забора, козлы перед нею, сараюшка на огромном - амбарном - замке. В глубине двора - известное сооружение, говорящее, что цивилизация в сей город не скоро доберется.
        Женщина привычно вытерла ноги о плетенный из какого-то растения коврик у крыльца, толкнула дверь. Леднев с Игорем вошли за ней и очутились в неожиданно чистой и нарядной прихожей: с очень высоким, в деревянной раме зеркалом на полированном столике-подзеркальнике, с керосиновой люстрой под потолком, именно люстрой, хотя и дешевенькой. Пол крыт половиком - чистым, под стать прихожей.
        - Снимите плащ, - сказала женщина Ледневу. Тот торопливо сбросил свое жестяное чудовище, и женщина брезгливо взяла его, повесила на крюк - в стороне от остальных вещей, уместившихся на вешалке. Посмотрела на Игоря: тому нечего было снимать.
        - Проходите в комнату.
        Старик Леднев толстовочку одернул, расправил складки под кожаным пояском, как солдат перед смотром, - почуял, видно, открывающуюся возможность поговорить «о разном» со свежим собеседником, - и в комнату ринулся. Игорь за ним.
        И комната чистотой блестела. Пол недавно крашенный, хоть смотрись в него. Скатерть на столе белая, крахмальная, с вышитыми голубыми цветами по краям. В горке - какие-то сервизы с рисунками. Может, мейсенские, «синие мечи», других фирм Игорь все равно не знал. На стене - портреты в темных рамках, дагеротипы. Славные щуры. Под щурами - диван, да не диван даже - некое сложносочиненное сооружение со шкафчиками, полками, зеркалами, тумбами.
        Сели на диван, ибо к столу не решились: крахмальная скатерть отпугнула - не запачкать бы ненароком, с дороги все же. А женщина вошла в комнату - где-то задержалась на минутку, не иначе прятала с глаз долой антисанитарный плащ профессора - и устроилась как раз за столом, напротив непрошеных гостей.
        Тут Игорь рассмотрел хозяйку получше. Платок она сняла и оказалась примерно сорокалетней, очень миловидной женщиной, с круглым добрым лицом, русским, «домашним», ничуть не соответствующим ее строгому, даже суровому тону.
        Помолчали с минуту, разглядывая друг друга.
        - Ну и что? - спросила женщина.
        Странноватый вопрос. Даже профессор опешил. Замекал:
        - М-ме, да-а… ничего, собственно… Нам бы приюту…
        - Ну вот вам приют. Гришу давно видели?
        - Вечером расстались.
        - Он придет?
        Старик взглянул на Игоря: вступай в разговор, ты с Пеликаном секретничал.
        - Придет, - сказал Игорь.
        Пеликан ему о том впрямую не сообщал, но Игорь был уверен: объявится, раз задумал что-то, включил в свою игру Игоря с профессором.
        - Когда? - Женщина допрашивала их со строгостью шефа жандармов.
        Игорь озлился и сам спросил:
        - Вы, случайно, в Третьем отделении не служили?
        Старик Леднев хрюкнул, ладошкой загородился, а женщина улыбнулась и еще более расцвела, раскрылась: улыбка у нее светлой оказалась - опять-таки вопреки тону.
        - Не служила, - продолжала улыбаться. - Как звать-то, гости нежданные?
        Леднев вскочил, шаркнул растоптанным башмаком.
        - Профессор Московского университета Леднев Павел Николаевич, к вашим услугам. А этот вьюнош, не по летам наглый, зовется Игорем, фамилия - Бородин.
        - Меня будете звать Софьей Демидовной. Да Гриша говорил, наверно?
        Игорь кивнул.
        - Обедать станете?
        - Всенепременно, милая Софья Демидовна, - разливался старик Леднев, - если плеснете нам малую толику, не пожалеете для калик перехожих…
        Протянула:
        - Кали-и-ики… Идите мойтесь. Полотенце - на подзеркальнике в прихожей, умывальник во дворе.
        А куда идут? откуда? почему пешком? да какие дела у них с Гришей Пеликаном? - ни о чем не спросила. Видно, рассудила: захотят - сами скажут.
        На столе были огурчики малосольные, крепкие, лук зеленый, несколько помидорин на блюдечке и дымящийся суп, в котором плавали морковь, капуста, картошка. И все это - на красивых фарфоровых тарелках, бледно-розовых, с махонькими голубыми незабудками. Игорь изо всех сил сдерживался, чтобы не перевернуть одну - заглянуть, есть ли там скрещенные мечи?
        - Извините, что скудно.
        - Что вы, дорогая Софья Демидовна! - вскричал Леднев, от избытка чувств разбрызгивая суп из ложки. Хорошо, что в тарелку, а не на скатерть… - Пир, просто пир лукуллов!..
        - Ну уж и лукуллов… - усмехнулась хозяйка и вдруг спросила кого-то позади Игоря: - Что так поздно?
        Игорь обернулся. В дверях стояла тоненькая девушка, почти девочка, в длинном коричневом платье с глухим воротом. В руках она держала огромный - как уместился только? - букет разноцветных астр.
        - Простите, тетя, задумалась, о времени забыла… - И с изумлением оглядела гостей: - Приятного аппетита.
        - Спасибо, - машинально ответил Игорь. Он, не отрываясь, смотрел на девушку. Мистика, конечно, но она удивительно походила на Настю.
        - Моя племянница, - представила ее Софья Демидовна. - Зовут Лидой. А это, Лидочка, друзья дяди Гриши. Павел Николаевич и Игорь… Ты голодна? Садись к столу. - И пододвинула ей стул.

9
        После несытного, но элегантного обеда Игорь, поблагодарив, вышел во двор, сел на крыльцо, на ступеньку. Было над чем задуматься, от чего прийти в замешательство. Пеликан ни слова не сказал о племяннице Лиде, явной гимназисточке, барышне-эмансипе. Это придавало остановке в городе совсем иной вкус: сладко пахло приключением.
        - Вам так удобно?
        Поднял голову: она. Стоит, смотрит сверху вниз, улыбается. Нет, конечно, не похожа она на Настю, Настя куда лучше, решил Игорь и встал.
        - Ваша тетя приказала дышать воздухом.
        - Тетя любит приказывать, но она очень добра и мягкосердечна.
        - Я так и подумал, - галантно сказал Игорь. Лида спустилась с крыльца, медленно пошла по дорожке. Игорь последовал за ней, примечая около ворот скамеечку. Над ней нависали длинные стебли золотых шаров, холодных осенних цветов - без запаха, без души.
        Лида аккуратно - платье бы не помять - присела на скамейку, на самый край, разрешающе кивнула Игорю. Тот, внутренне усмехаясь - церемоний-то сколько! - сел рядом.
        - Вы правда от дяди Гриши?
        - Конечно. Он вам привет передавал, - соврал Игорь, чтобы поддержать беседу.
        - Спасибо, - серьезно сказала Лида. - Как он себя чувствует?
        - Здоров.
        - Он такой смешной!
        Ничего себе определение для Пеликана…
        - Вы находите?
        - Он все время шутит. Как-то ко мне девочки пришли из класса, так он нас весь вечер развлекал. Я вам скажу по секрету: в него две девочки даже влюбились.
        Интересно: она и впрямь такая инфантильная или притворяется? Ее ровесницы у Игоря в классе - та же Наталья, например, - куда взрослее… Да, кстати, а сколько ей лет? Так прямо не спросишь, неудобно, еще чего доброго обидится…
        - Вы в гимназии учитесь?
        - До сих пор училась. В женской гимназии на Лялином спуске. А теперь не знаю. Мы туда ходили, а она закрыта. И неизвестно: откроют или нет. Все-таки война…
        - Все-таки?
        - У нас в городе тихо. Стреляют редко, только в последние дни стали чаще. Но это там, в центре…
        В центре - значит, не у нас. Значит, мимо, никакой войны на нашей улице нет. Хорошо рассуждает.
        - А в каком вы классе?
        - В восьмой перешла.
        Быть того не может! Что ж, ей четырнадцать всего?.. Вспомнил: у них классы не соответствуют современным. В гимназии, кажется, учились восемь лет, а до того - приготовительное училище. Сложная система… Представил, как они сидят, - со стороны. Чинно, прилично. Еще бы горсть семечек…
        - А не пройтись ли нам в центр?
        Хорошо, что не сказал «прошвырнуться»…
        - Я не знаю, надо спросить у тети Сони. Подождите, я сейчас.
        Побежала к дому. Все-таки длинное платье сдерживает, дисциплинирует. Наташка в своих джинсах сейчас отмахала бы до крыльца в четыре прыжка и не прикидывала бы: женственно это или нет… А может, зря он о Лиде так думает: инфантильная, чуть ли не дурочка? Зря, зря. Иное воспитание, против него не попрешь. У них в гимназии классные дамы зверствуют. На переменках девицы небось парами ходят, учат их, что девушка должна быть скромной, застенчивой, политикой не интересоваться, - это дело мужское, грубое, грязное…. Лида еще ничего, молодец. Разговаривает - не жеманится. Ее педагогессы, увидев идиллическую картину «Он и она на скамейке», за головы схватились бы: как так, сама к мужчине подошла, сама заговорила?! Ах какой позор, какой моветон!.. Лида бежит. Сияет.
        - Тетя Соня сказала - можно. Только недолго.
        - Мы недолго.
        Пошли, как братик с сестричкой. Иванушка с Аленушкой. Только за руки не держались. С Губернаторской свернули на Польскую - Игорь прочитал табличку на угловом доме. Такая же тоскливая, как Губернаторская. Игорь довольно живо представлял себе старую Москву: отец собирал московские карты, планы, путеводители, открытки, любил подолгу - по определению мамы - «мусолить» их и Игоря к тому привлекал. Но маленький провинциальный городок начала века Игорь видел впервые. Зрелище, надо сказать, не вдохновляющее. Улица грязная, ветер кружит по мостовой какие-то бумажки, папиросную коробку, обрывки газет, первые облетевшие листья. Ну это понятно: дворников мало осталось - «все-таки война», если использовать Лидино выражение, а до того еще были и Первая мировая и революция: столько потрясений для простых работников метлы. Булыжная мостовая - неширокая, впору только двум экипажам разъехаться, но прочная, если впоследствии асфальтом не зальют, сто лет простоит, ни один булыжник не выскочит.
        Дома на Польской улице маленькие: больше двух этажей ни в одном нет. Архитектура без излишеств: стена дома, стена забора, стена дома, стена забора, в заборах - калитки, над калитками - деревянные венцы. Где с резьбой, где без оной.
        С Польской вышли на улицу с пышным именем - «Трехсотлетия дома Романовых».
        - Наша центральная, - сказала Лида.
        Оно и видно. Магазинов полно. Игорь вертел головой, стараясь ничего не пропустить. Лида удивленно спросила:
        - Вам нравится?
        Есть чему удивиться: москвич, а в восторге от провинциальной торговлишки. Кое-как выкрутился:
        - Мы с Павлом Николаевичем так давно в города не заходили, что мне все внове кажется.
        Игорь жадно читал вывески. Про себя, конечно. «Скобяные товары бр. Кустовых». «Булочная О. П. Тарутина». «Головные уборы. Парижские модели. Только у нас». «Книжная торговля отца и сына Вапецких». Вот куда бы зайти, порыться в книгах. Сколько там сокровищ для библиофила… Нельзя. Даже если бы деньги были - а их, увы, ни копья! - и то ничего не купишь: не перенести из времени во время… «Кинотеатр «Одеон». Сегодня и ежедневно: жгучая драма из жизни полусвета. С участием Веры Холодной и Ивана Мозжухина».
        - Вы смотрели?
        - Что?.. А-а, кино… Нет, не пришлось.
        - А я два раза смотрела. Так захватывающе…
        Позвольте усомниться. Показать бы девушке Лиде самый примитивный широкоформатный фильм - какой бы эффект был?
        - Воображаю, что сказала бы Анна Карловна, если бы увидела нас сейчас… - Лида засмеялась, видимо, представив себе неведомую Анну Карловну.
        - Кто такая Анна Карловна?
        - Наша классная дама. - Помолчала, явно борясь с собой, добавила: - Индюшка надутая… - И быстренько взглянула на Игоря: как он реагирует? Не шокирован ли?
        Игорь был скорее обрадован, а никак не шокирован. Живая нормальная девушка. Симпатичная, веселая. Ну до чего ж ее воспитанием добили - слово в простоте боится сказать.
        - Да еще и дура, наверно. - Игорь злорадно довернул гайку.
        Засмеялась:
        - Ой, верно! Дура дурой.
        Так-то лучше. Совсем ожила смольная воспитанница. Вернее, с этого… как его… с Лялиного спуска. Звучит попроще, нежели Смольный, но ведь и городок - не Питер.
        Игорь смотрел по сторонам и ловил себя на странной мысли. То, что он видел в городе - дома, вывески, люди на улице, извозчики, - все казалось знакомым, ничем не отличалось от того, что представлял он, читая книги, где действие происходило в таких же городишках. Не отличалось увиденное и от скрупулезно выверенных декораций многочисленных фильмов, просмотренных Игорем. Чужая память, подсказавшая ему место действия, плотно смыкалась с собственной, хотя и тоже благоприобретенной - из тех же книг и фильмов, а значит, все-таки чужой. Ясно одно: ничего нового, незнакомого, впервые узнанного Игорь не углядел. Еще один парадокс путешествия в прошлое. Парадокс Бородина, ибо технически его путешествие не имело ничего общего с классическими, описанными в любимых Валеркой Пащенко романах. А каким оно было - о том знал только Игорь.
        В городе ощущался явный перебор офицерья. Чистенькие, подтянутые, штабные, не нюхавшие, видно, пороховой гари, кое-кто с золотыми шнурами аксельбантов, столь легко перебиваемых пистолетной пулей - рассказ профессора тому порукой. И другие - погрязнее, не такие нафабренные, наглаженные. Скорее всего - боевые, пришедшие в город с передовой. Не исключено - серебряные орлы. Одни куда-то спешили, иные просто фланировали, ухаживали за дамами, входили в лавки и магазины, пошатываясь, вываливались из кафушек и из ресторации Ивана Дудко, носящей громкое имя «Валенсия». Почему «Валенсия», а не, к примеру, «Андалузия», Игорь не знал. Похоже, что и Иван Дудко смутно представлял себе местоположение настоящей Валенсии, выбрал название только по звучности да явной «иностранности».
        Улица «Трехсотлетия дома Романовых» упиралась в замечательно просторную площадь с фонтаном посередине. Позади него, в глубине, красовалось трехэтажное здание с колоннами. На круглой купольной крыше вился трехцветный романовский флаг. Офицеров - пруд пруди. Пешие, верховые. И - о чудо! - перед колоннадой стоял прекрасный открытый автомобиль, вершина технической мысли, сверкающий черной краской и зеркальной хромировкой, по виду - «бенц» года четырнадцатого. Игорь неплохо разбирался в старых машинах и даже некогда собирал их модельки, выполненные в точном масштабе, с подробностями, аккуратно.
        - Что в этом здании? - спросил он Лиду.
        - Не знаю, - пожала она плечами. - Какое-то военное ведомство. - И добавила радостно: - А вон там моя гимназия. Видите, улица за домом Махотина? Это Лялин спуск.
        Игоря мало интересовала Лидина гимназия. И куда больше - «военное ведомство», судя по всему - штаб и резиденция командования той части, что расположилась в городе. А может, и контрразведка - не спросишь же…
        - А что в этом здании до революции было?
        - Я же сказала: Махотин жил. Помещик. Очень богатый. У него одних деревень в губернии штук двадцать, наверно.
        - Где он сейчас?
        - Уехал. Во Францию, кажется. Сразу после революции и уехал. У него дочка в нашей гимназии училась, только на три класса старше.
        - В доме другие хозяева… - задумчиво сказал Игорь. - Свято место пусто не остается.
        - Ой, там так красиво! - всплеснула руками Лида. - Кругом зеркала, разноцветный паркет, а уж мебель…
        - Как вы туда попали?
        - Махотин бал давал, когда дочка гимназию окончила. И пригласили нескольких лучших учениц…
        - Из милости? - грубо спросил Игорь, но Лида не обиделась.
        - Приглашали не из милости. Скорее - жест. Но чувствовали мы себя неловко. Чужие все-таки…
        - То-то и оно, что чужие…
        Надо было возвращаться домой, на Губернаторскую. Мало ли когда придет посланец от Пеликана? Дома посидеть надежнее.
        - Тетя еще не волнуется? - дипломатично спросил он у Лиды: а вдруг она не нагулялась, вдруг ей еще хочется побродить по улицам родного города в обществе интересного молодого человека?
        Но Лида опровергла его опасения:
        - В самом деле пора. Мы же обещали недолго… - И опять оживилась: - Здесь близко. Как раз мимо гимназии и там налево. Десять минут - и мы дома…

10
        Пока шли, выспрашивала:
        - А вы стихи любите?
        - Люблю. - Это было правдой.
        - А чьи вы стихи больше всего любите?
        - Блока.
        Удивилась:
        - Кто это?
        Вот тебе и раз! Блока не знает… Хотя, помнится, не так уж он и был популярен, так сказать, в массах. На выборах короля поэтов начисто проиграл Северянину.
        - А вы, конечно, Северянина предпочитаете?
        - Ой, конечно! Он гений!
        - Он и сам того не скрывал. Помните: «Я, гений Игорь Северянин, своей победой упоен…»
        Стала серьезной.
        - Наверно, это нескромно, я знаю…
        Уже хорошо: сама думает, без помощи любимого поэта. Не такого уж и плохого, кстати. Небесталанного.
        - А Блока найдите, прочтите. Вот кто гений. Особенно «Двенадцать»… - Мучительно соображал: восемнадцатый год, написана поэма или еще нет? Кажется, написана…
        - У нас городская библиотека закрыта, - пожаловалась Лида. Настроение у нее менялось в прямой зависимости от темы разговора. Только что, когда о Северянине толковали, лучилась от радости. Сейчас погрустнела: беда, книги брать негде. И снова - глаза настежь, улыбается с надеждой: - Может быть, вы наизусть помните?
        А что? Можно и наизусть. Наглядный урок политграмоты.
        - Слушайте…
        Читал Игорь неплохо, а «Двенадцать» - особенно. Поэма эта вообще для чтения благодатна: меняющийся ритм, разговорные куски, разные человеческие характеры, тон - от камерного до патетического. Читал во весь голос, не смущаясь под взглядами прохожих, честно говоря - недоуменными: идет по улице сумасшедший, орет в рифму, руками размахивает. Да и орет что-то крамольное на слух… Лучше - мимо, мимо, не дай бог привяжется, а то и слушать заставит.
        Но Игорь не замечал их, не разглядывал. Плевать ему на них было. С высокой колокольни. Он читал и слушал музыку стихов, звучавших сейчас в их собственном времени. И быть может, в эти минуты в Петрограде или Москве сам Александр Блок читал их - недавно написанные, еще горячие, живые.
        И Лида слушала как завороженная. А когда он выкрикнул последние строки - о Христе в белом венце из роз, - всхлипнула, даже не сдерживаясь. Уж на что Игорь ожидал суперэффекта, да тут растерялся:
        - Вы что?
        - Жалко… - Вытерла ладошкой покрасневшие глаза.
        - Что жалко?
        - Я не знаю. Но ощущение от стихов очень грустное. Даже жить страшно.
        - Да бросьте! Жизнь прекрасна!.. А стихи понравились?
        Улыбнулась.
        - Очень! - Повторила для усиления: - Очень-очень. Я обязательно найду книжку Блока… А прочитайте еще что-нибудь.
        Игорь усмехнулся: «Еще что-нибудь? Пожалуйста». Начал:
        Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся,
        Какое б новое сраженье ни покачнуло б шар земной,
        Я все равно паду на той, на той далекой, на гражданской,
        И комиссары в пыльных шлемах
        склонятся молча надо мной…
        - Кто это написал? - спросила Лида.
        Сказать бы правду: не родился еще сей поэт…
        - Так, один…
        И неожиданный эффект:
        - Я так и подумала: это вы сами! Ой, как здорово! Вы такой талантливый!
        Вот так влип. Сам дурак, не надо было читать завтрашних стихов. Даже не завтрашних - из черт-те какого далека. Хорошо, что уже пришли к дому. Тема сама собой закрылась.
        А дома их ждала неприятность.
        Растерянная тетя Соня, Софья Демидовна, отперла им калитку и с ходу объявила:
        - К нам из контрразведки приходили.
        Игорь почувствовал, как опять стало холодно в животе - от неосознанного страха. Что-то часто в последнее время приходит к нему это стыдное чувство. Ну а сейчас почему? Чего бояться?
        - Зачем приходили?
        - Про Гришу спрашивали. Где он, давно ли здесь был…
        - А вы?
        - Что я? Откуда я что про Григория знаю? Он сам по себе, мы сами по себе. Седьмая вода на киселе, - повторила она слова Пеликана.
        Старик Леднев по-прежнему сидел на диване-саркофаге. Книжка выпала из рук, валялась на полу, а он, привалившись виском к диванной тумбе, которая одновременно являлась шкафом, мирно похрапывал. Даже скорее похрюкивал. Знакомая картина.
        - Он знает? - спросил про Леднева Игорь.
        - О контрразведке? - Софья Демидовна старательно выговаривала малопривычное, но красиво звучащее слово. - Вряд ли. Он так и проспал все на свете. Они спросили, кто это такой, а я сказала, что давний знакомый, домой возвращается, в Москву. И что профессор, сказала.
        - Поверили?
        - Они его мешочек - он под вешалкой стоял, хорошо, что не убрала, а ведь хотела - вытряхнули, а там документы. Все честь по чести: Леднев Павел Николаевич, профессор истории. Диплом его профессорский, еще бумага какая-то от Академии наук…
        Старик Леднев перестал похрюкивать-похрапывать, открыл по привычке один глаз и сказал абсолютно несонным голосом:
        - Не от Академии наук, а от исторического общества. Хотя для этих хамов все одно…
        Софья Демидовна руками всплеснула, ойкнула. Даже Игорь с интересом на профессора поглядел: ну и хитер старикан. Одна Лида ничего не понимала, но внимательно слушала.
        - Вы что же, не спали? - обиженно спросила Софья Демидовна.
        - Спал не спал, вопрос другой, - сказал Леднев и сел ровно, руки на коленях сложил. - Я, может, чутко сплю. Как говорится: сплю-сплю, а кур бачу. Я ждал развития событий, чтобы вступить в дело, если понадобится. Но не понадобилось. И я не стал просыпаться. - Говорил все это он тоном короля, которого незаслуженно упрекнули в перерасходе государственных денег: и вроде вина очевидна, но с другой стороны - король, какие могут быть претензии…
        Софья Демидовна молча повернулась и вышла из комнаты. Лида побежала за ней. Старик Леднев обеспокоенно посмотрел вслед.
        - Неужели обиделась?
        - Обиделась, - мстительно сказал Игорь. - И правильно. А если б они ее пытать вздумали?
        Это было не что иное, как полемический прием, вздор собачий, но старик Леднев принял его всерьез.
        - Они так вежливо спрашивали… И потом она и вправду ничего о Григории Львовиче не знает, так и объяснила. Он у нее давно был, год назад, если не больше. А я его вчера видел. Не мог же я о том говорить…
        - Почему не могли? - Игорь озлился на старика и добивал его беспощадно. - Сказали бы: вчера расстались. Предложили бы подождать: вот-вот сам явится.
        Старик Леднев резко поднялся, толстовку одернул, губы поджал - аж борода вздернулась.
        - Профессор Леднев, милостивый государь, никогда предателем не был, напрасно так считаете. - Он даже на «вы» перешел в обиде кровной. - Вы меня оскорбили, а я, мне кажется, этого не заслужил.
        Игорь остыл так же быстро, как и вспылил. В самом деле зачем он на старика набросился?
        - Извините, Павел Николаевич.
        Старик Леднев заулыбался, рукой махнул.
        - Пустое, Игорек… Как ты думаешь, если я попрошу прощения у Софьи Демидовны, она меня соизволит простить?
        - Думаю, соизволит, - сказал Игорь.
        - Так я попробую… - Покашлял, осторожно стукнул костяшками пальцев в дверь хозяйкиной комнаты. Ответа не получил, заговорщицки глянул на Игоря, приоткрыл дверь и бочком-бочком проник туда.
        Ладно, они сами разберутся. Плохо другое: Пеликана ищут. И ждут именно здесь, у родственников. Хотя, может статься, и еще где-нибудь ждут. Интересно, не оставили ли они шпика на улице?..
        Выскочил из дома, подбежал к воротам. Крепко строили: ни щелочки в заборе, доска к доске прилажена без зазоров. Ага, вот есть дырочка. От выпавшего сучка, наверно… Прижался к ней глазом. Ни черта не видать! Тот самый поваленный столб с фонарем в поле зрения. И все…
        Ладно, чего бояться-то?..
        Открыл калитку, с независимым видом вышел на улицу, посмотрел по сторонам. Вот старушка с клюкой шествует. Вон пацаненок какой-то вдалеке пыль поднимает, бежит куда-то. Куда это он разбежался?.. «Ноги босы, грязно тело, и едва прикрыта грудь». Пацаненок добежал до Игоря и резко затормозил. Некрасов был прав, но лишь отчасти. Ноги босы, грудь нараспашку, рубаха без единой пуговицы, навыпуск, на штаны. Но - чистая. И сам он - беленький, длинноволосый, умытый. Встал перед Игорем и уставился на него.
        - Проходи, проходи, чебурашка, - сказал ему Игорь. - Не в музее, смотреть нечего.
        Мальчишка на «чебурашку» не отреагировал, хлюпнул носом, спросил неожиданным баском:
        - Это четырнадцатый номер?
        - Четырнадцатый, четырнадцатый. Кого тебе надобно, старче?
        - Если ты Игорь, то тебя.
        Это уже становилось интересным.
        - Ну, я Игорь…
        - Велено передать: завтра к десяти утра приходи на Кадашевскую, в дом Игнатьева. Спросишь столяра дядю Матвея, - произнес все хрипловатой скороговоркой, штаны подтянул и с ходу включил четвертую передачу, вихрем понесся по улице - только пыль столбом.
        - Эй! Стой! - заорал Игорь. - А кто… - Махнул рукой: бесполезно догонять.

11
        Сидя на школьных уроках, гуляя с Валеркой Пащенко, читая или глядя телевизор, Игорь часто думал: а что сейчас делает старик Леднев? Или Пеликан. И вообще, что там сейчас, когда нет Игоря?
        И понимал непреложно: ничего! Нет там ничего, и самого «там» не существует. «Там» возникает только с появлением Игоря, ибо он - его персонаж, но он же - его создатель. Сам Бог, сам Адам. Такой вот веселенький парадокс…
        А посему некуда торопиться, все в прошлом останется на своих местах, без изменений - до прихода Игоря. Пока же нужно поспешить в школу. Пять уроков, четыре перемены, из коих одна - большая, двадцатиминутная. На нее и рассчитывал Игорь. Надо было уединиться с Валеркой, засесть где-нибудь в укромном углу школьного двора - есть такой угол за теплицей, у забора, - и поговорить о вчерашней встрече с вежливыми парнями. Об их предупреждении. О пружинном ножичке.
        Гамлетовский вопрос: звонить или не звонить? Нет, не может быть здесь дилеммы: звонить, спешить к телефону, слышать Настин голос, договориться о встрече…
        А где?
        Ну, скажем, у памятника Пушкину…
        Но ведь ты боишься ее дома, ее двора, а, Игорек? Ты боишься ее провожать до подъезда, боишься остаться один на коротком вечернем пути до арки-туннеля, ведущей на многолюдный Кутузовский проспект… И сам себе признался: да, боюсь. Боюсь, черт возьми, хотя и стыдно… до боли стыдно!
        До боли?.. Чего же бояться? Как раз боли? Ну, отлупят тебя пятеро, большое дело! Помнишь, кажется, у Зощенко, рассказ о студенте и матросе, влюбленных в одну девушку. Матрос регулярно колошматил студента, а тот, харкая кровью, вновь приходил на свидание. Более того: бросался на гиганта-матроса с кулаками, пока тот не сдался под сумасшедшим напором бесстрашного дохляка.
        Беллетристика…
        А что не беллетристика? Парни эти, короли двора? Типичная штампованная беллетристика. Герои нравоучительных очерков из серии «Человек среди людей». О заблудших подростках.
        Но тем не менее они существуют. И боишься ты, Игорек, не боли, не крови, не ножичка какой-нибудь золингеновской стали, а чего-то другого, чему и названия не придумать.
        Знаешь - чего? Себя ты боишься! Своей беспомощности, нерешительности, полного отсутствия того, что с избытком имелось у зощенковского студента. Ты, не слабый физически человек, - да и подручных средств вокруг много, палки, доски, кирпичи! - боишься применить свою силу, пойти на конфликт. Живешь по принципу: нас не трогай, и мы не тронем…
        Но с Пащенко посоветоваться стоит. Он подобными комплексами, известно, не обладает. Предупредил его:
        - Надо поговорить, старичок.
        - В чем дело - вопрос! - Готовность у Валерки - ноль, как принято писать о всяких экспериментах. - Надолго? А то у меня в три пятнадцать тренировка.
        - Да нет, ненадолго. На большой перемене сходим за теплицу…
        Сели за теплицей на сложенные школьным завхозом доски - двадцать минут свободы впереди.
        - Что стряслось, Игоряха?
        Ничего не стал таить, все выложил. И про Настю, и про парней, и про свои непонятные страхи. Взглянул на часы, оказалось, что на все про все десяти минут хватило. А думал - леденящая душу история, за час не поведаешь…
        И Пащенко к ней соответственно отнесся.
        - Не вижу особых проблем, старичок. Обыкновенные пижоны, маменькины сынки. Папаня в загранку съездил, привез любимому отроку ножик, а тот теперь себя кумом королю чувствует… - Повторил еще раз: - Не вижу проблем. Хочешь, я с тобой вечером пойду? Я свободен. На двоих они не полезут.
        Цельный человек - Пащенко. Ни в чем проблем не видит. А коли видит, то и решает их не мудрствуя лукаво. И правильно делает! Легко ему живется… А Игорь каждый раз в сомнениях путается, никак их не размотает. И все они неразрешимые, все они мирового значения!.. Но тут приходит друг Валера и заявляет: плюнь, все мура, живи прямо, ничем не мучаясь.
        И ведь прав, наверно…
        А Пащенко развивал тему дальше:
        - Во-первых, надо об этих гавриках Насте сказать. Она их наверняка знает, пусть имеет в виду, раз уж развела себе таких кавалеров. И цена тебе у нее побольше будет: не убоялся трудностей ради дамы… Ты говоришь, она на Кутузовке обитает? И Алик там же… - Это его коллега по прыжкам, друг-соперник. Все норовит познакомить, да как-то не получается. - У него приятелей - весь проспект.
        - Зачем мне его приятели?
        - На всякий случай. Соберем компаху и пуганем этих гадов - до окружной дороги поползут!
        Это был выход. Пугануть. Сила на силу. Закон Ньютона: на всякое действие существует противодействие, да простит учитель физики столь вольное толкование физической классики. Показать «этим гадам», как выразился Валера, ньютоновскую правоту.
        А самому в сторонке постоять? Двое дерутся - третий не мешай, старое дворовое правило? Этаким полководцем на горушке…
        - Спасибо, Валерка, научил уму-разуму. Как вариант - застолбим. На будущее. А пока поглядим за развитием событий.
        - Сам пойдешь?
        - Угадал.
        - А отлупят?..
        - Ну уж обязательно отлупят…
        - А что? Запросто. Может, все-таки я с тобой?
        - Спасибо, Валер, перебьюсь сегодня.
        - Ну, перебейся… - Засмеялся: иносказательное буквально прозвучало. - Позвони вечерком.
        …Как в воду с обрыва: схватил трубку, набрал Настин номер. И все дурацкие опасения показались мелкими и придуманными, когда услыхал чуть капризное:
        - Наконец-то! Я уж и ждать устала…
        - Настенька, я хочу тебя видеть! - Сам не заметил, что на «ты» ее назвал. - В «Россию» сходим, в кафе посидим…
        - Я буду у Пушкина через час.
        Задуманная программа начата по плану. Чем-то закончится?..
        Пока смотрели фильм, а потом сидели в «Московском», Игорь все время пытался сравнивать Настю с Лидой. Не потому, что Лида ему понравилась - ничего подобного, такого даже в мыслях не объявилось, - просто он проверял то секундное впечатление, которое возникло у него, когда Лида впервые вошла в комнату. Тогда он подумал, что она удивительно похожа на Настю. Потом разуверился в этом. Сейчас, сидя за столиком кафе, в упор уставился на Настю, как голопузый вестник Пеликана - на него самого, на Игоря.
        Настя даже спросила, на миг оторвавшись от мороженого:
        - Что ты во мне углядел?
        Чуть было не ляпнул машинально: ничего не углядел. Но сообразил вовремя, что буквальный смысл прозвучит обидно. Ругнул себя за невнимательность, сказал грубовато:
        - Будто сама не знаешь…
        - Честно - не знаю.
        Язык стал тяжелым, неповоротливым. От мороженого, что ли? Своего рода анестезия…
        - Красивая ты очень…
        - Вот и соврал! - почему-то обрадовалась Настя. - Я себя знаю и не обольщаюсь на свой счет.
        А может, она хотела, чтобы ее разубеждали?
        - Нет, красивая, очень красивая! - упрямо настаивал Игорь. - Не верь зеркалу.
        Двусмысленное вышло предложение. Значит, лучше зеркалу не верить, но можно и поверить: что-то такое оно отражает. Настя, к счастью, двусмысленности не заметила или не захотела заметить.
        - Конечно, тебе верить приятнее…
        И все же есть у нее что-то общее с Лидой. Даже не «что-то» - многое. Глаза, их выражение, особенно когда она улыбается, и сама улыбка, и ямочки на щеках. И волосы - обе блондинки… Но разве оно удивительно - это сходство? Ведь он увидел Лиду такой, какой хотел. А хотел увидеть похожей на Настю, об иной девушке не помышлял. И то, что Лида потом оказалась другой, так это естественно. Настя - здесь, Лида - там. Лида - человек из чужой памяти, хотя и пропущенной через мироощущение Игоря, через его фантазию.
        Да и вообще: разве было бы что-нибудь там в пресловутой чужой памяти, если бы не Игорева фантазия?..
        Странное дело, ему впервые за все время путешествий в прошлое хотелось рассказать о нем. Ну, просто распирало. Одно останавливало: не поверит Настя. Да и кто поверит в фантасмагорию, в чудо, в антинаучную фантастику? И то ли не мог он больше держать в себе все это, то ли Настя слишком располагала к откровенности, тем более - к давно желаемой, но решил попробовать, почву прощупать. Не впрямую, конечно, не в лоб, не всю правду чохом. Потихонечку, полегонечку. Иносказательно. Просто - о прошлом. Издалека.
        - Ты куда после школы?
        - На филфак, наверно. А ты?
        - Соседями будем. На исторический.
        - Давно решил?
        - Пожалуй, давно. С детства книги по русской истории любил. Раньше Смутным временем интересовался, помнишь, было такое после смерти Ивана Грозного, а теперь в недальнее прошлое путешествую.
        Слово сказано!
        - Куда именно?
        - В Гражданскую, в восемнадцатый год.
        - Почему именно в восемнадцатый?
        - Понимаешь, какая штука. Дед у меня, он в девятьсот первом родился, в конце лета восемнадцатого года шел пешком из Ростова-на-Дону в Москву…
        - Зачем?
        - Застрял он в Ростове. Его родители отправили парня к родственникам - сестра прабабки там, кажется, жила, семья ее, - а тут революция, война началась. Ну, он и сбежал от родственников…
        - Как сбежал?
        - Как сбегают? Ногами. Ночью, когда все спали, налегке. И пошел по Руси-матушке. Тыща километров как отдай.
        Ужаснулась:
        - Война ведь!
        - Верно. Рискованно было идти. Могли и шлепнуть. Но повезло. Дошел целым и невредимым.
        - Ой как интересно! Красные, белые… А он-то сам как настроен был?
        Игорь усмехнулся: что сказать про деда? Видимо, правду.
        - Никак, наверно. Мальчишка, плохо ориентировался в политике. Но когда дошел, стал красным, это наверняка.
        Про деда - все правильно, иным он и не мог быть: дитя своего времени, только своего, а в то время семнадцатилетний парень из среднебуржуазной семьи нечасто имел какие-то устоявшиеся политические взгляды. Но дед дедом, а речь-то о нем, об Игоре… Ладно, начал не о себе, так и продолжу не о себе. Пока. Дальше видно будет.
        - Он тебе сам рассказывал?
        - Он умер задолго до моего рождения.
        - Откуда же ты все знаешь?
        - Бабушка, отец… Они про деда многое знали. - Игорь старался отвечать не впрямую, уклончиво, переводил акцент: - Дед у меня - герой-удалец. В финскую воевал, Великую Отечественную до конца прошел, полковником конец войны встретил. А потом демобилизовался, до смерти в газете работал.
        - Журналист? Тоже Бородин фамилия?
        - Нет, он не писал, не вспоминай. Он выпускающим работал, в типографии. А писать мечтал. Даже пробовал чего-то. Царапал в тетрадке перышком. И заметь, именно о гражданской войне, наверно, и меня заразил.
        - Ты же его не знал, не застал.
        - Он меня генетически заразил…
        Посмеялись. Настя попросила:
        - Ты бы мне рассказал обо всем этом подробно, а?
        - О чем именно?
        - О путешествии деда. Ты о нем подробно знаешь?
        Усмехнулся: куда уж подробнее…
        - Хорошо, будет время - расскажу.
        - Завтра? Идет?..
        Ты этого хотел, Игорек? Поведать Насте о хождении по времени, в подробностях поведать, ничего не упустить, не забыть. Ни старика Леднева, ни Пеликана, ни Лиду, ни ее тетку, ни даже босого мальчишку-вестника. Только не о себе придется говорить. О деде. А какая разница: тоже мальчик из хорошей семьи, тоже Бородин, тоже семнадцатилетний. Пускай о деде. Лишь бы выговориться…

12
        Ясное дело, договорились завтра созвониться. Поутру, не откладывая в долгий ящик. На часах - десять тридцать пять. Двор темен и тих. Интересно: ждут ли его вежливые ребята?.. Интересно - не то слово. Шел, не глядя по сторонам, еле-еле сдерживая желание побежать. Вон они, ящики…
        - Эй, Игорь, подойди сюда, дружок!
        Ждут!
        Ну уж черта с два он к ним подойдет!.. Убыстрил шаги, почти побежал, молча, никак на окрик не реагируя.
        Стоп!
        - Ты куда это разбежался? Не слышал - зовут?
        Двое в куртках перед ним. И как назло - никого во дворе. Вымер он, что ли? Может, закричать?..
        - Давай-давай, двигай. Мы два раза не повторяем.
        Эти куда грубее, чем их вожак. Вежливости не обучены. Взяли под локотки и повели к ящикам.
        - Руки прочь! - Красивая фраза, но глупая. Игорь дернулся, сбросил руки «конвоиров», но ведь пошел к ящикам, сам пошел, как… корова на убой.
        Придумал сравнение и про себя усмехнулся: пошляк ты, братец! Идешь по морде получать, а все же пыжишься, как бы «покрасивше» о себе выразиться…
        Двое отконвоировали, трое поджидают. Итого - пятеро. Знакомые все лица. Вот и вожачок их. Сидит на ящике, развалился, на другой ящик оперся… Интересно, что они делают, когда из магазина пустую тару вывозят?
        - Что же ты, Игорь? Ай-ай-ай…
        Тон соболезнующий, того и гляди расплачется юноша, модный свитер слезами омочит.
        - А что я?
        - Я тебя предупреждал: забудь о Насте. Предупреждал или нет?
        - Ну, предупреждал.
        - А ты не послушался. Нехорошо…
        Издевается, сволочь, остроумие свое показывает.
        - Кому нехорошо?
        - Будет? Боюсь, что тебе.
        Странное ощущение: Игорь одновременно трусил и злился. Два малосовместимых чувства, ибо злость на противника должна рождать желание если не нападать, то уж защищать себя. Но ощущая эту злость, Игорь пытался хорохориться, страшась тем не менее нечаянным словом или действием перейти ту грань, за которой дипломатические переговоры окончатся. Страшился он ее перейти и не понимал - не хотел понимать! - что ребята-дипломаты ведут переговоры, только следуя неписаному протоколу подобных встреч «на высоком уровне», а на самом деле ими все давно решено…
        - Ты о себе лучше подумай.
        - Странно… - Вожак обернулся к приятелям, театрально требуя разделить с ним изумление. - Игорь, кажется, хамит…
        - Хамит, хамит, - немедленно подтвердил один из приятелей и засмеялся довольно.
        - Обидно, - сказал вожак, встал и, не замахиваясь, коротко ударил Игоря в солнечное сплетение.
        Игорь открыл рот, попытался вдохнуть, не смог и резко согнулся пополам, присел на корточки. Было страшно: воздух не попадал в легкие, останавливался где-то на полпути, и к боли в животе добавлялась кружащая голову пустота в груди.
        Вежливые ребята стояли над ним, молча смотрели, как он старается дышать, судорожно открывает и закрывает рот. Рыба.
        - Плохо Игорю, - сказал вожак.
        Возможно, он и раньше что-то говорил, но Игорь не слышал его. А сейчас услыхал, голос прорвался, как сквозь вату. И дышать стало легче.
        - Как бы хуже не было, - добавил кто-то из парней.
        - Сволочи! - Игорь почувствовал, что он вот-вот заплачет. Это было совсем уж стыдно.
        - Он опять хамит, - грустно произнес вожак, глядя, как поднимается Игорь. - Он ничего не понял.
        Игорь понимал одно: сейчас вожак снова ударит, и надо бы ударить первым, пока тот не ждет нападения, стоит, раскрывшись. Понимал и… ничего не мог с собой поделать.
        И вдруг - это уж попахивало мистикой! - раздался такой знакомый голос:
        - Ба-а! Какие люди!
        Пащенко! Он-то откуда?..
        Обернулся. Так и есть - Валерка. Улыбается во весь рот, будто невесть что развеселое углядел. И рядом с ним - другой парень. Тот, напротив, довольно мрачно на все посматривает.
        - Игорь, тебе не кажется, что ты заставляешь себя ждать? - Это опять Пащенко.
        Надо бы отвечать, но Игорь не знал что, не мог ничего выдавить. А Пащенко, оказывается, и не требовалось ответа. Он и вопрос задал риторический.
        Теперь он обращался к своему мрачному спутнику:
        - Они, Алик, явно чего-то не поделили. Ты не находишь?
        Алик тоже промолчал, предоставляя Валерке право вести спектакль в одиночку. А того хлебом не корми - дай поговорить.
        - Извините, парни, извините, но доделите в другой раз. Нам Игорь очень нужен, ему через полчаса из Организации Объединенных Наций звонить будут. Сам генеральный секретарь. Надо поспешать. Еще раз извините.
        Он подхватил Игоря под руку и потащил прочь от ящиков. Алик пошел сзади, поминутно оборачиваясь, прикрывая тылы.
        - Эй, длинный, ты бы не лез в наши дела! А то и тебе кое-что обломится… - неожиданно опомнился кто-то из компании.
        Не вожак - тот помалкивал.
        - Премного благодарен, - паясничал Пащенко, полуобернувшись, однако не притормаживая, целеустремленно руля к воротам. - Всю жизнь мечтал. Обломите, что обещали, и передайте Насте. А уж она меня разыщет. Через Игоря. - И захохотал нарочито по-дурацки, взвизгивая и ухая.
        А когда отсмеялся, то в разговор вступил вожак. Он сказал негромко, но Игорь услышал:
        - Тебе сегодня повезло, Игорь. Но предупреждение остается в силе. Помни о нем.
        - Он помнит, - продолжал на прощание дурачиться Валерка. - У него память как у молодого. Адье, ребятишки, ариведерчи Рома…
        Они вышли из подворотни на Кутузовский проспект, и Игорь опять, как и в прошлый раз, был ошарашен и светом, и шумом, и многолюдьем.
        - Ну ладно, мне пора. Чао! - Алик помахал рукой и пошел по тротуару, легко обгоняя прохожих.
        - Ты извини, время не рассчитал, - сказал Пащенко. - Позвонил Насте, ее мама доложила: мол, в десять будет. Ну, я и накинул полчаса на провожанье, вот чуть-чуть и опоздал к кульминации… Сильно тебе врезали?
        - Пустяки… - Игорю опять хотелось плакать. Ну что ты скажешь, прямо девица сентиментальная! - Спасибо тебе.
        - Сочтемся славой.
        - Я не ожидал удара, а он под дых…
        - Ладно-ладно. - Пащенко видел, что Игорь пытается оправдать себя, и не хотел терпеть унижений друга. - В суде объяснения писать будешь. А я тебе не Фемида с весами, у меня оба глаза вперед смотрят. И как ты думаешь, что они видят?
        - Что? - Игорь не сдержался - улыбнулся.
        - Они видят замечательно пустое маршрутное такси, которое пулей домчит нас до площади имени Феликса Эдмундовича. Понеслись!
        И они понеслись.
        Потом, уже лежа в постели, собирая - пользуясь цитатой из любимого Игорем Блока - «воспоминанья и дела» минувшего дня, Игорь думал: почему «вежливые ребята» испугались? Их же пятеро, а против них - только двое, ибо себя Игорь считать не имел права. Испугались двоих? Вряд ли. Хотели бы - отлупили бы и Валерку и Алика самым лучшим образом. А ведь отступили… Может, шума боялись? Пожалуй, так. Тихие интеллигентные мальчики не хулиганят, маленьких не обижают, со старшими не задираются. И вдруг драка. Пятеро против двоих. Тут и искать виновных не надо: кого больше, те и виноваты. Могла получиться осечка: вышли бы они из отработанного образа на виду у сбежавшихся на шум жителей дома. А этого им ох как не хочется!..
        Тут телефон затрезвонил. Он у Игоря прямо на полу обретался, у кровати. Взял трубку. Настя.
        - Игорь, что случилось?
        - А что случилось?
        - Мне Наташка звонила.
        Трепло Валерка!
        - Ну и что она говорит?
        - Что тебе угрожали. Из-за меня. Даже ножом пугали. Так?
        - Ну так…
        - А ты не струсил? Валерка сказал, что он специально сегодня ко мне во двор приезжал, думал, драка будет, а ты прошел сквозь них, как нож сквозь масло…
        «Нож сквозь масло» - это явно из Валеркиного репертуара. Как он Игоревы подвиги расписал, можно себе представить! Зря, выходит, Игорь на него сейчас клепал: друг - он во всем друг.
        - Какой там нож, какое масло… - Трудно было Игорю это произнести, но иначе не мог. - Струсил я, Настя, как последний первоклашка. И если б не Валерка, не знаю, что было бы.
        - Вот что. - Голос Насти стал деловым и строгим. - Теперь я тебя провожать буду. Каждый раз. Сначала ты меня - до подъезда, а потом я тебя - до троллейбуса.
        Что ж, это выход. При Насте, можно быть уверенным, к Игорю никто из тех парней не прицепится. Только воспользуется ли он им, этим выходом? Надо уж совсем себя не уважать…
        - Вздор, Настасья, ты что придумала?
        - А что? Я знаю этих парней. Подонки. Вадька там один, он в меня в прошлом году влюбился, проходу не давал, а я его отшила разок. Теперь он считает, что я никого не могу полюбить - не имею права.
        - А ты можешь? - с замиранием сердца, полушепотом.
        И так же - полушепотом - в ответ:
        - Могу.
        И повесила трубку. До завтра.

13
        В доме все еще спали, когда Игорь на цыпочках прошел к окну по крашеным молчаливым половицам и настежь распахнул его. Оно выходило на улицу, по-прежнему пустынную. Пахло сеном, прелой травой и еще - отчетливо - гарью. Запах гари тянулся откуда-то издалека, будто напоминание о недавнем пожаре.
        Игорь тихонько открыл дверь, прошел через пустую общую комнату, через прихожую, выбрался во двор. Восемь на часах, на хороших часах марки «Слава», которые Игорь прятал в кармане брюк, скрывал ото всех, - здесь, в прошлом. Можно себе представить изумление старика Леднева, если бы он узрел эти супермодные «тикалки» с зеленоватым циферблатом под граненым стеклом. Пока не узрел, Игорь был осторожен.
        На крыльцо вышла Софья Демидовна, увидела Игоря, сказала:
        - Буди своего спутника. Завтракать станем.
        Будить Леднева - дело привычное. Каждое утро Игорь им занимался, навострился. И сегодня со стонами, с обидами и мелкими оскорблениями, но поднялся старик. Умываться не пожелал.
        - Мне от воды еще больше спать хочется. Я и так чистый. Ты что, забыл: мы же третьего дня в бане мылись…
        Бог с ним, пусть не умывается! Но вот как его дома оставить, чтоб не увязался за Игорем? Проблема! Помнится, еще вчера он выражал желание побродить по городу. Говорил:
        - Все равно Пеликана ждать…
        И сказал это при хозяйке. Она, естественно, удивилась:
        - Кого ждать?
        - Григория Львовича, - ничтоже сумняшеся объяснил Леднев.
        - Как-то вы его странно назвали…
        Пришлось Игорю вмешаться:
        - Был случай. Григорий Львович нам одну байку рассказывал, про пеликана. С тех пор мы его так иногда называем. В шутку. Он не обижается… - И безжалостно лягнул под столом ногу профессора.
        Тот покривился, но смолчал. Потом, когда одни остались, не преминул поинтересоваться:
        - Это что ж такого я сморозил?
        - Глупость, - объяснил Игорь. - Видите, Софья Демидовна удивилась. Значит, Пеликан не афиширует здесь свое прозвище.
        - Странно, - недоумевал Леднев. - Здесь, с родными, не афиширует, а с нами, посторонними - пожалте бриться. Мы, божьей милостью, Пеликан Единственный…
        Игорю это тоже казалось странным. Приученный всему искать пусть собственное, но объяснение, он и тут нашелся: в доме у Софьи Пеликан человек респектабельный, куда как лояльный. Вон вчера из контрразведки приходили. Скажи им Софья, простая душа, про птичье прозвище - чего бы они ни заподозрили только! А так - Григорий Львович, солидный мужчина, отсутствует за неимением в наличии. А то, что им, посторонним, Пеликаном назвался, так на то они и посторонние: сегодня есть, завтра ищи-свищи! Им как раз подлинную фамилию знать не следует.
        Все это могло соответствовать истине при одном условии: Пеликан или бывший, или настоящий нелегал. А в том Игорь уже и не сомневался.
        Завтракали вчетвером. Лида сидела напротив Игоря и смотрела на него если и не влюбленно, то с восторгом. Игорю было неудобно. Он на Лиду не глядел, уставился в тарелку с овсяной - нелюбимой! - кашей, скреб ее ложкой. Восторг инфантильной гимназистки он относил за счет прочитанных вчера стихов. И не столько Блока, сколько тех, что она за Игоревы приняла… Как же: знакомство с пиитом! Такой факт юной барышне-эмансипе легко голову кружит.
        Поели. Игорь хозяйку поблагодарил, попросил разрешения покинуть стол.
        - Мне в город надо.
        - Я с тобой, - сказал старик Леднев. Как Игорь и ожидал! Но это было бы полбеды. А тут и Лида свою лепту внесла:
        - Можно, я тоже?
        Хорошо, на профессора Игорь согласен, но Лида - это уж слишком. Надо было отбояриваться.
        - Что вы, что вы! - делано ужаснулся он. - Чувствуете, запах какой? Говорят, пожары в городе…
        Старик Леднев немедленно вопросил:
        - Кто говорит?
        - Там… - туманно объяснил Игорь. И старик Леднев его прекрасно понял, хмыкнул и ручки потер.
        - Ну, раз там… А мы пожаров не боимся, правда, Лидочка? Мы пойдем и посмотрим… И вообще в юности я служил в пожарной команде, я все знаю. - Тут он на спинку стула откинулся, глаза блаженно прикрыл. - Какие першероны, серые в яблоках! А каски, каски, начищены, как зеркала… И брандмайор впереди… - Сладко ему было вспоминать то, чего, на взгляд Игоря, никогда в его жизни не существовало.
        Софья Демидовна робко вставила:
        - Может, и вправду опасно, а, Лида?
        Старик Леднев очнулся от сладких воспоминаний и яростно воспротивился:
        - Абсолютно не страшно, любезная Софья Демидовна. Я Лидочку ни на шаг от себя не отпущу, следить стану паче цербера. На меня, драгоценная Софья Демидовна, можно положиться безо всякой опаски.
        - Да-а? - с сомнением протянула хозяйка, но спорить не стала.
        А старик Леднев, довольный победой, так славно и просто одержанной, рвался в бой.
        - Если идти, господа, то немедля. В путь, в путь, трубы зовут.
        В городе было неспокойно. По дороге выяснили, что ночью какие-то злоумышленники взорвали казармы, расположенные на другом конце города, в районе Святой слободы. Пожарных частей не осталось, серых в яблоках першеронов - или на ком они тут ездили? - давным-давно мобилизовали не то белые, не то красные, как, впрочем, и топорников. Брандмайоры сами воевать тронулись - за единую и неделимую, а также святую Русь, опоганенную теми красными, к кому ихние, брандмайоровские, топорники подались. Стало быть, топорниками и опоганенную. Кому уж в таких сложных условиях пожары тушить? Некому. Вот казармы и погорели. Не вчистую, но сильно.
        Старик Леднев разговорился с толстой, мордастой, краснощекой теткой, по виду торговкой, но с пустой корзиной. Распродала, что ли, все? Нашла время для торговли… Леднев вцепился в нее как клещ, стал выяснять подробности городской жизни, торговли и наличия товаров на базаре, а Игорь решил: была не была! Потянул Лиду за рукав.
        - Есть дело. Но - секрет!
        Лида мгновенно расцвела, в буквальном смысле слова - щеки покраснели, глазки загорелись.
        - Какой секрет, Игорь?
        - Хранить умеете?
        Она мелко и быстро перекрестилась.
        - Христом богом клянусь.
        Игорь посмотрел по сторонам - не слушает ли кто? - но сделал это больше для Лиды, чем для себя.
        - Вы знаете, где Кадашевская улица? - шепотом спросил он.
        - Знаю, - тоже шепотом ответила Лида. - Вон та Свитская, а там направо - Кадашевская. А зачем вам?
        - Надо. Идем.
        - А Павел Николаевич?
        - Ему ни слова.
        Лиде это не понравилось. Секрет секретом, но она же воспитана в уважении к старшим! Другое дело, что она не знала, как старшие иногда могут мешать…
        - Может, мы его все-таки предупредим?
        - Тогда он увяжется за нами, а там опасно.
        Это сразило Лиду, и, уже не противясь, она пошла за Игорем, поминутно, впрочем, оглядываясь. Вопреки опасениям никто на них не обращал внимания - ни раньше, когда они втроем шли, ни теперь, когда отделились от профессора. Игорь с Лидой на вид - юные влюбленные, местные Ромео и Джульетта, дети приличных родителей. А Леднев… Пащенко таких называл коротко: «чайники». Кто, скажите, заподозрит в «чайнике» поджигателя и бомбиста? Только параноик, страдающий манией преследования. Чайник - сосуд привычный и безопасный…
        Без приключений дошли до Кадашевской. Там пришлось спросить, где дом Игнатьева. Им объяснили. Дом оказался солидным по размерам; трехэтажный, каменный, с двумя подъездами. Типичный доходный дом. Игорь сказал:
        - Стойте здесь и смотрите в оба.
        - На что смотреть, Игорь? - Уже задавая вопрос, Лида смотрела в оба именно на Игоря. Она опять была влюблена в него, ибо поэт, да еще и окруженный ореолом тайны, весь погрязший в правилах конспирации, - это особый человек. Не любить его невозможно.
        В данный момент Лидина влюбленность играла Игорю на руку.
        - Если заметите кого-нибудь подозрительного, делайте вид, что просто гуляете. Или ждете подругу.
        - А как я узнаю, что это подозрительный?
        - Узнаете. Подозрительного сразу видно. - Игорь не стал вдаваться в объяснения, да и что он мог объяснить? Ровным счетом ничего! Он сам не ведал, как узнать подозрительного…
        - А вы? - Лида не отставала.
        - Я - в дом. Ждите.
        - Берегите себя!
        Последняя фраза - из какого-то романа. Возможно, ее произносила некая прекрасная дама своему возлюбленному, который отправлялся в очередной крестовый поход. Или еще куда-нибудь, где уж-жасно опасно.
        - Поберегу, - пообещал Игорь и вошел в подъезд.
        Здесь было тихо и прохладно, даже холодно, как и в любом подъезде-колодце в старых московских, еще дореволюционной постройки домах. Игорь, случалось, бывал в них: там жили и его знакомые, и знакомые его родителей. В любую жару такие подъезды, как термосы, хранили каменную прохладу. Неширокая, но внушительная лестница - похоже, из мрамора - поднималась вверх, ограниченная слева стеной с облупленной штукатуркой, но без привычных Игорю надписей цветными мелками, а справа - чугунными решетчатыми перилами. Вниз, в подвал или в полуподвал, тоже вела лестница, но куда поуже и попроще. В таком доме, если сравнить его с соседними на улице, квартиры вряд ли дешевы. Вон лестница какова… Да за нее одну хозяин небось лишнюю денежку к квартплате накидывал! Столяр дядя Матвей не мог жить в дорогой квартире - не по карману. А между тем он живет именно здесь. Где конкретно? Ответ ясен: в подвале. Или в полуподвале, где квартиры наверняка много хуже и дешевле. Гениальный ход мыслей, что там Шерлок Холмс!..
        И тут, как в добротном детективе, сзади раздался голос:
        - Чего встал? Вниз иди…
        Игорь обернулся не без ужаса. На него смотрел давешний малец, стоял у входной двери, придерживал руками штаны - скорее по привычке, чем по необходимости: держались они на лямке - и улыбался. Переднего зуба у мальца не имелось. Судя по возрасту, молочные у него выпали давно, а коренного, видимо, он лишился в драке. Бывает…
        - Иди-иди, не боись, - молвил малюточка басом, шмыгнул, как и вчера, носом, повернулся, не прощаясь, и выскочил на улицу. Счел свою миссию оконченной.
        Выходит, за Игорем следили. Точнее, не за Игорем, конечно, - подумаешь, персона грата! - а за домом. И заочно уважая дядю Матвея, а тем более Пеликана, можно было утверждать, что не один малец фланировал вокруг дома, кто-нибудь еще тем же занимался. И постарше, посолидней и посерьезней.
        Да, интересно, как Лида на мальца отреагировала? Сочла подозрительным или нет?..
        Игорь осторожно спустился по лестнице - двенадцать ступеней вниз, сосчитал, - и уперся в низкую, обитую железом дверь. Ничего на ней не написано, никаких табличек не висит. Постучал. Сначала тихонько, а потом и посильней. Из-за двери раздался приглушенный голос:
        - Кого надо?
        - Мне дядю Матвея, - сказал Игорь.
        - А от кого будете?
        - Мне вчера сказали, чтоб я пришел…
        - Погоди…
        Чем-то загремели, что-то с лязганьем грохнулось. Дверь приоткрылась, и в щель Игорь увидел глаз. Глаз помигал, кто-то кашлянул, и дверь наконец распахнулась. На пороге стоял высокий сутулый старик с великолепными - под стать Буденному! - пшеничными усами.
        - Игорь, что ли? - спросил старик.
        - Ну, я…
        - Заходи, ждут.
        Игорь вошел в крохотную прихожую, вернее, в пространство, отделенное от всего остального плотной занавеской. Старик сзади лязгал замком. Игорь отодвинул занавеску, увидел маленькую комнатку с низким потолком, стол посередине, керосиновую лампу на его голых досках. И за столом, выложив на него огромные лапищи, улыбаясь в сто зубов, сидел Пеликан.

14
        - Здорово, Игоряха, - сказал Пеликан. - Не ожидал?
        - Обижаешь, Пеликан, - улыбнулся Игорь. Он рад был его видеть и не собирался это скрывать. - Не только ожидал, уверен был, что ты где-то здесь обретаешься.
        - Ишь ты! - удивился Пеликан. - Какой проницательный, ехали бояре… С чего бы так?
        - А с того, что если я кому-то и нужен, так тебе, а не мифическому дяде Матвею.
        - Логично… А почему мифическому? Вот он, во плоти. Знакомься.
        Усатый старик поставил хлипкий венский стульчик рядом с Пеликаном, сел и подкрутил усы. Жест был книжный, описанный всеми, кому не лень, но тем не менее…
        - Здрасьте, - поклонился Игорь, а дядя Матвей ему на свободный стул указал:
        - Садись. В ногах правды нет.
        Честно говоря, дядя Матвей напоминал этакого традиционного революционера-подпольщика. Тут тебе и усы, и хриплый голос, и руки, как положено, жилистые, корявые, рабочие руки. Но он и не мог быть иным, потому что своя память, перемешанная с чужой, подарила Игорю именно то прошлое, какое он ждал, какое хотел видеть.
        - Как профессор? - спросил Пеликан.
        - Нормально. Гуляет по площади у фонтана.
        - Он знает, куда ты пошел?
        - Не-а, мы от него сбежали.
        - Мы?
        Надо было признаваться.
        - Там, у подъезда, Лида…
        - Что-о?..
        - Так получилось, - зачастил Игорь. - Я не смог смотаться из дому, сначала Леднев увязался, город ему, видите ли, посмотреть захотелось, а потом и Лида, я же не сказал им, что иду к тебе…
        - Погоди, - остановил Пеликан Игореву пулеметную очередь. - Где она?
        - Лида? Гуляет возле дома.
        Пеликан посмотрел на дядю Матвея.
        - Там же Сом и Колька?..
        Дядя Матвей смущенно кашлянул в кулак - это тоже у него вышло традиционно, по-книжному.
        - Девка ведь… Чего за ней смотреть…
        - Какая разница, - жестко сказал Пеликан, - ладно - Колька, но Сом-то, Сом…
        - Я скажу им…
        Игорь слушал этот малопонятный разговор и делал свои выводы. Дом под наблюдением неизвестного человека по фамилии или по кличке Сом. Ему в помощь придан некто Колька, - видимо, тот самый малец. Пеликан недоволен, что они никак не отреагировали на фланирующую у подъезда Лиду. Прав Пеликан, девка тоже может в охранке служить. Или не в охранке, охранка при царе была - в контрразведке…
        - Ты говорил ей, куда идешь? - Пеликан явно нервничал.
        - Что я, псих? - обиделся Игорь. - Не из детского сада.
        Сказанул и осекся: какой тут, к дьяволу, детский сад? О них пока не слыхивали в России…
        Но Пеликан на промашку внимания не обратил, а может, воспринял словосочетание буквально: сад, где гуляют дети. С боннами. Городской парк, к примеру…
        Пеликан встал и заходил по комнате. Она была ему тесна, как тюремная камера: три шага в одну сторону, три в другую. Дядя Матвей по-прежнему сидел молча и, не отрываясь, смотрел на Игоря.
        Игорь терпеливо ждал, пока Пеликан отмерит задуманное количество шагов и что-нибудь скажет. Наконец Пеликан остановился, взялся ручищами за гнутую спинку стула, Игорь даже испугался: не сломал бы…
        - Вот что, парень. Я чего опасаюсь? Можно ли тебе доверять?
        Другой бы стал убеждать Пеликана в своей верности, клялся бы и божился, а Игорь лишь плечами пожал.
        - Твое дело. Я тебя понимаю: чужая душа - потемки.
        - Не в том суть, - покривился Пеликан. - При чем здесь душа. Парень ты надежный, да больно дорога далека…
        - Куда дорога?
        Дядя Матвей разлепил губы - а Игорь думал, что они у него навеки склеились, - и вставил свое:
        - Не путай малого, Гриня, дуй по порядку…
        А Пеликан словно и ждал этих слов. Сразу успокоился, опять умостился на стуле и начал «дуть по порядку».
        - Про взрыв и пожар в казармах слыхал?
        - Весь город взбудоражен…
        - Какие-то умные люди постарались. - Пеликан подмигнул Игорю, полагая: тот поймет, что к чему, кого он в виду имеет. Может, просто так подмигнул, от хорошего настроения, а Игорь напридумал себе невесть чего. - Так из-за этих громких дел, - продолжал Пеликан, - мне из города трудненько будет выбраться…
        Игорь усмехнулся. Он знал то, что не было известно Пеликану.
        - К Софье Демидовне из контрразведки приходили, про тебя спрашивали…
        Дядя Матвей быстро глянул на Пеликана.
        - Я упреждал, не ходи сюда…
        - А не пришел бы - ни хрена б не было! - рявкнул Пеликан.
        Но дядя Матвей на рявканье внимания не обратил, сказал спокойно:
        - Зря гоношишься. И без тебя справились бы…
        И опять Игорь почувствовал, что он здесь лишний, что разговор идет о чем-то своем, тайном, может быть, даже о взрыве в казармах. И посвящать Игоря в суть этого разговора никто не собирается.
        - Не ходил бы, сам пошел бы… - непонятно сказал дядя Матвей. А Пеликан немедленно отпарировал:
        - Другой сходит, ехали бояре. Вон он… - И на Игоря кивнул.
        - Идти далеко, - кротко заметил дядя Матвей. - А тебе сидеть и сидеть…
        Игорь наконец не выдержал полного неведения - слушал дурак дураком, ушами хлопал, - взмолился:
        - Может, объясните, о чем речь?
        - Объясни человеку, Гриня, - строго сказал дядя Матвей. - Он мне нравится. Серьезный.
        Вот и дождались! Игорь усмехнулся про себя, большое дело: нас серьезными назвали…
        - Плохих не держим, - заносчиво подтвердил Пеликан и бухнул, не раздумывая, без подготовки: - Понесешь кое-куда один пакетик. Ба-альшой ценности вещь!
        Странное дело: Игорь совсем не думал сейчас об опасности. Более того, ни разу не вспомнил ни о темном дворе на Кутузовском проспекте, ни о вежливых мальчиках, ни об их угрозах, ни о своих - неподдельных! - страхах. Чужая память делала его смелым и решительным, а своя ни о чем неприятном не напоминала. Услужливой была.
        - Хорошо, - сказал он. - Куда идти?
        Пеликан перегнулся через стол, почти лег на него. Зашептал. Правда, шепот у него - в соседней комнате слышно.
        - В сотне километров на северо-запад - по вашей с профессором дороге, крюка давать не придется - должна стоять сейчас двадцать вторая кавдивизия. Командиром у них Иван Федорович Сокол, человек геройский. А начразведки - Семен Дворников. Запомни их фамилии. Придешь к Семену, доложишь обо мне так: сидит Пеликан в подполе, пряники жует. И передашь пакет.
        - А поверят?
        - Поверят. Только так и скажи, слово в слово: сидит Пеликан в подполе, пряники жует. Запомнил?
        - Запомнил. Дело нехитрое.
        - Запомнить - тут и впрямь хитрость не нужна. А вот дойти…
        - А что дойти? Шли до сих пор…
        - То до сих пор.
        - Или изменилось что?
        - Может, и изменилось.
        И тут молчаливый дядя Матвей выговорил не без суровости:
        - Серьезное дело тебе поручаем, парень. Сам видишь, каково в городе. Пеликана ищут. Моя рожа примелькалась, не сегодня-завтра сцапают. Половина наших по дворам ховается, носа не высовывает. Люто у нас, ох, люто! Дойди, парень, туда, дойди, очень надо.
        Игорь встал.
        - Давайте пакет.
        Дядя Матвей вышел в другую комнату и через минуту принес небольшой, чуть крупнее современного почтового конверта, пакет, крестом перевязанный суровой ниткой, запечатанный сургучной печатью.
        - Ежели что - съешь! - грозно сказал Пеликан, и непонятно было: то ли он всерьез, то ли шутит. Во всяком случае, Игорь тут же вспомнил виденный по телевизору фильм, где герой ел пакет с сургучной печатью, а потом долго мучился коликами в желудке. Весело! Однако ничего не попишешь, придется есть, коли что случится…
        Игорь взял пакет, на котором ничего не было написано, - просто чистая оберточная бумага да коричневая клякса сургуча - и сунул его за пазуху.
        - Дойду.
        И в это время за окном раздался пронзительный свист. Пеликан замер, повернув голову к окну. А дядя Матвей спокойно, даже, показалось, лениво произнес:
        - Тикаем. За мной, хлопцы.

15
        Из соседней комнаты низкая, в половину человеческого роста, дверь вела на черную лестницу. Дядя Матвей чуть задержался, пропуская Пеликана и Игоря, и уже было слышно, как кто-то ломился в парадную дверь, грохотал железом по железу.
        - Колька уйдет? - спросил, как ругнулся, Пеликан.
        - Колька шустрый… А Сома они не углядят…
        Промчались по темному коридорчику, выскочили в большой подвал, заваленный углем.
        - На улицу! - крикнул Пеликан, вытаскивая из кармана «наган».
        И только увидев его в огромной лапище Пеликана, в доли секунды заметив игрушечную малость оружия, даже потертость какую-то, будто им гвозди забивали, Игорь внезапно осознал, что все происходит в действительности, что опасность реальна, что сейчас Пеликан станет стрелять, и дядя Матвей тоже сжимает пистолет - системы Игорь не знал, - понял все это, ожидая привычного за последние дни чувства страха, мерзкого холодка в животе и… не почувствовал ничего. Ничего, кроме ясной и четкой мысли: Лида! И сказал растерянно:
        - Лида!
        - А-а, черт! - Пеликан остановился, как налетел на какую-то преграду, выругался матерно. Дядя Матвей положил ему руку на плечо:
        - Не пори горячку… - Прижав правую руку с пистолетом к груди, неловко как-то он подкрался к двери, чуть приоткрыл ее, приблизил лицо к щели. - Пусто!
        Рванул дверь, выскочил наружу, притиснулся спиной к стене. Махнул рукой: давай, мол…
        Пеликан вышел следом, встал, не скрываясь.
        - Дядя Матвей, Игорь, шпарьте задами.
        Двор, куда они вышли, узкий тоннель, задавленный с одной стороны глухой кирпичной стеной какого-то здания, а с другой - деревянным, тоже глухим, доска к доске, забором, тянулся метров на тридцать, упираясь опять-таки в стену дома, в деревянную декорацию. Игорь намеренно подумал: «Декорация». В окнах, выходящих с двух этажей в двор-туннель, никого не было, никто не заинтересовался ни шумом, ни топотом, ни даже звероватого вида мужиком с наганом. Лишь в распахнутом окошке на втором этаже полоскалась под ветром ситцевая, в синий горох, занавеска да цвел фиолетовым цветом незнакомый Игорю куст в горшке.
        Если бежать, так именно через этот дом, в дверь, открытую настежь, в черную пустоту за ней.
        - А ты? - Дядя Матвей смотрел на Пеликана и - этого Игорь понять не мог, в голове не укладывалось! - улыбался!
        - Девка-дура, ехали бояре!..
        Дядя Матвей торопливо сказал Игорю:
        - Беги, пацан, бегом беги. Помни: пакет у тебя. Ничего сейчас нет важнее… - И повторил как заклинание: - Беги, беги…
        Игорь, поминутно оглядываясь, побежал к дверям деревянного домишки, но на пороге остановился. Что-то держало его, не позволяло так просто взять и помчаться куда глаза глядят, подальше от опасности, от перестрелки, от погони, от всех традиционных атрибутов приключенческого фильма, в который его опрометчиво завела чужая лихая память. Ничего ему, к примеру, не стоило отключиться от нее, оказаться в привычном мирном времени, в своем времени, оставить здесь все как есть - без финала, не решая, каким ему быть.
        Своя рука - владыка… Ничего не стоило? В том-то и дело, что цены за такой поступок Игорь не поднял бы, как говорится, не вытянул. И бежать - даже спасая пакет! - он тоже не мог.
        Дядя Матвей вслед за Пеликаном тоже одолел забор. Игорь пощупал рубаху: на месте пакет. Поглубже запихнул ее в брюки, расправил складки. Чего ждать?..
        Рванул к забору, подтянулся и оказался в переулочке, который, видимо, отходил притоком от Кадашевской улицы. Тихо здесь было, патриархально, трава росла, цветочки у забора - лютики или как их там… Идиллия!
        И в это время - впервые! - раздались выстрелы. Уж на что Игорь штатский человек, а смог понять: из разного оружия стреляют. Один оружейный голосок потоньше, позвончее, а второй - грубее, басовитее.
        С Кадашевской улицы в переулок на полном ходу свернула извозчичья пролетка. Игорь видел высоко задранную морду коня, пену на губах и выпученный безумный глаз его. На передке во весь рост стоял белоголовый парень в желтой рубахе навыпуск, свободно держал вожжи, размахивал над головой то ли кнутом, то ли просто веревкой. А в самой пролетке, согнувшись, сидел дядя Матвей, своим телом прижимая кого-то к сиденью. Кого?.. Они промчались мимо, не обратив внимания на прижавшегося к забору Игоря. Дядя Матвей приподнял голову - только седая макушка показалась над откинутым кожаным верхом пролетки, - положил на него руку с пистолетом и дважды выстрелил назад. С гиканьем, под выстрелы, влетели в переулок трое конных с шашками наголо, проскакали мимо, чуть не задев Игоря, обдав его горячим ветром погони. Вестерн!..
        Но ведь кто-то лежал в пролетке - раненый или убитый? Кто? Лида?..
        В вестерне герои не умирают. Они в итоге женятся, получают наследство и танцуют на свадьбе веселую мазурку или кадриль. А здесь стреляли настоящими пулями, и они убивали или ранили, и кровь текла настоящая, красная, горячая…
        Игорь, невесть зачем пригибаясь, добежал до Кадашевки и выглянул из-за угла на улицу. То, что он увидел, было неправдоподобным, невероятным, этого просто не могло быть… Он хотел шагнуть, но ноги не слушались. Они стали ватными и неподвижными, вернее, их просто не было. Пришлось ухватиться за холодную шершавую стену дома, чтоб не упасть…
        Прямо на мостовой, у подъезда, в который недавно вошел Игорь, лежал, раскинув руки, уткнувшись лицом в булыжник, Пеликан, лежал неподвижно, и черная лужица крови застыла у его головы. А рядом все в том же нелепом брезентовом балахоне, сжимая в кулачке обшарпанный наган Пеликана, стоял старик Леднев. Он стоял, будто вросший в мостовую, над телом Пеликана и смотрел на трех офицериков, на трех новеньких, с иголочки, офицериков, на смеющихся мальчиков из интеллигентных семей, которые, в свою очередь, смотрели на профессора, на этакое брезентовое патлатое чудище и весело смеялись, И вовсю светило солнце, и небо было чистым и высоким, и сверкали на узких офицерских плечиках странные витые серебряные погоны.
        Они все еще смеялись, им было весело - остроумным парням, таким же, по сути, как и те, в дальнем-предальнем будущем, в темном дворе у магазинных ящиков. Они не перестали смеяться даже тогда, когда Леднев медленно вытянул руку, удлиненную тонким наганным стволом, когда, прищурившись, нажал спусковой крючок. И громыхнуло в руке, вспыхнуло короткое пламя, и оборвал смех один из серебряных орлов, нелепо, будто сдаваясь, вскинул к небу руки и опрокинулся на спину.
        И второй раз громыхнул «наган», почти сразу же, без перерыва, и вторая пуля достала второго парня.
        Старик Леднев не обманывал. Он отлично стрелял, необидчивый дуэлянт, меткий истребитель адъютантских аксельбантов. У него была твердая рука, как принято писать, и точный глаз. Но молодость оказалась чуть быстрее. И третий офицерик, уже не улыбаясь, но оскалив в беззвучном крике рот, выхватив из кобуры вороненый «браунинг», опередил третий выстрел профессора. Он стрелял еще и еще раз, расстрелял всю обойму. Даже мертвый старик Леднев казался страшным ему.
        Игорь, бессильный что-либо сделать, судорожно вздохнул и почувствовал, что не может дышать, как тогда, на Кутузовке, после удара в солнечное сплетение. Он присел на корточки - тоже как тогда, - пытался вдохнуть, втиснуть в себя горячий и твердый воздух и не мог, не мог, и слезы текли по щекам, оставляя на них грязные сероватые дорожки. И тогда он бежал из прошлого.

16
        Он бежал из прошлого, потому что оно окончилось для него вместе с гибелью Пеликана и профессора. Особенно - профессора, к которому привык, притерся. Полюбил. Больше ничто не связывало его со временем, которое он сам для себя выбрал, сам придумал, сам выстроил - по событию, как по кирпичику.
        Прошлое, в которое путешествовал Игорь, было до мельчайших подробностей похоже на реальное, случившееся, возможно, в действительности в начале осени восемнадцатого года. Но, рожденное чужой памятью, оно было откорректировано воображением. А воображения Игорю хватало. Знаний, правда, маловато, книжные все больше, да уж какие есть…
        Но странная вещь! Оно, это прошлое, само себя корректировало, выходило из повиновения, жило по своим законам - законам времени, а значит, и было реальным, как ни крути. Парадокс! Нереальное реально, а реальное нереально…
        Что было, что придумано - какая, к черту, разница, если на брусчатой мостовой прилизанной барской улочки остались лежать два близких Игорю человека, которых его воображение хотело видеть живыми! Чья это, скажите, прихоть, что они погибли? И прихоть ли? А может, это и есть жизнь, которую не подправить никаким воображением?..
        Короче, кончилось для Игоря прошлое, и точка…
        Воскресенье на дворе. Воскресенье - день веселья, как в песне поется. А другой поэт, напротив, заявил: для веселья планета наша мало оборудована. Кому верить?..
        И хотя сейчас Игорю больше всего хотелось лечь в постель, накрыться с головой одеялом, не видеть никого, не слышать, не спать - просто лежать в душной пододеяльной темноте, как в детстве, и ни о чем не думать, он все-таки снял телефонную - тяжелую, как гиря, - трубку и набрал Настин номер.
        Она откликнулась сразу, с первого звонка, будто ждала у своего алого аппарата, руку над трубкой держала.
        - А не пойти ли нам погулять? - спросил Игорь тем фальшиво-бодрым тоном, каким говорят с больными, убеждая их в том, что здоровы они, здоровее быть не может.
        Кого он в том убеждал? Себя, что ли?.. И Настя, умная маленькая женщинка, заметила это, несмотря на километры проводов, их разделяющих.
        - Что-нибудь случилось, Игорь?
        Как ответить?..
        - Не знаю, Настя, наверно, случилось. - И вдруг ясно понял, что не может больше держать в себе свою боль, что должен поделиться ею с кем-то, кто воспримет ее, эту боль, - ну, пусть не как собственную, но как близкую, почти ощутимую. И этим «кем-то» станет Настя, только она - еще совсем незнакомая, дальняя, никакая, но странно притягивающая. А, собственно, почему «странно»? Ничего тут странного нет. Игорь, во всяком случае, не видел…
        - Приезжай, - сказала она.
        Что он мог рассказать ей? Как уходил в другую жизнь и пытался жить ею? Как шел мимо этой жизни - любопытный пришелец, только летающей тарелочки не хватало? Как нагло влез в чужое прошлое, в чужую память, попытавшись оборотить ее своей? Странник…
        Во всяком случае, ничего не скрыл. Все рассказал, не упуская подробностей.
        Поверила ли Настя ему? Игорь ставил себя на ее место и усмехался: он бы ни за что не поверил, счел бы рассказчика психом ненормальным, вызвал бы дюжих санитаров из психбольницы - пусть-ка они послушают… А Настя поверила?..
        Да наплевать ему было на то с высокой колокольни! Поверила - не поверила… Ему душу вывернуть требовалось, повесить для просушки - не для всеобщего обозрения, но лишь для нее одной, для Насти. Главное, он ей верил…
        Но вот забавно: она кресло в испуге не отодвигала, на дверь не косилась, к телефону не рвалась - звонить в психбольницу. Слушала внимательно, даже, казалось Игорю, сочувственно, а когда про гибель Леднева говорил - почудилось или нет? - но, похоже, глаза ее на мокром месте были.
        Закончил. Помолчали. Игорь в окно глядел, погода портилась, небо облаками затянуто, вот-вот дождь пойдет.
        Настя спросила тихонько, как через силу:
        - Чужая память… А чья, чья?..
        - Я тебе говорил: деда. Это он в восемнадцатом году шел из Ростова в Москву, я не врал прошлый раз.
        - И профессор у него был?
        - И профессор и Пеликан.
        - И тоже погибли?
        - Не знаю. Его записи обрываются как раз на том месте, где они в город пришли, в дом к Софье.
        - Он не дописал?
        - Отец говорил: дописал. Но то ли потерялось остальное, то ли дед сам уничтожил, но нет конца, и все тут.
        - А отец ничего не рассказывал?
        - Отцу что… Он технарь, кроме своих гаек-винтиков, ничего не признает.
        - Как же тогда вышло, что они погибли? Ведь не было этого, не было! Чужая память молчит…
        - А моя? - тихо спросил Игорь. И это, пожалуй, было ответом. На спрошенное и неспрошенное. На все.
        - Ты сейчас так говоришь… - Настя подошла к нему совсем близко, ее дыхание касалось его лица. - Ты сам не веришь в то, что говоришь. Странник… - Она словно подслушала мысль Игоря. - Ты не сможешь не вернуться туда… - И приподнявшись на цыпочки, легко-легко поцеловала в губы.
        А волосы ее почему-то пахли дымом.
        Как мало надо человеку! Ничего, по сути, не было сказано Настей, ни-че-го… А ощущение - будто тебя поняли и приняли. Говоря казенным языком, встали на твою позицию.
        Какова она, твоя позиция? Стороннего наблюдателя?..
        Поздно засиделся, дотемна, опять родители волноваться станут, позвонить им из автомата…
        А навстречу - из темноты:
        - Вот и дождались тебя, Игорек. Теперь ты без помощников обойдешься?
        То ли далекий - метрах в двадцати - тусклый фонарь качнулся под ветром, то ли окно на третьем этаже загорелось, но почудилось Игорю, словно на куртках вежливых улыбчивых мальчиков что-то серебряное сверкнуло.
        - Обойдусь, - сказал он и, нагнувшись, поднял с асфальта тяжелый обломок кирпича.

17
        У него впереди была долгая, долгая дорога. Пыльными трактами, лесными тропинками, горькими холодными деревнями - путем своей памяти.
        Чужой не было. Дед, легендарный в семье человек, знакомый Игорю только по фотографиям, - где он бравый и молодой, с боевым орденом на груди, дед-летописец, так и не дописал своей истории. Не захотел. Или, как сказано, уничтожил написанное. Почему? Память ему мешала?..
        Выпало Игорю дописать, досказать, дойти. Довообразить то, чего не было.
        Не было? Было?
        Трется за пазухой, царапает сургучом кожу на животе перевязанный суровой ниткой пакет.
        Сидит Пеликан в подполе, пряники жует…
        Долгая, долгая дорога впереди.
        Стена
        Дом был огромный, кирпичный, многоэтажный, многоподъездный, дом-бастион, дом-крепость, с грязно-серыми стенами, с не слишком большими окнами и уж совсем крохотными балконами, на которых не то чтоб чаю попить летним вечерком - повернуться-то затруднительно. Его возвели в конце сороковых на месте старого кладбища, прямо на костях возвели, на бесхозных останках неизвестных гражданок и граждан, давным-давно забытых беспечной родней. Впрочем, о кладбище ведали ныне лишь старожилы дома, а их оставалось все меньше и меньше, разлетались они по новым районам столицы, разъезжались, съезжались, а то и сами тихонько отходили в иной мир, где всем все равно: стоит над тобой деревянный крест, глыба гранитная с золотой надписью либо означенный автором дом.
        К слову, автор провел в том доме вполне безоблачное детство и теперь легко припоминает: никого из жильцов ни разу не беспокоили всякие там мертвые души, всякие там тени, загробные потусторонние голоса. Пустое все это, вздорная мистика, вечерние сказки для детей младшего дошкольного возраста. Да и то сказано: жить живым…
        Крепостным фасадом своим дом выходил на вольготный проспект, на барский проспект, по которому носились как оглашенные вместительные легковушки, в чьих блестящих черных капотах дрожало муштрованное московское солнце. Ноблес оближ, говорят вольноопытные французы, положение, значит, обязывает… Зато во дворе дома солнце ничуть не робело, гуляло вовсю, больно жгло спины мальчишек, дотемна игравших в футбол, в пристеночек, в зоску, в «третий лишний», в «чижика», в лапту и еще в десяток хороших игр, исчезнувших, красиво выражаясь, в бездне времен. Мальчишки загорали во дворе посреди Москвы ничуть не хуже, чем в деревне, на даче или даже на «знойном юге», мальчишки до куриной кожи купались в холодной Москве-реке, а летними ночами набережную использовали для своих невинных забав молодые влюбленные, забредавшие сюда с далекой Пресни и близкой Дорогомиловки. Короче, чопорный и мрачно-парадный с фасада, с тыла дом был бедовым расхристанным шалопаем, да и жили в нем не большие начальники, а люди - разночинные, кто побогаче жил, кто победнее, кого-то, как пословица гласит, щи жидкие огорчали, а кого-то - жемчуг
мелкий, разные были заботы, разные хлопоты, а если и было что общее, так только двор.
        Здесь автору хочется перефразировать известное спортивное выражение и громко воскликнуть: о, двор, ты - мир! Автор рискует остаться непонятым, поскольку нынешнее, вчерашнее и даже позавчерашнее поколения мальчишек и девчонок выросли в аккуратно спланированных, доступных всем ветрам, архитектурно-элегантных кварталах, где само понятие «двор» больно режет слух, а миром стал закрытый каток для фигурных экзерсисов, или теплый бассейн, или светский теннисный корт, или, на худой конец, тесная хоккейная коробка, зажатая между английской и математической спецшколами. Может, так оно и лучше, полезнее, продуктивней. А все-таки жаль, жаль…
        А собственно, чего жаль? Прав поэт-современник, категорически заявивший: «Рубите вишневый сад, рубите! Он исторически обречен!»
        Позже, в пятидесятых, в исторически обреченном дворе построили типовое здание школы, разбили газоны, посадили цветы и деревья, понаставили песочниц и досок-качелей, а репейную набережную Москвы-реки залили асфальтом и устроили там красивую прогулочную почти безмашинную зону. Цивилизация!
        В описываемое время - май, будний день, десять утра - во двор вошел молодой человек лет эдак двадцати, блондинистый, коротко стриженный, невесть где по весне загорелый, естественно - в джинсах, естественно - в кроссовках, естественно - в свободной курточке, в этаком белом куртеце со множеством кармашков, заклепочек и застежек-молний. Тысячи таких парнишек бродят по московским дневным улицам и по московским вечерним улицам, и мы не замечаем их, не обращаем на них своего занятого внимания: привыкли.
        Молодой человек вошел во двор с проспекта через длинную и холодную арку-тоннель, вошел тихо в тихий двор с шумного проспекта и остановился, оглядываясь, не исключено - пораженный как раз непривычной для столицы тишиной. Но кому было шуметь в эти рабочие часы? Некому, некому. Вон молодая мама коляску с младенчиком катит, спешит на набережную - речного озона перехватить. Вон бабулька в булочную порулила, в молочную, в бакалейную, полиэтиленовый пакет у нее в руке, а на пакете слова иностранные, бабульке непонятные. Вон из школьных ворот вышел пай-мальчик с нотной папкой под мышкой, Брамса торопится мучить или самого Людвига ван Бетховена, отпустили пай-мальчика с ненужной ему физкультуры. Сейчас, сейчас они разойдутся, покинут двор, и он снова станет пустым и словно бы ненастоящим, нежилым - до поры…
        - Эт-то хорошо, - загадочно сказал молодой человек и сам себе улыбнулся.
        Вот тут-то мы его и оставим - на время.
        В таком могучем доме и жильцов, сами понимаете, - легион, никто никого толком не знает. В лучшем случае: «Здрасте-здрасте!» - и разошлись по норкам. Это раньше, когда дом только-только построили, тогдашние новоселы старались поближе друг с другом познакомиться: добрый дух коммунальных квартир настойчиво пробовал прижиться и в отдельных. Но всякий дух - субстанция непрочная, эфемерная, и этот, коммунальный, - не исключение, выветрился он, испарился, уплыл легким туманом по индустриальной Москве-реке. Не исключено - в Оку, не исключено - в Волгу, где в прибрежных маленьких городах, как пишут в газетах, все еще остро стоят квартирные проблемы. А в нашем доме сегодня лишь отдельные общительные граждане прилично знакомы были, ну и конечно, пресловутые старожилы, могикане, вымирающее племя.
        Старик из седьмого подъезда жил в доме с сорок девятого года, въехал сюда крепким и сильным, совсем молодым мужичком - с женой, понятно, и с сыном-школьником, до того - войну молоденьким протрубил, потом - шоферил, шоферил, до начальника автоколонны дослужился, с этой важной должности и на пенсию отправился. Сын вырос, стал строителем, инженером, в данный конкретный момент обретался в жаркой Африке, в дружественной стране, вовсю помогал слаборазвитым товарищам чего-то там возводить - железобетонное. Жена старика умерла лет пять назад, хоронили на Донском, в старом крематории, старушки соседки на похороны не пошли: страшно было, сегодня - она, а завтра кто из них?..
        Короче, жил старик один, жил в однокомнатной - в какую сорок лет назад въехали - квартире, сам в магазины ходил, сам себе готовил, сам стирал, сам пылесосом орудовал. Стар был.
        Судя по краткому описанию, старика следует немедленно пожалеть, уронить скупую слезу на типографский текст. Однако автор панически боится мелодрамы, слез не терпит и просит воспринимать печальные факты стариковской жизни философски и не без здорового юмора. В самом деле никто ни от чего не застрахован, и, как не без иронии утверждает народная мудрость, все там будем…
        Он лежал в темном алькове на узкой железной кровати с продавленной панцирной сеткой, укрытый до подбородка толстым ватным одеялом китайского производства. Старику было знобко этим майским утром, старику хотелось горячего крепкого чаю, но подниматься с кровати, шаркать протертыми тапками в кухню, греть чайник - сама мысль о том казалась старику вздорной и пугающей, прямо-таки инопланетной.
        У кровати на тумбочке, заваленной дорогостоящими импортными лекарствами, стоял телефонный аппарат, пошедший вулканическими трещинами: бывало, ронял его старик по ночам, отыскивая в куче лекарств какой-нибудь сустак или адельфан. Можно было, конечно, снять трубку, накрутить номер… Чей?.. Э-э, скажем, замечательной частной фирмы, откуда за доступную плату пришлют деловую дамочку, студентку-заочницу - вскипятить, купить, сварить, постирать, одна нога здесь, другая - там: «Что еще нужно, дедушка?» Но старик не терпел ничьей милости, даже оплаченной по прейскуранту, старик знал, что вылежит еще десять минут, ну, еще полчасика, ну, еще час, а потом встанет, прошаркает, вскипятит, даже побриться сил хватит, медленно побриться вечным золингеновским лезвием, медленно одеться и выйти во двор, благо - лифт работает. Но все это - потом, позже, обождать, обождать…
        Старик прикрыл глаза и, похоже, уснул, потому что сразу провалился в какую-то черную бездонную пустоту и во сне испугался этой пустоты, космической ее бездонности испугался - даже сердце прижало. С усилием, с натугой вырвался на свет божий и - уж не маразм ли настиг? - увидел перед собой, перед кроватью, странно нерезкого человека, вроде бы в белом, вроде бы молодого, вроде бы улыбающегося.
        - Кто здесь? - хрипло, чужим голосом спросил старик.
        Пустота еще рядом была - не оступиться бы, не усвистеть черт-те куда - с концами.
        - Вор, - сказал нерезкий, - домушник натуральный… Что ж ты, дед, квартиру не запираешь? Или коммунизм откуда-то из прошлого набежал, а я проворонил?
        Пустота отпустила, спряталась в кокон, затаилась, подлая. Комната вновь обрела привычные очертания, а нерезкий оказался молодым парнем в белой куртке. Он и впрямь улыбался, щерился в сто зубов - своих небось, не пластмассовых! - двигал «молнию» на куртке: вниз - вверх, вниз - вверх. Звук этот - зудящий, шмелиный - почему-то обозлил старика.
        - Пошел вон, - грозно прикрикнул старик.
        Так ему показалось, что грозно. И что прикрикнул.
        - Сейчас, - хамски заявил парень, - только шнурки поглажу… - Никуда он вроде и не собирался уходить. - Болен, что ли, аксакал?
        - Тебе-то что? - старик с усилием сел, натянул на худые плечи китайское одеяло.
        Он уже не хотел, чтобы парень исчезал, он уже пожалел о нечаянном «Пошел вон», он уже изготовился к мимолетному разговору с нежданным пришельцем: пусть вор, пусть домушник, а все ж живой человек. Со-бе-сед-ник! Да и что он тут хапнет, вор-то? Разве пенсию? Нужна она ему, на раз выпить хватит…
        - Грубый ты, дед, - с сожалением сказал парень, сбросил куртку на стул и остался в синей майке-безрукавке. - Я к тебе по-человечески, а ты с ходу в морду. Нехорошо.
        - Нехорошо, - легко согласился старик. Славный разговорчик завязывался, обстоятельный и поучительный, вкусный такой. - Но я же тебя не звал?
        - Как сказать, как поглядеть… - таинственно заметил парень. - Слушающий да услышит… - замолчал, принялся планомерно оглядывать квартиру, изучать обстановку.
        Обстановка была - горе налетчикам. Два книжных шкафа с зачитанными, затертыми до потери названий томами - это старик когда-то собирал, читал, перечитывал, мусолил. Облезлый сервант с кое-какой пристойной посудой - от жены-покойницы остался. Телевизор раритетный «Рекорд», черно-белый, исправный. Шкаф с мутноватым зеркалом, а в нем, в шкафу - старик знал, - всерьез поживиться вряд ли чем можно. Ну, стол, конечно, стулья венские, диван-кровать, на стене - фотки в рамках: сам старик, молодой еще, жена - тоже молодая, круглолицая, веселая, сын-школьник, сын-студент, сын-инженер - в пробковом шлеме, в шортах, сзади - пальма… Ага, вот: магнитофон с приемником японской марки «Шарп», вещь не дешевая, сыном и привезенная - сердечный сувенир из Африки.
        - Своруешь? - спросил старик.
        Глаза его - когда-то голубые, а теперь выцветшие, блеклые, стеклянные - застыли выжидающе. Ничего в них не было: ни тоски, ни жадности, ни злости. Так, одно детское любопытство.
        - Ты, дед, и впрямь со сна спятил, - парень вдруг взмахнул рукой перед лицом старика, тот от неожиданности моргнул, и из уголка глаза легко выкатилась жидкая слеза. - Не плачь, не вор я, не трону твое добро. Мы здесь по другой части… - и без перехода спросил: - Есть хочешь?
        - Хочу, - сказал старик.
        - Тогда вставай, нашел время валяться, одиннадцатый час на дворе. Или не можешь? Обветшал?
        - Почему не могу? - обиделся старик. - Могу. Он спустил ноги с кровати, нашаркал тапочки, поднялся, держась за стену.
        - Орел, - сказал парень. - Смотри не улети… Сам оденешься или помочь?
        - Что я тебе, инвалид? - ворчал старик и целенаправленно двигался к стулу, где с вечера оставил одежду.
        - Ты мне не инвалид, - согласился парень. - Ты мне для одного дела нужен. Я к тебе первому пришел, с тебя начал, тобой и закончу. Понял?
        Старик был занят снайперской работой: целился ногой в брючину, боялся промазать. Поэтому парня он слушал вполуха и ничего не понял. Так и сообщил:
        - Не понял я ничего.
        - И не надо, - почему-то обрадовался парень. - Не для того говорено…
        Старик наконец справился с брюками, одолел рубаху, теперь вольно ему было отвлечься от сложного процесса утреннего одевания, затаенная доселе мысль вырвалась на свободу:
        - Слушай, парень, раз ты не вор, то кто? Может, слесарь?
        - Если не вор, то слесарь. Логично, - одобрил мысль парень, но от прямого ответа уклонился: - А ты что, заявку в домоуправление давал? Унитаз барахлит? Краны подтекают? Это мы враз…
        И немедля умчался в ванную, любезно совмещенную с сортиром, и уже гремел там чем-то, пускал воду, чмокал в раковине резиновой прочищалкой, которая, по всей вероятности, имеет определенное название, но автор его не знает. В чем кается.
        Старик, малость ошарашенный космическими скоростями гостя, постоял в раздумьях, стронулся с места, добрался до ванны, а парень-то все закончил, краны завернул, «чмокалку» под ванну закинул.
        - Шабаш контора, - сказал.
        - Погоди, шальной, - старик не поспевал за действиями парня, а уж за мышлением его - тем более, и от того начинал чуток злиться: торопыга, мол, стрекозел сопливый, не дослушает толком, мчит сломя голову, а куда мчит, зачем? - Я тебе о кранах слово сказал? Не сказал. В порядке у меня краны, зря крутил. У меня вон приемник барахлить начал, шумы какие-то на коротковолновом диапазоне, отстроиться никак не могу. Сумеешь, слесарь?
        - На коротковолновом? Это нам семечки! - победно хохотнул парень и тут же слинял из ванной, будто и не было его. В одной фантастической книжке - старик помнил - подобный эффект назывался нуль-транспортировкой. Да и как иначе обозвать сей факт, если старик только на дверь глянул, а из комнаты уже доносился ернический говорок парня: - А ты, отец, жох, жох, короткие волны ему подавай… Небось, как прежде говорилось, вражеские голоса ловишь, а, старый? А ты «Маячок», «Маячок», он на длинных фурычит, и представь - без никакой отстройки…
        - Дурак ты! - легонько ругнулся старик. - Балаболка дешевая… - опять тронулся догонять парня, даже о чае забыл - так ему гость голову заморочил. Шел по стеночке - по утрам ноги плохо слушались, слабость в них какая-то жила, будто не кровь текла по жилам, а воздух. - Вражеские голоса я слушаю, как же… Буду я их слушать, щас, разбежался… Делать мне больше нечего… Я музыку слушаю. Хорошую. Такая случается. И программу «Время» по первому каналу смотрю…
        - Извини, отец, глупо пошутил, - парень стоял у тумбочки, а на ней, на связанной женой-покойницей кружевной салфетке, чистым стереоголосом орал подарок из Африки, бодрым стереоголосом певца-лауреата сообщал о его любви к созидательному труду. - А хочешь - так, - парень чуть тронул ручку настройки, и лауреата сменил целый зарубежный ансамбль, и тоже - безо всяких шумов, без хрипа с сипом. - Или так, - и радостная дикторша обнадежила: «Сегодня в столице будет теплая погода без осадков, температура днем восемнадцать - двадцать градусов».
        - Неужто починил? - изумился старик.
        - Фирма веников не вяжет, - сказал парень и выключил приемник. - Еще претензии имеются?
        - Вроде нет…
        - А раз нет, сядем. Разговор будет, - парень уселся на венский стул верхом, как на коня, из заднего кармана джинсов достал сложенный вчетверо листок бумаги, развернул его. Листок - заметил старик - весь исписан был.
        - Сядь, сядь, нет правды в ногах, нет ее и выше. Слушай сюда… Твоя фамилия Коновалов, так?
        Точно, слесарь, подумал старик, усаживаясь на диван, иначе откуда ему фамилию знать?
        - Ну, - подтвердил.
        - Павел Сергеевич?
        - И тут попал.
        - Я тебе, Пал Сергеич, буду фамилии называть, а ты отвечай: слышал о таких или не слышал. Первая: супруги Стеценко.
        - Это какие же Стеценко? - призадумался старик. - Из второго подъезда, что ли? «Жигуль» у них синий, да… Этих знаю. Сам-то он где-то по торговой части, товаровед, кажется, из начальников, а жена - учительница, химию в нашей школе преподает. Моя Соня-покойница поговорить с ней любила.
        - Про химию?
        - Почему про химию? Про жизнь.
        - Хорошие люди?
        - Обыкновенные. Живут, другим не мешают… Соня как-то деньги дома забыла, а в овощном помидоры давали, так химичка ей денежку одолжила.
        - Вернули?
        - Денежку-то? А как же! В тот же день. Соня и сходила.
        - Значит, говоришь, другим не мешают?
        - Не мешают. А чего? Вон, денежку одолжили…
        - Большое дело, - то ли всерьез, то ли с издевкой сказал парень и что-то пометил на листке шариковым карандашиком. - Подавший вовремя подает вдвое… Ладно, поехали дальше. Пахомов Семен, пятьдесят седьмого года рождения, Пахомова Ирина, шестьдесят первого.
        Старик оживился:
        - Сеньку знаю. Сеньку все знают. Я еще мать его помню, Анну Петровну, святая тетка была. Муж у нее по пьяному делу под машину попал - ну, насмерть. В шестьдесят первом вроде?.. Ага, тогда Сеньке как раз четыре стукнуло… Анна его тянула-тянула, на трех работах работала, уборщицей. А что? Тяжко, конечно… Но все у нее хорошо получалось, как положено. Сенька не хуже других одевался, ел, пил…
        - Пил? - быстро спросил парень.
        - Лимонад. Это потом он за крепкое взялся. За крепкое - крепко… - Старик засмеялся неожиданному каламбуру, но парень вежливо перебил:
        - Короче, Пал Сергеич, время ограничено.
        - У меня не ограничено, - будто бы обиделся старик, а на самом деле ничуть не обиделся: просто так огрызнулся, для проформы, чтоб не давать спуску нахальному слесарю. - И у Сеньки не ограничено. Он, как выпьет, сразу во двор. И ля-ля, и ля-ля - с кем ни попадя. Известно: у пьяного язык без костей. Ирка за ним: «Сеня, пойдем домой, Сеня, пойдем домой». Где там!
        - Бьет?
        - Ирку-то? Этого нет. Любит ее до потери пульса. Сам говорил…
        - И все знают, что пьет?
        - Знают.
        - И ни гу-гу?
        - А чего гу-гу? Нынче он куда меньше засаживает, государство позаботилось, позакрывало шалманы-то.
        - А если б не государство, так и помалкивали бы?
        - Чего ж зря встревать?
        - Позиция… - протянул парень и опять карандашом на бумажке черкнул. - Так. Следующий. Топорин Андрей Андреевич.
        - Хороший человек, - быстро сказал старик. - Солидный. Профессор. Книги по истории пишет. Я, когда покрепче был, за их «Волгой» ухаживал: масло там, клапана, фильтры. Сейчас не могу, силы не те… А он, Андрей Андреевич, хоть и ровесник мой, а живчик, сам машину водит, лекции читает… Я вот тоже историей интересуюсь, так он мне свою книгу подарил, с надписью. - Старик сделал попытку встать, добраться до книжного шкафа и предъявить парню означенный том, но парень интереса не проявил.
        - На фиг мне его книга, - грубо заявил. - Сиди, отец, не прыгай, у меня еще вопросы есть. Внука его знаешь?
        - Павлика? Вежливый, здоровается всегда…
        - И все?
        - А что еще? Ему под двадцать, мне под восемьдесят, здоровается - и ладно.
        - Ладно так ладно, - засмеялся парень, сложил листок, сунул в карман, встал. - Все. Допрос окончен. Вы свободны, свидетель Коновалов.
        - Погоди, постой, - старик неожиданно резко - собеседник славный, похоже, утекал! - вскочил, цапнул парня за локоть. - Ты из милиции, точно!
        - Ну ты, дед, даешь! - парень легко высвободил локоть. - Сначала вор, а теперь милиционер. Вот слесарь - это еще туда-сюда, давай на слесаре остановимся. И тебе понятно, и мне спокойно… А ты времени не теряй, завтракай - и во двор. Дыши кислородом, думай о возвышенном. Хочешь - об истории. Вот тебе, кстати, тема для размышлений: почему при Екатерине Второй люди ходили вверх головой? - засмеялся собственной шутке и к выходу направился. Но вдруг притормозил, посмотрел на в конец растерянного старика. Сказал серьезно: - Да, про мелочишку забыл. Ноги у тебя болеть не станут. И сердчишко малость притихнет. Так что пользуйся, живи, не жалей себя. Себя жалеть - пустое дело. Вот других… - не закончил, открыл рывком дверь.
        Старик совсем растерялся - и от царских обещаний парня, и, главное, от того, что он уходил, спешил, уж и на лестничную площадку одной ногой вторгся. Любой вопрос: чем бы ни задержать - лишь бы задержать! Успел вслед - жалобно так:
        - Может, ты доктор?
        - А что? - Парню, похоже, домысел по душе пришелся. - Может, и доктор. Чиним-лечим, хвастать нечем… - И вдруг сжалился над стариком: - Не горюй, отец, еще увидимся. Я же сказал: с тебя начал, тобой и закончу.
        - Чего начал-то?
        - Чего начал, того тебе знать не надо, - наставительно сказал парень. - А почему с тебя - объясню. Хороший ты человек, Пал Сергеич.
        - Ну уж, - почему-то сконфузился старик, хотя и приятна была ему похвала парня. - Хотя оно, конечно: жизнь прожил, зла никому не делал…
        Старик вспомнил Соню-покойницу. Это ее слова, в больнице она умирала, понимала, что умирает, тогда и сказала старику: «Жизнь прожила, зла никому не делала».
        - Зла не делать - это пустое. Это из серии: «Моя хата с краю», - сказал парень. - Я тебя, Пал Сергеич, хорошим потому назвал, что ты и о добре не забывал.
        - Это когда же? - искренне удивился старик. - О каком добре? Ты чего несешь?
        - Что несу - все мое, - хохотнул парень. - Не морочь себе голову, отец, живи, говорю, - и хлопнул дверью.
        Был - и нет его. Ну, точно нуль-транспортировка! Старик по инерции шагнул за ним - звать-то, звать его как, не спросил, дурак старый! - уперся руками в закрытую дверь и вдруг ощутил, что стоит прочно, уверенно стоит, не как давеча, когда ноги, как мягкие воздушные шарики, по полу волочились. А сейчас - как новые, не соврал парень. Притопнул даже: не болят - и все.
        Время к одиннадцати подкатило, у школьников образовалась переменка - короткая, на десять минут всего. Но и десять минут - срок, если его с толком провести. В школьном дворе, отделенном от общего зеленым реечным забором, октябрятская малышня гоняла в салки, потные от обилия знаний тинейджеры играли в древнего интеллектуального «жучка», похожие на стюардесс старшеклассницы в синих приталенных пиджачках чинно гуляли, решали, должно быть, проблемы любви и дружбы - любовь приятней дружбы, какие уж тут сомнения! - а их великовозрастные однокашники, не страшась педсоветов, привычно дымили «Мальборо» и «Кентом». Можно сказать, изображали взрослых. Но сказать так - значит соврать, ибо они уже были взрослыми, ладно - не по уму, зато - по виду.
        Конечно же, автору никак не нравится, что подрастающее поколение, надежда нации, с юных лет травит себя вредным для здоровья никотином. Но как, посоветуйте, с этим бороться? Отнимать сигареты? Новые купят, карманные деньги у всех водятся. Пороть? Попробуй справься с такими, уложи их поперек лавки! Читать лекции о вреде курения? Они такими лекциями по горло сыты, ни одну на веру не принимают, а понадобится - сами произнесут и сигареткой переложат. Демагогия - грустный знак времени… Помнится автору, отец поймал его, тринадцатилетнего, за тайным курением, скандалить не стал, а взял сыночка «на слабо», заставил его выкурить целую пачку, двадцать сигарет «Новость» подряд. Результаты были ох как печальны, не стоит о них… Но это - мера негуманная, несовременная, никак не совместима с нынешним понятием о правильном воспитании!..
        Парень вышел из подъезда, немедленно заметил курильщиков, оккупировавших лавочку возле песочницы, и подошел к ним.
        - Здорово, отцы, - сказал парень, как красноармеец Сухов из любимого нашими космонавтами фильма «Белое солнце пустыни». Поскольку «отцы», как и в фильме, не ответили, а лишь окинули парня ленивыми, не без высокомерия взглядами, он продолжил:
        - Капля никотина убивает лошадь.
        - А две капли - инвалидную коляску, - скучно сообщил один, самый, видать, остроумный. - Шли бы вы, товарищ, своей дорогой…
        - Дорога у нас одна, - не согласился парень. - К светлому будущему. Там и встретимся, если доживете… Но я не о том. Знаете ли вы некоего Топорина Павла?
        - Зачем он вам? - спросил остроумный, аккуратно гася сигарету о рифленую подошву кроссовки «Адидас».
        - Инюрколлегия разыскивает, - доверительно сказал парень. - Такое дело: умерла его двоюродная бабушка, миллионерша и сирота. Умерла в одночасье на Бермудских островах и завещала внучатому племяннику хлопоты бубновые, пиковый интерес.
        Курильщики изволили засмеяться, шутка понравилась.
        - Ну, я Топорин, - сказал остроумец в кроссовках. - К дальней дороге готов.
        - Не спеши, наследник, - охладил его парень. - У тебя впереди физика и сдвоенная литература. Классное сочинение на тему: «Чужого горя не бывает» - моральная тематика. Генеральная репетиция перед выпускными экзаменами.
        И в это время над двором прокатился раскатистый электрический звон. Перемена закончилась.
        - Откуда вы тему знаете? - спросил, вставая, Топорин Павел.
        И приятели его с детским все-таки удивлением смотрели на залетного представителя Инюрколлегии.
        - По пути сюда в роно забежал, - усмехнулся парень. - Иди, Павлик, учи уроки, слушайся педагогов, а в три часа жду тебя на этом месте. Чтоб как штык.
        - В три у меня теннис, - растерянно сказал Павел.
        Ошарашил его загадочный собеседник, смял сопротивление наглым кавалерийским наскоком, а главное - заинтриговал, зацепил тайной.
        - Теннис отменяется, - парень был категоричен. - Тем более что корты сегодня заняты: мастера «Спартака» проводят внеплановую тренировку. Все, - повернулся и пошел прочь, не дожидаясь новых возражений.
        А их и не могло быть: звонок прозвенел вторично, а школа - не театр, третьего не давали.
        А старик Коновалов тем временем съел калорийную булочку, густо намазанную сливочным маслом, запил ее крепким чаем, подобрал со стола в горстку крошки арахиса, кинул в рот, прожевал пластмассовыми надежными кусалками. Потом пошел в комнату на новых ногах, вынул из ящика серванта тетрадь в клеточку, карандаш, надел пиджак - и к выходу. Зачем ему понадобились письменные принадлежности, он не ведал. Просто подумал: а не взять ли? И взял, ноша карман не тянет.
        Автор понимает, что выражение «пошел на ногах» звучит совсем не по-русски, но трудновато иначе определить механику передвижения Коновалова в пространстве: ноги и впрямь казались ему чужими, приставленными к дряхлому телу для должной устойчивости и скоростных маневров.
        А у Сеньки Пахомова был бюллетень. Простудился Сенька у себя на стройке, смертельно просквозило его на девятом этаже строящегося в Чертанове жилого дома, продуло злым ветром толкового каменщика Сеньку Пахомова, когда его бригада бесцельно ждала не подвезенный с утра цементный раствор. Температура вчера была чуть не до сорока градусов, мерзкий кашель рвал легкие, и не помогла пока ни лошадиная доза бисептола, прописанного районной врачихой, ни банки, жестоко поставленные на ночь женой Иркой.
        Ирка ушла на работу рано, мужа не будила, оставила ему на тумбочке у кровати таблетки, литровую кружку с кислым клюквенным морсом и журнал «Огонек» - для поднятия угасшего настроения. Да, еще записку оставила, в которой обещала отпроситься у начальницы с обеда.
        Отпустит ее начальница, ждите больше, тоскливо думал Сенька, безмерно себя жалея. Решит небось вредная начальница почтового отделения, в котором трудилась Ирка, что снова запил, загулял, забалдел парнишка-парень, шалава молодой, что не домой надо Ирке спешить, не к одру смертному, а в вытрезвитель - умолять милицейских, чтоб не катили они телегу в Сенькино стройуправление.
        Одно утешало Сеньку: в бригаде знали о его болезни, он с утра себя хреново почувствовал, сам бригадир ходил с ним в медпункт и лично видел раскаленный Сенькиным недугом градусник. «Лечись, Семен, - сказал ему на прощание бригадир, - нажимай на лекарства, а то, сам знаешь, конец квартала на носу».
        Приближающийся конец квартала волновал Сеньку не меньше, чем бригада. Бригада тянула на переходящий вымпел, попахивало хорошей квартальной премией, и то, что один боец выпал из боевого строя, грозило моральными и материальными неприятностями. Вопреки мнению старика Коновалова, Сенька Пахомов любил не только пить фруктовое крепленое, но и растить кирпичную кладку, что, к слову, делал мастерски - споро и чисто. У него, если хотите знать, даже медаль была, блестящая медалька «За трудовую доблесть», полученная три года назад, когда - тут следует быть справедливым! - Сенька пил поменее.
        Ирку, конечно, жалко, но терпела она пока, мучилась и терпела. Сенька иногда думал: неужто до сих пор любит она его? Думал так и сам себе не очень верил, смутно понимал: терпит его из-за Наденьки. Да и то сказать: получал Сенька прилично, до сорока пяти в месяц выходило. Плюс Иркины шестнадцать - сумма!
        Квартальная премия нужна была позарез: свозить Наденьку на лето в Таганрог, к теплому морю, к Иркиным родителям.
        Сенька, постанывая, выколупнул из обертки две таблетки бисептола, запил теплым морсом, стряхнул градусник и сунул его под мышку, заметив время на будильнике: тридцать пять минут первого… И в тот же момент в дверь позвонили. Сенька нехорошо матюкнулся, не вынимая градусника пошел открывать: неужто кого из дружков принесло? Нашли время, сейчас ему только до выпивки, о ней и подумать сейчас тошно.
        Пока шел до двери - искашлялся. И то дело: пусть дружки незваные знают, что Семен Пахомов не сачкует, а взаправду заболел. Но за дверью оказался не очередной алкореш, а совсем чужой, незнакомый парень в белой куртке и в джинсах, по виду - не то из управления, из месткома, не то адресом ошибся.
        - Чего надо? - невежливо спросил Сенька.
        - Есть дело, - таинственным шепотом сказал парень.
        - Болен я, - сообщил Сенька, но заинтересованно подумал: что за парень такой? Что за дело у него? Да и не из алкашей вроде, нормальный такой парень, чистенький, ухоженный.
        - Это нам не помешает, - весело заявил парень. - Это даже к лучшему. А ты не болтайся голый, дуй в постель, а дверь я замкну.
        Вошел в квартиру, чуть подтолкнул вперед Сеньку, обхватил его за талию, как раненого, и повел, приговаривая:
        - Сейчас мы ляжем, сейчас мы полечимся…
        - Пить не буду, - твердо, как сумел, сказал Семен.
        - И я не буду, - с чувством сообщил парень. - Оба не будем. Коалиция!
        Семен лег обратно в постель - на правый бок, на градусник, а парень заходил по комнате от окна к Сенькиному одру, ловко, как слаломист, обходя стол и стулья.
        Минутная стрелка на будильнике подползла к цифре 9.
        - Вынимай, - сказал парень.
        Сенька не стал удивляться тому, что парень угадал время, у Сеньки никаких лишних слов не было, чтобы чему-нибудь удивляться; он вытащил градусник, глянул на него и мрачно, с надрывом, произнес:
        - Фигец котенку Машке.
        - И не фигец вовсе, - не согласился парень, не глядя, однако, на градусник. - Тридцать семь и семь, нормальный простудифилис, вылечим в минуту.
        - Х-ха! - не поверил Сенька и от этого «х-ха» зашелся кашлем, весь затрясся, как будто в груди у него проснулся небольших размеров вулкан.
        Парень быстро положил руки Сеньке на грудь, прямо на майку, слегка надавил. Кашель неожиданно прекратился, вулкан стих, притаился. Сенька кхекнул разок для проформы, но парень строго прикрикнул:
        - Цыц! - И, приподняв ладони, повел их над майкой - сантиметрах так в пяти, двигал кругами: правую ладонь - по часовой стрелке, левую - против.
        Сеньке стало горячо, будто на груди лежали свежие, только из аптеки, горчичники, но горчичники жгли кожу, а жар от ладоней парня проникал внутрь, растекался там, все легкие заполнил и даже до живота добрался, хотя живот у Сеньки не болел.
        Парень свел ладони прямо над сердцем, и Сенька вдруг почувствовал, что оно притормаживает, почти останавливается, и кровь останавливает бег, свертывается в жилах, и меркнет белый свет в глазах, и только жар, жар, жар - вон и одеяло, похоже, задымилось…
        - Хватит… - прохрипел Сенька.
        - Пожалуй, хватит, - согласился парень и убрал руки.
        Сердце вновь пошло частить, но ровно и весело; жечь в груди перестало, да и болеть она перестала, руки-ноги шевелились, в носу - чистота, никаких завалов, дышать легко - жив Семен!
        - Все, - подвел итоги парень. - Ты здоров как сто быков, пардон за рифму.
        - А температура? - воспротивился Сенька. - Тридцать семь и семь!
        - Тридцать шесть и шесть не хочешь?
        - Хочу.
        - Бери, - разрешил парень. - Ставь градусник, Фома неверующий. Десять минут у меня есть.
        Соглашаясь с ощущениями, Сенька, человек современный, хомо, так сказать, новус, больше доверял точным приборам, не поленился снова поставить градусник, хотя и понимал, что парень не соврал.
        Спросил:
        - Ты экстрасенс?
        Спросил больше для порядка, потому что и так ясно было: парень обладал могучим биополем и умело с ним управлялся.
        - В некотором роде, - туманно отговорился парень.
        - Нет, ты скажи, - настаивал упорный Сенька, - тайно практикуешь или при институте каком?
        - Слушай, Сеня, - раздраженно сказал парень, - ты анекдот про мужика, который такси ловил, слыхал?
        - Это какой?
        - Мужик у вокзала такси ловит. Подъезжает к нему частник, говорит: «Садись, довезу». А мужик машину оглядел, спрашивает: «Где же у тебя шашечки?» Ну, частник ему в ответ: «Тебе что, шашечки нужны или ехать?»
        Сенька засмеялся:
        - Ты это к чему?
        - Про тебя анекдот. Много будешь знать, скоро состаришься.
        - Не хочешь говорить - не надо, - Сенька был человеком понятливым, про государственные тайны читал в многочисленных отечественных детективах, пытать парня не стал, а вынул градусник, глянул - точно, тридцать шесть и шесть. В момент температура упала!
        - Иди сюда, - сказал парень.
        Он стоял у окна и глядел во двор. Сенька подошел и встал рядом: хоть всего и третий этаж, а двор - как на ладони. А погода-то, погода - прямо лето!
        - Завтра на работу пойду, - сообщил Сенька.
        - Вряд ли, - задумчиво произнес парень. - Завтра не успеешь.
        - Это почему?
        - Ну, во-первых, у тебя бюллетень, и врачиха только послезавтра явится. Явится она, а дома никого, больной испарился. Ее действия?
        - Обозлится.
        - Точно. И бюллетень не закроет. В результате - прогул без оправдательного документа. Какая там статья КЗоТа?
        - Я к ней сегодня схожу.
        - Можешь, - кивнул парень, - но только не станешь. За добро добром платить надо. Я тебя на ноги поставил - досрочно, а ты мне помоги.
        - Я-то пожалуйста, - сказал Сенька, - но ребята без меня зашиваются. Может, я тебе вечером помогу, после работы?
        - Вечером тоже, Сеня. А скорей - ночью. Дел невпроворот, успеть бы…
        - Что за дела?
        - Двор видишь?
        - Не слепой. Я его наизусть знаю, ночью с завязанными глазами пройду - не споткнусь.
        - А надо, чтоб споткнулись, - непонятно сказал парень.
        Сенька рассердился:
        - Слушай, не темни, чего делать-то?
        Парень посмотрел на Сеньку, будто прикинул: поймет - не поймет? Решился:
        - От твоего подъезда и до двенадцатого надо построить сплошную кирпичную стену.
        - Через весь двор? - Сенька даже засмеялся. - Слушай, друг, а ты самого себя лечить не пробовал?
        - Я не шучу.
        - Я тоже, - твердо сказал Сенька. - Ты меня вылечил - спасибо. Могу заплатить, могу какую-нибудь халтурку сварганить. Это по-честному. А не хочешь, так и иди себе, дураков здесь нет.
        - Дураков здесь навалом, - парень не обиделся, говорил спокойно и даже ласково. Как с ребенком. - Хочется, чтоб они поняли свою дурость.
        - И для этого стену?
        - И для этого стену… Помимо всего прочего…
        Нет, парень был определенно со сдвигом по фазе. Видно, экстрасенсорные способности сильно сказываются на умственных. С такими надо осторожненько, слыхал Сенька, не возражать им, во всем соглашаться. Чтоб, значит, не раздражать.
        - А что прочее? - вежливо спросил Сенька.
        - Прочее - не по твоей части. Ты - стену.
        - В два кирпича? - Сенька был - сама предупредительность.
        - Лучше в три. Прочнее.
        - Можно и в три. - Сенька лихорадочно соображал, как бы отвлечь парня, добраться до телефона, накрутить 03, вызвать медицинский «рафик» с крепкими санитарами. - А высота какая?
        - Два метра.
        - Стропила понадобятся.
        - Все будет.
        - А кирпича сколько уйдет - тьма!
        - О кирпиче не волнуйся. Сколько скажешь, столько и завезем.
        - А сроки?
        - Ночь. Сегодняшняя ночь.
        Парень по-прежнему задумчиво смотрел в окно, и Сенька потихоньку начал отступать к телефону, бубня:
        - За такой срок никак не успеть. За такой срок только и сделаем, что разметку…
        - Стой! - парень резко повернулся, шагнул к Сеньке и положил ему руки на плечи. Сенька вдруг обвис, обмяк, как паяц на ниточке, а парень смотрел прямо в глаза и тихо, монотонно говорил: - Сегодня в полночь ты выйдешь во двор и начнешь класть стену. Ты будешь ее класть и не думать о времени, ты будешь ее класть там, где она давно стоит, только ты ее не видишь, и никто не видит, а ты ее построишь, и это будет всем стенам стена. Все! - Парень убрал руки, и Сенька плюхнулся на к месту подвернувшийся стул.
        В голове было пусто, как после крепкого похмелья. И гудело так же. Потом откуда-то из глубины выплыла хилая мыслишка, потребовала выхода.
        - А люди? А милиция? Заберут ведь…
        - Не твоя забота, - высокомерно сказал парень. - Никто не заберет. Все законно, на казенных основаниях… А сейчас ляг и спи, - взял сумку, повесил через плечо. - Да, Ирке ни слова. Государственная тайна, сам знаешь. В полночь я тебя встречу. Чао!
        И ушел. Дверью хлопнул.
        А Сенька вдруг понял, что если не заснет немедленно, в ту же минуту, то умрет без возврата, разорвется на мелкие части - не собрать, не склеить. Плюхнулся в кровать, укрылся с головой одеялом и напрочь отключился от действительности.
        Во двор въехал оранжевый самосвал «КамАЗ», груженный кирпичом. Шофер, совсем молодой парнишка, притормозил, высунулся из кабины, спросил прохожего ровесника в белой куртке:
        - Куда ссыпать?
        - Сыпь на газон, - ответил парень, - не поколется.
        - Так трава ведь… - засомневался шофер.
        - Трава вырастет, - уверил парень, - а кирпич нам целый нужен.
        - Тоже верно, - сказал шофер, подал самосвал задом, потянул в кабине какую-то нужную рукоятку, и красный кирпич с шумом рухнул на газон. Куча образовалась приличная.
        - И так вдоль всего двора, - пояснил парень и пошел себе, не дожидаясь остальных машин.
        Старик Коновалов вышел из профессорского подъезда, посмотрел на электрические часы на фронтоне школы: полпервого уже натикало. Пора бы и перекусить поплотнее, но старик Коновалов в данный текущий момент твердо знал, что не до перекусов ему, не до личных забот. Его вроде бы что-то вело, и на сей раз привело к куче кирпича, выросшей на свежем газоне. Старик Коновалов прямо по газону отмерил от нее четыре шага и встал по стойке «вольно». Здесь, точно знал он, нужно будет ссыпать кирпич со следующей машины.
        Алевтина Олеговна Стеценко плотно сидела дома и проверяла тетради десятиклассников, немыслимую гору тетрадей с контрольными задачами по химии. Работа была объективно не из веселых, механическая и оттого занудная, но к завтрашнему уроку следовало подвести итоги, сообщить результаты, и Алевтина Олеговна терпеливо, хотя и не без раздражения, брала с горы тетрадку за тетрадкой, перелистывала, проглядывала, черкала где надо красной шариковой ручкой, выводила оценки. По всему выходило, что будущих химиков в школьном выпуске не ожидалось. Добралась до тетради Павлика Топорина, толкового мальчика, отличника и общественника, внимательно прошлась по цепочке формул, все же зацепила ошибку. Подумала секунду - править, не править? - не стала разрушать общую картину, вывела внизу аккуратную красную пятерку. Поторопился мальчик, проявил невнимательность, с кем не бывает, так зачем и ему, и себе портить настроение перед экзаменом?..
        От доброго поступка настроение улучшилось, да и гора непроверенных контрольных стала заметно ниже. Алевтина Олеговна не очень любила ставить двойки, не терпела конфликтов, никогда не стремилась вызывать в школу родителей отстающих учеников, справедливо считала: кто захочет, тот сам попросит помощи, после уроков останется. А не захочет - зачем заставлять? Главное - желание, главное - интерес, без него не то что химии не постичь - обыкновенного борща не сварить. К слову, сейчас ее гораздо больше контрольной волновал варившийся на плите в кухне борщ, любимое кушанье любимого мужа Александра Антоновича, да и всерьез занимало мысли недошитое платье, наиэлегантнейшее платье модного стиля «новая волна» - из последней весенней «Бурды». Платье это Алевтина Олеговна шила для невестки, женщины капризной и требовательной, но шила его с удовольствием, потому что вообще любила эту работу, считала ее творческой - в отличие от преподавания химии…
        Итак, Алевтина Олеговна проверяла тетради, когда в дверь кто-то позвонил. Алевтина Олеговна отложила шариковую ручку, пошла в прихожую, мимоходом оглядела себя в настенном, во весь рост, зеркале - все было в полном ажуре: и лицо, и одежда, и душа, и мысли - открыла дверь. За оной стоял приятной наружности совсем молодой человек, почти мальчик, в модной белоснежной куртке.
        - Добрый день, - вежливо сказал молодой человек и слегка склонил голову, что выдавало в нем хорошее домашнее воспитание. - Я имею честь видеть Алевтину Олеговну Стеценко?
        - Это я, - согласилась с непреложным Алевтина Олеговна, более всего ценившая в людях куртуазность манер. - Чем, простите, обязана?
        - Ничем! - воскликнул молодой человек. - Ничем вы мне не обязаны, уважаемая Алевтина Олеговна, и это я должен просить у вас прощения за приход без звонка, без предупреждения, даже без рекомендательного письма. Так что простите великодушно, но посудите сами: что мне было делать?..
        Алевтина Олеговна не успела прийти в себя от напористой велеречивости, без сомнения, куртуазного незнакомца, как он уже легко втерся между ней и вешалкой, как он уже закрыл за собой дверь, подхватил Алевтину Олеговну под полную руку и повел в комнату. Заметим, в ее собственную комнату. И что характерно: все это не показалось Алевтине Олеговне нахальным или подозрительным; она с какой-то забытой легкостью поддалась властному и вкрадчивому напору обаятельнейшего юноши, может, потому поддалась, что ее уже лет десять никто не цапал за локоток, не обдавал терпким запахом заграничного одеколона, не тащил в комнату, пусть даже, повторим, в ее собственную.
        Народная поговорка гласит: в сорок пять баба - ягодка опять. Или что-то вроде… Ну-ка, сорокапятки, кому из вас не хочется ощутить себя ягодкой, а?.. Молчание - знак согласия.
        Молодой человек бережно усадил Алевтину Олеговну на диван и сам сел напротив, на стул.
        - Дорогая Алевтина Олеговна, - начал он свой монолог, - вы меня совсем не знаете, и вряд ли я имею право льстить себя надеждой, что вы меня когда-нибудь узнаете лучше, но разве в этом дело? Совсем необязательно съедать пресловутый пуд соли, чтобы понять человека, чтобы увидеть за всякими там це два аш пять о аш или натрий хлор то, что скрыто в глубине, что является затаенной сутью Личности - да, так, с большой буквы! - увидеть талант, всегдашней сутью которого была, есть и будет доброта. Да, да, Алевтина Олеговна, не спорьте со мной, но талант без доброты - не талант вовсе, а лишь ремесленничество, не одухотворенное болью за делаемое и сделанное, ибо только боль, только душевная беззащитность, я бы сказал - обнаженность, движет мастерством, а вы, Алевтина Олеговна - опять не спорьте со мной! - мастер. Если хотите, от бога. Если хотите, от земли.
        Тут молодой человек вскочил, пронесся мимо вконец ошарашенной потоком непонятных фраз Алевтины Олеговны, исчез из комнаты, в мгновение ока возник вновь, сел и буднично сообщил:
        - Борщ я выключил, он сварен.
        - Но позвольте… - начала было Алевтина Олеговна, пытаясь выплыть на поверхность из теплого, затягивающего омута слов, пытаясь обрести себя - серьезную, умную и рациональную учительницу химии, а не какую-нибудь дуру с обнаженной душой. С обнаженной - фи!..
        Но молодой человек не дал ей выплыть.
        - Не позволю, не просите. Вы - мастер, и этим все сказано. Я о том знаю, мои коллеги знают, коллеги моих коллег знают, а об остальных и речи нет.
        - Какой мастер? О чем вы? - барахталась несчастная Алевтина Олеговна.
        - Настоящий, - скучновато сказал молодой человек, сам, видать, утомившийся от лишних слов. - Разве конкретность непременна? Мастер есть мастер. Это категория физическая, а не социальная. Если хотите, состояние материи.
        - А материя - это я? - Даже в своей пугающей ошарашенности Алевтина Олеговна не потеряла, оказывается, учительской способности легко иронизировать. Вроде над собой, но на самом деле над оппонентом. - Вы, молодой человек, простите, не знаю имени, тоже мастер. Зубы заговаривать…
        - Грубо, - сказал молодой человек. - Грубо и неженственно. Не ожидал… Хотя вы же химик, представительница точной науки! Прекрасно, конкретизируем сказанное!.. Вы могли бы украсить собой любой Дом моделей - раз. Вы могли бы стать гордостью общественного питания - два. Вы прекрасно воспитали сына - значит, в вас не умер Песталоцци - три. И поэтому вы - замечательный школьный преподаватель химии, хотя вот уже двадцать с лишним лет не хотите себе в том сознаться.
        - Я плохой преподаватель, - возразила Алевтина Олеговна. - Мне скучно.
        Отметим: с тремя первыми компонентами она спорить не стала.
        А молодой человек и четвертому подтверждение нашел.
        - Виноваты не вы, виновата школьная программа. Вот она-то скучна, суха и бездуховна. Но саму-то науку химию вы любили! Вы были первой на курсе! Вы окончили педагогический с красным дипломом! Вы преотлично ориентируетесь во всяких там кислотах, солях и щелочах, вы можете из них чудеса творить!.. - Тут молодой человек проворно соскочил со стула, стал на одно колено перед талантливым химиком Алевтиной Олеговной. - Сотворите чудо! Только одно! Но такое… - не договорил, зажмурился, представил себе ожидаемое чудо.
        - Скорее встаньте, - испугалась Алевтина Олеговна. Все-таки ей уже исполнилось сорок пять, и такие порывы со стороны двадцатилетнего мальчика казались ей неприличными. - Встаньте и сядьте… Что вы придумали? Что за чудо? Поймите: я не фокусник.
        Заинтересовалась, заинтересовалась серьезная Алевтина Олеговна, а ее последняя реплика - не более чем отвлекающий маневр, защитный ложный выпад, на который молодой человек, конечно же, не обратил внимания.
        - Нужен дым, - деловито сообщил он. - Много дыма.
        - Какой дым? - удивилась Алевтина Олеговна. И надо сказать, чуть-чуть огорчилась, потому что в тайных глубинах души готовилась к иному чуду.
        - Обыкновенный. Типа тумана. Смешайте там что-нибудь химическое, взболтайте, нагрейте - вам лучше знать. В цирке такой туман запросто делают.
        - Вот что, молодой человек, - сердито и не без горечи заявила Алевтина Олеговна, вставая во все свои сто шестьдесят три сантиметра, - обратитесь в цирк. Там вам помогут.
        - Не смогу. Во всем нашем доме нет ни одного циркового. А вы есть. И я пришел к вам, потому что вы - одна из тех немногих, на кого я могу рассчитывать сразу, без подготовки. Я ведь не случайно сказал о вашей душе…
        - При чем здесь моя душа?
        - При том… - молодой человек тоже поднялся и осторожно взял Алевтину Олеговну за руку. - Рано утром вы придете в школу, - он говорил монотонно, глядя прямо в глаза Алевтине Олеговне, - вы придете в школу, когда там не будет никого: ни учителей, ни учеников. Вы откроете свой кабинет, возьмете все необходимое, вы начнете свой главный опыт, самый главный в жизни. Пусть ваш туман выплывет в окна и двери, пусть он заполнит двор, пусть он вползет в подъезды, заберется во все квартиры, повиснет над спящими людьми. Вы сделаете. Вы сможете…
        У Алевтины Олеговны бешено и страшно кружилась голова. Лицо молодого человека нерезко качалось перед ней, как будто она уже сотворила туман, чудеса начались с ее собственной квартиры.
        - Но зачем?.. - только и смогла выговорить.
        - Потом поймете, - сказал молодой человек. Взмахнул рукой, и туман вроде рассеялся, голова почти перестала кружиться. - Все, Алевтина Олеговна, сеанс окончен. Жду вас у подъезда ровно в пять утра, - и молниеносно ретировался в прихожую, крикнув на прощание: - Мужу ни слова!
        Хлопнула входная дверь. Алевтина Олеговна как стояла, так и стояла - этакой скифской каменной бабой. Глянула на письменный стол с тетрадками, потом - на обеденный с недошитым платьем. Медленно-медленно, будто в полусне, пошла в кухню - к газовой плите. А молодой человек, оказывается, не соврал: борщ и впрямь был готов.
        Когда пресловутый молодой человек проходил по двору, старик Коновалов по-хозяйски принимал уже пятую машину с кирпичом. Хорошо ему было, радостно, будто вернулись счастливые деньки, когда он, солидный и авторитетный, командовал своей автоколонной, в которой, кстати, и «КамАЗы» вовсю наличествовали. И тетрадка, кстати, пригодилась: Коновалов в ней ездки записывал.
        - Осаживай, осаживай! - кричал он шоферу. - Ближе, ближе… Сыпь!
        И очередная кирпичная гора выросла на аккуратном газоне, заметно уродуя его девственно-зеленый, ухоженный вид.
        Коновалов увидел парня, споро подбежал к нему - именно подбежал! - и торопливо спросил:
        - Путевки шоферам подписывать?
        - А как положено? - поинтересовался парень.
        - Положено подписывать. И ездки считать. Они же сдельно работают…
        - Подписывай, Пал Сергеич, - разрешил парень. - И считай. Но чтоб комар носа не подточил.
        - Понимаю, не впервой. - И помчался к «КамАЗу», откуда выглядывал шофер, тоже на удивление юный работник.
        А парень дальше пошел.
        Исторический профессор Андрей Андреевич Топорин в текущий момент читал лекцию студентам истфака, увлекательно рассказывал любознательным студиозам о Смутном времени, крушил Шуйского и с одобрением отзывался о Годунове.
        - У меня вопрос, профессор, - поднялся с места один из будущих столпов исторической науки.
        - Валяйте, юноша, - поощрил его Топорин, любящий каверзные вопросы студентов и умеющий легко парировать их.
        - Имеем ли мы право термин «Смутное время» толковать в ином смысле? То есть не от слова «смута» - в применении к борьбе за престол, и только к ней, а как нечто неясное, непонятное, до сих пор толком не объяснимое?
        - Термин-то однозначен, - усмехнулся Топорин, прохаживаясь перед рядами столов, - термин незыблем, как своего рода опознавательный знак ее величества Истории. Но вот понятие… Обложившись словами-знаками, мы зачастую забываем исконные значения этих слов. Да, смутный - мятежный, каковым, собственно, и был доромановский период на Руси. Но вы правы, юноша: смутный - значит зыбкий, нерезкий, неясный. Если хотите, непонятный… Но тогда взглянем пошире: а что в истории человечества предельно ясно? Факты, голые факты. Был царь. Был раб. Был друг и был враг. Была война, которая продолжалась с такого-то года по такой-то. И прочее - в том же духе. А каков был этот царь? А что думал раб? И был ли друг другом, а враг врагом?.. Это уже область домыслов, а она, юноша, всегда смутна. Человеческие отношения и сегодня для нас самих полны смутности. Я уже не говорю о родной планетке - о любой семье такое сказать можно. Сму-та… - Поднял палец к небу, будто изрек нечто исторически важное. Спохватился. - Но все это софизм и демагогия. История - наука точная и по возможности опирается на те самые голые факты, которые мы
с вами обязаны одеть в строгие одежды не домыслов, но выводов. Мы, историки… - Тут он вгляделся в задавшего вопрос студента - коротко стриженного блондина в белой спортивной куртке. - А вы, собственно, откуда, юноша? Что-то я вас не припомню…
        - А я, собственно, с параллельного курса, - скромно ответил юноша. - Я, собственно, не историк даже, а скорей социолог-философ. Меня привлекла к вам гремящая слава о ваших лекциях.
        - Ну, н-ну, полегче, - строго сказал Топорин, хотя упоминание о славе сладко польстило профессорскому самолюбию. - Мы с вами не на светском рауте, поберегите комплименты для женского пола… Ладно, на сегодня закончим, - подхватил «дипломат»-чемоданчик и пошел к двери. Легко пошел, спортивно, ничем не напоминая старика Коновалова, который, как мы помним, был его ровесником. Но - теннис трижды в неделю, но - сорокаминутная зарядка плюс холодный душ по утрам, но - строгий режим питания, и вот вам наглядный результат: Коновалов - дряхлый старичок-боровичок, а профессор Топорин - пожилой стройный спортсмен, еще привлекательный для не слишком молодых дам типа… кого?.. Ну, к примеру, типа Алевтины Олеговны.
        И студенты споро потянулись на перемену. И философ-социолог тоже влился в разномастную толпу сверстников.
        Давайте не станем гадать: был ли вышеупомянутый любознательный студент нашим знакомцем из опять же вышеописанного двора. Давайте не станем обращать внимание на явное совпадение примет: цвет волос, куртка, джинсы, возраст, наконец… История, как утверждал знаменитый профессор Топорин, должна опираться на голые факты.
        А они таковы.
        Старик Коновалов запарился. Даже новые ноги гудели по-старому. Хотелось есть. А машины шли и шли, красные кирпичные курганы равномерно вздымались вдоль всего двора, старику Коновалову до чертиков надоело давать любопытным жильцам туманные объяснения по поводу массового завоза дефицитных стройматериалов. И ладно бы жильцы, а то сам домоуправ, строгий начальник, подскочил: что? зачем? кто распорядился? Старик Коновалов отговорился: мол, указание свыше, мол, в райисполкоме решили, мол, будут возводить детский городок, спортплощадку, бильярдный зал. Но домоуправ не поверил, помчался звонить в райисполком, но до сих пор не вернулся. Либо не дозвонился, либо что-то ему там путное сообщили, либо другие важные дела отвлекли.
        Парень в куртке подошел к усталому старику.
        - Пора шабашить, отец.
        - А кирпич? - сознательная душа Коновалова воспротивилась неплановому окончанию работ.
        - Без тебя справятся. Да и осталось-то с гулькин нос. Пойди перекуси. Есть что в холодильнике?
        - Как не быть. Слушай, а может, вместе?.. Суп есть куриный, курицу прижарим…
        - Спасибо, отец, я не голоден… - парень ласково обнял старика, прижался щекой к щеке, пошептал на ухо: - А после обеда поспи. Подольше поспи, ночь предстоит трудная, рабочая ночка, - отстранился, весело засмеялся: - Не заснешь, думаешь? Заснешь как миленький. И сон тебе обещаю. Цветной и широкоформатный, как в кино.
        Ирку Пахомову начальница с обеда отпустила. Ирка купила в «Гастрономе» четыре пакета шестипроцентного молока, завернула в аптеку за горчичниками и явилась домой - кормить и лечить больного супруга. Больной супруг спал, свернувшись калачиком, дышал ровно, во сне не кашлял. Ирка попробовала губами лоб мужа, слегка удивилась: холодным лоб оказался.
        Позвала тихонько:
        - Сеня, проснись.
        Сенька что-то проворчал неразборчиво, перевернулся на другой бок, сбил одеяло, выпростав из-под него худые волосатые ноги. Ирка одеяло поправила, легко погладила мужа по взъерошенному затылку, решила не будить. Больной спит - здоровье приходит. Эту несложную истину Ирка еще от бабушки знала, свято в нее верила. Сенька зря сомневался: Ирка любила его и по-бабьи жалела, до боли в сердце иной раз жалела, до пугающего холодка в животе, и уж конечно, не собиралась навеки бросать, уезжать с Наденькой в теплый Таганрог, к старикам родителям. А что пьет - так ведь мно-о-го меньше теперь, с прежним временем не сравнишь, а зато когда трезвый - лучше мужа и не надо: и ласковый, и работящий, и добрый. И еще - очень нравилось Ирке - виноватый-виноватый…
        Издавна в России считалось: жалеет - значит, любит. О том, кстати, заявила в свое время в известной песне хорошая народная певица Людмила Зыкина.
        А между тем время к трем подбиралось, пустой с утра двор стал куда многолюднее. Как отмечалось выше - да простится автору столь казенный оборот! - «проблема кирпича» сильно волновала жильцов, вечно ожидающих от местных властей разных сомнительных каверз. То горячее водоснабжение посреди лета поставят «на профилактический ремонт», то продовольственный магазин - «на капитальный», то затеют покраску дома в веселые колера, и они, эти колера, логично оказываются на одежде, на обуви и, как следствие, на полу в квартирах. Веселья мало.
        А тут - столько кирпича сразу!..
        Старика Коновалова раскусили быстро: примазался пенсионер к мероприятию, мается от безделья, занять себя хочет. Пусть его. Но домоуправ-то, домовой - он все знать должен!.. Рванули к домоуправлению, а там - замок. И лаконичная табличка, писанная на пишмашинке: «Все ушли на овощную базу».
        Кое-кто, конечно, в райисполком позвонил - но и там о предполагаемом строительстве ничего не слыхали. Правда, обещали подъехать, разобраться.
        И тогда по двору пополз слух о неких парнях в белых куртках, которые-то и заварили подозрительную кашу. То ли они из РайАПУ, то ли из Промстройглавка, то ли из Соцбытремхоза. Где истина - кто откроет?..
        А один юный пионер голословно утверждал, что рано утром на Москве-реке, в районе карандашной фабрики приземлилась небольшая летающая тарелка, из которой высадился боевой отряд инопланетян в белых форменных куртках и с походными бластерами в руках. Но заявление пионера никто всерьез не принял, потому что ранним утром пионер спал без задних ног, начитавшись на ночь вредной фантастики.
        Но тут старик Коновалов, умаявшись руководить, ушел домой, грузовики с кирпичом во двор больше не заезжали, и жильцы мало-помалу успокоились, разошлись по отдельным квартирам. Известная закономерность: гражданская активность жильца прямо пропорциональна кинетике общественных неприятностей. Если возможная неприятность потенциальна, то есть ее развитие заторможено и впрямую жильцу не угрожает, то он, жилец, успокаивается и выжидает. Иными словами, активность превращается в свою противоположность.
        В этом, кстати, причина многих наших бед. Надо душить неприятность в зародыше, а не ждать, пока она, спеленькая, свалится тебе на голову. Именно в силу означенной закономерности парень в белой куртке, никем не замеченный, встретился в три часа с Павликом Топориным. А может, потому его не заметили, что он, хитрюга, снял куртку, остался в майке, а куртку свернул и под мышку устроил. Маскировка.
        Но у парня, похоже, было другое объяснение.
        - Парит, - поделился он метеорологическим наблюдением, садясь на скамейку рядом с Павликом. - Как бы грозы не было.
        - А и будет, что страшного? - беспечно спросил Павлик.
        - Гроза - это шум. А мне нужна тишина.
        - Мертвая? - Павлик был в меру ироничен.
        Но парень иронии не уловил или не захотел уловить.
        - Не совсем, - ответил он. - Кое-какие звуки возможны и даже обязательны.
        - Это какие же? - продолжал усмехаться Павлик.
        - Плач, например. Стон. Крик о помощи. Проклятия. Мало ли…
        - Ни фига себе! - воскликнул Павлик. - Вы что, садист-любитель?
        - Во-первых, я не садист, - спокойно разъяснил парень. - Во-вторых, не любитель, а профессионал.
        - Профессионал - в чем?
        - Много будешь знать - скоро состаришься, - банально ответил парень, несколько разочаровав Павлика.
        И в самом деле несомненный флер тайны, витающий над незнакомцем, гипнотическая притягательность его личности, остроумие и вольность поведения - все это сразу привлекло Павлика, заставило отменить важный теннис, а может - в дальнейшем - и кое-какие милые сердцу встречи. А тут - банальная фразочка из репертуара родного деда-профессора. Ф-фу!
        Но парень быстро исправился.
        - Первое правило разведчика слыхал? - спросил он. И, не дожидаясь ответа, огласил: - Не знать ничего лишнего, - голосом последнее слово выделил.
        - Что считать лишним, сеньор Штирлиц? - Павлик позиций не сдавал, считал обязательным слегка покалывать собеседника - кем бы он ни был.
        - Все, что не относится к заданию.
        - К какому заданию? К чьему?
        - К моему. А какое - сейчас поймешь. Ну-ка, пройдемся, - встал и пошел вдоль школьного забора к выходу на набережную.
        Павлику ничего не оставалось делать, как идти следом.
        Поверьте, он никогда бы не поступил так, если б не обыкновенное юношеское любопытство. И что ж тут постыдного - удовлетворить его? Удовлетворим - и в разные стороны, никто никому ничем не обязан… Если, конечно, помянутое задание не окажется адекватным желанию самого Павлика.
        Так он счел. Поэтому пошел за парнем. И ходили они вдоль по набережной минут эдак сорок.
        А о чем говорили?..
        Здесь автор позволяет себе применить до поры одно из свода правил разведчика: не болтать лишнего и лучше вообще помолчать.
        Сеньке Пахомову снился обещанный сон. Будто сидел он, здоровый и трезвый, на жестком стуле, мертво привинченном к движущейся ленте не то эскалатора, не то какого-то специального транспортера. Движение горизонтальное, плавное, неторопливое, поступательное. Ветерок навстречу - теплый, слабый до умеренного, приятный. Как на Москве-реке утром. А справа, слева, наверху, внизу - всюду, куда взгляд достает! - такие же транспортерные ленты с такими же стульями, а на них - люди, люди, люди… И все двигались горизонтально, плавно, медленно и поступательно - туда же, куда и Семен. В ту же неизвестную, скрытую в сизом тумане сторону.
        Где-то я читал про такую катавасию, подумалось Семену, где-то в зарубежной фантастике. Может, у Лема?..
        Но не вспомнил, не отыскал затерянное в вязкой памяти худпроизведение, да и лень было напрягать мозг, совсем недавно еще подверженный высокой температуре и гриппозным бациллам; просто расслабился Семен - везут, и ладно! - ехал себе, глазел по сторонам, искал знакомых.
        А вот, кстати, и знакомые!
        На соседней ленте, метрах в пяти от Семена, плыла вперед строгая учителка Алевтина Олеговна, аккуратно сложила на круглых коленях пухлые руки - спина прямая, взгляд целенаправлен в туманную даль.
        - Алевтина Олеговна! - радостно заорал Семен, даже со стула привстал, - это ж я, Семен Пахомов!..
        Но Алевтина Олеговна не услышала его, да и сам Сенька себя не услышал, как будто и не орал он вовсе, а лишь подумал о том. Хотя - голову на заклание! - в голос вопил…
        Странное какое явление, решил он задумчиво. Видать, тишина во сне стала тугой и плотной, материальной тишина стала. Как вата.
        А над Алевтиной Олеговной ехал на стуле тихий пенсионер Коновалов, с которым Семену доводилось, бывало, пропустить в организм пузырек-другой, но - давно, теперь-то Коновалов спиртного в рот не берет, бережет организм… А вон и профессор Топорин Андрей Андреевич стульчик себе облюбовал, знатный, обеспеченный человек, наяву на личной «Волге» раскатывает, а здесь - как все, здесь, так сказать, - на общественном транспорте… А там почему два стула рядом? Кому подобные привилегии? Никак Павлуха Топорин, профессорский внучек, супермен и джентльмен, красавец-здоровяк, юный любимец юных дам. Сенька не раз встречал его темными вечерами то с одной прекрасной дамой, то с другой, то с пятой-десятой. И тоже помалкивает, деда не замечает, и не крикнет: мол, куда едем, дед? А может, тишина не дает?..
        Сенька подставил ладонь: тишина ощутимо легла на нее, потекла между пальцами, холодила. Облизнул губы: вкус у тишины был мятный, с горчинкой, колющий - как у леденцов на палочке.
        А на других лентах смирно ехали другие знакомцы Семена - милые и немилые соседи по дому, содворники, если можно так выразиться. Вон - чета артистов-эстрадников из первого подъезда. Вон - братья-близнецы Мишка и Гришка, работяги с «Серпа и молота» - из двенадцатого. Вон - вся семья Подшиваловых, папа-писатель, мама-художница, дети-вундеркинды, дед - ветеран войны - из третьего. Вон - полковник из пятого подъезда, тоже с женой, она у него завклубом где-то работает. А дальше, дальше плыли в спокойствии чинном прочие жители родного Сенькиного дома, плыли, скрываясь в тумане, будто всех их подхватил и понес куда-то гигантский конвейер - то ли на склад готовой продукции, то ли на доработку - кому, значит, гайку довинтить, кому резьбу нарезать, кому шарики с роликами перемешать.
        Интересное кино получается: все с семьями, все, как в стихах, с любимыми не расстаются, а он один, без Ирки! И Алевтина без своего благоверного. Почему такая несправедливость?
        Оглянулся Сенька - вот тебе и раз! Позади, в нижнем ярусе, едут двумя сизыми голубками его Ирка и Алевтинин очкастый, сидят рядышком, хорошо еще - тишина близкому контакту мешает! Как это они вместе, они ж не знакомы?..
        Хотел было Сенька возмутиться как следует, встать с треклятого стула, спрыгнуть на нижний ярус, физически разобраться в неестественной ситуации, но кто-то внутри словно бы произнес - спокойно так: не шебуршись понапрасну, Семен, не трать пока силы, пустое все это, ненастоящее, не стоящее внимания. А где стоящее, поинтересовался тогда Семен. И тот, внутри, ответил: впереди.
        И успокоился Сенька во сне, перевернулся с боку на бок, ладошку под щеку удобно положил.
        А туман впереди рассеивался, и стало видно, что все транспортеры стекаются к огромной площади, похожей на Манежную, стулья с лент неизвестным образом сближаются, выстраиваются в ряды, будто ожидается интересный концерт на свежем воздухе. Сенькин стул тоже съехал в соответствующий ряд, прочно встал - справа Алевтина Олеговна концерта ждет, слева - пенсионер Коновалов.
        Какой же концерт в такой тишине, удивился Сенька, да и сцены никакой не видать…
        Но тут впереди возник репродуктор-великан, повис над толпой на ажурной стальной конструкции, похожей на пролет моста, кто-то сказал из репродуктора мерзким фальцетом:
        - Раз, два, три, четыре, пять - проверка слуха… - И после секундной паузы приятный, хотя и с некоторой хрипотцой, бас произнес непонятный текст:
        - Все, что с вами произойдет, - с вами давно произошло. Все, что случится, - случилось не сегодня и не вчера. То, что строили, - строили сами, никто не помогал и никто не мешал. А не нравится - пеняйте на себя. Впрочем… - Тут бас замолк, а мерзкий фальцет вставил свое, явственно подхихикивая:
        - Погодите, строители, не расходитесь. Еще не все. А пока - гимн профессии, - и пропел без всякого присутствия музыкального слуха, фальшивя и пуская петуха: - Я хожу одна, и что же тут хорошего, если нет тебя со мной, мой друг…
        Но в репродукторе зашипело, зашкворчало, громко стрельнуло. Усилитель сдох, ошалело подумал Сенька.
        - Прямо апокалипсис какой-то, - возмущенно сказала Алевтина Олеговна. - Я в этом фарсе участвовать не хочу.
        - Выходит, можно разговаривать! - обрадовался Сенька, вскочил с места, закричал:
        - Ирка, Иришка, ты где?
        - А ну сядь, - одернул его за трусы старик Коновалов. - Сказано же: еще не все.
        Но Сенька ждать не хотел. Он начал пробираться вдоль ряда, наступая на чьи-то ноги, опираясь на чьи-то плечи, слыша вслед ворчанье, кое-какие ругательства, в том числе и нецензурные. Но плевать ему было на отдавленные ноги, на соседей его недовольных, Сенька и наяву не слишком-то с ними церемонился - подумаешь, цацы! - а во сне и подавно внимания не обращал.
        - Ирка! - орал он как оглашенный, - отзовись, где ты?
        Но не отзывалась Ирка, не слышала мужа. Наверное, занес конвейер ее невесть куда - может, в бельэтаж, а может, и вовсе на галерку.
        А туман опять сгустился, укрыл спящих, отделил их друг от друга. Туман буквально облепил Сенькино лицо, туман стекал холодными струйками по щекам, по шее, заплывал под майку - она вся промокла насквозь. Сенька, как пловец, разгребал туман руками, а он густел киселем, и вот уже мучительно трудно стало идти, а кричать - совсем невозможно.
        - Ирка! Ирка! - Сенька выдавливал слова, и они повисали перед лицом - прихотливой туманной вязью, буквы налезали одна на другую, сплетались в узоры, а нахальные восклицательные знаки норовили кольнуть Сеньку - и все в глаза, в глаза. Он отщелкивал восклицательные знаки пальцами, они отпрыгивали чуток - и снова в атаку.
        А голос из репродуктора грохотал:
        - Ищите друг друга! Прорывайтесь! Не жалейте себя! Выстроенное вами да рухнет!..
        И опять фальцетик нахально влез:
        - Ой, не смогут они, ой, сил не хватит, ой, обленились, болезные, привычками поросли…
        - Ирка! - прохрипел Сенька.
        А тот, тайный, внутри его, сказал тихонько:
        - Неужто не сможешь, Сеня? А ну, рвани!
        И Сенька рванул. Разодрал руками сплетенные из тугого тумана слова, нырнул в образовавшуюся брешь, судорожно вдохнул мокрой и горькой слизи, выхаркнул ее в душном приступе кашля…
        И увидел свет…
        И ослеп на мгновение от резкого и мощного света, но не успел испугаться, потому что сразу же услышал внутри себя удовлетворенное:
        - Теперь ты совсем здоров.
        Сенька поверил тайному и открыл глаза. В комнате горела люстра, а Ирка сидела на стуле перед кроватью и плакала. Слезы текли у нее по щекам, как туман в Сенькином сне.
        - Ты чего? - Сенька по-настоящему испугался, во сне не успел, а тут - сразу: уж не случилось ли что? - Почему рев?
        - Сенечка… - всхлипывала Ирка, - родной ты мой…
        - Кончай причитать! Живой я, живой.
        - Да-а, живой… - ныла Ирка. - Ты меня во сне звал, так кричал страшно… Я тебя будила, трясла-трясла, а ты спишь…
        - Проснулся. Все. Здоров, - Сенька сел на кровати, огляделся. - Где мои штаны?
        - Какие штаны? Какие штаны? Лежи! У тебя температура.
        - Нету у меня температуры. Сказал: здоров.
        - Так не бывает, - слезы у Ирки высохли, и поскольку муж выказывал признаки малопонятного бунта, в ее голосе появилась привычная склочность.
        - А ну ляг, говорю!
        - Ирка, - мягко сказал Сенька, и от этой мягкости, абсолютно чуждой мужу, Ирка аж замерла, затаилась. - Ирка-Ирка, дура ты моя деревенская, ну, не спорь же ты со мной. А лучше собери что-нибудь пожевать, жрать хочу - умираю. Наденька где?
        - В садике. Я ее на ночь оставила. Ты же больной…
        - В последний раз оставляешь, - строго заявил Сенька. - Ребенок должен регулярно получать родительское воспитание.
        Этой официальной фразой Сенька добил жену окончательно.
        - Хочешь, я схожу за ней? - растерянно спросила она.
        - Сегодня не надо. Сегодня я буду занят.
        - Чем? - растерянность растерянностью, а семейный контролер в Ирке не дремал. - Магазины уже закрыты.
        - При чем здесь магазины? - Сенька разговаривал с ней, как будто не он болен, а она, как будто у нее - высокая температура. - Некогда мне по магазинам шататься, некогда и незачем. Все, Ирка, считай - завязал.
        - Ты уж тыщу раз завязывал.
        - Посмотришь, - не стал спорить Сенька, взял со стула джинсы и начал натягивать их, прыгая на одной ноге.
        И это нежелание доказывать свою правоту, спорить, орать, раскаляться докрасна - все это тоже было не Сенькино, чужое, пугающее.
        - У тебя кто-нибудь есть? - жалобно, нелогично и невпопад спросила Ирка.
        Сенька застыл на одной ноге - этакой удивленной цаплей, не удержал равновесия, плюхнулся на кровать.
        Засмеялся:
        - Ну, мать, ты даешь!.. Дело у меня есть, дело, понятно?
        - Понятно, Сеня, - тихо сказала Ирка, хотя ничего ей понятно не было, и пошла в кухню - собирать на стол, кормить странного мужа.
        А Сенька застегнул джинсы, босиком подошел к окну, прикинул расстояние от своего подъезда до двенадцатого. Получалось: стена закроет выход на набережную, превратит двор в замкнутый со всех сторон бастион. А если еще и ворота на проспект запереть…
        - Почему я? - с тоской спросил Сенька. И тайный внутри ответил:
        - Потому что ты смог.
        - Что смог?
        Но тайный на сей раз смолчал, спрятался, а Ирка из кухни крикнула:
        - Ты мне?.. Все готово. Хочешь - в постель подам?
        Ох, не верила она, что Сенька враз выздоровел, ох, терзалась сомнениями! И пусть бы - температура упала, бывает, но с психикой-то у мужа явно неладно…
        И Сенька ее сомнений опять не опроверг.
        - Вот еще, - сказал он, - будешь ты таскаться взад-вперед. Ты что, не устала, что ли? Работаешь, как клоун… Слушай, может, тебе перейти? Может, в садик к Наденьке - воспитательницей? Давай прикинем… - вошел в кухню, сел за стол.
        Ирка тоже села - ноги не держали. Сказала покорно:
        - Давай прикинем.
        Будучи в командировке в одной из восточных стран, автор не пожалел мелкой монетки для уличного гадальщика. Белый попугай-ара встряхнул хохолком, порылся клювом в деревянном расписном ящике, вытащил аккуратно сложенный листок бумаги. Гадальщик с поклоном протянул его автору:
        - Ваше счастье, господин.
        На листке печатными буквами значилось по-английски: «Бойтесь тумана. Он не дает увидеть лица близкого вам человека».
        Когда с работы вернулся муж, Алевтина Олеговна уже вчерне сметала на руках платье для невестки, оставалось только прострочить на машинке и наложить отделку. Муж оставил портфель в прихожей, сменил туфли на домашние тапочки, вошел в комнату, привычно поцеловал Алевтину Олеговну в затылок. Как клюнул.
        - Все шьешь, - сказал он, констатируя увиденное. - Из Свердловска не звонили?
        - Никто не звонил, - Алевтина Олеговна отложила шитье, поставив локти на стол, подперла ладонями подбородок. Следила за мужем.
        Стеценко снял пиджак, повесил его на спинку стула, распустил узел галстука, пуговку на рубахе расстегнул.
        - Жарко сегодня, - подошел к телевизору, ткнул кнопку.
        - Не надо, - попросила Алевтина Олеговна.
        - Почему? - удивился Стеценко. - Пусть гудит.
        - Не надо, - повторила Алевтина Олеговна. - Там сейчас ничего интересного, а я устала. И ты устал, Саша.
        - Тишина меня душит, - сообщил Стеценко, усаживаясь в кресло и укладывая ноги на пуфик. - А с чего бы ты устала, интересно? У тебя же свободный день.
        - Ничего себе свободный! Одних тетрадей - гора. И платье для Симы.
        - Все равно дома - не в офисе. Могла и отдохнуть, подремать…
        Экран нагрелся, и на нем возник цех какого-то передового металлургического завода. Раскаленный брусок металла плыл по рольгангам, откуда-то сверху спустились железные клещи, ухватили брусок, уложили его на ровную площадку. Тут на него упала баба молота, сдавила - взлетели небольшим фейерверком огненные искры.
        - Я спала, - сказала Алевтина Олеговна.
        - Вот и ладушки, - обрадовался Стеценко. - И я немножко вздремну, с твоего позволения. Полчасика. Хорошо? Ты меня не трогай…
        - А я сон видела, - совсем тихо добавила Алевтина Олеговна, но муж не слышал ее, он уже посапывал в кресле, а на экране телевизора герои-металлурги без устали давали стране металл.
        Сон Алевтины Олеговны был неинтересен Стеценко. Она аккуратно сложила платье для Симы, спрятала его в шкаф, туда же повесила на плечиках пиджак мужа. Подошла к книжному шкафу, открыла створку, пробежала кончиками пальцев по корешкам книг, вытащила потрепанный институтский учебник по химии, машинально, не вглядываясь, перелистала его. Прислонилась лбом к жесткой полке.
        - Почему я? - с тоской спросила вслух, даже не ведая, что слово в слово повторила вопрос малознакомого ей Сеньки Пахомова, так загадочно возникшего рядом в ее суматошном апокалипсическом сне.
        И словно бы кто-то тайный внутри ее пояснил:
        - Потому что ты сможешь.
        - Что смогу? - автоматически поинтересовалась Алевтина Олеговна и сама себе ответила: - Если бы смогла…
        Тайный не подтвердил и не опроверг слов Алевтины Олеговны, да она и не ждала ничего, не верила в потусторонние голоса. Она села за письменный стол, вновь раскрыла старый учебник и стала искать указаний, как сделать «дым типа тумана» с помощью химических препаратов, имеющихся в наличии в школьной лаборатории.
        Показалось или нет: стало темнее, вещи потеряли четкие очертания, словно не сделанный ею туман тихонько проник в квартиру…
        По всему выходит, что Алевтина Олеговна видела тот же сон, что и Сенька Пахомов? Может быть, может быть… Автор хочет обратить читательское внимание на то, что в описываемой истории вообще слишком много поворотов, одинаковых ситуаций и даже одинаково произнесенных реплик - разными, заметьте, людьми. Увы, это так…
        А где, любопытно, наш молодой человек в белой куртке, непонятный молодой человек, невесть откуда взявшийся, невесть чего задумавший? Исчез, испарился - как возник. Фантом. Не личность - знак. Но знак - чего?..
        Смутный персонаж, сказал бы профессор Топорин, употребив знакомый термин в неисторическом смысле.
        - Дед, - спросил профессора внук Павлик, входя к нему в кабинет, - твои студенты интересуются, как ты к ним относишься?
        - Переведи на общедоступный, - попросил профессор, зная склонность внука к ненужной метафоричности.
        - Что ты думаешь о моем поколении?
        - Я на институтском диспуте?
        - Ты дома, дед. Оглядись: представители ректората и прессы отсутствуют. Говори что хочешь.
        - Ты считаешь, в присутствии указанных представителей я говорю не то, что хочу? Однако…
        - Не так, дед. Ты всегда говоришь что хочешь. Но в разных ситуациях желания у тебя разные. Ваше поколение отлично умеет управлять собственными желаниями.
        - Это плохо?
        - Это удобно. Безопасно.
        - Напомню тебе не столько историческую, сколько бытовую закономерность: неуправляемые желания всегда ведут к катастрофе.
        - Случается, житейские катастрофы приводят к душевному равновесию, к обретению себя как личности.
        - Софизм, внук. Оправдание для труса, которого подобная катастрофа приводит, например, в монастырь.
        - Демагогия, дед. Я имел в виду героя, которого подобная катастрофа приводит, например, на костер.
        - Ты научился хорошо спорить.
        - Твоя школа, дед. Но ты так и не ответил… Не управляй желаниями, костра не будет. Как, впрочем, и монастыря.
        - Ты несправедлив, Павел. Я никогда не боялся костров.
        - А что такое костер в наши дни? Общеинститутское собрание? Забастовка рабочих, студентов, ученых и так далее… Нежданное увольнение плюс кожаная папка с грамотой?.. Ты не боялся костра, потому что он тебя грел…
        - Извини, Павел, но в таком стиле я не желаю продолжать разговор.
        - Что ж, тоже метод - уйти от ответа.
        - Ты хочешь ответа? Пожалуйста! Ваше поколение инфантильно и забаловано. Вы еще не научились строить, но уже вовсю рветесь крушить. Причем крушить то, что построено не вами…
        - Прости, дед, перебью… Но - для нас?
        - И для вас тоже.
        - А если нам не нравится то, что вы построили для нас? А если мы хотим строить сами?
        - Так стройте же, черт побери! Стройте, а не ломайте!
        - На чем? И как?.. Вы же точно знаете, что нам любить, чем заниматься, во что верить. Чуть что не по-вашему, вы сразу - цап за руку: не так, детки, строите! Вот мы в ваши годы… Постой, дай договорить… Да, вы в наши годы сами решали, как вам жить. А теперь у вас другие задачи: вы решаете, как жить нам. По-твоему, справедливо?.. Мы выросли на красивых примерах: Гайдар в девятнадцать лет командовал полком, Фрунзе в двадцать четыре - фронтом… Знаешь, сколько лет было забытому ныне Устинову, когда он стал наркомом вооружения? Тридцать два! А сегодня комсомолом руководят те, которым под сорок. Они точно знают, что нужно семнадцатилетним… Увы, дед, семнадцатилетние инфантильны только потому, что так решили вы. Решили - и точка! - Павлик встал. - Ладно, будем считать, что ты мне ответил.
        Профессор смотрел в стол, в какую-то рукопись на зеленом сукне, вертел в руках очки в тонкой золотой оправе. Поднял глаза.
        - И что же вы хотите разрушить? - Он старался говорить спокойно, но в десятилетиями отработанной профессорской интонации слышалось-таки раздражение. - Все, что мы построили?
        - Мы не варвары, дед, - усмехнулся Павлик, - и не идиоты. И уж во всяком случае, не те беззаботные пташки, за которых вы нас держите. Если мы и хотим что-то разрушить, то всего лишь стены.
        - Какие стены?
        - Да мало ли их понастроено!.. Стены равнодушия, недоверия друг к другу, стены вранья, фальши, лицемерия. Если хочешь, стену непонимания - хотя бы между мной и тобой.
        - Павлик, - неожиданно ласково сказал Топорин, - я был прав: наивность - составная часть инфантильности.
        - Значит, наличие стен ты признал, - опять усмехнулся Павлик. - Уже прогресс. Дальше - дело техники.
        - Какой техники? Лома? Отбойного молотка? Чугунной бабы на стреле экскаватора?
        - Зря иронизируешь, дед. Вы такой техникой пользовались с успехом - в ваши годы… - Павлик повернулся и пошел к двери. И уже закрывая ее за собой, сунул в щель голову, сказал: - Я тебя очень люблю, дед.
        Профессор тоже встал и подошел к раскрытому окну, сел на подоконник - спиной к воле. Сильно зажмурил глаза, надавил на них пальцами: теннис теннисом, а зрение сдает, глаза устают, слезиться начали, даже крупный шрифт в книге без очков не виден. А сейчас и вовсе померещилось: какой-то туман в кабинете, заволок мебель, книги, вон и люстра едва проглядывается… Надо бы к врачу сходить.
        Парень в белой куртке и в джинсах шел по двору. Старик Коновалов, слегка очумевший от увиденного после обеда сна, вышел подышать свежим воздухом, стоял на пороге подъезда, ждал ночи, ждал обещанной ночной работенки. Заметил парня, бросился к нему:
        - Эй, постой!..
        - В чем дело? - Парень обернулся, и старик с ходу притормозил: на него смотрел Павлик Топорин, профессорский внучек.
        - Извини, тезка, обознался, - сказал Коновалов. - За одного тут принял…
        - Бывает, Павел Сергеевич, - засмеялся внучек. - Приняли за одного, а нас - много, - и вдруг подмигнул старику: - Все путем, Павел Сергеевич, все будет, как задумано. Чуть-чуть осталось…
        И пошел себе.
        А как похож, стервец, подумал Коновалов, со спины - одно лицо…
        Не станем упрекать пенсионера в незнании русского языка. Ну, оговорился - с кем не бывает! Но ведь прав же, прав: похож, стервец…
        - Я пойду, - сказал Сенька Пахомов. - Мне надо.
        - Куда это? - вскинулась Ирка. - Ночь на дворе.
        Сенька помялся - соображал: как бы соврать ловчее.
        - Халтурка одна подвернулась. Денежная.
        - Какая халтура ночью? Зачем ты врешь, Сеня… - Ирка отвернулась к стене, накрыв голову одеялом.
        Слышно было: опять заплакала.
        Сенька переступил с ноги на ногу.
        - Ирка, - сказал он ласково, - хочешь верь, хочешь нет, но я тебя люблю по-страшному. И никогда тебя не предам… А идти мне надо, честно. Я тебе потом расскажу, ладно?
        Ирка не ответила, из-под одеяла не высунулась. Но плакать перестала, затихла: слов таких от мужа давно не слыхала.
        Сенька пошел в прихожую, открыл стенной шкаф, достал инструмент - надежный, для себя сработанный. Прислушался: в спальне было тихо.
        Все расскажу, виновато подумал Сенька, железно, расскажу. Вот построю, что надо, и сразу - Ирке…
        Заметим: он уже не сомневался, что сумеет построить за ночь все, что надо.
        Алевтина Олеговна не спала. Лежала на широкой супружеской кровати, слушала, как тихонько сопит муж. Туман в комнате стал гуще, а Стеценко его и не заметил. Алевтина Олеговна, когда ложилась, спросила:
        - Дымно у нас как-то, верно?
        - Выдумываешь все, - ответил муж. - Давай спать, тебе завтра рано…
        Он не ведал, что попал в точку, просто сказал и сказал - слова же зачем-то придуманы…
        Во дворе было пусто и темно, лишь тусклые ночники освещали над дверями таблички с номерами подъездов, да у выхода на набережную ветер раскачивал подвешенный на тонких тросовых растяжках фонарь.
        Парень уже ждал Сеньку, похаживал по асфальту, насвистывал что-то неуловимо знакомое - то ли из песенного репертуара любимого Иркой Валеры Леонтьева, то ли из чуждого нам мюзикла «Стена» заграничного ансамбля «Пинк Флойд».
        - Тьма египетская, - поеживаясь, сказал Сенька, - хрен разметишь…
        - И не надо, - сказал парень. - Ты клади кирпичики, а они сами, как надо, построятся.
        - Что за бред?
        - Кому бред, а кому - нет, - в рифму сообщил парень, засмеялся. - Клади-клади - увидишь.
        - Что здесь увидишь? - проворчал Сенька, надел рукавицы. - А раствор где?
        - Все здесь.
        Сенька пригляделся: у стены дома и впрямь стоял ящик с раствором, а куча кирпича невесть когда переместилась с газона на тротуар, к Сенькиному подъезду. Сенька ткнул мастерком в ящик - свежий раствор, самое оно.
        - Без подручного трудно будет. Поможешь?
        - Конечно, - сказал парень, снял куртку, повесил ее на куцую ветку тополя, велением домоуправа подстриженного «под бокс». - Все помогут.
        - Кто все? Все спят…
        - Кто не спит, тот и поможет, - непонятно заявил парень, тем более непонятно, что во дворе по-прежнему никого не было.
        - Ну, лады, - вроде бы соглашаясь с неизбежным, протянул Сенька, взял из кучи кирпич, постучал по нему - целый! - зачерпнул раствор, шлепнул его прямо на асфальт у стены дома. Потом аккуратно уложил кирпич на растворенную лепешку, поерзал им, пристукнул сверху деревянной ручкой мастерка. - Давай следующий, не спи!
        Парень проворно подал ему кирпич, Сенька снова зачерпнул, снова шлепнул, уложил, поерзал, пристукнул…
        - В три ряда, говоришь?
        - В три ряда.
        - Годится!
        Сеньку неожиданно охватило знакомое чувство азарта - как всегда, когда дело пошло и времени на него отпущено - с гулькин нос, и бригадир бубнит: «Давай-давай!», и подручный сбивается с ног, таская ведра с раствором к месту кладки, и кирпичи целенькие в руку идут - хоть в домино ими играй! - и кладка получается ровная, прочная, раствор схватывается быстро, и ты уже не думаешь о часах, не глазеешь по сторонам, ты уже весь - в гонке, в тобой самим заданном ритме, а кладка растет, она тебе - по пояс, по грудь, а ты - дальше, дальше, ничего не слышишь, разве что прорвется откуда-нибудь пустяковый вопросик:
        - Что ты делаешь, Сеня?!
        Кто это?.. Вот тебе раз - Ирка! Не выдержала, дуреха, вылезла из постели, пошла среди ночи пропавшего мужа искать. А он не пропал, он - вот он!
        - Строю, Ирка!
        - Что?!
        - Стену!
        - Зачем?!
        - Чтоб лучше было!
        - Кому?!
        - Всем, Ирка, всем! Чего стоишь? Помогай, раз пришла…
        - Ты когда начал?!
        Дурацкий вопрос. Будто сама не знает…
        - Только что и начал!
        - Как только что?! Как только что?! Ты посмотри…
        Глянул: батюшки-светы, когда и успел столько?! От Сенькиного подъезда до самого Сеньки, застывшего на секунду с кирпичом в руке, было никак не меньше пятидесяти метров. И на всех этих чертовых метрах темнела стена. Мрачной громадой высилась она вдоль двора, именно высилась, поскольку была выше Сеньки сантиметров на тридцать. А он ведь - пока помоста нет - всего по грудь и клал…
        - Эй, парень! - испуганно крикнул Сенька.
        Тот сразу возник сбоку - запарившийся.
        - Чего тебе?
        - Откуда это все?
        - От верблюда! - хохотнул наглый, хлопнул Сеньку по спине. - Ты, мастер, ее только сажаешь, а уж растет она сама…
        - Как растет?!
        - Как в сказке. Не бери в голову, Сеня, бери в руки, - и кирпич сует.
        Сенька кирпич оттолкнул:
        - Погоди, у меня есть… Но ведь так не бывает!
        - Бывает - не бывает, какая теперь разница? Есть она, Сеня, есть, и стояла здесь давно. Ты ее лишь проявил, а для этого много времени не надо: одна ночь - и вся наша. Смотри зорче…
        Он взмахнул рукой, и в неверном свете дворовых ночников Сенька увидел, что с другой стороны двора, от двенадцатого подъезда, навстречу тоже растет стена, и к каждому подъезду от нее перпендикулярно уходят такие же высокие «отростки» в те же три кирпича, вползают на ступеньки, скрываются в доме.
        - В дом-то зачем? Так не договаривались…
        - Я же говорю: она здесь была. Она есть, Сеня, только никто раньше ее не замечал, не хотел замечать, а теперь увидят - придется! - наткнутся на нее, упрутся лбами, завоют от страха: как дальше жить?.. Давай, мастер, работай. Закончишь - поймешь.
        - Что пойму?
        - Как жил. Как все живут. И как жить нельзя.
        - За стеной?
        - Причем за глухой. За кладбищенской.
        - Выходит, и мы с Иркой…
        - Вы свою стену сегодня разрушили. Сон помнишь?
        - Странный какой-то…
        - Не странный, а испытательный. Не прорвался бы ты к Ирке, не разодрал бы плетенку из слов, стояла бы у вас сегодня стена. Да она и стояла - тоненькая пока. Ну, может, в один кирпич.
        - Во сне туман был. И слова.
        - Туман еще будет. А слова - это и есть кирпичики. Лишнее слово - лишний кирпичик, стена и растет. Сколько мы их за жизнь наговариваем - лишних-то! Ложь, равнодушие, непонимание, обида, ссора - мало ли? И все слова. Кирпичик к кирпичику. Где уж тут друг к другу продраться?
        - Просто слов не бывает. Слово - дело…
        - Философски мыслишь, мастер! Кончай перекур!
        - Погоди… Неужто никто этого не понимает?
        - Все понимают, но иначе не умеют. А кто хочет попробовать, тот сейчас здесь.
        Сенька посмотрел по сторонам. Чуть светало уже, видны были часы на фронтоне школы. Половину четвертого они показывали. Сенька увидел старика Коновалова, увидел деда Подшивалова из третьего подъезда, внуков его увидел. А еще - полковника с женой - из пятого, и близнецов Мишку и Гришку - из двенадцатого… А все же больше, куда больше было молодежи - совсем юных парней и девчонок, Сенька и не помнил всех. Хотя нет, кое-кого узнал: вон Павлик Топорин промелькнул, вон - его одноклассник, сын библиотекарши, а вон - еще ребята, тоже вроде знакомые…
        - Молодых-то сколько!..
        - Им эти стены - во где! - парень провел ладонью по горлу. - Устали биться.
        - Значит, видят?
        - Лучше всех!
        - А зачем сейчас строят?
        - А ты зачем?.. Чтоб все увидели.
        - А потом что?
        - Потом суп с котом. Люди работают, Сеня, а мы стоим. Неудобно.
        - Подавай! - Сенька как очнулся, зачерпнул раствор, уложил в стену кирпич, выхватил другой из рук парня. - Ирка, включайся, раз не спишь!
        - А я уже, Сеня, - ответила Ирка. Она и рукавицы где-то раздобыла, тащила, скособочившись, ведро с раствором. Сенька обеспокоился:
        - Не тяжело?
        - Теперь нет, - ответила весело, поставила ведро на асфальт возле Сеньки. - Я тебе помогать буду, тебе, ладно?
        - Валяй!
        И пошло-поехало, стена росла и впрямь как в сказке: за одну ночь - дворец. Только на кой нам дворец? Дворец нам держава за бесплатно построила, а мы лучше - стену, мы за нее дорого заплатили - кто чем! Впрочем, о цене уже говорено, не стоит повторяться… А вместо девицы-волшебницы, ускорению темпов весьма способствующей, у нас - обыкновенный паренек в куртке, типичный представитель юного поколения, славной смены отцов и дедов, никакой не фантом, наш с вами современник - школьник, пэтэушник, студент, работяга. Вон они, типичные, по двору носятся - кто с кирпичом, кто с лопатой, кто с ведром, в котором - песок, цемент или вода, три волшебных составных части сказки.
        - Подноси! - кричат. - Замешивай! Клади!
        Стену строим!
        Столько лет всем колхозом возводили - пора бы и лбом в нее ткнуться…
        Ровно в пять утра Алевтина Олеговна вышла во двор. Остановилась, глазам своим не поверила, спросила:
        - Что это?
        - Стену строим! - подскочил к ней давешний молодой человек.
        - А стена в подъезде - тоже ваша работа?
        - Почему наша? Ваша, общая… А высоко ли она забралась?
        - До второго этажа. По лестнице спускаться трудно.
        - Хорошо - успели! Через час-другой стена в квартиры прорастет - не войти, не выйти.
        - А зачем? Зачем?
        - Для лучшей коммуникабельности, - научно ответил молодой человек, - для удобства общения… А вы спешите, спешите, уважаемая Алевтина Олеговна, нам вашего тумана ох как не хватает…
        - Был уже туман.
        - Вечером-то? Не туман - так, намек. Зрячие поняли, слепые не заметили. Ваш муж, например… Ведь не заметил, нет?
        - Нет.
        - А надо, чтоб и слепые прозрели.
        - Прозреть в тумане? Парадокс!
        - Это ли парадокс!.. Вы байку слыхали? Безработных у нас нет, а уйма людей не работает; они не работают, а зарплату получают… Про такие парадоксы сейчас в газетах пишут, по телевизору - каждый день. А мы - без газет, мы - сами с усами. Тумана не видно? Мы его таким сотворим - никто шагу не сделает. А сделает - в стену упрется.
        - Это больно, - тихо сказала Алевтина Олеговна.
        Молодой человек сделался серьезным, глупое свое ерничание прекратил. Так же тихо ответил:
        - Прозревать всегда больно, Алевтина Олеговна, процесс это мучительный. Но - целебный. Сказано: увидеть - значит понять. Но как увидеть? Чтобы понять, надо глубоко-о смотреть, не в лицо - в душу. А тогда и стен не будет.
        - Их еще сломать надо…
        - Это уж кто сумеет, кто решится. Тоже, знаете ли, подвиг. А иные не захотят, так и жить станут - как жили.
        - Как жили… - эхом откликнулась Алевтина Олеговна. Опомнилась, сказала решительно: - Я пойду.
        - Идите, - кивнул ей молодой человек, - и помните: ваш туман станет катализатором. Вы только в окно его выпустите и можете быть свободны.
        - Свободна? - невесело усмехнулась Алевтина Олеговна. - От чего свободна?
        Молодой человек тоже усмехнулся, но - весело:
        - От того, что в тумане увидите… Опять парадокс получается! Ну просто никуда без них…
        Старик Коновалов кладку растил, а Павлик Топорин ему кирпичи подавал, раствор подносил. Ладно трудились.
        - Хороший вы народ, мальцы, - сказал между делом Коновалов.
        - Интересно, чем? - спросил Павлик. Весь он был в цементном растворе - и майка, и джинсы, и руки, и лицо. Даже волосы слиплись - не разодрать.
        - Понимающий, - со значением изрек Коновалов.
        - Что же это мы понимаем?
        - Что жить открыто надо. Был бы поэтом, сказал бы: распахнуто.
        Павлик засмеялся.
        - Говорят: распахнуто жить - опасно. Вместе с хорошим всякая дрянь залететь может.
        - А голова на что? Глаза на что? Дрянь, она и есть дрянь, ее сразу видно. У тебя в доме двери - настежь, ты ее и вымети, не храни.
        - Неплохая метафора, - оценил Павлик.
        - Не метафора это никакая, - сердито сказал Коновалов. - Житейское дело.
        - А если житейское, чего ж не выметаем? Дряни накопили…
        - А ты не копи.
        - Совет принял. Но для меня, что копить, что мести, - все еще впереди. А сами-то вы как?
        - Я, тезка, не копил. И сына тому учил, вот только…
        - Не усек науку?
        - Похоже на то.
        - Почему?
        - Понимаешь, тезка, мы в ваши годы такими же были - ну, сказано, распахнутыми. И Вовка мой, и Вовкины сверстники - тоже. Да только время - штука страшная, сопротивляться ему - большая сила нужна. Тебе сейчас сколько?
        - Семнадцать.
        - Немало.
        - Что вы! Нас детьми считают.
        - Дураки считают. Но я не к тому. За семнадцать лет сколько заборов тебе понаставили? С первых шагов: туда не ходи, этого нельзя, сюда не садись, там не стой, того не делай, сего не моги - целый лабиринт из «нельзя», мудрено выбраться. Вот ты и привык осторожничать: как бы чего не вышло…
        - Не привык я!
        - И молодец, вижу! А другие вон привыкают, еще и обживаются… Меня раз в школу позвали как ветерана войны и труда: мол, расскажите, Пал Сергеич, о вашем героическом прошлом. Сидят передо мной пионерчики - чистые, глаженые. Рассказываю я им о чем-то, а сам подмечаю: они меня-то слушают, а сами нет-нет да на учительницу косятся. Та в ладоши захлопает, они - следом. Та сидит смирно - и они сидят. Дай, думаю, расшевелю, пусть посмеются. Война, она хоть и страшная гадина, а смешного тоже много было. А чего? Жизнь!.. Вспомнил я, как в сорок третьем, под Барановичами, фашист на нашу роту напал, когда мы спали. Не ждали нападения, разведка ничего не донесла, разлеглись кто как: кто одни сапоги снял, а кто и штаны с гимнастеркой. Лето, жара. Ну, фрицы и вмазали. Ротный орет: «Тревога? В ружье!» Мы - кто в чем был - автоматы в руки и в атаку… Так, босиком да в подштанниках, фашиста и отбросили. Вот ты рыгочешь сейчас, а пионерчикам тогда тоже весело было. Они - в смех, а учительница им: «Прекратить сейчас же! Как не стыдно! Война - это героизм, это каждодневный подвиг, и ничего смешного в истории товарища
Коновалова я не вижу». Понял: она не видит. Значит, и они видеть не должны. И что ты думаешь? Стихли, заскучали… Жалко мне их стало - ну, до боли. Вырастут, что про войну нашу знать будут? Что она - каждодневный подвиг? Что мы - не люди, а какие-то каменные истуканы с памятников?.. Опять я не о том… Я к чему? Эти пионерчики уже застегнуты на все пуговицы. А дальше - больше. И их застегивают, и они ручонками помогают: так, мол, надо. Кому надо? Учительнице этой, мымре?.. Меня вон батька всего и учил: никогда не ври. Заставлять будут, а ты все одно: не ври. Он сам по правде жил, да и я вроде… А тут - ты уж извини, тезка, - твоего деда назвать хочу. Может, не помнишь, давно дело было, чинил я Андрею Андреевичу его тачку, он рядом пасся. А тут ты бежишь: «Деда, деда, тебя к телефону». Ну, он и скажи, сердито так: «Я же тебя предупредил: всем говорить, что меня нет дома». Мелочь вроде, а тоже, знаешь, кирпичик…
        - В стену? - Павлик молчал-молчал, слушал коноваловский монолог, а сейчас прорвался с репликой.
        - В нее, родимую! Я про заборы сказал, которые мы вашему брату ставим - вот они-то в стены и вырастают. Вы - ребятки умные, уроки на лету схватываете, со временем такие стены выкладываете - только на цыпочках через них видать. Да и куда видать? Только вдаль, только в светлое будущее. А что рядом, по ту сторону стены - и на цыпочках не увидишь…
        - Опять мы виноваты!.. Я ж вас так понял, что молодым стены - не помеха.
        - Как не помеха? Помеха. Но фокус в том, что вы их видите, а значит, и сломать поможете. И уж конечно, новых не строить! Но для этого, тезка, молодым надо всю жизнь оставаться. Ты оглянись кругом: разве только твои дружки дело делают? Я вот с тобой. Вон еще моих ровесников сколько! И, как говорится, среднее поколение тоже в наличии… Да и сам посуди: не одни молодые страну нашу выстроили. Страна - не стена, ее построить куда тяжелее. А ведь стоит…
        - И стена стоит.
        - Точно! - Коновалов любовно поглядел на стену, почти законченную уже, - ну, может, метров в пять просвет посередине остался, там Сенька Пахомов со стариком Подшиваловым в четыре руки трудились. - Вон она какая…
        Стена и вправду впечатляла. Массивностью своей, аккуратностью штучной кладки, апокалипсической бессмысленностью впечатляла. Двери подъездов выходили в глухие кирпичные тупички, наглухо отрезавшие жильцов от мира. Разве что через стену - в мир, но для этого каскадерская подготовка требуется… И что характерно, с удивлением отметил Павлик, все строители оказались по одну сторону стены - как сговорились. У них-то выход имелся: на набережную и - на все четыре стороны…
        - А как же в школу? - праздно поинтересовался Павлик. - Ни пройти ни проехать.
        - Школа на сегодня отменяется, - сказал Коновалов. - Считай, каникулы.
        - Вряд ли. Из соседних дворов ребята придут. По набережной.
        - Откуда ты знаешь: может, в соседних дворах такие же стены стоят…
        - Верно! - Павлик аж поразился столь простой догадке, почему-то миновавшей его суперумную голову.
        И в это мгновение кто-то крикнул:
        - Смотрите: пожар!
        Из трех окон второго этажа школьного здания валил густой сизый дым. Вопреки здравому смыслу он не подымался к небу, не улетал к Москве-реке, сносимый ветром, - медленно и неуклонно сползал вниз, струился по земле, заполнил весь школьный двор, выплыл из ворот, из щелей в заборе, потек по асфальту к стене. Его прибывало все больше и больше; казалось, что он рождается не только в недрах школы, а конденсируется прямо из воздуха. Все во дворе стояли по пояс в дыму, и Павлик подумал, что кричавший ошибся: это был не пожар. Дым не пах гарью, он вообще не имел никакого запаха, он скорее походил на тот, который используют в своих мистификаторских фокусах падкие на внешние эффекты цирковые иллюзионисты. И еще туман - он походил на обыкновенный ночной туман, обитающий на болотах, в мокрых низинах, а иной раз и на кладбищах. Туман этот легко перевалил через стену, вполз в раскрытые настежь двери подъездов, а там - можно было догадаться! - вором проник в замочные скважины, просочился в поддверные щели, обосновался в квартирах. Вот он уже показался в форточках, в открытых окнах, но - опять же вопреки здравому
смыслу! - не потек дальше, не завершил предписанный физическими законами круговорот, а повис на стене дома перед окнами - множество уродливых сизых нашлепок на крашенной веселенькой охрой стене.
        Дом ослеп.
        - Не хотел бы я проснуться в собственной постели, - философски заметил Павлик.
        - О своих подумал?
        - О деде.
        - Да-а уж… - неопределенно протянул Коновалов. - Страшновато, тезка?
        - Малость есть.
        - А деду - вдесятеро будет. Он ведь не знает.
        - Что же делать?
        - Вопрос.
        - Нам всем надо было быть там…
        - Кроме меня, - грустно сказал Коновалов. - У меня бояться некому…
        Алевтина Олеговна закрыла окна химического кабинета, в последний раз оглядела его. Все чисто, пробирки, реторты, колбы вымыты, реактивы - на своих местах, газ отключен, вода перекрыта. Можно уходить.
        Тумана в кабинете совсем не было. Отводные резиновые трубки вывели его из окна - весь, без остатка.
        Алевтина Олеговна заперла кабинет, спустилась по лестнице, повесила ключ на положенный ему гвоздик в шкафчике над сладко спящей сторожихой. Сторожиха почмокала во сне губами, улыбнулась чему-то. Через час она проснется, дозором пройдет по этажам, сдаст сменщице ночное дежурство и уедет домой - в другой район необъятной столицы. Там, конечно, тоже есть свои школы, а в них - Алевтина Олеговна усмехнулась - свои Алевтины Олеговны. Интересно: что они сегодня ночью делали?..
        Алевтина Олеговна вышла во двор. Он был пуст, ночные строители куда-то подевались, но стена стояла по-прежнему - высокая, могучая, угрюмая, на редкость диссонирующая с солнечным утром, с весенним ветерком, с сочно-зелеными майскими кронами дворовых деревьев.
        Тумана не было и во дворе. Он, похоже, целиком всосался в дом, в квартиры. А сам дом выглядел жутковато, ослепший, без привычных глазу рядов окон, вместо них - неровные куски тумана, словно приклеенные к оконным рамам и стеклам.
        По двору, навстречу Алевтине Олеговне, неторопливо шли старик пенсионер Коновалов и знакомый молодой человек, оба выглядели, как утверждают борзые журналисты, усталыми, но довольными.
        - Спасибо, Алевтина Олеговна, - сказал молодой человек. - Вы и вправду мастер. Туман вышел на славу.
        - На чью славу? - невесело пошутила Алевтина Олеговна.
        Она думала о муже, который еще спит и к которому теперь не пробраться - как в недавнем дурацком сне. Но выходит, что не таком уж и дурацком…
        - О славе завтра подумаем, - вмешался вдруг Коновалов. - А сейчас домой надо, баиньки.
        - Какие баиньки? Вставать пора… - констатировала Алевтина Олеговна. Часы на школе отмерили половину седьмого.
        - То-то и оно, - непонятно согласился Коновалов. А молодой человек подтвердил:
        - Вы правы, Алевтина Олеговна, самое время вставать.
        И Алевтина Олеговна почувствовала вдруг, как неведомая сила подхватывает ее, поднимает над землей, закручивает, швыряет невесть куда - в туман, в неизвестность, в кромешную темноту.
        Зазвонил будильник, и Алевтина Олеговна с трудом открыла глаза. Первая мысль была до зевоты банальной: где я? Но и банальные мысли имеют полное право на существование, без них в нашем повседневном житье-бытье не обойтись. В самом деле: секунду назад стояла во дворе перед стеной, а сейчас - это Алевтина Олеговна мгновенно определила! - лежит в собственной постели, причем не в костюме и туфлях, а в ночной рубашке и босиком.
        Подумала: неужто опять сон?
        Но нет, не сон: слишком хорошо, слишком четко помнилась ей пролетевшая ночь. И как долго ждала пяти утра, и как торопливо шла по двору, как лавировала между сновавшими туда-сюда жильцами, которые дружно возводили стену, и ясно помнились и гулкая пустота школьного здания, и сизый дым, вырывающийся в окна из толстых резиновых трубок…
        Но почему ничего не видно?
        Туман, созданный химическим опытом Алевтины Олеговны, по-хозяйски обосновался в ее квартире. Он был густым и на глаз плотным - как черничный кисель, но движений отнюдь не сковывал. Да и дышалось легко. Алевтина Олеговна встала и, вытянув вперед руки, пошла по комнате - ощупью, как слепая. Наткнулась на что-то, ударилась коленкой - больно. Сдержала стон, опустила руку - точно, туалетный столик. Надо левей… Двинулась вперед, нащупала спинку кровати, вцепилась в нее, как в спасительный ориентир - сейчас по нему и до спящего мужа доберется. Еще шаг, еще… Алевтина Олеговна уперлась руками во что-то холодное, массивное, неподвижное. И опустила в бессилии руки, прижалась лбом к этому холодному, пахнущему улицей, пылью, цементом - чужому.
        Ничего не было сном. Кирпичная стена наглухо отделила ее от мужа, перерезала комнату, надвое разделила кровать.
        Павлик проснулся сразу - будто и не спал вовсе. И сразу сообразил: конечно, не спал! Все это - не более чем хитрый трюк хитрого парня в белой куртке. Или не его, нет! Когда он с Павликом впервые беседовал, когда они ушли на набережную, подальше от чужих глаз и ушей, когда парень поведал ему план, Павлик особенно не удивлялся. Просто сказал:
        - Ну, допустим, все будет именно так. Но для этого нужен как минимум один профессиональный волшебник, - вроде бы он так элегантно шутил, а вроде бы - всерьез прощупывал загадочного парня. А тот с ходу ответил:
        - Волшебник есть.
        Тоже не поймешь: хохмил или взаправду…
        - Ты, что ли? - спросил Павлик.
        - Почему бы и нет? - вопросом на вопрос.
        - Давно практикуешь?
        - Может, день, а может, всю жизнь.
        - Как понять, маэстро?
        - Так и понимай, - отрезал парень. Но сжалился над Павликом, пояснил темновато: - В каждом из нас спит волшебник, крепко спит, мы о нем и не подозреваем. Но если его разбудить… - не договорил, не пожелал.
        Но Павлик не отставал:
        - Кто же его разбудил, интересно?
        - «Время. События. Люди». Слыхал про такую телепередачу? - парень засмеялся, легонько хлопнул Павлика по спине. - Ох и любопытен же ты, отрок!..
        - Я серьезно, - упрямо настаивал Павлик.
        - И я серьезно. - Парень и впрямь посерьезнел. - Ты вдумайся, вдумайся? Время… События… Люди… И не захочешь, а заставят.
        - Слушай, а ты сам откуда? - жалобно спросил Павлик, отчетливо понимая, что ничего больше из парня не вытянешь.
        - Отовсюду, - коротко сказал парень. - Привет. Закончили интервью.
        - Последний вопрос, - взмолился Павлик. - Почему именно ты?
        - Почему я? - удивился парень. - С чего ты взял? Не только я. Нас много.
        - Кого нас?
        - Ты после школы случаем не на юрфак собрался? - ехидно поинтересовался парень. - Прямо следователь… Ну, все, я пошел.
        - Секунду, - быстро сказал Павлик. - Звать тебя как?
        - Звать?.. - Парень притормозил. - По-разному. Николай. Михаил. Семен. Владимир. Александр… Любое имя. Павел, например.
        - Павел?
        - А чем плохо? Тебя ж так зовут…
        - Я не волшебник.
        - А вот это бабушка надвое сказала, - засмеялся парень и свернул во двор.
        Надоел ему допрос.
        В свое время, если читатель помнит, автор скрыл этот разговор, сославшись на «первое правило разведчика», помянутое - или придуманное? - парнем. Спрашивается: почему? Вот вам к месту еще одно «правило»: всякая информация полезна лишь в том случае, если приходит вовремя. Момент, считает автор, наступил.
        Туман в комнате висел - вытянутой руки не увидать. Молодец, Алевтина, отметил про себя Павлик, толково сработала. Что за прихоти судьбы, размышлял он, в школе Алевтину считают мымрой и сухарем, прозвали «химозой», на уроках сачковали, а она, оказывается, из наших…
        Павлик верил всему, что рассказал парень. И в самом деле, стоило Павлику пожалеть, что они с дедом оказались по разные стороны стены, как нате вам, пожалуйста: он - здесь, в своей кровати, а дед дрыхнет в соседней комнате, ни о чем не подозревая. И плохо, что не подозревая: сердце у деда, как говорится, не камень, слабенькое сердчишко, изношенное, как бы он ни хорохорился, ни играл в спортсмена. Проснется старик - не дай бог, инфаркт хватит…
        Павлик встал и отправился к деду в комнату.
        Легко сказать - отправился! Путешествие в тумане - дело хитрое, даже если знаешь маршрут назубок, с детства. Но туман прихотливо изменил все масштабы, смазал привычные расстояния, перемешал предметы. На пути неожиданно вырастали то сдвинутый кем-то стул, то острый косяк двери, то сама дверь, почему-то шаловливо гуляющая на петлях, то книжный стеллаж в коридоре, невесть как увеличившийся в размерах. Короче, до кабинета деда Павлик добрался, имея следующие нежелательные трофеи: шишку на лбу - раз, ссадину на руке - два, синяк на колене - три. Или что-то вроде - в тумане не разглядишь.
        Сразу за стеллажом коридор сворачивал направо - к дедовским владениям. Павлик уверенно туда последовал и вдруг с ходу уперся во что-то холодное и неподвижное. Прижал к этому «что-то» сразу вспотевшие ладони, бессмысленно напряг руки, пытаясь сдвинуть, столкнуть, сломать препятствие. Куда там! Стену на совесть строили, сам Павлик и строил - в три кирпичика, один к одному. Монолит!
        - Дед! - яростно выкрикнул Павлик. - Дед, проснись!
        Алевтина Олеговна, по-прежнему опасливо держась за спинку кровати, вернулась назад, к туалетному столику, пошарила в ящике, нащупала там маленький карандашик-фонарь, который муж привез из заграничной командировки. Не зажигая его, панически боясь, что сели батарейки, пошла обратно. Дойдя до стены, взгромоздилась на матрас, потом - на спинку кровати. Стоять на ней босыми ногами было больно, но Алевтина Олеговна на боль не обратила внимания, плевать ей было на боль, потому что стена - как Алевтина Олеговна и надеялась - оказалась той же высоты, что и во дворе, метров двух, не больше, а значит, до мужа можно хотя бы докричаться. Невеликий росточек Алевтины Олеговны позволил ей всего лишь ткнуться носом в верхний край стены. Алевтина Олеговна схватилась за стену левой рукой, а правую протянула на половину мужа, включила фонарик. Батарейки не сели, он светил исправно, но острый и сильный луч его упирался в плотное тело тумана и, угасая, исчезал в нем. Алевтина Олеговна швырнула фонарь на постель и - в голос:
        - Саша, я здесь, не бойся, Саша!
        Ирка и Сенька Пахомовы крепко спали, умаявшись за ночь. Сенька кашлянул легонько, перевернулся на другой бок, разбудил Ирку. Ирка открыла один глаз, сразу сощурила его: солнце било сквозь незакрытые шторы, как пограничный прожектор. Прикрывшись от его лучей ладошкой, Ирка глянула на будильник: семь почти. Ну и черт с ним, расслабленно подумала Ирка, не пойду на работу, а днем сбегаю, подам заявление. Прав Сеня: лучше в детский сад устроиться. Тем более звали. И Наденька на глазах будет…
        Тоже перевернулась на другой бок, обняла сопящего Сеньку. Спать так спать.
        - Откуда стена? - расходился Топорин-старший, вдавливая в кирпичи сухие, с гречневой россыпью пятен кулаки. - Я спрашиваю, черт побери, откуда взялась стена в моей квартире? Не смей ерничать, мальчишка, сопляк, отвечай немедленно: откуда эта дрянь?
        Можно было, конечно, обидеться на «сопляка», повернуться и скрыться - буквально! - в туманной дали, но Павлик понимал состояние старого деда, делал скидку на стереотип его мышления, на его, мягко говоря, возрастную зашоренность, поэтому вновь терпеливо принялся объяснять:
        - Дед, я прекрасно понимаю твое волнение, но прошу тебя: соберись, успокойся, вдумайся в мои слова. Это - не просто стена. Это - символ. Символ нашей разобщенности, нашего нежелания понять друг друга, нашей проклятой привычки жить только собственными представлениями и неумением принять чужие…
        Павлик употребил эти казенные, газетные, стершиеся от многократного пользования обороты и сам себя презирал. Но и деда тоже презирал - так, самую малость. В самом деле, куда проще: между нами - стена. И все сразу понятно, что не сказано - додумай, дофантазируй. Так нет, необходимы слова, много слов, и от каждого несет мертвечиной. Господи, да кому ж это нужно, чтоб родные люди друг перед другом речи держали?! Родные!.. Не вовремя домой явился - лекция. Не ту книгу взял - лекция. Не туда и не с тем пошел - обвинительная речь. Не жизнь, а прения сторон. Будто не в отдельных квартирах мы живем, а в отдельных залах суда, нападаем-обвиняем, отступаем-защищаем, казним, милуем, произносим речи обвинительные и оправдательные, ищем улики, ловим на противоречиях. А надо-то всего: намек, взгляд, брошенное вскользь слово, поступок, наконец…
        Стеценко проснулся от вопля жены и спросонья ничего не понял. Кругом было белым-бело, бело непроглядно, голос жены слышался откуда-то издалека, не то из другой комнаты, не то из-под одеяла.
        - Что случилось? - спросил Стеценко.
        - Саша, Сашенька, - причитала жена, - ты только не пугайся, но у нас в комнате - стена.
        Нет, не из кухни и не из-под одеяла шел голос, понял он, а вроде бы сверху. На шкаф она, что ли, забралась? Или на люстру?..
        - Какая стена? Что за бред? Где ты, Аля?
        - Я здесь, Саша, я на кровати. Протяни руку.
        Стеценко протянул руку и уперся в стену. «Сплю я и сон вижу», - нелогично подумал он.
        - Это не сон, - продолжала Алевтина Олеговна, - это самая настоящая стена.
        Докатились, констатировал Стеценко, уже и мысли читает.
        Он ощупал стену. Стена как стена, кирпичная, крепкая. И вдруг разом пришел в себя, сердце больно ухнуло, провалилось куда-то вниз - в желудок, наверно. Стеценко ощутил пугающую пустоту в груди, вскочил на постели, зашарил по стене руками.
        - Аля, Аленька, ты где?
        - Здесь я, здесь, ты встань на спинку кровати.
        Стеценко явственно била нервная дрожь, да и сердце по-прежнему обитало в желудке, екая там и нехорошо пульсируя. Продавливая матрац, он шагнул на постели и взгромоздился на деревянную спинку.
        - Видишь фонарик? - спросила Алевтина Олеговна.
        Где-то далеко - не меньше, чем в километре! - еле теплился крохотный огонек. Стеценко протянул к нему руку поверх стены, наткнулся на руку жены, цепко схватил ее, сжал, стараясь унять дрожь. Алевтина была рядом, Стеценко слышал ее прерывистое дыхание и чувствовал, как медленно возвращается спокойствие, вот и сердце вроде назад запрыгнуло. Нет, что ни говори, а жена - человек нужный!
        - Что случилось, Аля? - повторил он свой первый вопрос.
        Высокий рост позволял ему обеими руками навалиться на верхнюю грань стены, а были бы силы - подтянулся бы и перелез к Алевтине: до потолка - сантиметров пятьдесят, вполне можно пролезть. Но как подтянешься, если живот выпадает из трусов, тащит вниз, будто гиря…
        - Сашенька, ты только не думай, что я сошла с ума, я не сошла с ума, стена-то - вот она. Она теперь всегда здесь будет.
        - Ты что, серьезно? - не понимая, шутит Алевтина или нет, спросил Стеценко.
        - Куда уж серьезнее! - с горечью ответила Алевтина Олеговна.
        А какие события, какие драмы происходили в то утро в других квартирах дома-бастиона? Какие велись разговоры, какие прения сторон, какие истины открывались, какие спектакли разыгрывались по разные стороны стены, какие копья ломались о пресловутое кирпичное диво?.. Можно догадаться, можно представить… Можно даже вспомнить слова молодого парня в белой куртке, когда он сообщил Павлику Топорину, что обязательными станут «кое-какие звуки»: плач и стон, крики о помощи и проклятия… Ох, нагадал, наворожил, напророчил, ох, получил он все это сейчас, жестокосердный…
        А славная чета Пахомовых - Ирка с Сенькой - безмятежно отсыпались, и общий радостный сон их был, возможно, цветным, широкоэкранным и стереоскопическим, произведение искусства, а не сон. И солнце гуляло по их квартире как хотело, по-хозяйски заглядывало во все углы, во все щелочки, вычищенные, выдраенные аккуратной женой Иркой.
        Но вот законный вопрос. Имелись ли в доме-бастионе другие квартиры, где - ни стены, ни тумана, где - лад и согласие, где не жилплощадь общая, а жизнь, как, собственно, и должно быть на общей жилплощади? Хочется верить, что были… Да конечно же, были, к черту сомнения! Ирка, например, если б она проснулась, если б ее спросили, сразу назвала бы не только номера квартир, но и перечислила бы всех, кто в них прописан, ибо не раз приводила в пример упрямому Сеньке тех, кто жить умеет, любить умеет, верить умеет, понимать друг друга и друг другу помогать. И пить, к слову, тоже умеет…
        Последняя формулировка - Иркина. И еще многих граждан нашей обширной державы, оправдывающих таким афористичным образом свой интерес к небогатому ассортименту винных отделов. Лично автор до сих пор не понял хитрого смысла вышеуказанной формулировки, до сих пор наивно считает, что лучше не уметь. Старая, хотя и парадоксальная, истина: не умеющий плавать да не утонет…
        В кухне туман был почему-то не столь густым, как в пристенных владениях, и Павлик без труда спроворил несколько бутербродов с сыром, нашарил в холодильнике две бутылки пепси-колы, погрузил все это на сервировочный столик и покатил его к стене, используя легкую колесную мебелишку в качестве ледокола. Или, точнее, туманокола.
        Столик ткнулся в стену, бутылки звякнули, дрогнули, но устояли.
        - Дед, - крикнул Павлик, - кушать подано.
        - Не хочу, - сказал из кабинета гордый профессор.
        - Ну и зря. Твоя голодовка стены не сломает.
        - А что сломает? - вроде бы незаинтересованно, вроде бы между прочим спросил Топорин.
        Пока Павлик готовил туманный завтрак, у деда было время поразмыслить над ситуацией. Данный вопрос, справедливо счел Павлик, - несомненный плод этих размышлений. И не только плод, но и симптом. Симптом того, что упрямый дед, Фома неверующий, готов, как пишут в газетах, к новому раунду переговоров.
        - Что сломает?.. - Павлик влез на оставленный у стены стул, поставил на нее, на ее верхнюю грань, тарелку с бутербродами и бутылку пепси. - Дед, возьми пищу, не дури… - спрыгнул на пол, сел на стул, подкатил к себе столик. Снова повторил: - Что сломает?.. Вот ты вчера говорил, будто наше поколение инфантильное и забалованное, будто мы не научились строить, а уже рвемся ломать. А спроси меня, дед: что мы рвемся ломать?
        - Что вы рветесь ломать? - помедлив, спросил Топорин.
        Слышно было, что он опять идет к стене переговоров, толкая впереди спасительный стул.
        - Стену, дед, стену, - ответил Павлик. - Я же говорил вчера…
        - Но ты, Павел, поминал абстрактную стену, так сказать, идеальный объект.
        - А он стал материальным.
        - Это нонсенс.
        - Ничего себе нонсенс, - засмеялся Павлик и постучал бутылкой по стене. - Долбанись лбом - поверишь.
        - Грубо, - сказал Топорин.
        - Зато весомо и зримо. Против фактов не попрешь, дед.
        - Смотря что считать фактами… Ну, ладно, допустим, ты прав и стена непонимания, о которой ты так красиво витийствовал, обрела… гм… плоть… Вот же бред, в самом деле! - Топорин в сердцах вмазал кулаком по кирпичам, охнул от боли. - Черт, больно!.. Ну и как же мы ее будем ломать? Помнится, ты жаждал лома, отбойного молотка, чугунной бабы… Беги, доставай, бей!
        - Бесполезно. Бить надо с двух сторон.
        - И мне принеси. Я еще… э-э… могу.
        - Конечно, можешь, дед, - ласково сказал Павлик, - иначе я бы с тобой не разговаривал. Но вот ведь хитрость какая: не разрушив идеальную, как ты выражаешься, стену, не сломать и материальной. Этой.
        - Вздор! - не согласился дед. - Принеси лом, и я - я! - докажу тебе…
        - Что докажешь? Выбьешь десяток кирпичей? А они восстановятся. Сизифов труд, дед.
        - Они не могут восстановиться! Это фантастика!
        - А что здесь не фантастика? Разве что мы с тобой…
        - Но как мы станем жить?!
        - А как мы жили, дед?
        - Как жили? Нормально.
        - Ты ни-че-го не понял, - обреченно проговорил Павлик.
        - Нет, я понял, я все понял, - заторопился Топорин. Попытался пошутить:
        - В конце концов, кто из нас профессор? - сказал с сомнением: - Но ведь так невозможно - со стеной?..
        - А я тебе что твержу? Конечно, невозможно! Похоже, дед, что ты и впрямь начинаешь кое-что понимать.
        Он встал и услышал, что дед по ту сторону кирпичной преграды тоже встал. Так они стояли и молчали, прижав к стене с двух сторон ладони, смотрели на нее сквозь плотный туман, и одно у них сейчас было желание - нестерпимое, больно щемящее сердце. Увидеть друг друга - всего-то они и хотели.
        Старик Коновалов и парень в белой куртке сидели на лавочке на набережной Москвы-реки и смотрели, как по серой плоской воде маленький буксирный катерок с громким названием «Надежда» тянет за собой стройную и длинную баржу. Катерок пыхтел, натужно пускал в реку синий дымок, но дело свое делал исправно.
        - Дай закурить, - попросил Коновалов.
        - Не курю, - сказал парень. - Не люблю.
        - И правильно, - согласился Коновалов. - Чего зря легкие гробить?.. - помолчал, провожая взглядом «Надежду», уходящую под стальные пролеты виадука окружной железной дороги. Робко, собственного интереса страшась, спросил: - Слушай, паренек, как же они теперь жить станут?
        - А как они жили, отец? - вопросом на вопрос ответил парень, не подозревая, что почти буквально повторил слова Павлика Топорина, сказанные им деду в ответ на такой же вопрос.
        Но почему - не подозревая? Все-то он подозревал, все-то знал, все ведал - многоликий юный искуситель людских душ, хороший современный парнишка по имени Андрей, Иван, Петр, Сергей, Александр, Николай, Владимир… Или Павел, например.
        - Как жили? - озадачился старик Коновалов. - По-разному жили, ни шатко ни валко. В сплошном тумане.
        - Оно и видно. А надо бы по-другому.
        - Потому и стена, да?
        - А что стена? Была и нет… Так, символ. Предупреждение. Чтобы поняли…
        - Поймут ли?..
        - Поймут, отец.
        - Хорошо бы… Отец сына, сын отца, жена мужа… Ах, славно!.. Жаль, сына моего нет…
        - Почему нет? Вон он…
        Коновалов, не веря парню, оглянулся. Из-за школьного здания на набережную вышел его сын - широкоплечий, дочерна загорелый, в шортах, в рубахе сафари, в пробковом тропическом шлеме, будто не в Москве он обретался, а в знойной Африке, будто не на столичный асфальт ступил, а на выжженную солнцем землю саванны.
        А он, кстати, там и обретался.
        - Серега! - крикнул Коновалов сдавшим от волнения голосом.
        - Он тебя пока не слышит, - мягко, успокаивая старика, сказал парень.
        Сын Серега посмотрел по сторонам и побежал по набережной к обрыву, перепрыгнул через поросшую редкой травой узкоколейку, ведущую к старой карандашной фабрике, начал спускаться к реке по склону, оскользаясь, хватаясь за толстые лопушиные стебли. А следом за ним на набережную выкатилась шумная, пестрая разноголосая людская толпа. Старик смотрел на нее оторопело, подмечая знакомцев. Вон Сенька с Иркой, ночные строители, - бегут, цепко держась за руки. Вон близнецы Мишка и Гришка тянут за собой своих скандальных жен, а те и не скандалят вовсе, охотно бегут, даже смеются. Вон старики Подшиваловы с сыном-писателем, невесткой-художницей, внуками-вундеркиндами - тесной группкой. Вон Алевтина Олеговна, счастливая учителка, - в обнимку с толстым Стеценко. Вон полковник из пятого подъезда с женой. А вон Павлик Топорин с дедом-спортсменом, профессором-историком - эти и на бегу о чем-то спорят, руками размахивают. И остальные жильцы - за ними, через узкоколейку, по обрыву, сквозь лопухи, к реке - кто кубарем, кто на своем заду, проверяя крепость штанов, кто на ногах устоял, а кто и на пузе сполз. И - в воду!
        Ан нет, не в воду.
        Показалось Коновалову, что не река под обрывом текла, а гигантская лента транспортера, и людей на ней было - как в часы пик в метро, не протолкнуться, и несла она их туда, куда спешил упрямый кораблик с зыбким именем, куда вел он огромную пустую баржу, на которую где-то кто-то что-то обязательно погрузит.
        - Что же ты? - укорил парень. - Догоняй!
        - А можно? - с надеждой на чудо, спросил Коновалов.
        - Конечно, чудак-человек!
        И Коновалов рванул к обрыву - торопясь, задыхаясь, ловя открытым в беззвучном крике ртом чистый утренний речной воздух.
        Катерок поддал газу, пустил из выхлопных труб вредный канцерогенный дым, и тот мгновенно расплылся над рекой, загустел сизым киселем, скрыл от посторонних глаз и баржу, и сам катер, и веселых жильцов - как не было ничего.
        А парень посмотрел на часы, спросил озабоченно:
        - А не пора ли нам?..
        И сам себе ответил:
        - Конечно, пора.
        И пошел себе, торопясь. В соседний дом. В соседний город. В соседний край. Далеко ему идти, долго, велика страна.
        И звонили будильники, и включалось радио, и распахивались ставни, и весело пела вода в кранах. Просыпался дом, вылетали из окон ночные толковые сны, майский день наступал - новенький, умытый, сверкающий.
        Потому что потому
        Сказочно правдивая история
        Сначала, когда Вадим впервые расставил на лесной опушке дюралевую треногу этюдника и только вгляделся, сощурившись, в редкий ельничек впереди, в тропинку, чуть видную в траве, перевитую для крепости жилистыми корнями деревьев, еще во что-то вгляделся - не суть важно! - фотографируя увиденное в памяти, в этот момент они и появились: возможно, передовой их отряд, разведчики-следопыты. Тогда Вадим особо их не рассматривал: мало ли кто интересуется бродячим художником. Привычное дело: по улицам слона водили… Они встали за спиной Вадима, молчали, ждали. Тонким и ломким углем Вадим набрасывал на картон контуры будущего этюда, готовил его под краски. Он любил писать сразу набело - почти набело, потому что потом, если работа удавалась, он еще долго возился с ней в мастерской, отглаживал, «обсасывал», как сам говорил. Но именно с ней самой. Хотя, бывало, ему казалось, что картон слаб для этой натуры, и тогда он брал холст или - с недавних пор - лист оргалита, удобный для его подробной и гладкой манеры письма, и писал заново, отталкиваясь и от картона, но больше от памяти. Она и вправду была у него
фотографической: гордился ею и не перегружал ненужным.
        Те, кто стоял позади, были ненужными. Вадим не оглядывался, не фиксировал их, только сетовал про себя: неужто полезут с вопросами?..
        Однако не полезли. Постояли по-прежнему молча и молча же скрылись, будто растаяли, растворились в зелени - столь же незаметно для Вадима, как и ранее возникли.
        А работалось, в общем, неплохо: споро. День выдался чуть пасмурный, сероватый, удобный по свету: солнце облаками прикрыто, не режет натуру, не меняет освещения, двигаясь, как и положено, с востока на запад. Поэтому Вадим не очень-то любил солнце, особенно полдневное, непоседливое - не поспевал за ним, и, помнится, кто-то ругнул его в прессе - после персональной выставки в зальчике на Горького: за «мрачноватость палитры, отсутствие радости в природе». Как будто вся радость - в солнце…
        Седой день хорошо лег в этюд, и Вадим был доволен, заканчивал уже, доводил картон до ума, когда опять появились они. Удобнее, пожалуй, далее именовать их так - Они, с заглавной буквы, ибо для Вадима Они были одним целым, многоруким, многоглазым, вездесущим существом, своего рода излюбленным фантастами сообществом - клоном, где отдельные особи не играют большой роли, но вот все вместе, в единении…
        Впрочем, давно известно: в единении - сила, и фантастика тут ни при чем.
        Сила встала, как и прежде, позади и на сей раз не умолчала.
        - Реализм, - сказала она.
        Вадим заставил себя не обернуться, не увидеть, кто это «вякнул». Продолжал работать, зная прекрасно, что вступать в спор с невеждами бессмысленно и опасно. Да и что ему до невежд?..
        А невежды не унимались.
        - Не скажи… Посмотри, как он цвет чувствует.
        Только не оборачиваться, не проявлять любопытства, молчать, молчать…
        - Что цвет! Зализывает… И форма статична…
        Не выдержал - обернулся. Позади, уставясь в этюд, стояли четверо. Трое парней и девица. Два парня - лет четырнадцати-пятнадцати (Вадим не умел определять детский возраст), третий - куда помладше, пятиклашка какой-нибудь. Те двое, похоже, близнецы: в фирменных джинсах, в адидасовских кроссовках, в адидасовских же синих, с белым трилистником на груди маечках, одинаково стриженые - или нестриженые? - черноволосые, долговязые, худощавые, хотя и широкоплечие. Физкультурники. Третий попроще: в отечественной ковбоечке, в спортивных шароварах, мощно оттянутых на коленях. Через всю щеку - свежая царапина: наткнулся на что-то, на ветку или на проволоку - не от бритвы же… Девица - честно отметил про себя Вадим - выглядела вполне удачно. На четыре с плюсом. Легкий широкий сарафан-размахайка, шлепки-вьетнамки. Ноги длинные, от ушей растут, как в народе молвится. Загорелая. А волосы, волосы - мама родная! - царские волосы: тяжелые, огненно-рыжие, цвета каленой меди, прямые, не заплетенные в косу, но зажатые аптечной резиночкой, небрежно переброшены на грудь, чуть не до колен достают.
        А почему на пятерку не потянула?
        Цепкий взгляд художника, мгновенно ухватив - и оценив! - все детали, не прошел и мимо этой: томности в ней, в девице длинноволосой, было многовато, ленивой волоокости, взгляд больно отрешенный, этакий неземной. Как правило, самоуверенно считал Вадим, такой взгляд должен прикрывать всякое отсутствие мыслительной деятельности. Да и откуда бы взяться подобной деятельности у сей юной и - честно! - весьма привлекательной особы, еще, как кажется, и школы-то не окончившей? А может, и окончившей - кто ее, дылду, разберет… Хотя что она в таком случае делает в компании всезнающих молокососов, серийно выпущенных известной фирмой «Адидас»?
        Подробный - пусть и занявший всего секунд двадцать - осмотр неопознанных объектов не мешал Вадиму злиться, прямо-таки наливаться злостью. Терпеть он не мог знатоков липовых, лезущих во все дыры со своим оригинальным мнением, вообще соглядатаев не любил.
        - Слушайте, - сказал он, стараясь быть миролюбивым и терпимым, - шли бы вы…
        - Куда? - вежливо осведомился «адидас» номер один. И все посмотрели на Вадима, будто только-только заметили его рядом с этюдником, будто он до сих пор оставался невидимым. Этакий фантом, внезапно материализовавшийся из Ничего. Удивительно, конечно, но случается, судя по спокойному любопытству пришельцев.
        - Сказать куда? - зверея, спросил Вадим.
        - Не стоит, - быстро отреагировал «адидас» номер два. У них с братцем и голоса похожими оказались. - Здесь дама и, заметьте, ребенок.
        Дама на диалог не реагировала, разглядывала Вадима с томным интересом, перебирала пальцами волосы, скручивала их в золотые колечки. А ребенок обиженно глянул на фирменного друга: он-то сам себя ребенком явно не числил.
        - Заметил, - сказал Вадим. - Быстро забирайте свою даму и ребенка и дуйте отсюда пулей. И чтобы я вас больше не видел. Понятно объясняю?
        - Куда как! - усмехнулся «адидас»-один. - Мы, конечно, уйдем. Сейчас. Мы уважаем творчество. В данный момент. Но момент, как вам должно быть известно, течет. А нас много. И мы разные. Вообще.
        Это была угроза, а угроз Вадим не боялся. Он себя слабаком не считал: рост - метр восемьдесят, руки-ноги на месте, в юности самбо всерьез занимался, да и сейчас в форме. Угрозы ему - семечки, он от них еще больше зверел, бывало - давным-давно, в дворовых драках - даже контроль над собой терял, если кто ненароком вмазывал ему по-больному…
        Он резко шагнул к парням, сжимая в кулаке бесполезную, бессмысленную сейчас кисть.
        - А ну…
        «Адидас»-один поднял руки, словно сдаваясь:
        - Уходим. Творите, товарищ Айвазовский…
        Они пошли прочь, не оборачиваясь, ни черта не боясь, конечно, а только не желая драки с пожилым - для них! - психопатом, шли, покачиваясь на длинных ломких ногах, выпрямив плоские спины, и соплячок в ковбойке в меру сил подражал их походке, а девица плыла впереди, волосы на спину вернула, и они мотались конским хвостом в такт шагам, и Вадим, остывая, невольно залюбовался «великолепной четверкой», улыбнулся даже.
        И зря. Потому что «адидас»-один - самый, видать, разговорчивый у них - все-таки оглянулся, бросил на ходу:
        - Я сказал: нас много, Куинджи…
        Но злость у Вадима уже прошла. И не гнаться же за ними в конце концов, не ронять достоинство, с годами утвержденное. Однако грамотные, негодяи… Пальца в рот не клади: оттяпают без стеснения.
        Вадим собирал краски, кисти, складывал этюдник, вспоминал: а он каким был в их годы?
        Ходил во Дворец некогда бывших пионеров, в студию живописи, мечтал о лаврах Куинджи, к примеру. Или Айвазовского. Незаменимо рисовал школьную стенгазету. Что еще? Ну, учился вроде ничего себе: без троек. А еще? А еще гонял на дворовом пустыре мяч, пугал улюлюканьем влюбленных - вечерами, на обрывистом склоне к Москве-реке, поросшем лебедой и вонючим пиретрумом, дрался «до первой кровянки», или, как тогда называлось, «стыкался». Нет, не сахар был, не конфетка «Счастливое детство» - давняя, забытая, сладкая-пресладкая, с белой тянучей начинкой…
        Или вот еще: привязывали кошелек на ниточку, выбрасывали на тротуар, прятались в арке ворот: кто купится?.. Или прибили калоши математика к паркетному полу в раздевалке…
        Ах, сколько всего было!..
        Улыбался умиротворенно, шагал к даче, перебросив этюдник через плечо. Вспоминал разнеженно…
        Вот только джинсов фирмовых у него не было, и ни у кого из приятелей - тоже, а имелись спортивные шаровары, схваченные резинкой у щиколотки, а позже - предел мечтаний! - узкие штаны на штрипках из бумажного непрочного трикотажа, желательно черные. И кроссовки. И что с того? Джинсы, что ли, портят человека? Чушь! Джинсы ни при чем. Вещь удобная, красивая, крепкая. Родители у этих близнят, вероятно, в загранку часто ездят, одевают чадушек по мере возможностей. Новое время - новые возможности: диалектика…
        Нащупал щеколду у калитки, звякнул ею, пошел по тропинке к террасе.
        Добравшись до тридцати лет, Вадим оставался холостяком, вовсе не принципиальным, как некоторые любят себя величать, но случайным. Буквально: случай не приспел. Вадим умел работать и работал истово, сутками иной раз не выбираясь из своей мастерской около Маяковки, в тишайшем переулочке, в кособоком, но крепком двухэтажном купеческом строеньице, где еще хранился стойкий аромат московской старины, но не затхлый и гниловатый, кошками подпорченный, а терпкий, густой, едва ли не веком выдержанный, любезный Вадиму и сладкий для него. В немалые, но и не великие свои годы Вадим имел кое-какую известность - ну, к слову, потому, что писал он на нынешний день - как это ни странно звучит! - оригинально: не искал модного самовыражения, не поражал публику лишь себе присущим - и никому боле! - видением мира, а работал по старинке. И лес на его холстах был только лесом, а поле, к примеру, всего лишь полем, но чувствовались в них и мощь, и беззащитность, и грусть пополам с радостью, то есть всем знакомое «очей очарованье», что извека живо в русской природе, что так зыбко и непознаваемо подчас и что уловить и тем
более удержать под силу только очень зоркому глазу и точной руке. Короче, Вадим писал пейзажи в основном, хотя и портретами иной раз не пренебрегал, но редко-редко, не верил он в себя, портретиста. И, возвращаясь к холостому положению Вадима, заметим, что создание пейзажей требовало долгих отлучек из милой его сердцу Москвы, утомительных хождений с этюдником по весям, и где уж тут остепениться - времени не сыщешь, не наберешь.
        Этим июлем собрался было в Мещеру - давно туда нацеливался! - но заболел каким-то импортным гриппом, долго валялся в постели, врачи осложнениями напугали, а тут друг и предложи поехать к нему на дачу, совсем близко от Москвы, от поликлиники - по Ярославской дороге, на полпути к знаменитой Лавре. То есть даже не к нему, приятелю, на дачу, к его деду, вернее - вообще ни к кому: дед умер год назад, дача пустая стоит, без хозяина, и глаз за ней лишним не станет. В дачном поселке, выросшем здесь еще в тридцатые годы, прилепившемся одним боком к железнодорожной насыпи, а другим - куда и выходила дачка покойного деда - к довольно болотистому, с высокой колкой травой и дивными лиловыми цветами полю, к речке, бегущей через поле, укрытой с глаз долой ивняком, орешником, к негустому и светлому лесу, где не то что заблудиться - аукаться глупо: весь просвеченный он, солнцем прошитый, соловьями и малиновками просвистанный… - так вот в подмосковном этом поселке коротали лето только старики пенсионеры с малолетними внуками и внучками. Вот и обещал друг тишину - чуть ли не мертвую, знал, чем купить Вадима: в
постоянных своих дальних путешествиях он привык быть один на один с этюдником, не терпел в работе постороннего глазу, сторонился людей. Ну и купился на дружеские посулы, собрал чемодан, видавший виды этюдник через плечо повесил, сел в утреннюю электричку, отмахал тридцать шесть километров в предвкушении тишины и работы. Или иначе: работы в тишине. И вот на тебе: с первого дня - ни того ни другого…
        Однако пришла пора обедать, пора варить пакетный суп и вермишель, пора запить все это бутылочкой холодного пива. В еде Вадим был неприхотлив, смотрел на нее как на скучный, но обязательный процесс: лишь бы скорее отделаться. И совсем забыл об угрозе, даже не забыл - внимания не обратил. Как впоследствии выяснилось - зря: война была объявлена.
        Наутро - второе утро на даче - Вадим обнаружил на пороге кирпич. Кирпич как кирпич, ничего особенного. Одно странно: вчера его не заметил. Поднял, швырнул в кусты и тут же (история литературы диктует правило: в подобных случаях ставить отточие)… на ничего не подозревающего, еще до конца не проснувшегося Вадима обрушился поток ледяной воды, потом загремело, просвистело вниз с плоской крыши крыльца звонкое цинковое ведро, и только многими тренировками отработанная реакция отбросила Вадима назад, прижала к дверному косяку. Опорожненное ведро брякнулось на крыльцо, гремя скатилось по ступенькам, притормозило в траве. Вадим машинально отметил: ведро хозяйское, ранее стояло возле сарая, сам видел.
        Встряхнулся, как пес, - хорошо, что жара, июль! - прислушался: кругом тишина. Враг себя не выдавал, даже если и видел случившееся. Вадим сбежал с крыльца, осмотрел кирпич и ведро. Они были связаны тонкой леской, которую не сразу и заметишь: вглядеться надо. Древний трюк. Но как видно, неумирающий: дураков в каждом поколении хватает. Дураком в данном случае Вадим самокритично назвал себя. Он вновь бросил кирпич, огляделся по сторонам. Тишина на белом свете, покой. Утро раннее-раннее, росистое, знобкое, обещающее жаркий и полный солнца день. Кругом никого.
        - Эге-гей! - крикнул Вадим, не надеясь, впрочем, что Они тут же появятся.
        Они и не появились.
        Не исключено, что Они еще безвинно спали на своих кроватях, топчанах, диванах и раскладушках, смотрели цветные и черно-белые сны, сушили теплыми щеками мокрые пятнышки слюны на подушках - извечной спутницы сладких детских снов. А ведро с кирпичом Они накрепко увязали поздно вечером или ночью, дождавшись, пока Вадим ляжет спать. Пожалуй, именно в этот момент Вадим и назвал их - Они, с прописной буквы, в чем виделось и определенное уважение к противнику, и признание весомости его обещаний, и предельная его обезличенность. Сказал же один из клона: нас много.
        Жить становилось беспокойно, но пока вполне любопытно. Не скучно. Бог с ней, с водой: холодный душ утром еще никому не вредил. Лишь бы работать не мешали.
        Но ведром с водой дело не ограничилось.
        Когда Вадим пристроил этюдник на поляне, стараясь, чтобы в поле зрения оказались незнакомые ему лиловые, на длинных толстых стеблях цветы, похожие по форме на колокольчики, росшие кучно и густо, и еще купы низкорослых деревьев вдоль речушки - поодаль, и еще линия высоковольтной передачи - там, дальше, и какие-то строения - совсем у горизонта; когда он умостился с карандашом в руке на складном брезентовом стульчике и, по привычке сощурившись, «фотографировал» видимое (цветы, чудо-колокольцы - вот главное, вот центр!..), в «кадр» вошли двое пацанят - лет семи и лет пяти. В ситцевых цветастых трусах-плавках и мокрые: речная вода, как на утках, каплями держалась на них, и в каждой капле дрожали маленькие солнца. Пацаны-утята вошли в «кадр», плавно прошествовали через него, заглянули в ящик этюдника: что там дядя прячет? - и встали позади, как вчерашние всеведы.
        Вадим развернулся к ним на своем стульчике.
        - Чего вам? - сердито спросил он.
        - Дядя, - сказал тот, что постарше, - вы художник.
        Это был не вопрос, а скорее утверждение, произнесенное к тому же с некой ноткой обвинения.
        - Ну художник, - нелюбезно сознался Вадим, уже смутно подозревая тайную связь между вчерашней четверкой, сегодняшним ведром и этими малолетними ихтиандрами.
        - Нарисуйте с нас картину, - проникновенным голосом попросил старший, а младший, уцепившись ручонкой тому за трусы, все время шумно шмыгал кнопочным носом и, не жалея нежный орган обоняния, нещадно его сминая, утирал свободной ладонью.
        - Легко сказать… - усмехнулся Вадим. Ему неожиданно понравилась просьба. Собственно, не сама просьба, а та изящная форма, в которую облек ее семилетний проситель. - Я, понимаешь ли, пейзажист, а не портретист… - сказал и спохватился: не поймут. Объяснил: - Я пишу - ну рисую - природу. Лес там, речку, домики всякие, коровок. - Он слышал где-то, что уменьшительно-ласкательные суффиксы в разговоре с детьми способствуют взаимопониманию. - А людей, брат ты мой, не люблю… - Поправился: - В смысле рисовать не люблю.
        - Не умеете?
        Откровенное презрение в голосе собеседника немало уязвило Вадима.
        - Почему не умею? Еще как умею! Я же ясно сказал: не люблю. Ну как тебе объяснить?.. Ты в школе учишься?
        - Во второй перешел.
        - Ага. Молодец. Вот, например, писать палочки - или чего вы там пишете? - ты любишь?
        - Не-а…
        - Понимаю тебя, брат. - Вадим входил во вкус, сам себе нравился: этакий Песталоцци. - А считать? Арифметику?
        - Не-а…
        Вадим несколько растерялся.
        - А географию? - Он не помнил, что изучают в первом классе, да и не знал: с тех реликтовых пор, как он сам перебрался во второй и пошагал дале. Министерство просвещения не дремало; программы, говорят, чуть не ежегодно меняются.
        Новоиспеченный второклашка был, однако, упорен:
        - Не-а…
        Вадима осенило:
        - Ну а физкультуру?!
        Оказалось - попал.
        - Еще как! - оживился мальчик.
        - Отлично! - Вадим вновь почувствовал себя Песталоцци. - Писать и считать не любишь. Но умеешь: приходится. А любишь физкультуру. Так и я. Природу рисую с удовольствием, а людей не хочу.
        - Бывает, - по-взрослому согласился мальчик, сочувственно вздохнул. - Значит, не нарисуете?
        - Извини, брат.
        - Тогда мы почапали, - старший не без усилия отцепил ладонь молчаливого соплячка от собственных трусов и бережно сжал ее в своей. - Ладно?..
        - Чапайте, чапайте, - с облегчением сказал Вадим.
        Он еще малость поглядел, как бегут они по высокой густой траве: у младшего только голова торчит из-за зеленой стены, качается из стороны в сторону, а старший на бегу склонился над ним, шепчет чего-то: может, про неумелого дядю-художника, не любящего людей рисовать. А дядя-художник уже забыл о собеседниках, развернулся к этюднику, карандашом на картон замахнулся… И вдруг обмер. Натуры не было.
        То есть, натура, конечно, была, но не вся. Поле имелось. Кусты и деревья, намечающие извилистую ленту реки, росли по-прежнему. Линия электропередачи исправно гнала ток по проводам откуда-то куда-то. Строения на горизонте виднелись. А вот цветы - центр этюда! - исчезли. Напрочь. Как не цвели.
        Запахло мистикой.
        Как и положено в таких случаях, Вадим потянулся кулаком глаза потереть - скорее машинально, чем по необходимости: на зрение не жаловался. Но вовремя опомнился, крутанул голову назад: где эти двое? А двоих-то и след простыл. Исчезли в траве по всем законам военных действий.
        Было ясно: налицо диверсия. Теракт. Двое малолеток, юные разведчики или - что понятнее и удобнее Вадиму - мерзкие шпионы-провокаторы отвлекли его внимание, затеяли глупый и долгий разговор, а основные силы врага втихую оборвали цветы.
        Мистикой уже не пахло.
        Вадим подивился: как же он ничего не слышал? Индейцев Они, что ли; наняли? Ирокезов, делаваров, сиу? Вожди краснокожих, черт бы их побрал…
        Нет, но какая изобретательность! Это вам не ведро с водой, тут видна рука (вернее - голова!) талантливого организатора. Мыслителя. Кто он? Один из «адидасов»? Вряд ли… Нахальны, самоуверенны, балованны. Девица и мальки отпадают, очевидно. Значит, есть еще кто-то. Мозг клона. Посмотреть, бы на него…
        Впрочем, в том, что посмотреть удастся, а точнее - придется, Вадим не сомневался. Нас много, сказал «адидас». Шестеро известны. Кто еще? И что ждет его через час? вечером? завтра?..
        Жизнь обещала быть уже не беспокойной - трудной. Это Вадиму не нравилось.
        Он не поленился, дошел до места, где десять минут назад росли цветы. Заметно было, что росли. Диверсанты не просто сорвали их - нахально и торопливо, но аккуратно срезали стебли - вон, срезы какие ровные! - и унесли с собой. Поставят дома в вазы с водой на радость бабушкам и дедушкам: дескать, какие внучата заботливые. И не без чувства прекрасного…
        Пейзаж был испорчен, но Вадим упрямо гнал карандаш по картону. Сам толком не понимая, кому и что он доказывает, писал этюд без цветов, хотя ради них сюда и пришел. Будь он менее зол, подумал бы, проанализировал бы свое дурацкое поведение, пришел бы к ясному и грустному выводу, что его тридцать ничем не отличаются от Их пятнадцати. Или даже семи. Что упрямство сродни глупости и давно следовало бы сменить место, не терять время, не расходовать дефицитные краски. Но злость слепа, и Вадим не желал размышлять, яростно шлепал кистью по картону, писал этюд под названием «Пейзаж без цветов». Злость работе не мешала, и этюд, как ни странно, получался.
        Вадим остывал и, постепенно обретая способность рассуждать, поначалу думал только о мести. Просто жаждал отмщения. Можно было поймать кого-нибудь (например, «адидасов») и отлупить безжалостно. Или связать и раскрасить гуашью. Можно было пойти к родителям доморощенных ирокезов и нажаловаться. Можно было…
        Впрочем, единственный вариант - разумный, достойный взрослого и мудрого человека - Вадим скоренько определил: не обращать внимания. Терпеть и быть тем не менее начеку. Пусть их… Наиграются - и надоест.
        В таком лирическом настроении Вадим собрал свое хозяйство и, неожиданно довольный работой, «почапал» домой. После обеда гулял по окрестностям, искал натуру для будущих этюдов. Все время, однако, был в напряжении: ждал подвоха. Или Они выдохлись, или в Их планы не входили тотальные действия, но во время прогулки ничего не случилось, и Вадим счастливо - он уже так считал! - вернулся на дачу, когда стало смеркаться, попил чаю с клубничным вареньем, найденным в шкафу, посмотрел по старенькому дедовскому телевизору вечерние новости и неумирающий ка-ве-эн, а после завалился в постель. Утро вечера не дряннее - старая и чистая поговорка, переделанная Вадимом на новый лад, как нельзя лучше подходила к ситуации.
        Как только он погасил свет, за окном что-то ухнуло - утробно и жутко. Подумалось: закрыта ли дверь? Помнится, запирал на щеколду… Но не полезут же Они в дом в конце концов?.. Тут он Их всех, как котят, переловит и хвосты открутит. Вадим в темноте сладостно улыбнулся, представив, что Они сглупили и посягнули на него - спящего и якобы беззащитного. То-то будет шуму…
        Но никто никуда не лез, и Вадим уже начал проваливаться в сон (это у него быстро выходило, снотворных не держал), как вдруг услыхал странный, пронзительно-протяжный вой. То есть вой этот Вадиму спросонья показался пронзительным, а когда он, резко поднявшись в постели, прислушался, то понял, что воют не так уж громко и, главное, где-то совсем рядом.
        - Кто здесь? - хрипло спросил Вадим.
        Вой не прекратился. Кто-то (или что-то?) тоненько и заунывно тянул одну плачущую протяжную ноту, так: у-у-у-у-у…
        Вроде бы и чушь собачья, но временно стало страшновато.
        Вадим, намеренно громко шлепая босыми ногами по крашеным доскам пола, прошел по комнатам, не зажигая света. Внизу их было три, не считая террасы: гостиная, где расположился Вадим, огромная столовая, где обеденный стол напоминал своими размерами хороший бильярдный; иеще одна - пустая, без мебели, совсем крохотная. Наверх, в спальню и мастерскую деда-покойника, вела с террасы крутая лестница, упиравшаяся в дверь, запертую висячим амбарным замком. Туда лезть казалось бессмысленным, тем более что обход владений четко показал: воют внизу. Причем слышнее всего в гостиной.
        Стыдясь своих внезапных и малообъяснимых страхов, Вадим вернулся к себе и зажег лампу. Вой прекратился почти мгновенно.
        - Что за черт? - вслух сказал Вадим и вновь погасил свет.
        Несколько секунд спустя - не дольше - завыло опять. Не зажигая лампы, Вадим сел на кровать и начал рассуждать логически. Он любил рассуждать логически, считая сей метод панацеей от всех бед, мелких неприятностей и дурного настроения. Его ближайший друг - тот, что на дачу его умыкнул, - говорил: коли Вадим не пишет, значит, рассуждает логически, третьего не дано.
        Итак, вой - противный, надо признать, но вполне терпимый - связан со светом. Горит - молчит. Не горит - воет. Это первое. Второе: вчера в доме никто не выл. И позавчера тоже. Третье: вой, похоже, идет от окна, ведущего на террасу, и чуть сверху. Значит, причина воя - если она реальна, а не из мира «инферно» - на крыше террасы. Четвертое: Они не успокоились.
        Вывод: вой - Их рук дело! Их - с заглавной буквы…
        Что это может быть? Ну, к примеру, звуковая мембрана, как-то смонтированная с электромоторчиком. Включаешь - чего-то там соединяется, электроны куда-то бегут, мембрана дрожит и воет. Моторчик на крыше, а провода от него тянутся на соседнюю дачу, где Их наблюдатели следят за действиями Вадима и, соответственно, включают и выключают моторчик.
        Так это было или иначе - Вадим не знал: с техникой никогда не дружил, чурался ее. Но в том, что причина воя - Они, не сомневался. Можно вылезти на крышу террасы - а Они того и ждут! - и, рискуя сломать в темноте шею, искать прибор-пугалку. Но этот шаг привел бы к тому, что мозг клона - ах, взглянуть бы на него! - заработал бы еще интенсивнее. Нет, изначально принятое решение выглядело куда надежнее: не обращать внимания, не разжигать интерес. Тем более что вой вполне терпим, да и не станут же Они сидеть у розетки всю ночь…
        Тут Вадим, совсем успокоившись и внутренне даже ликуя от собственного неколебимого хладнокровия, улегся, завернулся с головой в одеяло и уснул сном праведника. Засыпал - слышал: выло.
        А утром все было тихо. Они явно не любили рано вставать. Вадим с опаской отворил входную дверь: на ступеньках ничего не лежало. Опять же с опаской спустился во двор - все спокойно. Сходил к сараю за лестницей, притащил ее к террасе, влез на крышу: пусто. А чего ожидать? Что Они оставят улику до утра? Размечтался!.. Повыли, притомились, потянули за провода и унесли приборчик-моторчик. Если всерьез играть в сыщиков, то можно поискать около террасы следы падения прибора. Или еще какие-нибудь следы. Вот, например, как Они на крышу попали? Ясно: по той же лестнице. Хороший сыщик немедля обнаружил бы след волочения (так пишут в милицейских протоколах?) и засек бы, как она лежала у сарая до того и после того. И уличил бы.
        А кого уличил бы?..
        Вадим оттащил лестницу к сараю и пошел варить кофе. Но - характер нелогичен! - отметил, как умостил лестницу: одним концом в поленницу упер, а у второго - два кирпича валяются.
        Пил кофе и рассуждал логически. Все усложняющиеся каверзы обещали в будущем нечто совсем малопредсказуемое, что даже склонный к строгой логике Вадим представить не мог. Если кирпич и ведро гляделись ничуть не оригинальнее математических калош, некогда прибитых к полу, то трюк с исчезнувшими цветами - нельзя не признать! - весьма остроумен и элегантен. Кроме того, говорит о наличии у клона художественного мышления: надо догадаться - вырезать из натуры главное… Штука с покойницким воем, хоть и отдавала дурным вкусом, все же требовала немалой технической смекалки. Куда там Вадимовым кошелькам на ниточке!..
        А между тем стоило обеспокоиться. Если Они не отстанут, Вадим бездарно потеряет дорогое летнее время. Вполне мог бы сидеть в Москве, неподалеку от поликлиники, писать теплые московские переулки, ветхие дворянские особнячки с облупившимися капителями на полуколоннах, горбатые мостики над грязной Яузой, столетние дубы в Нескучном… А в августе, коли врачи отпустят, в Мещеру податься, как и задумано. Ну, Мещера так и так не уйдет…
        Попил кофе, помыл чашку, несложным логическим рассуждениям конец настал. Пора за дело. Вчера, пока бродил по окрестностям, приметил пару мест - загляденье! Полянку с поваленной сосной, прямо с корнем из земли вывороченной, - буря здесь, что ли, прошла, мглою небо крыла… И еще - мосток через реку, старенький, с мокрыми почерневшими сваями, с двумя кривыми дощатыми колеями, набитыми на бревна-поперечины, с хлипкими перильцами - прямо левитановский мосток. Сильно состарившийся от употребления.
        Мост - завтра. Сегодня - поляна с сосной. Если, конечно, эти стервецы за минувшую ночь сосну оттуда не уволокли… И хотя мысль казалась вздорной - откуда бы Им знать про поляну, про желание Вадима писать ее? - заторопился, чуть не бегом припустил к заветному месту. Спешил, вроде бы посмеивался над собой, а все ж верил, что от Них всего ожидать можно. Сосна тяжела? С подъемным краном приедут. С трелевочным трактором. На вертолете с внешней подвеской с неба спустятся. Как в старом анекдоте: эти - могут…
        Сосна оказалась на месте. Лежала, голубушка, задрав горе ветви, еще не обсыпавшиеся, полные длинных и ломких иголок, еще хранящие теплую липкость смолы и терпкий запах ее. Но уже умирала сосна, глазу заметно умирала: иглы теряли цвет, местами коричневели, кое-где желтели и, когда Вадим провел по сосновой лапе ладонью, посыпались из-под руки. А корни - коричневые, темные сверху и свежо желтеющие на изломах - облепили рыжие муравьи, ползали по корням, суетились: муравейник, что ли, под сосной был?..
        Вадим уселся на свой брезентово-алюминиевый шесток; долго-долго смотрел на сосну. Подумал: если получится, стоит сделать пейзаж - уж больно колоритно все, живо. И писать его прямо здесь, не с этюда, а с натуры. А этюд - опять-таки если получится! - врезать в рамочку и повесить на даче в столовой: в благодарность за приют. Или совсем бы славно: подарить его той длинноволосой девице. Пусть знает, что в мире есть нечто более красивое, чем белые трилистники на майках ее приятелей.
        Оборвал себя: напиши сначала! Нет ничего хуже, чем делить шкуру неубитого медведя: примета скверная, а приметам вопреки мощной атеистической пропаганде все верят. И при чем здесь, интересно знать, девица? Или понравилась, а, Вадимчик, козел старый? Не без того… Но чисто эстетически, как модель. Написал бы ее, хотя и объяснил вчерашним лазутчикам, что людей не пишет. И не просто портрет написал бы, а где-нибудь в поле или - лучше! - среди тех лиловых цветов и с цветами же в руках, с огромной лиловой охапкой. Но цветы со вчерашнего дня украшали столы и буфеты на соседних дачах, а девица…
        (Сознаемся: слишком много многоточий, но что поделать, если события требуют хоть секундной передышки - из опасений за психику Вадима, не привыкшего к мистике.)
        …А девица шла к Вадиму из леса, одна шла, в той же цветастой размахайке, только волосы ее были рассыпаны по плечам и по спине, и легкий ветер с веста трепал их, поднимал, путал нещадно и надувал парусом юбку, и так это было красиво, что Вадим не удержался, сказал тихо-тихо:
        - Стой…
        И то ли она услыхала (что невозможно, невозможно, невозможно!), то ли сама того пожелала, но встала как раз у поваленной сосны, замерла струночкой, смотрела куда-то поверх Вадима. И он, оглушенный и уж никак не способный рассуждать логически, начал лихорадочно набрасывать ее портрет тонко заточенным угольком - пока она стоит, пока не ушла! - торопясь, торопясь. А она и не уходила, словно ведала, что он рисует ее сейчас, что она не просто вовремя возникла, но и так, профессионально выражаясь, вписалась в пейзаж, что Вадим уже не мыслил его без этой солнцеволосой русалки или, вернее, ведьмы, ибо, если верить классике, в России даже ведьмы были ослепительно хороши.
        Она терпеливо, замершей свечечкой стояла у сосны минут уже, наверно, пятнадцать и ни слова не сказала, а Вадим и не мыслил о разговоре, он работал, забыв даже, что она - живая, что она - из Них, врагиня, так сказать. Но уж так он был устроен, художник Вадим, что во время работы напрочь забывал обо всем постороннем, отвлекающем - мирском. Если она шла у него - работа. А тут, кажется, пошла…
        И в это время, будто режиссерским чутьем угадав момент (именно режиссерским, ибо, как потом рассуждал Вадим, режиссер в сей мизансцене отменным оказался), на сцену вышли два «адидаса». Они вышли из-за спины Вадима, прекрасно видя, что он успел набросать на картоне, а скорее всего давно наблюдая за ним, и, остановившись между ним и сосной, пропели хором классическое:
        - Ба-а, знакомые все лица!
        Они, ясное дело, девицу в виду имели. Не Вадима же: того намеренно не замечали. И девица мгновенно ожила от своего столбнячно-портретного коллапса, заулыбалась, легко перешагнула через сосну и произнесла что-то вроде:
        - Привет, мальчики! Давно жду…
        Вадим даже не сразу сообразил, что произошло: он не умел быстро перестраиваться, переходить от одной реальности (своей, выстроенной) к другой. К истинной реальности. Именно ей, истинной, и принадлежали «адидасовские» мальчики, в который раз посягавшие на творческие замыслы художника. Только вчера Они изменили реальность сразу, срезав цветы еще до того, как те попали на картон. А сегодня дали побаловаться нежданно выстроенным, полностью вжиться в него, и только тогда безжалостно разрушили - увели Девицу, прямо из-под кисти увели. А результат тот же: испорченный этюд.
        - Эй! - крикнул Вадим, еще не ведая, что предпринять дальше.
        Один из «адидасов» обернулся, преувеличенно вежливо спросил:
        - Вы нам?
        - Вам, вам…
        - Я весь - внимание.
        И второй «адидас» обернулся, тоже - «весь внимание», а девица улыбалась беспечно и радостно. Ей-то что? Она кукла, элемент в клоне. Сказали постоять - постояла…
        А собственно, в чем Их обвинять? В том, что девицу забрали? Так не сосну же. Даже не цветы. Вадим не спрашивал позволения писать ее, сам начал, без всяких предисловий. А чего она тогда стояла, не уходила?.. Ну, уж ты, брат, чересчур, остужал себя Вадим. Захотела - остановилась. Коли мешала, сказал бы - она б и ушла. Пеняй на себя. Другое дело, что все это, конечно, подстроено, и ведь как хитро подстроено, психологически точно - не придерешься.
        - Вы мне мешаете, - только и сказал Вадим, - не видите, что ли?..
        - Все? - осведомился «адидас»-один, и в этом «все» слышалось нечто иезуитски жестокое, ибо он отлично понимал, что уж девица Их распрекрасная ничуть Вадиму не мешала, напротив: зарез ему без нее.
        Но что он мог ответить?
        - Все! - отрезал решительно.
        - Простите, - «адидас»-один театрально приложил руку к сердцу, и брат-близнец точнехонько повторил его жест и сказанное повторил:
        - Простите!
        А девица по-прежнему улыбалась в сто своих белейших зубов, явно наслаждаясь ситуацией. И молчала. А вдруг она - немая?..
        - Мы немедленно уходим, - сказал «адидас»-два, - немедленно. Еще раз простите нас. Не подумайте, что мы варвары какие-нибудь, не ценим искусства. Еще как ценим! Поверьте, вы об этом еще узнаете…
        И, подхватив девицу под руки, они легко пробежали по поляне, скрылись в лесу. И надо отдать им должное: сыграли все точно, нигде не сорвались, не прыснули исподтишка в кулачок. Хотя, как понимал Вадим, очень им того хотелось: ситуация и впрямь смешной вышла.
        Ему тоже стоило уйти. Сейчас, без девицы, пейзаж с сосной выглядел пресно и пусто. Потом, через несколько дней Вадим вернется сюда - когда перегорит, переболеет случайно увиденным, остановленным… Он взял картон с почти готовым рисунком - хоть сейчас под краски! - поднатужился и разорвал его пополам, а половинки бросил в траву. И пусть его обвинят в загрязнении окружающей среды - это он переживет.
        Но день только начался, и поддаваться хандре не следовало. Вадим верил в собственный профессионализм, в руку свою верил и не хотел, не умел сознаться, что какое-то мелкое - пусть досадное, обидное, но не стоящее боли! - происшествие может выбить его из ровной колеи ремесла, расклеить, расслабить. Не получилось с сосной - сам, глупец, виноват! Купился на красивое… Получится с мостом. Времени до обеда навалом, работай - не хочу.
        Не хотелось. Но выдавил из себя раба - не по капле, а разом - собрал барахлишко и потопал к мостику. Надеялся, что там Они его не ждут, помнил, что пока - пока! - к тотальным действиям не прибегали, вредили редко, но - права поговорка - метко…
        Странным было: белесое, выцветшее от жары небо не отражалось в воде, и речка чудилась черной и непрозрачной, текла не торопясь, еле-еле, даже будто бы стояла, легко уцепившись длинными размытыми краями за ивняк на берегу, за черные сваи моста, а может статься, за невидные глазу коряги на дне, якорями ушедшие в мягкий ил. И - ни ветерка в полдень, чтобы погнал речку вперед, сорвал с якорей, только плавунцы-водомеры, мгновенно, невесомо даже, перемещаясь по стеклянной этой поверхности, создавали иллюзию движения, позволяли волну.
        Но на картоне все это выглядело неживым, придуманным, а не писанным с натуры, хотя Вадим-то писал точно, стараясь быть верным и в мелочах, но голубое, зеленое, черное, коричневое не оживало под кистью, чего-то не хватало этюдику - ну, допустим, тех самых плавунцов или какой-нибудь другой крохотной чепухи, но не хватало, и все тут, не оживала картинка, застряла в крышке этюдника раскрашенной фотокарточкой, и Вадим бросил кисти в ящик, лег на траву, ладони, краской вымазанные, под голову уложил, стал смотреть в небо. Он уже понял, что ничего путного здесь не напишет, не сумеет, пора паковать манатки и бежать отсюда, не оглядываясь. Черт с ней, с удобной дачей. Они победили.
        Быть может, впервые за свои тридцать лет (или, если считать «сознательный» возраст, за пятнадцать-шестнадцать…) он думал о том, что есть в его жизни что-то неверное, искусственное - неживое. Выстроил себе дорогу, расставил километровые столбики и идет по ней, по любезной сердцу дорожке, никуда не сворачивая, скорости не превышая. В семнадцать - школа позади, студия во Дворце пионеров. В двадцать три - Строгановку проехали, нигде затора не вышло, экспрессом неслись по «зеленой» улице, диплом с отличием имеем. И дальше - так же. В двадцать шесть - член союза художников, к тридцати - две персональные выставки, хвалебные - пусть и без громких эпитетов - статьи в газетах, альбом в издательстве на подходе…
        А ведь есть что вспомнить, точит какой-то вредный червячок с тех пор…
        Давным-давно, еще в студии, как раз перед вступительными экзаменами в Строгановку его первый учитель - старик сейчас, под восемьдесят, навестить бы, а все недосуг!.. - сказал Вадиму:
        - Знаешь, что плохо, Вадик? Слишком быстро ты себя нашел… Да что там быстро - с ходу… Одного тебе в напутствие пожелаю: пусть тебя влево-вправо пошвыряет.
        - Это как? - не понял Вадим.
        - А как с женщинами… - Учитель не выбирал сравнений, не щадил юности, а может, намеренно вгонял в краску любимого ученика: - Одной всю жизнь сыт не будешь.
        Помнится, покоробила тогда скоромная аналогия семнадцатилетнего юношу, чистого, аки горный хрусталь, но виду не подал, спросил только:
        - А если будешь?
        - Тогда не мни себя знатоком, молчи в тряпочку! - Ярости у учителя всегда хоть отбавляй было, он и письму учил так же - только кнутом не порол. - Какой ты художник, если не бросало тебя от любви к любви, пока настоящую не обрел, единственную… А к ней продраться нужно.
        - Могло и сразу повезти…
        - Не верю в «сразу»! Откуда ты знаешь, что повезло, если сравнивать не с чем? Я же говорю: это как с женщинами… - И добавил, успокаиваясь: - Придет время - сам поймешь. Только бы не поздно… А почему разговор завел? Талант в тебе вижу…
        Тогда запомнил накрепко одно: про талант. Всегда неприятное отбрасываешь, отбираешь то, что сердцу любо. Так и жил, про талант помня, гладко жил. И в Строгановке ни вправо, ни влево его не бросало, шел как шел, и никто его за то не осуждал, наоборот - в пример ставили: мол, какова цельность натуры! Не то что у тех, кто сначала в одну крайность бросится, потом в другую, а в результате - ноль без палочки. И еще оправдываются: ищем, мол, себя. Поиск, товарищи, должен быть плановым. Не слепые котята - по разным углам тыкаться. Берите пример с Вадима Таврова! Равнение - на маяк!
        Признайся, маячок, горд был этим?
        Горд, горд, чего скрывать…
        А что ж с некоторых пор сомнения стали одолевать? Что ж разговор этот давний с учителем из головы не идет, в подробностях крутится? Или свет у маяка ослаб, напряжение упало? Да нет, с напряжением - порядок, двести двадцать, как отдай. Только что-то светить некому…
        Кстати, почему не женился, если уж поминать учительскую аналогию? Не нашел - на ком? Удобная отговорка… Возможностей - опять-таки «кстати» - хватало, нечего скромничать, ни внешностью, ни умом бог не обидел. И уж собирался пару раз - помнишь? Как не помнить… Но объективные причины. Одна из кандидаток, например, не туда, куда положено, посуду ставила или вот еще мебель любила переставлять: однообразие ей, видите ли, не нравилось, надоедало. Другая… Ну, ладно, о другой не будем, тут - больно. Тут сам виноват. Хотя, впрочем, причины схожи…
        Ты привык быть один, Вадимчик, привык спать один, утром в одиночестве просыпаться, завтракать, все ставить, куда положено раз и навсегда, работать привык один и допускал кого-то до себя и себя до кого-то лишь на время, на срок «от» и «до», самим тобой отмеренный. Хорошо это, а, Вадим?
        А собственно, что плохого? Привычка - вторая натура, а натурой он и похвастаться может, цельностью и крепостью. Не натура - глыба гранитная…
        Так что же эта глыбища, этот памятник себе трещинки стал давать? Нехорошо. Непорядок. Без малого три дня твое могучее терпение испытывают какие-то мамины детки, а ты уж - лапки кверху: бежать надо, работа не идет! А ведь не идет…
        Резко встал, вгляделся в картон. Да, неудача. Не вышло, настроение подвело. Сегодня. Бывает. Завтра этого не будет… А этюд дрянь.
        Подцепил на кисть черной краски, крест-накрест перечеркнул написанное. На сегодня все. Пошел обедать, отдыхать, валяться на траве. Как там у поэта: «Счастлив тем, что целовал я женщин, мял цветы, валялся на траве…» Исключая женщин, счастье - впереди.
        После пакетно-вермишельного обеда разделся до плавок, подобно тем клопам-лазутчикам, и улегся загорать посреди участка, благо солнце еще высоко было и пекло по-страшному. Улегся прямо на траву, на пузо, макушку белой кепочкой, предусмотрительно из Москвы привезенной, прикрыл - чтоб не дай бог тепловому удару не случиться! Приступил к чтению обнаруженного на террасе древнего номера журнала «Вокруг света», в коем задержался на статье про телепатию и телекинез - явления необъяснимые, а стало быть, вредные и ненаучные, по мнению автора статьи. Своего мнения на сей счет Вадим не имел, не думал о том ранее, а теперь верил автору на слово. И читал бы он так и далее, не отрывался бы, принимая горячую послеполуденную солнечную ванну, как вдруг из-за забора его окликнули:
        - Дяденька, а дяденька…
        Он даже не сразу понял, что зовут именно его, только заслышав детский голос, затравленно встрепенулся: кто? где? зачем?
        - Да вам я, вам, дяденька…
        За забором стояла голенастая девчонка, похоже, малость взрослее старшего из давешних лазутчиков, специалистов по отвлекающим маневрам, лет, значит, десяти, тощая (таких в школе «шкелетами» кличут), под мальчишку остриженная, в коротком, до колен, сарафанчике, до такой степени выгоревшем, что первоначальный его цвет великий спец по колориту Вадим Тавров определить не брался. Может, желтый был, а может, коричневый. А может, и вовсе красный. Рядом с ней топтался некто Бессловесный, абсолютно голый, загорелый, с соплей под носом, с указательным пальцем во рту, росточку полуметрового или того менее, судя по некоторым небольшим признакам - мужеского полу. Год ему от роду - с ходу определил Вадим. Не было у него теперь занятия душевнее, чем на глаз определять возраст врагов.
        - Ну, дяденька же… - с раздражением повторила девчонка, не понимая: почему этот пожилой чудак в белой кепке сидит на траве, испуганно разглядывает ее и на призывы не реагирует. Совсем, что ли, со страху сдурел?..
        - Слышу, не глухой, - сварливо сказал Вадим. Возможно, попади ему под руку книга Макаренко или Сухомлинского, он прочел бы в ней, что с детьми следует разговаривать ласково и вежливо. Но в растрепанном номере журнала «Вокруг света» о воспитании детей не было ни слова.
        - Чего надо?
        - Это мой братик, - девчонка потрясла голого субъекта за коричневую ручонку, и он, молчаливо соглашаясь, качнулся туда-сюда, не вынимая пальца изо рта.
        - А мне-то что? - спросил Вадим, заранее готовый к любой пакости и со стороны девчонки, и со стороны братика.
        - Вам-то ничего, а мне каково? - Девчонка опять потрясла брата свободной ладошкой а после совсем по-бабьи, по-взрослому, подперла рукой щеку. - Забот с ним, знаете, сколько?
        - Не знаю, - сказал Вадим и на всякий случай поглядел по сторонам: вроде никого кругом, спокойно.
        - И слава богу, что не знаете, - закивала девчонка. - Так я к вам по делу. Он вертолет на ваш участок запустил, а мамка за вертолет мне всыплет, ему-то что…
        - Какой еще вертолет? - взъярился сбитый с толку Вадим, даже встал. - Какой вертолет, спрашиваю?
        - Зеленый, - спокойно объяснила девчонка. - С винтом.
        - Знаю, что с винтом!.. А танка он сюда не запускал? Бомбы не бросал?
        Орал и сам понимал, что смешон: на кого орет? Однако не мог остановиться и орал не столько на кого, сколько для кого - для себя надрывался, себя успокаивал, а точнее, подобно самураю, приводил в боевую готовность.
        А девчонка, привыкшая, видно, ко всяким разным «закидонам» меньшого братца и умеющая его успокаивать не хуже тех же Макаренко с Сухомлинским, и тут терпения не утеряла.
        - Танка не запускал, - ответила она на прямо поставленный вопрос. - Танк дома остался, в ящике. А бомбы он делать не умеет. Пока. И я не умею… Вы уж позвольте зайти, забрать вертолет. Попадет ведь… А я заметила, куда он упал.
        Вадим наконец сообразил, что девчонка имеет в виду какую-то летающую игрушку, а вовсе не военный вертолет, до винта набитый десантниками. Сообразил он это, и ему стало весело: докатился, брат, скоро грудных младенцев бояться станешь, мимо яслей пройти не сможешь - только с охраной.
        - Ищи, - разрешил он.
        - Я через калитку, - обрадованно сказала девчонка и побежала вдоль забора.
        Бежала она в хорошем спортивном темпе, и братец не поспевал за ней, ноги у него еще медленно шевелились, и поэтому часть пути она тащила его волоком - за руку, что не мешало ему сосредоточенно сосать палец, никак не реагируя на неудобства передвижения.
        Пока она спешила к калитке, возилась со щеколдой, Вадим стоял на своей полянке и думал, что все взаимосвязано и зря он расслабился, пустил девчонку на участок: наверняка она - из клона, и братец оттуда же, а насчет бомбы врет, умеет она бомбы делать и одну несет за пазухой. Сейчас швырнет, все кругом взорвется, и из кустов сирени полезут Они во главе с «адидасами». Но девчонка вблизи выглядела мирно, скудный минимум материи на сарафане исключал всякую возможность укрыть бомбу, а братец вообще наг был, и Вадим успокоился. Во всяком случае, ситуацию он контролировал, готов к любой неожиданности.
        - Как вас зовут, дяденька? - спросила девчонка.
        Она смотрела на Вадима снизу вверх, улыбалась, - зубы у нее были мелкие и острые, а еще Вадим с удивлением отметил, что один глаз у нее голубой, а второй - карий. И в том почудилось ему нечто дьявольское, как давеча огненноволосую девицу у сосны ведьмой узрел.
        - А тебе зачем? - подозрительно осведомился он.
        - Для удобства общения. Меня, например, Зинаидой зовут. А его, - она кивнула вниз, на братца, - Константином.
        - Зови меня Вадим Николаевич, - сказал Вадим, внутренне проклиная себя за интеллигентскую мягкотелость: нет бы цыкнуть на наглую, на место поставить, а он, видите ли, имя-отчество сообщил…
        - Так вы, Вадим Николаевич, присмотрите за Константином. Угостите его чем-нибудь, чтоб не плакал, - быстро проговорила Зинаида и сунула Вадиму в ладонь потную ладошку малыша. - А я скоренько. Я знаю, где он упал…
        - Э-э… - начал было Вадим, но Зинаида уже вприпрыжку бежала по участку - два скачка на правой ноге, два на левой, - свернула за дом, где, как помнил Вадим, росли лопухи, крапива, репейники и еще всякая страхота, посему вертолет там искать можно вечно. Если он, конечно, не в натуральную величину исполнен.
        Братец Константин сосал палец. Казалось, ему было все равно - за чью руку держаться: лишь бы не упасть и лишь бы палец изо рта не отняли. Философ… Сопля под носом Константина сильно раздражала тонкие чувства художника. Вадим поискал глазами, присел на корточки и, сорвав более или менее чистый лист подорожника, утер нос младенцу. Константин перенес операцию стоически, не пикнул даже. Глазел на Вадима, моргал. Глаза у него в отличие от сестрицы Зинаиды одинаковыми виделись - карими.
        - Ну что, Константин, - внезапно и непонятно умиляясь, сказал Вадим, - как она, жизнь?
        Константин сосал палец громко, вкусно, на вопросы не отвечал. Не умел.
        - Может, тебе варенья дать? - Вадим совсем растаял, бдительность потерял. И понимал, что глупит, а ничего с собой поделать не мог: нравился ему Константин, и все тут.
        Услыхав знакомое слово «варенье», Константин оживился, часто-часто заморгал, еще громче зачмокал и вполне осмысленно кивнул: дать, мол.
        - Ну, пойдем…
        Вадим вел его по вытоптанной в траве дорожке, согнувшись пополам: иначе не доставал до задранной ладошки малыша. Вел осторожно, не в пример сестрице: обходил корни. Константин доверчиво шлепал босыми ступнями, стараясь как раз попасть на корни. Зинаида не появлялась. Или лазила по крапиве в поисках летательного аппарата, или чинила диверсию. Вадиму в данный момент все было, как говорится, «до лампочки», он горел внезапно проснувшимся отцовским желанием накормить ребенка засахарившимся клубничным вареньем.
        - Садись, - сказал он Константину, когда привел на террасу. Стул пододвинул. Константин доверчиво и ясно смотрел на него, с места не двигаясь.
        - Ах да! - сообразил Вадим. - Ты же у нас гном… - подхватил под мышки, усадил.
        Наголо стриженная голова Константина едва торчала над столом. Рот был как раз на уровне блюдца с вареньем. Интересно, подумал Вадим, вынет он палец изо рта или нет?
        Константин вынул. Обеими руками взялся за блюдце, придвинул к себе и, не обращая внимания на ложку, окунул рожицу в варенье.
        - Ты что?! - дернулся к нему Вадим, всерьез напуганный странным способом употребления пищи, но тут появилась Зинаида с игрушечным вертолетом.
        Вертолет оказался махоньким, пластмассовым, травянисто-зеленым, и тяжко было понять, как она сумела отыскать его в девственных лопушино-крапивно-репейных дебрях. Не иначе, не в дебрях он лежал - опять мелькнуло подозрение - спрятали его в известном месте, а она…
        Додумать не успел. Зинаида сказала:
        - Он всегда так ест. Ни ложек, ни вилок не признает. Прямо пес дикий! Хорошо - варенье густое, а если борщ?
        - А что борщ? - не понял Вадим.
        - Так у него только лицо испачкается, а когда борщ - все тело в капусте. Даже попка… А вообще вы зря. Нельзя ему варенья.
        - Почему?
        - Диатез. У всех от варенья диатез. Когда переедят.
        - У меня нет… - машинально сказал Вадим.
        - Вы же взрослый. - В голосе Зинаиды звучало легкое презрение: простых вещей человек не понимает.
        - Я хотел как лучше…
        - Кто ж вас винит?! - Зинаида всплеснула руками: жест у матери подсмотрела или у кого-то из женщин. - Я сама, дура, виновата: сколько времени на пустую игрушку потратила. И вас заняла напрасно. - И к брату: - Вставай, Константин. Поблагодари дядю, и пойдем. Пора.
        Константин послушно оторвался от блюдца. Лица у ребенка видно не было, только сквозь густую бордовую маску поблескивали глаза. В районе носа вместо сопли приклеилась клубничина.
        - Умыть надо! - нервно посоветовал Вадим.
        - Дома умою, - деловито сказала Зинаида. - Тут рядом. Некогда нам рассиживаться. А вам спасибо, Вадим Николаевич.
        - Не за что… - Вадим чувствовал себя растерянным, сам не знал почему. Добавил вежливо: - Вы заходите…
        - Обязательно.
        Зинаида - на этот раз бережно! - свела братца по ступенькам, повлекла к калитке. Константин споро перебирал ногами, сильно занятой: счищал пальцем варенье с лица в рот. Эдак, пока до дому доберутся, и умываться не надо… Смешные. А все-таки: зачем они приходили?
        У Вадима вновь возникли прежние подозрения, хотя симпатия к сладкоежке не исчезла: он-то дитя малое, несмышленое, в кознях невиновное. А вот Зинаида…
        Сбежал с крыльца, обогнул дом, остановился. Посреди песенного «зеленого моря» кто-то выкосил круглую ровную плешинку, этакий коричневый островок. Вадим изумился: когда успели? Неужто, пока Константин варенье лопал?..
        И, понимая, что поступает глупо, что именно этой глупости Они от него и ждут, медленно пошел к островку, стараясь ступать аккуратно, каждым шагом, как на болоте, пробуя почву под ногой. Почву наглухо скрывали зонтики лопухов, мало ли что под ними можно спрятать…
        Добрался до островка-плешинки, осмотрел его. Посередине, из земли, возвышаясь над нею сантиметров на десять, торчала картонная нетолстая труба, картонным же кружком заклеенная на конце. Прямо из трубы выходила медная проволочка, тянулась по земле и пропадала в лопухах - в направлении соседского забора. Около трубы, прижатая камешком, лежала страничка из тетрадки в клетку. На ней фломастером значилось: «Осторожно: опасность!» Буквы печатные.
        «Мина!» - с ужасом подумал Вадим.
        И тут же оборвал себя: ты что, лопухов объелся? Откуда посреди восьмидесятых годов в подмосковном дачном поселке взяться мине? И все же упорствовал: Они смастерили. Достали тол, динамит, напалм, атомную боеголовку - что еще? - заминировали участок, пока Константин время тянул, а Зинаида на «атасе» стояла. Увели конец к автоматическому взрывателю.
        Припомнились виденные по телевизору фильмы про партизан: вражеский эшелон мчится по рельсам, рука минера лежит на рукоятке взрывателя, секундная стрелка бежит по циферблату на запястье командира…
        Чушь какая! Ну всунули в землю трубу из картона. Ну проволоку натянули. Камуфляж, ясное дело! Хотят его на «слабо» взять… Не дождутся!
        А кстати, куда все-таки ведет проволока?.. Можно поглядеть. Так, из чистой любознательности. Не хвататься же за трубу: Они наверняка чего-то туда заложили. Не тол, конечно, а например, это… Ну это… Как его?..
        Фантазии у Вадима не хватало, зато осторожности - хоть отбавляй. Поднял невесть откуда взявшуюся суковатую сухую палку, раздвинул ею лопушиные листы, увидел убегающую к забору медную ниточку. Так и шел, с каждым шагом оберегаясь, вороша палкой лопухи, искренне надеясь, что никто его не видит. То есть никто из нормальных людей, жителей поселка. А Они, понятно, наблюдают, сомнений нет. Ну и хрен с ними, пусть радуются. Только не доставит он Им радости, будет бдительным, аки зверь.
        Проволока подползала к забору, и Вадим, малость успокоенный, уже намеревался повернуть назад (за забором лежал чужой участок, не исключено - вражеская территория), когда следующим шагом он вдруг не ощутил под ногой опоры, качнулся назад, пытаясь удержать равновесие, но поздно: инерция движения неудержимо несла его в Неизвестность, и, проваливаясь куда-то вниз, в пропасть, в преисподнюю, он успел подумать: конец…
        Преисподняя, впрочем, оказалась недалекой: не более метра в глубину (дальше Они не рыли - не успели или не хотели), но доверху заполненная ледяной колодезной водой. Плюхнувшись туда с размаху, подняв фонтан брызг, разъяренный Вадим тут же услыхал - способен еще был! - громкий хлопок, и в голубое, предвечерне темнеющее, кажущееся из ямы с водой невероятно высоким небо взлетела - откуда-то рядом! - огненно-красная ракета, потянув за собой серый дымный хвост. Она достигла наивысшей точки, застыла на секунду и, угасая, нехотя пошла вниз. Потом совсем исчезла. Падая в яму, Вадим оборвал-таки проволоку, связанную с ракетой-хлопушкой - той самой картонной трубой на выкошенной плешинке, - и законный салют отметил военный успех врага.
        Матерясь, Вадим вылез из ямы: хорошо, что в плавках был. Они-то небось ждали, что он «в полном параде» в ловушку попадется… Не осторожничая уже, пошел, давя лопухи. У плешинки задержался: так и есть, картонной трубки и след простыл. Технически одаренные «цветы жизни» начинили ее смесью для фейерверка, которую, как еще со школы помнил Вадим, составить несложно, о том во многих популярных брошюрах пишется. В том числе и в журнале «Наука и жизнь». Интересно, когда Они яму вырыли?.. Появление Зинаиды и ее липовые поиски вертолета - провокация. Яма вырыта раньше, возможно, в ночи, а Они прикинули точно с учетом психологического момента: Вадим, до макушки набитый подозрениями, свяжет Зинаиду с Ними, пойдет любопытствовать: что это она за домом делала? Не ошиблись, психологи…
        Вадим вошел в дом, на всякий случай запер входную дверь, сменил мокрые плавки и уселся в плетенное из соломки кресло-качалку на террасе - логически рассуждать. Не то обидно, что выкупался, а то, что купили его на корню. И главное, покупка рассчитана на любопытного подростка. Выходит, он, большой дядя, ничем не лучше тех, кто пошел на него войной. Не умнее. А коли честно: Они умнее…
        Странная штука: стыдное признание почему-то не расстроило Вадима, который до сего момента мнил себя куда как умным и рассудительным. Он никогда не считал себя азартным, не играл в карты, не просаживал деньги на бильярдном столе, рулетку только в кино видал. Он не умел проигрывать, потому что не играл. Ни во что. И если для его нынешних противников все происходящее считалось веселой и азартной игрой, и - волей-неволей! - Вадим втянулся в нее, то следовало, очевидно, признать: Они выиграли. Они вынудили его отступить, сдаться, бежать с поля боя. Еще недавно твердое решение «не обращать внимания» казалось ему сейчас наивным и глупым. Скоропалительным. Он сюда работать приехал, а не терпеть издевательства со стороны малолетних преступников, к кому не с томом Макаренко - с участковым милиционером подходить надо. Нет у него времени на пустое сопротивление!
        Выходит, сдался? Что за вздорное определение! Если шум за окном мешает работе, то закрывают окно, а не пытаются своротить автомобили на другую улицу. И это, заметим, не считается поражением, но разумным выходом. Разумным…
        И все же крутилось где-то внутри: сдался, сдался, сдался! Струсил, отступил, прикрылся приличным случаю доводом…
        Цыкнул на себя: прекрати сейчас же! Тебе тридцать уже! Не уподобляйся мальчишкам! Завтра с утра - на электричку и в столицу, попишем первопрестольную, позволим себе некий урбанистический уклон, и будет это не уходом с колеи, но естественным ее расширением. Решено и подписано!
        Да, ту бумажку с фломастерной надписью - «Осторожно: опасность!» - надо подобрать и прикнопить ко входной двери на террасу: в назидание всем тем, кого милый друг, дедов внучонок, дачным одиночеством благодетельствовать станет…
        Шутим, балагурим: ни дед, ни внук в происшедшем не виноваты.
        Хотя интересно: как это дед уживался с клоном?..
        Встал, заходил по террасе из угла в угол - благо площадь позволяла! - вспоминал, что приятель о своем предке рассказывал. Вадиму сейчас что бы ни вспоминать - лишь бы от сегодняшнего отвлечься. Можно было, конечно, спать лечь, но чувствовал: не уснет. А валяться без сна - только мучиться…
        Так что же дед?..
        Вспомнил: хитрый приятель, уезжая в Москву, открыл шкафчик на террасе, показал ключ, спрятанный под перевернутой эмалированной кружкой, сказал приглушенным голосом:
        - Это от второго этажа. От дедовых хором… Только… - он прищурился, как кот на солнцепеке, - не советую тебе туда лазить…
        - Он что у тебя - Синей Бородой был? - пошутил Вадим. - А там - убиенные жены? Пыльные скелеты?
        - Не скелеты, но кое-что, - таинственно продолжил приятель. - Мое дело предупредить, старичок, а там - как знаешь…
        Вадим не придавал большого значения всей этой мишурной загадочности. Приятель его слыл хохмачом, любителем веселых и порой злых розыгрышей, без ерничества и шутовства себя не представлял, за что и ценим был во всех знакомых, близких и дальних компаниях. А человек хороший. Добрый, отзывчивый. А что шутник - плюс ему…
        Вадим взглянул на часы. Можно, конечно, уехать в Москву сейчас. Еще не поздно. То-то и оно, что не поздно. Честно говоря, здесь, в запертой на могучую задвижку даче, Вадим чувствовал себя в безопасности. А на улице… И потом: переться к станции с чемоданом на виду у всех, официально признать поражение… Нет, лучше рано поутру, когда Они - это наверняка! - спят без задних ног. А дело на вечер найдено и тем более занятное. Дед у приятеля - тот о нем много и часто рассказывал, любил старика, - был человеком непростым: до последних своих дней трудился в цирке. Только не артистом, не на манеже под лучами прожекторов, а скромненько - за кулисами: слесарил, столярил, паял, лудил. Золотые руки имел, цены ему в цирке не было. Все мог сотворить: от простой жонглерской булавы до сверкающей хромом ракеты, на которой воздушные гимнасты ловкость демонстрируют. Но чаще всего помогал иллюзионистам, фокусникам, мастерил им хитрейший потайной реквизит: и по их замыслам, и сам его сочинял. Приятель говорил, что после деда на даче много чего осталось… Вот и посмотрим, скоротаем вечерок, тем более - вспоминал Вадим -
покойный дед антиквариатом интересовался, брал на реставрацию (не за деньги, из любопытства…) всякие старинные механические поделки (не блоху ли лесковскую?), а такие штуки Вадим любил и ценил. Если что забавное найдет - верил! - у приятеля выцыганит. Еще один аргумент в пользу утреннего отъезда…
        Да-а, хорошо бы отыскать в дедовой мастерской и какой-нибудь ящик - ну как у Кио, - в который можно запихнуть всю мелкую братию во главе с «адидасами». Или еще лучше: уменьшить, скажем, вчетверо… Нет, вчетверо всех уменьшать нельзя: тот пятилетний клоп в плавках в траве заблудится. Не говоря уже о Константине. Зато его можно превратить в кошку. Или в попугая. Опять нет: в попугаев превратим «адидасов». Получатся два симпатичных неразлучника с белыми трилистниками на птичьих грудках… Хотя, умерил воображение Вадим, превращения в зверей - это трюки из репертуара магов, волшебников и злых фей, а мастеровитый дед «пахал» на иллюзионистов. У тех, конечно, таинственности тоже хватает, но вот она технически объяснима. А жаль…
        Амбарный замок на двери второго этажа открылся легко и бесшумно. Из крохотного пустого тамбура вели две двери, обе запертые: одна - в спальню деда, другая - в мастерскую. Спальня Вадима не заинтересовала: узкая солдатская кровать с продавленной сеткой, три венских стула у стены, облезлый шифоньер, из которого вываливались полосатый матрас и подушка в розовом сатиновом напернике. Голая пыльная лампочка под потолком. На все про все - шесть квадратных метров. Обитель аскета. Зато мастерская поражала и размерами, и оборудованием. Не зря приятель Вадима рассказывал, что из цирка к нему не раз подкатывались: не осталось ли, мол, чего от деда и не продаст ли это «чего» корыстный внучонок? Внучонок - не знали цирковые покупатели! - не корыстным был…
        Мастерская деда занимала все оставшееся пространство второго этажа, то есть по площади равнялась трем нижним комнатам и кухне минус шесть метров, что пошли на «обитель аскета». Огромная, светлая - одна стена сплошь застеклена - мастерская и прибрана была наиаккуратнейшим образом, будто дед только-только вышел отсюда, закончив работу над очередным хитрым ящиком. Два верстака - столярный и слесарный, токарный станок, а рядом сверлильный: таких маленьких Вадим никогда не видал… Интересно: сколько дед за электричество платил и как часто оставлял поселок без света?.. Шкафы вдоль всей стены от пола до потолка. Открыл один: в специальных креплениях, в деревянных пазах - молоточки, пассатижи, отвертки, сверла, еще чего-то, чему Вадим и названия не знал. В другом шкафу - стамески, рубанки, фуганки, ножи какие-то: все для работы по дереву. Под потолком - четыре длинных неоновых фонаря…
        За окном темнело. Вадим щелкнул выключателем, ярко осветил это техническое великолепие, полный набор для любого рукомесла, впервые остро пожалел, что сам толком не умеет гвоздя забить; когда хочет очередную картину повесить, зовет соседа-врача, тот приходит с дрелью, вгоняет в бетонную стену деревянную пробку, ввинчивает шуруп - вешайте шедевр, маэстро…
        Да, еще что было: посреди мастерской - два высоких табурета с круглыми сиденьями, обтянутыми кожей. Оба - на колесиках. Вадим умостился на одном, оттолкнулся ногой, легко-легко поехал по полу. Удобная штука.
        Однако стоило осмотреться не торопясь. Если делать обыск, то по всем правилам. Вадим не знал их, правил, но надеялся, что вывезет природный, с годами отшлифованный педантизм. Педантизм и последовательность - вот что, считал Вадим, необходимо для обыска. Да еще, кажется, ордер от прокурора. С ордером - промашка, нет ордера. Ну если кто и может обвинить Вадима в противозаконных действиях, так только его приятель, дедов внук. А с ним хлопот не будет.
        …Купленные по случаю отменные и очень мужские часы «Панераи» показывали четыре часа тридцать две минуты утра следующих суток, когда вконец вымотанный Вадим закрыл последний из множества шкафов и шкафчиков и откатился на табурете к стене, оперся о нее спиной. Придуманное на вечер занятие сильно - мягко сказано! - затянулось. По любимой Вадимом логике он давным-давно сны должен был смотреть, и только упрямство (или педантизм и последовательность…) не позволило ему бросить обыск на полпути…
        А что, в сущности, обнаружено? Можно подвести итоги.
        Обнаружено понятного: многочисленные слесарные и столярные инструменты в идеальном состоянии, а также инструменты ювелирные или часовые - точно Вадим не понял. Все.
        Обнаружено интересного: часы бронзовые семнадцатого века, с головой Медузы Горгоны, испорченные; китайская фарфоровая ваза времен Цинской династии, большого антикварного значения не имеющая; пистолет системы «макарова», превращенный в бензиновую зажигалку, вещь грозная, действующая; коллекция трубок числом двадцать две, из которых три прокурены до дырок в чубуках; жестяная банка табачной марки «Амфора» с табаком; три скрипки без струн, очень старые; гитара со струнами, современная, изделие фабрики имени А. В. Луначарского. Все.
        Обнаружено непонятного: деревянная рамка с двумя движущимися в ней стеклами; деревянный ящичек-матрешка, из которого легко выпадают еще три ящичка; деревянный ящик с двойным дном, куда можно посадить, например, кота; канат-трос из металлических звеньев-ячеек, так ловко входящих одно в другое, что канат мог стоять вертикально, так сказать, превращаясь в стержень; цепочка из десяти разноцветных шелковых платков, засунутая в елочную хлопушку; бутылка с этикеткой «Советское шампанское» с отвинчивающимися донышком и полым патроном внутри; птичья клетка с отсеком непонятного назначения - своего рода клетка в клетке; три стеклянных фужера с присосками из прозрачной резины на донышках. Все.
        Обнаружено таинственного: продолговатый - чуть более полуметра в длину - деревянный ящик, в поперечном сечении - десять на десять сантиметров, со всех сторон склеенный, не имеющий ни крышки, ни отверстий, короче - закрытый. Более того, на одной из сторон надпись черной краской: «Осторожно: опасность!»
        Какие делать выводы?
        Что до понятного, то тут все понятно. И скучно.
        Что до интересного, то обыск в общем-то сделан не зря: надо выпросить у приятеля часы с Медузой Горгоной, очень они к интерьеру в мастерской Вадима подойдут. А починить их - дело несложное…
        Что до непонятного, так Вадим теперь сможет целый ряд трюков того же Кио легко разоблачить. Если допустим, пойдет в цирк с какой-нибудь милой особой.
        Что до таинственного… Очень уж надпись на ящике похожа на ту, около картонной ракеты. Текстуально идентична, сказали бы доки филологи. Случайно ли?.. Нет, на дачу Они проникнуть не могли: Вадим, уходя на этюды, все тщательно запирал - и двери, и окна. А при нем никто в дом залезть, кажется, не пытался. Текстуальная идентичность - не более чем совпадение. Типовая предупреждающая надпись. Мильоны таких везде понаклеены. Вадим в принципе привык слушаться предупреждающих надписей вроде: «Не влезай - убьет!», «По газонам не ходить!», «Дверью лифта не хлопать!», «Не курить!» и тэ дэ и тэ пэ. И все-таки что-то - не шестое ли чувство, очень уместное среди ночи в мастерской кудесника? - подсказывало Вадиму, что надпись сделана не столько для того, чтобы охранить вскрывающего, сколько для того, чтобы сохранить вскрываемое. Мудрый дед-всевед упаковал самую ценную, самую главную свою поделку в герметическую коробку и оберег ее предупреждением от дураков и проходимцев. Несмотря на события минувших дней, вызвавших у Вадима всплеск самокритичности, ни дураком, ни проходимцем он себя не держал.
        Что случится, если он вскроет ящик? Дача взорвется? Вздор!.. После сегодняшней ямы-ловушки никакие взрывы Вадиму не страшны… Нарушит он последнюю волю деда? А если это воля не деда? Если это кто другой начертал? Да и какой смысл прятать от людей Нечто столь примитивным способом? Неужто прятавший не ведал, что сегодня никого подобными надписями всерьез не остановить? Скорее, наоборот. А коли так - вскрываем!
        Вадим взял ящик и потряс его. Внутри что-то застучало, будто упаковка велика была этому «что-то».
        А вдруг там змея?.. Нет, дед год назад помер, любая змея давно сдохла бы без воздуха и без пищи. А если баллон со смертельным газом?.. Так Вадим же ящик собирается вскрыть, а не баллон. Если там баллон, он его трогать не станет.
        Рассуждал так, а сам потихоньку ехал на табурете к шкафу, где у деда стамески хранились. И как доехал - решился. Положил ящик на столярный верстак, взял в левую руку стамеску с тонким стальным полотном, в правую - молоток, приложил острие инструмента к клееному шву на ящике, тюкнул молотком. Стенка - или крышка? - неожиданно легко отошла, Вадим отложил молоток и, орудуя одной стамеской, вскрыл ящик. Внутри лежала флейта.
        Странно, подумал Вадим. В чем опасность? Обыкновенная флейта, явно старинная, твердого вишневого дерева, крытая темным, местами потрескавшимся лаком, - она казалась такой же безопасной, как и белесая гитара фабрики Луначарского, привычная семиструнная душка. На месте деда Вадим заменил бы эту флейту в ящике со страшной надписью - ну, скажем, пистолетом Макарова: все-таки пугач, можно по ночам одиноких прохожих грабить, опасность налицо. Но почему-то не без мистического - хотя и не очень явного! - страха Вадим взял флейту, провел пальцами по ее теплому телу. Оно и вправду, чудилось, хранило тепло рук, что держали ее сто, двести или триста лет назад… Как она попала к деду? Кто-то принес отремонтировать?.. Судя по скрипкам, дед не брезговал и музыкальными инструментами: чинил их или настраивал. Но все же: почему опасность?.. Камуфляжная надпись, решил Вадим. Похоже, флейта эта - достаточно ценная вещь, как скрипки Страдивари или Гварнери, и дед укрыл ее от посторонних глаз и рук, которые могли принять ее за обыкновенную дудочку.
        Был бы Вадим музыкантом-духовиком, проверил бы свою догадку, испробовал бы вишневую флейту, сыграл бы какой-нибудь полонез или менуэт - что флейте играть пристало? Но вот беда: не обладал он музыкальным слухом, слон ему на ухо наступил, «чижика-пыжика» верно спеть не мог, и для него эта флейта и была как раз обыкновенной дудочкой.
        Приложил к губам, дунул: тонкий, чуть хрипловатый звук поплыл по комнате, ударился о деревянные стены, заглох, как в вате.
        Игра на флейте требовала простора. Если уж не зала с высокими сводами, с каменными холодными стенами - рыцарский вариант, пажеско-королевский! - то по крайней мере широкого вольного поля, прозрачной рощицы на холме, где звук флейты станет плести среди берез - или лучше вязов - тонкую и томную паутину мелодии - вариант пастушеско-пейзанский, в стиле Ватто. Вадиму всерьез захотелось сыграть на флейте, вернее - подудеть в нее. Бессонная, бездарно проведенная ночь ли была причиной его лирического настроя или еще что-нибудь, но, прихватив флейту, он спустился вниз, вышел из дома в прохладное, мокрое от росы утро. Шестой час, солнце уже встало, но не успело ни согреть воздух, ни высушить траву, и Вадим шел по холодной росе, ежился от озноба и наслаждения. Говорят, утренняя роса делает человека моложе, красивее и здоровее - стоит только умыться ею, омочить тело, не боясь простуды, ангины или воспаления легких.
        Вадим не боялся. Намеренно загребая траву босыми ступнями, как конькобежец или лыжник, он дошел до забора, встал в позу, каковую имел в виду, когда представлял флейтистов - живьем-то он их не видал! - и заиграл зажмурившись. Он сейчас не думал, что перебудит поселок, что ни свет ни заря проснувшиеся соседи предадут его анафеме, а то и в милицию сволокут. Он сейчас играл, забыв обо всем, он сейчас не был художником, членом союза художников Вадимом Тавровым, но превратился в музыканта без имени и без звания, без роду и племени, в юного флейтиста с длинными, до плеч, локонами, в бархатном колете, в разноцветных чулках, в берете с пером и в серебряных башмаках с золотыми пряжками.
        Это было у моря, где ажурная пена,
        где встречается редко городской экипаж…
        Самое странное (что почему-то совсем не удивляло Вадима) - он, как ему слышалось, именно играл, а не дудел бессмысленно, что следовало ожидать от человека, не державшего в руках ничего сложнее пионерского горна. Он играл, легко перебирал пальцами, и тихая, по-прежнему чуть хрипловатая (старая, видать, флейта, не успел ее дед настроить…) мелодия текла над полем, и над лесом, и над улицей, забиралась в открытые окна домов, жила в тесных и жарких от ночного дыхания спальнях, закрадывалась в предутренние теплые сны, но никого, наверно, не могла разбудить - такой, повторим, тихой была, вкрадчивой, нежной. И может быть, только чуть-чуть изменила она эти сны, окрасила их в пестрые и радостные цвета, добавила солнца, и света, и, как ни странно, крепости добавила всем тем, кому не предназначалась. А кому предназначалась…
        И тогда Вадим, не отрывая от губ вишневого мундштука, продолжая тянуть пьянящую до одури мелодию, внезапно открыл глаза - подтолкнуло его что-то? - и увидел странную, абсолютно невероятную, фантастическую процессию, идущую по узкой улочке поселка. Впереди, зажмурившись и улыбаясь счастливо, шла - вернее, плыла, едва касаясь травы босыми ногами, давешняя девица в сарафане-размахайке, и ее длинные, горящие на солнце волосы летели за ней, как огненный флаг неведомой Вадиму державы. Сзади, отстав от нее на шаг, бок о бок шли два «адидаса» - в любимых синих маечках, но без джинсов, в одних плавках и тоже босиком. Потом шли лазутчики-ихтиандры, семилетний и пятилетний, в цветастых трусишках, только сухих пока, и младший - как и тогда, у цветов, - держался ручонкой за штанину старшего. Следом топал голый по пояс, но в драгоценных своих тренировочных шароварах десятилетний спутник «адидасов» - из первого, так сказать, явления Их Вадиму. И замыкали шествие сестрица Зинаида с братцем Константином: она в том же, вроде сросшемся с телом, не имеющем цвета сарафанчике, он - голый, шоколадный, умытый, с пальцем
во рту. И что непонятно: все, как и девица, ухитрялись - и неплохо получалось, ровнехонько! - идти с закрытыми глазами, будто и не просыпались они еще, будто видели странный до невозможности сон, в котором злейший враг играл на флейте, и прочная нить мелодии влекла Их к нему, как в старой-старой сказке про крысолова. Там тоже была флейта, и юный музыкант, и прекрасная девица, и непослушные злые дети.
        Вадим силился оторвать флейту от губ и не мог. Что-то ужасное происходило с ним. Не он держал флейту, а она его, и он лишь призван был - невесть чьей волей! - доиграть музыку до конца. Он стоял, как прикованный, подле забора, напрягая легкие и явственно ощущая, как, несмотря на утренний холодок, рубашка стала мокрой от пота и мерзко липла к спине, и страшно затекли руки, и губы сводило, одеревенели они. И ужас - огромный, заполнивший всего его, судорогой сжавший желудок, заледеневший в груди, животный ужас от содеянного - не им содеянного, не Вадимом, в том-то и суть! - цепко держал, парализовал волю, превратил в механическую куклу, которая только и могла дудеть и смотреть, как спящие дети входят в калитку, идут, чуть покачиваясь в такт мелодии, поднимаются по ступенькам на террасу, скрываются за дверью.
        И как только Зинаида затащила в дом братца, темное Нечто, цепко державшее Вадима, сразу отпустило его, и он, немедленно оторвавшись от флейты, непроизвольно, с отвращением швырнул ее на траву.
        Поселок спал.
        Никого не разбудила мелодия, никого, кроме тех, хотелось так думать, кто считался врагами Вадима. Не правда ли, странная избирательность? Да что избирательность! Все странно, чтоб не сказать крепче. Права оказалась надпись на ящике: опасность таилась в нем, не известная никому, пострашнее предполагаемого газа в предполагаемом баллоне. Что газ! Понятная штука. А волшебная флейта непонятна, невероятна, невозможна! Вадим был готов принять без сомнений старую обскурантистскую формулу: этого не может быть, потому что не может быть никогда. Но ведь было!.. Вон - полна дача детишек, невесть с чего вылезших из мягких постелей и явившихся на зов дудки. Крысолов отомстил городу. Там тоже был клон, вернее - клан, тесное братство сытых бюргеров, не признавших чужака. Вадим отомстил поселку, отомстил клону. Они - его пленники, можно радоваться.
        Хотелось плакать. От бессилия перед Неведомым, Незнаемым, Небывалым. Что-то больно много заглавных букв… Они выдают существование в современном человеке эпохи НТР древнейших инстинктов, берущих начало в неолите или палеолите, - не силен Вадим в науке! - заставлявших его, человека, который, как известно, звучит гордо, поклоняться, совсем потеряв гордость, всяким эльфам, троллям, лешим и домовым, верить в заговоры и наговоры, приворотные зелья, волшбу и ворожбу, не сомневаться в правдивости легенд и сказок - ну хотя бы о крысолове.
        А чего в ней сомневаться? Подудел в волшебную флейту - все детишки в плену. Простенько и надежно.
        Но почему именно эти?
        Вздорное существо человек! Вадим стоял у забора, смотрел на валявшуюся в траве - волшебную! - флейту и, легко смирившись с фактом волшебства, думал о том, что в подобный момент любому здравомыслящему субъекту показалось бы абсолютно несущественным. Поселок большой? Большой, дач, наверно, двести. Детей в нем много? Несомненно. А почему флейта привела к нему только восьмерых? Потому что они - Они? Но откуда флейта о том узнала?..
        Вадим не заметил, что уже одушествил волшебную дудку, наделил ее - как того и требуют условия сказки! - способностью к осмысленным действиям. А коли заметил, то ничуть тому не удивился: понятие «играть на флейте», на чем угодно - от рояля до расчески с папиросной бумагой - с Вадимом несовместимо. Оно - из области сказочного…
        Что-то многовато сказочного, с тоской подумал Вадим. Рассуждать логически он был не в состоянии. Подобрал флейту, засунул ее за пояс джинсов и пошел в дом.
        Явившиеся на зов флейты дети мирно досматривали сны. «Адидасы» спали, удобно развалившись в креслах на террасе. В столовой, за столом-гигантом, уронив голову на скатерть, сопел их десятилетний приятель. Стол под скатертью не перина с пухом, но мальчишка неудобств не ощущал. Тут же, на плетеной, как и кресла на террасе, кушетке, крытой домотканой кошмой, улеглись ихтиандры. Этим повезло больше. Во-первых, они находились, научно выражаясь, в горизонтальном, удобном для отдохновения положении. Во-вторых, на кушетке имелась подушка: пусть не шибко чистая, но мягкая. В комнате Вадима на его собственной кровати, не разобрав ее даже, прямо на пледе смотрели сны сестрица Зинаида и братец Константин. Он по-прежнему чмокал пальцем, и на губах его застыл, готовясь вот-вот лопнуть, прозрачный пузырек слюны. Зинаида во сне обняла брата, ну просто подмяла его под себя - для тепла. Вадим снял с гвоздя свою куртку, укрыл обоих.
        А на кожаном кресле, попавшем на дачу из какого-то начальнического кабинета, откинув голову на спинку и разметав по черной обивке медные волосы, спала девица. Или притворялась, что спала. Во всяком случае, веки ее - или это помстилось Вадиму? - еле дрогнули, приоткрылись, когда он вошел. Вгляделся: нет вроде… Спит.
        Он сел на складной походный стульчик - больше в комнате мебели не было, а в столовую за стулом идти не хотелось, боялся до времени гостей непрошеных разбудить - и стал ждать. Голова казалась пустой и легкой: оторви - улетит, ветром подхваченная. Думать ни о чем не хотелось. И спать, как ни странно, тоже. Флейта, как кинжал, торчала за ремнем на бедре. Вадим боялся выпускать ее из виду, то и дело трогал локтем: тут ли? Мухой пойманной билась единственная заблудившаяся мыслишка: что он с Ними делать станет, когда Они проснутся, когда придут в себя и поймут, что не в собственных постельках находятся - в стане надуманного ими врага злейшего, заклятого, в позорном плену, куда к тому же невесть как попали.
        Ни с того ни с сего еще одна муха-мыслишка забилась - и вовсе вздорная: когда Они одеться успели? Ведь не спала же, к примеру, эта девица прямо в сарафане? Она - по логике сказки - в ночной рубашке прийти должна была. Как спала. Или - на улице даже ночью жарко! - вообще нагая. Сие, кстати, ведьме оч-чень пристало, не без сожаления подумал Вадим…
        Он локтями в колени уперся, голову на руки уложил. Не заснуть бы ненароком… Не проспать бы гостей, что, конечно, уйдут, завидев спящего хозяина. Уйдут и будить не станут… Проверил флейту - на месте. И вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Поднял глаза: девица, не меняя позы, выжидающе, без улыбки на него смотрела, будто требовала объяснений: откуда она здесь?
        - Доброе утро, - сказал Вадим.
        Девица не ответила, разглядывала Вадима. Глаза у нее были под стать волосам - зеленые, как у булгаковской Маргариты. Или проще: как у ящерицы. Стоит, правда, отметить, что ящерицу Вадим видел лишь однажды. Замерев в бронзе, она стояла в окне антикварного магазинчика на полированной глыбе малахита, и круглые глаза ее были и впрямь зелены - из малахита же выточены.
        - Рад вас приветствовать в этом доме, хоть и не мой он, - сказал Вадим.
        Его тяготило молчание, он не умел молчать, а девица все смотрела на него, почти, кажется, не мигая, головы не повернув, застыв, как та ящерица на куске малахита, но не чувствовалось в ней никакого напряжения, скованности - вольно сидела, легко, а что не шевелилась - так, может, лень утренняя…
        - Вы что, немая? - не без раздражения спросил Вадим. - Или даже глухонемая?.. Какое несчастье!.. Придется переписываться.
        - Остановитесь, - негромко сказала девица, по-прежнему не двигаясь. Голос у нее оказался низким, чистым - студийным. Тогда, в лесу у поваленной сосны, она тоже что-то произносила, но Вадим не запомнил голоса: слишком взволнован был ее изощренным коварством. - Как вы нас сюда заполучили?
        - Нас?.. - Вадим не пытался оттянуть ответ. Он действительно не понял, как девица догадалась, что на даче - все Они. Бросил взгляд на кровать: - Ах да, не усек… Как? Не поверите, но - флейта… - Он похлопал пальцами по инструменту.
        Девица глазами повела, флейту увидела. Без удивления спросила:
        - Который час?
        - Седьмой…
        Тут девица впервые усмехнулась - чуть-чуть, уголком рта. Сказала протяжно:
        - В такую рань подняли…
        Странно, но Вадим почувствовал смутную вину. Действительно: что это он себе напозволял, негодный, - выспаться даме не дал! Непонятно почему смущаясь, зачастил:
        - Вас ничего не удивляет? Невероятно! Я бы удивился… Да кстати, и удивился. Представляете: играю я на флейте, а тут вы все… Бред!
        Понимал: ни к чему перед ней соловьем разливаться, а остановиться не мог. Будто гнал его кто-то…
        - Отчего же бред? - Девица откровенно насмехалась над ним. Даже улыбку себе разрешила - вполнакала. - Мы-то все тут…
        Казалось, она - насмешливым своим тоном, вальяжно-пренебрежительным поведением, отсутствием всякого удивления - хотела сказать: временная победа, старичок, ты взял нас врасплох. И Вадим нашел в себе силы обозлиться.
        - То-то и оно! Явились, как телята за пастухом. Только не мычали.
        Тут девица улыбнулась в полную мощь, и, как писалось в старых амурных романах, Вадим был сражен наповал. Улыбка у нее… Ах, что зря расстраиваться! Вадим слишком хорошо помнил ее улыбку, так и не дописанную им - там, у сосны…
        - И наверно, решили, что пастух - вы?
        - А то кто же?! - Вадим еще хорохорился.
        - Кто? - Девица встала, как вспорхнула, хотя птичий глагол этот вызывал в воображении нечто крохотное, «колибриобразное», а девица ростом с Вадима была. И все же именно вспорхнула, или, если хотите, взлетела, - легко и плавно. И пронеслась по комнате, обдав Вадима прохладным ветром, взбитым ее широкой юбкой. - Дед Василий, вот кто. Тот самый, что эту флейту нашел.
        - Вы что, знали о ней?! - Вадим окончательно сбился с толку.
        - Знала?.. Может быть… Не помню… Дед говорил что-то, но я маленькой была, пропустила мимо ушей… Но он же ее прятал? - полувопрос, полуутверждение.
        - Прятал, - сознался Вадим, как в воровстве уличенный. Что с ним делалось - понять не мог. Не он это был, кто-то иной, ничуть не похожий на «железного художника», как его знакомые называли.
        Она села на подоконник, уперлась в него ладонями, смотрела поверх Вадима - на дверной косяк. Что она там углядела - непонятно… Потом резко перевела взгляд на Вадима, спросила, как выстрелила:
        - Вы любите логически рассуждать?
        И поверьте: простительно было Вадиму выдавить из себя:
        - Вы… ведьма?..
        И вот тут уже она перестала сдерживаться, рассмеялась в голос, откинув назад голову, будто невероятной тяжести волосы тянули ее за окно.
        - Ведьма?.. - Она, похоже, любила переспрашивать, давая себе время подумать не торопясь, найти ответ - единственный, точный. - Пожалуй… Вы - второй человек, кто меня ведьмой назвал.
        Вадим нежданно ощутил некий укол ревности - чувства, достаточно чуждого для него, вообще незнакомого.
        - А кто первый?
        - Дед Василий. Он обещал сделать мне помело, чтобы я летала над поселком.
        - Сделал?
        - Не успел…
        В голосе ее слышались и сожаление, что не успел дед Василий смастерить летающее помело, и вера, что поживи он еще - летала бы она сейчас над поселком, непременно летала бы: не существовало невозможного для деда Василия.
        - Он деда Василия обокрал, знаешь. Тая?..
        Вадим вздрогнул от неожиданности. Зинаида сидела на кровати, спустив на пол босые, все в царапинах, ноги и сердито смотрела на Вадима. Он не заметил, как она проснулась, да - честно! - и забыл про нее с Константином. Тот просыпаться не спешил, громко посапывал из-под куртки.
        Тая - так вот как звали девицу! - не глядя, отмахнулась от Зинаиды.
        - Знаю. Пусть.
        И Зинаида стихла, сложила ладошки на острых коленках, как отличница на уроке, тихонько слушала чужой разговор.
        - У вас красивое имя, - сказал Вадим. Покатал его во рту, как ледышку:
        - Та-ая…
        Опять улыбнулась. Раз начав - «отмерев», как в детской игре, - она уже не сдерживала себя, не играла в гранд-даму.
        - Ведьмино… - И, соскочив с подоконника, приказала послушной помощнице: - Пора будить ребят. Слышишь, Зинаида?
        Зинаида безропотно встала, вечной дежурной по классу пошла в столовую.
        - Пусть Константин спит, - сказала Тая. - Он соня, и это полезно… Пойдем и мы, Вадим Николаевич, - не удержалась, добавила хитро: - Петух пропел, время волшбы кончилось.
        Отметив машинально, что имя его Тае известно - у Зинаиды выяснила? - он послушно отреагировал на хитрое добавление:
        - А флейта?
        - Что флейта?.. Оставьте ее. Она вам больше не понадобится.
        - Здесь оставить?
        - Можно здесь. Потом вы положите ее на место, откуда взяли, и все сделаете как было… Поспешим, Вадим Николаевич, мои ребята уже проснулись. Я познакомлю вас…
        Сказано: «мои ребята».
        Не «адидасовские», не какого-то неведомого «мозга»-клона, о встрече с коим наивно мечтал Вадим.
        Ее ребята!..
        И Вадим, честно говоря, сейчас и не представлял уже, что может быть иначе, не помнил, не желал вспоминать, что еще вчера он ее и в расчет не принимал, обзывал бессловесной куклой… Мало ли что вчера было! Вчера он об утренней первой электричке как о спасении мечтал…
        Разноглазую Зинаиду Вадим уже имел счастье знать лично. Остальные пятеро - исключая соню Константина - вольным строем стояли вдоль стены в столовой, как на дипломатическом рауте. Однако выглядели малость смущенными, скованными - не в стиле подобных раутов.
        - Вот, - сказала Тая, - рекомендую, - и повела окрест царственным жестом, представляя всех разом.
        Вадим пошел вдоль строя этаким свадебным генералом. Он не ведал, что испытывает генерал в таких случаях, но сам-то себя глуповато чувствовал: церемония выглядела чересчур официальной. Официальность подчеркивала строгая Зинаида. Она воспитанно и скромно шла сзади. Так министр иностранных дел сопровождает какого-нибудь чрезвычайного и полномочного посла, пока тот, сияя казенной улыбкой, мнет руки членам министерского кабинета. Впрочем, Вадим для них и был своего рода послом - чужой и чуждой страны, которую пусть поневоле, но пришлось признать…
        Первым в «строю» оказался десятилетний молчун в тренировочных штанах. Вид заспанный, взъерошенный, неумытый.
        - Дима, - назвался он.
        - Тезки, значит?
        - Ждите больше! - сварливо сказал Дима. - Димитрий я… - Он четко выделил в имени первое «и»: по-старинному, по-княжески.
        - Димитрий он… - с досадой повторила Зинаида: мол, как ты простых вещей не улавливаешь? Был же Димитрий Донской, например…
        - Извини, - сказал Вадим. - Ошибся.
        - Ничего, - кивнул князь, прощая. - Бывает.
        Следующими - по рангу или по ранжиру? - стояли двое в цветастых трусиках. Пловцы-лазутчики.
        - Этих знаю, - сообщил Вадим. - Имел честь…
        - Так мы ж не ручкались, - сказал старший. Протянул ладошку. - Витька я. Кочерженко. По паспорту - украинец.
        - Болтаешь много, - сердито оборвала его Зинаида. - Какой еще паспорт выдумал? Тебе до него девять лет расти…
        - Я ж вообще… - смутился Витька, украинец по паспорту. - Я ж для знакомства…
        - Для знакомства и помолчать можно, - закрыла тему Зинаида.
        Вадим украдкой взглянул на Таю и, встретив ее пристальный взгляд, быстро отвернулся: оказывается, она за ним следила. Почему? Хотела увидеть, как он отнесется к ее воинству? Что ж, первая реакция - всегда самая непосредственная. Если, конечно, человек не привык скрывать ее. А Вадим не привык… Ну и что с того? Пусть следит. Скрывать ему нечего! Хорошо он к ее воинству относится вопреки всякой логике. Сейчас бы - по логике - повязать всех и выпороть ремнем или веревкой, чтоб старших уважали. А он политесы разводит, «ручкается», как гражданин Кочерженко изволил выразиться. И что забавно - удовольствие получает…
        Меньшого лазутчика Зинаида сама представила, поскольку Витька слова лишился:
        - Колюн это. Сосед ваш по участку. Там, за лопухами, ихний забор… - и глазом на Вадима зыркнула: как, мол, он? Помнит ли про забор за лопухами? И про медную проволочку, к нему ползущую?.. Вадим помнил, но темы развивать не стал. Кивнул согласно, пожал маленькую жесткую ладонь. А Зинаида итог подвела: - Пять с половиной ему. Но умный…
        Тогда, в поле, Колюн показался Вадиму совсем несмышленышем: пять лет - щенячий возраст. Да и эта привычка его - за Витькину штанину цепляться… Сейчас Колюн смотрел на Вадима серьезно и строго, словно прикидывал: стоит ли художника в свою компанию брать? Ровня ли он ему, Колюну?
        Вадим подмигнул мальчишке, спросил:
        - Ну и что ты решил?
        Колюн ответил, будто ждал вопроса:
        - Годитесь…
        Выходило, что права Зинаида: умный он, Колюн. Телепат к тому же, мысли читает… Впрочем, тогда и Вадим тоже телепат: сумел понять Колюна и вопрос точный задал. А статья в журнале утверждает непреложно: телепатии не существует… Сегодняшнее утро сильно поколебало веру Вадима в непреложность журнальных аксиом.
        - Спасибо за доверие, - сказал он Колюну. - Постараюсь оправдать… - Протянул было руку - потрепать мальчишку по стриженому затылку - и отдернул: не по уму фамильярность…
        Оставались «адидасы». Они иронично улыбались: мол, превосходно понимаем нелепость ситуации, но - что поделать! - таковы условия игры. Не нами они придуманы, не нам их корректировать.
        - Алик, - сказал левый «адидас».
        - Алик, - подтвердил правый.
        - Альберт, - разъяснил левый.
        - Александр, - сообщил правый.
        Ясно как день: давний розыгрыш, на многих проверенный и осечек ни с кем не дающий. И все же каждый раз - подумал Вадим - искреннее удивление собеседника доставляет им столь же искреннее удовольствие. Два близнеца, две копии, два Алика. Родители у них не без юмора. Своеобразного, правда…
        - Ну а меня вы знаете, - сказал Вадим. - Церемония окончена, можно и подкрепиться. Самое время.
        - Пойду чайник поставлю, - заявила Зинаида и, ни о чем Вадима не спрашивая, ушла на кухню. Как у себя дома… Наверно, частенько она заглядывала к деду Василию, привечал он разноглазую, как и Таю привечал. И не исключено: дождись он, пока подрастет Зинаида, - предложил бы и ей помело смастерить. В недалеком будущем - считал Вадим - оно бы ей подошло. Опять же, как и Тае…
        Завтракали в молчании. То есть реплики были: «Передайте, пожалуйста, варенье…», или: «Плесни еще чайку, Зинаида!» И иные подобные. О главном - ни слова. А между тем напряжение в столовой явно достигло критической величины, и, попадись сейчас под руку обыкновенный лабораторный вольтметр, зашкалило бы его от невиданных перегрузок. Детишек просто распирало от желания задавать вопросы. Вадим, за минувшую ночь ставший профессиональным телепатом (на Колюне проверено!), с лету ловил их в воздухе и готов был поделиться тем немногим, что знал.
        Кое-какие вопросы и у Вадима имелись, но до поры он тоже помалкивал. Жевал хлеб с вареньем, наблюдал за Константином, который привычно окунал рожицу в клубничную гущу. Легко себя Вадим чувствовал, даже весело, и молчание вопреки обыкновению не тяготило его. Напротив: помогло вернуть утерянную было способность рассуждать логически.
        Железная логика его старалась вовсю приземлить возвышенное, таинственное, необъяснимое… А что, если флейта - всего лишь основа очередной провокации? Никакой дед никуда ее не прятал, а кто-то из них все-таки влез в мастерскую (ну, к примеру, у Таи ключ был, дед Василий многое ей доверял…) и подложил в шкаф запечатанный ящик? А Вадим его нашел, возликовал и сдуру начал дудеть. И они, притворившись загипнотизированными, явились к нему в дом…
        Нет, железо у этой логики явно недоброкачественное, ржавчиной изъеденное… Необъяснимое по-прежнему не объяснялось. Вадим отметил только - правда, не без удовлетворения, - что перестал величать своих друзей-соперников с заглавной буквы, хоть здесь «приземлиться» удалось… Да и выглядели-то они вполне нормальными ребятишками - хорошо воспитанными (кроме Константина, но у того все впереди), вежливыми, пай-мальчиками.
        Пай-мальчиками?..
        А как насчет девочек?..
        Не по Таиной ли милости перегорел, не выдержав напряжения, Вадимов гипотетический вольтметр?.. Почему все при ней рты раскрыть боятся, слушаются ее с полуслова, полувзгляда, полунамека? Кто она им? Чем взяла?..
        Тут Зинаида посуду со стола собирать стала, чашками звенеть. Вадим поднялся, хотел что-нибудь веселое брякнуть, ни к чему не обязывающее, но Тая опередила.
        - Огромная просьба к вам, Вадим Николаевич, - сказала она до странности ласково, - избавьте Зинаиду от работы, помойте все сами. А Зинаида здесь посидит со всеми… Очень пошептаться хочется, а, боюсь, вы нам помешаете… - И добавила тихо, с каким-то обещанием в голосе: - Не обижайтесь, ладно?..
        Мыл чашки и блюдца, благо их немного было. Не любил он это занятие, брезговал им. Дома копил грязную посуду с неделю, потом всю оптом в ванну сваливал, водой заливал, сверху порошок сыпал. А как отмокнет, врубал душ на полную мощь и хлестал им небогатые свои сервизы «с бору по сосенке». Быстро получалось. Хотя - мать утверждала, когда приезжала к сыну, - не стерильно…
        Пошептаться им, видите ли, надо!.. А что? И надо! Измаялись ребятки от любопытства. А Тая им про флейту расскажет, легенду о крысолове напомнит - чем не объяснение? И главное, убедительное. Реалистическое. Публика, довольная, расходится по домам… Кстати, пойдут они по домам или здесь останутся? Вадим поймал себя на мысли, что не хочет оставаться один. Тоже странность, но ведь странности сегодня, с утра не переставая, обнаруживаются. Вадим уже и удивляться перестал…
        - А ведь вы так и не ответили на мой вопрос…
        Тая. Как она в кухне появилась - не услыхал. И это не удивляет…
        - На какой, Тая?
        - Вы любите логически рассуждать?
        Ах да: был такой вопрос. После него он ее ведьмой и обозвал… Кстати (опять «кстати»! Сколько уже этих «кстати» сегодня всуе поминалось…), ее ведьмачество - или ведьманство? - все преотлично объясняет. И невесть откуда взявшуюся уверенность объясняет - в том, что Вадим просто обожает логически рассуждать. Именно уверенность: вопросительный знак она для приличия поставила.
        - Вы же знаете…
        - Знаю?.. Скорее догадываюсь… Послушайте, дорогой Вадим Николаевич, неужели вы всерьез считаете меня ведьмой? - Она придвинула ногой табуретку, села на нее верхом: та совсем пропала под широченной юбкой.
        - Всерьез?.. - воспользовался ее «оружием», чтобы оттянуть время, придумать должный случаю ответ. - Сегодня об этом понятии всерьез говорить не стоит, простите за каламбур.
        - А почему бы и нет? Давайте все-таки порассуждаем логически. Допустим, я ведьма. Значит, кое-какая волшебная сила у меня имеется. Верно?
        - Верно.
        - Уже хорошо. - Она явно получала удовольствие от шутливой болтовни. Да и Вадим шуткой увлекся, так и стоял с невытертой чашкой в руках. - Почему же тогда я позволила вам выманить нас флейтой?
        - Флейта оказалась сильнее вашего… э-э… ведьманства.
        - Ведьмачества, - серьезно поправила Тая. - Но я, как вы заметили, и раньше знала про нее…
        - Заметил. - Вадима вполне устраивали логические рассуждения на уровне сказки про крысолова. Легко и приятственно. Отличная полировка мозгов. Если они еще, как тот вольтметр, не зашкалились…
        - Значит, я просто обязана была воспрепятствовать тому, чтобы вы обнаружили флейту. Ну не пустить вас в мастерскую деда. Отвлечь внимание, заставить спать. Мало ли как можно… На это меня могло хватить, если я ведьма?..
        Вадим честно признал правоту Таи. Действительно, какая ж она ведьма, если не умеет предвидеть события хотя бы на сутки вперед? Или не может усыпить человека? Последнее любому врачу-психиатру доступно, не то что ведьме…
        - Тут вы правы.
        - То-то… Какой же вывод?
        - Вы не ведьма, - послушно сделал вывод Вадим.
        Но Тая почему-то обиделась. Или сыграла обиду.
        - Зря вы так… Все-таки я женщина…
        - Женщина, а не ведьма.
        - Ой, Вадим Николаевич, какая женщина откажется от того, чтобы ее мужчины ведьмой считали? Нет таких, не найдете… А я другого вывода от вас ждала. Более логичного.
        - Какого, Тая?
        - При чем здесь флейта?
        - Как при чем? - опешил Вадим. - Она же есть?
        - Есть.
        - И я играл?
        - Не спорю. Хотя… - она помялась, - игрой это трудно назвать.
        - Позвольте, - теперь обиделся Вадим, - я флейты в руках никогда не держал! Я вообще бесслухий! Я играл! Сам! - Голос до крика поднял - так, что в дверь кухни заглянула удивленная Зинаида.
        Тая, не оборачиваясь, бросила:
        - Сгинь! - Зинаида исчезла, а Тая, успокаивая Вадима, улыбнулась, забрала у него чашку, на кухонный стол поставила и легонько, кончиками пальцев, погладила по руке. - Играли. Подтверждаю. Для первого раза - просто гениально. Учиться вам надо…
        Вадим на дешевую лесть не поддался.
        - И играл! А флейта волшебная. Чего ж вы тогда ко мне строем явились?.. Глаза зажмурены, рты открыты… Как никто не споткнулся - не пойму. Тоже волшебство…
        - Почудилось, - спокойно сказала Тая.
        - Что почудилось?
        - А это… - Передразнила: - «Глаза зажмурены, рты открыты…»
        У Вадима даже дыхание перехватило от такой неприкрытой наглости. Он уже забыл, что весь разговор в шутку начался.
        - Вы что, серьезно?..
        - Вполне.
        - Может, мне вообще все почудилось? - На язвительный тон сил достало. - Может, вас вообще здесь нет?
        - Почему нет? Вот она я. Потрогайте… - Руку протянула, сама Вадима потрогала - опять провела пальцами по запястью, чуть-чуть коснулась.
        Но Вадим свою линию четко гнул:
        - Может, вы ко мне не шли поутру под флейту?
        - Шли. Под флейту.
        - Сами?
        - В том-то и дело, что сами… - Она встала и подошла к Вадиму почти вплотную. Сейчас он видел, что она все-таки ниже его: глаза ее оказались где-то на уровне его губ - самые обыкновенные глаза, никакие не ведьмины. Ну, красивые-красивые: зеленые, глубокие, широко расставленные. Еще - лукавые, смеющиеся. Но обыкновенные! И сей факт почему-то был приятен Вадиму. - Мы сами к вам пришли, Вадим Николаевич. Пришли, потому что вы того хотели. Потому что вам плохо стало. А какая женщина - если она ведьма! - допустит, чтобы хорошему человеку стало плохо? Хорошему… - повторила слово с какой-то странной интонацией, будто вкладывала в него больше, чем Вадим мог услышать.
        А он услышал. И растерялся.
        Спросил только:
        - Как вы узнали?
        - Как?.. Вы на первую электричку собрались, верно? Нам до нее успеть хотелось…
        - Как вы узнали? - повторил Вадим.
        - Вот это как раз волшебство, - неожиданно засмеялась Тая. - Ну сами подумайте: пошли бы вы у всех на виду, с чемоданами в охапке?
        - Он у меня один. Маленький, - совсем глупо сообщил Вадим.
        - А хоть бы и так… Вы же у нас го-о-ордый… - отошла от Вадима, прислонилась к дверному косяку. - А работаться вам теперь будет лучше некуда. Знаете почему?
        - Почему? - послушно спросил Вадим.
        Она несколько секунд помолчала, потом скороговоркой ответила:
        - Потому что потому кончается на «у».
        Возможно, Вадиму почудилось, но что-то другое она хотела сказать - всерьез, а не в шутку.
        - Это мне не объяснение, - упорствовал он.
        - Почему? - Сама невинность.
        Ответ искать не пришлось:
        - Потому что потому… - Как она, так и он. Тем же методом.
        - А по мне - прекрасное объяснение! - опять засмеялась Тая. - Вы заметьте, Вадим Николаевич, что оно все на свете объяснить может. И нас, и флейту, и неудачи ваши… - И снова серьезно: - Будем считать, что они окончились - неудачи.
        - Вы Кассандра? - усмехнулся Вадим.
        - Кто это?
        - Так… Была пророчица…
        - Какая ж я пророчица, Вадим Николаевич? У меня женская логика. - Сие она не без гордости заявила. - По ней: человек не может один. А вы все один да один. Как упырь.
        Упырь - это, иными словами, вурдалак. Вампир. Сравнение покоробило Вадима.
        - А теперь я не упырь, потому что нас много… - Попытался поиронизировать, но Тая оставалась серьезной:
        - А теперь нас много.
        Тогда и он на серьезный - не в тон беседе! - вопрос решился:
        - Зачем же вы меня столько времени мучили? - И не хотелось, а прозвучала в голосе жалостливая нотка: мол, в чем же я провинился, сирый и неприютный?..
        - Мальчики… - неопределенно сказала Тая. - Им же скучно… А потом: я ждала момента.
        - Какого момента?
        - Когда вы флейту найдете… - кинула напоследок фразу, опять все запутавшую, и скрылась за дверью.
        А Вадим так и остался стоять с полотенцем в руке: чашку-то она еще раньше у него отобрала.
        В коридоре он наткнулся на деловую девицу Зинаиду. Она шла с полным ведром, вся перекосившись набок, и Вадим попытался перехватить у нее ношу. Не дала. Поставила ведро на пол, утерла лоб тыльной стороной ладони - упарилась, труженица! - сердито сказала:
        - Только зря время тратите… Тая велела передать, чтоб вы работать шли…
        - А где она?
        - По делам ушла. Дел у нее, что ли, нету?
        Вадим смутился.
        - Конечно-конечно… А где все? Мальчики?..
        - Тоже по делам. А Константин варенье ест. На террасе.
        - У него же диатез! - воскликнул Вадим, ужасаясь спокойствию Зинаиды.
        - У него?! Он может этого варенья бочку слопать - и хоть бы что.
        - Но ты же сказала… - Вадим не договорил: Зинаида не дала.
        Перебила:
        - Мало ли что я сказала! Это было до того, - голосом слово выделила, сделала весомым, значительным.
        - До чего? - праздно поинтересовался Вадим - так, на всякий случай: вдруг Зинаида, Таей не инструктированная, свою версию «того» выложит.
        Но Зинаида на провокацию не поддалась.
        - Сами знаете… - И вдруг закричала тоненько: - Дадите вы мне делом заняться или нет?!
        - Ты что орешь? - растерялся Вадим. - Кто тебя трогает? Занимайся, пожалуйста… Каким делом-то?..
        - Пол я помыть собралась. Живете всего ничего, а весь пол изгваздали, смотреть тошно… Идите-идите отсюда. Работайте. Вам Тая велела.
        - Раз Тая… - Вадим усмехнулся. Слово Таи - закон. И для него, выходит, тоже закон?.. Бочком-бочком, по стеночке, пошел мимо свирепой Зинаиды: она его, тунеядца, так и ела своими разноцветными… Спросил напоследок, стараясь, чтобы вопрос безразлично прозвучал, как бы между прочим: - А сколько лет вашей Тае?
        - Девятнадцать, - с непонятной гордостью сказала Зинаида. - Она уже взрослая. Она в техникуме учится. В медсестринском… - И, сочтя разговор оконченным, снова за ведро взялась.
        А Вадим в своей комнате скрылся.
        Сел на кровать, аккуратно застеленную Зинаидой. Куртка, служившая им одеялом, висела на своем гвозде. Пол в комнате еще мокрым был: Зинаида уборку с нее начала.
        Тая велела…
        Зачем девятнадцатилетней умной и красивой девушке верховодить мальками? Для самоутверждения? Для облегчения собственного быта? Один - то сделает, другой - другое… Или к Тае, как когда-то к деду Василию, мальки сами тянутся, как на свет?.. Зинаида сказала, что Тая учится в «медсестринском» техникуме. Иначе - в медицинском. Будет медсестрой. Вадиму, любителю старины, больше нравилось забытое: сестра милосердия. Милосердие - это не только жалостливость, сердобольность, но, и как Даль замечает, готовность делать добро всякому, кто в нем нуждается. А кто, скажите, в нем не нуждается? Нет таких…
        Дети, как никто, чужую доброту чувствуют. Вон их сколько вокруг Таи. Эти семеро - самые верные? Самые близкие? Или просто они в «деле Вадима» заняты были, а остальные - Вадим не сомневался, что остальные тоже существуют: поселок велик! - в других Таиных предприятиях участвуют? Какая, в сущности, разница.
        «Дело Вадима»… Термин-то какой сочинился! А все «дело» выеденного яйца не стоит. Захотелось красивой девчонке привлечь внимание заезжего таланта, снарядила она на подвиги свою пажескую гвардию, а когда терпение таланта истощилось, явилась спасительницей.
        «Тая работать велела…»
        А если он, Вадим, работать не хочет? Если он, давно опоздавший на утреннюю первую электричку, дневной отбудет?..
        Не отбудет. Вадим знал, что сейчас возьмет этюдник и пойдет писать, потому что самым загадочным во всей нынешней гофманиане было вновь возникшее острое желание работать. И еще уверенность, что теперь-то все пойдет преотлично.
        А все остальное Тая объяснила: по-своему, с шуточками, с чертиками в зеленых глазищах, но вполне реалистично, как и требовалось Вадиму, любителю логически рассуждать. Дед Василий у местных ребят своим человеком был, они про все в его доме знали. И про флейту наверняка. Кто-то принес ему инструмент: подклеить, подлакировать, голос исправить… А голос-то дед исправить не смог. Или не успел, смерть помешала. Хрипит флейта, это и бесслухому Вадиму ясно…
        Да, насчет бесслухости: как же он играл? А играл ли? Вон Тая вежливо усомнилась. А он на стену полез от возмущения… А разве ему никогда не казалось, что он и поет правильно, мелодично - особенно в ванной комнате, когда ванна водой налита? Тогда почему-то голос слышится особенно чистым и сильным - что твой Карузо… А между тем та, на которой Вадим чуть было не женился, с раздражением ему говорила: если б ты себя слышал - удавился бы…
        Если б слышал…
        Не так ли с флейтой?..
        Но почему он не мог закончить мелодию, когда они появились на улице?..
        А если как следует подумать? Хотел ли закончить? Не тогда ли в подсознании всплыла легенда про крысолова-мстителя, и так сладко было чувствовать себя им…
        А почему они явились полураздетыми?
        Ну тут уж Тая права: потому что потому кончается на «у». С тем же успехом можно выяснять подробности про диатезную устойчивость Константина. Явились - и все тут. Жарко было.
        А то, что ведьмой себя называет, так ведь лестно ей ведьмой слыть. Вон сколько таинственности она на себя напускает! Тоже своего рода женское кокетство, удачно осуществленное желание нравиться.
        Удачно?..
        Еще как удачно, не надо кривить душой. Все в ней Вадима привлекало, и ее таинственность не на последнем месте была.
        Но будь честным с собой до конца: с чего ты взял, что сам ей понравился? Усмири гордыню. Она сестра милосердия, забота ее о твоем пресловутом таланте не более чем обычное милосердие. Если оно обычным бывает…
        Малость уязвленный, даже расстроенный, встал, закинул за спину этюдник, стульчик свой разлюбезный прихватил. Это еще бабушка надвое сказала: кто кому нравится, а кто кому - нет. Поживем - увидим.
        А работать не она велела - самому хочется.
        Из пустой комнатенки слышалось пение. Зинаида старательно выводила тонким и ломким голоском:
        Калина красная, калина вызрела.
        Я у залеточки характер вызнала.
        Характер вызнала, характер - ох какой!
        Я не уважила, а он пошел с другой…
        Музыкальным аккомпанементом к пению служило шлепанье тряпки по полу и булькающий звук воды, когда Зинаида выжимала тряпку.
        Хорошая песня, подумал Вадим. Интересно, вдумывается ли Зинаида в слова или так поет - по инерции, слова для нее как мелодия для Вадима: необязательное дополнение к песне?..
        В столовой Витька и Колюн занимались весьма странным делом. Витька стоял на стуле на цыпочках и прикладывал к обшитой досками стене здоровенный железный костыль. Приложит - спросит:
        - Так?
        Колюн внизу задумчиво голову набок склонит, присмотрится, причмокнет расстроенно:
        - Не-а…
        «Не-а» - это у них, у друзей, общее. Вадим вспомнил, что точно так же Витька отвечал на его расспросы о любимом школьном предмете.
        - А может, так? - с надеждой вопрошал Витька. Колюн качал головой:
        - Не-а…
        - Выше, что ли?
        - Чуток…
        - Так?
        Колюн долго смотрел на костыль, потом - не без сомнения в голосе - заключил:
        - Бей! - И протянул Витьке молоток.
        Вадима они оба не заметили. Тогда он сам о себе напомнил:
        - В чем проблема, граждане?
        Витька и Колюн одновременно повернули к нему головы, некоторое время смотрели на Вадима, словно недоумевая: он-то что тут делает?
        - Костыль забиваем, - сказал наконец Витька.
        - Зачем?
        - Картина тут висеть будет.
        - Какая картина?
        - Ваша.
        - Какая картина? - уже с раздражением повторил Вадим. - Нет у меня никакой картины.
        - Которую нарисуете, - терпеливо пояснил Витька, а умный Колюн кивнул, подтверждая слова друга.
        - Когда нарисую?
        - Может, сегодня, может, завтра. Тая велела забить костыль.
        Находясь от Таи в отдалении, Вадим выпадал из зоны действия ее чар и поэтому позволил себе возмутиться самоуправством.
        - А с чего она взяла, что я оставлю картину здесь? Я ее в Москву увезу…
        - Не-а, - сказал Витька. - Картина должна у деда Василия висеть. Тая велела…
        Просто заклинание какое-то: «Тая велела»?
        Ладно, не будет он пажей расстраивать: пусть забивают свой костыль. Да и ведь, помнится, хотел он удачный этюд повесить на даче…
        - Бог в помощь, работнички… - помахал им рукой, пошел дальше.
        На террасе, прямо на полу, привалившись к стенке и прикрыв стыд ладошками, спал Константин. Лицо его было в варенье. Варенье подсыхало коркой, и Вадим подумал, что диатеза у малыша не будет по простой причине: диатез к коросте не пристает.
        Запустили ребенка, подумал он и заорал:
        - Зинаида!
        Она бесшумно возникла на пороге с половой тряпкой в руке.
        - Что такое?.. - Увидела брата, который от крика Вадима даже не проснулся, запричитала: - Ох ты, горе мое горькое, свалился на мою шею, людоед неумытый, хоть бы тебя понос прохватил, перестал бы лопать все подряд…
        Схватила братца, потащила его, по-прежнему спящего, в дом - к умывальнику. Крикнула уже из коридора:
        - Не волнуйтесь, Вадим Николаевич, сейчас я его умою и на вашу кровать уложу…
        Не волнуйтесь… А он взволновался?.. Вадим с удивлением отметил, что состояние здоровья - как, впрочем, и внешний вид - братца Константина ему и вправду не безразлично. Чувство новое для Вадима…
        Уже подходя к калитке, решил проверить внезапно возникшее подозрение. Сбросил на траву этюдник и стул, почему-то на цыпочках прокрался назад, обогнул дом. Так и есть! Алики, орудуя лопатами, засыпали принесенной в ручных носилках землей вчерашнюю яму-ловушку. А князь Димитрий, голый по пояс, размашисто, умело косил косой крапиву и лопухи, приводил участок деда Василия в божеский вид.
        Вадим не стал себя обнаруживать. Он заранее знал, что услышит: «Тая велела»…
        Извечно лелеемое Вадимом одиночество было нарушено, от башни из слоновой кости остались живописные обломки, которые деловито разгребали члены Тайной спасательной команды. Новая реальность не раздражала Вадима. Скорее нравилась. Хотелось знать, что будет дальше. И особенно радовало, что реальность реальна. Весома, груба, зрима, как сказал классик. Никаких тебе мистик-размистик, никаких тебе домовых и ведьм, флейты, только флейты, а помело служит единственно для уборки мусора. Все прочно в этом мире. Материя, как и положено, первична. А дух вторичен…
        Да, а куда же этот дух его влечет?..
        Вадим поймал себя на том, что машинально шагает по мокрой податливой тропинке к болотистому полю, где бывшие Они с большой буквы (а ныне - они с маленькой) совершили однажды очередную пакость, срезав цветы. И хоть бы сегодня кто-нибудь догадался, исправляя положение, принести Вадиму букетик, поставить в банку с водой - как память о Несостоявшемся… Не-ет, они гуманисты. Они не станут напоминать о Несостоявшемся, это будет немилосердно, не тому их учит милосердная наставница.
        А все-таки, зачем он туда идет? Ничего интересного там не осталось, а «Пейзаж без цветов» уже написан, уложен в папку для рисунков. Приличный этюд получился…
        Размышляя, Вадим все же шел себе и шел, стараясь не задеть колючие лапы каких-то кустов, растущих прямо у тропинки. Шел просто так, потому что, остро возжаждав творчества, он еще не ведал, что станет писать: уезжать собирался, натуры для этюдов не присмотрел. Вот сейчас он свернет за кусты, пройдет по болотистому полю - туда, к лесу поближе. И наверняка что-то обнаружит. Полянку какую-нибудь. Или дерево. Все равно что. С ним так и раньше бывало: что-то вышибало из равновесия, долго не писалось, а потом начинало тянуть к холсту или картону, и тут - Вадим по опыту знал - стоило взять в руку кисть, уголь или карандаш и просто начать…
        Он выбрался наконец на поле, завернув за кусты и (опять без многоточия не обойтись!)… замер, ошеломленный, боясь неосторожным жестом спугнуть увиденное, молчал, потому что не мог говорить, не знал, что говорить.
        - Ну что же вы? - сказала Тая. - Раскладывайте свой ящик, я не каменная…
        Она стояла посреди островка лиловых цветов, невесть как и когда снова выросших на старом месте, стояла, до пояса окунувшись в них, и цветы чуть покачивались на длинных стеблях, повернув свои колокольчики к солнцу, к теплу. И охапка тех же цветов оттягивала ей руки, она прижимала ее к груди, сцепив пальцы замком - для крепости, и лицо тонуло в цветах, а легкий и теплый ветер трепал ей волосы, гнал на глаза, занавешивая, и она то и дело встряхивала головой, чтобы убрать их - руки-то заняты, а надо видеть Вадима, его дурацкую физиономию с непроизвольно открытым ртом. Он так и стоял - женою Лота, закаменев. Вспоминал знакомое: этого не может быть, потому что не может быть никогда.
        - Скоро вы? - Тая перехватила охапку снизу, освободившейся рукой справилась наконец с волосами. - Я так долго не простою, предупреждаю…
        - Но почему… - начал Вадим, а Тая засмеялась, недослушав, не дав ему досказать.
        - Было же объяснение, Вадим Николаевич. Прекрасное, между прочим, объяснение… Пишите-пишите, это ваше дело. Все остальное - мое…
        А в столовой деда Василия Витька и Колюн вбили в стену железный костыль, на котором будет висеть написанная Вадимом картина. Так велела Тая.
        Стоп-кран
        Паровоз закричал нечеловеческим голосом. То есть не паровоз, конечно, никакой, а тепловоз или электровоз, Ким не видел, что там впереди прицеплено, Ким увидел только, как качнулись вагоны туда-сюда, как брякнули они своими литаврами, как зацокали копытами по рельсам, по стыкам, а тетка на площадке последнего вагона выбросила вперед руку с желтым скрученным флажком: мол, привет всем горячий.
        А вот фиг вам, а не привет, подумал Ким на бегу, на лету, в мощном тройном прыжке, с приземлением на той самой площадочке - прямиком в жаркие суконные объятия строгой тетки с флажком. Чтобы она обрадовалась сюрпризу мужского пола - так нет. Напротив - заорала столь же нечеловеческим голосом, что и паровоз:
        - Куда лезешь, гад полоумный, металлист хренов, ноги бы тебе повыдергивать, поезд-то идет уже, не видишь, что ли? - И всю эту тираду - выкатывая круглые глаза, норовя врезать гостю по кумполу желтым флажком на крепком деревянном древке.
        - Статья двести вторая ука эрэсэфэсэр, - надменно, но быстро сказал Ким, отстраняясь, избегая удара.
        - Чего? - не поняла тетка.
        - Нанесение тяжких телесных повреждений. Три года с полной конфискацией, понятно? - И, сменив надменный тон на вполне доверительный, спросил шепоточком: - Возьмете в дорогу бедного студента? Позарез надо… - И показал, как позарез, по горлу ребром ладони скользнул плюс глянул на ладонь для убедительности: нет ли свежей крови?..
        Крови не было, но тетка прониклась.
        - Куда ехать-то, студент? - спросила.
        - Куда?.. - Надолго задумался Ким, глядя в открытую вагонную дверь, за коей проплывал не то Курский, не то Казанский, а может, и вовсе Киевский вокзал. - Куда?.. - повторил он, не зная, что и ответить, потому что и впрямь не знал, куда порулил из первопрестольной в полдень среди июня, какого лешего он сорвался с места, бросил несделанные дела, недолюбленных девиц, от практики институтской не отмотался, матери телеграмму не отбил… А-а, вот: может, к матери?.. Не-ет, не к ней, мать Кима только в августе ждет… Видать, сняла его с места подспудная черная силища, тайная могучая тяга, просто именуемая в народе шилом в одном месте.
        Поэт-современник когда-то афоризмом разродился: мол, никогда не наскучит езда в Незнаемое, мол, днем и ночью идут поезда в Незнаемое. Вот вам и адрес, вот вам и пункт назначения. Хотите - районный центр, хотите - поселок городского типа.
        Но Ким не стал травмировать тетку поэзией, Ким ответил уклончиво, но для слуха привычно:
        - Куда глаза глядят…
        Как и ожидалось, тетку ответ удовлетворил, она сунула ненужный флажок в кобуру, захлопнула вагонную дверь, с лязгом отрезав от Кима прошлый мир. Сказала:
        - Ладно уж, возьму… Пойдем, посидишь у меня. Я пока билеты соберу.
        Тут бы Киму и спросить естественно: а куда глаза глядят? В смысле: в какую такую даль, простите за высокий штиль, направил свои дальнобойные фары помянутый выше локомотив? До каких станций купили билеты теткины вагонные подопечные?.. Но спросить так - значит признать себя как раз гадом полоумным - смотри первый теткин монолог! - которому не в культурном поезде ехать, а смирно лежать на узкой койке в больнице имени доктора Ганушкина. Какому здоровому такое помстится: поутру покидать в сумку близлежащие носильные вещи, нырнуть в метро, всплыть у неведомого вокзала, сигануть в первый отъезжающий поезд: куда отъезжающий, зачем отъезжающий?..
        Понятно: Ким промолчал. Всему свое время. Тетка пойдет с билетной сумой по вагону, а он, Ким, изучит маршрут, традиционно висящий под стеклом в коридоре. И все станет ясно, хотя вредное шило в известном месте никакой ясности от Кима не требовало: прыгнул невесть куда, едешь туда же - вот по логике и сойди глухой ночью в темноту и неизвестность…
        Тетка провела Кима в казенное купе, усадила на диван напротив хитрого пульта с тумблерами, наказала:
        - Сиди тихо. Я - щас…
        И ушла. А Ким посидел-посидел, да и пошел-таки глянуть на маршрутный лист. Но - увы: под стеклом на стенке напротив красного рычага стоп-крана висела цветная фотография Красной площади и никаким маршрутом даже не пахло. Не судьба, довольно подумал Ким. Вернулся в теткино купе, зафутболил сумку с одеждой под полку, уставился в грязное окно. А там уже пригородом бежали буйные огороды, обширные картофельные поля, утлые домики под шиферными крышами - милое стандартное Подмосковье, родное до неузнаванья.
        - Чай пить будешь? - спросила тетка, возникнув в двери. Не дожидаясь ответа, похватала стаканы в битых подстаканниках, ложками зазвенела. - Что, студент, денег совсем нету?
        - Ну, разве стольник, - легко припомнил Ким.
        - И как же ты со стольником в такую даль?
        В какую даль, подумал Ким? А вслух сказал:
        - Добрые люди на что?
        - Чтой-то мало я их встречала. Они, добрые, то полотенец сопрут, то за чай не заплотят, а то все купе заблюют, нелюди… - Бухнула в сердцах стаканы на стол: - Пей, парень, я-то добрая пока. Булку с колбасой станешь?
        - Стану.
        - Колбаса московская, хорошая, по два девяносто. Я три батона взяла…
        Ким следил голодным глазом за пухлыми теткиными пальцами, которые крепко нож держали, крепко батон к столу прижимали, крепко ухватывали крахмальные колбасные ломти. - Дорога долгая… - Положила на салфетку перед Кимом толстый хлебный кус с хорошей московской: - Ты ешь, ешь. Скоро напарницу разбужу - вот и поспать ляжешь, вот и запру тебя в купе - никто не словит, - мелко засмеялась: - Ах, дура-то! Кому ж здесь ловить? Поезд-то специальный.
        - Это как?
        Час от часу не легче: что за специальный поезд подвернулся Киму? Никак - литерный, никак - особого назначения?
        - Литерный. Особого назначения, - таинственно понизив голос, сказала тетка. И ускользнула от наскучившего казенного разговора - к простому, к домашнему: - Да звать тебя как, студент?
        - Кимом.
        - Кореец, что ли?
        - Русский, тетенька, русский. Папанька в честь деда назвал. Расшифровывается: Коммунистический интернационал молодежи, сокращенно - комсомол.
        - Бывает, - сочувственно сказала тетка. - А меня - Настасьей Петровной. Будем знакомы.
        Самое время сделать маленькое отступление.
        Ким принадлежал к неформальному сообществу людей, живущих непланово, с высокой колокольни плюющих на строгие расписания занятий, тренировок, свиданий, дней, ночей, недель, жизни, наконец. Людей, могущих сняться с обжитого гнезда, не высидев запланированного птенца, и улететь на юг или на север, где никто тебе не нужен и никто тебя не ждет, а здесь, в гнезде, ты как раз всем нужен, черт-те сколько народу ждет тебя сегодня, завтра, через три дня, а ты их всех чохом - побоку. Нехорошо.
        Такие люди, казалось бы, срывают громадье наших планов, и если в песне придуманная сказка до сих пор не стала обещанной былью, то это - из-за них. Вечно и всюду вносят они сумятицу, непорядок, разлаживают налаженное, посторонним винтиком влезают в чужой крепко смазанный механизм, выпадая, естественно, из своего собственного. Который, замечу, отлично крутится…
        Но кстати. Кому не знаком милый технический парадокс? Чините вы, к примеру, часы-будильник, все разобрали, все смазали, снова собрали, ан - лишняя гаечка, лишний шпенечек, лишняя пружинка… Куда их? А некуда вроде, да и зачем? Работают часы, тикают, будят. И вы успокаиваетесь. И только время от времени гвоздит вас подлая мысль: а вдруг с этим шпенечком, с этой гаечкой, с этой пружинкой они лучше работали бы, громче тикали, вернее будили?..
        И сколько же таких незавинченных винтиков, незакрученных гаечек, пружинок без места раскидано по державе нашей обильной! Вставить бы их куда следует - вдруг все у нас лучше закрутится?..
        Еще кстати. Кто, скажите, точно знает, где какому винтику нужное место? Только Мастер. А где его взять, коли научный атеизм всерьез убедил нас, что никаких Мастеров в природе не существует? Что лишь Человек проходит как хозяин необъятной Родины своей. Стало быть, некому подтвердить, как некому и опровергнуть, что винтик-Ким - из описываемого поезда винтик. В данное время из данного литерного поезда особого назначения. Вставили его таки. Некий Мастер вынул его из ладного институтского механизма и вставил в гремящий железнодорожный. И все здесь сейчас так закрутится, так засвистит-загрохочет, что только держись!..
        Красиво про винтики придумано! Одно огорчает: не сегодня, не здесь, и, увы, не только придумано. Увы, три с лишним десятилетия Некий Мастер отвертки из рук не выпускал: вывинчивал - завинчивал, вывинчивал - завинчивал… Что-то вроде получилось. А как вроде? Да вроде Володя, как говорить у нас принято… Типа - шутка.
        Ким бутерброд доел, чаем залил, заморил червяка благодаря доброй Настасье Петровне. Сама она сидела рядом на полке и тасовала билеты в кармашках сумки-раскладушки, раскладывала служебный пасьянс, что-то бубня неслышно, что-то ворча сердито.
        - Не сходится? - спросил Ким.
        - С чего бы это? - обрела внятность проводница. - У меня купейный, все чин-чином. Это в плацкартном или того хуже - общем глаз да глаз нужен…
        Что-то все ж не сходилось: не в пасьянсе у Настасьи Петровны - у Кима в уме.
        - Это как понимать? - полегоньку, подспудно двигался он к цели. - В поезде особого назначения - общие вагоны?! А как насчет теплушек? Сорок человек, восемь лошадей…
        - Теплушек нет, - не приняла шутки Настасья Петровна, - не война. И общих не цепляли, не видела. Я вообще по составу не ходила. Бригадир пришел, сказал: сиди, не рыпайся. А чего рыпаться: своих дел хватает.
        - Секретный, что ли, состав?
        - Не знаю. Тебе-то что? Состав не секретный, зато ты в секрете, поскольку заяц. Я о тебе знаю и Таньке скажем, и все. Понял?
        - Понял. А Танька - это кто?
        - Ну, я это, - сказала Танька.
        Она стояла на пороге купе - молодая, смазливая, кругленькая тут и там, опухшая от сна, патлатая и злая.
        - Ты кого это подцепила, Настасья? - сварливо сказала злая Танька. - Тебе что, прошлого выговорешника мало, другого заждалась?
        - Да это ж студент, Танька, - укоризненно объяснила Настасья Петровна.
        - А хоть бы и так, ты на его рожу посмотри!
        - А чем тебе его рожа не люба?
        Тон разговора повышался, как в «тяжелом металле» - по октавам.
        - Что рожа, что рожа? Он же хипарь, металлист, он же зарежет и скажет, что так и было!
        Ким счел нужным вмешаться в живое обсуждение собственной подозрительной внешности. Вмешаться можно было только ором. Что Ким и сделал.
        - А ну, цыц! - заорал он, конечно же, на тональность выше предыдущей реплики.
        Поскольку поезд спешно отходил в Незнаемое и Ким еле-еле поспел на него, то и нам некогда было описать его. Кима, а не поезд. Напомним лишь, что металлистом его обозвала и сама Настасья - когда он сиганул ей в объятия. Возникает вопрос: почему такое однообразие?
        А потому такое однообразие, что ростом и статью Ким удался, что волосы у него были длинные, прямые, схваченные на затылке в хвост узкой черной ленточкой, что правое ухо его, мочку самую, зажала позолоченная серьга-колечко, что одет он, несмотря на жару, в потертую кожанку с самодельными латунными заклепками на широких лацканах, что на темно-синей майке у него под курткой красовался побитый временем офицерский «Георгий», купленный по случаю стипендии у хмурого бомжа в пивной на Пушкинской.
        Отсюда - выводы.
        Итак:
        - А ну, цыц! - заорал он на теток, и те враз притихли. - Пассажиров хотите собрать? - уже спокойно, поскольку настала тишина, поинтересовался Ким. - Сейчас прибегут… Настасья Петровна, где вы ее выкопали, такую сварливую?.. - И, опережая Танькину реплику: - Ты меня не бойся, красавица, я тебя если и поломаю, так только в объятиях. Пойдет?
        - Побежит прям, - менее мрачно сказала злая Танька, - разлетелась я к тебе в объятия, прям падаю… - А между тем вошла в купе, а между тем села рядом с Настасьей, а между тем протянула вполне приятным голосом: - Ох и выспалась я, Настасьюшка, ох спасибо, что не будила… Как тебя хоть зовут, металлист?
        - Ким, - сказал Ким.
        - Кореец, что ли?
        Ким давно привык к «национальному» вопросу, поэтому объяснил вполне терпеливо:
        - Русский. В честь деда. Сокращенно - Коммунистический интернационал молодежи.
        - Хорошее имя, - все поняла Танька. - Политически выдержанное. Правда, из нафталина, но зато с ним - только в светлое будущее. Без остановок.
        - Да я туда не спешу. Мне и здесь нормально.
        - А чего ж на наш поезд сел?
        - Он что, в светлое будущее намылился?
        - Куда ж еще?.. Особым назначением, улица ему - самая зеленая… - Потянулась всем телом, грудь напрягла, выпятила - мол, вон она я, лапочка какая… - Чайку бы я попила, а работать - ну совсем неохота…
        - Балаболка, - незло сказала Настасья Петровна, плеснула Таньке заварки в чистый стакан. - Кипятку сама налей.
        Та вздохнула тяжко, но встала - пошла к титану. А Ким скоренько спросил:
        - Настасья Петровна, я ж говорил: я ведь и не взглянул, куда поезд… А куда поезд?
        Настасья без улыбки смотрела на Кима.
        - Русским же языком сказано: в светлое будущее.
        - Это как это понимать? - обиженно и не без раздражения спросил Ким. Похоже: издеваются над ним бабы. Похоже: за дурачка держат.
        А Настасья Петровна сложных переживаний студента попросту не заметила, сказала скучно:
        - Станция такая есть. Новая. Туда сейчас ветку тянут: стройка века. Как дотянут, так и доедем. Литером.
        Во-от оно что, понял Ким, название это, географический пункт, а вовсе не издевательство.
        А почему бы и нет? Существуют же терявшие имя Набережные Челны. Существует уютный Ерофей Павлович. Существует неприличная аббревиатура Кемь… А сколько ж после семнадцатого года появилось новых названий, ни на что привычное не похожих, всяких там Индустриальных Побед или Кооперативных Рубежей, всяких там Больших Вагранок или Нью-Терриконов!.. Светлое Будущее на их фоне - прямо-таки поэма по благозвучию…
        И уж Киму-то издеваться над мудреным имечком - грешно: о своем собственном помнить надо…
        Другое дело, что не слышал он о такой стройке века: стальная магистраль «Москва - Светлое Будущее», в газетах о ней не читал, на институтских собраниях бурно не обсуждал. Ну и что с того? У нас строек века - как собак нерезаных. От БАМа до районного детсадика. В том смысле, что любая век тянется…
        - А она далеко? - только и спросил Настасью.
        - Далеко, - сказала она. - Отсюда не видно.
        - В Сибири, что ли?
        - Чего ты к женщине прицепился? - влезла в разговор Танька, вернувшаяся в купе. - Ну, не знает она. И никто не знает.
        - Почему?
        - Бригаду в состав экстренно собрали, без предупреждения. Кто не в рейсе, того и цапали. Я, например, с ночи. Приехала, а мне - сюрприз.
        - А пассажиры? - Ким гнул свою линию.
        - Что пассажиры?
        - Они знают, куда едут?
        - Может, и знают. А может, и нет. Спроси.
        - Спрошу, - кивнул Ким. - Сейчас пойду и спрошу… - Его пытливость границ, похоже, не ведала.
        - Иди-иди, шнурки только погладь, - опять обозлилась Танька, да и Настасья Петровна с легким осуждением на Кима глянула: мол, скромнее надо быть, коли серьгу нацепил.
        Ким был мальчик неглупый, сообразил, что своими пионерски наивными вопросами создал в женском ранимом обществе нервозную обстановку, грозящую последствиями. Последствий Ким не хотел, поскольку целиком зависел от милых дам - как в смысле ночлега, так и в смысле питания: про стольник он не соврал, столько и было у него в кармане джинсов, сами понимаете - особо не разгуляешься, надо и честь знать.
        - Сюда бы гитару, - вспомнив о чести, тактично перевел он тему, как стрелку перевел - если использовать желдортерминологию, - сыграл бы я вам и спел. Хотите - из битлов, они, блин, вечные, хотите - что-нибудь из отечественного…
        - Ой, а где ж ее взять? - встрепенулась Танька.
        И Настасья Петровна равнодушной не осталась.
        - У Верки нет? Я ее видела перед посадкой, в девятом она, кажется…
        - Я сбегаю!
        Но чувство долга у Настасьи Петровны было сильнее, чем чувство прекрасного. Таньку она осадила коротко:
        - Сначала чаем пассажиров обеспечим, а потом и музыку можно.
        Вот и предлог, решил Ким, вот и повод. Встал, звякнул «Георгием».
        - Я схожу, - заявил. - В девятом, говорите? У Верки?
        - Только возвращайся, - уже ревниво сказала Танька. - Ты у Верки не сиди, не сиди. Если хочет, пусть сама сюда идет.
        - Ясное дело, - подтвердил Ким, уже будучи в низком старте, уже срываясь с колодок. - Верка для нас - средство, музыка - цель…
        И с этими непонятными словами унесся по вагону, оставив двум приютившим его женщинам сладкие надежды и свою спортивную сумку как гарантию вышеупомянутых надежд.
        Окно в коридоре было открыто. Ким высунулся, хлебнул горячего ветра, увидел: по длинной лысой насыпи дугой изгибался спецсостав, впереди трудился все-таки тепловоз, гордость отечественного тепловозостроения. Ким насчитал за ним шестнадцать вагонов, включая Настасьин и Танькин, и только на одном имелась надпись - «Ресторан», а все остальные катились инкогнито, без опознавательных маршрутных трафареток, и ни один шпион не смог бы определить конечную цель поезда особого назначения.
        В тамбуре курили.
        Лысый мужик в ковбойке и тренировочных штанах шмалял вечный суровый «Беломор», седой ветеран - весь пиджак в значках победителя многочисленных соцсоревнований, куда там Ким с одиноким «Георгием»! - слюнил «Столичную» сигаретку, сбрасывая пепел в пустую пачку, а парень в белой майке с красной надписью: «Вся власть Советам!» пыхтел короткой трубочкой, пускал дым столбом и вещал.
        Вот что он вещал:
        - …ать мне на ихние хлебные лозунги, пусть больше платят за такую паскудную работу, где надбавка за вредность, а то я могу и…
        Это было все, что услыхал Ким с того момента, как открыл тяжелую дверь в тамбур, до той секунды, когда парень оборвал текст и все курящие разом обратили мрачные взоры на пришельца.
        - Привет, - сказал пришелец. - Бог в помощь.
        Ответа не последовало.
        - Далеко путь держите, мужики? - не отставал пришелец.
        - Ты откуда такой дурной взялся? - отбил вопрос седой ветеран.
        - Из Москвы, - довольно точно ответил Ким. - А что?
        - Что-то я тебя не помню при оформлении…
        - Я позже оформлялся, - мгновенно среагировал Ким. - Спецназначением.
        - От неформалов он, - уверенно сказал борец за Советскую власть. - Я слыхал: от них кого-то заявляли…
        - Точно-точно, - подтвердил Ким. - Меня и заявляли.
        - Докатились, блин, - со злостью брякнул лысый, плюнул на «беломорину», затер ее об ладонь и кинул в угол. - Уже, блин, патлатых оформляют, докатились. А может, он «голубой», а? Ты блин, на серьгу посмотри, Фесталыч…
        Ветеран Фесталыч с сомнением смотрел на серьгу.
        Ким размышлял: врезать лысому в челюсть или стерпеть ради конспирации?
        А парень с трубкой веско сказал:
        - Серьга - это положено. Это у них по инструкции.
        Но лысого он не убедил.
        - А я на твою инструкцию то-то и то-то, - довольно подробно объяснил лысый свои действия в отношении неведомой инструкции, шагнул к Киму и замахнулся:
        - Ты куда прешься, ублюдок?
        Сладострастно улыбаясь, Ким легко отбил руку лысого и вторым ударом рубанул его по предплечью. Лысый ойкнул и бухнулся на колени.
        - Эй, парень, не надо, - испуганно сказал Фесталыч. - Ну, ошибся человек. Ты же без пропуска…
        - Ладно, живи… - Ким вышел из стойки, расслабился.
        Лысый вскочил, прижимая руку к груди, баюкая ее: грубовато Ким его, жестковато… Но с другой стороны: хаму - хамово?..
        - Я задал вопрос, - сухо сказал Ким: - Далеко ли путь держите? Как надо отвечать?
        - До конца, - по-прежнему испуганно отрапортовал Фесталыч.
        - Я серьезно, - сказал Ким.
        - А серьезно, блин, такие вопросы не задают, - пробурчал лысый, все еще баюкая руку. - Сел в поезд и - ехай. А мучают вопросы, так не садись… У-у, гад, руку поломал…
        Ким понял, что номер здесь - дохлый, ничего путного он не выяснит. Эти стоят насмерть. То ли по дурости, то ли по ретивости. Будет лезть с вопросами - слетит смутный ореол «оформленного спецназначением». Слетит ореол - отлупят. Он хоть и не слабак, но трое на одного…
        - Береги лапу, лысый, - сказал Ким, - она тебе там пригодится…
        Открыл межвагонную дверь: опять ветром дохнуло, гарью полосы отчуждения, а еще оглушило на миг громом колес, лязганьем, бряканьем, скрежетом, стуком…
        - Стоять! - заорал «За власть Советов!». - Без пропуска нельзя!
        - Стоять! - пробасил рокер-ветеран. - Хода нет!
        - Стоять! - гаркнул лысый, забыв о больной руке. - Поворачивай! После третьего звонка нельзя.
        Он-то, лысый, - краем глаза углядел Ким! - и выхватил из кармана… что?.. не нож ли?.. похоже, что нож… щелкнул… чем?.. пружинным лезвием?.. А кто-то - то ли ветеран, то ли борец за Советы - свистнул за спиной Кима в страшный милицейский свисток, в гордый признак… или призрак?.. державной власти.
        - Стоять!..
        …А еще оглушило на миг громом колес, лязганьем, бряканьем, скрежетом, стуком, - но Ким уже в другом вагоне оказался и другую дверь за собой плотно закрыл.
        В кинематографе это называется «монтажный стык».
        В новом эпизоде тоже был тамбур, но - пустой. Тамбурмажоры остались по ту сторону стыка. За мутным стеклом плыло - а точней расплывалось, растекалось сине-бело-зеленым пятном без формы, без содержания, вестимо, даже без контуров - до боли родное Подмосковье. Теоретически - оно.
        Что за черт, глупо подумал Ким, такой бешеной скорости наш тепловоз развить не может, мы не в Японии… Ой, не в тот поезд я прыгнул, уже поумнее подумал Ким, лучше бы я вообще никуда не ездил, лучше б я на практику в театре остался… А с этим составом происходит какая-то хреновина, совсем умно подумал Ким, какая-то мистика, блин, наблюдается…
        Тут он к месту употребил кулинарное ругательство лысого, знакомое, впрочем, любому школьнику.
        Но - шутки побоку, надо было двигаться дальше.
        Именно лысый-то и достал, как говорится, Кима. Не Настасья Петровна и Танька с их таинственно-спешными сборами и «хорошей московской» в товарном количестве. Ни сам спецсостав из шестнадцати вагонов без опознавательных знаков. Ни странный пейзаж за окном - так в глубокой древности снимали в кино «натуру», крутили перед камерой реквизиторский барабан с наклеенной пейзажной картинкой. Но здесь слишком быстро крутили: отвлеклись ребята или поддали накануне по-черному… Все это по отдельности и вместе могло достать кого угодно, но Кима достали лысый, ветеран и «За власть Советов!», достали, притормозили, заставили задуматься. И, если честно, испугаться.
        Ким не терпел мистики. Ким вырос в махоньком среднерусском городке в неполной, как теперь это принято называть, семье. Неполной она была по мужской части. Папашка Кима бросил их с матерью, всего лишь месяца два потерпев загаженные пеленки и ночные вопли младенца, вольнолюбивый и нервный папашка подался на север или на восток - за большими бабками, то есть деньгами, за туманом и за запахом тайги, оставив сыну комсомольско-корейское имя, ну и конечно, фамилию - она проста, не в ней дело. Мать, не будь дура, подала на развод и на алименты. Развод дали без задержки и навсегда, а алименты приходили нерегулярно и разных размеров: иногда стольник, иногда поболе. Если с туманом и тайгой у беглого папашки все было тип-топ, то с большими бабками, видать, ничего не выгорело.
        Впрочем, ни мать, ни Ким по нему не сохли: нет его, и фиг с ним. Мать работала на фабрике - там, конечно, фабрика имелась в родном городке, ну, к примеру, шишкомотальная или палочно-засовочная, - зарабатывала пристойно, на еду-питье хватало, на штаны с рубахой да на школьную форму - тоже, а однажды хватило и на билет в театр, где давала гастроль хорошая столичная труппа. Этот культпоход и определил дальнейшую судьбу Кима. Судьба его была прекрасна и светла. Он играл и ставил в театральном кружке Дома пионеров. Он играл и ставил в студии городского ДК имени Кого-То-Там. Он имел сто грамот и двести дипломов за убедительную игру. И как закономерный итог - три года назад поступил в суперэлитарный, суперпрестижный институт театральных звезд, но не на факультет звезд-актеров, как следовало ожидать, а на факультет звезд-режиссеров, ибо по характеру был лидером, что от режиссера и требуется. Кроме таланта, естественно.
        Биография простого советского паренька начисто разбивает пошлые аргументы тех критиканов, которые считают, будто в литературу и искусство нашей любимой родины можно протыриться только по блату или по наследству.
        Кстати, принадлежность Кима к миру театра объяснит все уже приведенные и еще ожидаемые метафоры, эпитеты и сравнения, аллюзии и иллюзии, ловко прихваченные из данного мира.
        Однако вернемся к мистике. Ким не терпел ее, потому что его воспитание было построено на реальных и даже приземленных понятиях и правилах. Чудес не бывает, учила его мать, манна с неба не падает, дензнаки на елках не растут, все надо делать самому: сначала пошевелить мозгами, а потом - руками. И все кругом так поступают, в чудеса не веря. Кто-то - лучше шевелит мозгами, а кто-то - руками, отсюда - результаты.
        Ким стоял в пустом тамбуре и думал. Искал реальную зацепку для объяснения происходящего. Оно, происходящее, пока виделось некой большой Тайной, про которую никто из встреченных Кимом не знал и, похоже, знать не стремился. Встреча с компанией лысого тоже ничего не прояснила, но зацепку дала: тамбурмажоры делали дело. Они охраняли. Или сторожили. Или караулили. Короче - тащили и не пущали.
        Правда, Ким не исключал, что сами опричники-охранники толком не ведали, кого и куда они должны не пущать, но и это вполне укладывалось в известные правила игры: шестерки, топтуны, статисты не посвящаются в суть дела, они - функциональны, они знают лишь свою функцию. А если никакой игры нет, если почудилась она будущему режиссеру, если они никого не охраняли, а просто-напросто курили, выйдя из тесного купе для некурящих? Будь они при деле, рванули бы сейчас за Кимом, догнали бы и отмутузили. А они не рванули. Остались в своем тамбуре. А вагон перед Кимом - не таинственный, не охраняемый, а самый обыкновенный. И умерь свои фантазии, парень, не возникай зря…
        Так было бы славно, подумал Ким.
        Но режиссерский глаз его, уже умеющий ловить нюансы в актерской игре - да и вообще в человеческом поведении! - вернул в память престранное волнение опричников, необъяснимый испуг от каратистских скоростей Кима и - сквозь дверное стекло! - застывшие, как при игре в «замри», фигуры, которым по роли, по режиссерской разводке нельзя перейти черту…
        Какую черту?
        А ту, образно выражаясь, что мелом на сцене рисуют плохим актерам, обозначая точные границы перемещений. Но Ким-то актер хороший, он эту черту даже не заметил. И оказался в другом вагоне, где быть ему не положено. И тамбурмажорам не положено. Но они - там, а он - здесь. Судьба.
        Если честно, ситуация все же попахивала мистикой. Не сумел Ким все объяснить, разложить по полочкам, развесить нужные ярлыки и бирки. Но в том-то и преимущество юного возраста, что можно, когда подопрет, легко выкинуть из логической цепи рассуждений пару-тройку звеньев - только потому, что они не очень к ней подходят: то ли формой, то ли размерами, то ли весом. Выкинул и пошел дальше. К цели.
        А как пошел?
        Точнее всего: играючи. Ким же без пяти минут режиссер, мир для него - театр, а непонятный мир, соответственно, - театр абсурда. И пусть все остальные ведать не ведают, что они - актеры в театре Кима, что они не живут, а лицедействуют. Киму на это начхать: пусть думают, что живут. Его театр начинался не с вешалки, а с чего угодно, с вагонного тамбура, например…
        Ким легко открыл дверь из тамбура в вагонный коридор и… замер - оторопев, остолбенев, одеревенев, опупев. Выбирайте любое понравившееся деепричастие, соответствующее образу.
        И было от чего опупеть!
        Вагона Ким не увидел. То есть вагон, конечно, имелся как таковой - что-то ведь ехало по рельсам, покачивалось, погромыхивало! - но ни купе, ни, извините, туалетов, ни даже титана с кипятком в нем не было. Только крыша, пол, стены и окна в них. Занавески на окнах. Ковер на полу - не обычная дорожка, а настоящий ковер, с разводами и зигзагами. А на ковре - длинный многоногий стол, за коим сидело человек десять-двенадцать Больших Начальников, перед каждым лежал блокнот и карандаш, стояли бутылка целебного боржома и стакан, и все Большие Начальники внимательно слушали Самого Большого, который сей стол ненавязчиво возглавлял. Славная, заметим, мизансцена. Неожиданная для Кима.
        Так, вероятно, было за секунду до его появления. А в саму секунду появления все присутствующие удивленно повернули умные головы к Киму, а Самый Большой Начальник прервал речь и вежливо сказал:
        - Заходите, товарищ. Ждем.
        Почему Ким решил, что перед ним именно Большие Начальники?
        Причин несколько. Во-первых, вагон. Простые граждане в таких вагонах не путешествуют, им, простым, полку подавай, бельишко посуше, вид из окна. Во-вторых, простые советские граждане в таких вагонах не заседают, они вообще в вагонах не заседают. В-третьих, дуракам известно, что Большие Начальники даже в сильную жару не снимают пиджаков и тем более галстуков. Эти не сняли. А на дворе - как и в вагоне - стояла приличная времени жара.
        Не аргумент, скажете вы. Никакой не начальник Ким, скажете вы, тоже потеет - не в пиджаке, так в кожанке своей металлизированной. Все так, подмечено верно, но причины-то одни и те же. И современный студент-неформал, и Большие Начальники пуще всего на свете страшатся развеять придуманные и взлелеянные ими образы. По-заграничному - имиджи. У неформала - свой, у формалов (простите за новообразование) - свой. Другое дело, что у Кима этот страх со временем пропадет, а у этих… у этих он навсегда…
        Ну и тон, конечно, соответствующий - в-четвертых:
        - Заходите, товарищ. Ждем.
        Все-таки реакция у Кима была отменной, актерски отточенной. Замешательство - считаные доли секунды, и тут же мгновенная группировка - скромная поза, мягкая улыбка, вежливый ответ:
        - Прошу прощения. Задержался в райкоме.
        И похоже, не попал с репликой.
        - Э-э, в каком райкоме? - осторожно спросил Самый Большой Начальник.
        - В своем, - импровизируя, спасая положение, подпустил туману Ким, - в родном, в единственном, в каком же еще… - И добил их чистой правдой: - Еле-еле на поезд успел. На последнюю площадку прыгал.
        - А-а, - с некоторым облегчением протянул Самый Большой, - во-от почему-у вы из вагона сопровождения появились… Ваша фамилия, простите…
        - Без фамилии, - мило улыбаясь, сказал Ким. - Не заработал пока. Просто Ким… - и быстро добавил: - Имя такое. Не корейское. Аббревиатура: Коммунистический интернационал молодежи. В честь деда, первого комсомольца-интернационалиста.
        - Эт-то хорошо, - кивнул Самый Большой Начальник, совсем уже успокоившийся. Комсомольское имя полностью притупило его профессиональную бдительность. - Присаживайтесь. Включайтесь. Мы тут обсуждаем весьма серьезный вопрос.
        - Не сомневаюсь, - подтвердил Ким, скромно усаживаясь в дальнем от Самого Большого конце стола рядом с Большим Начальником в шевиотовом пиджаке и напротив Большого Начальника в импортном твиде.
        Со своей серьгой, со своим потерханным «Георгием», в своих желтых заклепках Ким выглядел нахальным огородным пугалом в чистой среде культурных растений.
        - Чуть повторюсь для представителя неформальных объединений, - сказал Самый Большой, - коротенько. Нам предстоит, как вы знаете, долгий и трудный путь. Мы, как вы знаете, выехали заранее, дорога к Светлому Будущему еще не дотянута, могут быть задержки, остановки, даже, товарищи, тупики. И здесь многое, если не все, зависит от нас, от нашей организованности, от нашего, товарищи, умения владеть ситуацией. Дело громадное, оно только начато, как вы знаете, всех ситуаций не предусмотреть, но предусмотреть надо. Люди в нашем поезде, как вы знаете, собрались достойные, единомышленники, подвести не должны, но, как вы знаете, и в среде единомышленников могут быть сомневающиеся, неверящие, в чем-то даже противящиеся нашему неуклонному поступательному движению вперед по стальной, товарищи, магистрали…
        - Да чего там ля-ля разводить, - раздраженно заметил Начальник в твиде, - враги - они и в Африке враги.
        Из чего Ким сделал вывод, что Начальник в твиде в свободное от заседаний время любит поиграть в преферанс. Но это - мимоходом. А вообще-то Ким на частности не отвлекался, держал ушки на макушке, слушал наивнимательно, надеясь все-таки уловить суть сюжета. Маршрут, например. Географическое положение Светлого Будущего, например. Состав пассажиров, например. Да много чего, например, хотел он уловить, но ни черта не получалось: Самый Большой Начальник говорил складно, но абсолютно не по делу. Или он рассчитывал, что все обо всем знают, вникать в детали незачем. Или это у него манера такая была, начальническая: складно говорить не по делу. Тоже, знаете, талант…
        - Стоп! - сказал Самый Большой. - Осторожнее в терминологии. Враги - это откуда, а?.. Оттуда, да!.. И забудьте все этот термин, зачеркните его в памяти народной. Терпимее надо быть, мягче, гибче, тоньше… Но вернемся, товарищи, к сомневающимся. Их надо выявлять!
        - Отлавливать, - хохотнул Начальник в синей тройке наискосок от Кима.
        - Выявлять, - жестко повторил Самый Большой. - И помогать рассеивать сомнения. Терпеливо. Пусть долго. Пусть неблагодарно. Но это наша забота, дорогие мои…
        О чем они говорят, в легкой панике думал Ким, кого имеют в виду под «врагами», которых надо «отлавливать»?.. Он ощущал себя полнейшим идиотом. Даже в театре абсурда должен быть хоть какой-то смысл. Иначе безнадега. Пора спускать занавес и тушить свет.
        Можно, конечно, пойти ва-банк, то есть на такую импровизацию. Можно встать и сказать так. Дорогие старшие товарищи! Как вы знаете, я - представитель неформалов. Но тот представитель неформалов, который надо, тот, товарищи, в последний момент сильно захворал. СПИДом. И его заменили мной. В последний момент. И в подробности не успели посвятить, поезд, как вы знаете, быстро отходил. Поэтому, товарищи, я ни уха ни рыла не петрю в той ахинее, которую вы здесь несете, и вообще: куда мы едем?
        Можно, конечно, пойти ва-банк, но можно и представить, что после этого «ва-банка» начнется. Всполошатся: вот он - скрытый противник нашего поступательного движения, ату его! Подать сюда старика Фесталыча с дружиной! Хватай сомневающегося! Хуже того: некомпетентного…
        Ким проиграл в воображении ситуацию и понял: пока стоит молчать в тряпочку. Особенно добило его слово «некомпетентный». Очень он не любил себя таковым чувствовать. Как там у классика: во всем мне хочется дойти до самой сути… Суть по-прежнему покоилась неизвестно где, может, даже и рядом, но Ким ничего о ней не ведал, где ее искать - не знал. Да и была ли суть?..
        Последний самовопрос остался без самоответа, ибо в дальнюю дверь вагона (рабочий термин: конференц-вагон…) неслышно вплыл новый персонаж: дородная дама, этакая Даная в строгом синем костюме, отлично подчеркивающем ее рубенсовские параметры. Дама склонилась к Самому Большому Начальнику и что-то интимно шепнула.
        - Да вон он сидит, - Самый Большой указал на Кима. - Ему и скажите.
        - Вами там интересуются, товарищ, - колоратурно пропела Даная, судя по всему - секретарша.
        - Кто? - ошарашенно спросил Ким.
        В который раз уж мы употребляем в отношении Кима такие слова, как «ошарашенно», «замешательство» и пр. идр.! Скажи ему кто-нибудь часа два назад, что его можно выбить из равновесия, загнать в тупик, он бы в глаза рассмеялся. Его, великого импровизатора, загнать в тупик? Да кому удастся? Да решится-то кто?.. За двадцать один год его земного существования никому подобного не удавалось, даже незнакомому папашке, который в свое время создал в семье поистине тупиковую ситуацию. Ан нет! По-прежнему мчимся на парах, как и задумано, как и запланировано, как матерью родной благословлено. Пусть не в Светлое Будущее, но в будущее-то наверняка!
        А здесь, в поезде, - что ни разговор, то тупик. Логический. Пока Ким не справлялся с реальностью, она не только вырывалась из рук, но и била по башке. Ну кто, кто мог интересоваться Кимом в этом поезде, да еще по ту сторону конференц-вагона?..
        - Ведь вы же, товарищ, представляете у нас неформальные объединения? - почему-то обиженно спросила секретарша.
        - Я, - сказал Ким.
        - Тогда следуйте за мной.
        Большие Начальники во время диалога Кима с Данаей застыли, будто их выключили из сети - сидели, не шелохнувшись, мертво смотрели, как Ким шел за Данаей к дальнему выходу.
        Иными словами, все ближе и ближе к разлучнице Верке с заветной гитарой. Знали бы женщины, вольно покинутые Кимом в вагоне номер шестнадцать сопровождения, на сколь трудный путь он себя обрек - не без их посильной помощи! Прямо по сказке: поди туда - не знаю куда, принеси то - не знаю что…
        Да горела бы она ясным огнем, гитара эта дурацкая! Сидел бы сейчас Ким в прохладном служебном купе, дул бы чай с колбасой, а на первой же остановке соскочил бы в никуда - пишите письма… Так нет же, поперся за гитарой, кретин… Песен ему не хватило…
        Ой, не криви душой, парень, не за песнями ты пошел, гитара - чушь, предмет фуфловый, а пошел ты именно за «не знаю что», и греет оно тебя, несмотря на твои довольно дурацкие промахи. Что с тобой, крутой мэн? Собраться надо. Ощетиниться, как Мастер в институте говорит. Надо быть готовым ко всему. Даже к тому, что по ту сторону конференц-вагона ждет тебя… Ну, кто, кто?.. Да кто бы ни ждал - вот им всем!..
        И Ким, произнеся данный монолог про себя, внутренним голосом, вполне наружно показал «вот им всем» древний жест, известный любому культурному гражданину от Бреста до Находки, не говоря уж о Светлом Будущем.
        Даная шустрила впереди, покачивая бедрами пятьдесят второго размера.
        - Сюда, товарищ. Прошу вас, - пропела она, открывая дверь из вагона и выпуская Кима в переход-гармонику.
        Ким, кавалер воспитанный, подал руку даме, провел ее над бегущей пропастью сквозь грохот и лязг. И сразу попали они вроде бы в приемную какого-то из Больших Начальников, в уютную приемную со всеми положенными ей атрибутами, как-то: письменным столом, селекторным аппаратом, тремя разноцветными телефонами, креслом для хозяйки, креслами для посетителей, фикусом, кактусом, аспарагусом, бегонией, а также настенным японским календарем с загорелой японкой в крохотном бикини на июньском листе.
        Даная уселась за стол, приоткрыла правый верхний ящик, пошуровала там рукой, словно хотела убедиться: на месте ли верный «магнум», не исчезла ли родная «беретта», не забился ли в щель любимый автомат «узи». Все, похоже, оказалось на своих местах, поскольку Даная успокоилась, сцепила красивые руки замочком, уложила на них красивый подбородок, уставилась на Кима красивыми черными глазами.
        - Ну, что будем делать? - красиво проговорила.
        Спокойствие, сказал себе Ким, держим мазу.
        Для непосвященных в молодежный жаргон. Последнее выражение означает: не ронять достоинство, позицию не сдавать. Имеется в виду позиция крутого мэна (смотри предыдущий внутренний монолог Кима), то есть человека сильного, волевого, умного, всегда готового к любым неожиданностям.
        - Вы, кажется, сказали, что мною кто-то интересовался, - Ким был сама вежливость, само обаяние, сама кротость.
        Но мадам не купилась.
        - Сказала, - по-прежнему красиво - голос у нее такой был! - но весьма сухо подтвердила она. - Я интересовалась.
        - Не понял, - не понял Ким.
        - Кому вы морочите голову, юноша, - чуть усмехнувшись красивым ртом, сказала Даная, похожая сейчас не на Данаю, а на мадам Вонг из малопопулярного фильма узбекских кинематографистов. - Он, видите ли, от неформалов, он, видите ли, в райкоме задержался… Мама вас, наверно, учила: обманывать старших нехорошо…
        Главное - не терять лица, помнил Ким, эту истину знает любой, даже не очень крутой мен.
        - Вы ошибаетесь, - спокойно сказал он. - Я никого никогда не обманывал. Так меня учила мама…
        Ну, хорошо, то, что он - чужак, догадаться можно. Без больших усилий… Хотя, с другой стороны, по сюжету кто-то от неформалов в этом ковчеге быть обязан и почему-то не явился, так чем Ким к роли не подходит? И возраст, и кожанка, и косичка, и «Георгий» вон… Или представитель их неформалов - по замыслу их режиссера! - должен быть в костюме и при галстуке, так, что ли?.. И почему лысый с компанией не просекли Кима, Большие Начальники купились оптом со всей своей зарплатой, а эта кагэбэшница выловила его без микроскопа? Она же в приемной сидела, она же о нем даже не ведала… Или у нее здесь смонтирован аудивизуальный центр?..
        - Как вы узнали, что я в поезде? - деловито спросил Ким. - Микрофоны? Видео?
        - А вы как думали? Мы здесь не груши околачиваем, - грубо, хотя по-прежнему красиво сказала мадам, - мы здесь дело делаем. Большое дело. И не хотим, чтобы нам мешали.
        - Выявляете? - вспомнил Ким. - Меня-то за что? Я мальчик безвредный, я на ваш поезд случайно попал. Методом тыка.
        - Но попали…
        - Попал, попал. И кажется, в яблочко? То-то вы засуетились - то-то вы занервничали… Что делать станете? Расстреляете?
        - Зачем? Мы не звери.
        - Догадался. А кто вы тогда? Вы лично? Дураки эти прозаседавшиеся? Бандиты из шестнадцатого? Кто? Куда вы намылились? Почему такая таинственность? Раз вы меня не расстреляете, так объясните ситуацию. Может, я пойму. Может, я проникнусь, встану в ваши ряды и с криком «ура!» побегу впереди паровоза.
        Мадам, по-прежнему не снимая подбородка со сцепленных рук, внимательно разглядывала Кима, на его филиппику ответа не давала. Молчание висело в приемной, как топор из поговорки: неизвестно - на кого он свалится острым краем… Впрочем, Кима молчание не слишком тяготило. Молчание - это актерская пауза. Пауза в импровизации - время на раздумье. Раз мадам молчит, значит, решения пока нет.
        - А что, - хорошо выдержав паузу, сказала мадам, - в этом что-то есть. Нам нужны сторонники отовсюду, металлисты - не исключение.
        - А то! - подтвердил Ким. - Металлисты - воины! По духу. Помните песню: броня крепка и танки наши быстры? Про нас.
        Мадам засмеялась. Первый раз, отметил Ким, значит - решение принято, значит - с облегченьицем ее…
        - Вы, конечно, слышали про Светлое Будущее? - издалека начала мадам.
        - Конечно, слыхал, - соврал Ким.
        Про светлое будущее ему с детства пели, но оно - помнится! - писалось со строчных букв, несмотря на всесоюзную любовь к заглавным. А сейчас заглавные не в почете, сейчас о них редко вспоминают, а кто вспоминает - тому позор и народное осуждение.
        Мадам, похоже, считала иначе.
        - Раз вы слыхали, то вам не надо подробно рассказывать о тех неисчерпаемых возможностях, которые ожидают каждого гражданина на этой - конечной для нас! - станции.
        - Конечной? - на всякий случай усомнился Ким.
        И оказался прав.
        - Нет, нет, - чуть смутилась мадам, - нет, естественно. Дорога пойдет дальше, дорога не оборвется, это закон дорожного строительства. Но это - в очень далекой перспективе. Там, - она указала перстом вверх, - думают о ней, прогнозируют… Но пока наша цель вполне конкретна и предельно ясна - Светлое Будущее. Его надо обустроить, обжить, предстоит широко развить экономическую структуру, поднять и расширить социальную сферу, еще более укрепить демократию и гласность…
        - Простите, - перебил ее Ким. - Насколько я понял вас и предыдущих… э-э… - он поискал слово, - ораторов, речь идет о конкретной железной дороге к конкретному населенному пункту, так?
        Мадам поморщилась.
        - Можно трактовать и так.
        - А как еще можно трактовать?
        - Шире и глубже. Обернитесь в историю, юноша. Возьмите, например, Комсомольск, Город-на-Заре. Ведь о нем тоже можно было сказать: конкретная стройка конкретного населенного пункта. Но значение ее было шире и глубже вульгарной конкретики. Комсомольск стал символом веры, силы, мужества, символом истинности и единственности избранного пути… Да разве только Комсомольск?.. Любое всенародное дело превращалось у нас в символ…
        - …за которым быстро терялось дело, - вроде бы случайно вставил Ким.
        - Не понимаю и не могу принять ваш нигилизм, - сухо сказала мадам.
        - Извините, - быстро проговорил Ким. - Сорвалось… - Дурак, ругнулся он, потерпи, не лезь раньше времени со своими подколками. Все испортишь. Дай ей выговориться, а тогда уж… - Я вас очень внимательно слушаю, очень.
        Мадам помолчала мгновение, прикидывая: продолжать урок политграмоты или гнать нахала взашей. Решила, видимо, что гнать - всегда успеется.
        - Да, мы тянем дорогу к дальней и пока совсем необустроенной станции. Дорога будет доведена, станция будет обустроена. Это - конкретика, которая столь вам любезна. И вы, коль вы у нас, примете в том прямое участие. Но мне, мне хотелось бы, чтоб вы увидели за голым фактом - высокий образ…
        - Простите, - снова перебил ее Ким. - Я опять с вульгарной конкретикой. Вы строители? Железнодорожники? Вы сами и эти, ваши, в том вагоне…
        Мадам опять засмеялась - на сей раз покровительственно: ну что, мол, ты будешь делать, коли собеседник - умственно неполноценен.
        - У нас разные профессии, - мягко, как умственно неполноценному, сказала она. - Есть и строители, есть и железнодорожники, есть и другие специалисты - по дипломам.
        Ким медленно, но верно зверел.
        Было у него вредное для жизни качество: любовь резать правду-матку, когда обстоятельства диктуют иное. Промолчать, например. Мило улыбнуться. Ну, как максимум выматериться про себя. Наконец, раскланяться и удалиться - но молча, молча! А он лез напролом. В школе спорил с учителями, за что не раз имел «неуд» по поведению. В институте определил себя в неформалы, так как они выступали против ректоратско-деканатско-комсомольско-партийного администрирования и числились угнетенным классом. Он и в «металле» ходил из принципа, по роли, а не по убеждениям…
        Вы спросите: почему его терпели в школе, почему не бичевали, не гвоздили, не дергали мать на педсоветы и родительские собрания? Да потому, что учился неплохо, без троек - раз. А два - уважение к матери-одиночке, знатной шишкомотальщице или кем она там числилась… Вы спросите: почему его держат в престижном вузе, почему не гонят вон или хотя бы не лишают стипендии? Да потому, что в престижном вузе - как и везде нынче! - неформалы разного толка уже не числятся угнетенным классом, их и побаиваются, с ними и заигрывают, держа, вестимо, камень за пазухой, а фамилии неформалов - в тайных досье: а вдруг да изменится ситуация, а вдруг да можно будет пазуху от камня резко освободить. Это - раз. А два: Ким и здесь, подлец, хорошо учился, профессию свою успешно осваивал, Мастер им весьма доволен был…
        Но надо отдать Киму справедливое должное: от года к году он становился старше (не его в том заслуга), умнее и терпимее (а это - его), и зверел не сразу, а - как сказано выше! - медленно, но верно. Терпел, покуда терпится.
        Мадам - с махровой демагогией на уровне провинциальной «датской» (то есть к важной дате сляпанной) драматургии - подвела его к посильному пределу.
        - По дипломам, значит? - обманчиво улыбаясь, понес текст Ким. - Специалисты, значит?.. А-отлич-на-а!.. Шесть лет на халяву учились, государственные бабки тратили, чтобы потом шакалить возле хорошего дела, так?.. - Ким намеренно нажимал на жаргон, чтоб вышло погрубее, чтоб суперуравновешенная мадам обозлилась и пошла в атаку, а стало быть, раскрылась, позволила бы себе кое-чего лишнего брякнуть. - И здесь вы ля-ля разводите - высокий образ! символ! громадье планов! - а в вашем Светлом Будущем еще конь не валялся… Утопили дело в лозунгах, завалили словами, и - хрен с ним, пусть под откос катится… Что скажете, тетенька?
        - Вы хам, - сказала тетенька.
        Нет, подумал Ким, она еще не до конца обозлилась, надо добить.
        - Я, может, и хам, - согласился он, - но вы хуже. Вы - дармоеды. Буквально: даром едите. На вас, бездельников, все ишачат, тащат ваш паровоз к Светлому Будущему на ручной тяге, а вы, блин, за чужой счет хаваете, шак-калы-ы! - Всю эту похабень Ким нес, как бы он выразился, от фонаря, на чистой терминологии. Он по-прежнему не имел понятия: кто перед ним. Не исключено было, что лишь на время пути мадам присела под фикус с аспарагусом, а вне железнодорожной полосы отчуждения она - ударница и застрельщица трудовых починов, а все Большие Начальники - не начальники вовсе, а группа туннельщиков-забойщиков на временном отдыхе: рожи у них и вправду забойные, поперек себя шире… Но ведь похабень от фонаря как раз и задумывалась Кимом для того, чтобы больнее ударить, обидеть, сломать. Пусть сейчас мадам встанет и вмажет Киму по физиономии. Пусть она рванет на груди английский костюм и делом докажет, что Ким не прав, что он - демагог и болтун. Докажет и покажет, куда и где этот поезд катится, дымкою маня, - так вроде бы пелось в давней хорошей песне…
        И ведь добился-таки своего, демагог и болтун!
        Почти разъяренная мадам встала во весь свой нехилый рост - как там в соответствующих романах пишется? - сверкнула очами, грудь ее взволнованно вздымалась, а щеки раскраснелись от праведного гнева (так пишется, так, автор такое неоднократно читал).
        - Шакалы? - с хорошо слышимой злостью спросила она. - Хаваем за чужой счет?.. Что ты понимаешь, сопляк! Если кто здесь и работает, так это мы. Только мы! И без нас ни-че-го не будет: ни Светлого Будущего, ни дороги к нему, ни даже страны не будет. Мы ее держим…
        - Не шакалы, выходит, ошибся, - вроде бы сам с собой заговорил Ким, - а вовсе атланты и кариатиды. Странодержцы - вот! Хороший термин…
        Говорил сам с собой, а мадам - как и требовалось - прекрасно расслышала.
        - Хороший термин, - подтвердила. - Главное - точный. А теперь ты убедишься в его справедливости.
        - Это как? - успел поинтересоваться Ким, потому что на дополнительные вопросы времени уже не было.
        Впрочем, и на этот, невольный, устного ответа он не получил, зато визуальный последовал незамедлительно. Мадам стремительно подлетела к стене (не к той, где японка, а к противоположной), полностью заклеенной закордонными фотообоями. Они превратили скучную линкрустовую переборку в старую кирпичную стену. На ней висели (якобы!) старинные натюрморты, выполненные в манере Снайдерса. По ней тянулся (якобы!) темно-зеленый плющ. В нее был встроен (якобы!) уютный камин - с мраморной облицовкой, с кованой фигурной решеткой, за которой плясало (якобы!) пламя, лизало хорошо подсушенные сосновые полешки. Славно потрудились угнетенные капиталистами фотографы и полиграфисты, правдивая получилась стена! Огонь только что не грел…
        Мадам нажала какую-то кнопку, спрятанную в фотоплюще, и камин раскололся на две половинки, а из обнаружившегося входа выехал странный механизм, похожий одновременно на инвалидную коляску и робота-манипулятора, которого Ким углядел недавно в павильоне Народного Рукоприкладства на ВДНХ. Робот-коляска подъехал (или подъехала - как будет угодно!) к Киму, зарулил за спину и нагло толкнул его под коленки - так, что Ким невольно плюхнулся на мягкое сиденье, крытое прохладным кожзаменителем.
        - Что такое? - совсем уж глупо спросил Ким.
        - Фирма веников не вяжет, - мадам полностью перешла на молодежно-подъездно-уличную терминологию, откуда-то ей прилично знакомую. - Сиди, чухан, и сопи в две дырки. Сейчас будет театр. Ты ведь любишь театр?..
        Ким не успел спросить: откуда она знает про его любовь к театру. Робот-коляска звучно щелкнул металлическими захватами, прижавшими руки Кима к подлокотникам, а ноги - тоже к чему-то. Он дернулся, но - бесполезно: захваты держали крепко.
        - Поехали, - буднично сказала мадам, как Юрий Гагарин на старте, и нажала еще одну кнопку на селекторе, который оказался вовсе не селектором.
        Робот-коляска споро покатился вперед, въехал в бывший очаг, откуда появился, и Ким услышал, как стенка сзади гулко захлопнулась.
        Влип, безнадежно подумал он и, похоже, был прав. Только куда он влип, Ким не видел. Он вообще ни черта не видел и не слышал, стена снова сдвинулась, наглухо отрезав его от белого дня - раз, от всех звуков - два. Он катился в коляске по какому-то черному тоннелю, и мало было надежды, что тот приведет его к светлому будущему (на сей раз со строчных букв).
        Не так-то просто быть статистом в чужой работе!
        Похоже, здесь практиковали специалисты, посильнее Кима в импровизации. В. И. Даль заявлял в таких случаях: нашла коса на камень.
        Киму показалось, что путешествие в темноте длилось бог знает сколько, но показалось так единственно от растерянности, от нелепости ситуации, в которую он нежданно залетел. Вероятнее всего, он только и добрался, что до конца вагона, как тут же темнота ушла и возник свет: мерзкий довольно, синюшный и неживой, будто высоко над головой разом включился десяток целебных синих ламп. Ким их не мог видеть, поскольку по-прежнему был прикован к самодвижущемуся агрегату, где жесткий подголовник мешал крутить головой, зато Ким увидел, что вагон - вопреки ожиданию! - не хотел кончаться, а - напротив! - тянулся невесть куда, может, даже в бесконечность, что начисто перечеркивало строгие правила вагонного конструирования.
        Знакомый эффект театрального освещения: приглушить, «погасить» задник так, что он исчезнет, превратится в черный бесконечный провал.
        Это мы проходили, подумал Ким, этим нас не удивишь…
        Роботюшка остановился, и перед Кимом в сине-покойницком мраке возник письменный канцелярский стол, а за ним - еще стол, а сбоку - еще, и с другого боку тоже, и сзади, и даже над и под первым столом, что уж не правила конструирования перечеркивало, а железные законы физики. И за каждым столом крепко торчал человечек, много человечков крепко торчало перед Кимом, много лысых, волосатых, старых и не слишком, усатых и безусых, в костюмчиках и во френчиках, в гимнастерочках и мундирчиках, при галстучках, и все обязательно - в нарукавничках, в черных сатиновых нарукавничках, чтоб не протерлись рукавчики на локотках.
        И все столы и человечки за ними как-то перемещались в покойницком пространстве, как-то менялись местами, как-то перелетали друг над другом, а человечки за ними в то же время не спускали острых глазок с прикованного Кима, кололи его напропалую, да так остро, что бедный Ким эти уколы шкурой чувствовал.
        С одной стороны - мистика, с другой - гипотетически-научное явление, именуемое концентрацией биополей на близком расстоянии.
        Да, еще. Все уменьшительные суффиксы, возникшие в кратком описании вагонной фантасмагории, объясняются тем, что летающие видения (а как иначе все это назвать? Не материальными же объектами в самом деле…) и впрямь казались какими-то несерьезно маленькими, вроде бы даже лилипутами, и очень хотелось пугнуть их, как стаю летучих мышей, цыкнуть на них, кышнуть…
        - Кыш! - сказал Ким, тут же получил довольно болезненный укол в щеку, ойкнул и прекратил эксперимент. Тем более что от его «кыша» никто никуда не разлетелся, а наоборот: один стол подобрался вплотную к Киму, человечек за столом мгновенным махом эстрадного манипулятора вынул левой рукой из синего воздуха канцелярскую папку - Ким успел прочитать на ней выведенное жирными буквами слово: «ДЛО», начертанное к тому же через «ять», - хлопнул ею по крышке стола, распахнул, нацелился в лист бумаги перьевой ручкой-вставочкой, тоже вынутой из воздуха, но - правой рукой.
        - Имя! - пропищал человечек и тут же уколол Кима глазками-лазерами, не дожидаясь ответа, застрочил вставочкой на листе. - Профессия?
        И отлетел в сторону, а на его месте возник другой стол с другим столоначальником, но папка «ДЛО» с первого стола необъяснимым образом перемахнула на этот, и новый человечек, пища в иной тональности, зачастил:
        - Фамилия матери, имя-отчество, где и когда родилась, место работы, место жительства, партийность, антипартийность, была ли в плену у троцкистов, у фашистов, у страсти, у корысти?..
        Не допищал, как его вытеснил третий стол с третьим поганцем, а знакомая папка уже лежала перед ним, и он колол Кима в нос, в лоб, в шею, в грудь - прямо сквозь майку и кожанку! - и пищал, пищал, пищал…
        - Кто отец, где служит, где скрывается, есть ли родственники за ирано-иракской границей, когда последний раз был в психдиспансере, кто входил в треугольник, кто подписал характеристику…
        Ким молчал, только дергался от непрерывных уколов в разные части тела, пусть и не очень болезненных, но куда как противных и всегда неожиданных. Молчать-то он молчал, а папка «ДЛО» пухла прямо на глазах, все новые и новые листочки влетали в нее, приклеивались, а сама она так и носилась по краешкам гробов… то есть, простите, столов… а гадкие лилипуты что-то там строчили, что-то наяривали чернильными антикварными ручками - видимо, ответы на заданные вопросы: сами задавали и сами, значит, отвечали на них.
        Оговорка о гробах не случайна. Ким дотумкал наконец, что напоминает ему престранная картиночка, к которой он, надо отметить, малость притерпелся, попривык и даже с неким интересом наблюдал за вихревым столодвижением, слушал поток риторических вопросов. С младых ногтей любимый эпизод из «Вия» - вот что она ему напоминала…
        А вопросы сыпались со всех сторон, множились, повторялись, налезали один на другой, и Ким не всегда мог отделить их друг от друга: так и жили они - объединенными:
        - Имеет ли правительственные награды в местах заключения?..
        - Имеет ли партийные взыскания в фашистском плену?..
        - Национальность в выборных органах?..
        - Пол в командировках за рубеж?..
        - Воинское звание по месту жительства?..
        И так далее, и тому подобное…
        В конце концов Ким перестал что-либо соображать. От постоянного писка, бесконечных уколов и занудного столоверчения у него трещала голова, зудела и чесалась кожа. Он вспотел, почти оглох, временно ослеп и вконец потерял всякую возможность здраво оценивать ситуацию. Да и какой умник взялся бы оценить ее здраво?.. Летающий гроб у классика - невинная патриархальная забава по сравнению с воздушной атакой столодержателей. Мертвая, но несказанно прекрасная панночка - нежный отдых зрению и уму по сравнению с мерзкими рожами делопроизводителей…
        Но в скоростном экспрессе, на который так опрометчиво прыгнул Ким, все процессы шли с толковой скоростью. Вопросы закончились, папка «ДЛО» переполнилась, канцелярские столы выстроились журавлиным клином и растворились в синей темноте. Робот-коляска снялся с якоря и споро покатил вперед - в дальнейшую неизвестность.
        Ким даже обрадовался движению: ветерок откуда-то повеял, остудил лицо, и голова потише гудела. Вот только руки и ноги затекли так, что - думалось! - разжались бы сейчас захваты, кончилась пытка, так Ким ни встать, ни рукой пошевелить не смог бы. Но захваты не разжимались, робот аккуратно перевалил через какой-то бугорок на невидимом полу, через какой-то холмик - уж не вагонный ли стык? - и, проехав с метр, снова притормозил.
        Свет не изменился, разве что стал чуть ярче. И в синем пространстве вагона - или сцены? - возникла новая декорация. Опять стол, только крытый суконной скатертью, зеленой, по всей вероятности, хотя при таком освещении она смотрелась синей или черной. (Типичная ошибка осветителя, машинально подумал Ким.) За столом - трое, по виду - из Больших Начальников, может быть, из тех самых, с кем Ким успел немного позаседать - так немного, что и лиц их не запомнил. Да не было, не было у них лиц! Одно Лицо на всех - сытое, гладкое, уверенное, довольное, пахнущее кремом для бритья «Жилетт», одеколоном «Табак», зубной пастой «Пепсодент», а также копченостями, вареностями, соленостями, жареностями и пареностями, щедро отпущенными по спецталонам в спецвагоне.
        Одно Лицо в трех лицах сидело перед Кимом, внимательно и недоброжелательно изучало его, закованного, а перед ним (перед ними?) на скатерти лежала давешняя папка «ДЛО».
        Ну почему ж через «ять», бессмысленно подумал Ким. Какой здесь намек, какая аллюзия, что имел в виду режиссер?.. Может быть, связь его, Кима, с народовольцами и чернопередельцами? Или с эсерами и эсдеками? Круто, круто…
        - Вы признаете себя членом неформального объединения, именуемого «Металлический рок» или «Тяжелый металл»? - сухо спросил один из Лица.
        Нет, все-таки - один из трех, Лицо составляющих, поскольку «один из Лица» хоть и верно по сути, но уж больно неграмотно по форме.
        На сей раз ответа ждали.
        - Не признаю, - сказал Ким.
        Не был он членом никакого официального объединения, и металлистом, как мы помним, себя всерьез не числил, хотя и носил положенную униформу. А то, что назвался представителем неформалов, - так не он сам назвался, его назвали, а он лишь не спорил - из чувства здорового любопытства и чувства естественной безопасности.
        - Врет, - сказало второе лицо. - Изобличен полностью. Здесь… - лицо постучало согнутым пальцем (лицо! пальцем! бедный русский язык!..) по папке, - …все доказательства, свидетельства очевидцев, видения свидетелей. Да вы посмотрите на него, посмотрите: чистый металлист…
        - Рок, а тем более металлический, - меланхолично отметило третье лицо, - есть не что иное, как форма подмены и даже полной замены всем нам дорогих духовных ценностей. Выходит, что мы не сами строим Светлое Будущее, а некая высшая сила нами руководит. Да еще с металлической - читай: железной! - непреклонностью.
        - Рок - это музыка! - объяснил Ким.
        - Рок - это слепая судьба, - не согласилось третье лицо.
        - Почему вы обманываете трибунал? - поинтересовалось первое - среднее! - лицо.
        - Это трибунал? - позволил себе удивиться Ким.
        Все-таки хорошо он себя держал, спокойно. И привычное чувство юмора вновь обрел. Как ни странно, именно канцелярская чертовня - ее полнейшая неправдоподобность и бредятина! - вернула ему уверенность в себе. А может, и головная боль помогла? Или частое иглоукалывание?..
        - Трибунал, - ответило лицо.
        - По какому праву?
        - По праву сильного.
        - С чего вы взяли, что вы - сильные?
        Среднее лицо усмехнулось левой стороной рта. И два остальных лица сделали то же самое.
        - Посмотрите на себя, - сказало лицо, - и потом на нас. Кто сильнее?
        - Вопрос некорректен. Я один, вас - трое. Я скован, вы свободны…
        - Сами того не желая, юноша, вы сформулировали некоторые принципы нашего преимущества в силе. Вы один, нас - трое. Расширьте формулу: вас - единицы, нас - множество. Дальше. Вы скованы, мы свободны. Тут и расширять нечего… Не вижу необходимости продолжать заседание. Сколько нам на него отпущено?
        - Пятнадцать минут, - ответило правое лицо. - По пятнадцать минут на клиента… э-э… на обвиняемого.
        - Сэкономили семь… Объявляю приговор. Двадцать лет трудового стажа с обычным поражением в правах. Товарищи, согласны?
        - Где будет отбывать? - деловито поинтересовалось левое лицо.
        - А где бы ни отбывать, - беспечно отвечало среднее лицо. - Широка страна моя родная. За столом никто у нас не лишний. По заслугам каждый награжден. А с его профессией он всегда на булку с изюмом заработает. Лицедеи и шуты любимы народом.
        - Лицедеи и шуты опасны для власти, - ввернул Ким, который ко всему происходящему относился как к странному - да! страшному - да! - но все же спектаклю. А захваты на руках и ногах, всякие там укольчики - так нынешняя режиссура на выдумку горазда…
        - Глупой власти опасны, - сказало первое лицо. - Она их боится и преследует, а значит - ожесточает. Умной - нисколько. Она их награждает званиями, премиями, орденами и прочими цацками. Чем больше цацок, тем лучше служат умной власти смелые лицедеи и шуты.
        - Где это они должны служить? В зоне? - с сомнением спросило правое лицо.
        - Смотря что называть зоной… - среднее лицо отбросило папку «ДЛО» назад, и та растворилась в синеве, как давеча - журавлиный клин столоначальников. - Мне хотелось бы обратиться - не удивляйтесь! - к метеорологии. В этой науке есть один замечательный термин: зона высокого давления. Я склонен распространить этот термин на все сферы человеческой деятельности. Так, например, наказание трудовым стажем человек должен отбывать именно в этой зоне, в ней, кстати, легко происходит процесс поражения в правах… Чтобы вы не сочли меня голословным, прошу оглянуться на пройденный нами путь…
        Правое лицо и левое лицо послушно оглянулись. Что уж они смогли разглядеть в синей темноте просцениума, то бишь вагона, Ким не ведал, но повернулись оба явно довольные. Видно, встал перед их мысленным взором пройденный путь, славный и радостный, который, как песня утверждает, никто у нас не отберет.
        - Ну как? - поинтересовалось первое лицо.
        - Верно, - сказало правое лицо.
        - Единственно, - сказало левое лицо.
        - Да, - вспомнило первое лицо, - вам, юноша, ясен приговор?
        - А то! - сказал Ким. - Только клал я на него…
        - Класть - это ваше право, - мило улыбнулось первое лицо. - У вас вообще немало прав, которыми вы поражены, кроме одного: обжаловать приговор. Он окончателен, кассировать не у кого.
        - Ну и какие ж у меня права? - праздно поинтересовался Ким, изо всех сил шевеля пальцами рук, чтобы хоть как-то погонять застоявшуюся кровь.
        - Не-ве-ро-ят-ны-е! - по складам отчеканило первое лицо. - Бороться и искать. Найти и не сдаваться. Грызть гранит. Ковать железо. Вздымать знамя… Долго перечислять, назову лишь главное, на мой взгляд: дышать полной грудью. Я, юноша, другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек. И вы не знаете. И никто не знает и знать не должен. Я прав?
        - Вполне, - сказало правое лицо.
        - Предельно, - сказало левое лицо.
        - Встать, суд уходит, - подвело итог первое лицо, но не встало. И остальные продолжали сидеть. - Уведите приговоренного.
        Никто, конечно, не явился, чтобы увести - или увезти? - Кима. Стол с троицей уплыл в темноту, слился с ней, а робот-коляска вновь ожил и покатился в следующий вагон. Или - так хотелось Киму! - в следующую декорацию, в следующую сцену. Хотя какая, к чертям, декорация, если вагон - все-таки вагон! - трясло на стыках, колеса привычно громыхали под полом, где-то впереди, в темноте, что-то лязгало, булькало и свиристело. В действие снова ворвался мир железнодорожных звуков, будто театральный радист отходил ненадолго, на краткосрочную свиданку выбегал, а сейчас вернулся и врубил на полную мощность положенную по сцене фонограмму.
        Каждый сходит с ума по-своему, извините за банальность. Ким играл в театр, и сей род сумасшествия помогал ему сохранить здравый рассудок. Парадокс.
        Робот въехал на невидимый холмик и остановился. Металлические браслеты с сухим щелком раскрылись, и Ким немедленно вскочил. Увы ему!.. Театр, конечно, великий маг, однако реально затекшие и исколотые ноги Кима не держали. Они так же реально подогнулись - ощущение, доселе абсолютно незнакомое Киму! - и Ким, падая, ухватился за что-то тяжелое и массивное. Тяжелое и массивное легко подалось вперед, Ким, вцепившись в какую-то железяку, поволокся - буквально так! - следом и…
        В этот момент он думал, конечно же, не о театре, а лишь о том, чтобы не врезаться мордой в какое-нибудь вагонное ребро жесткости, в какую-нибудь перегородку, да и вообще - не выпасть бы из вагона на всем скаку.
        …Очутился в полном света пространстве, света такого яркого, что Ким немедленно и сильно зажмурился. Движение - точнее: волочение! - вперед прекратилось, Ким отпустил железяку и встал на колени на что-то жесткое и покачивающееся, как пол вагона. Это и был пол вагона, что подтвердилось спустя короткое время, когда Ким смог приоткрыть глаза. Он стоял на коленях в тамбуре, упираясь руками в открытую межвагонную дверь. Стало быть, туго сообразил Ким, он вывалился из перехода между вагонами, куда довез его тюремный робот. Самого робота не было, он укатился, вероятно, в распоряжение мадам Вонг. Тамбур выглядел вполне обычным, ничем не отличающимся от того, к примеру, на который Ким сиганул. Час назад?.. Год назад?..
        Первым делом Ким попробовал встать. Удалось. Ноги хоть и плохо, но держали, руки тоже пристойно шевелились, можно было двигаться. Вопрос: куда?.. Назад, к Настасье Петровне и Таньке, к добрым женщинам, которые, поди, и не ждут уж доброго молодца?.. Хорошо бы!.. Но путь к ним лежал через владения мадам Вонг, летающих столоначальников и триединого Лица, через лихие места - прямо как в сказке! - в которые не положено возвращаться богатырю-первопроходцу.
        Ким и вправду чувствовал себя этаким сказочным богатырем, который прошел огонь, воду и сейчас дышит полной грудью, как наказало первое лицо, чтоб войти в медные трубы. Да и в какой пьесе богатырь сворачивал с избранного пути? Нет таких!
        Так думал Ким, постепенно приходя в себя и уже с неким любопытством ожидая, что встретит он в очередном вагоне.
        Не разлучницу ли Верку с голосистой гитарой?..
        Открыл дверь и вошел в вагон.
        Вагон был плацкартным. Ким такие знал, Ким в таких ездил по родной стране.
        Проводница где-то гуляла, ее купе пустовало, на столе звенел строй стаканов в подстаканниках - грязных, заметил Ким, значит, чаек уже отпили, значит, проводница - или проводницы? - умотала на полчасика к подружкам, оставила хозяйство без верного глазу.
        А хозяйство, слышал Ким, без верного глазу отлично себя чувствовало. Звенела гитара, может, даже Веркина, постанывал баян, а еще и мандолина откуда-то взвизгивала, и все это покрывалось мощным разноголосьем мужских и женских голосов. Именно разноголосьем: пели разное. Одна компания старалась перекричать другую, другая - третью, третья - следующую, а в результате музыкальный Ким не смог при всем старании разобрать ни одной песни. Просто «тра-та-та, тра-та-та», и мотив общий.
        Никак студенты, подумал Ким, никак комсомольцы-добровольцы в едином порыве двинулись строить Светлое Будущее? Подумал он так, осторожненько вышел в коридор - ну просто Штирлиц! А может, опыт, накопленный в предыдущих вагонах, научил? - бочком, бочком, прошел по стеночке и…
        Плацкартный, повторяем, вагон, ни тебе дверей, ни тебе покоя, ни тебе нормального уединения!
        …Немедля был замечен группой певцов, обретавшихся в первом отсеке. Не переставая могуче петь, они замахали Киму: мол, греби сюда, кореш, мол, у нас весело, не прогадаешь. Они даже не обратили внимания, что Ким - из чужаков, что он - металлист проклятый, а может, и обратили, но не придали значения: сегодня комсомол металлистов не чурается.
        Теперь-то, поскольку Ким был рядом, он без натуги врубился в песню, которую орал отсек. Она бесхитростно, хотя и на новый лад повторяла мыслишку про дальнюю дорогу, про казенный дом, который будет построен в срок, про счастливый марьяж в этом казенном доме. Ким песню слышал впервые, содержание ее понял не вполне, почему и предположил, что в отсеке едут молодые строители, которым предстоит возвести в Светлом Будущем Дворец бракосочетания. И песня эта - их фирменная.
        Заметим: в том, что в вагоне обосновались именно строители Светлого Будущего, сомнений у Кима не возникло. Да и откуда сомнения? Гитара, защитные штормовки, комсомольские значки на лацканах, малопонятные эмблемы, вон даже надпись на чьей-то спине: «We need of Clear Future!» (что в переводе означает: «Даешь Светлое Будущее!»). Все это - всем давно привычный реквизит комсомольско-добровольческо-строительно-монтажной романтики. Вздымать знамя - так, кажется, выразилось первое лицо. Что ж, лицо право: это право (простите за тавтологию) у нас неотъемлемо…
        Ким вошел в отсек, добровольцы подвинулись, и Ким умостился на краешке полки. К несчастью, песня окончилась, что дало свободный выход праздным вопросам.
        - Сам-то откуда? - завязав с пением, спросил Кима парень с гитарой, широкоплечий, русоволосый (волосы, конечно, непокорные), высоколобый, белозубый, голубоглазый. (Ничего не забыл из плакатного набора? Кажется, ничего…)
        - Из Москвы, - лаконично ответил Ким.
        - А зовут как? - встряла в разговор крепкая дивчина, русоволосая, высоколобая, белозубая, голубоглазая, разве что не широкоплечая.
        - Ким, - сказал Ким.
        - Кореец, что ли? - удивился парень с гитарой.
        - Кореец, - подтвердил Ким, чтоб зря не повторяться.
        - Непохож, - усомнилась дивчина, но на долгие сомнения ее не хватило, она плавно перешла к следующему вопросу: - От какой организации?
        - Я не от организации, - честно сказал Ким. - Я здесь по приговору «тройки». Двадцать лет с поражением в правах.
        В отсеке, извините за литературный штамп, воцарилось гробовое молчание. Кто-то быстро отвернулся и приник к окну, за которым - безо всякой сверхскоростной мистики - не спеша тянулись обычные среднерусские пейзажи. Кто-то ловко вынул из-под задницы затрепанный детектив и принялся внимательно читать. Кто-то книге предпочел популярный журнал «Смена отцов». Парень с гитарой прислонил гитару к стенке и бочком пошел в коридор. А сердобольная дивчина, явная внучка мухинской колхозницы, подперла лицо ладошками, уставилась на Кима, спросила-таки жалобно:
        - За что ж тебя так?..
        В соседнем отсеке безмятежно пели про яблоки на снегу. Еще дальше - Ким уже отличал песню ближайшую от песни более отдаленной, попривык немного - наяривали про мадонну в окне, потом - кто-то бельканто уговаривал паровоз постоять, а что пели дальше, разобрать было трудновато.
        - А вас разве не по этапу? - ответил Ким вопросом на вопрос.
        Он не считал нужным ломать комедию и прикидываться неформалом по мандату. Пройдя несколько кругов железнодорожного ада - или рая? - он не собирался более испытывать собственные нервы, а решил посильно прибрать ситуацию к рукам. Как это сделать, он пока не знал, не придумал, но четко усек одно: с помощью вранья, поддакиванья и тихого соглашательства здесь ничего толкового не выведать, а уж тем более не добиться. Здесь надо резать правду-матку (это занятие, как мы помним, Ким любил), бить ею по размягченным мозгам пассажиров, вызывать на себя их опасную реакцию. Коса на камень, говорите? Вот и посмотрим, кто кого…
        - Мы по комсомольским путевкам, - гордо и с неким даже превосходством сказала дивчина. - По зову сердца.
        - И много вас таких, отзывчивых?
        - Наш вагон и еще соседний. И еще один.
        - Ты хоть поняла, куда идешь?
        - Строить Светлое Будущее.
        - Вас здесь в вагоне - человек сто. В двух других - еще сотня плюс сотня, итого - три. Триста добровольцев - не мало ли для строительства Светлого Будущего? Не надорветесь?
        - Мы же не первые…
        - Это точно. И не последние. Небитых дураков у нас всегда хватало. Вот когда побьют - тут некоторые поумней становятся…
        Парень с гитарой (без гитары), который нервно смолил сигаретку в районе купе проводников и, конечно, в оба уха слушал интеллектуальную беседу между чистой комсомолкой и отпетым преступником, не стерпел последней философской максимы и грубо встрял:
        - Да что ты его слушаешь, урку поганого! Он же провокатор! Диссидент! Да еще с серьгой…
        - За урку можно и в глаз, - спокойно сказал Ким, не вставая, однако, с полки.
        А яблоки со снега уже собрали, мадонна закрыла окно и ушла спать, и до других поющих отсеков донеслись отзвуки легкого скандальчика в первом. Стихли музыкальные инструменты, смолкли молодые голоса, потянулись к первому отсеку комсомольцы-добровольцы, соскучившиеся по горячему диспуту с идейным врагом, столпились вокруг, даже свет собой заслонили.
        - Ты, что ли, в глаз? - презрительно спросил парень без гитары. - Да я тебя по стене размажу, два дня отскребываться будешь.
        Все слушали - никто не вмешивался. Интересно было.
        - Размазать ты меня успеешь, если получится, - спокойно сказал Ким, - а пока ответь-ка мне на простой вопрос. Если я - урка, если я - осужденный, то почему я еду с вами, а не с конвоирами? Почему я - вольный?
        - Почему? - встал в тупик парень.
        И дивчина не знала ответа. И все кругом молчали. Только самый начитанный, с детективом, догадался:
        - Ребя, да он же нам соврал! Да он же наш с потрохами, ребя, честное комсомольское!
        Почему-то никто не встретил эти слова бурным ликованием. Все ждали ответа Кима.
        - Вы сами-то надолго едете? - Ким опять предпочел вопрос.
        - На всю жизнь, - сказала дивчина.
        - Как получится, - сказал парень без гитары.
        - Пока нужны будем, - сказал любитель книг - источников знаний.
        - Как там все обернется, так и порешим, - раздумчиво сказал кто-то из толпы.
        - Наконец-то разумный ответ! - воскликнул Ким. - Я к нему еще вернусь, а для начала напомню: обязательный трудовой стаж в нашей стране равен… чему?.. правильно - двадцати годам. Вот на них-то меня и обрекли. Как и всякого гражданина родной страны. Как и вас, соколы с орлами. Двадцать лет жизни - минимум! - каждый из нас, - он обвел рукой слушателей, - должен отдать на строительство Светлого Будущего. И вы, братцы, такие же осужденные, как я…
        - Мы добровольцы, - напомнила дивчина.
        - Все мы в какой-то степени добровольцы. Кто - где. Вы - здесь.
        - А ты?
        - А я в другом месте доброволец. Сюда меня насильно прислали.
        - Как могли? У каждого есть право выбора! - Реплики шли - ну, прямо из брошюр серии «В помощь комсомольскому активисту». У Кима закономерно вяли уши, но держался он молодцом.
        - Милый, - сказал Ким, глядя в чистые глаза парня с гитарой (без гитары), - разве все добровольцы - добровольцы? Разве не знаком ты с термином «добровольно-принудительный»? Разве все, что ты делал в жизни, ты делал только по зову сердца?.. - Парень открыл было рот, чтобы достойно ответить, но Ким не дал, махнул рукой. - Ладно, молчи. Не о том речь. А о том, что вся ваша добровольческая армия развалится и расползется, если в Светлом Будущем, которое вы рветесь ваять на пустом месте, не будет отдельных квартир, теплых сортиров, набитых продуктами магазинов, театров, киношек, да мало ли чего… Прав товарищ: как там все обернется, так вы и порешите.
        - Мы все построим сами! - крикнул кто-то. - Своими руками!
        - Ты родом откуда? - Ким опять отбил вопрос вопросом.
        - Из Мухачева. Город такой, - важно ответили.
        Кто - Ким не видел, да и не стремился видеть: спор велся не с конкретным собеседником, а сразу со всеми. Говоря метафорично: с собеседником по имени Все.
        - И что, у вас в Мухачеве все живут в отдельных квартирах? В магазинах всего завались?..
        - Нет пока… Вот к двухтысячному году…
        - А что ж ты, мать твою, невесть куда прешься? - со злостью перебил невидимого оппонента Ким. - Чего ж ты в своем Мухачеве не строишь того, что в Светлом Будущем собираешься? Почему, как дерьмо вывозить, так мы в конец географии рвемся? А у нас дома своего дерьма - по уши, не навывозишься… Сидел бы ты дома, делал свое дело, так, может, и двухтысячного года ждать не пришлось бы…
        - Это не разговор, - сказал гитарист.
        - Другого не жди, ассенизатор…
        Напомним: Ким вырос в маленьком русском городке, где все решенные и нерешенные проблемы страны гляделись такими же маленькими, как и сам городок, а потому заметными всем. Все про все в городке знали: где что недовыполнили, недопоставили, недостроили, недодали, недовесили. Бесчисленные «недо» выглядели привычными, даже родными, любой, кто ни попадя, обвешивал их гирляндами красивых и важных слов, отчего «недо» смотрелись почти как «пере». Не безглазым рос Ким и не безухим, потому и подался в «правдоматколюбцы», что с детских лет нахлебался вранья из корыта с верхом. Первым туда плеснул папанька. Потом школа щедро подлила, боевая пионерская дружина, еженедельные сборы всего-чего-не-нужно, «Будь готов! - Всегда готов!», долго перечислять. Улица добавила, родной комсомол в стороне не остался…
        Сейчас стало легко. Сейчас правда вышла в почет, хотя всякий, ее несущий, по сей день считался чуть ли не героем, а вранье по-прежнему не сдавало позиций.
        Волею случая Ким попал на поезд, нацеленный в Светлое Будущее. Волею Невесть Кого в поезде этом распрекрасном творилось Черт-Те Чего. Для начала Ким хотел бы узнать смутный сюжет Черт-Те Чего…
        А как узнать?..
        Ну, резал он правду-матку красивой мадам Вонг, ну, со святой троицей (начальник-отец, начальник-сын, начальник - дух святой) грубо разговаривал… Чего добился, бунтарь фиговый? Ничего… А потому ничего не добился, считал Ким, что любым начальникам любая правда - звук пустой. В одно ухо влетает, в другое - соответственно… У них своя правда, и другой они знать не хотят и не будут, как бы ни били себя в грудь, как бы ни клялись в верности демократии. Все клятвы для них - слова, слова, слова, как говаривал бессмертный герой сэра Вильяма, а слова для начальников ни хрена не стоят, задарма достаются.
        Ну а с этими-то, с добровольцами, чего впустую ля-ля разводить? Они же - не люди. Они - статисты в славном спектакле, поставленном Невесть Кем. Они - такая же нежить, как и летающие столодержатели, вечные исполнители роли «Кушать…», извините… «Строить подано», только та сцена поставлена в жанре гротеска, а эта - в героико-реалистической манере: с Истинными Героями на авансцене и с Хором у задника.
        Все так, понимал Ким, все правильно. Но - будущий режиссер! - он прекрасно знал, что именно из статистов, особенно из молодых, рядовых-необученных, вылупляются театральные бунтари и даже революционеры. Именно среди них потихоньку зреют те, кому привычный текст «Строить подано» давно обрыдл, им других текстов хочется, доселе не игранных, даже неслыханных, а память у них емкая, крепкая и пока - пустая.
        Вот почему Ким устраивал легкий ликбез этим манекенам в штормовках - не более чем ликбез. Для них «Краткий курс истории ВКП(б)» - почти Гегель по сложности. Формулировки Кима - чеканно-афористично-доходчиво-примитивные - вполне подошли бы для нового «Краткого курса», пока, к счастью, не написанного…
        В любом случае Ким хотел разозлить добровольцев. Не на себя, как раньше мадам или Начальников, а на других. Может, как раз на мадам и на Начальников…
        Зачем разозлить?.. Точного ответа Ким пока не знал.
        - Погоди, - сказал парень с детективом, - а что ты там о поражении в правах плел?
        - Это мура, - отмахнулся Ким. Тема его не очень волновала, посему объяснял он просто и сжато - в стиле «Краткого курса». - Вся наша жизнь - это перманентное поражение в правах, говоря языком юриспруденции. То есть я, конечно, не имею в виду права конституционные - на труд там, на здоровье, на подвиг. Я о каждодневных правах говорю, о житейских, о бытовых, до Конституции не доросших. Скажем, право на жилплощадь в родном городе. Есть оно у тебя? Есть. Иди в райисполком, вставай в очередь, жди - к пенсии получишь… Или вот такое смешное право: тратить свою зарплату. Имеешь его? На все сто! А как его использовать, коли тратить не на что?.. Да ладно, это неинтересно. Хотите - сами покумекайте… Я только одно скажу. У эсеров был лозунг: в борьбе обретешь ты право свое. Эсеры давным-давно на свалке, в истории - пяток фамилий остался, а мы до сих пор по их лозунгу существуем. Прямо как в песне: вся-то наша жизнь есть борьба. Борьба за то, что нам по праву положено. Разве не так?..
        Публика молчала. Реплики типа «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» или «Нам нет преград ни в море, ни на суше!» к разговору явно не подходили, это даже Хор у задника понимал. Требовались в ответ свои слова, незаемные, а их-то как раз и не находилось. Будь Ким режиссером этой сцены, он ввел бы сейчас в немоту фонограмму - звук вращающихся, скрежещущих шестерен какого-нибудь гигантского механизма. Для чего? А для иллюстрации мыслительного процесса добровольцев. Очень убедительно получилось бы. И вполне новаторски, хотя и не без хамства.
        А хамить ребятам, в общем, не хотелось. В чем они виноваты? В том, что кто-то сверху, все и вся решавший за них, поместил их в этот плацкартный вагон, сунул им в рот стандартные тексты проходных ролишек, примитивно просто выстроил мизансцену - по шаблону, проверенному десятилетиями, залитованному однажды и на все времена? Или в том, что они не взбунтовались против «кого-то сверху», не выплюнули изжеванные слова, не вооружились своими? Так, может, для этого Ким и помещен в поезд, в вагон, в отсек, непредвиденным фактором введен в спектакль - для того, например, чтобы проверить: кто способен на импровизацию, а кто - нет. На импровизацию, а значит, и на большую - новую! - роль. Или иначе, житейски: кто способен на бунт…
        Просто старая сказка для детей получается, думал Ким. Просто история про Карабаса-Барабаса и его несчастных актеров. А кто он, Ким, в таком случае? Никак Буратино? Никак чурбачок с длинным носом, сующий сей нос во все дырки? А коли отрубят?.. Так не отрубили же у Буратино, если верить Алексею Николаевичу, и у Кима цел пока его тоже немаленький рубильник… И уж если следовать сказке, то куклы-то взбунтовались, повязали Карабаса-Барабаса, ушли с Буратино за яркий занавес с нарисованным на нем горящим камином…
        Камином?..
        Ким вспомнил фотообои на стене в кабинете мадам.
        Выходит, ему с самого начала уготована роль деревянного бунтаря?.. Почетно…
        - Слушай, друг, - сказал наконец парень с гитарой (без гитары), - ты зачем к нам явился? Головы нам морочить?
        - Угадал! - обрадовался Ким. - А что, есть что морочить?..
        - Не паясничай, - сурово оборвал его гитарист, - не на тусовке. Дело говори. Что ты от нас хочешь?
        Что он от них хочет? Знал бы - сказал бы…
        Глядя телевизор, читая газеты, краем уха слушая радио, Ким, комсомолец с четырнадцати школьных лет, не раз задавался законным вопросом: есть у комсомольцев своя голова или за них думает аппарат родного цэка вээлкаэсэм? Кто именно мчится с горящим сердцем строить все эти «бамы», «атоммаши», «катэки»?.. Что их тянет из дому? Что ищут они в стране далекой, что кинули они в краю родном? Деньги? Их там не больше, чем где-либо. Славу? Она догоняет лишь избранных - как, впрочем, везде. Романтику? Ее хватает на месяц - даже для дураков, и те, кто дразнит дураков фальшивой романтикой, отлично знают, что добрая половина через месяц-два поумнеет и вовсю будет стараться смотать удочки. Останутся самые стойкие, самые честные, самые работящие и - оттого! - самые несчастные, которые вполне были бы к месту у себя дома, в родном городе, в родном селе, в родном колхозе-совхозе, где позарез не хватает стойких, честных и работящих.
        Самое плановое в мире хозяйство на поверку оказывается самым бесплановым. Самым авральным. И затыкать авральные дыры - на сей сомнительный подвиг годятся только молодые, только необстрелянные и непременно - с горящими сердцами. Которых легко обмануть. Всем чем угодно: псевдоподвигами, псевдоромантикой, псевдозаработками, псевдонеобходимостью. Псевдожизнью. А псевдожизнь - это не театр, прошу не путать.
        Нас бросает из крайности в крайность, и каждая крайность немедля становится передним краем битвы за… за что угодно. А кому в прорыв? Рядовым-необученным - кому ж еще, дураков больше нет! Аврал, ребята, спасай державу, только вы и можете ее спасти, винтики наши разлюбезные! Мы вас отсюда вывинтим, а сюда ввинтим, никто ничего не заметит, машинка как крутилась, так и крутится. Ну и ладно что помедленней, ну и ладно что скрипит сильно, зато какой тембр у скрипа - победный!..
        А если бы каждый винтик да на своем месте, да в своей резьбе?..
        Ким усмехнулся: который раз уж приходит на ум эта чужая винтичная ассоциация! Повторяешься, режиссер, штампуешь образ…
        И все же: если бы каждый винтик да на своем месте? Может, и вправду не пришлось бы ждать двухтысячного года? Может, и вправду жили бы мы сегодня в сильно развитом социализме и вкусные галушки прямо в рот бы к нам прыгали?..
        - Что я от вас хочу? - повторил Ким вопрос. - Да ничего, пожалуй. Задумались на секунду - и то ладушки… А вот остановиться бы нам сейчас, а вот поразмять бы ноги…
        Зрело у Кима что-то такое, что-то этакое - что, он и сам толком не догадывался.
        - Мы без остановок, - растерянно сказал гитарист. Виделось: он изо всех сил хочет помочь симпатичному попутчику, но нет у него на то сил, нет возможностей. - Каждая остановка - ЧП. Идем по графику…
        - ЧП говоришь? ЧП - это разумно… ЧП - это выход…
        - Что ты несешь? - взволновалась дивчина, до сих пор молчавшая, в разговор мужчин не вступавшая. (Да и никто, заметил Ким, в разговор не лез, кроме двух-трех персонажей. Понятно: Хор - он и есть Хор, реплик на него ни драматургом, ни режиссером не отпущено…) - Какое ЧП? Ты не заболел ли часом?
        - Часом заболел, - сказал Ким. Он, похоже, понял, что делать. - Медпункт у вас здесь имеется? Градусник там, пурген, бисептол?..
        - Наверно, - предположила дивчина. - Может, сзади?
        - Сзади медпункта нет, - быстро сказал Ким, вспомнив декорации, сквозь которые он прошел с боями местного значения. - А что впереди?
        - Два вагона с нашими, а дальше - не знаем. Я же говорила…
        - Кто у вас старший?
        - Вот он. - Дивчина хлопнула по плечу гитариста. - Командир сводного комсомольского добровольческого…
        - Понятно, - перебил Ким. - Зовут тебя как, Командир?
        - Петр Иванович.
        - Иванович, значит?.. Это серьезно, - усмехнулся Ким. Гитарист если и был старше его, то года на три - не больше. И уже - Иванович. А Ким - всего лишь Ким. Судьба… - Пойдем со мной, Иванович.
        - Куда?
        - Медпункт искать. Поможешь больному осужденному вечный покой обрести.
        - Ты не болтай чушь, - строго сказал Петр Иванович. - Пойти я с тобой пойду, а потом что?
        - А потом - суп с котом, - остроумно ответил Ким. - Много будешь знать, скоро состаришься…
        Какого, спрашивается, рожна Ким полез в не им и не для него придуманную драматургию? (Газетные зубробизоны сочинили рабочий термин: драматургия факта…) Почему же ему так не полюбилась очередная рядовая стройка века? Одной больше, одной меньше - державы не убудет. Ну построят они стальную магистраль, ну дотянут ее до населенного пункта Светлое Будущее, ну организуют там театр, рынок, стадион, универсам, дом быта, десяток унылых «черемушек», ну заживут припеваючи, детишек нарожают, дождутся миллионного жителя и того прелестного момента, когда их Светлое Будущее нарекут именем какого-нибудь давшего дуба Большого Начальника. Идиллия!.. Киму-то она чем помешала?.. Может, через пяток лет его в сей град пригласят, назначат главрежем аврально возведенного театра, и он легко превратит его в новый «Современник», в новую «Таганку», в новый БДТ…
        А вот помешала! А вот не желает он приглашаться в Светлое Будущее! И не ищите тому разумное объяснение! Название ему, допустим, не нравится - и точка!
        Медпункт, дураку ясно, предлог. Прорвавшись за нарисованный очаг, Буратино обнаружил отнюдь не идиллическую картинку всеобщего кукольного братства, а нечто иное, куда более паскудное. Что именно - графу Алексею Николаевичу боязно было раскручивать, время на дворе требовало литературных идиллий. Пройдя заветным путем Буратино, Ким очутился в Стране Дураков, куда его намеренно запустила хитрая лиса Алиса, она же - Даная, она же - мадам Вонг, чтобы доказать могущество и незаменимость своры Больших Начальников - в скромном, конечно, масштабе поезда особого назначения.
        Доказала? Ким так не считал…
        Кстати: о театре сказала она, а способный Ким лишь думал о нем, видел его, но пока не вмешивался, не исправлял режиссуру. Пока не мог. А теперь решил: пора!
        Но это он так решил, а у лисы Алисы имелось другое мнение.
        Она уже спешила к нему по вагону, вежливо отодвигая ручкою плацкартноликих строителей, цокала каблучками, вся - в белом крахмальном халатике, вся - в белой короне с красным крестом, с белым же чемоданчиком-атташе, на коем тоже начертан был красный крест, яркий символ бесплатного милосердия. Вроде - она, а вроде - не она. Вроде - врач самой «Скорой помощи». А за ней неслись два медбрата с выражением сострадания на сытых физиономиях, два крепких мортуса, один к одному похожих на случайных корешей Кима из дальнего вагона охранения: на лысого топтуна в ковбойке, которому Ким ручку повредил, и на молодого курильщика в майке с надписью: «Вся власть Советам!». И появились они, отметим, со стороны тепловоза, а вовсе не с хвостовой, где их оставил Ким.
        Как сие могло произойти?
        Два варианта. Первый: это не они, а их родичи, сестра-двойняшка Данаи - Алисы и братья-близнецы тамбурмажоров. Второй: это они, но в поезде нарушены законы пространства-времени, пассажиры (кроме Кима!) существуют не в трех привычных измерениях, а по меньшей мере в пяти-шести. Ким склонялся ко второму варианту: он был интереснее и давал куда больше возможностей.
        - Посторонись! Посторонись! - взволнованно кричал бывший тамбурмажор в майке с надписью: «Вся власть Советам!» (назовем его теперь молодым медбратом), а бывший топтун в ковбойке (назовем его пожилым медбратом) довольно похоже изображал сирену «Скорой помощи».
        Хор строителей расступился, и лиса Алиса (заметили: у нее полно кличек, придуманных Кимом, и нет собственного имени!) впорхнула в командирский отсек вагона.
        - Кто вызывал врача? - красиво пропела она, распахивая тем временем медицинский чемоданчик, доставая тем временем шприц, стерильную иглу, ампулу с прозрачной жидкостью. - Кому требуется помощь? Не вам ли, молодой человек? - и подмигнула Киму, как старому приятелю. А сама уж и ампуле голову скрутила, и шприц непонятной жидкостью наполнила, а крепкие медбратья схватили болезного Кима за белы руки, завели их ему за спину, и мадам обратилась к малость остолбеневшим добровольцам: - Выйдите, товарищи. Человеку плохо, человеку надо сделать животворный укол.
        Приключениями Буратино уже не пахло. Наклевывалась ситуация из довольно известного романа «Над кукушкиным гнездом», по которому поставлен всемирно известный фильм - за океаном, и ряд мало кому известных спектаклей в родной стране.
        - Эй, стой! - заорал Ким, пытаясь вырваться из цепких на сей раз захватов медбратьев. - Какой укол?.. Я не хочу!.. Ребята, помогите мне!
        - У больного бред, - строго сказала лиса. - Это опасно. Просьба всем покинуть помещение…
        Добровольцы нехотя, но неизбежно отходили в коридор. Начальственный голос тети доктора действовал на них гипнотически. Еще бы: она же была в белом халате, а значит, при исполнении!..
        Только внучка статуи робко промолвила:
        - Может, не надо? Может, так пройдет?
        - Не пройдет! - утвердила лиса, вздела горе шприц и чуть прижала поршень. Жидкость брызнула коротким фонтанчиком, вытеснив лишний воздух. - Обнажите место укола, господа…
        Господа, слушая и повинуясь, одновременно потянулись к джинсам Кима, чтоб, значит, расстегнуть их и содрать с задницы, то есть с места укола. Потянулись они и, естественно, ослабили хватку. А Киму-то всего малость и требовалась. Он рванулся, освобождая руки, и, не оборачиваясь, резко и сильно ударил ими назад. Даже не глядя. Знал, что попадет, и попал. Удары пришлись точно по шеям медбратьев. Медбратья охнули и присели. А Ким перехватил лапку тети доктора, сжал ее побольнее (а чего жалеть-то, чего политесы разводить?..) и аккуратно вынул из пальчиков шприц.
        - Торопитесь, тетенька, - мило улыбаясь, сказал он. - Я еще не со всеми вашими доказательствами ознакомлен. Я еще в сомнениях. У меня еще полпоезда впереди…
        Разжал пальцы: шприц упал и разбился.
        Мадам молчала, приняла мелкое поражение как должное. У Кима на секунду возникло подозрение: а не проверка ли это с его стороны «на слабо»? Сейчас бы не справился с медбратьями, получил бы в задницу порцию… чего?.. снотворного, наверно, заснул бы, как суслик, а проснулся где-нибудь на полустаночке, в сельской больничке, куда сдали бы заболевшего неформала гуманные медики из серьезного поезда. За ненадобностью сдали бы. Со слабым - зачем дело иметь?.. А может, просто надоел Ким Большим Начальникам, мешать начал?..
        Некогда было раздумывать. Выскочил из купе-отсека, схватил за руку Петра Ивановича:
        - Рванули отсюда!
        И рванули. Добровольцы поспешно расступались, давая дорогу: еще бы - сам Командир спешит. И уже на бегу посетила Кима мыслишка: если все это - обычный спектакль, запланированный Большими Начальниками, то Ким - равноправное действующее лицо. Одновременно - персонаж и актер. И появление мадам с тамбурмажорами могло означать, например, такое: кому-то нужно ускорить действие. Кому? За других Ким не ручался, но о себе знал точно: ему нужно. Слишком заговорился он с добровольцами, слишком распустил язык, на монологи нажал. А кому они нужны - монологи? Кого они когда убеждали? Привыкли мы к монологам, произносимым откуда ни попадя: «Дорогие товарищи!..» - и понеслось без остановки. А все в ответ: мели, Емеля…
        Нет, вовремя мадам появилась, спасибо ей: убеждать тоже надо делом.
        Они быстренько проскочили два таких же вагона с такими же добровольцами. Добровольцы узнавали Командира и кричали:
        - Что случилось?.. Что за пожар?.. Петр Иванович, ты куда?.. Может, помощь нужна?..
        А Петр Иванович не отвечал на выкрики подопечных, послушно трусил за целенаправленно рулящим Кимом. Петр Иванович вообще пока особо не выступал, поскольку роль с бою не определил. То есть до сих пор она была ему ясна предельно: Командир, отец солдатам, даешь Светлое Будущее, административно-командным методам - нет, демократии - да! А теперь, когда в сюжет влился осужденный плюс он же ненормальный, плюс социально опасный, плюс дьявольски любопытный Ким, стандартная роль Командира (и это он селезенкой чувствовал) должна была резко измениться. Молодой, но уже хорошо поигравший в жизни Петр Иванович к роли Командира готовил себя с ранней юности, оттачивал амплуа, и хотя последние годы ввели в старую роль немалые коррективы, Петр Иванович все равно был готов к ней, ибо молодость легко восприимчива к коррективам. А что касается селезенки - так плох тот актер, у которого этот орган не екает в нужный момент и, екая, подсказывает: где гордо выждать, где скромно промолчать, где «ура!» крикнуть. Сейчас настала пора паузы. На авансцене импровизировал пришелец. Петр Иванович не чужд был импровизации, да и
пришелец ему нравился. Петр Иванович терпеливо ждал своего выхода и знал: надо будет - не промахнется.
        Мыслишка, которая посетила Кима на бегу, лишь притаилась, но не исчезла, теперь он продолжал ее на бегу же раскручивать.
        Итак, как он предположил ранее, все это - обычный спектакль, задуманный Большими Начальниками. Допустим. Давно известно из курса истории: во все времена Большие Начальники любили масштабные постановки. Для таких постановок собираются лучшие силы, денег туда вбухивается - тьма-тьмущая, строятся гигантские декорации, верная пресса гудит от предвкушаемого народного счастья, реклама работает круглые сутки, статистов никто не жалеет, народ безмолвствует. Правда, всегда почему-то имеет место жанровая ограниченность: Большие Начальники предпочитают только героический эпос. Другое дело, что действие может неожиданно вырваться из-под контроля режиссеров и постепенно или разом перейти совсем в другой жанр. Например, в трагедию. Или в драму. Бывает, что в комедию или даже в фарс, истории такие случаи известны. Но в том-то и сила Больших Начальников и верных им режиссеров (а бывало, что Большие Начальники сами воплощали на сцене свои гигантские замыслы!), что они никогда не признавали провалов, и так, представьте себе, талантливо не признавали, что входили в историю массовых зрелищ как славные победители.
        Потом, конечно, к рулю прорывались другие Начальники, которые находили в себе смелость верно оценить уровень той или иной постановки предшественников, находили, оценивали и снова готовили очередной эпос, чтобы непременно оставить нестираемый след в щедрой памяти поколений.
        К слову, о поколениях. Ким (и он неоригинален) очень любил повторять к месту ту самую пушкинскую ремарку о безмолвствующем народе. Думая на бегу о спектакле, в котором он волею дуры-судьбы принимал участие, Ким складно сообразил, что весь прошлый эпос был возможен только потому, что народ постоянно безмолвствовал. Точнее: его никто ни о чем не спрашивал. И если эпос все-таки получался героическим, то лишь благодаря народу, который, и безмолвствуя, ковал чего-то железное… Но сейчас-то народ не молчит. Сейчас он ого-го как разговорился, иной раз в ущерб делу. Сейчас без его мнения ничего не начинается, ничего не делается. К примеру, ни одного режиссера не выбрать, ни одному актеру ставку не подтвердить, а уж о репертуаре и говорить нечего. Репертуар сейчас сам народ выбирает… Тогда, позвольте, откуда бы взяться новому героическому эпосу про Светлое Будущее (хотя идейка-то не нова, не нова…), если никто никого о ней не спрашивал? А народ, который едет в трех плацкартных вагонах, по-прежнему и стойко безмолвствует…
        Ой, Ким, не крути сам с собой! Как будто ты не ведаешь, что старые, много раз играные-переигранные спектакли еще вовсю играются, еще делают хорошие сборы, еще сладко живут… Ты с ходу, без репетиций, вошел в очень сложный спектакль, и сейчас от тебя зависит, куда его понесет…
        Поняли, как цепко держит Кима его будущая - наилюбимейшая! - профессия? Все он точно оценил, в пространстве сцены расставил, софитами где надо подсветил - играем Жизнь, господа!.. Тяжко ему будет жить в этой Жизни, раз он ничего всерьез, взаправду не принимает, все на условный язык театра перекладывает. Но с другой стороны: воспринять происходящее как сухую реальность, как банальное железнодорожное приключение - значит признать себя потенциальным клиентом дурдома.
        Лихо проскочив три вагона, набитых поющими добровольцами, Ким и Петр Иванович тормознули в очередном тамбуре.
        - Прошу об одном, - сказал Ким, - ничему не удивляйся. Не ори, не беги, не падай в обморок. Держи меня за штаны и будь рядом. Ты мне нужен.
        - А что будет? - малость испуганно спросил Петр Иванович.
        Его, конечно, любопытство точило, не без того, но и мелкий страх не отпускал. Он-то, солидный Командир, в отличие от напарника происходящее театром не числил, он, может, в театре только в детстве и был: скажем, на спектакле про Буратино… А тут оптом - осужденный псих с поражением в правах, тетка со шприцем, могучие санитары, бегство по вагонам и таинственная просьба ничему не удивляться. Каков набор, а?..
        - Может, ничего и не будет, - толково объяснил Ким. - Может, просто вагон. И Верка-проводница с гитарой. А может, и… - не договорил, так как назрел вопрос: - Кстати, у тебя какой номер вагона?
        - Двенадцатый.
        - Одиннадцатый и десятый - тоже ваши. Значит, следующий - девятый, как раз с Веркой… Нет, похоже, ничего там не будет. Пошли, - открыл дверь, потом вторую, потом третью - из тамбура в девятый вагон. Петр Иванович послушно шел за ним.
        Самое частое действие, выпавшее на сложную долю героя этой повести, - занудное открывание дверей. Ким открыл дверь. Ким закрыл дверь. Ким взялся за ручку двери. Ким повернул ручку двери… Скучно писать, а как быть? Железнодорожный состав - не какое-нибудь бескрайнее поле, здесь особая специфика, изначальная заданность сценографии, если использовать любимую терминологию Кима.
        Ким осторожно заглянул в купе проводников.
        На диванчике сидел средних лет мужчина в сером железнодорожном кителе, при галстуке и даже в фуражке. Мужчина внимательно читал толстую книгу, обернутую газетой.
        Что-то не приглянулось в нем излишне бдительному Киму, что-то насторожило. Может, неснятая фуражка?..
        Но тем не менее Ким задал вопрос, потому что молчать не имело смысла - мужчина оторвался от книги и строго глянул на пришельцев: мол, в чем дело, граждане?
        - Простите, где Вера? - вот какой вопрос задал Ким.
        - Вера? - задумчиво повторил мужчина в фуражке. - Вера, знаете ли, вышла…
        - Куда?
        - Туда, - мужчина пальцем указал и словами объяснил: - По вагону она пошла, кажется…
        - Извините, - сказал Ким. - Мы тоже пойдем.
        - Идите-идите, - согласился мужчина и опять в книгу уставился.
        Ким шагнул из купе и… замер. Прямо у титана-кипятильника имела место очередная дверь - на сей раз в коридор! - которой ни по каким вагоностроительным правилам существовать не могло. Лишних дверей у нас не строят!
        - Мне это не нравится, - сказал Ким.
        - Что? - почему-то шепотом спросил Петр Иванович.
        - Откуда здесь дверь?
        - Может, спецвагон? - предположил Петр Иванович. - Нас же не остановили. Значит, можно… Ты какую-то Веру ищешь, так?
        - Веру, Веру…
        Ким осторожно взялся за ручку двери. Ким повернул ручку двери. Ким открыл дверь. (Смотри вышеперечисленный набор действий Кима.) И тут же его подхватили под белы руки, прямо-таки внесли куда-то и нежно опустили на пол. И с Петром Ивановичем тот же фортель легко проделали.
        «Куда-то» оказалось отлично знакомым Киму, постановщики повторялись. В синем медицинском свете, мертво гасящем истинные размеры декорации, стоял стол, крытый длинной скатертью, а за столом покоились те же Большие Начальники, что час назад (неделю назад? Год назад?.. Пространство и время вели себя здесь прихотливо, озорничали напропалую…) осудили Кима на двадцать лет с поражением в правах. Начальники, не улыбаясь, никак не выдавая знакомства, смотрели на Кима и на ошалевшего Петра Ивановича (не послушался он Кима, не просто удивился - ошалел вон…), и взгляды их ничего хорошего не сулили. Ни первому - отпетому, как известно, преступнику, ни второму - примерному, как известно, комсомольцу и Командиру.
        - Где мы? - затравленно прошептал Петр Иванович, прихватив Кима, как тот и велел, за штаны и целенаправленно припухая от страха. (Поставьте себя на его, командирское, место. Спецпоезд, ветер в груди, возвышенная цель в финале, все светло и прекрасно, а тут - зловещая темнота, явно - стол президиума, а в президиуме - уж он-то их с первого взгляда узнал! - Ба-альшие Начальники!..)
        - Не бойся, - намеренно громко сказал Ким. - Сейчас нам будут промывать мозги. У тебя есть чего промывать, а, Иваныч?
        - Погоди, погоди, - бормотал вконец растерянный Командир. Он, похоже, не ориентировался ни в пространстве, ни во времени. - Какие мозги? Что ты несешь? У меня нет никаких мозгов…
        Последняя реплика весьма понравилась среднему лицу.
        Мы их станем называть так, как и ранее: среднее лицо, правое и левое. Ибо, как и ранее, они были одним Лицом - Единым в Трех Лицах. Уже упоминавшийся здесь библейский «эффект Троицы».
        - Искреннее и важное признание, - задушевно сказало среднее лицо. - Другого я и не ждал. А вы? - обратился он к партнерам.
        - Никогда! - сказало левое лицо.
        - Всегда! - сказало правое лицо.
        - Согласен, - отечески кивнуло среднее лицо. - Так, может, он еще не потерян для нас, а?..
        Правое лицо с сомнением молчало. Левое тоже не спешило высказаться.
        - К чему он у нас присужден? - поинтересовалось среднее лицо.
        Правое лицо подняло руку, требовательно пошевелило пальцами, и в них немедля оказалась толстая папка с надписью: «ДЛО» (через «ять»). Такая же, мы помним, и на Кима была составлена. Правое лицо нежно уложило перед средним. Среднее подуло на нее, странички мягко зашелестели, сами собой переворачивались, послушно останавливаясь, где надо.
        - Особая мера пресечения, - сказало среднее лицо. - Пожизненное заключение с постепенным изменением режимов.
        - Это как? - спросил Петр Иванович. То ли Кима спросил, то ли членов президиума. Поскольку члены молчали, ответил Ким:
        - Это просто, Иваныч. Пожизненное - значит, до гроба. Всю жизнь будешь Светлое Будущее ваять. Ну и расти постепенно. Как они говорят, режим менять.
        - Что значит «режим»?
        - Ранг. Звание. Должность. Сейчас ты просто Командир, а станешь Самым Большим Командиром.
        - Пра-авда? - протянул Командир. - А как же теперь?..
        - Теперь надо думать, - веско сказало среднее лицо. - Вы совершили преступление. Вы связались с осужденным по другой статье и вступили с ним в сговор.
        - В какой сговор? Ни в какой сговор я не вступал.
        - А кто ему помог бежать?
        - Так ведь напали…
        - Не напали, а пришли зафиксировать. По приказу.
        - Я же не знал. Надо было предъявить приказ.
        - Вы - Командир. Вы обязаны предугадывать любой приказ свыше.
        - Ну, знаете ли, я не провидец…
        Ким с любопытством слушал диалог, сам в него не вмешивался. Неожиданная радость: Петр Иванович медленно, но верно приходил в себя. Он уже не трясся осиновым листком, не млел под взглядами Больших Начальников, он уже потихоньку начинал отстаивать собственное право на поступок.
        - Осужденный быть Командиром должен обладать даром провидца. Это позволит ему не ошибаться в своих командах.
        - Ну нет, - не согласился Петр Иванович, - плох тот Командир, который никогда не ошибается. Это значит, что он ошибается, но делает вид, что не ошибается. И других заставляет.
        Не очень складно по форме, зато верно по сути, отметил про себя Ким.
        - Вы признаете право Командира на ошибку? - В голосе среднего лица слышалась патетически поставленная угроза.
        Но Петр Иванович ее не уловил.
        - Ясное дело, признаю, - сказал он. - А ребята на что? Чуть что не так - поправят.
        - Печально, - печально констатировало среднее лицо. - Положение, видимо, безнадежно. Не так ли, господа?
        - Так ли, - сказало правое лицо.
        - Увы, - сказало левое лицо.
        - И каков же вывод? - спросило среднее и само ответило: - Придется менять меру пресечения… Какие будут предложения?
        - Пустите его на свободу, - засмеялся Ким. Ему нравилась мизансцена. Ему нравился диалог - легкий, лаконичный, точный, нравились дурацкие персонажи. Он даже к нелепой декорации привык. - Пустите, пустите. Он на свободе одичает и погибнет.
        Но Един в Трех Лицах его не слушал. (Или, вернее, не слушали?..) Лицо советовалось внутри себя.
        - Расстрелять? - спросило правое.
        - Круто, - поморщилось левое. - Все-таки бывший наш.
        - Не был я ваш, извините, - быстро вставил Петр Иванович, напряженно вникающий в ход обсуждения, не без волнения ожидающий решения, но собственного достоинства при этом терять не желающий. - Свой я был, свой.
        - Тем более, - сказало правое лицо.
        - А что? - вопросило среднее лицо. - Рас-стре-лять?.. В этом что-то есть… Круто, конечно, вы правы, но каков выход? Кассировать по состоянию здоровья? Рано, молод. На дипломатическую отбывку срока? Не заслужил. Перемена статьи?..
        - Точно! - утвердило левое лицо. - Перемена. Пожизненное, но - без изменения режима!
        Лица понимающе переглянулись.
        - Хорошо, - легко улыбнулось среднее лицо. И в тех же скупых пропорциях расцвели улыбки на лицах левом и правом. - Утверждаем. Приговор окончательный и никакому вздорному обжалованию не подлежит.
        - Ну, дали! - возликовал Ким, вмазал Петру Ивановичу по широкой спине. - Ну, забой! Ну, улет!.. Ты хоть понял, Иваныч? Они тебе пожизненное впаяли. И - по нулям. Как был простым Командиром, так простым и помрешь. Плакали твои лампасы.
        Петр Иванович на приговор реагировал достойно. Петр Иванович не зарыдал, в ноги членам президиума не кинулся. Петр Иванович достал из кармана клетчатый носовой платок, трубно высморкался, аккуратно сложил его и только после этого процесса очищения заявил - Во-первых, плевал я на лампасы. А во-вторых, еще поглядим, кто в них щеголять станет… Пошли отсюда, Ким, - и потянул Кима за карман джинсов.
        Не тут-то было.
        - Стоять! - громогласно воскликнуло среднее лицо. - Еще не все!
        - Погоди, - сказал Петру Ивановичу Ким. - Слышал: еще не вечер.
        - Напрасно паясничаете, подсудимый. Речь на сей раз пойдет о вас. («Стихи!» - быстро вставил Ким, но лицо не заметило.) Есть предложение изменить меру пресечения. Что там у нас было?.. - И точно так же, как раньше, влетела в ладонь правому лицу Кимова заветная папочка с названием через «ять», улеглась перед средним, зашелестела страничками. - Двадцать лет с поражением? Отменяем!.. Какие будут варианты?
        - Расстрелять! - на сей раз мощно утвердило правое лицо.
        - Расстрелять! - тоже не усомнилось левое.
        - Утверждаю! - утвердило среднее лицо, достало из синего воздуха круглую печать и шлепнуло ею по соответствующей бумажке в папке с делом Кима.
        Шлепок прогремел как выстрел.
        - Обвиняемый, вам приговор понятен? - спросило по протоколу правое лицо.
        - Чего ж не понять? - паясничал Ким. Ах, нравилась ему постановка, ну ничего бы в ней менять не хотел! И не стал, кстати. - Когда стрелять начнете?
        - Немедленно, - среднее лицо взглянуло на наручные часы: - Время-то как бежит!.. К исполнению, и - обедать… Вам, кстати, туда, граждане, - и указал Киму с Петром Ивановичем на выход.
        И тут же, пугая сурового Петра Ивановича, стол, как и прежде, уплыл в темноту, а на смену ему из темноты явился, стройно топая каблуками, взвод… слово бы поточнее выбрать… дружинников, так? В кожаных, подобно Кимовой, куртках, только подлиннее, до колен, крест-накрест обвешанные, подобно нынешним металлистам, лентами тяжелых патронов, в кожаных же фураньках с примятым верхом и медными бляхами на околышах - вышли из синюшных кулис двадцать (Ким точно посчитал) исторических металлистов - с историческими винтовками Мосина наперевес. Десять из них тесно окружили Петра Ивановича и повели его, несопротивляющегося, куда-то назад. Он только и успел что крикнуть:
        - Ким, что будет-то?..
        А Ким ему в ответ - залихватски:
        - Расстреляют и - занавес.
        Но и его самого повели, подталкивая примкнутыми штыками, вперед, в ту самую темноту, откуда только что появились дружинники-металлисты, и он пошел, не сопротивляясь, потому что нутром чувствовал приближение финала, и любопытно ему было: а что же это за финал такой придумают неведомые режиссеры?..
        Хотя, будем честными, точила его смешная мыслишка: а вдруг патроны в винтовках окажутся настоящими?..
        И опять радист пустил в сцену звук: четкий стук колес о стыки, лихой свист ветра в открытом где-то окне. И уж совсем не по-театральному ветер этот ворвался на сцену, метко ударил Кима по лицу, рванул волосы…
        Декорация изображала вагон-ресторан.
        Но, не исключено, это был настоящий вагон-ресторан, поскольку (Ким-фантазер сие признавал) поезд тоже был настоящим, а ресторан Ким углядел из окна вагона, когда только начинал свое путешествие. (Красиво было бы написать: «свою Голгофу», потому что, похоже, минуты Кима сочтены…)
        Пустых столиков Ким не заметил. Везде сидели и пили, сидели и ели, а еще обнимали дорожных подруг, а еще целовались взасос, а еще смолили табак, а еще выясняли отношения: ты меня уважаешь? ятебя уважаю? будем братьями! аесли по роже? да ты у меня!.. да я у тебя!.. тише, мужики, не в пивной… Взвод (точнее, полвзвода…) грохотал по проходу: пятеро впереди, Ким с заложенными за спину руками (он читал, что подконвойные ходят именно так…), пятеро сзади - ать-два, молча, грозно, неминуемо! Но никто кругом ничего и никого не замечал.
        Мимо Кима туго протиснулась потная официантка, прижимающая к грязно-белой груди (имеется в виду фартук) поднос с тарелками, на которых некрасиво корчились плохо прожаренные лангеты. «Ходят тут…» - пробормотала официантка. «Люба, забери борщи!» - кричал из-за стойки мордатый раздатчик, а сама Люба, тоже официанточка, обсчитывала каких-то сомнительных клиентов - в кургузых пиджачках, в тельняшках, выглядывающих из-под грязных рубах, с желтыми фиксами в слюнявых ртах. Клиенты были пьяны в дупелину, хотя на столе громоздилась батарея бутылок с лимонадными этикетками. Видать, лимонад был крепким, выдержанным, забористым…
        «Куда путь держим, парни?» - на ходу, продираясь между официанткой и чьим-то могучим задом, спросил Ким. «В Светлое Будущее, куда ж еще, - ответил один из клиентов, сплюнул в тарелку. - Тут, кореш, все туда лыжи навострили. А тебя никак мочить ведут?» - «Точно!» - хохотнул Ким и оборвал смех, потому что идущий сзади дружинник больно кольнул его штыком в спину: «Не разговаривать!» - «Куртку порвешь, гад», - не оборачиваясь, бросил Ким. «Не разговаривать!»
        А за соседним столиком гуляли мощно намазанные девчонки: помада от Кристиана Диора, тени от Эсте Лаудер, румяна от Сан-Суси, платьица от Теда Лапидюса, прически от «голубого» паренька Володи из модного салончика на Олимпийском проспекте. Девоньки вкусно кушали шашлык, вкусно запивали лимонадом, вкусно перекуривали все это черными сигаретками «Мор», вкусно матерились…
        «Куда тебя?» - нежно спросила Кима крайняя девочка, длинненькая, тоненькая, с глазами-рыбками. «На расстрел», - ответил Ким, стараясь пощекотать девочку за ушком, на котором качались медные целебные кольца-колеса. «Меня тоже водили. Это не больно», - равнодушно ответила девулька, отстраняясь, теряя к Киму всякий интерес. А конвойный опять ткнул штыком: «Не разговаривать!» - «Да не коли же ты, блин!» - заорал Ким, а из-за следующего столика его ликующе окликнули: «Ким, греби к нам, тут есть чем побалдеть…» Ким вгляделся. За столиком и вправду балдели братья-металлисты, то ли настоящие, то ли ошивающиеся около, нормальные ребятки в коже, в бамбошках, в цепях, при серьгах. А орал Киму, кстати, знакомый парнишка, то ли в МГУ лекции по научному атеизму вместе слушали, то ли в НТО ракету на Марс изобретали, то ли в ДК хеви-метал на паях лудили. «Не могу, - ответил Ким. - Занят сейчас». - «Пиф-паф, что ли? - возликовал знакомец. - Помнишь у Спрингстина: а-вау-вву-би-бап-а-ввау-ззу-джапм-па…». - «Как же не помнить, - согласился Ким, - помню отлично. Там еще так было: и-чу-пчу, и-чу-пчу…» И весь стол
немедленно подхватил знакомое из Спрингстина.
        А конвоиры совсем зажали Кима, потому что иначе не пройти было: кто-то пер навстречу, не обращая внимания на ощетинившиеся штыками винтовки Мосина, и официантка Люба, торопящаяся к мордатому раздатчику, не исключено - сожителю и содержанту, толкалась и ругалась: «Совсем стыд потеряли… пришли расстреливать, так расстреливайте скорей, у нас план, у нас смена заканчивается…»
        Но железным дружинникам начхать было на официанткины причитания, они туго знали свое дело, они пришли сюда из тех свистящих годков, когда пуля знала точно, кого она не любит, как пел в наши уже дни склонный к временной ностальгии шансонье, кого она не любит, утверждал он, в земле сырой лежит. И лежать Киму, нет сомнений, в сырой земле, вернее - на сырой земле, куда выбросят его молодой труп из тамбура, а поезд помчится дальше - в Светлое Будущее, но уже без Кима помчится, и никто не вспомнит о нем, не уронит скупой слезы. Киму вдруг стало себя жалко.
        «Может, рвануть отсюда?» - мельком подумал он. Но тут же отогнал трусливую мысль, потому что за следующим столиком сидели его знакомцы - лысый, «Вся власть Советам!» и ветеран Фесталыч, дули лимонад прямо из горла, закусывали шпротами в масле, частиком в томатном соусе и мойвой в собственном соку. Все они сделали вид, что не узнали Кима, лишь ветеран оторвался на миг от лимонада, спросил сурово у конвоиров: «Патроны не отсырели?.. Прицел не сбит?..» - И, отвернувшись, начал рассказывать собутыльникам, как он, молодой еще, палил в гадов-врагов-родного-отечества и патроны у него всегда были сухими…
        А мадам в ресторане Ким не увидел. Не пришла мадам проводить опекаемого в последний путь, замечталась, наверное, закрутилась, государственные дела замучили. Да и зачем ей время терять? Она свое государственное дело сделала: привела любопытного Кима прямо к финальной сцене, к драматургической развязке… А конвой довел его до конца вагона, до стойки, за которой суетился, обвешивал и обмеривал публику мордатый сожитель официантки Любы. «Взвод, стой!» - негромко сказал один из конвойных. И все остановились. И Ким остановился, потому что дальше идти было некуда: впереди - стойка, сзади и с боков - винтовки Мосина.
        «Двое прикрывают фланги, - так же негромко продолжал конвойный, старшой, видать, у них, ладный такой, крепкий, на вид чуть постарше Кима. - Я держу выход, а семеро рассредоточиваются в цепь в середине вагона. Стрелять по команде «Пли!» - И сам подался вбок, к двери, прикрывать вход и выход, а двое с винтовками развернули Кима лицом к жующей, гудящей, волнующейся массе, прислонили спиной к стойке, штыками с двух сторон подперли: чтоб, значит, не утек, стоял смирно, не возникал. А семеро - счастливое число! - пошли назад, раздвигая штыками дорогу в толпе, и вот уже добрались до середины вагона, где дурацкая полуарка делила его на две части, на две официантские сферы влияния, выстроились в цепь, прямо на лавки с ногами влезли, потеснив отдыхающих граждан, этакими карающими ангелами вознеслись над толпой.
        А граждане, к слову, даже не чухнулись, ни черта граждане не заметили, как будто не человека собрались при них расстреливать, а цыпленка-табака. И сквозь гул, гам и гомон легко прошел голос старшого: «Готовсь!..» Семеро в центре вагона вскинули винтовки, уперлись прикладами в кожаные плечи. «Цельсь!..» Прижались бритыми щеками к потемневшим от времени, полированным ложам. На Кима глядели семь стволов, семь черных круглых винтовочных зрачков, глядели не шевелясь - крепкие руки были у семерых.
        И тут только Ким начал беспокоиться. Что-то уже не нравилась ему мизансцена, и реплики старшого восторга, как прежде, не вызывали. Что-то заныло, захолодало у него в животе, будто в предчувствии опасности - не театральной, а вполне настоящей. Что ж, давно пора. Давно пора вспомнить, что жизнь все-таки - не театр, что жить играючи не всегда удается. Вот сейчас пукнут в него из семи стволов и - фигец всем его театральным иллюзиям…
        «Постойте!» - закричал Ким. «Цельсь!» - повторил старшой. «Нет, погодите, не надо!..» - Ким дернулся, но колкие штыки с флангов удержали его на месте, один даже прорвал плотную кожу «металлической» куртки. А ресторация на колесах катилась в Светлое Будущее, публика гуляла по буфету, радовалась жизни, как всегда не замечая, что рядом кого-то приканчивают. «Не-е-е-е-ет!» - заорал Ким, пытаясь прорвать сытую плоть безразличия к своей замечательной особе. «Пли!» - сказал старшой. По-прежнему негромко и веско сказал короткое «Пли!» ладный вершитель ненужных судеб…
        Вот и все. Был Ким, который не верил в то, что жизнь фантасмагоричнее театра, и нет Кима, потому что он в это, дурак, не верил. Без Кима теперь поедет-помчится в Светлое Будущее слишком специальный поезд. Впрочем, Ким и не хотел туда ехать, а хотел сойти на первой же остановке. Вот и повезло ему, вот и сойдет. Даже без остановки. Шутка.
        И вдруг…
        Можно зажечь и погасить свет на сцене и в зале, можно воспользоваться традиционным занавесом - на все воля режиссера. Главное - извечно емкое: «и вдруг…»
        - Это где это ты шляешься? - перекрывая упомянутые гул, гам и гомон, начисто забивая их прямо-таки мордасовско-зыкинским голосовым раздольем, прогремела такая любимая, такая родненькая, такая единственно-вовремя-приходящая Настасья Петровна, врываясь в вагон-ресторан, мощно шустря по проходу и расталкивая клиентов и официанток. Проносясь мимо дружинников, рывком стащила одного, крайнего, с полки, и он грохнулся в проход, не ожидая такой каверзы, грохнулся и громко загремел об пол патронташем, винтовкой, сапогами и молодой крепкой головой.
        Не успел сказать «Пли!» старшой, почудилось это «Пли!» Киму, утробный (то есть возникший в животе) страх сильно поторопил события, подогнал их к логическому финалу, а финал, оказалось, еще не приспел.
        - Настасья Петровна! - закричал Ким, протягивая к ней руки, как детенок к маме.
        - Полвека уж Настасья Петровна, - громогласно ворчала она, добираясь-таки до Кима, заботливо его отряхивая, приглаживая волосы, одергивая куртку. - Где тебя носит, стервец? Я заждалась, Танька извертелась, Верка гитару принесла, а тебя нет как нет. Ведь хороший, говорю, вроде парень, и вот сумку же оставил, не взял, значит, вернется, не сбежит… Где это ты куртку разодрал?
        Ким чуть не плакал. Металлический Ким, весь из себя деловой-расчетливый, весь творческий-непредсказуемый - непредсказуемо разнюнился и совсем не творчески ткнулся носом в жаркое пространство между двойным подбородком Настасьи и ее крахмальным форменным воротничком.
        - Это он куртку порвал, - счастливо наябедничал Ким на конвойного.
        - Он? - удивилась Настасья Петровна. - Ты, что ли, ее покупал? - напустилась она на парня, а тот, оглядываясь на старшого, отступал, прикрываясь от Настасьи винтовкой Мосина. Но что той винтовка! Она перла на дружинника, как танк на пехотинца. - Ты откуда такой взялся? Ты почему по ресторанам шаманаешься? Из охраны? Вот и охраняй что положено, а куда не надо не ходи, не ходи… - И стукала его кулаком по кожаной груди, вроде бы отталкивая от себя, вроде бы отгоняя, а Кима между тем не отпускала: ухватила за руку и тянула за собой. Дотолкала конвойного до старшого и, поскольку оба они загораживали выход из ресторана, отпустила на минутку Кима, схватила дружинников за кожаные шивороты и отбросила назад. Ким только успел посторониться, чтобы ему штыком в глаза не попали. - Совсем обнаглели, сволочи! С винтовками по вагонам ходют. Я ж говорила тебе: не верь людям, подлые они, вот и ты чуть не обманул, хорошо - я на все плюнула, Таньку на хозяйстве бросила и - за тобой. Еле нашла… - Открыла дверь, вытащила Кима в тамбур, закрыла дверь.
        (На этот раз стандартные вагонные манипуляции Кима проделала Настасья Петровна. Ну, ей-то они и вовсе привычны, вся жизнь - от двери до двери…)
        - Я не обманывал, - поднывал сзади донельзя счастливый Ким. - Я хотел вернуться, только в вашем поезде не знаешь, куда войдешь и где выйдешь…
        - Это точно, - подтвердила Настасья, открывая очередную дверь очередного вагона. - Вот мы и дома… - и втолкнула Кима в знакомое купе, где на него с укором взглянула уже причесанная, уже подчепуренная, уже давно готовая к хоровому пению Танька.
        Она сидела на диванчике, гоняла чаек и, похоже, ничуть не беспокоилась о том, что их вагон беспричинно и невозможно перелетел с хвоста, с шестнадцатого номера, к тепловозу. А рядом, прислоненная к стенке, красовалась желтая шестиструнка, украшенная бантом, как кошка.
        Беспричинно - вряд ли. В этом поезде на все есть своя причина, Ким сие давно понял. А что до невозможности, так тоже пора бы привыкнуть к игривым шуткам железнодорожного пространства-времени…
        - Нашла? - об очевидном спросила Настасью сварливая Танька.
        - Еле-еле, - отвечала Настасья, тяжко плюхаясь рядом с чаевничающей девицей. - Представляешь, они там в ресторане какие-то игры затеяли, да еще с ружьями, хулиганье, ряженые какие-то, орут, все перепились, ножами машут, а наш стоит посреди - бле-едный, ну, прямо счас упадет. Вовремя подоспела…
        - Да уж, - только и сказал Ким. И все-таки не стерпел, спросил: - Чего это ваш вагон с места на место скачет? Был шестнадцатым, стал… каким?
        - Как был шестнадцатым, так и остался, - ответила Настасья Петровна, с беспокойством взглянув на Кима: не перепил ли он часом с ряженым хулиганьем.
        А Танька, похоже, играла в обиду, с Кимом принципиально не разговаривала, сосала карамельку.
        - Все. Вопрос снят, - успокоился Ким.
        Он и вправду успокоился. Ну, подумаешь, расстрелять его хотели! Так это когда было! А сейчас он вернулся в родное (в этом поезде - несомненно!) купе, к родным женщинам, чайку ему нальют, бутерброд с колбасой сварганят, спать уложат… Хотя нет, постойте, эта тихая программа рассчитана на продолжение поездки к Светлому Будущему, а продолжение в планы Кима не входит. К черту колбасу! В планы Кима входит са-авсем иное…
        Ким не успел сформулировать для себя, что именно входит в его планы. С грохотом распахнулась дверь, и в вагон ворвались… Кто бы вы думали?.. Конечно!.. Добровольцы-строители во главе с Петром Ивановичем. Человек сто их было… Ну не сто, ну не меньше пятнадцати, это уж точно… С гиканьем и свистом шуранули они по вагону, Петр Иванович впереди несся и боковым зрением заметил длинную фигуру Кима в купе проводников. Но пока сигнал шел от глаза в мозг, а потом от мозга к ногам, Петр Иванович успел проскочить полвагона, там и затормозил (дошел-таки сигнал куда надо) и закричал оттуда:
        - Ким, ты, что ли?..
        - Вряд ли, - не замедлил с ответом Ким. - Меня же кокнули.
        - Не-ет, тебя не кокнули, - ликуя, сообщил Петр Иванович, продираясь назад сквозь толпу своих же (тоже затормозивших) подопечных. - Ты, я вижу, выкрутился, тип такой, ты, я вижу, их всех натянул кое-куда…
        Добрался до купе, бросился к Киму, облапил его неслабыми ручками - будто век не виделись, будто Ким и впрямь с того света в шестнадцатый вагон возвратился.
        А ведь и впрямь с того света…
        - Ты чего орешь? - не стерпела безобразия Настасья Петровна. - И топаете тут, как лоси, грязи нанесли - вона сколько. А ну, кыш!
        - Не возникай, тетя, - сказал Петр Иванович, не выпуская Кима из суровых мужских объятий. - Я друга нашел, а ты меня позоришь по-черному. Нехорошо.
        - А орать хорошо? - успокаиваясь, для порядка добавила Настасья. - Нашел, так и обнимись тихонько, а не топай тут… А эти, с тобой, тоже друга нашли?
        - А то! - загорланили комсомольцы. - Еще как! Сурово! Спрашиваешь, мамаша!..
        Ким терпел объятия, сам себе удивлялся. Он этого Командира всего-ничего знает, даже не знает ни фига, а ведь рад ему. Впрочем, он сейчас, похоже, всему рад. Вон, Танька мрачнее мрачного, а он опять рад. Подмигнул ей из-за широкого плеча Петра Ивановича.
        - Петр Иванович, познакомься с девушкой. Хорошая девушка. Таней зовут. Рекомендую.
        - Кто-то, между прочим, спеть обещал, - индифферентно сказала Танька. - Кому-то, между прочим, дефицитную гитару притаранили…
        - Спою, - согласился Ким, выдираясь из объятий нового друга. - Сейчас выясним кое-что и - спою, - деловой он был, Ким, ужас просто. - Настасья Петровна, остановки никакой не намечается?
        - Не слыхала, - пожала та плечами. - Указаний не поступало. Не должно быть вроде…
        - Вы эту трассу знаете?
        - Пока знакомая дорожка, ездила по ней. А куда свернем - не ведаю.
        - Дальше - меня не интересует, - отмахнулся Ким. - Я про сейчас. Если б мы не экспрессом шли, когда б остановились?
        Все вокруг поутихли, сообразили: человек дело задумал. Какое - потом объяснит. Настасья Петровна на часы посмотрела, потом в окно заглянула. Сказала:
        - Минут через десять, верно. Станция Большие Грязи называется.
        - Емкое название, - улыбнулся Ким. - Подходящее… Вагоны с твоими орлами где? - это он уже Командира спросил.
        - Этот наш, - ответил Командир. - И еще два - сзади…
        Почему бы и нет, подумал Ким, ведь это - мой спектакль, а мне удобно, чтоб они были сзади. Чтоб они были вместе, чтоб Настасья и Танька тоже были в них. Хотя это - бред… это - бред… это - бред… повторял он про себя, словно решаясь на что-то. На преступление? На подвиг? История рассудит.
        И ведь решился. Шагнул в коридор - прямо к фотографии с Красной площадью, мельком глянул на нее - хоть здесь все на месте, ничего с пространством-временем не напутано: вон - Мавзолей, вон - Спасская, вон - часы на ней, полдесятого показывают. Посмотрел на свои электронные - забавное совпадение: на экранчике серели цифры: 21.30…
        К добру, подумал он.
        Повернулся, резко дернул стоп-кран.
        Вскормленный калорийной системой Станиславского, Ким знал точно: если в первом действии на сцене торчит опломбированный стоп-кран, то в последнем пломба должна быть сорвана.
        Вагон рванулся вперед, срываясь с колесных осей, а те не пустили его, жестко погасили инерцию, и сами с омерзительным скрежетом и визгом поволоклись по рельсам, намертво зажатые не то тормозом Матросова, не то тормозом Вестингауза, Ким точно не помнил. Он повалился на Настасью Петровну. Петр Иванович грохнулся в объятия Таньки. А комсомольцы попадали друг на друга прямо в коридоре.
        - Ты что сделал, оглоед? - заорала из-под Кима вконец перепуганная Настасья, перепуганная происшедшим и теми служебными неприятностями, которые оно сулило.
        - Что хотел, то и сделал, - с ходу обрезал ее Ким, вскакивая, хватая за плечо Командира, который, напротив, подниматься не спешил. - За мной!
        - Ты куда? - успел спросить Командир.
        Но Кима уже не было. Он мгновенно оказался в тамбуре, пошуровал в двери треугольным ключом, предусмотрительно прихваченным со стола в купе, отпер ее и спрыгнул на насыпь.
        - Ты куда? - повторил Командир, появившийся на площадке.
        - Никуда. Ко мне давай.
        Состав стоял посреди какого-то поля, похоже - пшеничного. Но не исключено, и ржаного: Ким не слишком разбирался в злаковых культурах, у них в институте хорошо знали только картошку. Шестнадцатый вагон в новой мизансцене оказался на четырнадцатом месте. Сзади него мертво встали еще два вагона с добровольцами. Добровольцы сыпались из всех трех и бежали к Командиру с дикими воплями:
        - Что случилось?.. Почему стоим?.. Авария?..
        - Что случилось? - спросил у Кима Петр Иванович, и в голосе его псевдометаллист Ким уловил некий тяжелый металл: мол, хоть ты и спасся от смерти, хоть тебе сейчас многое простительно, за дурачка меня держать не стоит.
        - Иваныч, милый, - взмолился Ким, - я тебе потом все объясню. Попозже. Времени совершенно нет!.. Придержи своих. Ну, отведи их в сторонку. Ну, митинг какой-нибудь организуй. И женщин на себя возьми, будь другом…
        Он не видел, что принялся делать Петр Иванович: может, действительно митинг организовал или в надвигающейся темноте вывел бойцов… на что?.. предположим, на корчевание сорняков в придорожном культурном поле. Не интересовало это Кима: не мешают, не лезут с вопросами - и ладно.
        Ким присел на корточки между бывшим шестнадцатым вагоном и тем, что по ходу впереди. Прикинул: как их расцепить?.. В каком-то отечественном боевике киносупермен на полном ходу тянул на себя рычаг… Какой рычаг?.. Вот этот рычаг… Ну-ка, на себя его, на себя… Поддается… Еще чуть-чуть… Ага, разошлись литавры… Неужто все?.. Нет, не все. Что это натянулось, что за кишка?.. И не кишка вовсе, а тормозной шланг, понимать надо!.. Ножом его, что ли?.. Не надо ножом, вот как просто он соединен… Повернули… Что шипит?..
        Ким вынырнул из-под вагона. Вовремя! Вдоль насыпи целеустремленно шел мужчина в железнодорожной форме - тот самый, пожалуй, что давеча сидел в Веркином купе и, кстати, послал Кима с Командиром на финальную сцену суда.
        - Кто дернул стоп-кран? - грозно осведомился мужчина, останавливаясь и выглядывая возможных нарушителей.
        Добровольцы молчали, кореша не выдавали, сгрудились у вагона и - молодцы! - плотно затерли в толкучке Настасью Петровну и Таньку. Те, видел Ким, рвались на авансцену, явно хотели пообщаться с мужчиной, который, не исключено, являлся их непосредственным бригадиром, хотели, конечно, выгородить Кима, взять вину на себя.
        Но Киму это не требовалось.
        - Я дернул, - сказал он.
        Не без гордости сказал.
        - Зачем? - бригадир изумился столь скоростной честности.
        - Нечаянно, - соврал Ким, преданно глядя в мрачные глаза бригадира. - Нес чай, вагон качнуло, я схватился, оказалось - стоп-кран. Готов понести любое наказание.
        Бригадир с сомнением оглядел нарушителя. Туго думал: что с него взять, с дурачка?..
        - Придется составлять акт, - безнадежно вздохнув, сказал он.
        Очень ему этого не хотелось. Составлять акт - значит надолго садиться за качающийся стол, значит, трудно писать, то и дело вспоминая обрыдлую грамматику, значит, терять время и, главное, ничего взамен не получить.
        Интересно бы знать, подумал Ким, бригадир этот из своры или настоящий? Судя по его мучительным сомнениям - настоящий. Был бы из своры, не усомнился бы, достал бы наган и пальнул нарушителю прямо в лоб.
        - Я готов заплатить любой штраф, - пришел ему на помощь Ким.
        - Да? - заинтересовался бригадир. Помолчал, прикидывая. Отрезал: - Десять рублей!
        - Согласен. - Ким обернулся к добровольцам, поискал глазами Командира:
        - Ребята, выручайте…
        Добрый десяток рук с зажатыми пятерками, трешками, десятками протянулся к нему. Ким взял чью-то красненькую, отдал бригадиру. Тот аккуратно сложил денежку, спрятал в нагрудный карман.
        - За квитанцией зайдите ко мне в девятый.
        - Всенепременно, - заверил Ким.
        - По вагонам, - приказал бригадир и пошел прочь - к своему девятому, который - кто знает! - был сейчас третьим или седьмым.
        - По вагонам, по вагонам, - заторопил Ким добровольцев, Петра Ивановича подтолкнул, Таньку по попе шлепнул, Настасью Петровну на ступеньку подсадил.
        Тепловоз трижды свистнул, предупреждая.
        - Возьми у меня десятку, отдай, у кого взял, - сказала Танька.
        Она, значит, решила, что пусть лучше он ей будет должен. Вроде как покупала. В другой раз Ким непременно бы похохмил на этот счет, а сейчас только и кивнул рассеянно:
        - Спасибо…
        Он не пошел со всеми в купе, задержался в тамбуре, смотрел в грязно-серое стекло межвагонной двери. Ночь спустилась на мир, как занавес, и неторопливо, будто нехотя, отплывал-отчаливал за этот занавес вагон, ставший теперь последним… Кто в нем? Лиса Алиса, мадам Вонг? Товарищи Большие Начальники? Охранники? Какая, в сущности, разница!.. Железнодорожное полотно впереди изгибалось, и Ким видел весь состав (минус три вагона), который, набирая скорость, парадно сверкая окнами, уверенно катил в ночь. То есть не в ночь, конечно, а в Светлое Будущее… Без Кима катил. И без комсомольцев - добровольцев-строителей-монтажников, которым это Светлое Будущее назначено возводить… Парадокс? Никакого парадокса! Зачем, сами подумайте, Большим Начальникам возводимое Светлое Будущее? Что там мадам говорила: им символ нужен. А оглоеды Петра Ивановича, поднатужившись, вдруг да переведут символ в конкретику? Что тогда делать прикажете, куда стремиться, куда народ стремить?.. Да никуда не стремить, не гонять народ с места на место, не обкладывать флагами, то есть флажками, не травить егерями? Дайте остановиться, мать
вашу… Какая, сказала Настасья, станция ожидается? Большие Грязи, так?..
        Ким спрыгнул на насыпь, спустился по ней, оскользаясь на сыпучем гравии, сел у кромки поля, сломал колосок, понюхал: чем-то он пах, чем-то вкусным, чем-то знакомым, лень вспоминать было. Добровольцы тоже сигали с площадок, медленно стягивались поближе к Киму - непривычно тихие, вроде даже испуганные. Танька тоже протолкалась, встала столбиком, прижимая гитару к животу. Петь она собралась, отдыхать решила, а Ким ей подлянку кинул. Что теперь будет?.. И Настасья Петровна за ней маячила - с тем же риторическим вопросом в круглых глазах. И все странно молчали, будто сил у них не осталось, будто все нужные слова застряли в глотках, будто суперделовой Ким делом своим лихим и оглушил их, оглушил, сбил с ног, с катушек, с толку, с панталыку…
        - Что притихли, артисты? - довольно усмехнулся Ким. - Одни остались? Некому за веревочки дергать? Боязно?.. - Помолчал, добавил непонятно, но гордо: - А финал-то у спектакля вполне счастливый, верно?
        Кому непонятно, а кому и понятно. Большие Грязи, говорите?.. Самое оно для ассенизации. Попрошу занавес, господа…
        Человек со звезды
        День какой-то сумасшедший выпал, заполошный прямо день, врагу злому не пожелаешь, всю дорогу - на ногах, на ногах, на ногах, а каблуки тонкие и восемь длинных сантиметров, ходули, конечно, но ходули обвальные, да плюс к тому почти задаром схалявила их Зойка, деньги по нынешним временам? Ой, нет, не деньги, считайте: пятерка - левак поутру, да еще за пятерку рожу скривит, гад; трояк - то, что зовется «шведский стол», хотя шведского там - только официант Свен, который вообще-то эстонец; сигареты у того же шведа недоделанного - еще десятку отдай, но это только для нее, для Зойки, - десятка, потому что она шведа сто раз от метра у себя в пенальчике прятала, отоспаться давала с большого бодуна, а для остального пипла сигаретки - по два червонца, какие ж бабки надо делать, чтобы пристойное курить!.. А поужинать? Если задерживаешься, если заезд большой - еще три чирика; три, да три, да три - будет дырка, а зарплата администраторская - кот наплакал, а пошлый зверь этот скуп на слезы, вот. Впрочем, Зойка на судьбу не в обиде, она ее себе сама выбирала, лелеяла. Грех плакаться, девушка она холостая,
самостоятельная, буквально - сама стоит на красивых ногах, на обвальных каблуках, ни у кого помощи не просит и не станет. А кто говорит, что администраторы в отелях берут, плюньте тому в рожу: не про Зойку это тем более. Ладно, от конфет там, от цветов, от флакончика парфюма она не откажется, так ведь для себя же, а не на продажу, или передарить кому нужному - полезное дело, приятное настроение…
        Да, ноги.
        Ноги гудели часов с пяти, потому что привалили американы, человек шестьдесят, на выставку то ли компьютеров, то ли станков, а заказ был на сорок, куда, спрашивается, двадцать девать? В холлы на кресла?.. Говоров, умный, так и заявил: пусть ночку на креслах перекантуются, если не предупредили, наши люди ведь кантуются - и ничего, а у них, кстати, за бугром без предварительного заказа в приличный отель тоже гамузом не вселишься. Говорову славно: указание выдал, сел в «Волгу» и свалил на дачу. А старший администратор отдувайся. Жалко себя…
        Жалко американов. Жалко девочек-регистраторш, которым приказано быть вежливыми и держать улыбку на взводе. Жалко борзых мальчиков из МИДа, которые на всех континентах голубой планеты талдычат про перестройку, которой нет альтернативы. И американам талдычат. Перестройка в державе, перестройка в отеле, двенадцатый этаж приговорили к перестройке, поставили на ремонт - подчистить, что загадили. Зойка бездомную американскую двадцатку - взвод? - уболтала, английский у Зойки легкий, активный, хотя и инязовского розлива, до семи и впрямь на креслах их продержала - «Zoya, darling, Zoya, excellent, what about little party tonight?», «Sure, quys, wait а little, you’ll get your lovely rooms and only after…» - а после семи, кроме нее, в отеле начальства нет, вот она своей хилой властью двадцатый-то этажик и распахни, благо ремонтный конь там еще валяться не начинал.
        Но ноги!..
        - Зоенька Александровна, - это Мария Ивановна, старшая в дежурной смене, лапочка сладкая, заботливая, - вы домой пойдете или здесь заночуете?
        «Заночуете» - не шутка, не подхалимская ирония, у Зойки в пенальчике есть диван, на котором можно спать, на котором как раз и кемарил похмельно вышеупомянутый эстонский товарищ швед.
        - Поужинаю и пойду.
        Бог с ними, с деньгами, однова живем! - села в синем зале за служебный стол, взяла себе по-человечески, коньячку тоже, ела-пила, слушала вполуха, как еще не для публики - рано еще для публики! - тихонько стебали что-то свое и для себя ресторанные крутые лабухи, разомлела, разомлела и домой пошла.
        - Спокойной ночи, девочки.
        - Спокойной ночи, Зоя Александровна! - в один голос из-за стекла регистратуры, хор Пятницкого, блин…
        Швейцар, сука старая, кадровый кагэбэшник из бывших, а теперь застрельщик перестройки и гласности, на собраниях рвет на груди ливрею, толкуя о нравственности, а сам без трех стольников домой не идет, увидел начальницу, Матросовым под фотоэлемент влез - двери перед ней раскрыл:
        - Славно вам почивать, Зоя Александровна…
        А шел бы ты… И такси тут как тут.
        Села на заднее сиденье, спросила:
        - Ты что, на прикорме у швейцара?
        Морда наглая, кулак - с голову пионера, ржет:
        - Двое детишек, Зоя Александровна, все, замечу, кушать хотят, оглоеды.
        - Откуда ты меня знаешь? Что-то я тебя не помню…
        - Где вам всех упомнить! А мы вас знать должны…
        Ну, должны - и хрен с вами, знайте. Закрыла глаза, попыталась подремать - дорога до Марьиной Рощи недлинная, но хоть десять минут, хоть пять… А ноги гудят, как провода под током. Все, завязали: на службе - без каблуков, форма одежды летняя, парадная: кроссовки, шорты, майка, в руке серп, в другой - молот…
        - Куда ты меня везешь, ласковый?
        - Домой, куда…
        - А где мой дом?
        - С утра в Марьиной Роще был. Девятый проезд, так?
        - Ну ты жох! А ключа от моей квартиры у тебя нет?
        - Ключа нет… - вроде даже обиделся. И сухо: - А все знать - работа требует.
        Странная работа. Может, он тоже, как и швейцар, из кагэбэ?.. Да хоть из цэрэу, лишь бы довез.
        Довез.
        С моста развернулись через сплошную осевую, въехали в черный Девятый проезд и встали.
        - Дальше, пардон, некуда, Зоя Александровна, у меня не танк.
        Открыла глаза - вот тебе здрасьте: за день все перекопали, ограду поставили, а на нее - красный фонарь. Кстати, почему красный? Какие такие аналогии имеют место?.. Впрочем, вопрос праздный, бессмысленный, скорее домой, скорее - в койку.
        - Может, проводить? - Большого рвения в голосе таксиста не наблюдалось.
        - Обойдусь.
        - Ну, как знаете… - А сдачи с трояка не дал, вонючка.
        На каблуках по таким рытвинам - туфель не жалеть, а Зойка жалела, туфелек у нее - по счету. Сняла, в полиэтиленовый пакет сунула, пошла босиком, пошла своим тридцать пятым номером по сухой земле, по теплой и рассыпчатой марьинорощинской почве, как по летнему полю, как где-нибудь у сестры в деревне Сафарино по Ярославке, а если зажмурить глаза, то и вовсе как в дальнем-предальнем детстве, когда вообще никаких туфель у Зойки не наличествовало. Однако глаза легко было и не зажмуривать: мгла в Девятом проезде, повторим, стояла египетская, а свет из окон дорогу не слишком освещал. Осень. Двадцать один час с копейками, а темно, как в полночь. Зойка миновала первую девятиэтажку, подгребала уже ко второй, к родимой, как из темноты, из-под еле видного тополя услыхала длинный и явно больной стон.
        Ей бы опрометью - мимо, в подъезд под кодом, а она, дура, встала и стоит, как неизвестная ей жена неизвестного ей Лота.
        - Кто здесь?
        Стон повторился, но тише, приглушеннее, словно Существо - кто там? человек? зверь? не видать - понемногу слабело, отходя, быть может, в мир иной. Это что же такое я здесь стою, не шибко грамотно, зато взволнованно подумала Зойка. Она уронила - именно так: пальцы разжала и уронила - на асфальт пакет со сторублевыми баретками и сумку с документами, деньгами, всякими причиндалами для марафета, она уже не думала, не помнила ни о туфлях, ни о малых деньгах в сумке, она, человек действия, для оного освободила руки и шагнула к тополю - из темноты, значит, в темноту.
        Маленькое отступление, чтобы чуть-чуть перевести дух.
        Зойка, Зоя Александровна, была, как вы просекли, женщиной решительной, не страшащейся возможно нежелательных последствий своих неосторожных шагов. Неженских шагов. Что может, к примеру, повлечь за собой история с малозаконным вселением американских соратников по технической революции в приготовленные к плановому ремонту номера? Выговорешник? Лишение квартальной премии? Временное понижение в чине? Да что бы ни повлекло, Зойке на это начхать: дело сделано, доброе дело, люди спят в постелях, а не в креслах, это - главное, остальное - фуфло. Дальше. Что стрясется, если под означенным тополем лежит… ну кто?.. пьянь?.. убивец?.. насильник-извращенец?.. Что-нибудь, конечно, стрясется, факт. А если не пьянь, не убивец, не насильник? Если там человек концы отбрасывает и одна только Зойка, одна в целом мире - ну нет кругом ни души! - может накрутить «ноль три» и вызвать спасение?..
        Людей, способных на поступок, - не на подвиг, нет, на обыкновенный человеческий поступок, не влезающий в рамки всякого рода умных инструкций и правил! - в нашей державе с гулькин нос. С безоблачного детства, с яслей и детсадов всех стригут под одну гребенку, учат не высовываться, не лезть в пекло поперек батьки, а сам батька тоже в пекло не рвется, подавая растущей смене наглядный урок осторожности. Никто не хочет принимать решения сразу. Любимые аргументы: надо подумать, посоветоваться, желательно - с народом. Или так: надо создать комиссию по изучению того-то и сего-то, комиссия изучит и доложит - опять же народу. А если ситуация требует немедленных действий? Если завтра, через час, через секунду будет поздно?..
        Хотя, хотя… Немедленные действия мы тоже проходили, и ни к чему толковому они не приводили. Наоборот. Это объяснимо: нежелание принимать экспресс-решение логично рождает неумение его принимать. Опять-таки никто и не умеет…
        Ладно, туманные аналогии - побоку. Эдак мы, часом, в высокие государственные сферы залетим, а при чем они здесь, в Девятом проезде Марьиной Рощи? Кесарю - кесарево, а Зойке, выходит, - Зойкино…
        Под тополем прямо на мать сыре земле полулежал, подперев спиной дерево, какой-то мужичок. Старый или молодой - Зойка не рассмотрела, да не очень-то и рассматривала. Села на корточки, спросила деловито:
        - Что стряслось? Пережрал, болезный?
        Болезный взглянул на Зойку долгим, как писали в старых романах, взглядом. Странная штука: темнота темнотой, а Зойка резко увидела глаза, будто подсветили их изнутри невесть как, или - что реальнее! - отразилось в них чье-то кухонное окно на первом этаже Зойкиной «башни». И явилось оттуда - из глаз, конечно, а не из окна - эдакое настороженное ожидание. Кого? Чего?..
        - Что молчишь? - Зойка не оставила привычно-фамильярный тон, коим вела беседы с многочисленными алкашами из отельной обслуги, хотя и понимала, что болезному худо: то ли сердце прижало, то ли почки, то ли печень, то ли селезенку скрутил летучий приступ, бывает. Но тон сей для Зойки был некой защитной реакцией от разных «вдруг»: мужик все-таки, существо непредсказуемое. Может, придуривается?.. Пусть решит, что перед ним рядовая хабалка из овощного, которая - в факте посягательств на честь запросто врежет по вышеуказанным внутренним органам. - «Скорую» тебе позвать, а, милый?..
        Мужик разлепил губы и вроде что-то вякнул.
        - Чего-чего? - Ничего, пардон, за дурную рифму, не поняла Зойка и бесстрашно наклонилась над мужиком. - Повтори…
        Скорее догадалась, чем услышала:
        - Идите… Я полежу…
        - Во блин! - изумилась хабалка из овощного. - Полежит он… А помрешь?.. Я, выходит, виноватая буду.
        - Я полежу… - через силу повторил мужик и - вот странность-то! - чуть растянул губы вроде в улыбке.
        Вроде, значит, улыбнулся он, и Зойка увидела: мужик нестарый, лет, может, сорока, рано такому под тополями концы отбрасывать. Улыбка и решила дело: насильник и убивец, по мнению Зойки, улыбаться жертве не станет.
        Сидеть на корточках было неудобно, да и напомним: ноги у Зойки гудели по-прежнему. Она подтянула юбку и бухнулась на колени.
        - Видишь, я перед тобой на коленях стою. А ты лежишь. Погано… Почему «Скорой» не хочешь? Боишься - упекут? Ну, давай я твоим домашним звякну. Давай телефон. - Все еще хабалка, все еще Художественный театр.
        - Нет, - выдохнул мужик.
        - Телефона?
        - Дома…
        - Бомж, что ли? - удивилась Зойка.
        Нет, на бомжа мужик не гляделся. Ну ковбоечка, ну джинсы, ну сандалии - все хоть и отечественной постройки, однако аккуратное. Провела ладонью по щеке: явно брился с утра, явно. Где, как не дома?
        - Приезжий? - новый вопрос задала, потому что на бомжа мужик не среагировал.
        - Вроде…
        Вот ведь идиотская ситуевина! Поздний вечер, глухая улица, мужик помирает, а Зойка стоит перед ним на красивых - подчеркнем лишний раз - коленях и пытает биографию по пунктам стандартной отельной анкеты. Бред!
        - Ладно, - вновь мгновенно решила она, - я в этом доме живу. Встать сможешь?
        - Я полежу, - занудно повторил мужик.
        Зойка уже и злиться начала:
        - Заладил: полежу, полежу… Подымайся!
        Ухватила его за подмышки (или под мышки? или вообще под мышки? Один разве что Даль знает…), потащила. Мужик не противился, но особо и не помогал. Тяжел был, как боров. Тащить его было скучно, поэтому не станем описывать процесс, а сразу перейдем к результату оного. Впихнула мужика в квартиру, подтолкнула к дивану, он плюхнулся на него (мужик - на диван) и отключился. Зойка уж на что вымоталась, а испугалась: ой, не помер ли, ой, не зря ли тащила? Нет, не помер, не зря: дышал, сопел, хрипел - и то хорошо. Сняла с него сандалии, чтобы обивку диванную ценную не загваздал, прикрыла пледом - пусть спит. Если спит…
        И только тогда села в кресло напротив, вытянула - наконец-то по-прежнему красивые ноги, закрыла глаза (или куртуазнее к ситуации: смежила вежды?..) и немедля ужаснулась содеянному: на кой черт она его к себе притаранила? Мало ей своих забот, мало? Сама сегодня еле-еле дышит, бюллетень на раз дадут, а тут еще и полутруп на больную голову. Не-ет, «Скорую», и притом - немедленно!
        - Не надо «скорую», - внятно, хотя и не открывая глаз, произнес мужик.
        Кто возразит против реальности телепатии, поднимите руки. Кто хоть раз в жизни не испытал ее странное воздействие на издерганный неверием организм сапиенса советикуса? Нет таких, не ищите. А те, кто с пеной у рта отрицает непреложные факты - они-де антинаучны и антинародны! - обыкновенные ретрограды, рутинеры и мракобесы. Природа антинаучной быть не может - вот вам афоризм к случаю…
        Непреложный факт бревном лежал на югославском диване и на первый взгляд никак не реагировал на окружающую действительность. Просил-просил, чтоб ему полежать дали, и выпросил - дали. Но Зойка, женщина начитанная, охотно верящая в телепатию, телекинез, не говоря уж об экстрасенсах, живо встрепенулась и, не обращая внимания на трупное состояние гостя, потребовала ответа.
        - Але, - оригинально начала она, - вы не спите?
        Подметим: на «вы» перешла, зауважала…
        Но мужик на пустой вопрос не откликнулся.
        - Откуда вы узнали, что я про «Скорую» подумала? - Плевать было Зойке на явное нежелание гостя вести салонную беседу, жажда знаний оказалась сильнее Зойкиного милосердия. - Ну вы же не спите, я ж вижу же! Откуда вы узнали, откуда? Может, я вслух сказала?
        Кто бы устоял перед таким напором? Праздно спрашивать. Мужик тяжко вздохнул и, по-прежнему не открывая глаз, кратко ответил:
        - Нет.
        - Что - нет? - завела было, но тут же сообразила, что мужик ответил лишь на последний вопрос - про «сказала вслух». Такая тонкая избирательность Зойку не устроила, и она бульдозером поперла далее: - Вы телепат?
        Мужику пришлось сознаться.
        - Да, - произнес он.
        Сознаться-то он сознался, а ни позы не сменил, ни глаз не открыл, всем видом являя, сколь претит ему допрос, навязанный хозяйкой дома и положения. Да и коли хозяйка, так что, можно издеваться над немощным странником?..
        Но Зойке его переживания - по фигу. Зойке, как в известных стихах, во всем хотелось дойти до самой сути. И потом: он же полежать просился, так никто его с дивана и не гонит, а о нежелании разговаривать он заранее не заявлял.
        - А вот что я сейчас подумала? - Допрос плавно перетекал в стадию легкого эксперимента.
        Мужик открыл один глаз - ближний к Зойке, колко глянул на нее и опять же лапидарно ответил:
        - Свен.
        Вот тут Зойка испытала нечто вроде легкого шока, нечто вроде мистического ужаса испытала любознательная Зойка, поскольку ответ попал в точку, эксперимент можно было закруглять. А подумала-то Зойка буквально вот что: интересно, как его зовут? И узнала - как. Но знание требовало уточнений, и Зойка не смогла молчать:
        - Вы швед?
        - Нет, - в рифму сказал Свен.
        Раз он так назвался, будем так его и называть.
        - А кто тогда?
        - Все равно не поверите, - ответил Свен и невежливо отвернулся к стене.
        Может, невежливо, а может, и обиженно. Зойке стало стыдно: привела в дом больного, говоря красиво, полила цветы своей благотворительности, а дальше, получается, пусть они сами растут? Получается, так. А так получаться не должно. По неписаным законам гостеприимства. И хотя ей жутко хотелось выпытать, во что это она не поверит, смирила научный пыл, сказала коротко:
        - Я чай поставлю. Чай вам можно?
        - Можно, - не поворачиваясь, подтвердил Свен.
        Зойка отправилась на кухню, размышляя по пути, почему ей в последнее время везет на Свенов. Другие за всю жизнь ни одного Свена не встретят, а она вон сразу двоих, если считать алкаша официанта. Тот, как мы помним, тоже шведом не был…
        Не пожадничала, разорилась, заварила «Липтон» из дареной английской жестянки. Подумала: жрать он, наверно, хочет. Слепила пару бутербродов с дефицитной салями, помыла единственный помидор - больше ничего в холодильнике не отыскалось. Да и откуда бы? Жизнь Зойки, повторим, текла в унылых берегах общепита, где особых деликатесов не водится. Водрузила приготовленное на поднос и понесла в комнату.
        Мужик Свен как лежал, так и лежал. То ли спал, то ли телепатировал полегоньку. Зойка встала у дивана этакой шоколадницей с картины Лиотара и послала Свену мощную телепатему: мол, просыпайся, просыпайтесь, мол, я расстаралась, мол, поесть тебе, вам принесла. Свен на посыл не отреагировал. Тогда Зойка поставила поднос на журнальный столик и внаглую потрясла Свена за плечо. Он, похоже, и впрямь спал, поскольку от тряски дернулся, резко сел и глупо спросил:
        - Что?
        На сей раз открыты были оба глаза, и смотрели они на Зойку довольно-таки испуганно. Зойка машинально - женщина! - отметила, что глаза у него по-шведски голубые. Может, врет, что не швед?..
        - Просыпайтесь, - повторила она вслух свою телепатему. - Я принесла чай и бутерброды.
        - Спасибо. - Свен опустил ноги на пол, уселся ровненько, руки на колени положил - ну прямо пионер-всем-детям-пример. - Я есть не буду.
        - Как так?
        - Мне не надо.
        - Это еще почему? - возмутилась Зойка. Возмутилась она тем, что труд ее бескорыстный пропадал даром. А вслух возмущение объяснила иначе: - Вы потеряли много сил, вам надо чуть-чуть подкрепиться. Надо.
        - Не надо. Мне нельзя. Только вода. Чай. - Все ровненько, без эмоций. Больной?..
        - Диета?
        - Что есть диета?
        Точно, больной.
        - Это когда нельзя есть то, что есть нельзя. Но очень хочется.
        - Мне не хочется. - Похоже, он получше себя чувствовал. Говорил вот отлично. - Не уговаривайте. Я все равно буду отказывать.
        И говорил-то безо всякого акцента, а предложения строил не очень по-русски. Может, тоже эстонец, мельком подумала Зойка, как тот Свен? Или литовец?.. И устыдилась: какая разница? Да хоть папуас. Другое дело, что какой-то он… какой?.. непонятный, вот какой, больной - не больной, псих - не псих, ест - не ест, жидкость ему подавай, что-то не то. А вдруг он шпион? Или круче: инопланетянин?..
        Что на уме - то на языке:
        - Свен, а вы не шпион? Или вы с летающей тарелки, инопланетянин, extra-terrestrial?
        Ну конечно же, она не всерьез, конечно же, она схохмила, little конечно же joke, sir, не более того - надо ж как-то расшевелить истукана, сидит сиднем, глазами ее сверлит-колет-буравит, страшно аж жуть. Пусть улыбнется, ведь умеет же он улыбаться. Наверно… А Свен не улыбнулся. Скорей испугался. Зойка уловила его испуг то ли пресловутым шестым, то ли сто шестым чувством и тоже испугалась, чего - сама не ведая.
        - Я ж пошутила, - на всякий случай объяснила она, отмазалась, есть такой милый термин.
        Но Свен на отмазку не клюнул, а вовсе даже ответил:
        - Вы угадали.
        - Что угадала? - Испуг легко пролетел, а его незаконное место тотчас заняла стерва злость: на Свена, идиотствующего почем зря, на себя - дуру бабу, приволокшую этого клоуна-соблазнителя в квартиру, на работу свою бешеную, заставляющую порядочную женщину черт-те когда поздно возвращаться домой. - Что, блин, угадала? Что шпион? Так это ж голому ежу ясно! - Опять Художественный театр попер, помноженный на упомянутую злость. - И не отпирайся! Я сейчас на Лубянку позвоню, за тобой приедут, колись с ходу. Запишут как явку с повинной, на суде учтут… - несла что ни попадя, сама себя накачивала по системе К. С. Станиславского, потому что решила: Свена этого мороженого надо гнать в три шеи, нет - в четыре, в десять шей, пока он не полез к ней с глупостями приставать или не слямзил из дому чего-нибудь высокоценного. Но выгнать так просто - этого Зойка не умела, поэтому и заводилась, как каратист перед схваткой - ууоохха! Или что-то вроде.
        Свен, несколько ошарашенный неожиданной атакой, на секунду выполз из своего коллапса и мирно, вполне по-русски спросил:
        - Вы чего?
        - А ничего, блин! - разорялась Зойка, не покидая, однако, глубокого кресла, диванного родственника, куда забралась с ногами и откуда, в случае сексуальных посягательств, ногами же могла отбиться. - Я-то ничего, блин, а вот ты чего? Вот чего, швед, полежал, посидел, пора и честь знать. Вали отсюда по холодку. Мне завтра на службу к девяти…
        - Конечно-конечно, я уйду, спасибо, - быстро и безропотно сказал Свен, нашарил у дивана свои сандалики, встал. - Извините. Я понимаю. Я пошел. Да?
        - Всего вам доброго, - благовоспитанно попрощалась Зойка. - Не стоит благодарности…
        Злость канула так же скоро, как и набежала. Свена стало жаль, но менять решения на скаку - это, считала Зойка, ниже ее высокого женского достоинства. Да и к чему менять? Пусть себе идет. Завтра и вправду рано вставать…
        Свен пошел к выходу, шлепая и шмыгая незастегнутыми сандалиями, уже у двери обернулся, заявил:
        - Вы хороший человек, Зоя. Добрый. Зря вы себя другой придумываете, это больно. А я не шпион, я не знаю такого слова. Я еще не все ваши слова знаю, но буду очень скоро знать все. Вы правы, я - инопланетянин. И прибыл к вам меньше часа назад по вашему времени.
        - Ага, - подтвердила Зойка, не покидая кресла по-прежнему: мало ли что… - Тарелка присела на Шереметьевской возле церкви Нечаянной Радости. И вся Нечаянная Радость - мне одной. Спасибочки…
        - Тарелка?.. Это как?.. Да, я помню… Unknown flying object. Так, кажется, в научной литературе?.. - Выходит, он не только русский «будет скоро знать», выходит, он и английский по научной литературе помаленьку прикидывает. - Нет, я прибыл иначе.
        - Нуль-транспортировка? Телепортация? - Зойка была фантастически подкована. В том смысле, что знала фантастику.
        - Как вы сказали?.. Нуль-транспортировка? Хороший термин. Да, похоже.
        И с этими прощальными словами он дверь открыл и вышел в никуда. Стихи.
        Самое время перевести дух и вспомнить хороший американский фильм про человека со звезды, про обаятельного стармена, внезапно материализовавшегося в доме молодой вдовы, материализовавшегося в родимом облике ее покойного супруга и, как водится, преследуемого гадами учеными, возжелавшими на нем, на воскресшем, значит, муже-пришельце, ставить свои преступные опыты, резать там, кислотами травить, под микроскоп совать, ничуть не думая о межзвездном гуманизме. Зойка сей фильм глядела, в свое время отнеслась к нему с теплом и сейчас, естественно, вспомнила обаятельного актера, чем-то, кстати, похожего на шведа, хотя и с типично английской фамилией.
        Ситуация из фильма повторилась если не в деталях, то в сути. Правда, предстал он перед Зойкой в чужом обличье, а не под маской бывшего благоверного, слинявшего от нее три года назад с посторонней юницей. Но в отличие от киновдовы Зойка не прониклась бедой инопланетянина, не рванулась сломя голову помогать ему, а просто-напросто выставила за дверь: мол, разбирайся сам со своими проблемами, мол, рули в Академию наук, мол, советские ученые - самые гуманные в мире, они резать не станут, и микроскопов у них не хватает, так что помогут бескорыстно. Логично поступила Зойка. По-советски. Так будет с каждым, кто покусится. Ни пяди родной земли не отдадим инопланетным агрессорам. Так поступают пионеры… Да и в самом деле какой, к чертям собачьим, пришелец? Это в конце двадцатого века, на исходе лета, посреди Марьиной Рощи?.. Нечаянная радость… А в «Вечерней любимой газете Москве», между прочим, регулярно печатаются сводки уголовных происшествий, где легко проследить рост изнасилований и квартирных краж, совершенных как раз такими пришельцами.
        А что до кино - так это ж в кино!
        Зойка вылезла из спасительного кресла, пошла в прихожую, накинула на дверь очень стальную цепочку. Есть ей, как и Свену, не хотелось, но чай выпить стоило. Чай снимает последствия стрессов, а Зойка только что испытала сильный стресс, который сама на собственный зад словила. Пила буржуйский «Липтон» и анализировала ситуацию. Любила она поанализировать ситуацию, пия чай - особенно тогда, когда от анализа ни хрена не зависело. После драки - кулаками, вот. Во-первых, никакой он, конечно, не пришелец, хотя и ничего себе. И физиономия тоже интеллигентная. Правда, одет… А что одет? Может, на ихней планете ничего импортного приличного не достать, одно отечественное крепкое… Говорит странновато, факт, но - не жлоб.
        Да, еще: телепат. У кого из Зойкиных знакомых есть знакомый телепат? Ни у кого. Это все - плюсы. Их мало, но они приятны. Теперь - минусы.
        Весь его треп - дешевый провинциальный кадреж, рассчитанный на сопливых от восторга пэтэушниц. Поскольку Зойку за ее тридцатилетнюю жизнь клеили десятки, если не сотни, раз, то она назубок выучила многозвонкий, но все ж ограниченный набор приемов, приемчиков, приколов, отмычек и ключей для добровольно-насильственного вскрытия женских сердец. Почему-то мужики-кретины считают, что любую бабу надо брать как-нибудь похитрее, пооригинальнее, поскольку она-де, как сайра (рыба такая есть, кто забыл), на свет ловится, на загадочное. Да любой нормальной бабе все эти загадки - до фени, если уж на что она и клюнет, так на естественность, на простоту. Именно естественности бабам в жизни не хватает, все кругом выпендриваются, выдрючиваются, чтоб не сказать круче, строят из себя принцев, пришельцев, суперменов - тоска! Господи, да подойди он к ней по-человечески, представься, скажи, что она ему нравится, что он хотел бы пригласить ее… куда?.. вБольшой театр, в Третьяковскую галерею, в музей-усадьбу «Останкино», например!.. И что она? Увы, увы, послала бы его на три русские буквы. А почему? А потому что в мире
всеобщего выпендрежа любая естественность тоже покажется выпендрежем. Только изощренным. Особо опасным…
        Парадокс? Никакой не парадокс. Дефицит простоты в человеческих отношениях рождает неверие в нее, незнание ее, даже боязнь. Это - как черная икра: сто лет ее не пробовал, а угостили на халяву - невкусной покажется. Потому что отвык. А привык к накрахмаленной колбасе, которая скверно прикидывается мясной. И знаешь, что мяса в ней - три процента, а хаваешь. А если ее еще и упакуют как-нибудь позаковыристей, обзовут «старорусской» там или «пикантной» - вовсе кайф… Но если Свен - та самая колбаса «пикантная», чего ж она его прогнала? Об икре размечталась?..
        Гастрономические ассоциации вызвали легкое чувство голода, не утоленное, оказывается, ресторанным калорийным ужином, и Зойка машинально и задумчиво съела бутерброды, приготовленные ею для Свена. Но сытый человек - добрый человек, это еще второй раз здесь поминаемый В. И. Даль сообщил в своем фолианте пословиц и поговорок, и сытая Зойка внезапно ощутила колкую жалость к выгнанному шведу - эстонцу - шпиону - инопланетянину. Ну захотел человек покадриться, ну не придумал ничего умней, чем прикинуться старменом, ну жить ему в Москве негде. В конце концов можно было позвонить заботливой Марии Ивановне и запихнуть Свена на тот же двенадцатый. Хоть на ночь…
        Зойка встала, отнесла поднос на кухню, вымыла чашки, поставила их в шкафчик - все механически, не думая о делаемом. Если сравнить ее со спортсменом, который собрался прыгать в высоту, то все это мытье посуды разбег. А потом будет прыжок. Зойка закрыла дверцу настенного шкафчика, повесила на крюк полотенце и решительно пошла грудью на планку. То есть к двери.
        Свен, как Зойка втайне и ожидала, сироткой сидел под тополем и, похоже, караулил свою тарелочку. Или канал для нуль-транспортировки. Зойкиному приходу внешне не удивился и не выказал ликования: и ранее, помним, сдержан был…
        - Ну и что будем делать? - туманно спросила Зойка, надеясь, что на сей раз не ей, вконец эмансипированной, придется брать на себя инициативу, а сам Свен предложит какой-нибудь приемлемый вариант дальнейшего общения. Например, попросит прощения за дурацкий розыгрыш, со слезой признается, что не пришелец, а командированный, и не с Тау Кита, а из Краснококшайска…
        - Не беспокойтесь, - кротко сказал кроткий пришелец Свен.
        - Ладно, - стремительно решила Зойка, опять стремительно сама все решила, - пошли обратно. Постелю вам на кухне, а завтра разберемся. Пристроим куда-нибудь…
        Если честно, все это она заранее заначила, еще когда грудью на планку шла, а сейчас выпалила, но зачем ломать имидж стремительно решающей женщины?..
        - Меня не надо куда-нибудь, - быстро возразил Свен.
        Заметим, что идея возвращения протеста у него не вызвала. И то понятно: он уже полежал на диване, понял, что под тополем - хуже…
        - Где ж вы жить собираетесь? - поинтересовалась Зойка.
        - Нигде. Я здесь на сутки. И назад.
        - Куда?
        - Домой.
        - А дом далеко?
        Свен на миг задумался:
        - Приблизительно триста семнадцать парсеков в ваших единицах измерения.
        Он, умник, никак не мог дотумкать, что пора завязывать с детскими играми, хорошего понемножку, самый терпеливый партнер на стенку полезет от такого перебора. Зойка чувствовала себя в преддверии (или все-таки в подножии?..) стены, но помнила, помнила, помнила о своей милосердной миссии, взяла себя в руки - кто-то из двоих должен быть мудрее, этот кто-то не мог не быть женщиной! - и сказала:
        - Хорошо. Завтра, завтра - не сегодня! Пошли… - И порулила впереди, злорадно не сомневаясь, что умирающий Свен сам преотлично доберется до квартиры.
        А время между тем за полночь забежало.
        Зойка молча - это уже была ее игра! - постелила Свену в кухне на узком топчанчике, налила в поллитровую чашку остывший чай, поставила на стол. Возникла в комнате:
        - Я вам все приготовила.
        Свен послушно и тоже молча - никак понял, что все слова сейчас будут лишними, - последовал за Зойкой в кухню, а та его особо провожать не стала, бросила вслед:
        - Завтра в семь я вас, простите, разбужу.
        И ушла. И закрыла дверь к себе в комнату, и подперла ее тяжелым креслом - на всякий пожарный! - и влезла в холодную постель. И вырубилась из действительности, нуль-транспортировалась куда-то, где не было ни американских делегаций, ни плановых ремонтов, ни инопланетян под тополями, ничего не было гнусного, отравляющего нам бессонные будни.
        А проснулась от звона будильника: оказывается, не забыла вечером завести его. Что значит условный рефлекс, спасибо Павлову и его псам!
        Накинула халат, тяжко откатила кресло от двери, мимолетно усмехнувшись: ишь ты, как поставила, так и простояло, никто на ее честь не позарился - пожалела о том? ачто, может, и пожалела - и в кухню. Картинка была точно такой, что и накануне вечером: Свен сидел за столом и дул чай, как не ложился.
        - Доброе утро, - приветливо сказал он.
        - Доброе, - не столь приветливо констатировала Зойка. Глянула на топчан: подушка взбита пышечкой, плед расправлен, ее рука, ее, любимая… - Вы что, не спали?
        - Я мало сплю. В отличие от вас. Я плохо себя чувствовал. Вчера. Так всегда после перехода. Надо было лечь, сконцентрировать энергию. Это недолго. И еще посчитать.
        - Много насчитали? - Зойка варила кофе, пена старалась вылезти из джезвы, Зойка следила за ней, ловила момент, чтобы снять с конфорки, поэтому поначалу не вникла в ответ Свена.
        - Меньше, чем я надеялся, - вот что он ответил. - Сейчас - семь шестнадцать. По вашему счету. У меня осталось тринадцать часов сорок четыре минуты. Плюс - минус минута допуска.
        - Бывает, - равнодушно подтвердила Зойка. Ставила джезву на стол, ставила тарелки, ставила чашки, а еще хлеб достала, масло в масленке, салями распрекрасную - чем богаты… И вдруг ее как стукнуло: - До чего осталось?
        - До перехода. До этой… как вы назвали?.. Нуль-транспортировки.
        - О Господи! - только, значит, и сказала Зойка.
        Да уж, так уж, хватит уж. Позавтракают - и в стороны, чао, пришелец, мы от вас сильно утомились. Вечерний альтруизм по утрам превращается в свою противоположность.
        Давайте вернемся к триллеру «Человек со звезды». Пардон, конечно, за многословие, но пока эта повесть добредет до читателя, он, читатель, сей триллер забудет вовсе, поэтому автор нудно напоминает подробности сюжета. Там героиня с ходу поверила в то, что неожиданный ее гость инопланетянин. Это объяснимо. Во-первых, накануне его появления в доме героини по небу долго летала какая-то светящаяся хреновина, которая потом, если теперь уже автору память не изменяет, громко взорвалась. Во-вторых, превращение невесть чего или кого в копию покойного мужа героини происходило буквально на ее глазах: за считаные секунды существо прошло цепочку метаморфоз от слизистого младенца до взрослой голой особи. В-третьих, полиция почти сразу начала охоту за кем-то, кто причастен к полету и взрыву означенной хреновины. Все перечисленное в сумме должно было привести либо к сумасшествию героини, либо к вере в чудо. Героиня оказалась дамой с крепкой психикой, с ума не слезла, зато чудо приняла легко и с приязнью. И дальше, как писал некий классик, «все заверте…».
        Теперь о Зойке.
        Наши самые прогрессивные в мире ученые давно уверили советский народ, что наука о неопознанных летающих объектах - по-ихнему, по-буржуазному: уфология - и не наука вовсе, а нечто вредное, что отвлекает трудящихся Запада от каждодневной классовой борьбы. Впору применить к ней известный по другим наукам термин - продажная девка империализма. А посему советский народ твердо знает, что летающие тарелки - бред, милые игры рефракции, обыкновенный обман зрения. И художественные фильмы о них - даже с маркой «фантастика» - наши киношники не снимают: нет в СССР пришельцев, нет и не было в отличие от шпионов, всегда толпами наводнявших наши города и веси.
        Далее. Помня о засилии шпионов, огромное большинство простых граждан никогда их живьем не видело, а посему, точно зная об их наличии, малость абстрактно себе их представляло. Все больше по карикатурам в «Крокодиле» или по фильмам - здесь наши киношники на высоте! - о работе доблестных контрразведчиков.
        Но вот сумасшедших-то у нас в державе - пруд пруди. Всяк, кто хоть чем-то отличается от среднестатистического уровня, - псих. Ату его! Вот почему Зойка ни на миг не поверила, что Свен - пришелец, не взбрело ей в голову, что он - шпион, а вот то, что она из жалости клюнула на явного психа, - это у нее сомнений не вызвало. Причем советский человек, как правило, психов не боится, привык он к ним, притерся и, когда встречает, старается немедленно от них отделаться. Возвращаясь к определению среднестатистического уровня нормальности, автор смеет утверждать, что каждый наш человек неоднократно бывал в шкуре сумасшедшего то в ЖЭКе, то в магазине, то в исполкоме, то в милиции и тэ дэ и тэ пэ.
        Вот почему Зойка Свена не боялась, он лишь - как всяк сумасшедший - надоел ей до зла горя, и она - как и всяк нормальный - спешила от него избавиться.
        - Тринадцать часов, говорите? - ласково размышляла она, моя посуду. Немного, немного… Но с другой стороны - тоже срок… А у вас в Москве дела?
        - Дела, - радостно отвечал сумасшедший, уловивший, что его судьбой заинтересовались, что ее вот-вот устроят.
        - В министерстве, в главке? Фонды, дефицит?..
        - Не понимаю. - В голосе Свена звенела явная боль: ну не ведал он таких богатых слов, не слыхивал в своем Краснококшайске. - Мне нужно большое скопление разных людей.
        - И только-то? - Зойка повесила чашки на крючки и обернулась. - Идите в любой универмаг. В ГУМ, в ЦУМ, в «Детский мир». Скопление - больше нигде в мире.
        - Это магазины? - сообразил догадливый псих.
        - Точно. Я вас довезу, хотите? - Что не сделаешь ради любимой цели обрести покой.
        - Не надо. Магазины не подходят. Ограниченность целей, жесткая общность интересов, тревога, агрессивность, эмоциональный шумовой фон. Не получится… Нужно много людей, разных, и чтоб у каждого - свой вектор цели, дискретность шагов, вариативность методов.
        Понесло, подумала Зойка. Если сейчас он - уже псих, то раньше был еще каким-нибудь физиком-химиком-кибернетиком. На том крыша и поехала.
        - Придумаем, - ласково сказала она. - Попейте пока «Липтону», а я оденусь. И придумаем вместе… - Пошла в ванную комнату, вдруг оглянулась, засмеялась: - А вообще-то вам мой отель во как подойдет! Все есть: и векторы, и дискретность, и вариативность. А уж людей-то!..
        Ну кто ее за язык тянул? Кто вообще тянет нас за язык, когда общеизвестно: молчание - золото? Не потому ли и рупь у нас золотым запасом не обеспечен, что разменяли мы наше молчание на медные пятачки?
        Опять, опять нас понесло невесть в какие высоты…
        А Зойка и не поняла, что сказала, заперлась в ванной, плескалась, потом физиономию раскрашивала, пела что-то из репертуара крутых ресторанных мальчиков, а когда явилась на свет божий, то Свен уже стоял у дверей, весь из себя такой аккуратный, такой подтянутый, такой причесанный и - вот странность-то! - побритый. И сандалии застегнуты.
        - Я готов.
        Ну прямо юный пионер, значит, первый!
        - Куда?
        - В отель.
        - Как в отель? Зачем?
        - Вы же сказали. Я проанализировал. Мне подходит.
        Кто меня за язык тянул, запоздало подумала Зойка, с волчьей тоской подумала: как теперь от него избавиться?.. Убить? Трахнуть по голове чайником и - с концами? Кто его хватится, раз он с другой планеты?
        - Вам подходит, мне - нет. Вы что, думаете - я туда развлекаться иду? Я туда работать иду. И остальные там - работают, а не ля-ля разводят.
        - Постояльцы тоже? - скромно спросил Свен.
        Интересное кино: слово «фонды» ему, видите ли, неведомо, а позабытое «постояльцы» - нате вам…
        - Все, - подбила бабки Зойка, - дружба врозь. Переночевали, чайку похлебали - всего вам доброго. Пора и честь знать. Тринадцать часов - срок и верно небольшой, сами разберетесь, - открыла дверь, ручкой пополоскала. - Прошу вас, сэр.
        Сэр, конечно, вышел, но на площадке застрял, ждал, пока Зойка с замком возилась, топтался в своих сандаликах, кудахтал жалобно:
        - Как же так… я один не смогу… нет, я понимаю, я надоел… но срок, правда, мал… я должен успеть… это важно для Вселенной… и для Земли…
        Пой, ласточка, злорадно думала Зойка, сбегая по лестнице, выскакивая на вольный простор Девятого проезда, «здрасьте, здрасьте!» - теткам на лавочке, летящей походкой по асфальту - к Шереметьевской, к гнездовью таксомоторов, к свободе, к свету. И что с того, что Свен не отставал, что вякал про Вселенную, про сжатые сроки? У всех сжатые. У нее, что ли, растянутые? Сейчас директор про двенадцатый этаж узнает и в сжатые сроки вмажет ей по служебной минус полпремии за квартал.
        И тут Свен произнес довольно странную фразу, которую Зойка и не старалась, а услыхала:
        - А хотите, ваш директор сегодня не придет? Заболеет.
        Зойка даже остановилась на миг, хотя у продуктового маячил зеленый огонек, который в любую секунду мог погаснуть.
        - Что значит - заболеет?
        - Тиф. Или чума.
        - Нет, это слишком, - глупо, потому что всерьез отреагировала она на явно провокационную реплику.
        - Согласен. Слишком. Ваш вариант? Грипп?
        - Грипп - это ничего… - И спохватилась: ее же на раз покупают, а она, соответственно, на раз покупается. Рявкнула: - Кончайте нести чушь! - И пошустрила к огоньку.
        А Свен не отставал, понял, что зацепил-таки нужную струночку, и не отпускал ее, бренчал не переставая:
        - Честное слово. Вы приезжаете. У директора - сильный грипп. Температура - сорок и пять десятых по шкале Цельсия. И проблема двенадцатого этажа больше не стоит. Все в ваших прекрасных руках.
        Ишь как заговорил - «в прекрасных руках»! Телепат проклятый. Неужели он все слышит?.. Может, не думать? Нет, совсем не думать не выйдет… А если он и вправду инопланетянин?..
        - Я и впрямь инопланетянин, - точь-в-точь мысль повторил. Как доказательство оной.
        - Директор еще не все. - Зойка невольно включилась в игру, навязанную Свеном. - Есть еще зам.
        - И у зама грипп.
        - У двоих сразу? Подозрительно.
        - Кого подозревать? Бога? Природу? - смотри-ка, не без иронии спросил Свен, малость уже задыхаясь: скорости, предложенные земной женщиной, оказались высоковатыми для залетного пришельца. - Не хотите грипп - пусть у зама будет острое кишечное отравление. Грибов поел. Несвежих… - За ночь русский его язык стал совсем русским, осталась только склонность к рубленым фразам.
        - Какие грибы? Он, насколько я знаю, за грибами не ходит.
        - Ходит тайно. Ходит жена. Купил на рынке. Съел маринованные. Выбирайте…
        Тут они ненароком до такси и добежали, никто его не перехватил. Зойка открыла дверь.
        - Прощайте, Свен. Конечно, славно, если б все ваши инопланетные штучки сбылись временно, но…
        - Почему «но»? - Лицо у Свена было ну просто несчастным: еще чуть-чуть и расплачется. - Не «но», а правда. Зоя, хотите пари? Мы едем в отель. Вы узнаете, что у директора грипп. А у зама отравление. И на работу они в ближайшие… - тут он глянул на часы, на дешевенькие, «Ракета» называются, совсем даже не инопланетные, хотя, конечно, мимикрия, - тринадцать часов не придут. Если я соврал, то исчезну сразу. Навсегда.
        - А если не соврали?
        - Тогда вы проведете меня в отель. И не станете мешать.
        Фарцовщик он, что ли?..
        - Зоя. - Свен сузил глаза, и они ощутимо кольнули Зойку. Может, в сердце кольнули, а может, в печень. Где-то внутри. - Зоя, если я могу заставить людей заболеть, зачем мне быть фарцовщик? Пусть им будет другой Свен…
        - Фарцовщиком, - машинально поправила Зойка. Спохватилась: - А откуда вы… - И опять-таки спохватившись: расспрашивать сейчас - себе в убыток: - Договорились. Поехали. - И дверцей хлопнула.
        Все-таки слаба баба! Купили ее на недорогую, но сильно блестящую цацку - в переносном смысле, конечно. В каждой из наших милых и шибко передовых женщин живет Эллочка-людоедка, для кого волшебный блеск бендеровского ситечка порой куда дороже приземленного гласа разума.
        Но то, что Свен - телепат, сомнений нет!
        Еще в такси спросила:
        - Паспорт у вас есть?
        - Нет, - растерялся Свен.
        - А какой-нибудь документ? Удостоверение? Права? Пропуск на работу?
        - Ничего.
        - Как же вы в отель пройдете?
        - Я не вор.
        - Это на лице не написано. Для наших церберов каждый клиент - ворюга. Особенно если без документов. Ладно, что-нибудь придумаем.
        И придумали.
        Подъехали не к главному входу, а к заднему, где с ночи разгружались фургоны с продуктами для ресторана. Там торчал завпроизводством, принимал по накладной помидоры, заметил Зойку и не преминул поинтересоваться:
        - Что это вы с тыла, Зоя Александровна? Контрабанду тащите?
        - Ее, - лаконично, не вдаваясь в объяснения, отрезала Зойка. Но тоже не преминула подколоть вопрошающего: - А помидорки-то с гнильцой, Лев Наумович. Отравить гостей вздумали?
        - Где с гнильцой, где? - засуетился завпроизводством, но Зойка уже проскочила мимо грузовика, и Свен за ней мышью скользнул. Черной лестницей поднялись на второй этаж, по пустому в этот час коридору - к приемной шефа. Зойка на Свена кивнула:
        - Стоять здесь. Ждать.
        Он солдатом застыл у стены - в карауле за сильно запыленной с Нового года стенгазетой «За отличное обслуживание», а Зойка мощно ворвалась в приемную.
        - Говоров у себя?
        Секретарша Мария Демьяновна, крыса крашеная, дама приятная во всех отношениях, не терпящая Зойку за наглость и отсутствие мужа, вскинула на нее скорбные глаза:
        - Увы, нет, не спешите, Зоя, Сергей Степанович заболел.
        Постным тоном подчеркнула, что, не исключено, Зойка и виновата в хвори директора, довела начальника, стерва…
        - Тиф? Чума? - деловито осведомилась Зойка, внутренне замирая от предчувствия ожидаемого ответа.
        И тот не замедлил быть:
        - Не вижу повода для глупых шуток. У Сергея Степановича сильный грипп с высокой температурой.
        - Сорок и пять десятых?
        - Откуда вы знаете? - с подозрением, с ревностью.
        - Сердце подсказало, - как с ней, с мымрой, еще разговаривать? - А где Кочерженко?
        - Товарищ Кочерженко тоже захворал. У него отравление.
        - Говорила я ему: не ешьте грибов, беда будет. Не послушался… Как будем жить дальше, Мария Демьяновна? - последний вопрос из ряда риторических.
        Мария Демьяновна так его и расценила:
        - Вам решать. Вы у нас теперь за начальство. Временно…
        Столько яда в голосе, могла бы - ужалила. Но это кого другого, а не Зойку.
        - Тогда вы сидите на телефонах, отвечайте на звонки, а я пошла делом заниматься, - вроде бы намек на то, что сидение «на телефонах» - никакое не дело, а так, пустое колыхание воздуха.
        Мария Демьяновна хотела достойно отбрить наглую, но не успела: Зойка из приемной исчезла. Нуль-транспортировка. И возникла рядом со Свеном, который уже прочел передовую и штудировал статью о междуэтажном соцсоревновании. На стенгазете, кстати, пыли больше не имелось, исчезла, казенная гуашь сияла радугой. Свен поймал мимолетный взгляд Зойки, объяснил виновато:
        - Почитать хотелось, а сквозь пыль плохо видно. Ну что? Как здоровье начальников?
        - Здоровье - обвал, - невпопад, но торжественно сказала Зойка. Знаешь, Свен, я тебя боюсь.
        «Боюсь» прозвучало как «уважаю». Да и то верно: если женщина в интимной обстановке - под стенгазетой, например, - говорит, что боится вас, и говорит сие нежно-высокопарно (такое сочетание вполне возможно), но при сем свой страх никак не проявляет, не бежит опрометью, не запирается в дамском туалете - значит, вы ее круто заинтересовали, чтоб не сказать больше. Что же до Зойки, то она и впрямь была восхищена прозорливостью Свена. Она уже легко забыла, что он - псих. Она помнила только - желала помнить! - что он телепат, а он теперь проявил и редчайшие качества прорицателя, предсказателя ближайшего будущего, этакий кассандризм. Зойка даже готова была молвить Свену нечто приятное, такое вот, например:
        - Еще чуть-чуть, Свен, и я поверю, что вы - инопланетянин.
        Ничего себе комплиментик, а?.. Но для Свена, который с прошлого вечера из роли пришельца не вылезал, жил в ней по единственной в мире системе К. С. Станиславского, а единственный же в мире зритель ему: «Не верю! Не верю!» - для Свена такой комплимент должен был бальзамом на душу пролиться.
        Но он не пролился. Свен с достоинством кивнул и подтвердил:
        - Еще немного, и вы поверите. Так. Но это не значит, что я выиграл пари.
        - Выиграли, - без всякой обиды согласилась Зойка. - Чем могу, сэр?
        Весьма любопытны Зойкины перескоки с «вы» на «ты» и обратно. Ничем внешне не мотивированные, они тем не менее отражали на текущий (откуда и куда? из прошлого в будущее, как положено, или куда-то вбок, если предположить причуды нуль-транспортировки?) момент Зойкины высокие чувства. «Ты» - это гамма от презрительного неуважения, взгляда свысока, похлопывания по плечу до восхищенного дружелюбия, лихого панибратства, замешенного на откровенной приязни. «Вы» - это отчужденность, холодность, безразличие и - одновременно - настороженность, кошачья опасливость и, к слову, тоже неуважение и пренебрежительность.
        Сейчас в ее «вы» наличествовали:
        во-первых, легкая обида, поскольку Свен принял как должное ее восхищенное удивление на «ты»;
        во-вторых, столь же легкое раздражение, рожденное от ослиного упрямства Свена, не разбавленного ни крохой земного юмора: инопланетянин, инопланетянин, сто раз инопланетянин;
        в-третьих, напряженное ожидание: что он потребует взамен? не душу ли Зойкину шибко бессмертную?
        Да, конечно, еще и страх - в-четвертых.
        Все-таки был он, имел незаконное место - подспудно-необъяснимый страх перед Чудом, которое произошло на глазах и которое трудно оприходовать по научному ведомству.
        Если про телепатию Зойке, повторим, случалось не раз читать даже в солидных изданиях, то прорицательство теми же солидными изданиями начисто отметалось. А тут - налицо. А может - не налицо? Может, тайно позвонил он домой директору и заму, пока по утрянке «Липтон» дул? Позвонил, выяснил все про их здоровье, вернее, про нездоровье, а Зойке выдал как откровение?
        Как бы было славно, коль было бы так, та-ра-рара главной па-ра-ра-атак! Еще стихи.
        - Чем могу? - повторила она. - Помнится, я не должна мешать. Хотелось бы знать - чему?
        - Узнаете, узнаете, - рассеянно заметил Свен.
        Он, казалось, был уже совсем в другом месте, он, казалось, куда-то нуль-транспортировался, но взял Зойку за руку, но сжал легонько, и - вот оно, чудо! - Зойке было приятно его прикосновение. Да и не виделся он ей сейчас психом ненормальным, а наоборот, виделся он ей сейчас мужиком в деле: собранный, готовый, целе - куда? - устремленный, даже красивый, черт вас всех подери!
        - Вот что, Зоя, мне нужны сведения.
        - Какие? - опала Зойка. - У меня нет сведений, я не знаю никаких сведений.
        - Есть. Знаете. Где ваш кабинет?
        - Внизу.
        - Пошли.
        И повел он ее так точно, будто сто раз ходил этой дорогой. Телепат, чему удивляться… И Зойка собачонкой семенила за ним, шла завороженно, как детишки за крысоловом, и лишь одна дурная мысль вилась в ее замороченной голове: какие сведения? если секретные, если план коммуникаций, если численность сотрудников кагэбэ - фиг ему! грудью заслоню, но не сдамся! И фоном: откуда в ее задрипанном отеле секреты? что он имеет в виду?..
        Что он имеет в виду, объяснилось быстро и к облегчению Зойки. Прошли по холлу под снайперским обстрелом со всех сторон: кто это, кто это с гордой Зоей Александровной, кто? уж не хахаль ли залетный, тайный? - нырнули в крохотный кабинетик, где еле умещался стол, два стула и непременный несгораемый шкаф. Сели друг против друга.
        - Время дорого, - начал Свен. - Ответьте мне: сколько в отеле постояльцев?
        - На сегодня… - она придвинула к себе утреннюю сводку, положенную на стол старшей дежурной, - шестьсот сорок шесть.
        - Многовато.
        Как будто Зойка виновата, что много, что перенаселен отель! Она в ответ и укусила:
        - Никого выселить не могу. Даже для вас.
        Опять юмора не понял. Зачастил:
        - Что вы, что вы, я не о том. Просто, чем больше индивидуумов входит в рабочее пространство, тем сложнее контролировать их стабильность. Это мои заботы, пусть вас они не волнуют.
        - Они и не волнуют.
        - А персонала сколько? - продолжал допрос Свен.
        - Точно не скажу. Кто-то на бюллетене, кто-то в отпуске… Узнать? - потянулась к телефону.
        - Приблизительно.
        - Человек сто, наверное… А вообще-то больше. У нас посменная работа.
        - Я понял… Этажей?
        - Двенадцать.
        - Комнат?
        - Номеров? Четыреста. Есть еще кабинеты персонала, два ресторанных зала, бар, парикмахерская, три магазина… Что-то забыла, наверно…
        Допрос одновременно нравился ей и раздражал, раздражал, потому что время - дорого, потому что девицы в регистратуре заждались, потому что Демьяновна с минуты на минуту начнет сваливать на нее всех посетителей, все звонки директору и заму, а тут сиди и отвечай - сколько в отеле сортиров, блин! Но и нравился, нравился, потому что оттягивал момент старта, после которого уже не остановиться, не продохнуть, так и вертеться до ночи. И еще - любопытно, что задумал Свен. После телепатии и ясновидения ожидать можно разное, можно всякое, можно эдакое.
        Все-таки за кого она держала Свена?
        Ну началось все из чистого альтруизма, ну подобрала страдальца, как подобрала бы подбитую кошку, как подбирала их многажды, как нудно пристраивала их в хорошие руки. А окажись Свен нормальным советским мужиком без шестых, десятых, двадцать третьих чувств, может, и случилось бы промеж ними Нечто с большой буквы на малый срок, на всю командировку Свена, на все тринадцать часов с копейками. Да-а, для лирики - мизер неловленный, как утверждают мастера отечественного префа… Бог с ней, с лирикой, перебьемся, но, не будь Свен таким однообразным, таким скучным, таким занудным, мог бы возникнуть простой человеческий контакт, а он не возник, не проклюнулся сквозь скорлупку отчужденности, потому что Свен начал раздражать Зойку с первых минут знакомства и раздражал до сей поры.
        С другой стороны, какой контакт с психом, пусть и безвредным? Зойка же не психиатр, не психоневролог, не психоаналитик.
        Можно одним ладным словом определить Зойкино нынешнее к нему отношение? Можно. Вот оно, ладное это слово: интерес. Зойка испытывала к Свену научный интерес, ожидая от его могучих способностей могучих свершений. Вот, к слову, телекинеза пока не видно, а как толково было бы подвинуть отель поближе к Девятому проезду!..
        Да, об отеле. Зойка с научным интересом ждала, что Свен с ним сотворит. Разбери он его по винтику, по кирпичику - Зойка не стала бы сильно убиваться: разобрал - восстановит, а у Зойки образуется внеплановый отгул…
        Но все это - фуфель ненаучный, мечты, мечты, где ваша сладость… А в реальной жизни Зойка была прагматиком и матери - научно - верно - ленинским - алистом.
        И все же спросила:
        - Что вы делать-то собираетесь, а, Свен, скажите мне?
        - Я хочу увидеть ваших людей такими, какие они есть, - непонятно ответил непонятный Свен.
        - Что такое «какие есть»? - Зойка непонятное и не поняла.
        - Я хочу снять барьер.
        Понятнее не стало.
        - Какой такой барьер, Свенчик?
        Свен тяжко вздохнул:
        - Видимо, я должен вам довериться.
        - Доверьтесь мне, Свенчик, давно пора, Свенчик, - ехидно сказала Зойка, но Свен на ехидство внимания не обратил, Свен изготовился доверяться незнакомой женщине, а процесс этот, судя по всему, был труден для инопланетянина так же, как и для иностранного шпиона: а вдруг Незнакомая выдаст Доверчивого строгой власти?..
        - Я разведчик… - начал Свен.
        Бог ты мой, да кто ж он на самом деле, ужаснулась в отчаянии Зойка, пришелец или шпион, кто же? Пора бы ему и определиться, пора бы перестать метаться, а то скучно девушке.
        - Я послан к вам высокоразвитой цивилизацией, чтобы проверить: готова ли ваша голубая планета вступить в межгалактическое содружество звездных миров, где давно осуществлен - это по-вашему, по-нашему иначе - главнейший принцип коммунистического общества: от каждого - по способностям, каждому - по потребностям. Именно по этому, декларированному вашими лидерами принципу мы и выбрали Землю для глубинной разведки, постановки эксперимента сначала в локальном, а потом и общепланетном пространстве. Ну а потом референдум, консенсус, учитывающий необъятный плюрализм мнений…
        Конец, с ужасом думала Зойка, с ним все ясно, страшно, думала Зойка и вся сжималась, и вся отодвигалась, и вся растворялась в локальном и общепланетном пространстве, потому что надо было не слушать, а кричать, звать на помощь, звать на помощь, поскольку буйное помешательство опасно для жизни.
        - Не надо меня бояться. Раз я решил вам довериться, то ничего плохого не сделаю. Наоборот, вы - единственная на Земле, кто узнает результат. Я верю: он будет положительным! У вас достаточно высокий технический потенциал общества, чтобы ему соответствовало столь же высокое сознание, вернее, подсознание, поскольку - это я вижу! - ваше сознание консервативно, с него не сняты барьеры. Я хочу их снять на короткий отрезок времени, чтобы увидеть, какие вы в подсознании…
        Не было даже короткого отрезка времени, чтобы снять трубку и позвонить на вахту, в милицию, в регистратуру, невозможно прорваться к двери, пора ждать конца, не исключено - кровавого, потому что кто его знает - как и чем он станет снимать барьеры с Зойкиного сознания!
        - Да-да, вы живете среди барьеров, вы отгораживаетесь друг от друга стенами, одеждой, словами, вы превратили свою жизнь в дурной театр, от колосников до авансцены набитый декорациями, в которых не то чтоб жить - роль играть трудно. Да что я вам твержу? Вы и сами уже все поняли! Ведь поняли, так? - И снова врезал по Зойке своими лазерами.
        Но прежде чем понять все, Зойка успела машинально отметить: «авансцена» и «колосники» - чересчур богатые слова для рядового инопланетянина, будь он даже трижды псих. А отметив, отключилась. То ли Свен в нее проник, то ли она в Свена, но сейчас в ней жили два разных человека, два разных человека думали, два разных вели диалог, но главное, эти двое были одним. Как? А так! Как библейская Троица. Трое - и один. Непонятно, но - факт.
        Мы живем среди барьеров - вот что она поняла.
        Чисто физически - ясно: квартиры, комнаты, кабинеты, моя машина, моя дача, на даче - мой угол, а там - твой угол, мой лежак на пляже, мой пенек в лесу, мое место под солнцем. Мое, мой, моя! Ты сюда прийти не сможешь, а туда я и сам не пойду. Частное владение, во дворе - злая собака, по газонам не ходить, не влезай - убьет. Физически - это ясно.
        Но Свена, догадалась Зойка, физические барьеры мало интересовали. То есть интересовали, конечно, поскольку они - естественный результат тут и там нагороженных нравственных. Даже нет, не нравственных, не то слово. Сердечных? Душевных?.. Ближе, ближе, горячее… Барьеры в душе? Или между душами?.. И барьеры - не то слово, точнее - стены. Бетонные. Стальные. Пушками не продырявить!
        А еще уловила Зойка, что барьеры в самом человеке страшнее всего. Самобарьеры. Мы сжигаем себя сотнями запретов: этого нельзя, то неприлично, пятое вредно, десятое бесполезно. Железное «надо» давным-давно вытеснило из нашей коммунальной жизни сладкое «хочу» и вплотную подбирается к самоуверенному «могу». Хочу, но нельзя. Могу, но не стоит. Надо, надо, надо! Куда ни повернешься - надо, чувачок. Куда ни подашься - надо, кисонька. А если я хочу? Хоти. Хотеть пока не запрещено, но лучше не надо, потому что разрыв между желанием и необходимостью вызывает дискомфорт в хрупкой человеческой душе. Лучше хотеть сразу то, что надо.
        Хочу вперед, в светлое будущее.
        Молодец, это нам надо!
        Хочу в колонну по одному.
        Можно, но лучше - по пять!
        Могу хоть по десять!
        Не надо, это лишнее. Кто там шагает правой? Не надо…
        Все это, усваивала Зойка, не вне, а внутри каждого из нас. Въелось, вросло, вжилось, угнездилось. Держава может не беспокоиться за своих дочерей и сынов: когда она, держава, прикажет быть героем, у нас героем становится любой. Героями становятся даже без приказов сверху, героизм прямо-таки выдавливается из любого, как паста из тюбика, поскольку жизнь повсеместно требует. Героизм - осознанная необходимость, философская категория. И все кругом твердят: «Есть!» - безо всякого «надо». Нигде ни хрена нет, а все орут: «Есть!» Простите за неуместную шутку.
        Значит, Свен, умный гость, считает это ужасным?
        Да, так я, то есть он, считает.
        Значит, он считает, что слово «хочу» есть признак душевной свободы?
        Да, если «хочу» подкреплено «могу».
        Но если каждый будет поступать только по капризному «хочу», начнется вселенский бардак, все вокруг станут хотеть что ни попадя, это типичная анархия, Маркс - Энгельс - Ленин, помнится, о том не писали, они как раз писали о том, что светлое будущее должно складываться из кирпичиков каждодневного «надо». Надо мне, надо всем, надо Родине родной.
        Над страной весенний ветер веет. Песня.
        А вот шутка ваша, Свен, шутка твоя с песней очень, Свен, глупа до невозможности, Свен. Представь себе, что все могут то, что хотят…
        Чего зря представлять, у них, то есть у нас, так и происходит, так и живут, живем, просто отлично мы живем, они живут.
        Не знаю, как у вас на планете, на какой такой планете, но мы на голубом нашем шарике, мчащемся в бескрайних просторах Вселенной, не можем потакать себе во всем, мы еще досыта ни разу не ели, у нас войны, у нас забастовки, у нас голодные бунты, у нас перестройки, и все это не только в странах капитала, но теперь уже и в первой в мире стране не вполне победившего социализма. Только помянутые вами, Свен, тобой барьеры и сдерживают нашу ненасытную утробу, оставляют силы на борьбу, на все, на битву за светлое будущее. И я знаю, знаю я, что вы, Свен, что ты мне сейчас скажешь, а скажешь ты вот что: на кой ляд строить будущее на таком говенном фундаменте, каким, к черту, светлым оно будет, если у его строителей урчит в животе? А я тебе - вам отвечу. Да, мы живем не очень славно, но разве так уж крепки барьеры? Разве мы не позволяем себе время от времени расслабиться, релаксировать и послать все и вся на три известные буквы? Нет, Свен, я тебе-вам не открою куда, на какие буквы посылаем мы все и вся, ты пришелец, вы не поймете или поймешь не так. А посылая, мы уже напозволяли себе много всякого разного, мы
уже столько дров, то есть барьеров, наломали…
        Ничего вы не ломаете, только обходите их, перескакиваете, протыриваетесь через контроль, подкопы под них осуществляете, а они стоят и не падают, потому что сработаны на века гигантами мысли. А я хочу показать вам, как сломать эти вонючие барьеры. Совсем! Навовсе! И вы увидите, какие вы на самом деле, а не какими вас хотели и хотят видеть гиганты мысли.
        Ну ты даешь, Свен, ну вы даете, мужчина! Может, вы и на те десять барьеров покуситесь, что две тыщи лет назад один чувак, тоже гигант, насочинял? Не убий - барьер. Не укради - барьер. Не пожелай жены ближнего своего, ни вола его, ни автомобиля, ни хаты, ни видюшника… Опоздали, Свенчик - венчик - хренчик, две тыщи лет каждый, кому не лень, эти барьеры ломал, ломает и будет ломать… Ну да, ну да, они стоят, но дорогого ли стоят, пардон вам за филологический каламбур? Недорогого, говорите?.. То есть ты, хренчик, и на них посягнешь?.. Нехорошо, этого вам православный наш народ не простит… И как же, любопытно, на твоей планетке, в Краснококшайске вашем вшивом борются с вредоносными «хочу»? Например, если кто-то хочет сжечь… ну не знаю что… ну горисполком… Нет у вас горисполкома? А вот это не ответ! Никто такую чушь не хочет? А у нас, Пельменчик, очень даже многие хотят и еще многие захотят… И пусть их? Интересная мысль…
        Умная-то вы умная, Зоя, но довольно-таки глупая.
        Странный комплимент. Я - баба, а баба, как принято считать, - дура. Но по должности-то я не баба, а вовсе мужик, значит - не дура я, не дурак, поэтому спрашиваю: как вы собираетесь ломать барьеры - раз, зачем тебе для этого я - баба - небаба - дура - не - дура - два? Сотрете потолки, стены, полы, кто в сортире, кто в ванне - все видно, желудки - насквозь, у этого курица по пищеводу мчится, у того бифштекс с кровью переваривается, здесь, извините, трахаются, а здесь Баха слушают, так?.. Ах, я примитивно все понимаю! Ах, я учитываю только внешний эффект, голую технику, а речь идет о высочайшем нравственном эксперименте!.. Ну и как же, как? Увижу? Ладно… А я на кой тебе - вам - им?
        Мне нужен очень добрый человек.
        Это я - добрый человек? Возможно, я - добрый человек. Но зачем тебе, Свенушка, добрый человек?
        Доброта в любом мире, в любой планетной или даже звездной системе - та лакмусовая бумажка, которая проверяет способность человека хотеть.
        Сложно завернул, я ж баба-дура… Но, не влезая в мелочевку, ответь по-крупному: а коли мы не способны хотеть? Что будет? Придут твои сопланетники-краснококшайцы с бластерами-шмастерами и всех нас повыжигают к такой-то маме? Да нет, Свен, не шучу я, Свен, какие уж тут шутки, Свен… Я ведь про себя точно знаю: я хотеть не умею. Хоть в сознании, хоть в подсознании. Если я чего и хочу, так это в отпуск махнуть, и лучше в Крым, потому что хотеть на Канарские острова бессмысленно, а славно бы… И все мы здесь - такие же, а желания у нас - реальные, земные, твой эксперимент, Свен, на хрен, провалится, а сам ты помрешь от тоски, так и не увидев родную планету Краснококшайск…
        Вы сами не знаете, что вы хотите. Или не так: вы не ведаете, что вы умеете хотеть! Каждому по потребностям? Так дайте мне определить эти потребности, вытащить, выколупнуть их со дна подсознания. Я не буду ничего объяснять, у меня и слов таких нет, чтоб все объяснить, ты сама все увидишь, ты просто будь со мной рядом, лакмусовая бумажка, и ничего не бойся. Ни за себя, ни за свой народ… Поехали?
        Ой, не знаю я, ой, как же ж я!.. А-а, ладно, поехали, Свен, вези меня, куда хочешь, я вся твоя лакмусовая бумажка, только не жди, что я от чего-нибудь покраснею, это уж фиг-то…
        Что это было? Сон? Сеанс телепатии?..
        Она увидела Свена, он стоял у дверей и манил ее за собой. Она встала, как сомнамбула, пошла к нему, пошла за ним, пошла рядом, а он взял ее за руку, вел по коридору, вел по лестнице, вел по холлу, в котором толпились непоселенные несчастливцы и поселенные счастливцы, и дневные дешевые шлюхи, и бдительные мусора, и пронырливая фарца сновала туда-сюда, и девицы в регистратуре устали выписывать квитанции, устали долдонить, что мест нет, нет, нет и никогда не было, и никогда не будет, и другой, не вчерашний швейцар, тоже гнида и бывший вертухай, а теперь стукач-на-полставки, караулил стеклянные двери с фотоэлементом, чтоб, значит, враг не прошел, а друзей нам и задаром не надо, и все это варево, месиво, крошево кипело, бурлило, любило, стонало, просило, унижалось, любило, материлось, угрожало, соглашалось, любило - не любило - любило, рождалось, жило, умирало.
        И все замерло, когда возникли Свен и Зойка. И все посмотрело на Свена и Зойку, и все подалось к ним, и все вдруг-вдруг-вдруг обступило, сдавило, задышало перегаром, чесноком, духами, чуингамом, зубной пастой, лосьоном, дезодорантом, потом, а еще ветром дохнуло на Свена и Зойку, солью морской полезной, и белый парус закачался на дальней стене холла, где он всегда наличествовал, но не думал качаться, потому что сложен был из крашеных мертвых стеклышек.
        - Что хотите, то купите! - закричал Свен.
        - «Да» и «нет» не говорите! - закричал Свен.
        Или не Свен закричал, кто-то другой закричал, но все поверили крику, рванулись в сторону, потому что покупать желаемое следовало каждому в своем месте. И сразу стало свободно и тихо, никого кругом не было, никто не давил на психику, даже Свен, тактичный инопланетянин, на время исчез, чтоб Зойка могла перевести дух. И Зойка перевела дух с большим удовольствием, как вдруг…
        Опять «вдруг»! Ну просто затертый штампованный пятачок, который и в руки-то взять отвратно!.. Может, и отвратно, а как не взять? Как, например, в метро пройти? В автобусе прокатиться? Бублик купить?..
        …как вдруг увидела, что никакого отеля больше нет.
        Как вдруг увидела, что парус закачался на стене, которой не было, а вместо оной образовалось настоящее небо и настоящее море, и парус тоже был настоящим, не белым, как в отеле, а в желто-красную полосочку, и присобачен он был к мачте на длинной доске, и нес означенную доску прямо на Зойку. Впереди доски спешила волна, шустрила к берегу, с шорохом, шуршанием и шебуршением вышвырнулась на пешок, то есть на песок, обдав Зойку теплыми сладкими брызгами. И доска тут же пришвартовалась. С нее сошел бронзовоторсый красавец, похожий на киноактера Арнольда Шварценеггера, весь переплетенный бицепсами, трицепсами и квадрицепсами, двуглавые мышцы у него на теле налезали на трехглавые, а четырехглавые выглядывали из-за пятиглавых и махали руками.
        Зойка шепотом сказала: «Ой!» - и сердце ее стремительно скользнуло вниз, вниз, вниз, упало на горячий песок, а Шварценеггер мгновенно подобрал его, сдул прилипшие песчинки, сунул к себе в плавки и спросил на чистом английском:
        - Вы поедете на бал?
        Стало смеркаться…
        Шварценеггер, не дождавшись ответа от остолбеневшей Зойки, ускакал куда-то вместе с ее сердцем. Зойка опомнилась, крикнула вдогонку в сумерки:
        - Верни сердце, амбал!
        Его вопрос и ее выкрик вполне могли образовать элегантное двустишие.
        Зойка села на песок и заплакала. Плакала она минуты две, что именно вызвало бурный поток слез - сама не знала, но плакала вкусно, сладко, с всхлипами и всморками, будто очищала усталый организм от вредных шлаков. Шлаков накопилось много. Доплакав, утерев глаза и нос платочком, решилась осмотреться. Море по-прежнему катило белопенные, как и положено, волны на золотой, как и положено, песок пляжа; доска с полосатым парусом снялась с берега и ушла в автономное плавание; ошую и одесную Зойки торчали подсвеченные изнутри кабинки для переодевания, в которых кто-то все время переодевался, сплетался, расплетался, ввинчивался и растворялся - силуэты в театре теней; вдали, в чернильной синеве жаркой ночи призывными огнями горели бары и дансинги, казино и скейтинг-ринги, офисы и супермаркеты, билдинги с адвертайзингом, пабы, драг-сторы и кары.
        Все эти залетные термины легко было перевести на язык родных осин, но зачем? Дело, как поняла Зойка, происходило куда как далеко от родных осин, среди чуждых нам пальм оно происходило, и море было не морем, а оушеном, прибой - серфом, пляж - бичем, а окружающая действительность - Канарскими островами, на коих, как мы помним, Зойка не мечтала провести отпуск.
        А вот вам и обломилась! А вот вам и немечта!
        Зойка посмотрела направо, посмотрела налево, в кабинках по-прежнему развратничали чьи-то тени, а на самом пляже, то есть на биче, не было ни души. Весь пипл, похоже, свалил на вечерний стриптиз. А мы себе свой устроим, подумала Зойка, скинула мокрые, полные песка туфли, стянула через голову платье и осталась в черных полупрозрачных кружевных трусиках и таком же лифчике. И то и другое вполне подходило для стриптиза, но никак для купания в общественном месте. Но в данном общественном месте в данный час почему-то не мелькнул даже какой-нибудь на худой конец безработный, бомж, бичкомер, столь характерный тип для мира чистогана, а тени в кабинках - не более чем прихотливый светоэффект. Безлюдна была немечта Зойки, Шварценеггер - и тот слинял. А посему Зойка, никого не стесняясь, сбросила интимные детали туалета, завершила-таки стриптиз и голышом вошла в океанскую волну.
        Волна повела себя нежно и нагло, скользнула по телу, бегло обшарила, заглянула туда и сюда, обняла, потянула за собой, опрокинула и отпустила, откатившись. Но тут же, не дав очухаться, опять рыча, набросилась на Зойку, уже не осторожничая, лапала ее, крутила, заламывала, загибала салазки - мощна, что твой Шварценеггер! Мокрая с ног до ушей, ошарашенная, счастливая, Зойка вырвалась, выскочила на берег, плюхнулась на песок лицом в ладони. Песок был еще горячим, не успел остыть, от него несло жаром печки, и Зойка всем телом вжималась в него, ловя кайф.
        - Вы поедете на бал? - по-русски спросили сверху.
        Главное - не пугаться, не визжать, не прикрываться глупо ладошками, в гробу мы всех видели! Примерно так подумала Зойка и нарочито медленно подняла голову: над ней маячил искомый безработный, бомж, бичкомер - в ковбоечке, в мятых брючках, в скороходовских сандалетах на босу ногу.
        Кто бы, вы думали?
        Угадали: Свен.
        - Отойдите, пожалуйста, я оденусь, - попросила Зойка.
        Одевалась торопясь, походя думала, что надо бы потеплее с инопланетянином, поскольку и океан, и пляж, и жар песка, и даже Шварценеггер на серфере - работа Свена.
        Как он все это отоварил - вопрос второй. Может, Зойка сидит сейчас в холле на мраморном полу и мирно галлюцинирует вместе в публикой… Зачерпнула песок - он просыпался между пальцами, сухой, колкий, живой. Нет, не похоже на галлюцинацию. А если и она, тогда Свен - гений! И тогда Зойка заставит его на ней жениться и каждый вечер вместо программы «Время» отправлять ее на Канары…
        Свен сидел на песке и ждал.
        - Откуда вы здесь? - глупо спросила Зойка.
        - Я принес вам ваше сердце, - вместо ответа сообщил он. - Оно у вас одно, не разбрасывайтесь, а то пробросаетесь.
        Он встал и приложил руку к ее левой груди. Под рукой сразу затикало, забилось, заскворчало оброненное сердце, и вот уже пошустрило ходко и ровно, набирая положенный темп.
        - Для кого мне его беречь? - грустно спросила Зойка.
        - Найдется для кого, - пообещал Свен. - Получили то, что хотели?
        - Не знаю, - сказала Зойка. Она и вправду не знала. - Вот море разве…
        - Океан, - поправил Свен.
        - Да, конечно, прибой здесь чумовой, не то что в Мисхоре. Только плаваю я плоховато.
        - Вы хотите плавать, как дельфин, как кит, как рыба-пила?
        - Хочу.
        - Пожалуйста.
        - Прямо сейчас? - растерялась Зойка.
        - Когда хотите.
        - Но я ж только что купалась…
        - Значит, в следующий раз.
        - Через час?
        - Когда хотите.
        - А если все это кончится, вся эта ваша галлюцинация, и я поеду в Крым, то там я смогу плавать, как дельфин, как кит, как рыба-пила?
        Свен засмеялся. Первый раз за все время! Смех у него оказался сухим, как кашель, но это был никакой не кашель, а именно смех, Зойка ни на секунду не усомнилась, даже обрадовалась: господи боже ж ты мой, оттаял, оклемался спящий красавец!
        - Вы торгуетесь, как на базаре, - сказал Свен. - Я не ведаю, что случится, когда эксперимент закончится.
        - Для чего-то ж вы его ставите…
        - Хочу открыть вам глаза.
        - Ну откроете, а дальше? Будем ими хлопать и точить слезу: мол, хотеть научили, а мочь - сами валяйте, да?
        - Не понял, простите. Хотеть - значит мочь.
        Зойка усмехнулась:
        - Хотеть, мочь… Слова все… Знаете, есть байка - про три состояния человеческого «я». Первое: хочет, но не может; второе - может, но не хочет; третье: может, но сволочь. Вам какое состояние поближе, а, Свенчик?
        - Зоя, давайте не будем обижать друг друга. Эксперимент в самом начале, мы еще никого и ничего не видели. Походим, посмотрим, подумаем вместе…
        - Вместе?
        - Я же назвал вас лакмусовой бумажкой… Пошли, Зоя, время торопит.
        - А куда пойдем?
        - Куда хотите. В океан, например.
        - Там же… вода!
        - Для вас. И то - пока вы хотите. А расхотите и… - Он не договорил, поймал еще влажную Зойкину ладошку, еще хранящую соленый привкус прибоя ладошку и потянул за собой.
        Зойка, ошарашенная, оглушенная, отупевшая - что еще на «о»? - пошла за ним, и они торжественно вступили в океан, в литую волну, с гулом паровоза накатившуюся на них, но то была не волна вовсе, а просто упругая и абсолютно сухая темнота, которая придавила их на миг, но тут же отпустила. И свет по глазам ударил, и грохот по ушам вмазал, и Зойка зажмурилась и заткнула пальцами уши, потому что чересчур резким оказался для нее переход из тишины и черноты атлантической ночи… во что?..
        А кстати: во что?
        А в среднерусский родной пейзажик, а в левитановско-шишкинское раздолье, а «в березку нашу белую и в наш кудрявый клен», как поет в далеком городе Большого Яблока певец-эмигрант, измученный непосильными приступами ностальгии. И вроде бы совсем не по-русски звучит это: переход «во что» - переход «в березку», но что поделаешь - святая правда. Из океанской волны в пустоту шагнула смелая Зойка и с колес врезалась в нечто жесткое и малоподвижное, на поверку оказавшееся именно березой.
        Вот вам пошлые шутки нуль-транспортировки!..
        Удар случился несильным, но нежданным. Зойка села на траву и принялась постепенно приходить в себя. Именно постепенно, поскольку это был процесс. Сначала требовалось просечь, что она уже - не на Канарах. Потом, как говорят землеустроители, определиться на местности, то есть увидеть буквально, как устроена земля: березу увидеть, травку всякую, на которой сидишь, другие березы тоже, и елки увидеть, и палки, и речку впереди, и помещичий дворец на взгорье за елками-палками, и кукольный домик на берегу, и каких-то темных клиентов, тусующихся у домика, и Свена, родного сапиенса, который нагло тряс Зойку за плечо и спрашивал:
        - У вас все цело? У вас все цело? У вас все цело?
        Заладил, блин…
        - Все цело, все, - ответила Зойка, потому что процесс окончился. - Где мы?
        - Не знаю, - беспечно сказал Свен, усаживаясь рядом и оглядывая окрестности. - Пока это похоже на Подмосковье.
        - Пока?
        - В любой момент все это может трансформироваться в пустыню или там в тайгу. Только ваше желание я ввел независимым блоком, а остальное…
        Не договорил, не успел. Мимо, из ниоткуда взявшись и в никуда свистя, прямо по воздуху, прямо сквозь деревья пронеслась красавица яхта с полной парусной оснасткой и даже с полосатым пузырем спинакера на бушприте. Длинный облезлый киль яхты опасно скользнул над задранной в ошарашке головой Зойки, едва на нее ракушку не скинул. На плоской попе яхты золотом сияла надпись: «Марина». То ли, значит, имя любимой и единственной, то ли легкий намек на морские шири и глади. Над косогором «Марина» плюхнулась на левый бок, посвистела по длинной дуге прямо в рощу у реки и затерялась там столь же загадочно, как и возникла.
        - «Летучий голландец», - ничему, похоже, не удивляясь, констатировал Свен. - Буквально.
        Земные познания его росли, как в сказке, - не по дням, а по часам. Впрочем, Зойку это не слишком волновало сейчас, сейчас ее совсем иное волновало, посему она спросила:
        - Что это было?
        - Яхта, - точно ответил Свен.
        - Сама не слепая. Почему летает?
        - Несовпадение фаз, обычное дело. Фаза одного желания налезает на фазу другого, фазы пересекаются, но друг другу не мешают. То, что для нас воздух, для яхты - вода. Море.
        - Моря же не было…
        - Для нас не было. А для испытуемого - еще как было! Вон он какой вираж заложил…
        - Фаза на фазу… - задумчиво сказала Зойка. - Красиво… А мы сейчас где? В какой такой фазе?
        - Не знаю. Тоже чье-то желание.
        - Почему оно тогда такое… - поискала слово, нашла, - подробное?
        - Мало ли!.. Точнее знают, чего хотят. Лучше воображают. Да и вообще, может, это - массовое желание.
        - Что за бред?
        - И не бред вовсе. Несколько испытуемых одновременно хотят одного и того же. Детали желаний различны, а суть одна. Суть доминирует, детали корректируются.
        - И вся эта фаза… - реальна? Река, яхта?
        - Для того, кто хочет, - вполне и факт.
        - Попахивает солипсизмом. - Зойка знала очень богатое слово. - Не наша философия.
        - А какая ваша? - почему-то обиделся Свен. - У вас на Земле философий как собак нерезаных, и все разные, и все гавкают: кто кого переорет. А общей нету… Общей, кстати, и быть не может… Вот вы, марксисты, - да? утверждаете примат материи над духом. Чушь какая, надо же так ошибаться? Дух - первичен. Первичная идея. Желаемое. Желаемое - значит истинное. Мой эксперимент это доказывает.
        - Ни хрена он не доказывает, - стояла на своем, то есть на общем, на выстраданном в труде и бою, Зойка.
        - У вас говорят: лучше один раз увидеть…
        Он поднялся, опять ей руку протянул. Зойка сняла туфли и пошла босиком по траве, как давеча - по песку. Во класс, думала она, только что в океане теплом прыгала, а сейчас можно и в речку, в реченьку быструю, в реченьку тихонькую… Думала о том, как о свершившемся факте, и никаких научных объяснений не желала, не лезла к Свену с разными там «почему?» да «как?». Сейчас «как» волновало ее куда менее, нежели «где». Или «кто». Кто вот те персонажи, которые хотят мчаться на яхте под парусами, кто они и кто эти тусовщики у реченьки быстрой, что эти-то хотят, что нажелали, намечтали, наворожили, что? А таких, этаких, всяких желальщиков, таких хотельщиков-мечтальщиков у нее в отеле - под тыщу, и у каждого - свое заветное, несказанное, потаенное. У Зойки-то - что! - мелочевка для сильно бедных. Океан с мокрым культуристом, слово залетное «Канары» - не лысый ли Сенкевич из телевизора с барского плеча отстегнул?
        Да и вздор, да и не ее эта мечта вовсе, просто Свен услыхал глупое и овеществил на раз… А почему тогда он ничего другого не овеществил на раз? Почему не овеществил на раз то заветное, несказанное, потаенное, о чем Зойка и вправду мечтает? Ведь рощи все эти, все яхты-усадьбы подсмотрел-таки он в глубоком подсознании отельных постояльцев, неведомым аппаратиком выколупнул на свет божий, а в Зойкином девичьем подсознании ковыряться не стал. Постеснялся? Такт проявил? Или пожалел глупую?..
        И ведь поняла с горечью: именно пожалел, именно глупую! Не в чем у нее ковыряться, нечего выколупывать, нет у нее никаких толковых желаний, нет и не предвидится в дальнейшей текучке, а за Шварценеггера Свену можно и по шее: примитивно, Свен, вы о нас думаете, нехорошо, некорректно… И опять осеклась: ни о чем он не думает! Если об океане она вслух сказала, то ни о каких культуристах с трицепсами речи не было. Значит, где-то глубоко - в печенках или в матке - живет, живет у эмансипированной Зои Александровны крутой образ мускулистого мэна, как у пэтэушницы сопливой, как у телок дешевых тусовочных… Ну-ну…
        Зойке было жутко стыдно, Зойка шлепала за Свеном по травке и помалкивала в тряпочку, ни одного вопроса не задала, хотя с десяток «кто» и «что» в ее головке подпрыгивали от нетерпения, тянули ручонки, алкали ответа. Ничего, потерпим, решила Зойка, оценим желания других аудиовизуально. Чем это, любопытно, они лучше, чем это они богаче?.. Помнится, объяснила Зойка Свену, что никаких супержеланий советские граждане и гражданки за минувшие десятилетия не нажили, не нажелали, что нечего их приравнивать к высокоцивилизованным таукитянам или альфацентаврам…
        И еще одно надо отметить.
        В фантасмагоричном галлюциногенном мире, сочиненном и построенном Свеном, Зойка думала о Свене именно как об инопланетянине, а не психе-командированном из Краснококшайска. Но принимала ли она всерьез его мир? Да, купалась - всерьез; да, яхты испугалась - всерьез; да, запах шашлыка от избушки у реки - тоже всерьез; но тем не менее, но тем не более… Если Зойка начинала игру - в любовь ли, в отдых ли, в гости ли, если Зойка четко решала для себя, что все начатое - только игра, то она отдавалась ей легко и с удовольствием, все до одного правила блюла, верила в игру, как в реальность, но - лишь до конца игры.
        А у всякой игры есть конец. Тем паче что Зойка затвердила точно: желаемым может быть только действительное, врет Свен. На том стоим, и никто пути пройденного у нас не отберет.
        Домик на берегу, по всему видно, баней был. То ли финской, то ли русской, но срубленной богато и любовно. И наличники-то на оконцах резные, вязевые; истолбы-то на крыльце фигурные, художественные; икрыша-то красною черепичкою крыта; ибревна-то на баньку пошли ровнехонькие, одно к одному; идух-то из нее выползал прихотливый, березовый, смородинный, эвкалиптовый, а еще какой - Зойка таких запахов не слыхала, не доводилось ей.
        В бане орали, ржали, матерились.
        Зойка представила себе временных постояльцев отеля, умученных заседаниями, совещаниями, докладами и содокладами, беготней по кабинетам, столовым и магазинам, Зойка представила себе крохотные душные однобедренные номерочки, нищие буфеты на третьем, пятом и девятом этажах с кривыми сосисками, с лоснящейся колбасой, с вечно крутыми яйцами. Зойка легко поняла вечернее одиночество этих провинциальных инопланетян, залетевших в негостеприимную Москву, и сразу же оправдала их, и поняла, и простила, и даже подумала, что желание сладко попариться - с доступными бабешками, с обильной жратвой, с хорошей выпивкой, в славную погодку на славной природе - да не хуже других! И главное, объяснимо. Да и чего им еще желать?..
        Дверь на резном крыльце распахнулась, из нее выскочил здоровенный бородач, прикрытый единственно березовым листком на причинном месте. На закорках у него сидела голая толстая Даная привокзального розлива и сверкала на солнце золотой фиксой - что твоим лазером. В три прыжка мужик одолел ступеньки и сиганул в реку. Бабешка сразу же отцепилась от него, запрыгала на одном месте, повизгивая и шлепая о воду литыми грудями, а мужик, ухая, поплыл саженками на тот берег.
        Зойка отвернулась.
        Не то чтоб она была ханжой-недотрогой - да такого повидала за свой бабий век, за гостиничную свою неподцензурную службу, да такого наслышалась, что все эти картиночки ей - как слону горчичник! - но противно стало. Пошла в горку - прочь от реки, от буйства духов. А буйство, похоже, ширилось: на реке орали на разные голоса, веселились, по-научному - релаксировали. Над Зойкой в синем небе, но невысоко парил бумажный змей, воздушные лихие потоки давили его к земле, а он не хотел и, наоборот, рвался к солнцу, как Икар. И вырвался-таки! Но в некий момент, научно говоря, контрапункта он совсем низко завис над Зойкой, и та увидела на змее большую черно-белую фотку грустной девочки лет двенадцати, а над фоткой - надпись плакатным пером: «Наташенька, золотце мое, вернись к маме!» Змей, повторимся, одолел потоки и глиссанул ввысь, мячиками в ней запрыгали: вернись к маме, вернись к маме, вернись к маме… Зойка, любопытная, быстро ухватила одну и, вскрикнув, выронила: буковка оказалась горячей, как головешка.
        - Жжется, - удивленно сказала Зойка.
        Свен только плечами пожал: мол, всяко бывает.
        - Это тоже чье-то желание? - спросила Зойка.
        - Наверно.
        - А почему оно не исполняется?
        Буковки, как гномы, шуршали в траве.
        - Не знаю. Такое, значит, желание.
        - Я хочу, чтобы Наташа вернулась к маме.
        - Какая Наташа? Кто мама? Помилуйте, Зоя, это же не ваше желание…
        - Нет, пусть вернется, - упрямо настаивала Зойка.
        Свен тяжко вздохнул:
        - Считайте, что вернулась.
        Змей резко затормозил, пошел на посадку. Зойка не видела, где он сел, но зато увидела вдалеке среди деревьев девочку, которая легко бежала куда-то.
        - Это Наташа? - строго спросила Зойка.
        - Наташа, Наташа, - успокоил Свен. - Кто ж еще?..
        - Так-то лучше. А то одни сопли: вернись, вернись…
        - Вы вмешались в чужую фазу, - укорил ее Свен. - Так нельзя.
        - Можно! - утвердила Зойка. - Эта мамаша-дура, может, и хотеть уже перестала, а я ей помогла. Просто так. Разве неправильно? Разве я плохо поступила?
        - Не знаю. Желание суверенно…
        - Это у вас в Краснококшайске оно суверенно, а у нас - все вокруг колхозное, все вокруг мое. Буду вмешиваться!
        Она глянула на реку. Там буйствовало штук двадцать голых духов, но не вместе буйствовало, а поврозь, по компаниям. Баня, как трамвай, оказалась резиновой, вместив в себя всех желающих попариться на пленэре, а таковых в Зойкином отеле оказалось немало. Странно, конечно, что способ релаксации они выбрали одинаково незамысловатый, тут даже Зойкины Канары гляделись вершиной фантазии, но в чужой монастырь, как известно…
        - Хотите вмешаться? - спросил Свен.
        Зойка призадумалась. Заменить им реку на море? Водку «Столичную» на водку «Смирновскую»? Превратить всех мужиков в Шварценеггеров? Зачем? Они хотят того, что хотят, что знают, что проверено. Да и так ли уж сильно Зойкины представления о здоровом отдыхе отличны от их? Только что с наклейкой «made in…»
        - Я же говорила, Свен, не стоит с нами вязаться. Мы люди простые, бесхитростные, мы и хотеть толком не умеем… - ерничала, а ведь обидно было. И за себя - такую безжеланную, и за этих банных юродивых, и за неведомую мамашу, которая не смогла дожелать… - Погодите секунду, я ногу ополосну.
        Отвыкла босиком ходить, порезала ступню о какую-то подлую травинку. Сбежала к реке, окунула ногу в такую прозрачную, в такую уютную воду и… вскрикнула. Ранку обожгло, будто опустили ее не в чистую аш два о, а в крепкий раствор йода, например.
        - Что стряслось? - крикнул Свен.
        - Сейчас, сейчас… - Зойка нагнулась, зачерпнула ладошкой воду, принюхалась: отчетливо несло спиртом.
        Бред какой, восхитилась Зойка и осторожно лизнула ладонь. Анализов не требовалось: что-что, а уж водку-то Зойка в чем угодно узнает, даже в речных берегах.
        - Свен, - позвала Зойка, - подойдите-ка… Тут какой-то кретин воду в водку превратил.
        Свен даже не сдвинулся.
        - Его право, - только и сказал.
        - А рыба как же?
        - А никак. Он пожелал реку без рыбы, иначе бы она сейчас - кверху брюхом…
        - Закуска ему, значит, не требуется, - констатировала Зойка. - А вы говорите: мы хотеть не умеем!
        - Это не я говорю. Это вы говорите.
        - Ошибочка вышла. Желаний - невпроворот. Не удивлюсь, если этот алкаш еще и поллитровку в речку опустил - чтоб охладилась… Как там у вас с галактическими стандартами? Тянем? Или уже переплюнули? Небось у вас в Краснококшайске никто не допер реки водярой заполнять. Слабо?
        - У нас нет водки, - сказал Свен.
        Ему было явно не по себе.
        А Зойка расходилась и совсем уже разошлась:
        - Тем более! Нуль-транспортируетесь куда ни попадя, а водку не изобрели! Мозгов не хватило? А мы, Свен, мы рождены, чтоб сказку сделать былью. Вот она - сказочка! И все, Свенчик, с вашей подмогой, спасибо вам, Свенчик, не забудем никогда.
        - Зачем вы так, Зоя… - Свен выглядел чистым преступником, будто это он водочную реку возжелал. - У нас тоже дураков хватает.
        - Вы с ними боретесь, да? Или жалеете: чего с дурака взять? А мы их лелеем и холим, Свен. Мы, Свен, обвешиваем их медалями и обшиваем лампасами. Мы живем в большой стране дураков, Свен, а вы нам хотите поле чудес всучить. Зря! Прежде чем на Землю транспортироваться, вы б лучше с местным фольклором познакомились, тогда бы знали, чем это поле у нас засеют… Ладно, все - в кайф: хоть ранку продезинфицировала. Дальше куда?
        - Куда хотите.
        - Что в том доме? Вот в том, в помещичьем…
        - Не знаю. Живут, наверно… Можно пойти посмотреть.
        - Идти далеко. - Зойке больше ничего не хотелось. Зойке хотелось домой в Марьину Рощу. И чтоб без Свена.
        А он посмотрел удивленно:
        - Только пожелайте, и вы - там. Сразу. Забыли?.. Вы совсем не умеете желать, Зоя, вы правы, я поражен. Запомните, наконец: любое осознанное желание здесь исполняется. Шагните…
        Отступить? Шагнуть в Марьину Рощу? Не-ет, стыдно! Если уж позор, так до конца, тем более что неизвестно: а вдруг позора больше не будет, вдруг все грядущие фазы окажутся толковыми и лестными для земной фантазии?..
        - Шагаем, Свен.
        Она подхватила Свена под локоток, нацелилась на далекий дом и шагнула. И оказалась посреди буквально-таки Колонного зала, только без привычных сцены и кресел. А так - одно в одном: и колонны, и мрамор, и люстры, и белые шторы гармошкой. Ну, может, просторы чуть поменее… И во всю длину означенного зала тянулся стол, уставленный, пардон, жратвой. Все как в лучших домах: икра черная и красная, ветчина баночная югославская, крабы тихоокеанские, горбуша малосольная, семга нежнейшая розовая экспортная, балычок лоснящийся пергаментный, селедочка в винном соусе, сыр голландский, швейцарский, российский, колбасный, пирожки с мясом, с ливером, с капустой, с рыбой, с яйцами, с яблоками, с творогом, с вишней, сосиски вареные, шпикачки, жаренные в масле, картофель «фри» и картошка печеная с укропом и в сметане, кстати - и сметана в банках, и оливки в банках, и помидоры в банках и свежие, и огурчики свежие, малосольные и соленые, и кинза, и тархун, и фрукты местные и заморские, и… Все! Надоело описывать! Кто что хочет, пусть то и представит на этом раздолье холодных закусок и сладостей. Но - не выходя за
пределы знакомого в родном отечестве ассортимента, ибо, отметила глазастая Зойка, никаких там авокадо либо папайи не наблюдалось.
        Людей в зале не было. Но над всем этим великолепием порхали обеденные плоские тарелки, но не сами порхали, а их придерживали руки - мужские и женские, а другие руки, мужские и женские, цепко держали вилки и ложки и накладывали, наваливали на тарелки богатые харчи. Но вот вам сюр: руки жили сами по себе, без тел. Такая получилась жутковатая картиночка, вроде бы эпизод из фильма про привидения, да только руки были вполне реальными молодыми и старыми, волосатыми и загорелыми, с наманикюренными ноготками это женские, с пожелтевшими от никотина крепкими ногтями - это мужские. Руки иногда жали друг друга - здоровались, иногда нежнейшим образом поглаживали одна другую - любились, а иной раз и перепадало руками по рукам. Наполнив тарелку, руки уносили ее в сторону от стола, и там она исчезала в темноватом - несмотря на огнедышащие люстры - воздухе, исчезала, подчеркнем, вместе с руками.
        - Пир! - произнес Свен. В голосе его слышалось довольство. А то?! Это ж вам не водяра в речке, это ж вам культурная и разнообразная трапеза из «Книги о вкусной и здоровой пище». В галактике рассказать не стыдно… Пир, - повторил он, - или банкет: юбилей, свадьба, крестины, поминки…
        - А вот вам фигу! - сказала Зойка.
        Она, глазастая, подметила до боли знакомую по родному отелю закономерность в движении рук. Оно, движение, начиналось строго с одного конца стола, где на пустые тарелки накладывались мясные холодные харчи, оно продолжалось строго вдоль стола, никто никого не обгонял, не забегал поперек батьки - Зойка внимательно это пасла, руки если и переплетались, то лишь над одним каким-нибудь блюдом - то с буженинкой, то с ветчинкой, а так - плыли в чинной очереди, и завершалась она на противоположном конце стола, где царствовали сначала фрукты-ягоды, а потом сладости - торты, конфеты, пирожные, кексы.
        Отсюда руки и отправлялись в Ничто. Вместе с переполненными тарелками. И такая обреченная очередность, такой бараний порядок, по мнению Зойки, никак не соответствовали расхристанной безалаберности банкета или, тем паче, пира - пир «а-ля фуршет», виданное ли дело?! - где никто за все подряд в спешке не хватается, где на тарелку кладут лишь то, что любо глазу и пузу, а не оптом «от сих до сих», поскольку «уплочено»…
        Вот оно, нужное слово!..
        - Фигу! - уверенно повторила Зойка. - Никакой это не пир, хотя, может, для кого-то и пир. Рано радуетесь, Свенчичек, шведский стол это, а вовсе не пир.
        - Какой-какой стол?
        - Такой-такой стол. Обыкновенный, шведский. Платишь пятерик, как у нас в отеле, а жрешь до отвала - хоть на четвертной, если влезет. У этих… она брезгливо смотрела на снующие туда-сюда ручонки, - влезает. Халява, сэр.
        - Халява… - эхом повторил Свен. - Но ведь выбор-то какой…
        - А что выбор, что выбор? Те, кто эту халяву намечтал, каждый божий день жрут борщ с котлетами, если пофартит, если мясца им обломится. А о шведском столике слыхали, читали, у нас, Свенушка, средства шибко массовой информации эту передовую форму общепита прославили на века… Да я за те же бабки такого намечтаю - по Молоховец пройду, прямо по оглавлению! Пояснила для Свена: - Поваренная книга такая была. В дикой древности… А тут не по Молоховец, Свенчик, тут, Свенчик, фантазия продуктового заказа ко Дню шахтера - по максимуму. Жрать народ хочет, лопать, хавать, в желудках гадко от мойвы с вермишелью, а ты, Свен, это простое желание наружу выковыриваешь и, спасибо тебе, овеществляешь. Хоть погаллюцинируют, да нажрутся…
        - Это не галлюцинация.
        - А что ж это? Где ты всю эту красоту у нас видел? В гастрономе? В кабаке? Даже у кооператоров ассортимент похреновее… - Она уже ничего и никого не стыдилась. Ее несло. - Да кстати, а как насчет гуманности эксперимента, а? Эти рукастые набьют животы, отвалятся, а через энное количество часов с минутами добрый дядя - ученый - энтузиаст свалит к себе в Краснококшайск и - привет? А им что? Опять мойва? Суп пакетный? Гуляш дважды съеденный, колбаса «Молодежная»?.. Ай-ай-ай, Свен, стыдно, Свен, маленьких дразнить…
        - Я никого не дразню, - защищался Свен. Он даже перестал изображать этакого викинга из морозильника, он почти орал, ручонки горе воздев: - Я хочу, чтоб так было всегда! У нас! У вас! На любой планете! Чтобы каждое желание каждого легко осуществлялось! И не иначе!
        - Слыхали уже. Обрыдло. Партия торжественно провозглашает… Провозглашала, провозглашала, а потом - раз! - и все умолкли. Ты сказал: хотеть - значит мочь, а мы так не умеем, не научились. Зато мы можем так, как не хотим. И здорово можем. Лучше всех во Вселенной! Парадокс, Свенчик, мон шер, и тебе его с твоими инопланетными мозгами не понять… Ладно, побеседовали - пора и честь знать. Веди дальше, друг Вергилий.
        И в самом деле, какая знакомая ситуация! Помнится, Данте ее замечательно подробно описал в бессмертном труде! И вот спустя столетия история повторяется на новом, как и требует марксизм-ленинизм, более высоком витке спирали. Там, у Данте, грешники сильно мыкались от содеянного ими ранее, а здесь - от ранее не содеянного, то есть попросту несделанного, но по-прежнему желаемого. Такова се ля ви…
        Все-таки непривычен советский человек к чудесам, даже если они объясняются красивыми учеными терминами. Зойка не стала шагать через подпространство - или субподпространство? - а направилась к дверям, подальше от большой жрачки, открыла высоченную их половинку и… остановилась.
        - Что там? - спросил из-за спины Свен.
        Зойка молча подвинулась.
        В крохотном гостиничном номере - койка у стены, стул у окна, тумба с телевизором, кресло, обязательный эстамп - на расшатанной сотнями буйных постояльцев кровати тихо спал очередной командированный, умаявшийся от беготни по начальству и магазинам. Спал не раздеваясь, улегся поверх каньового покрывала в рубашке, в брюках, в носках, подоткнул под щеку жесткую вату подушки, смотрел свои нехитрые командировочные сны и знать не знал о грандиозном межгалактическом эксперименте, вольно затеянном в приютившем его отеле. Проспал он эксперимент. Или же - как вариант! - это и было его заветным желанием: отоспаться, вырубиться на триста - четыреста минут из суровой действительности, которую, кроме как во сне, и видеть-то больно.
        - No comments, - сказала Зойка и тихонько прикрыла дверь.
        Свен комментариев и не требовал, все, выходит, ясно ему было, он вообще малость притих, присмирел, уже не вещал о глобальности умыслов, о грядущем переустройстве земного быта и о вступлении нашей голубой планеты в братство миров потребителей желаний. Он топал за Зойкой и помалкивал в тряпочку.
        А Зойка, поняв, что в сей милой дьяволиаде (спасибо Михаилу Афанасьевичу за летучий термин!) двери ведут не туда, куда положено, а невесть куда они ведут странника, напрягла воображение и рванула прямо сквозь ближайшую стену - напролом. По архитектурно-планировочным законам положено было бы очутиться в сортире, а она вовсе даже очутилась на некой улице, судя по антуражу - не столичной, но по количеству магазинных вывесок мощно обскакавшей Арбат или какой-нибудь Столешников переулок: все первые этажи невысоких домов были заняты магазинами. Тут тебе и «Обувь», и «Одежда», и «Ткани», и «Промтовары», и «Культтовары» (улавливаете разницу?), и «Спорттовары», и непременный писчебеднобумажный «Школьник», и «Книги», и даже «Зоомагазин», не говоря уж о «Продтоварах», «Гастрономе», «Булочной», «Бакалее», «Диете», «Кондитерской» и «Молочной». Народу на такой замечательной улице, к удивлению Зойки, ошивалось немного, нигде никаких очередей, нигде никаких толп с повышенным спросом, никаких нервных выкриков типа: «Кто последний?», или «Вас здесь не стояло!», или «Просили не занимать, у кассирши обед!». Редкие
культурные - или культтоварные? - горожане шли не торопясь по ладно заасфальтированному тротуару, чинно заходили в магазинные двери, пропуская женщин и детей вперед, и оттуда, из-за дверей, тоже никаких склочных шумов не доносилось, а другие граждане, наоборот, выходили, даже пропуская вперед женщин и детей, из тех же дверей, неся под мышками цветные коробки, свертки, сумки или же полиэтиленовые пакеты с красивыми портретами Аллы Б. Пугачевой и членов группы «Ласковый каждый месяц». Пакеты с покупками, вестимо.
        - Кино, - сказала Зойка.
        Все это и впрямь сильно смахивало на съемку высокохудожественного фильма в жанре соцреализма, а столь необычно ведущие себя покупатели легко могли быть зачислены по ведомству массовки: погуляют себе в декорациях, пятерик в кармане.
        - Мечта кинорежиссера? - задумчиво угадал Свен. - Вряд ли… Здесь синтезированы желания по крайней мере сотни испытуемых. Может, один из них - режиссер?
        - Если и так, то не Феллини и не Бергман, - подбила бабки Зойка. Как-то все это не по-краснококшайски, извини, Свен, придумано, без полета… Любопытно, а в магазинах-то как с дефицитом, не напряженно?..
        И услышала:
        - Совсем даже не напряженно.
        Оглянулась: Свен сказал? Нет, Свен не говорил, Свен молчал, Свен глазел на витрину магазина «Обувь», где - мать моя женщина! - выставлены были баретки всемирно известных фирм «Саламандра», «Топмэн», «Батя» и «Парижская коммуна», красивые мужские и женские баретки по сходным ценам выставлены были в провинциальной мечте Зойкиных постояльцев. Тогда кто же такое сказал, если не Свен?..
        Спокойные люди спокойно текли по тротуарам мечты, обтекали Зойку и Свена, не замечая их, а некоторые даже и протекали сквозь них, словно существуя в ином измерении, или, может, «сквозной» эффект этот сгоряча почудился возбужденной Зойке, поскольку текущие мимо - или все-таки сквозь? - люди вольно оставляли в ее натруженных мозгах обрывки своих фраз, осколки мыслей, левые и правые части сложносочиненных, а также сложноподчиненных предложений забывали они в Зойкиных сдвинутых по фазе мозгах, и вся эта лингвистическая окрошка переливалась там, плескалась, бурлила и булькала.
        Да-да, совсем даже не напряженно, еще раз булькала навязчивая окрошка и полилась дальше в следующем порядке, а вернее, беспорядке: возьму-ка я «саламандеров» пару, а я возьму три пары, а я тыщу пар и продам, где до получки триста в загашнике, и нет нам и не будет покоя в прекрасном, но все же яростном мире изобилия, но молока шестипроцентного завезли - хоть залейся, пива - залейся, водки - залейся, бензина АИ-76 - залейся, вот потому я этой сучке мохера сто метров, джерси сто метров, джинсовки сто метров, Коленьке, ангелу, постной ветчинки всего полкилы на закуску, а пол-литра туда, а пол-литра сюда, это ж какие деньги нужны, но мохера по-прежнему сто метров, зато партия в который, елки, раз торжественно провозглашает, что настаивать надо на смородинном листе, где до получки уже двести в загашнике, а если и не укупим всего, не сдюжим, то славно погужуемся в море и на суше, и мохера сто метров, но даже тетрадей в клеточку пятьсот штук, юбки в клеточку мне и золовке, кепи в клеточку всем парням, попугая заморского, ара по национальности в клеточку посади, деточкам малым сырку бы голландского хоть
сто грамм, но плащи голландские - навалом, но носки финские со стрелками - полстраны обуем, и стрелки на часах с серпом и молотом, время кремлевское, выверенное перестройкой, а тут - ну как серпом по яйцам мне эти женины, блин, потребности, деньги-то я не кую, а яиц-то, яиц - видимо-невидимо, хочешь - жни, а хочешь - куй плюс все кругом видимо и, что характерно, все без очереди, без давки, культурненько, и закуски вдоволь, и кругом, братцы мои, голова кругом плюс весна без конца и без края, без конца и без края мечта.
        - Не-е-ет! - закричала Зойка. - Не на-а-а-до! - закричала Зойка. Погасите свет!
        Почему свет? При чем здесь свет?..
        Когда в мозгах полощется окрошка, возможно ли разумное сказать?.. Откуда цитата? Не исключено, из Шекспира.
        А свет, между прочим, погас.
        - Где я? - испуганно спросила Зойка.
        По инерции испуганно, потому что ничего она уже не боялась, все пугалки, как говаривала ее покойная бабушка, давно пораспугались.
        - Нигде, - ответил Свен. - Вы же сами пожелали…
        - А они?
        - Кто?
        - Люди. Они как будто прошли сквозь меня со своими мыслями, прошли, протопали, как стадо…
        - Наверно, вы того тоже пожелали… А они по-прежнему там. На улице.
        - В мире изобилия? Вы что, Свен, коммунизм нам смоделировали? Вот уж спасибо, вот уж не ждали, не гадали, не хотели…
        - Если финские плащи и фээргэшные башмаки - это, по-вашему, коммунизм, тогда - да, тогда - простите. Только, полагаю, люди ни о каком таком коммунизме не думают, люди просто-напросто хотели купить, - заметьте, купить, а не взять по потребностям, как в вашем книжном коммунизме! купить то, что хотели.
        - И купили?
        - Почему бы нет.
        - И все, что они купили, у них останется?
        - Зоя, милая, это же только модель реальности. Я пытаюсь установить уровень ваших желаний, а значит, готовность общества существовать по принципу «хочу - могу». Поясняю: когда эксперимент завершится, никто из испытуемых даже не вспомнит о виденном.
        - И я?
        - Вы - нет. Но если захотите…
        - Почему это я - нет?
        - Потому что по вашей реакции я и определяю вышеназванную готовность общества.
        - Казенно говоришь, Свенчик. Прямо-таки передовица из «Правды»… - Зойка опять накалялась, как лампочка Ильича. Все-таки Свен - не наш, не наш, ну точно - инопланетянин с рыбкиной кровью, и вовсе начхать ему на нас, вовсе наплевать и нагадить экспериментатору фигову!.. Так она сейчас думала, поскольку смена настроений у Зойки всегда происходила мгновенно, без пастельных полутонов: от черного к белому и наоборот. - Только, значит, по моей реакции и определишь?
        - И еще по уровню желаний испытуемых.
        - А ты о них думал? О людях?
        - Я только о них и думаю.
        Как накалилась, так и погасла. Выключили. Свен и выключил. Верно, о людях он думает, чего зря заводиться. Другое дело, что думает он о них как-то не по-людски, но это уже - издержки инопланетного происхождения… Одернула себя: неужто веришь, что он - со звезды?.. А откуда? Не из Красно же кокшайска, в самом-то деле… Чужой он. Чужой, чужой, чужой! И чем скорее отвяжется, тем лучше, тем легче. И ей, Зойке, и всем, всем, всем… Сколько у него времени осталось?
        Спросила:
        - Сколько у тебя еще времени?
        Свен пожал плечами:
        - Не могу подсчитать. Выключиться сложно, держу эксперимент. Часов пять, наверно. Или меньше…
        - Так мало?!
        Казалось, только пятнадцать минут назад - не больше! - входила голышом в теплый Атлантический…
        - Увы, Зоя, время сильнее нас.
        Время всегда было сильнее нас. Только фантасты в своих книгах вольно подчиняли его людям, обходились с ним, как со старым будильником: захотел - на час подвинул, захотел - вовсе остановил. Но и с фантастами время не чикается: и сами они помирают, и книги ненадолго переживают их…
        Как хотелось бы Зойке вернуться назад, во вчера, сбежать с работы пораньше, приехать в свой Девятый проезд до темноты и никого не встретить под тополем!
        Пусть бы кто другой нашел Свена.
        Пусть никто не нашел бы его!
        Известно: человек предполагает, а Бог располагает. Вон ведь как выходит: Бог един для всей Вселенной, раз смог он свести в урочный миг двух разных представителей двух разных цивилизаций. Захотел - смог. На то он и Бог!
        А Свен-то, Свен куда следом?..
        - Зажгите свет! - воскликнула она.
        И конечно же сразу же он зажегся, зажглось солнце, все кругом замечательно осветило, и Зойка, сощурившись, вышла в чистое поле, в ромашки, в лебеду какую-то, в травы, травы, травы, которые, как пелось некогда, не успели от росы серебряной согнуться. Согнуться не успели, а трава в поле мокрой была - ну не от росы, ну от дождя, к примеру. Зойка стояла по колено в мокрой и холодной траве, а мимо громыхал товарняк, который вез колбасу от Москвы до самых до окраин. Зойка уже ничему не удивлялась. Она не удивилась и тому, что колбасу везли на открытых железнодорожных платформах, везли аккуратными штабелями, а сама колбаса более походила на свежесрубленные мачтовые сосны. Но в полуметровых в обхвате срезах колбасных бревен легко угадывалась и розовая забытая нежность «докторской», и белые жировые пятнышки «любительской», и темно-вишневая упругость «салями», и раблезианская наглость «ветчинно-рубленой»…
        Колбасный сытый дух витал над русским полем. Былина.
        Бесконечно шел поезд. Начинался за горизонтом и пропадал за ним. Прогибались, вопили под колесами рельсы, тяжко дышала насыпь, ходуном ходила многострадальная железная дорога, десятилетиями кормящая страну, на ладан дышащая родимая «железка», сработанная, говорят, еще писателем Гариным-Михайловским в промежутке между сочинением романов «Детство Темы» и «Студенты».
        Чье это желание? - подумала Зойка.
        И сама себе ответила: всехнее.
        А приснилось оно, допустим, тому чуваку, что спал сейчас, не раздеваясь, в одноместной камере Зойкиного отеля.
        - Все! - отрезала Зойка. - Не могу больше!
        Не оглядываясь - черт с ним, со Свеном! - рванулась на насыпь, как Анна Каренина, в секундной тьме проскочила ее и возникла на божьем свете - на тротуаре перед старым, малость облупившимся, но вполне еще справным домом, перед явно парадным подъездом, поскольку над ним висела доска с блеклой надписью: «Дом ребенка». А на ступеньках крыльца стояла пожилая благообразного вида женщина и ожидающе смотрела на Зойку.
        - Здравствуйте, - машинально сказала Зойка.
        - Вы опоздали, - строго сказала женщина.
        - Куда? - удивилась Зойка.
        - К раздаче.
        - К какой раздаче?
        Женщина не ответила, открыла парадную дверь и вошла в дом. Зойка загипнотизированно двинулась следом. Да впрочем, плевать ей было, куда идти, лишь бы вырваться, выкарабкаться из колбы, в которую Свен - кстати, где он? - запихнул ее, и всех остальных виновных - невиновных запихнул, гад, и разглядывает, изучает: на что они все сгодятся? А на что они все годились? Да ни на что не годились, не пофартило Свену… Но где же он, где? Отстал? Заплутал в лабиринте супержеланий, растерялся, плачет, «ау!» кричит?..
        А женщина спешила по приютскому коридору, и Зойка зачем-то не отставала, более того - страшилась отстать. До странности тихо было в доме, где, по разумению Зойки, все ходуном ходить должно. В коридор выходило множество дверей, Зойка мимолетно заглядывала за них и видела пустые комнаты, заставленные пустыми малышевыми кроватями. Даже постельного белья не было - только голые матрасы, от детских ночных конфузов потерявшие первоначальный цвет. И окна без штор, и полые шкафы с распахнутыми, зудящими на сквозняке дверцами, и пластмассовые мишки, зайцы, паровозы, брошенные впопыхах, забытые, поломанные. Уронили мишку на пол…
        Боязно было Зойке. Хотелось крикнуть, но голос пропал, только шептать могла. Шла и шептала: «Господи, только не это! Господи, только не это!» А что «не это», не ведала.
        Женщина добралась до конца коридора, до высокого окна в торце, толкнула раму, впустила в дом холодный рассветный воздух.
        - Вы опоздали, - повторила. - Они ушли.
        И впрямь был рассвет. Красное солнце вставало над пустым городом таким же пустым, как и дом. Пустая широкая улица упиралась в солнце, и асфальт, наверно, плавился там, потому что воздух противно пахнул гарью. Где-то далеко в памяти Зойки на минутку проснулось радио и красивым контральто приказало солнцу ярче брызнуть. Солнце не послушалось, оно не умело - ярче, оно не владело Зойкиной памятью на когда-то популярные песни.
        - Видите, - сердито молвила женщина, - никого нет. Единственное, чем я могу вам помочь, так только вот… - Она подняла с пола куклу с оторванным глазом и протянула Зойке.
        Зойка взяла куклу и машинально прижала к груди. Кукла внятно и больно вякнула: «Мама».
        - Она вас признала, это хорошо, - сказала женщина. - Идите, милая, идите, а я здесь все опечатаю и оприходую.
        Она прошла мимо Зойки, уже забыв о ней, уже думая, наверно, о тяжком процессе опечатывания и оприходования, а Зойка крикнула вслед:
        - Постойте! Я ничего не понимаю. Где дети?
        Женщина притормозила на миг, обернулась, раздраженная тем, что вот ведь отрывают от дела, что вот ведь не понимают очевидного, что вот ведь приходится объяснять, тратить время впустую.
        - Всех моих детей забрали матери. Пришли и забрали. Насовсем. Вы слишком поздно спохватились, милая, берите, кого дали. Она же ваша, да?
        - Моя? - Зойка посмотрела на куклу. Кукла была в пристойном состоянии, платьице сравнительно чистое, волосы все целы, руки-ноги на месте. Вот только глаз… Но глаз можно сделать из пуговицы, у Зойки дома хранилась коробка, в которой накопилось за годы множество разных пуговиц, и среди них наверняка есть подходящая - для глаза. - Моя? - повторила Зойка. Черт ее знает, может, и была у Зойки такая же, симпатичная - с белой паклей на башке, с ватными ножками и ручками, со скрипучим словом «мама» в крохотной груди… - Моя! - сказала Зойка.
        - Значит, все, - подвела итог женщина. - Дом закрывается за ненадобностью. О чем мечтала, то и сбылось. Покиньте помещение, девушка…
        Зойка брела по коридору к выходу, прижимая к груди безглазую куклу, и хотела только одного: открыть входную дверь и очутиться в отеле, в прохладном холле, рядом со своими девочками, старшая из которых годилась Зойке в матери. Так и вышло. В мире, сочиненном Свеном, желания исполнялись точно и без задержки: открыла дверь, очутилась в прохладном холле, рядом со своими девочками.
        Девочки вели себя странно. Одна мирно вязала. Другая, отвернувшись от действительности, тяжко переживала за судьбу бразильской телевизионной рабыни: по ящику в сотый раз гнали любимый народонаселением сериал. Третья и четвертая тихо беседовали, а годящаяся в матери кассирша читала донельзя замусоленный детектив, который вторую неделю гулял в отеле по рукам. Сейф с деньгами, отметила внимательная Зойка, был преступно раскрыт, а ведь там, кроме неконвертируемых «деревянных», имелась и «валюта первой категории», как то: американские доллары, британские фунты, французские франки и, не исключено, испанские песеты.
        - Что здесь происходит? - громогласно и по возможности строго спросила Зойка.
        На родной голос все обернулись.
        - Зоенька Александровна! - вроде бы даже удивилась дежурная регистраторша Лена. - А мы думали, вы ушли.
        - Куда это я ушла? Среди бела дня…
        - Ну и что такого? Клиентов же нет. И никогда не будет! Разве директор вам не сказал?
        - Какой директор? Он болен.
        - С утра был здоров. Он сказал: Москва закрыта для приезжих навсегда. Но мы все равно на посту - работа есть работа.
        Ничего не понимая, Зойка посмотрела по сторонам. Холл был пуст. Ни людей, ни чемоданов, ни сумок с пожитками. У автоматических дверей отеля дремал на стуле гнида швейцар, а не меньшая гнида гардеробщик, вообще безработный по случаю тепла, за своим барьером хлебал чего-то из эмалированной кастрюльки, пороча тем самым репутацию заведения. Свет в ресторане, обычно горевший денно и нощно, был потушен, хотя на кухне, слышала Зойка, повара чем-то гремели, кого-то собирались кормить.
        Сознавая себя последней идиоткой, Зойка задала девочкам вопрос:
        - В отеле кто-нибудь остался?
        - Ни-ко-го! - весело отчеканила Лена. - Все съехали. Москва закрыта! И для иностранцев тоже! Ой, Зоенька Александровна, вы представляете счастье какое? Да я всю жизнь об этом мечтала!
        - И я, - сказала кассирша-мама, возвращаясь к детективу.
        - И я, - подтвердила старшая смены, вновь легко переезжая в Бразилию.
        - И я, и я, - хором согласились ее помощницы и тут же продолжили взаимолюбопытный разговор о-чем-только-ни-попадя.
        Почему же я никогда о том не мечтала, машинально удивилась Зойка, а ответил ей Свен, невесть откуда взявшийся посреди холла.
        - Потому что ты единственный нормальный человек в этом доме, наконец-то на «ты» перешел.
        - Единственный? - не поверила Зойка.
        - Ну преувеличил, ну еще двое-трое… Я прошел по всем срезам эксперимента.
        - Без меня?
        - Тебе было бы больно. Я же понял: тебе было больно! И у реки, и в доме, и на улице, и у насыпи…
        - Это моя боль!
        - Она и так постоянно с тобой. Зачем лишний раз бередить?
        - Ты же не спрашивал, когда начинал эксперимент. А я говорила: не надо, все зря, мы разучились хотеть. Помнишь? Все наши желания можно пересчитать по пальцам, они просты и неинтересны пришельцам со звезд.
        - Я помню. Но я-то ждал иного… Вы находитесь на очень низком пороге желаний. Знаешь, я впервые сталкиваюсь с технически развитой цивилизацией, которая не решила проблемы потребления даже в первой фазе.
        - В первой - это когда едят не вдоволь, одеты не в радость, счастливы не от души, так?
        - Можно и так…
        - И как же нам эту фазу проскочить? Объясни, Свенчик, сделай милость, вы же там, в галактике, все-о-о знаете…
        - Всего не знает никто. Разве что Бог… А как проскочить?.. Я бы очень хотел вам помочь, Зоя, но - увы - первую фазу все проходят самостоятельно.
        - А потом являетесь вы и осыпаете нас из рога изобилия.
        - Случается…
        - А вот вам! - И Зойка продемонстрировала Свену непристойный интернациональный жест, который, как ни странно, был вполне понятен галактическому скитальцу.
        Во всяком случае, отреагировал он адекватно:
        - Мы-то отойдем, нам-то что… Но чтоб совсем без нас - тут, Зоя, пахать надо.
        И хотеть пахать. Такое вот простенькое желание.
        - Я что, не хочу?
        - Ты - да. А они? - кивнул на Зойкиных девочек.
        Он был прав, эти - не хотели.
        И что это такое они сочинили: Москва закрыта, отель пустой, сами мышей не ловят. Стоит на пару часов отлучиться, как на тебе - сюрприз с конфеткой! А директор откуда возник? У него ж температура…
        - А ну, кончили перекур! - гаркнула Зойка и вмазала кулачком по регистраторской стойке, чуть куклу не выронила, да так неловко вмазала, что в глазах потемнело.
        Извините за очередной штамп, но в глазах у Зойки потемнело буквально.
        - Зоя Александровна, что с вами? - продрался сквозь боль голос Лены.
        Зойка открыла один глаз и узрела личико регистраторши, а сзади - еще чьи-то лица, и шум услышала, знакомый до дрожи шум прибоя, столь странно характерный для больших и людных помещений - вокзалов, гостиниц, аэропортов.
        Людных?
        Открыла второй глаз и уже в оба увидела любимый холл, привычно набитый почтеннейшей публикой. И чемоданы имели место, и сумки с пожитками, и из ресторана шел мощный стеб, и магазины вовсю работали, и гнида швейцар препирался у входа с двумя оперативниками в штатском: то ли они кого-то не того пустили, то ли он кого-то не того не пустил.
        Откуда народ? Москва-то закрыта…
        И засмеялась: Свен. Эксперимент, дура ты, Зойка, закончился не четверть часа назад, когда отель опустел, а только что, сию секунду. А пустой отель - это еще одно желание, точнее - не одно, не одно, как ни грустно…
        Вот теперь уже Зойка полностью пришла в себя, овладела, как говорится, ситуацией.
        - Который час? - для начала спросила.
        - Семь без пяти, - испуганно ответила Лена.
        Ее действительно пугали метаморфозы, происходящие с начальницей: то она, видите ли, помирает, то орет, то зачем-то время спрашивает, когда вот они, часы, над лестницей.
        - Как семь без пяти? - добавила ей страхов Зойка. - Так поздно?!
        - Товарищ из управления сказал, что совещание в главке затянулось.
        - В главке? Какой товарищ?
        - Тот, что с вами утром был. Свен Петрович. Очень симпатичный… - Это она польстила начальнице: мол, правильный выбор, Зоенька Александровна, мол, не теряйтесь зря, мол, хомутайте симпатичного, коллектив одобряет как один.
        - Петрович?.. Как мило… И куда же он подевался?
        - Ну буквально за минуту до вас уехал. Сказал, что у него авиарейс, что ему еще собраться нужно… А куда он летит, если не секрет?
        - Не секрет, - отрезала Зойка. - На альфу Центавра.
        И вероятно - правду сказала. А Лена обиделась. Надула губы, зашла за барьер и через окошко протянула Зойке конверт:
        - Он вам тут записку оставил.
        Зойка схватила конверт - обычный, семикопеечный, со впечатанной маркой, - достала сложенный вдвое листок.
        «Времени минуло больше, чем я думал, - писал Свен. Не лазером, не каким-нибудь светопером, а обычным шариком на обычном гостиничном бланке. - Его у меня - кот наплакал. Прости, что обеспокоил: я появился на Земле слишком рано. У вас есть настоящие желания, я понял, я знаю, но спрятаны они так глубоко, так далеко, что вы о них и сами не ведаете. Вытащить их я не смог, а что вытащил - сама видела. Жаль, не было детей: у них - другой уровень, выше… Если хочешь, забудь и обо мне, и об эксперименте. Просто скажи: «Я ничего не хочу помнить!» - и твое, последнее для меня, желание будет выполнено. А лучше - помни, это всегда лучше. Жаль, что я должен уйти. Спасибо тебе, что не бросила меня…»
        И даже не подписался.
        - Зоенька Александровна, а он правда уехал? - не утерпела Лена.
        - Правда, - сказала Зойка.
        Уехал, улетел, нуль-транспортировался - какая разница? Нет его! Плохо… Был бы не со звезды, а из Краснококшайска, может, и получилось бы что… Почему он именно ее выбрал? Потому что мимо шла? Но мимо могла пройти любая мымра, у которой желания ничуть не отличаются от остальных, не выше «уровня потребления». Одернула себя: у тебя, что ли, выше? Побывать на Канарах, окунуться в океан - ба-альшой силы оригиналка!.. Нет, не случай привел его под тополь в Девятом проезде, Зойка была ему нужна, Зойка, бумажка лакмусовая, некраснеющая. Тешь себя, тешь, Зоенька Александровна, тем более что покраснела, чуть со стыда не сгорела - за себя, за однопланетников…
        Впрочем, нет, не стоит всех под одну гребенку чесать…
        - Зоя Александровна, а откуда у вас кукла такая страшненькая? - Опять Лена ворвалась.
        - Страшненькая? - Кукла прижималась к груди, смотрела на Зойку пуговичным глазом. - Нормальная.
        Очнулась от коллапса, за коим со страхом наблюдали уже все ее девочки, перегнулась через барьер к Лене:
        - Ну-ка, детенок, быстренько посмотри по регистрации. У нас должна жить одна женщина, то ли директор дома ребенка, то ли главврач - не знаю точно. Найди мне ее.
        - А фамилия как? - заныла Лена. - Без фамилии трудно.
        - Не ной. Знала бы - сказала. Ищи.
        А если он ни с какой не со звезды? Если он все-таки гипнотизер? Загипнотизировал ее в кабинете, навел сложную галлюцинацию - а что? так можно! Зойка читала в «Науке и жизни»… А сам в это время ее квартиру обчистил. Точно! Спер чайник со свистком и стольник из тумбочки. Богатый улов для гастролера из Краснококшайска…
        - Нашла, Зоя Александровна! - обрадованно сообщила Лена. - Вот. Триста пятнадцатый. Фролова Анна Никитична, главный врач дома ребенка из… запнулась, пытаясь расшифровать каракули клиентки. - Тут неясно: то ли из Новокузнецка, то ли из Новосибирска…
        - Ладно. Пустое. Набери телефон и дай трубку.
        Зачем Зойке этот звонок? Для проверки реальности галлюцинаций? Спросит у Анны Никитичны, о чем она мечтает? А та все так и выложит, ждите больше. Да и что выкладывать, если мечта главврача - куда большая фантастика, чем колбасные бревна на железнодорожном составе… Да и зачем спрашивать, зачем проверять, если вот она - одноглазая кукла из придуманного Свеном мира. Выходит, непридуманного…
        - Говорите, Зоя Александровна…
        - Але, - сказала Зойка. - Але. Это Анна Никитична? Вас старший администратор беспокоит.
        - Слушаю вас, - настороженно проговорила трубка: чем чреват звонок гостиничного начальства? А вдруг выселят?..
        На кой ляд, повторим вопрос, понадобился Зойке это реальный разговор? Что она может спросить у незнакомой женщины? Нет ли в ее Доме ребенка куклы с оторванным глазом?..
        - У вас есть претензии к обслуживанию, Анна Никитична? Горничная номер хорошо убирает, качественно?
        Зойкины девицы смотрели на начальницу как на безвременно сошедшую с ума.
        - Спасибо вам, - облегченно - не выселяют! - сказала трубка. - У меня нет никаких претензий.
        Пустые, казенные, никому не нужные вопросы, трафаретно-вежливые ответы, бессмысленная беседа! Не так и не то хотела сказать этой женщине Зойка, но, как всегда, только хотела, да не смогла.
        - Если что, звоните сразу мне. Меня зовут Зоя Александровна. Всего вам доброго, удачи. - Отдала трубку Лене, та ее на рычаг брякнула. - Все, девки, живите сегодня без меня. Я умерла и ушла домой, - потянулась, как кошка, ну и что, что смотрят, пусть смотрят, есть на что смотреть! - и впрямь умерла. И ушла домой.
        Мимоходом глянула на часы над лестницей: семь сорок две. Свен здесь ровно сутки, не больше, а встретила она его вчера около девяти, темно уже было. Около девяти… Час остается, всего час… На что остается? Что ты еще себе надумала, Зойка, уймись, успокойся, иди домой…
        И метнулась к выходу, боком, боком скользнула в только начавшие раскрываться двери, отчаянно замахала рукой ближайшему таксисту:
        - В Марьину Рощу, командир! Умоляю: пулей! Плачу три счетчика.
        Господи боже ж ты мой, если ты и вправду - один на всю Вселенную, пусть успеет!..
        Требуется чудо

1
        Цирк был пустым и гулким, как рояль, из которого вынули музыку.
        - На сегодня - все, - сказал Александр Павлович, - закрыли контору.
        - А люки проверил? - спросил инспектор манежа.
        - У вас что, иллюзию давно не работали?
        - Давно… - Инспектор повспоминал: - Года два уже…
        - Оно и видно. Мусора в люках как на свалке.
        - Я скажу униформе.
        - Не надо. Мои ребята сами уберут.
        - Бережешь тайны, старый факир?
        - А что ты думаешь?.. Не успеешь оглянуться - сопрут. Тайны у меня на вес золота.
        - Особенно с люками… - усмехнулся инспектор. - Жгучая тайна. Ассистентку - в ящик, ящик - под купол - трах, бах! - ящик на куски, ассистентка - в амфитеатре, живая-здоровая… Дураку ясно, что под манежем - люки. Нам вон пионеры об этом письма пишут…
        - Пусть пишут, на то их грамоте учат… А вообще-то у меня с твоими люками - полтора трюка. Хочешь - выкину?
        - Выкини, будь умным. У тебя и так все трюки - первый сорт, ты у нас великий волшебник… Кстати, поделись с товарищем по искусству: как это ты из аквариума песок разного цвета достаешь? И еще сухой… Аквариум же прозрачный, все видно…
        - Значит, не все… Секрет фирмы, товарищ по искусству. Выйду на пенсию - опишу в популярной брошюре. Для пионеров. Чтоб тебя письмами не мучили… Ладно, отдыхай до завтра.
        - Как же, отдохнешь… - вздохнул инспектор. - Через полчаса репетиция у медведей…
        - Ну это уж твои заботы. Гляди, чтоб не съели… - И Александр Павлович, взглянув на часы, поспешил на второй этаж, в личную гардеробную. До шести - всего полтора часа, а надо было еще успеть заскочить домой, принять душ, переодеться, купить цветы - лучше всего розы, красные, шелковые, с тяжелыми каплями воды на лепестках, а в шесть его ждала Валерия - ровно в шесть, так условились: больше всего на свете Александр Павлович ценил в людях железную пунктуальность. Здесь, кстати, они с Валерией сходились… А в чем не сходились?
        Если честно, ни в чем не сходились: это-то и было интересно Александру Павловичу в его новой знакомой. Впрочем, они пока не сравнивали свои мнения по разным поводам, не выясняли - кто прав, а кто нет, а потому и не ссорились ни разу за две - да, почти две уже, какой срок, однако! - недели знакомства, хотя Александру Павловичу и хотелось иной раз поспорить, пофехтовать. Но к своим тридцати восьми годам он определенно решил, что всякое выяснение отношений, взглядов на мир или - тем паче! - жизненных принципов, всякие там споры по этим больным вопросам непременно ведут к размолвке. Все сие в равной степени относится как к мужчинам, так и к женщинам, и если с мужчинами Александр Павлович конфликтов тем не менее не избегал, не чурался их, особенно по работе, то с женщинами - дело другое. Женщину не переубедить, всерьез считал Александр Павлович, женщину надо принимать такой, какова она есть, терпеть ее и внимательно изучать, искать слабые места, коли есть желание. А коли нет - так и иди мимо, спокойнее будет…
        Что касается Валерии - желание имелось. Александр Павлович впервые, пожалуй, повстречался с таким ярким, говоря казенным слогом, представителем века эмансипации, чрезвычайно симпатичным представителем - нет спору, но вот к самой эмансипации, к процессу этому пресловутому, Александр Павлович относился с предубеждением и ничуть не верил в «деловых женщин», утверждал - когда разговор о том заходил, - что «деловитость» их не что иное, как метод самозащиты, самоутверждения дурацкого, а за ним обыкновенная женщина, со всеми богом данными ей и только ей качествами. Как физическими, так и душевными. И ничем качеств этих не скрыть: хоть на миг, да вырвутся они наружу, проявят себя.
        Но вот странность: Валерия, похоже, исключением являлась, ничего у нее пока не вырывалось, а Александр Павлович не терпел исключений, не умел в них поверить, потому и спешил на свидание к Валерии, к загадочной женщине-исключению.
        Впрочем, Александр Павлович не отрицал очевидного: эмансипация эмансипацией, а женщина Валерия - куда как интересная. В меру красивая, в меру умная, в меру интеллектуальная… А что без меры самоуверенная - или иначе: уверенная в себе! - так «будем посмотреть», как говорится…
        А может, просто-напросто нравилась она ему?
        Может, и нравилась, все бывает, но Александр Павлович никогда не спешил с выводами, тем более что случилась однажды в его жизни ошибка как раз из-за поспешности: женился - развелся, а между этими веселыми глаголами три с лишним года…
        Валерия поинтересовалась как-то:
        - А зачем женились?
        Александр Павлович честно объяснил:
        - Казалось, любил…
        И получил ответ:
        - «Казалось» - понятие неконкретное, зыбкое. Как можно им руководствоваться?
        - А так и можно, - усмехнулся Александр Павлович. - Вы что, только конкретными руководствуетесь?
        - Только! - отрезала. - Как и любой здравомыслящий человек…
        Вот так так! Здравомыслящий человек… А откуда, скажите, у здравомыслящего человека дочь-школьница? Не аист ли адресом ошибся?..
        Александр Павлович бестактно поинтересовался и получил вполне конкретный - в стиле Валерии - отпор:
        - Этот вопрос я предпочитаю не обсуждать.
        Предпочитаете?.. Да на здоровье!.. У нас свои тайны, у вас - свои, меняться не станем… Правда, любопытно: когда она успевает заниматься дочерью?.. Времени вроде нет: за две пролетевшие недели Александр Павлович изучил расписание Валерии, сам в него довольно плотно втиснулся… Или, может, она у нее вундеркинд?..
        Александр Павлович не видел девочки - случая, не было. Обычно заезжал за Валерией на работу, в институт, забирал ее с кафедры или из лаборатории, а возвращал домой поздно: ритуал прощального поцелуя у дверей подъезда - и спокойной ночи, Лера. Сегодня же был шанс познакомиться с чудо-ребенком: Валерия с утра в институт не пошла, что-то там у нее отменилось, и ехал за ней Александр Павлович как раз домой - впервые, кстати; даже поинтересовался по телефону номером квартиры.
        Розы он купил на импровизированном рыночке у метро «Белорусская» - какие хотел, такие и купил, шелковые и с каплями - и ровно в шесть звонил в квартиру Валерии. Звонок, отметил, заедало: приходилось туда-сюда качать кнопочку, искать пропавший контакт. Валерия - дама техническая, кандидатша каких-то сложных наук, могла бы и починить… Однако дверь открылась. Открыла ее девочка лет десяти, невысокая, худенькая, угловатая даже, с прямыми, стриженными «под пажа» каштановыми волосами. Открыла и отступила в сторону, пропуская Александра Павловича в тесную переднюю.
        - А если я - вор? - серьезно спросил у девочки Александр Павлович, даже не поздоровавшись, спросил с ходу.
        - Как это? - не поняла девочка.
        - Ты даже не спросила, кто я и к кому пришел. А вдруг у меня за спиной - топор, пистолет, бомба, а?
        Девочка не улыбнулась.
        - У вас были заняты руки, - сказала она. - Букетом. Он, вероятно, для мамы?
        - И для мамы, и для тебя, - ответил Александр Павлович, протянул ей цветы. - Найди какую-нибудь банку. Желательно литровую…
        - У нас есть ваза, - девочка опять не приняла шутки, и Александру Павловичу это не понравилось. Он любил веселых и даже хулиганистых детей, он привык к цирковым детям, к этим «цветам манежа», которые растут сами по себе и не признают никаких клумб.
        - Тогда поставь в вазу, - вздохнул он. И все же не удержался, добавил: - А лучше бы напустить в ванну воды и бросить их плавать…
        Девочка, уже шагнувшая было в комнату - за вазой, естественно, остановилась, будто раздумывая. Похоже, ее заинтересовала идея с ванной. Цирковой ребенок, считал Александр Павлович, поступил бы именно так, как ему интересно…
        - Я сейчас узнаю, - быстро сказала девочка и побежала прочь, забыв об Александре Павловиче.
        Он вошел в комнату вслед за ней, но девочка была уже в соседней, и Александр Павлович слышал оттуда ее торопливый говорок:
        - Мама, смотри, какие розы, а если пустить их плавать в ванне?..
        Александр Павлович довольно улыбнулся и сел в кресло у окна. Отсюда хорошо просматривалась дверь в соседнюю комнату.
        - Что за глупости? - удивилась невидимая Александру Павловичу Валерия. - Вот эти… - тут она помолчала, должно быть, отбирая цветы, - поставь в большую вазу, ту, с ободком… А эти две подрежь под самые чашечки и вот их можешь пустить плавать. Только не в ванну, а в салатницу…
        «Розы в салатницу? - удивился Александр Павлович. - Это будет похлеще ванны…» Девочка прошла мимо с букетом, не глядя на Александра Павловича, скрылась в кухне - там сразу вода из крана полилась, что-то звякнуло, а по-прежнему невидимая Валерия спросила:
        - Саша, это ты?
        - Нет, - сказал Александр Павлович, - это не я. Это рассыльный из цветочного магазина. Он ждет «на чай».
        Валерия засмеялась.
        - Пусть подождет… Идея насчет ванны - твоя?
        - Моя. Как и все бредовое… Только с салатницей, по-моему, не лучше.
        - Понимал бы!
        - А что… - начал было Александр Павлович и осекся: в комнату вошла девочка, держа в руках хрустальную то ли салатницу, то ли супницу, что-то хрустально-утилитарное, а все же больше похожее на широкую, с низкими краями вазу, в которой красными лебедями плавали две цветочные головки.
        И Александр Павлович вспомнил Амстердам - был он там на гастролях, вспомнил огромное, похожее на аэровокзал, здание аукциона цветов, длинные стеклянные витрины сувенирных киосков, где в почти таких же, только специально для того сделанных вазах-салатницах плавали аккуратные головки роз и тюльпанов…
        Девочка осторожно поставила салатницу на журнальный столик, посмотрела на Александра Павловича: мол, каково?
        - Красиво, - признал он.
        - И жить они будут вдвое дольше, чем в вазе, - добавила из-за стены Валерия. - Понял мысль?..
        - Я бы тебе еще принес, - усмехнулся Александр Павлович, - подумаешь, проблема… Красиво-то оно красиво, да только цветы без стеблей, знаешь, как-то…
        - Дело вкуса, - сказала Валерия. - А вы познакомьтесь, познакомьтесь, раз уж увиделись… - Чем-то она там шуршала, погромыхивала: готовилась к выходу «в свет». - Наташа. Александр Павлович… Да, Наташа, знаешь: Александр Павлович работает в цирке, он - фокусник.
        - Иллюзионист, - поправил Александр Павлович.
        - Есть разница? - удивилась Валерия.
        - Смутная…
        Девочка послушно стояла перед Александром Павловичем. Он достал из кармана пачку «Явы», выбил на ладонь сигарету:
        - Смотри.
        Взмахнул рукой - исчезла сигарета. Снова взмахнул - опять появилась. Запер ее в кулаке, вытянул руку, медленно-медленно разжал пальцы - пусто.
        Наташа следила за ним завороженно…
        - Что вы там молчите? - спросила Валерия.
        - У нас дело, - ответил Александр Павлович.
        Он щелкнул зажигалкой, затянулся. Держа горящую сигарету двумя пальцами, как и положено: средним и указательным - он сгибал и разгибал их, и сигарета послушно пропадала и вновь возникала - только качался в стоячем комнатном воздухе зыбкий табачный дымок.
        Старый-престарый фокус: ловкость рук - и никакого мошенничества…
        Валерия наконец-то вошла в комнату.
        - Курил?
        - Ни в коем случае! - с ужасом сказал Александр Павлович и как бы в подтверждение поднял руки: сигареты в них не было. - При ребенке! Как можно!..
        Наташа восхищенно засмеялась, и Александр Павлович отметил, что это впервые с того момента, как он пришел.
        - А дым откуда? - Валерия резко повернула его ладонь: с тыльной стороны ее, зажатая пальцами, еле держалась сигарета. - Иллюзионисты липовые…
        - Разоблачили, - признался Александр Павлович. - Значит, не судьба… Ничего, Наталья, я знаю еще двести семьдесят три абсолютно неразоблачаемых фокуса и все тебе покажу. Хочешь?
        Она кивнула.
        - В другой раз, - сказала Валерия. - Нам пора… Наташа, если успеешь сделать уроки - в девятнадцать десять по второй программе «Клуб кинопутешественников». И не забудь погладить белье, там немного… Пока.
        - И еще почини звонок, - добавил Александр Павлович. - Он заедает.
        Валерия удивленно посмотрела на него.
        - Пожалуй, этого она не сумеет…
        - Да что ты говоришь?! - изумился Александр Павлович. - А я-то думал, что звонок для нее - так, семечки… Ладно, Наталья, не грусти: «Клуб кинопутешественников!» - штука посильнее, чем «Фауст» Гете. Звонок я сам починю. В следующий раз. Я умею. А фокусы от нас не убегут…
        Уже в машине он спросил Валерию:
        - Она у тебя вундеркинд?
        - Обыкновенный ребенок. А что тебя не устраивает?
        - Наоборот, я потрясен. Все сама и сама…
        - Не все, - засмеялась Валерия, - звонок, видишь, не может.
        - Кого ты из нее делаешь? - серьезно поинтересовался Александр Павлович.
        - Человека, Сашенька, милый, человека.
        - Себя?
        - А чем я плоха?
        Отшутился:
        - Плохо ко мне относишься.
        Поддержала шутку:
        - Как заслужил…
        Он вел машину и курил сигарету - ту, что осталась от фокуса. Он-то знал, что не заслуживает хорошего отношения. Но откуда об этом знала Валерия?

2
        Александр Павлович сидел в своей гардеробной в цирке и смотрел в окно. Сентябрь уж наступил. Еще зеленое, но уже немножко желтое дерево - ясень, кажется, - шелестело под теплым по-летнему ветром, иногда залетавшим ненадолго в гардеробную Александра Павловича. Где-то внизу утробно ревели медведи.
        До премьеры, до открытия сезона оставалось десять дней.
        Александр Павлович приехал в цирк сразу после своего отпуска, и так уж получилось, что одним из первых. Можно было, не считаясь с обычно ограниченным репетиционным временем, «прогнать» аттракцион, даже можно было сделать это днем, а не ночью - в привычный для иллюзионистов час; потому что в цирке почти никто не появлялся и не стоило опасаться любопытных. Но мучительно не хотелось работать…
        Александр Павлович изучал ясень и вспоминал вчерашний ночной разговор с Валерией. Он сам на него напросился, завел его, когда уже за полночь подъехали к ее подъезду, сидели в темной машине; Александр Павлович неторопливо курил, сбрасывая пепел за окно.
        - Как тебе люди? - спросил он.
        Они «гуляли» в его компании, а вернее, даже не в его - в компании его приятеля-сценариста, что-то пили, чем-то, естественно, закусывали, о чем-то пустом болтали - уже и не вспомнить о чем, а ведь как копья ломали!..
        - Люди? - Александр Павлович не видел Валерии, но по голосу почувствовал, что она улыбнулась. - Там был только один человек. Твой приятель. Он, я поняла, умница. А остальные - трепачи и бездельники.
        - Ты же их не знаешь. - Он вдруг почувствовал обиду за этих людей, к кому, по совести, ничего не испытывал, кроме банального житейского любопытства. Два-три актера, не раз виденные им в кино, два-три писательских имени - из тех, что всегда на слуху, и еще пяток неизвестных…
        - Саша, милый, их и не надо знать, их довольно послушать… Ты же сам так думаешь, только почему-то обижаешься.
        - Я так не думаю. Я не умею делать выводы после первой встречи. В конце концов, и про меня и про тебя кто-то мог так же подумать.
        - Про тебя - да, ты болтал как заведенный. А про меня - нет, я весь вечер промолчала. Скорее про меня решили, что я дура, темная инженерша, до их уровня не дотягиваю.
        - А ты дотягиваешь?
        - Саша, не злись, не надо… Помнишь анекдот про солдата, который совместил пространство и время? Ну помнишь: он копал канаву от забора до обеда?.. Мы измеряем наши уровни - я имею в виду себя и тех людей - в разных единицах, в разных координатах. Бесполезно сравнивать.
        - И чьи же координаты лучше?
        - Да ничьи не лучше. Они просто разные, понимаешь, разные. Есть пространство Эвклида, и есть, например, пространство Римана, и глупо выяснять, какое лучше.
        - У Римана, помню из физики, посложнее…
        - Дело не в сложности: для каждого пространства свои законы, свои задачи, свои ответы в учебнике.
        - Интересно, из какого ж это я пространства?
        Валерия засмеялась.
        - Тебе интересно?.. Ты из нашего пространства, из земного, из привычного, - потянулась к нему, обняла, голову на плечо положила.
        Александр Павлович чуть отодвинулся: курить ему было неудобно. А разговор почему-то раздражал.
        - Я такой же, как они, Лера, я трепач и бездельник, и мой уровень отлично укладывается в их координаты. Что ты во мне нашла?
        Она резко отстранилась, почему-то слишком резко, будто он задел что-то больное.
        - Я ничего в тебе не искала.
        - Но ты же со мной?
        - Саша, давай расставим все точки. Мы не дети. Тебе - под сорок, мне за тридцать. Ни ты, ни я слово «любовь» в разговорах не упоминали, так? Мы вместе, потому что нам так хочется, потому что пока , - она подчеркнула это «пока», - нам хорошо вместе, потому что легко, нет никаких проблем… Я не знаю, как там у тебя, в цирке, а у меня в институте проблем хватает, хватает нервотрепки - это, увы, не от меня зависит. Но то, что зависит от меня, я делаю так, как я хочу, понимаешь?.. Я живу так, как я хочу. Я воспитываю Наташу так, как считаю нужным. Я встречаюсь с теми людьми, кто мне приятен или интересен. Я тебя не вижу сейчас, но не кривись, не кривись, не будь ханжой. Ты ведь не ханжа, верно?.. Я знаю: тебе со мной… как бы сказать… любопытно, что ли. У тебя не было таких, как я, да?.. Ты умный человек, Саша, ты любознательный, ты меня изучаешь. Я не против. Но и тебе хорошо со мной. Пока . И от нас зависит, чтобы это «пока» продлилось как можно дольше. Ты меня понял, Саша? Ты согласен со мной?..
        Самое противное, думал Александр Павлович, что она права. Она абсолютно точно определила ситуацию, спорить бессмысленно, но рутинная инерция заставляла его говорить не то, что он думает, а то, что положено.
        - Ты цинична…
        - Да, цинична. Но и ты не ангел. Ты - мужчина, я - женщина, мы вместе. Что еще?
        - Ты не женщина.
        Валерия опять засмеялась - легко и коротко.
        - Женщина, женщина. И ты это знаешь лучше других… - быстро, вскользь поцеловала его в щеку, выскочила из машины. Дверь держала открытой, и боковые ночники чуть освещали ее улыбающееся лицо. - Таких женщин пока - единицы. Ох как много еще бабы в женщине, как много!.. Но скоро совсем не будет. И все станут как я.
        - Не дожить бы, - буркнул Александр Павлович.
        - Доживешь, куда денешься… - хлопнула дверью, вернув темноту в салон, зацокала каблучками по асфальту, крикнула невидимая: - Завтра - как обычно, идет?..
        Александр Павлович еще посидел немножко, «переваривая» услышанное, докурил очередную сигарету - что-то много курить стал, пачки в день не хватает! - и уехал домой.
        …А сейчас он перебирал в памяти мельчайшие подробности разговора, взвешивал их на своих «внутренних» весах - конечно же, наиточнейших! - и сам себе удивлялся. Почему? Да потому что ничего, кроме злой обиды на Валерию, он не ощущал, примитивной мужской обиды. Как так он, прошедший огни и воды, - и вдруг потерял инициативу, выражаясь спортивным языком «отдал свою игру». Свою! Ведь то, что сказала Валерия, много раз мог произнести он и не произносил только потому, что не умел быть откровенным циником, всегда играл с женщинами в этакое солидное благородство… И ведь как четко она его раскусила: любопытно ему с ней - точное слово. И другие слова - тоже точные: хорошо ему с ней, легко…
        За окном на ясень - или что же это все-таки за дерево? - полез драный рыжий кот. Он лез споро, иногда оглядываясь вниз, и Александр Павлович оторвался на секунду от своих горьких мыслей и заглянул в окно: что кота напугало? Под деревом гулял рабочий с медведем на цепочке. Медведь, помня, что он не в манеже, ходил на четырех лапах, тяжко переваливался, нюхал землю и не обращал на кота никакого внимания. А кот, дурачок, решил, что медведь только за ним и гонится…
        «Кто за кем гонится?.. Никто ни за кем не гонится… А если гонится, то не за кем, а за чем. А за чем?..»
        Александр Павлович медленно встал и заходил взад-вперед по тесной гардеробной, пытаясь поймать какую-то ускользающую мысль, еще даже не осознанную, не понятую. Но он был уверен, что она, эта мысль, чрезвычайно важна сейчас, что поймай он ее, «оформи», как говорится, - и все с ним и с Валерией будет в порядке, все уладится… Он ходил и тупо повторял: кто за кем гонится? кто за чем гонится? кто куда гонится? - и вдруг остановился, пораженный очевидной простотой решения.
        Так всегда бывало: из чепухи, из пустых посторонних ассоциаций внезапно рождался новый трюк, и Александр Павлович записывал решение в специальный блокнотик, просчитывал, потом ладил модельку, проверял ее в деле и, если она работала, строил сам или заказывал ее мастерам такой, какой она появится в манеже, в аттракционе, и вот уже о трюке заговорят специалисты и станут его «обсасывать» и пытаться понять: как это делается…
        «Кто за кем гонится?..»
        Александр Павлович присел за стол перед зеркалом, разложил блокнот, сдвинув на край коробочки с гримом, пузырьки всякие, стаканчики с кисточками, начал чертить что-то хитрое. Вытащил из ящика стола японский крохотный калькулятор, грыз карандаш, подымал очи горе - изобретал…
        Ах, любимое это было занятие, даже наилюбимейшее, и получалось оно у Александра Павловича, всегда хорошо получалось, если вдохновение на него находило, а сейчас, похоже, нашло, потому что не отрывался он от блокнота, пока не вздохнул облегченно, он откинулся на стуле и… чуть не упал, еле удержал равновесие: опять забыл, что у стула нет спинки, сломана она, никак починить не соберется.
        И только тогда посмотрел на часы: уже половину шестого натикало.
        Батюшки светы: обед-то он проворонил! И не только обед, но и ужин мог проворонить, а ужин у Александра Павловича по вчерашней договоренности намечался совместный с Валерией…
        Ничего не поделаешь: ужин придется отменить.
        Он спустился в проходную, бросил двушку в автомат, набрал номер: по логике Валерия еще в институте.
        - Валерию Владимировну, будьте добры… Валерия Владимировна, я вас приветствую, хорошо, что я тебя поймал… Лерочка, прости, но сегодня я не смогу… Нет, ничего не случилось, просто есть одна идейка, хочу проверить ее, время дорого… С чего ты взяла? Ничуть не обиделся. И если ты не против, завтра и докажу, что не обиделся… Хорошо, тогда завтра в шесть я к тебе заеду. Наташе привет. Скажи ей, что двести семьдесят три фокуса за мной…
        Потом он все-таки пообедал - тем, что осталось в цирковом буфете. И хотя осталось там немного и все холодное и невкусное, он не привередничал, просто не думал о еде, жевал машинально, потому что помнил из прописей: человек должен питаться, чтобы не умереть от истощения. Умирать от истощения ему сейчас было совсем не с руки. За свою довольно долгую цирковую жизнь он придумал и сделал немало забавных и сложных приспособлений, всяких хитрых механизмов, превративших его аттракцион в необычное и таинственное зрелище, ничуть не похожее на все существующие в цирковом «конвейере» иллюзионные дива. Про него говорили: голова у Александра Павловича работает… Голова у Александра Павловича хорошо работала, руки тоже не подводили, но то, что он придумал сегодня, не шло ни в какое сравнение со всеми предыдущими изобретениями. Правда, придуманное не имело и не будет иметь к аттракциону никакого отношения, зато прямое - к его дурацкой обиде на Валерию. Более того, оно, придуманное, и родилось-то благодаря обиде. Вернее, вследствие ее. И еще это, правда, совсем уж необъяснимо! - вследствие излишнего самомнения
рыжего драного кота…
        Короче, будем считать так: Валерия вчера высказалась, ответный ход - за Александром Павловичем. Он его сделает, этот ход, может быть, даже завтра. Голова сработала, теперь лишь бы руки не подвели…
        В цирковую мастерскую он не пошел: дома имелось все, что нужно. Любые инструменты, даже два станочка - токарный и сверлильный, совсем махонькие, привез с Урала, недешево купил их там у старика мастера… Для начала Александр Павлович отключил телефон, потом разделся до трусов - он всегда так работал дома, считая, что одежда стесняет движения, режет, давит, мешает сосредоточиться, - и приступил к делу… И, как накануне днем, когда даже не заметил, сколько просидел за блокнотом, так и сейчас, оторвался от рабочего стола, лишь увидев за окном утреннее солнце. Привычно посетовал: не спал всю ночь, теперь день разбитым проходит. Одернул себя: а почему, собственно, разбитым? День - твой. Позавтракай - и в постель, спи хоть до пяти…
        Так и сделал. Отмылся, бутерброд с кефиром перехватил и улегся спать. В сон провалился почти мгновенно, лишь успел еще разок удовлетворенно взглянуть на стол. Там лежала невеликая, не больше среднего портсигара, металлическая коробочка, похожая, кстати, на портсигар, с кнопочкой и колесиком на ребре, а на основной ее грани выпуклой линзой чернел круглый глазок. Со стороны посмотришь: вроде электрический фонарь, только странный какой-то…
        Подумалось: вот и хорошо, что «вроде», никто ничего не заподозрит.

3
        Спал Александр Павлович мало. Проснулся в полдень - совершенно бодрым и необъяснимо довольным. Полежал минуты три, поискал объяснения. Вспомнил: «портсигар»! Вскочил с постели, подошел к столу: «портсигар» сверкал черным глазом, будто подмигивал. Александр Павлович подержал приборчик в руках - тяжелый, холодный; серебряную шкатулку на него не пожалел, антикварную, купил как-то по случаю в комиссионке, ползарплаты отвалил. Валялась она, ненужная, а вот и пригодилась…
        Аккуратно положил на стол, пошел в ванную, влез под душ. Воду пустил холодную, чтоб окончательно сбить сон, коченел себе потихоньку, думал сварливо: «Бабы, говоришь, в женщине много?.. Счастье, что осталась она в женщине, что не придушили ее насмерть всякие там службы, заседания, воскресники, вздорные мечты о карьере великой… Плачутся: природу не уважаем, экологический баланс нарушен, рыбку повыловили, тигров постреляли, леса в Европе нету, канцерогены отовсюду ползут… да не с этого началось! Основа баланса - отношения между мужчиной и женщиной, те отношения, что сама природа и установила. В двух словах так: мужик мамонта валил, женщина огонь поддерживала. Так и должно быть! Всегда! А у нас наоборот… Вон хмырь вчерашний, из неизвестных, хвастался: он-де сам обед готовит, сам детей воспитывает, жене не доверяет… Докатились: хвастаемся этим!.. ажена у него художница, видите ли! Она творит! Она самовыражается! Ей некогда… Господи, да назовите мне хоть одну женщину, которая в мужской профессии сравнялась бы с великими? Подчеркиваю: с великими, а не с рядовыми. Черта с два назовете! Принцесса Фике,
Екатерина Великая? Истеричная дура. Софья Ковалевская? Ординарный профессор, десятки таких в России было… Мария Склодовская? Да она своему мужу пробирки мыла… Марина Цветаева? Огромный талант, но разве поставишь ее рядом с Пушкиным?.. То-то и оно… Есть среди женщин Рембрандты? Толстые, Пушкины, Достоевские? Эйнштейны или Циолковские?.. Нет и не будет! Ибо природа, повторяю, по-иному установила: мужик мамонта валит, женщина огонь поддерживает. И природу в нас можно только убить, изменить нельзя. А убитая - зачем она нужна?.. А то вон уже и детей воспитывать некому. На двадцать пять душ одна воспитательница; которая только и мечтает, чтоб в завроно выбиться… «Бабы в женщине много…» Мало, очень мало! Но осталась она в ней пока, и спасать ее надо, спасать скорее, чтобы в один прекрасный день не получилось так, что все женщины кругом - как Валерия… А что Валерия? Дуреха она, и все… Покажу я ей: сколько в ней «бабы», как она выражается… И еще покажу, что «баба» эта куда естественнее, чем та женщина, какую она себе сочинила…»
        Кончил думать, потому что замерз.
        Возможно, не будь вода столь холодной, Александр Павлович думал бы менее категорично, менее резко, но пытки не способствуют диалектическому мышлению, а холодный душ для Александра Павловича был именно пыткой, и что самое обидное - ежедневной и добровольной. Александр Павлович на все шел, чтобы его несомненно здоровый дух находился все-таки в здоровом теле, а тридцать восемь - не восемнадцать, здоровье приходится поддерживать искусственно…
        Растерся докрасна, ожил. Оделся, умостил «портсигар» во внутреннем кармане пиджака, вышел из дому и порулил завтракать плюс обедать в ресторан «Берлин», где у Александра Павловича с давних времен имелся знакомый метрдотель. А точно в восемнадцать ноль-ноль тормознул машину у институтского парадного подъезда.
        Как ни странно, Валерию пришлось ждать. Она опоздала минут на десять, выбежала взмыленная, села в машину, тяжело дыша.
        - За тобой погоня? - осторожно поинтересовался Александр Павлович.
        Валерия крутанула водительское зеркальце к себе, секунду поизучала собственное отражение.
        - Ну и видик… - Она вернула зеркало на место. - Нет, от погони я оторвалась.
        - Что не поделили?
        - Предзащита у моей девочки была. Тема сложная, она в ней плавает, а шеф как зверь…
        Александр Павлович тут же записал неведомого шефа Валерии в свои единомышленники. Спросил:
        - А может, он прав?
        Валерия на Александра Павловича как на сумасшедшего посмотрела.
        - Кто? Шеф?.. Он деспот и рутинер, - любила, ох любила Валерия «припечатывать» противников, вешать им ярлыки, как в магазине, чтоб - не дай бог! - не перепутать, - а девочка способная, должна защититься.
        - Кому должна?
        - Науке.
        - Ах, науке… - с уважением протянул Александр Павлович, - тогда конечно… - И между прочим, полюбопытствовал: - А мы что, так и будем стоять?
        - Стоять?.. - Валерия взглянула в окно и засмеялась. - Да, действительно… Поехали, Саша, поехали, тут мои студенты ходят, смотрят…
        - Стыдно, - немедленно согласился Александр Павлович. Он, как уже отмечалось, не любил спорить с женщинами. Тем более сейчас, когда у него был План. Именно так: с большой буквы… - А куда мы поедем?
        - Домой. Я должна привести себя в порядок после такого боя.
        Этот вариант очень устраивал Александра Павловича: впервые испытывать «портсигар» следовало в обычной для испытуемого обстановке, в привычном и расслабляющем окружении. Испытуемым была Валерия. Точнее: должна была стать, если получится…
        Александр Павлович вел машину и ворчал для порядка:
        - Бой, битва, сражение… Не жизнь, а сеча какая-то… А хочется покоя, тишины, мира…
        - Покой нам только снится, - рассеянно сказала Валерия. Она смотрела в окно, думала о чем-то своем и Александра Павловича слушала вполуха.
        - Банально, - немедленно отреагировал Александр Павлович.
        - Зато верно… Слушай, Саша, помолчи чуть-чуть, дай мне в себя прийти.
        - Ты еще там? - Он имел в виду предзащиту, так, кажется, назвала ее Валерия.
        Усмехнулась:
        - Я еще там. Не все высказала…
        - Ну досказывай, - согласился Александр Павлович. - Можешь вслух. Считай меня шефом - деспотом и рутинером.
        - Ты не деспот. - Она легонько, кончиками пальцев, погладила его по щеке. - Ты добрый и тактичный. Ты во всем со мной соглашаешься: тебе так удобнее. Ты не стремишься меня переделать…
        - А все стремятся?
        - Не все, но многие. Вот шеф, например…
        - Какой негодяй!.. А ты, естественно, не даешься?
        - Естественно.
        - А если и я начну тебя переделывать?
        Сказал вроде в шутку, а прозвучало всерьез. И ответила Валерия серьезно:
        - Уйду, Саша… - Она отвернулась, смотрела вперед. Впереди шла «Волга», на ее заднем стекле качалась зеленая ладонь с желтой надписью по-английски: «Внимание!» - Только ты не начнешь. Тебе этого не надо. И лень.
        - Как знать…
        - Знаю, знаю… - И замолчала, даже глаза закрыла. Устала, видимо, здорово.
        «Тяжко вам бои даются, - думал Александр Павлович. - Вот уж и вправду не женское дело… Воины… А качать науку с боку на бок - женское?.. Много ль та девочка науке должна? Да ничего не должна!.. Вот наука ей должна. Как роды, к примеру, облегчить, совсем обезболить. Чтоб нарожала она с десяток мужиков. Воинов…» - улыбнулся про себя: по нынешним временам «десяток» - число нереальное, двое - уже перебором считается. Заикнись сейчас Валерии о втором ребенке - убьет. И вовсе не потому, что одна: был бы муж - его убила бы…
        - Наташа дома? - спросил Александр Павлович, когда в лифте поднимались.
        - Дома… - Валерия посмотрела на часы. - Уроки заканчивает.
        - Точно знаешь?
        - Есть домашний график.
        Не преминул - вставил:
        - В какой системе координат?
        Посмотрела на него с интересом.
        - Все-таки обиделся…
        - Ни за что! - отчеканил. - Просто умные слова на ус мотаю.
        - Ну-ну… Не забудь, что ты звонок обещал починить. Причем не мне обещал - Наташе. Она сегодня спрашивала…
        - Про звонок?
        - И про звонок, и про фокусы. Купил ты ребенка, иллюзионист… - затвердила наконец, как цирковая профессия Александра Павловича называется. А может, и раньше знала, только нарочно перевирала.
        …Валерия принимала ванну или душ, Александр Павлович чинил звонок, а Наташа, которая, оказывается, график опередила, уроки уже сделала, стояла рядом с Александром Павловичем и держала винтики и изоляционную ленту.
        - Запоминаешь? - спросил он.
        Она кивнула.
        - В другой раз сама сможешь?
        - Вряд ли.
        - Почему?
        - Мама говорит: я к технике неспособная.
        Разумно. Только с чего бы Валерии делать столь «антиэмансипационные» выводы? Не в ее стиле…
        - А к чему ты способная?
        Она пожала плечами.
        - Не знаю.
        - А мама знает?
        - И мама не знает. Это-то ее и расстраивает.
        - Рано расстраиваться. Тебе десять?
        - Десять. Мама говорит, что в десять лет человек уже должен определиться.
        «Неопределившаяся» дочь - это, конечно, не может не огорчать Валерию. Интересно: сама-то она в десять лет знала про свои технические чудо-способности?..
        - Слушай, а может, тебя в цирк взять?
        - Как это?
        - Ну будешь артисткой.
        - Как это? - повторила. А глаза загорелись, рот приоткрылся, даже винтики в кулаке судорожно зажала.
        Александр Павлович тут же пожалел о сказанном: такими обещаниями перед детьми не бросаются.
        - Обыкновенно - как… Ты в цирке-то была хоть раз?
        - Была. Ребенком.
        - А сейчас ты кто?
        - Сейчас я - сознательный элемент общества.
        - Красиво! - восхитился Александр Павлович. Он привинтил последний винтик, надавил кнопку. Звонок загудел ровно и мощно.
        - Звонят! - крикнула из ванной комнаты Валерия.
        - Это мы! - крикнул в ответ Александр Павлович. Захлопнул дверь, отдал отвертку Наташе. - Слушай, элемент, у тебя завтра когда уроки заканчиваются?
        - В два десять. А что?
        - Я к школе подъеду и увезу тебя в цирк. Хочешь?
        - Насовсем? - В голосе ее слышался ужас пополам с восхищением.
        Александр Павлович и не хотел, а засмеялся:
        - Пока на время. Часов до шести. А потом мы вместе за мамой заедем.
        - Надо спросить у мамы, - сказала Наташа.
        - А если б насовсем, то не надо? - провокационный вопрос.
        Наташа помолчала. Смотрела в ладошку, катала по ней отверткой оставшиеся винтики. Потом подняла глаза, и Александр Павлович неожиданно уловил в них какое-то сомнение.
        - Наверно, не надо… Насовсем мама все равно бы не разрешила… - И пошла в комнату: винтики и отвертку в стол прятать.
        А Александр Павлович так и не понял: то ли она не спросила бы и ушла сама, как «сознательный элемент общества», то ли и спрашивать не стала бы, потому что все равно не уйти? Впрочем, интерес у него был чисто риторический…
        …Валерия вышла из ванной в большом параде. Ни тебе домашнего халата, ни тебе трубочек бигуди на голове, ни тебе растоптанных шлепанцев: полный «марафет», туфли, прическа, платье - хоть сейчас на подиум, моду демонстрировать. Это несколько осложняло условия эксперимента; Александр Павлович рассчитывал, что Валерия малость расслабится, позволит себе некие «бытовые уступки»: ну хотя бы халат. Александр Павлович знал: он у нее вполне элегантным был - прямо с картинки из французского модного журнала. Но нет так нет: Александр Павлович все же надеялся, что «портсигар» не подведет, его мощности хватит и на полный «марафет».
        - О чем вы тут беседовали? - поинтересовалась Валерия. Она села в кресло напротив Александра Павловича, облегченно вздохнула: похоже, ванна прямо-таки вернула ее к жизни, можно опять в бой.
        - О цирке, - сказал Александр Павлович.
        - Фокусы показывал?
        - Не успел… Я хочу ее завтра повести в цирк.
        - Ты же говорил, что представления еще не идут.
        - Я ей не представление, я ей цирк хочу показать.
        - А что там смотреть? - вполне искренне удивилась Валерия.
        - Все, что Наташа захочет.
        - А Наташа захочет?.. - Валерия обернулась: девочка стояла позади матери, слушала разговор. - Сядь, Наташка, - Валерия подвинулась в кресле, - посиди со мной. Ты действительно хочешь пойти завтра с Александром Павловичем?
        Наташа осторожно, словно боясь помять платье матери, села на краешек кресла, кивнула согласно:
        - Хочу.
        - Дурило ты мое, - легко засмеялась Валерия, прижала к себе Наташкину голову, чмокнула в макушку. - Валяйте идите…
        Пора, решил Александр Павлович.
        Сейчас перед ним сидела женщина - настоящая, а не ею самой придуманная, такой момент с Валерией мог и не повториться. Он сунул руку в карман, нащупал кнопку на «портсигаре», резко нажал ее и сразу же крутанул колесико до упора.
        Ничего не произошло, да ничего и не должно было произойти. Просто Валерия вдруг посмотрела на Александра Павловича, и он увидел, что глаза у нее - черные, непрозрачные, глубокие и два крохотных заоконных вечерних солнца качались в них.
        - Идите… - как-то замедленно, заторможенно повторила она, по-прежнему глядя на Александра Павловича, и вдруг будто бы очнулась: - Саша, а давай сегодня останемся дома?
        - Давай, - сказал он.
        «Портсигар» действовал, сомнений у Александра Павловича, пожалуй, не было. Можно сразу выключить его, вернуть реальность, а можно и не выключать, продлить мгновение, тем более что оно и вправду, кажется, прекрасно…
        Александр Павлович решил не выключать, подождать немного. В конце концов, это была его маленькая месть Валерии, а месть, как известно, сладка.
        - Вы никуда не уйдете? - удивленно спросила Наташа.
        - Ни-ку-да! - счастливо протянула Валерия. - А ты что, не веришь?
        - Ты обычно вечером уходишь или работаешь. Время ведь дорого…
        - Да наплевать на него! На наш век хватит… Будем чай пить.
        - А у меня в машине коньячок есть, - сказал Александр Павлович.
        - Тащи. Грех не выпить.
        - С чего бы это? - Александра Павловича так и тянуло сегодня на провокационные вопросы: уже второй за вечер задавал.
        - Не знаю, Сашенька, не знаю, настроение что-то хорошее, просто летное настроение, давно такого не было… Иди за коньяком.
        - Ушел… - Александр Павлович тронулся было, но вспомнил о «портсигаре», вернулся, снял пиджак, повесил его на спинку стула: работающий прибор должен оставаться в квартире.
        - Ты что это? - удивилась Валерия.
        - Жарко…
        Пока ходил к машине, анализировал: что происходило? Может, прибор ни при чем, а внезапное решение Валерии остаться дома - всего лишь результат ее необъяснимо хорошего настроения? В том-то и дело, что необъяснимо… Но «чистым» эксперимент пока не назовешь. Александр Павлович правильно сделал, что не выключил «портсигар». Стоило посмотреть, как будут развиваться события…
        Пили коньяк, пили чай, у Валерии в холодильнике сухой торт нашелся. Кухонька в квартире тесная, стол крошечный, еле-еле втроем поместились.
        - Саша, ты, наверно, голоден? - спросила Валерия.
        - Три часа назад я наелся на неделю вперед. И на сутки назад. Ты лучше Наташку покорми.
        - Я не хочу, - быстро сказала Наташа. Ее вполне устраивал торт с чаем.
        - То есть как это «не хочу»? - спросила Валерия. - Время ужинать…
        - Я правда не хочу… - Наташа умоляюще смотрела на мать, зная прекрасно, что послабления не будет.
        - Минутку, - сказал Александр Павлович. - Сейчас ваш спор сам собой решится.
        Он сходил в комнату и надел пиджак. Потрогал карман: «портсигар» на месте.
        - Замерз, - пояснил он, усаживаясь за стол.
        - Что с тобой? - В голосе Валерии звучала доселе незнакомая Александру Павловичу нотка заботы. Впрочем, забота эта была круто замешена на железной категоричности Валерии, побороть которую не мог никакой «портсигар»: - Ты не заболел? Ну-ка, дай лоб попробую… - Она быстро протянула руку.
        Александр Павлович успел отстраниться.
        - Здоров я… Так о чем ты, Наталья?
        - Я не хочу ужинать, - повторила Наташа.
        - Не хочешь - не надо, - Валерия, казалось, была удивлена странной непонятливостью дочери. - Кто тебя заставляет?
        - Никто, - подтвердил Александр Павлович и поднял рюмку. - Наталья, я хочу выпить за твою маму. Ты не против?
        - Не против.
        - И я не против, - согласилась Валерия. И вдруг встревожилась: - Саша, а как ты поедешь? Ты же за рулем, а тут коньяк… Нет, поставь рюмку, я тебе не разрешаю.
        Интересное кино: вчера она почему-то не спрашивала, как поедет Александр Павлович, просто села в машину - и привет. Другое дело, что вчера Александр Павлович ни капли не выпил, но голову давал на отсечение, что Валерия на это не обратила внимания. Все равно ей было: пил - не пил. Лишь бы ехалось…
        - Я немножко. Пока уйду - выдохнется…
        Потом они играли в скучнейшую игру «Эрудит», которая Наталье почему-то нравилась, да по большей части она и выигрывала. Потом смотрели программу «Время». Потом Валерия почему-то вздумала вымыть Наташе голову: это для девочки было совсем уж странным.
        - Я сама могу, - сказала она.
        - Сама ты толком не промоешь, - настаивала Валерия.
        - Но ведь всегда промывала… - Наташе хотелось, чтобы мама ей помогла, и сопротивлялась она лишь по инерции.
        - Не уверена, - резко возразила Валерия, и Александр Павлович подумал, что возражение вполне точно отражает положение дел в семье: вряд ли Валерия когда-нибудь обращала внимание на то, промыла голову Наташа или не промыла. Должна промыть - вот и весь сказ.
        Должна…
        Александр Павлович не без сожаления отметил, что этот жесткий глагол по-прежнему руководит Валерией, хотя намерения вроде куда как благие…
        В ванной комнате они долго орали - в основном Валерия орала: то Наташа не так стоит, то голову не так держит, а Александр Павлович сидел в пиджаке неподалеку от двери в ванную: боялся отпускать Валерию из зоны действия «портсигара». Думал: просто идиллия получилась, история из цикла святочных…
        Потом они уложили Наташу спать, и Александр Павлович засобирался домой. Честно говоря, он устал за сегодняшний вечер, устал все время быть в напряжении, «на стреме», да и бессонная ночь давала о себе знать.
        Уже в прихожей Валерия быстро прижалась к нему, спрятала лицо на груди, спросила глухо - пиджак ей мешал:
        - Может, останешься, а?..
        И тут Александр Павлович подумал, что для Валерии вредно находиться слишком близко к «портсигару»: он у нее совсем под носом очутился.
        - Ты что? - ошарашенно сказал он. - Наташка ведь…
        - Ну и пусть!
        Это было настолько непохоже на Валерию, что Александр Павлович испугался: а не переборщил ли он?
        - Нет, не пусть, - взял за плечи, поцеловал: - До завтра, Лера.
        Она крикнула вслед:
        - Будь осторожен!
        От чего, интересно, она его остерегала?..
        …Только сев в машину и опустив стекло, он вспомнил о «портсигаре». Вытащил его, ударил по кнопке - выключил. Приборчик был по-прежнему холодным, будто и не работал вовсе. Александр Павлович закурил - еще бы, весь вечер протерпел! - и блаженно откинулся на сиденье. Можно было подвести кое-какие итоги. Приборчик действовал? Еще как! Что-нибудь он себе доказал? Себе - да. Доказательства налицо. Вон даже Наташа, как считал Александр Павлович, удивлена. Теперь бы суметь эти доказательства самой Валерии предъявить…
        Подумал: а ведь с Наташей это он зря. Не надо было экспериментировать при девочке. Десять лет - возраст иллюзий. Завтра она проснется, к маме кинется, а мама-то на вчерашнюю не похожа. На позавчерашнюю она похожа. На позапозавчерашнюю. На всегдашнюю. Прямо хоть включай «портсигар» и оставляй его в квартире навечно - где-нибудь под шкафом или за батареей, пока не сломается. Если в нем есть чему ломаться… Ладно, утром Валерия в институт уйдет, Наташка - в школу, утром им не до сантиментов будет, некогда, а в два десять Александр Павлович подъедет к школе и увезет девочку в цирк. Там тоже будет сказка.

4
        Наташа не задержалась: ее пунктуальность не отличалась от маминой. В два десять прозвенел звонок с урока - Александр Павлович услышал его, сидя в машине: на улице тепло, окна в школьном здании открыты, - а через две минуты увидел Наташу, бегущую к нему через двор.
        Она уселась в машину, аккуратно хлопнула дверью, с ходу спросила, даже не поздоровавшись:
        - Что вчера было с мамой?
        - С мамой?.. - Александр Павлович вопрос понял, но не знал, как ответить, и тянул время. - А что вчера было с мамой? По-моему, ничего. Мама как мама.
        - Не как мама. Я даже не думала, что она может быть такой… - Наташа поискала слово, - домашней какой-то. А сегодня она проснулась злая-презлая.
        - Наверно, не выспалась, - предположил Александр Павлович. - Не бери в голову, Наталья, все пройдет… И в конце концов - здравствуй.
        - Ой, простите, здравствуйте, - улыбнулась Наташа.
        - Не передумала - в цирк?
        - Что вы! Еле дотерпела.
        - Ну потерпи еще минут десять. Здесь недалеко.
        …Выключенный «портсигар» лежал в кармане. Выходит, Валерия преотлично помнила все, что происходило вчера вечером. Помнила - да, но понимала ли? Не исключено, что понимала, иначе почему бы ей просыпаться «злой-презлой»?.. Кстати, на кого - злой? На Александра Павловича? Вряд ли. Ей и в голову наверняка не пришло, что именно Александр Павлович стал причиной… чего?.. ну, скажем, сдачи позиций, завоеванных ею в смертельных боях за равноправие. На себя она злится, себя она винит. И, не исключено, в том и винит, что необъяснимо и вдруг изменила свое отношение как раз к Александру Павловичу. Сама изменила, про «портсигар» ей неведомо…
        А если и вправду сама изменила?
        Александру Павловичу лестно было думать именно так. Да и что такое «портсигар», если всерьез разобраться? Фокус, не более…
        Он загнал машину на тротуар - вплотную к служебному входу в цирк, под «кирпич». Нарушение, конечно, но милиция смотрит на это сквозь пальцы: квадратный тупичок между бетонным забором рынка и боковой стеной старого циркового здания издавна, хотя и негласно считался суверенной территорией цирка.
        - Приехали.
        Провел Наташу через тесную проходную, через пустое полутемное фойе, где по стенам висели цветные плакаты и черно-белые фотографии артистов. Звук шагов по холодному мраморному полу отзывался эхом где-то позади, и казалось, что Наташа и Александр Павлович здесь не одни, что кто-то упорно идет вслед за ними - невидимый, огромный, жутковатый.
        - Как в старинном замке, - тихо сказала Наташа.
        - «Звук шагов тех, которых нету…» - тоже вполголоса прочитал Александр Павлович. - Страшно?
        - Интересно…
        Александр Павлович откинул тяжелую и довольно пыльную штору, отделяющую фойе от закулисной части. Пол здесь был уже бетонным, легко гасил звук шагов, и «ощущение замка» исчезло. Да и вообще закулисная часть кольцевого коридора, опоясывающего зрительный зал, выглядела по-деловому буднично: какие-то грубые ящики у стен, толстый рулон серо-зеленого брезента, четыре ярко раскрашенных деревянных сегмента - части круга для роликобежцев, разнокалиберные ажурные стальные тумбы, крытые красным сукном, - для слона, для его стандартно-небогатого набора трюков. Александр Павлович машинально отметил, что и тумб вчера не было, и ящиков стало поболе: потихоньку подъезжает народ, премьера близится… Он хотел скорее пройти мимо: незачем девочку разочаровывать, сказку ведь обещал, а какая сказка из брезента и облезлых ящиков?
        - Куда мы идем? - спросила Наташа.
        - Наверх. В мою гардеробную.
        - А там что?
        - Там - обещанные фокусы.
        - А где арена?
        - Ты хочешь увидеть манеж?.. Ну конечно же, сейчас…
        Александр Павлович подвел ее к занавесу в форганге, подтолкнул легонько: шагай. Она скользнула в щелку между половинок занавеса, они мягко и плотно сомкнулись за ней. Александр Павлович прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза. Ну чем ее удивить? Не поспешил ли он?.. Она не была в цирке с детских щенячьих лет, а за кулисы, в «кухню», и вообще не попадала, а в цирк на первое свидание надо приходить в праздник, когда манеж залит огнями, когда на балкончике «душит» зрителей маршем медная группа оркестра, да и за кулисами куда интереснее: суета, беготня, кто-то разминается - стоит на голове, жонглирует, колесом крутится; адикие звери не в далеких клетках, а совсем рядом - только руку протяни; хотя кто ее решится протягивать - звери все-таки…
        Александр Павлович выглянул из-за занавеса. В манеже подвешивали «вертушку» воздушных гимнастов. Она лежала на красном репетиционном ковре - сверкающая хромом ракета, еще не готовая к полету; провисшие тросы от нее тянулись под купол, где их крепили невидимые снизу артисты. Зато хорошо слышимые.
        - Тяни на меня, тяни! - орали под куполом. - Ну куда ты тянешь, болван, крепления не чувствуешь? Щас я тебе руки пообрываю!..
        Все это было пока вполне цензурно, но кто даст гарантию, что так и дальше продлится? Цирковой артист - человек, в выражениях несдержанный. Наташу стоило увести от греха подальше… Александр Павлович шагнул было к ней, но кто-то положил ему ладонь на плечо.
        - Подожди.
        Обернулся: инспектор манежа.
        - Привет, Грант. Эта девочка - со мной.
        - Я понял, - сказал инспектор, прошел мимо, встал на барьер: - Эй, наверху! А ну потише! Вы не одни здесь… - Он протянул Наташе руку, помог перебраться в манеж. - Смотри: это ракета. Совсем скоро она взлетит надо всем этим, - он обвел рукой пустой и темноватый зрительный зал, ряды кресел с откинутыми сиденьями, крутым амфитеатром уходящие вверх, круглые ложи осветителей с черными зачехленными «пушками» софитов, - она быстро-быстро помчится по кругу, а на трапеции под ней… видишь: вот трапеция, вот она закреплена… на специальных петлях… вот петли, просунь руку, удобно?.. на трапеции и на петлях станут работать гимнасты. Это очень хорошие гимнасты, ты их увидишь, когда придешь на представление. Ты ведь давно не была в цирке, верно?
        - Откуда вы знаете? - спросила Наташа.
        Она сидела на корточках перед ракетой, и маленькая рука ее крепко держала ременную петлю, свободно пристегнутую к хромированному боку «вертушки».
        - Я догадался, - сказал инспектор. Он тоже сидел на корточках рядом с Наташей. - У тебя это на лице написано.
        - Не может быть. - Наташа даже петлю отпустила, выпрямилась. - А мама говорит, что я как каменная: никаких эмоций.
        - И мамы могут ошибаться, - вздохнул инспектор. - А скорее она просто не умеет читать по лицам. Это оч-чень трудная наука: читать по лицам.
        - А где вы учились?
        - Читать по лицам? - Он усмехнулся. - Здесь, в цирке. Только здесь и можно хорошо научиться этому.
        - Значит, и Александр Павлович тоже умеет? - Непонятно было: то ли Наташа всерьез верила инспектору, то ли просто приняла шутку и подхватила ее, подыграла старшим - воспитанная девочка.
        - Александр Павлович умеет больше: он людей насквозь видит. Так, Саша?
        - Почти так, Грант, - согласился Александр Павлович, - вижу, только смутно.
        - Не прибедняйся, Саша. Ты же на крайний случай поднатужишься и изобретешь какой-нибудь ящик с дырочкой. Сквозь нее все будет видно как на ладони…
        Как в воду смотрит, старый болтун, думал Александр Павлович. Знал бы он, что почти попал в цель: не в «десятку», так около… Он любил Гранта, как, впрочем, и все артисты, помнил его чуть ли не с детства - тот уже и тогда инспектором манежа работал, по-старому шпрехшталмейстером, - хотя, как казалось Александру Павловичу, Грант был ненамного старше его самого: может быть, лет на десять - двенадцать. И все же, кто знает? В паспорт-то его Александр Павлович не заглядывал.
        - Этого человека, который умеет читать по лицам, - сказал Наташе Александр Павлович, - зовут Грант Ашотович. А ее, Грантик…
        - Стоп, - прервал инспектор. - Ты забыл, Саша: ее имя я сам прочитаю… - Он внимательно всмотрелся в Наташино лицо, смешно пошевелил тонкими губами, закатил глаза. Наташа спокойно ждала результата. - Ее зовут… - инспектор помедлил, - На-та-ша… Так?
        - Так, - Наташа, казалось, совсем не удивилась. А что, собственно, удивляться? Коли он умеет читать по лицам, то уж имя узнать - проще простого.
        Они с Грантом стояли почти в центре манежа, и Александр Павлович невольно вспомнил себя, когда он впервые в жизни оказался посреди огромного и абсолютно пустого зала, посреди оглушающе-тяжкой тишины, один на один с липким страхом, который рождает чужое и чуждое, даже, кажется, враждебное человеку пространство; отчетливо вспомнил холодную струйку пота, вдруг скользнувшую между лопаток…
        Потом, позже, этот страх ушел, но до сих пор Александр Павлович не любил оставаться в манеже один, да, по правде говоря, и не получалось: ассистентов в его аттракционе - восемнадцать человек, о каком одиночестве речь?
        Но ведь было же!..
        А он обещал Наташе сказку.
        - Подождите! - вдруг воскликнул Александр Павлович. - Я сейчас! Только никуда не уходите, очень прошу. Стойте там, где стоите. Ну поговорите о чем-нибудь… Грант, расскажи ей анекдот, что ли…
        - Ты куда? - крикнул Грант.
        Но Александр Павлович уже бежал по коридору, пулей взлетел по лестнице на второй этаж - к своей гардеробной, откинул крышку кофра, в котором хранил всякий мелкий, не используемый в работе реквизит, разгреб воздушный, почему-то пахнущий конюшней завал пестрых шелковых платков, вытащил со дна аккуратный деревянный ящик с ручкой, похожий на те, в каких геодезисты хранят свои теодолиты или кремальеры, сломя голову бросился назад, в манеж, даже не заперев гардеробной - потом, потом! - откинул бархатный занавес форганга, остановился, тяжело дыша.
        Грант и Наташа по-прежнему стояли посреди манежа, а серебряная вертушка, уже подвешенная на тросах, плыла на положенной для полета высоте над барьером - «воздушники» механизм проверяли, - и тонкая швунг-трапеция вольно качалась под ней.
        - Ждете? Хорошо…
        Он перешагнул через барьер; стараясь не промахнуться, поставил ящик точно в центре манежа, открыл его, достал оттуда аппарат, смахивающий на обыкновенный фильмоскоп для детей, только не с одним объективом, а с восемью, причем какими-то странными - узкими, длинными, похожими на револьверные дула с раструбами-блендами на концах. Быстро прикрутил четырехлепестковую антенку, винтами на ногах-опорах вывел на середину каплю уровня под стеклом - «загоризонталил» прибор. Размотал длинный тонкий провод, подсоединил его к розетке на внешней стороне барьера.
        Грант и Наташа ошеломленно молчали, внимательно следя за манипуляциями Александра Павловича. Наконец Грант не выдержал.
        - Что это, Саша? Новый трюк? - спросил он.
        - Не знаю, Грант, - честно ответил Александр Павлович. Он поймал себя на том, что волнуется, будто впервые на манеж вышел. - Может, будет трюком, а может, и нет… - Он положил руку на пластмассовый тумблер на матово-черной подставке прибора. - Внимание!.. Наташа, смотри! - и щелкнул тумблером.
        И безлюдный зал ожил.
        Зашумел, заволновался партер, замелькали, выплыли откуда-то из черной глубины, стали резкими, контрастными живые человеческие лица, взлетели, как голуби, аплодисменты, а невидимый оркестр на совершенно пустом балкончике грянул звенящий туш, и надо всем этим ярким и шумным многолюдьем, переливаясь и сверкая, летела настоящая ракета, а под ней, на трапеции - вот это уж и вправду почудилось! - напряженной струночкой вытянулась тоненькая воздушная гимнастка…
        И вдруг все сразу исчезло. Даже прожекторы, опоясывающие купол, погасли; только горели аварийные лампы, еле-еле освещая безлюдный зрительный зал. Ракета-«вертушка» перестала жужжать - мотор отключился - и плыла по кругу по инерции, гасила скорость.
        Из окошка электриков над директорской ложей кто-то выглянул и заорал на весь цирк:
        - Что вы там навключали, черт бы вас подрал?! У меня предохранители на щите выбило… - и уже спокойнее: - Предупреждать надо…
        Прожекторы вокруг купола снова зажглись, моторчик зажужжал, и ракета опять начала набирать скорость. А зал был по-прежнему пуст: прибор Александра Павловича «молчал».
        - Перегорел, - констатировал Александр Павлович. Он перегнулся через барьер, выдернул вилку из розетки, начал наматывать провод на пластмассовую катушку.
        - Вот тебе и ответ, Грант, - сказал он, - не выйдет трюка. Факир был пьян…
        Наташа смотрела на Александра Павловича как на чародея, на всемогущего мага, хотя, честно говоря, сам Александр Павлович не ведал, как положено глядеть на магов и чародеев. Наверно, с восхищением пополам со страхом?.. Тогда накладка: страха во взгляде Наташи не замечалось, зато восхищения…
        - Что это за штука, Саша? - Грант наклонился над прибором, внимательно его рассматривая. Восхищения в его голосе не слышалось - одно деловое любопытство. - Сам сделал?
        - У меня кишка тонка, - усмехнулся Александр Павлович. - Подарили.
        - Кто?
        - Бем. Слыхал?
        - Рудольф Бем? «Король магов»?.. Он же умер, по-моему.
        - Два года назад был живехонек. Живет под Брюсселем, домик у него там. Полдня я у него просидел, обедали, ужинали. Старик расчувствовался и подарил мне эту штуку. Сказал, что сам хотел воспользоваться, да не успел.
        - А ты чего же?
        - Веришь: впервые включил. Чего-то боялся. Не мое…
        - А ты у нас можешь только свое… Что за принцип, интересно? Голография? Ты хоть его разворачивал, Кулибин?
        Александр Павлович посмотрел на Наташу. Она напряженно слушала их разговор, и слово «голография», произнесенное Грантом, явно было ей знакомо - от мамы, наверно; более того, слово это - реальное и основательное - могло перечеркнуть сказку, только что показанную ей Александром Павловичем. А ведь он для того лишь и вспомнил о приборе «короля магов», а то лежал бы он в кофре мертвым грузом до скончания веков…
        - Нет, - сказал Александр Павлович, - я его не разворачивал. И никакой голографией здесь не пахнет, Грант. У тебя дурная привычка: искать любому чуду реальное объяснение. Зачем?
        Грант оторвался наконец от прибора, глянул на Александра Павловича, потом - на Наташу, понимающе улыбнулся:
        - Ты прав, Саша. Дурная привычка. А чудо у тебя - первый сорт! Я же всегда говорил: ты - великий волшебник. - Он подмигнул Наташе: - А ты мне понравилась, принцесса. Ты цирковая.
        - Она не цирковая, - поправил Александр Павлович.
        - Ты меня не понял, Саша. Она может расти в семье пекарей, токарей, слесарей, кесарей, все равно она цирковая. Придет время - сам увидишь… Прощай, принцесса. Когда захочешь - приходи. Не стесняйся. Спросишь Гранта Ашотовича - все тебе будет… - Помахал рукой, легко перепрыгнул через барьер и скрылся в форганге.
        Александр Павлович прибор в ящик уложил, взял Наташу за руку и повел в гардеробную. До встречи с Валерией времени оставалось навалом, и он собирался показать Наташе запланированную программу - трюк с прибором Бема заранее не планировался - с десяток забавных фокусов: с шелковыми платками; слентами, бесконечно вылезающими из фальшивой бутылки из-под шампанского; сфирменными монетами, пригоршнями высыпающимися в серебряное ведерко из самых странных мест - из пустой ладони, из уха, из носа, из выключателя на стене, из водопроводного крана, наконец; столстой иголкой, легко «прошивающей» сплошное стекло; сдюжиной футбольных мячей, поочередно выскакивающих из плоского чемодана-«дипломата»… И еще в гардеробной - в холодильнике - спрятано было ореховое мороженое и шесть запотевших бутылочек с фантой.
        …Программу они выполнили полностью. Еле успели к институту в назначенный срок.
        Валерия уже стояла на ступеньках, нетерпеливо смотрела на дорогу. Александр Павлович затормозил, и Наташа немедленно вышла из машины, пересела на заднее сиденье. Александр Павлович этот факт отметил, но комментировать не стал. И возражать не стал, хотя - странное дело! - Он предпочел бы, чтобы сейчас рядом с ним по-прежнему сидела Наташа…
        - Опаздываете, - сказала Валерия.
        - Минута в минуту, - возразил Александр Павлович. - Ты просто раньше вышла. Куда поедем?
        - Домой. Наташке уроки делать надо, а у меня в понедельник доклад на кафедре, хочу подготовиться.
        - Значит, я свободен?
        - Хочешь - можешь сидеть рядом со мной. Только молча.
        - Спасибо за честь… Я отвезу вас и вернусь в цирк: у меня половина багажа не распакована.
        - Наше дело предложить… Ну как поразвлекались?
        - Наталья, как? - спросил Александр Павлович, глядя в зеркальце: Наташа в нем отражалась.
        - Очень хорошо, - сказала Наташа и замолчала.
        - И это все? - удивилась Валерия.
        Если с утра, как Наташа утверждала, она была «злой-презлой», то к вечеру явно отошла, подобрела.
        - Она еще не разобралась, - поспешил на помощь Александр Павлович. Столько впечатлений…
        Удивительное дело: он сейчас легко мог поставить себя на место Наташи. У нее появилась своя тайна - единственная, необычная, сладкая-пресладкая, такая, в которую и пускать-то никого не хочется. Пока не хочется. А потом видно будет… И еще приятным казалось, что эту тайну делил с Наташей и он. В отличие от Валерии…
        Александр Павлович довез их до дому, высадил. Сказал:
        - Завтра выходной. Может, махнем с утра за город?
        - А что? Это идея! - загорелась Валерия.
        Наташа стояла в стороне, в разговор не вмешивалась.
        - Значит, я заезжаю за вами в девять утра. Будьте готовы. Обе. Форма одежды - летняя парадная.
        - С Наташкой поедем? - спросила Валерия. Александр Павлович попытался уловить в ее голосе недовольство или хотя бы разочарование, но не смог: ровным был голос, обычным.
        - Естественно.
        - Тогда я вас целую, - сказала Валерия и пошла к подъезду.
        А Наташа быстро наклонилась к открытому окну, шепнула:
        - Большое спасибо вам, Александр Павлович. Мне было очень хорошо, очень… - И скорей за матерью побежала.
        Что ж, подумал Александр Павлович, приятное признание. Впрочем, как это ни казалось ему странным, - с детьми до сей поры дела не имел, даже побаивался их, но он вполне мог ответить Наташе теми же словами…
        А «портсигар» в кармане пиджака так весь день и пролежал невключенный.

5
        Александр Павлович лежал поутру в постели, никуда не спешил - рано еще было, анализировал события. Ну прямо любимое занятие у него стало: анализировать события; эдак из практика-иллюзиониста в психолога-теоретика переквалифицируется, смежную профессию освоит…
        А что, собственно, анализировать?
        Ну, во-первых, техники многовато в этой истории. Прибор-«портсигар», прибор «короля магов» Рудольфа Бема… И тот и другой безотказно подействовали на женщин: один - на мать, второй - на дочь. Семейная черта: повышенная восприимчивость к техническим чудесам…
        А во-вторых?
        Во-вторых, приборы-то - ох какие разные-е-е…
        Наташу расстраивать не хотел, сказку убивать не хотел, а ведь догадался Грант: бемовский «фильмоскоп» на принципе голографии построен. Заложены в него голограммы, мощно подсвечены, фоновыми шумами подкреплены - все реально, хотя техническое исполнение безукоризненное, штучная работа.
        Помнится, спросил у Бема:
        - А все-таки почему сами не воспользовались?
        Старик помолчал, губами пошлепал - зубов у него совсем не осталось, а протезы он почему-то не носил, - ответил:
        - Техники не люблю. Не верю. Рукам своим верю. И вам советую.
        - Зачем же дарите?
        - Просто так. На память. Может, пригодится когда-нибудь.
        Вот и пригодилось…
        Александр Павлович в отличие от Бема технике верил, но лишь той, какую своими руками сотворил, какую мог по винтику, по дощечке собрать-разобрать, принцип действия назубок знал, хоть патентуй.
        Может, «портсигар» запатентовать, а?..
        Его не запатентуешь, принцип действия самому до сих пор неясен, только и остается, что в чудеса верить.
        Однако пора подниматься, холодный душ принимать: какой садист, любопытно, на него патент получил?..
        Привычная пытка рождала столь же привычное раздражение. Думал: «А ведь ты сам садист. Зачем тебе эти эксперименты? Доказать Валерии, что женщина должна быть женщиной, как природа установила?.. Ну, допустим, докажем, хотя вряд ли. И что дальше? А про «дальше» ты ни черта не ведаешь, боишься в «дальше» заглядывать, как страус, голову в песок сунул: авось не заметят, мимо пройдут. Авось не спросят: что это вы, умный Александр Павлович, дальше делать станете?.. Может, плюнуть? Выкинуть «портсигар» в мусоропровод, Валерии не звонить, уйти в подполье, вплотную заняться предстоящей премьерой… А Наташа?.. Да-а, с Наташей - тут ты совсем зря! Жила девочка, не тужила, как герой из анекдота, которого прохожий хотел из болота вытянуть… Зачем вытягивать? Зачем вбивать в голову глупые и пустые иллюзии? У нее есть свой мир, свое, если хочешь, болотце. Ей там хорошо, привычно, а что малость коломытно - так это пройдет. С возрастом. А не пройдет - не твоя забота…»
        В том-то и дело, что Александр Павлович точно не знал: его это забота или не его. Три дня назад, к примеру, знал точно - не его, а сегодня плавает, ответить не может. И прекратить эксперимент не может: разбежался, трудно остановиться…
        Успокаивал себя: «Да ничего не произойдет, страшного не предвидится, не стоит и пугать себя. И вообще кончать надо с психологией липовой, а то ненароком в психиатричку же и залетишь с каким-нибудь мудрым диагнозом вроде: «синдром самобичевания»… Жуть!.. Нет, брат, делаешь - делай, а рассуждать - этим пусть другие занимаются, им за то деньги платят…»
        Вроде убедил себя, успокоил, а настроение не исправилось. Как было кислое, таким и осталось.
        Валерия это сразу заметила:
        - Не выспался?
        - С чего ты взяла?
        - Вид унылый.
        - Погода…
        Погода не радовала. С утра зарядил мелкий сыпучий дождик, небо прочно затянуло серыми тучами, лишь кое-где просвечивали проплешины побелее.
        - Может, не поедем? - спросила Валерия. - По лесу не побродишь, на травке не поваляешься…
        Александр Павлович бросил взгляд в зеркальце: Наташа сидела позади - в красной нейлоновой курточке с капюшоном, в полной дождевой экипировке, смотрела умоляюще.
        Решил:
        - Не будем отменять задуманное. Скорректируем планы: съездим в Загорск, зайдем в ризницу, поиграем в туристов, а на обратном пути пообедаем; там по дороге один ресторанчик есть, помню.
        - Ладно, уговорил, - согласилась Валерия. Александр Павлович с удивлением отметил в ней некую нерешительность, вот это: «Может, не поедем?» Непохоже на Валерию. «Может» - не из ее лексикона. Она, если решает, так твердо и на века. А тут: и хочется и колется… Наташа тому причиной, очень просила? Да нет, вряд ли: если уж Валерия что-то сочла нецелесообразным, то проси не проси… Значит, не сочла. Недосочла. Александр Павлович машинально запустил руку в карман: на месте «портсигар», невключенный. Неужто «остаточные явления»?.. Вполне возможно. Как, впрочем, вполне возможно и то, что Валерии безразлично: ехать или не ехать. Сегодня выходной. Отдыхает она в конце концов от своей «железности» или нет? Или так и спит в латах? Может она предоставить кому-то другому право решать? Тем более что и решать-то нечего…
        И все же Александр Павлович сомневался: не привык он к «нерешающей» Валерии, не знаком был с такой.
        …В ризницу им попасть не удалось: там тоже был выходной день. Прячась под двумя зонтами - черным Александра Павловича и красно-коричневым Валерии, - перебегали из собора в собор, посмотрели сквозь железную изгородь на длинное здание Духовной академии, прошлись по крепостной стене лавры, благо над ней крыша имелась.
        Валерия к дождевым неудобствам относилась стоически, не требовала немедленно вернуться в машину, да и вообще больше помалкивала, слушала Александра Павловича. Он как раз недавно путеводитель по загорским местам проштудировал: ехал в поезде в Москву, ничего почитать в дорогу не взял, забыл в суматохе сборов, а путеводитель этот кто-то в купе обронил. Память у Александра Павловича хорошая, цепкая: говорил и специалистом себя ощущал. Валерия даже поинтересовалась:
        - Откуда ты все знаешь?
        Почти признался:
        - Специально для вас, дамы, выучил.
        Не поверили. Но это уже их дело… И с Наташей Валерия ровно себя вела, только раз сорвалась, когда девочка оступилась, набрала полный сапог воды.
        - Ты что, не видишь, куда ступаешь? - «Срыв» вполне в стиле Валерии: сухо, жестко, обличающе, но голоса не повышая.
        - Я нечаянно, - оправдывалась Наташа.
        Александр Павлович не вмешивался, ждал продолжения: как-то все будет, когда «портсигар» выключен? Было обычно.
        - Вину на нечаянные обстоятельства сваливают только беспомощные и слабые люди. Я не хотела бы считать тебя таковой… Ну и что ты собираешься делать?
        Тут Александр Павлович счел дальнейшее воспитание неуместным. Поставил ногу на мокрый валун, посадил на колено Наташу, придержал рукой.
        - Снимай сапог и носок. Помочь?
        - Я сама…
        - Еще бы не сама, - все-таки вставила Валерия, однако мешать не стала.
        Наташа вылила из сапога воду, выжала носок.
        - Не надевай его, - сказал Александр Павлович. - Давай на босу ногу. В машине высушим.
        В машине он включил печку и положил сапог и носок под струю горячего воздуха. Валерия его действия не комментировала. Согласилась на его опеку над дочерью?.. Не зная точного ответа, Александр Павлович все-таки решился: нащупал в кармане «портсигар» и нажал кнопку. Пусть поработает: Валерии не повредит, а Наташе да и самому Александру Павловичу спокойнее будет. И потом: эксперимент-то надо продолжать.
        Надо или не надо?..
        Здесь Александр Павлович тоже не знал точного ответа.
        - Конфликт улажен? - спросил он.
        - Какой конфликт? - удивилась Валерия.
        - С водой в сапоге.
        - Я тебя не понимаю, Саша, - довольно раздраженно сказала Валерия. Конфликта… - она выделила слово, - не было. Было обыкновенное замечание… Наташа, ты поняла?
        - Поняла, - Наташа вытянула босую ногу между передними сиденьями, рядом с ручником - ловила горячий воздух из печки.
        - Вот и все, - подвела итог Валерия.
        Конфликта не было, подумал Александр Павлович. Верно: для Валерии это не конфликт. Ерунда, повседневность, обычность, обычный «воспитательный» эпизод. Не включи Александр Павлович «портсигар», все равно тема была бы исчерпана.
        Но «портсигар-то включен…
        Тогда откуда раздраженность в голосе Валерии? По логике она должна кроткой стать, мягкой и ласковой - ни тени агрессивности. А почему, кстати, ни тени?.. Вполне женская черта характера. Нормальная Валерия, без влияния «портсигара», по пустым поводам раздражаться не стала бы, она, даже когда злится, ни за что не выйдет из себя, голоса не повысит.
        …Александр Павлович глянул на указатель уровня топлива: батюшки светы, красная лампочка загорелась, эдак не только до Москвы - до Абрамцева не дотянуть… Помнится, где-то на выезде из города заправочная колонка стояла; талоны на бензин есть, там и заправимся.
        - Тронулись?..
        Ответа Александр Павлович не ждал, сам «тронулся», без согласия общественности. Общественность в лице Наташи взяла из-под печки носок, сказала ликующе:
        - Совсем высох! - Оделась, ногой притопнула: - И ничего страшного.
        - Никто и не боялся, - заявила Валерия. Дождь кончился, в обложном небе появились голубые прорехи, в одну из которых выглянуло солнце, высветлило мокрую траву вдоль шоссе, зажгло ее.
        Валерия приспустила стекло.
        - Где твоя колонка?
        - С километр отсюда. Или чуть больше.
        - Останови, мы с Наташкой пройдемся. Там небось очередь; пока ты заправишься, мы до колонки и дойдем. А то обидно: были за городом, а лесом даже не подышали.
        Александр Павлович выехал на обочину, затормозил. Валерия и Наташа вышли - обе в одинаковых красных куртках, в красно-синих резиновых сапожках, обе тоненькие. - И Александр Павлович впервые отметил, что они похожи. А собственно, что удивляться: не чужие ведь…
        - На все про все вам - полчаса. Хватит?.. Только к колонке идти не надо. Здесь гуляйте. Леса навалом.
        - Почему не идти?
        - Я этот километр от фонаря взял. А если три? Или пять? Нет уж, так спокойнее: выйдете через полчасика на дорогу, я и подъеду. А вы по лесу погуляйте, а не вдоль шоссе.
        - Уговорил, - засмеялась Валерия. - Только полчаса, не дольше…
        Александр Павлович был прав: до колонки оказалось пять с лишним километров. Они бы их час пехом одолевали… Заправился он быстро, выехал на шоссе, развернулся, погнал назад. Думал: успеет своих дам отыскать и сам с ними по лесу пройдется, сто лет на природу не вылезал, плесенью покрылся. Впереди газовал «МАЗ» с прицепом, ничем, видимо, не груженным: его болтало из стороны в сторону. Александр Павлович включил «мигалку» и приноровился пойти на обгон, но в это время сзади на встречную полосу выскочила серая «Волга», громко сигналя, рванулась вперед, стремительно опережая и Александра Павловича, и «МАЗ». Она бы успела это сделать, но вдруг навстречу, из-за поворота, из-за лесного островка, возник автобус, и «волгарь» резко принял вправо, трудно втискиваясь между «МАЗом» и «жигуленком» Александра Павловича, притормозил, чтобы - не дай бог! - не «поцеловаться» с автобусом. Серый багажник «Волги» внезапно очутился в опасной близости от капота «жигуленка», Александр Павлович несколько раз прижал педаль тормоза, «покачал» его чуть-чуть, отлично помнил он о мокром и скользком дорожном покрытии, но
полысевшая резина не смогла удержать машину; «жигуленок» легко, как на лыжах, понесло вперед, и Александр Павлович еще успел выкрутить руль, увести машину к обочине, и все же не избежал столкновения, мазнул своим передним крылом по заднему «волгаря».
        «Волга» проехала еще метров десять и встала. «МАЗ» маячил где-то далеко впереди, его водитель даже не заметил, наверно, что случилось. Или углядел в зеркальце, но задерживаться не стал: он-то тут при чем?..
        Шофер «Волги», казенной, судя по номеру, - здоровенный мордастый парень в ковбойке - сначала обошел свою машину, оглядел крыло, на корточки присел, изучая вмятину, потом направился к Александру Павловичу, который так же сидел на корточках перед смятым в гармошку левым крылом «Жигулей», тупо смотрел на рваное железо, на причудливо изогнутое кольцо от фары, на ее осколки на черном асфальте.
        - Чего делать будем? - спросил «волгарь». Он был настроен миролюбиво, понимал, что виноват в аварии больше, чем Александр Павлович, но еще он прекрасно понимал, что вину эту вряд ли докажешь: свидетели разъехались от греха подальше, а для милиции - кто сзади, тот и ответ держи, соблюдать дистанцию надо, о том в правилах написано.
        Александр Павлович правила помнил, но гнев собственника, которым он был сейчас обуян, почему-то невероятно усиливал веру в святую справедливость.
        - Разберутся, - мстительно сказал он.
        - Кто разберется? - «Волгарь» почувствовал, что с дураком-частником миром не поладишь, и полегоньку пошел в наступление.
        - Милиция. ГАИ.
        - Где ты их возьмешь, гаишников? За кустом, что ли? Здесь не Москва, телефонов нет.
        - А телефоны и не нужны… - Александр Павлович проголосовал проезжавшему мимо «жигуленку», своему «брату-частнику», тот немедленно тормознул, высунулся в окно:
        - Стукнулись?
        Вопрос был праздным. Александр Павлович, не отвечая, приступил к делу:
        - Вы в Загорск?
        - Ну.
        - Там, на въезде, пост ГАИ есть, знаете?.. Скажите им, чтобы прислали инспектора. И поскорее, если можно.
        - Есть, потороплю… - «Брат-частник» умчался торопить милицию, а Александр Павлович спросил «волгаря»:
        - Ты хоть понимал, что в аварию лезешь, умелец?
        - Сам умелец, - огрызнулся «волгарь». - Дистанцию не держишь. Видел, что я на обгон пошел…
        - Кто ж на обгон на повороте идет?
        - Тебя не спросили!
        На этом «волгарь» счел разговор законченным, сел к себе в машину, демонстративно хлопнув дверцей. И Александр Павлович тоже к себе сел.
        «Вот невезуха, - думал он. - Славненько покатались… Да, Лера с Наташей ждать станут, - он посмотрел на часы: назначенные им полчаса пролетели, как не было, - ну да ладно, подождут, пойдут навстречу, здесь уже недалеко, полдороги до них я проехал».
        Видимо, «брат-частник» встретил инспектора ГАИ задолго до Загорска: его желтый с синей надписью на коляске мотоцикл подъехал к месту аварии минут через пятнадцать. Все это время Александр Павлович и мордастый шофер сидели по своим авто и дипломатические отношения не возобновляли.
        Инспектор - лейтенант милиции - остановился на обочине: как раз между «Волгой» и «Жигулями», заглушил двигатель, снял белый шлем, кинул его в коляску. Однако с мотоцикла не слезал, выдерживал характер. Впрочем, повреждения на обеих машинах ему были отлично видны. Александр Павлович и «волгарь» характеры, напротив, не выдерживали, мигом к инспектору подались.
        - Товарищ лейтенант, - первым начал Александр Павлович, - он же на двойной обгон пошел, а навстречу - автобус, так этот тип полез передо мной, я в него и вмазал…
        - На какой на двойной, - заорал «волгарь», - ты только «мигалку» включил, а я уж по встречной шпарил, ты что, сам не видел автобуса, притормозить не мог, водило липовое?..
        - А вот хамить не надо, - спокойно сказал инспектор, по-прежнему не слезая с мотоцикла. - Попрошу документы.
        Александр Павлович протянул ему техпаспорт на машину, залитые в целлофан международные права. Шофер «Волги» свои бумаги вытащил. Инспектор долго и внимательно все изучал, особенно пристально путевой лист на «Волгу» рассматривал. Наконец резюмировал:
        - Оба виноваты, братцы. Один - что на обгон на слепом повороте пошел. Другой - что дистанцию не держал. Акт я составлю, права ваши, извините, реквизирую, а завтра вы к нам в ГАИ заедете. Ежели решите полюбовно расстаться - все назад получите… У вас машина застрахована? - спросил он Александра Павловича.
        Тот кивнул, расстроенный: не хотел права отдавать, не хотел завтра черт-те куда ехать, время терять.
        - Вот и ладушки… На ремонт тратиться не придется.
        - А нервы? - не удержался Александр Павлович.
        - Нервы - это не по нашей части, - сказал инспектор, - это вы к доктору… - и принялся за акт.
        …Минут через тридцать - сорок инспектор укатил. Следом за ним уехал донельзя злой «волгарь»: у того, оказывается, с путевым листом что-то не в порядке было, куда-то не туда, голубчик, несся. А Александр Павлович, вконец умученный, сел на обочинку, прямо на мокрую траву, почувствовал, как мгновенно намокли джинсы, но вставать не стал: намокли - высохнут, покой дороже. А покоя Александру Павловичу хотелось сейчас больше всего, хотелось просто сидеть и смотреть в лес, и чтобы никто его не трогал, никуда не торопил, попусту не дергал, и даже о Валерии с Наташей он в тот момент забыл - совсем из головы вылетело.
        Устал он.
        От ожидания премьеры. От того, что ничего еще не готово, аттракцион не репетировался, ассистенты невесть где шляются. От каждодневного напряжения, когда любая встреча с Валерией как непростая служба, которую сам себе и придумал: никто его не заставлял глупые эксперименты ставить, «портсигар» мастерить. От какого-то полувранья устал, когда сам толком не ведаешь, как относишься к женщине: безразлична она тебе или нет? Да нет, наверно, в том-то и дело, не совсем безразлична, от чего и тяжко.
        А тут еще Наташа…
        Он докурил сигарету, швырнул окурок в траву, встал. И сразу увидел две красные фигурки, бегущие к нему по обочине.
        - Саша! Саша! - донеслось до него.
        Чисто машинально полез в карман: «портсигар» работал. Для кого, интересно?.. Прижал кнопку - выключил.
        Валерия первой добежала до него, с ходу обхватила Александра Павловича, тесно прижавшись к нему сырой курткой: по лесу, видать, бродили, а деревья насквозь дождем пропитались.
        - Саша, что с тобой, Саша?! Ты цел? - подняла испуганное лицо.
        Он впервые видел Валерию такой: тушь с ресниц под глазами размазана, волосы «поплыли» из-под капюшона, приклеились ко лбу, лицо мокрое - то ли от слез, то ли от дождя. И Наташа не лучше: у этой-то глаза явно заплаканные, красные - под цвет куртки.
        - Я цел, - сказал Александр Павлович. - А вот вы-то что в такой панике? Медведя встретили?
        - Медведя… Дурак! - Валерия не выбирала выражений, не стеснялась Наташи. - Мы тебя ждали-ждали, отчаялись уже, Наташка волнуется: где ты? Не случилось ли что?.. Я тоже нервничать стала… А тут две тетки мимо, говорят: там авария, все вдребезги, два трупа… Мы и побежали… - И тут она, не стесняясь, в голос, заплакала, уткнулась лицом в толстый пиджак Александра Павловича, будто снимала с себя накопленное за этот час напряжение, разряжалась .
        Выходит, и у нее оно было - напряжение?..
        И Наташа рядом носом хлюпала.
        Для полноты картины заплакать оставалось и Александру Павловичу. Для проезжающих мимо умилительное зрелище: безутешная семья рыдает над разбитым семейным счастьем марки «ВАЗ-21011»… Поэтому Александр Павлович плакать не стал, да и забыл он давным-давно, как это делается, хотя, по правде говоря, в горле что-то предательски пощипывало. Впрочем, сие можно было и на нервы списать…
        - Ну, ладно, ладно, - он старался быть строгим, - прекратите немедленно! Нагородили тут: «вдребезги», «трупы»! Тетки, видите ли, сказали…
        - Да-а, тебя же нету-у, - тянула Валерия. Наташа плакать перестала, стояла рядом, держась за полу пиджака Александра Павловича: чтобы он, не ровен час, опять не исчез, - страховалась, значит.
        - Все, кончили! - Александр Павлович уже начинал всерьез сердиться. - Устроили рев… Подумаешь, авария! Крыло заменить - и все. День работы на станции… Вот что, дамы: я обедать хочу. По машинам…
        Двигатель работал вполне исправно. Александр Павлович развернулся в сторону Москвы и, уже не слишком торопясь, повел своего покалеченного «жигуленка».
        - В ресторацию? - спросил. Хотя, честно, не до ресторанов ему было. Представлял: сколько придется возиться, пока страховку получишь, пока найдешь крыло, фару, решетку, бампер - ну просто оторопь брала.
        - Никаких ресторанов, - твердо сказала Валерия. - Едем домой. У меня есть курица, я ее в духовке изжарю, на пару. А Наташка сделает салат… Как, Наташка?
        - Сделаю…
        Валерия осторожно, но крепко прикрыла своей ладонью руку Александра Павловича, лежащую на рычаге коробки передач. Сидела, молчала. Так и ехали - молчком.
        И, лишь подъезжая к проспекту Мира, Александр Павлович с некоторым замешательством вспомнил: а «портсигар»-то он выключил…

6
        Александр Павлович уехал от Валерии поздно: за полночь. Собирался спать, думал: денек завтра - врагу не пожелаешь! С утра надо поймать Олега, великого автомобильного мастера, договориться с ним о ремонте: может, самому ничего доставать не придется, может, все у Олега и отыщется; он - мужик запасливый, рачительный. Потом - «пилить» в Загорск за правами; унижаться в ГАИ, уверять, что правила дорожного движения для Александра Павловича как Библия для верующего, что всю оставшуюся жизнь он посвятит соблюдению дистанции.
        Целый день - как отдай!
        А когда подготовкой к премьере заниматься?
        Плюнул на позднее время, позвонил своему заведующему постановочной частью, по сути - главному администратору иллюзионного хозяйства.
        - Валентин? Это я. Разбудил?.. Ничего, и так много дрыхнешь… Слушай меня внимательно: завтра все распакуй - до винтика, всех моих бездельников собери, накачай их как следует - пусть дрожат. Особенно девицы. Отъелись небось за отпуск, ни в один ящик не влезут… Договорись с Грантом: в двадцать два ноль-ноль мы полностью прогоняем аттракцион, пусть манеж даст. Понял?.. А я только к вечеру подъеду… Да нет, ничего: просто тюкнул машину, права забрали, отправлюсь их выцыганивать… К черту… Ладно, спи…
        Свет погасил, лег, изготовился ко сну.
        На улице гулял ветер, яростно раскачивал жестяной фонарь на столбе у дома и по потолку, над Александром Павловичем бегали светлые полосы, мешали спать. А скорее не они спать мешали, а прожитый день, до краев набитый событиями - одно другого любопытней.
        Врачи считают: все болезни обостряются по ночам. А совесть? Ну-у, если она больная…
        Какая же совесть у Александра Павловича? Пустой вопрос! У Александра Павловича совесть крепче гранитной глыбы, ни одного изъяна, ни единой трещинки. А что ж тогда не спится?..
        Смотрел в потолок, думал: «Валерия «сломалась», это ясно… Пусть сама она об этом не ведает, пусть оскорбится, если ей намекнуть, но ведь расклеилась, растаяла и еще, как сие для нее ни грустно, обабилась. Слово вроде обидное, а по сути - ничего плохого. Скорее наоборот. Конечно, только в данном случае… - Александр Павлович терпеть не мог буквально «обабившихся» женщин, сутками не вылезающих из засаленных халатов, с торчащими из-под косынок бигудями, с облупленным маникюром: вдосталь повидал он таких по цирковым гостиницам. - С Валерией случай - лечебный. Она «обабилась» ровно настолько, чтобы перестать быть мужиком в юбке. Этакой «железной леди»… Ну что, намекнуть ей о том?.. А зачем? Что тебе это даст? И так ситуация критическая, хоть беги… «Портсигар», скажешь, виноват? Ох, сам себе не ври, не успокаивай себя… А впрочем, ладно: пусть - «портсигар», не все ли равно? Главное, что эксперимент затянулся, пора подбивать бабки, как говорится. А результат, повторим, положительный… Опять положительный!.. Если честно разобраться, дорогой Александр Павлович: что в тебе женщины находят? Все твои женщины.
Сколько их у тебя было, не считая жены?.. Поставь себя на их место. Поставил?.. И что? То-то и оно, ничего особенного, понять их трудно. Ну, здоровый, сильный, лицом не мордоворот, фактурный - это «киношный» термин… А внутри?.. А внутри - пусто. То есть, конечно, не пусто, внутри внутренний, как и положено, мир, вполне богатый - чего зря скромничать. Но кого ты внутрь пускаешь, а, Сашенька? Никого не пускаешь, боишься, что поломают в твоем хрупком организме, в твоем внутреннем мире какую-нибудь важную детальку, а с запчастями нынче худо… Вежливый, воспитанный, слова грубого от тебя не услышишь, цветы умеешь дарить, комплименты разбрасывать, светскую беседу поддерживать, чувства юмора не лишен… Все? Все. Значит, ничего. Дупель-пусто, «доминошно» выражаясь. Одна форма, содержания на первый взгляд - ноль. До него не докопаться, сам никому не даешь… А собственно, чего это ты разбичевался? Форма и есть форма. Кто сейчас голым в обществе появляется? Нет таких. Все в какой-то форме. Какую выбрали. Или какая досталась. Носят, не снимая, потеют, пыжатся, шеи воротничками натирают, но оголиться - ни-ни! И лишь
дома, наедине с собой, даже супружницу порой не беспокоя, - снимают формочку, вешают на плечики в шкаф до утра: чтоб - упаси боже! - не помялась. Вот тогда настоящими и становятся… Посмотреть бы разок на них - настоящих: не станет ли жутко?.. А если на тебя, на настоящего, одним глазком глянуть?.. Ни в коем случае! Тоскливый занудный эгоист, эгоист, эгоцентрист - что там еще есть на «эго»? Одна форма тебя и спасает, а она у тебя на все случаи жизни одна… Спасает? А не губит ли?.. Ты же не умеешь носить ее круглосуточно. Ты же из нее нет-нет да выглядываешь. Вон вчера: Лера с Наташей изволновались, чуть с ума не сошли, а ты о них вспомнил?.. Даже когда в машину сели, в Москву отправились - о чем думал? О неравнодушных к тебе женщинах? Об их ранимых, как оказалось, душах? Черта лысого! О крыле ты думал. О бампере и о фаре. О том, не ушел ли твой Олег в отпуск… А вот то, что женщины неравнодушные, что души у них ранимые, - это тебя напугало. Напугало, старый хрен?.. Ужас как! Поэтому и отбой бьешь…
        Поначалу задело тебя, что Валерия оказалась большим мужиком, чем ты сам? Что ты ей был нужен для того же, для чего и она тебе?.. Задело. Засуетился ты, «портсигар» сочинил… И зря. Устраивал тебя баланс, а дисбаланса ты не хотел… Не хотел, а получил. Сам дурак… А тут еще Наташа! Черт тебя дернул взять ее в цирк, расчувствовался, сказку ей показал, аппарат старика Бема из нафталина вытряхнул… Наташа не Валерия, с ней как со всеми нельзя, и ты это знаешь прекрасно. Знаешь? Как не знать, потому и мучает это тебя. Мама смешно говорит: мулиет. И странная штука: «мулиет», потому что Наташа - единственная женщина (так это, так, возраст ни при чем!), перед которой ты другую форму надеть захотел. Более того: надел. Са-авсем иную, доселе не надеванную, непривычную. Вон даже Грант, похоже, малость удивился… А ведь нравится тебе эта форма, а, Саша? Нравится и в старую влезать неохота, верно? По крайней мере с Наташей… Она, повторим, - единственная женщина, с которой ты должен быть честным. До конца! А конец-то - вот он, рукой достать можно…»
        На том и заснул.
        А на следующий день все задуманное преотлично исполнил: и Олег на месте оказался, и права в ГАИ забрал, и страховку успел оформить - ну, просто «одним махом семерых убивахом». Отогнал машину Олегу в гараж, к двадцати двум ноль-ноль на таксомоторе в цирк прибыл. А там уже полный кворум. И ассистентки вроде не потолстели, и аппаратура в целости. Короче - порядок. Прогнали аттракцион одним духом: за исключением мелочей все прошло аккуратно - ровненько.
        Грант сказал:
        - Чисто для первого раза, поздравляю. Трюк с мячами из чемодана раньше делал?
        - Еще в Калинине пустил. Как трючок?
        - Первый сорт! Сколько ты их выкидываешь? Двенадцать?
        - Молодец, считать умеешь.
        - Будь человеком, скажи: как они у тебя надутыми выскакивают? Мячи-то не простые - футбольные, настоящие, сам трогал…
        - Грант, родной, ты же не со вчерашнего дня в цирке. Откуда столько любопытства?
        - Прости, Саша, ничто человеческое даже шпрехшталмейстерам не чуждо. Не скажешь?
        - Не скажу.
        - И правильно. Это я от взрослости. А цирк - ты, Саша, знаешь, взрослости не приемлет. И мне, и Наташе от тебя одно требуется - чудо. А у тебя этого добра - полны закрома.
        - Полны, говоришь? - усмехнулся Александр Павлович. - Если бы… - Вот и не согласился он с Грантом, да ведь они разные вещи в виду имели: Грант - одно, Александр Павлович - совсем другое. Он похлопал в ладоши: закончили репетицию. Все - по местам, укрыть, как от врага. Завтра - в то же время, без опозданий…
        И домой ушел, Валерии звонить не стал.
        А утром во двор вышел - к Олегу собрался, посмотреть, как ремонт «Жигуля» идет, - а на лавочке перед подъездом Наташа сидит.
        - Вот тебе и раз, - только и сказал. - Ты что здесь делаешь?
        - Вас жду, - Наташа вежливо встала, портфель на скамейке оставила.
        Была она в школьной форме, в коричневом платьице со стоечкой, в легком черном фартучке. Поверх платья, поверх кружевного крахмального белого воротничка, подшитого к стоечке, - пионерский галстук; узел вывязан ровно-ровно.
        - А школа?
        - Я не пошла.
        - Ну, мать, ты даешь… - Александр Павлович, действительно несколько потрясенный, с размаху плюхнулся на скамью, и Наташа тоже позволила себе сесть - на самый краешек, вполоборота к собеседнику, как ее мама учила. Почему не пошла?
        - Мне надо с вами поговорить.
        - Ты давно здесь сидишь?
        - Не очень. Какая разница?
        - А почему не поднялась?
        Наташа не ответила, только плечами пожала: мол, не поднялась - и все тут, интересоваться бестактно.
        У Александра Павловича опять противно заныло в животе: то ли предчувствовал он, о чем разговор пойдет, то ли просто разволновался, увидев Наташу.
        - А школа, значит, побоку? Нехорошо… - Это он по инерции: слышал, что в подобных случаях полагается говорить детям. А вообще-то ему до школьных занятий Наташи дела не было. Он, равнодушный, даже не спросил ни разу, как она учится. - Кстати, как ты учишься?
        - В смысле? - не поняла Наташа. Она явно собиралась беседовать о чем-то ином, обсуждение школьных проблем не входило в ее планы.
        - В смысле успеваемости.
        - На «хорошо» и «отлично», - сухо сказала она. - Мы что, мои оценки будем обсуждать?
        Ноющая боль отпустила, и Александр Павлович неожиданно ощутил даже некую приязнь: вот же милая девочка, отыскала его адрес, приехала, ждала невесть сколько, в школу не пошла. И наверняка Валерии - ни слова.
        - Что же мы будем обсуждать? - спросил он, обнимая Наташу за плечи, но девочка вдруг напряглась, даже отодвинулась, и Александр Павлович немедленно убрал руку.
        - А вы не догадываетесь?
        - А я не догадываюсь.
        - Я пришла поговорить о маме.
        - А что с мамой? - Александр Павлович прекрасно знал, что с мамой, но ведь должен же он был что-то спрашивать…
        - Вы прекрасно знаете - что с мамой, - Наташа будто подслушала его мысли.
        - Понятия не имею!
        - Она - другая, я вам уже говорила. И виноваты в этом вы!
        Прямое обвинение Александру Павловичу не понравилось.
        - Знаешь, подруга, я за собой вины не чувствую. Никакой.
        - Извините, я оговорилась. Не виноваты, а… - Помялась, слово подбирая: - Ну после того, как вы к нам в дом пришли, она другой стала.
        Все верно. Именно после того: слепой бы не заметил.
        - Какой - другой? Ты можешь говорить внятно? - Александр Павлович решил: с Наташей необходимо быть честным.
        Это он, помнится, еще позавчера ночью решил, когда уснуть не мог. А пока тянул время, занудствовал по своему обычаю: стать честным с женщиной - на такой шаг мужество требуется, а его у Александра Павловича не в избытке, подкопить надо. И то ли «подкопил» он, то ли надумал сразу - в омут головой, но вдруг сказал:
        - Ладно, не отвечай. Я знаю, что ты имеешь в виду, прекрасно знаю… Но вот интересно: чем тебе не нравится такая мама?
        Наташа отвернулась. Смотрела, как малыши толкались в песочнице, кто-то у кого-то ведерко отнимал, выл в голос: еще сопли не высохли, а уже делят имущество, сами себе проблемы создают. С детства и далее - со всеми остановками…
        Наташа сказала не оборачиваясь:
        - Мне нравится. Мне очень нравится. Я только боюсь.
        - Чего ты боишься?
        - Что вы уйдете - и она станет прежней.
        Ах, умная девочка Наташа, взрослая мудрая девочка!.. И все же не могла она понять то, что мог понять Александр Павлович. Или иначе: хотел поверить, что понял.
        - А с чего ты взяла, что я уйду? - спросил и сам себя одернул: ты же хотел быть честным. Так будь! - Нет, подожди. Наташа! Ты умная девочка… - Он встал и заходил туда-сюда вдоль скамейки. Наташа по-прежнему на него не смотрела: вроде бы разглядывала малышей. Она не хныкала, ничего не просила, и от ее каменного молчания Александру Павловичу было еще труднее. - Поверь, мама уже не станет прежней, не сможет, она нашла в себе себя. - Он говорил с Наташей как со взрослой, уверенный, что ей все ясно. - Это главное: найти в себе себя, а мама очень долго не хотела ничего искать, ее вполне устраивало все, что происходит. А теперь, ты права, она изменилась. Может быть, чуть-чуть, всего самую малость, но ведь надо сделать только первый шаг… - Странно, но он говорил не о Валерии. Вернее, не только о Валерии - вообще о женщинах. И плевать ему было на то, что слушательнице десять лет от роду. Главное: она слушала. И похоже, верила, как он и просил. - Самое трудное - сделать первый шаг, но после уже невозможно остановиться: это как снежный ком. Но страшно другое: никто не хочет делать первого шага. Никто! Все
кругом говорят: надо, надо, иначе беда, а от разговоров - ни на шаг, прости за каламбур. А Валерия сделала… И это не кто-нибудь, а твоя мама! Ты же знаешь, как она ценит свою разлюбезную независимость, как она трясется над ней. И тебя тому же учит… Ты другая… К счастью…
        - Вы уйдете… - упрямо повторила Наташа.
        - Ну при чем здесь я? - почти кричал Александр Павлович. - Я - ничто, никто, я для нее - трамплин, рогатка, катапульта: называй как хочешь. С меня только началось. Понимаешь: на-ча-лось! А дальше я не нужен! Ну, был бы другой, не я - все равно началось бы…
        - Другой не мог. Никто не мог. А вы смогли…
        И тогда Александр Павлович - кто, кто его за руку дернул?! - решился. Выхватил из кармана «портсигар», нажал кнопку: тускло зажглось круглое выпуклое окошко на серебряном, с чернью, антикварном боку приборчика.
        - Смотри, Наташа…
        - Что это?
        - Помнишь то чудо в цирке?
        - Когда зал ожил?
        - Да-да! Там был прибор «короля магов». А этот - мой. И я его сделал для того, чтобы мама стала другой. Сам сделал!
        Наташа протянула руку к «портсигару», осторожно взяла его. Нелепо, не к месту, но Александр Павлович вспомнил цитатку: «берет как бомбу, берет как ежа, как бритву обоюдоострую…» К случаю цитатка подходила…
        - Фонарик?
        - Он только похож на фонарик. Но когда я включал его, мама становилась такой, как я хотел… - Он добавил: - Как ты хотела.
        - И это - все?! - В Наташином голосе был ужас.
        - Все! Все! - Александр Павлович испытывал странное, болезненное облегчение: выговорился, ничего не скрыл. Нет больше проблемы!..
        - Включить… - Наташа как завороженная смотрела на желтый глазок «портсигара».
        - Да! Забери его. Насовсем. Держи у себя. Никому не показывай. Он твой. Только твой. Захочешь - включишь.
        - А по какому принципу он работает?
        Как ни был взволнован, а все ж отметил: мамина дочка, четких объяснений требует. А в цирке-то не требовала, на веру приняла…
        - Какая тебе разница? Работает и работает. Ты как мама… Не открывай, не надо: другого я сделать не смогу. Знаешь: это было у меня как наитие. Чудо, если хочешь… Вдруг осознал: требуется чудо, - он невольно повторил слова Гранта, - и я его сотворил.
        - А если сломается?
        - Он никогда не сломается, не беспокойся…
        Александр Павлович наклонился и легко-легко, чуть прикоснувшись губами, поцеловал Наташу в щеку. Щека была теплой и все же мокрой: и не хотела, а видно, поплакала девочка, только незаметно, Александр Павлович ничего не углядел.
        - Прощай! - И он, не оглядываясь, боясь, что Наташа окликнет его, побежал через двор, выскочил из ворот на улицу, увидел зеленый огонек: - Такси! - хлопнул дверцей: - На Войковскую, к плотине…
        Закрыл глаза. Сердце стучало как бешеное: вот-вот выскочит. И никогда, никогда еще не было ему так больно и скверно. Никогда в жизни он не мучился так оттого, что всего-навсего - ну пустяк же, привычное дело! обманул женщину.

7
        Но боль прошла, потому что никогда ничего у Александра Павловича долго не болело. Разве что поясница: но это профессиональный недуг, результат цирковых сквозняков; да кстати, он, этот недуг, о себе тоже давно не напоминал.
        А если что и осталось, так ощущение брезгливого недовольства самим собой: разнюнился, как юнец. Решено, эмоции побоку. Стоит вспомнить к случаю недавние слова Валерии о том, что у нее эмоций и неприятностей на службе - во как хватает! У Александра Павловича - тоже, и лишние, «сердечные» - совсем ни к чему.
        А девочку он успокоил, дал ей могучую техническую игрушку - пусть сама пользуется. Александр Павлович в этих играх больше не участвует: слишком далеко, кажется, дело зашло…
        И все было бы распрекрасно - не в первый раз Александр Павлович с дамами сердца, как говорится, «завязывал», оставаясь с ними между тем в наидобрейших дружеских отношениях: гордился он этим своим дипломатическим свойством, но ближе к вечеру, когда Александр Павлович отдыхал, морально готовясь к нудному ночному прогону, явилась Валерия. Явилась без звонка, как ни в чем не бывало, ничему не удивляясь. Только спросила:
        - Куда ты исчез?
        Александр Павлович неожиданных визитов не любил, вообще сюрпризов не терпел, считал, что лишь тот сюрприз хорош, о котором заранее известно. Но виду не подал, усадил Валерию в кресло, кофе принес: как раз перед ее приходом заварил.
        - Дела, Лер… До премьеры времени - с гулькин нос. И ничего не готово, хоть плачь.
        - Плачешь?
        - Рыдаю.
        - Могу платочек ссудить.
        - Давно запасся…
        Александр Павлович прекрасно понимал, что бессмысленный этот разговор всего лишь прелюдия к чему-то более серьезному, ради чего и пришла Валерия, пришла, не позвонив, не сговорившись заранее, как всегда у них делалось, потому что, вестимо дело, уяснила: позвони она - и Александр Павлович тысячу причин найдет, чтобы встреча не состоялась. Умная женщина, дочь - в нее…
        Валерия и вправду была умной: долго кота за хвост не тянула, если поговоркой воспользоваться.
        - Слушай, Сашенька, ты меня совсем дурой считаешь?
        - С чего ты взяла?
        - Ты ведь не случайно исчез, так?.. Только не ври мне, пожалуйста, я же не школьница с косичками.
        - Насчет косичек - эт-то точно… - Александр Павлович неторопливо поставил чашку на стол с колесиками, на котором из кухни кофе прикатил, быстро прикинул про себя: врать или не врать? Как и утром, решил не врать. - Ты права, Лер, не случайно.
        - Значит, все?
        Вот чего Александр Павлович от нее не ожидал, так это внезапной страсти к выяснению отношений. Хотя если иметь в виду влияние «портсигара»…
        - Лера, я ведь не считаю тебя дурой, ты знаешь… Хочешь, я напомню тебе твои слова - тогда, в машине?
        - Значит, все-таки обиделся…
        - Не обиделся, а принял к сведению. И понял, что ты права. Воздушные замки - сооружения непрочные и громоздкие. Жить в них нельзя. Еще раз повторю: ты очень права. Я готов подписаться под каждым твоим словом, сказанным в тот вечер. И тем более не понимаю: с чего ты решила выяснять отношения? Это же не в твоем стиле…
        - Выяснять отношения?.. - Валерия встала. - Да нет, милый Саша, я не за тем пришла. - Она взяла свою сумку, элегантную черную кожаную сумку со множеством карманов и отделений, с широким и длинным ремнем - вместительную сумку деловой женщины, порылась в ней и выбросила на стол «портсигар» Александра Павловича, подаренный им Наташе. - Что это такое?
        Александр Павлович усмехнулся:
        - А ведь отбирать у детей подарки нехорошо, негуманно, а, Лерочка? Или ты так не считаешь?
        - Ты мне не ответил на вопрос.
        Александр Павлович медленно закипал. Внешне у него это никак не проявлялось: он лишь становился спокойнее, просто совсем каменным - изо всех сил сдерживался, следил за собой; аеще голос чуть не до шепота понижал.
        Вот и сейчас сказал тихо-тихо:
        - Я подарил коробочку не тебе, а Наташе. Какое ты имела право забрать у нее мой подарок?
        - Это не подарок. Это - подлость!
        - Вот как? Почему?
        - Наташа объяснила мне, зачем ты сделал эту ко-робоч-ку… - издевательским тоном произнесла, как выругалась.
        - И что же она тебе объяснила? - Александр Павлович даже улыбнулся, будто бы веселила его ситуация, будто бы шутили они с Валерией. Ну не сказать, как остроумно!..
        - Чушь! Чушь объяснила! Зачем ты обманул Наташу? Ребенка пожалел?
        - Я ее не обманывал.
        - Ах, не обманывал… - Валерия подцепила ногтем крышку «портсигара». Ну-ка, объясни, что здесь на меня так подействовало?.. Батарейка? Лампочка? Два сопливых проводка?.. Ты сделал обыкновенный фонарик. Только в серебряной оболочке - антикварное барахло. Кому ты морочил голову? Наташе? Или себе?
        Александр Павлович взял «портсигар», внимательно осмотрел его, будто впервые увидел. Приподнял батарейку, заглянул под нее.
        - Здесь была еще деталька… Такая маленькая… Куда ты ее дела?
        - Какая деталька?.. Не было там никакой детальки.
        - Нет, была, была… Ты могла ее не заметить, выронить.
        Утерянная «деталька» - это удачный ход. Смутить Валерию, ошеломить, заставить усомниться в себе…
        - Я ничего не роняла…
        Ага, вот уже и сомнение в голосе!
        - Она очень маленькая. Но в ней все дело…
        - Слушай, не морочь мне голову, я не вчера родилась. Неужели ты всерьез считаешь, что можно создать прибор, который, видите ли, напрочь изменит характер? - А вот теперь уже никаких сомнений, одна издевка. Конечно! Валерия - дама ученая, без пяти минут профессор, а у Александра Павловича, кроме собственных рук, никаких научно-технических аргументов…
        Поднял голову от «портсигара»:
        - Я же его сделал.
        - Пойми, - Валерия опять села в кресло, снизила тон, старалась говорить мягко и ласково. Александр Павлович даже подумал: как с сумасшедшим, - это невозможно. Это противоречит физике, математике, механике, логике, наконец…
        - Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Классика. Помню.
        - Саша, я же знаю тебя как облупленного. Ты можешь обдурить Наташку, но не меня. Ты можешь обдурить кого хочешь, это твоя профессия, наверно, ты в ней гений, но при чем здесь я?
        Какая, однако, самоуверенность! Она знает его «как облупленного»… Да он сам себя так не знает.
        Александр Павлович захлопнул «портсигар» и втиснул его в карман джинсов. Помнится, он любопытствовал: как довести до сведения Валерии доказательства ее «бабства», полученные с помощью «портсигара». Что ж, доказательства до сведения доведены. Вопрос в ином: приняты ли они? Можно поспорить, поломать копья… Впрочем, Александр Павлович с женщинами не спорил, даже если зол на них был. Как сейчас.
        - Видишь ли, Лера, - начал он раздумчиво, желая, не сказав ничего конкретного, все же дать ей понять, ради чего он сыр-бор городил, - ты, повторяю, тогда, в машине, все правильно объяснила. И про наши с тобой отношения, и про то, что не встречал я раньше таких, как ты, не довелось… Ты вон все время настаиваешь: мол, обиделся я. Нет, не обиделся - задело меня. И не то задело, что мы оба - потребители в любви, а то, что ты у нас такая уникальная, одна на белый свет. Вот и захотел я тебе доказать, что никакая ты не уникальная…
        - Обыкновенная?
        - Извини.
        - Да чего там… - Валерия улыбнулась, но улыбка вышла какой-то неловкой, словно одолженной, не ее. - И ведь доказал…
        А вот тут уже Александр Павлович изумился. Только что агрессивная, полная негодования, чуть ли не ненависти, и вдруг: «И ведь доказал»! Такого признания он от Валерии и вообще не ожидал - не то что сейчас, когда она тигрицей мечется. Чтобы Валерия сдала позиции?! Да ни в жисть! Прав Александр Павлович: этого не может быть, потому что не может быть никогда! Даже если сдаст, не признается…
        - Что я доказал?
        - Что хотел, то и доказал. Доволен?
        Валерия явно пыталась остаться ироничной, как всегда, но получалось это у нее плоховато, а вот Александр Павлович постепенно оправлялся от изумления, становился самим собой.
        - Ты знаешь: доволен.
        - Ты знаешь: и я довольна.
        - Ты?!
        Нет, положительно сегодня день сюрпризов, причем истинных, неподготовленных, а их, как уже отмечено, Александр Павлович не терпел.
        - Я.
        - Ты-то чем?..
        - Тебе не понять.
        - Где уж нам… А все ж попробуй объясни: вдруг соображу, умом хилый?
        - Не паясничай, Саша, не надо… Ты нормальный мужик: сильный, уверенный в себе, ни на кого, кроме себя, ни в чем не рассчитывающий, к женским слабостям снисходительный, терпимый, даже любишь их, по-моему, слабости. Ты - стена, Саша, за тобой спокойно, легко, прочно. Веришь ли: я впервые почувствовала себя слабой рядом с тобой. Приятное чувство, оказывается, - быть слабой. Я никогда не знала этого, Саша. Спасибо тебе.
        - Не за что, - машинально ответил Александр Павлович.
        - Есть за что… Я тут накричала, обвинений тебе целый ворох накидала. А ведь зачем пришла? Думаешь, из-за коробочки твоей? Это для Наташки она чудо. Для Наташки ты сам - чудо из чудес, она в тебя влюбилась, как в Деда Мороза… Но я о другом. Вот ты мне тот разговор в машине в пику ставишь. А ведь я тогда на что упор делала: нам с тобой хорошо вместе. Очень хорошо, Саша, очень! Да, верно: ты не встречал таких, как я. Но ведь и я не встречала таких, как ты…
        - На стену похожих?
        - Еще раз прошу: не ерничай… Ты можешь понять, глупая твоя голова, что так, как с тобой, мне ни с кем не было? Ни с кем!.. Я тогда проверить тебя хотела - на прочность, что ли? А ты не поддался, вроде бы принял правила игры - мои правила, но остался-то самим собой… Ты - всегда «сам собой», Саша, тем и ценен обществу… - усмехнулась. Почему-то невесело. - Первый раз в жизни прошу: не уходи. От добра добра не ищут. Не уходи, Саша…
        Как утром с Наташей, спросил по инерции:
        - С чего ты взяла, что я ухожу?.. - и опять же, как утром, одернул себя: не будь страусом, не прячь голову в песок. Все равно: задница наружу торчит… - Не надо, Валерия, не изменяй себе: не проси мужика. От добра добра не ищут, верно. Да только в чем оно - добро? В том, что в постели нам ладно? Мало этого, Лера, ох как мало! Сие, как известно, физиология. А как насчет души?
        - Что же я, по-твоему, совсем бездушная?
        - Ты не бездушная. Ты деловая современная женщина. Как в детских стихах: «Драмкружок, кружок по фото, а мне еще и петь охота…» Для тебя слово «быт» страшней атомной войны.
        - А для тебя?.. Ты от этого слова также бежишь…
        - Бегу, согласен. И вот парадокс: все время его ищу. Не исключено, что найду я наконец такую женщину, какую сам придумал, посмотрю на нее, порадуюсь, сердцем отойду - и тронусь дальше: привык, как ты говоришь, ни на кого, кроме себя, в этой жизни не рассчитывать. А может, и не тронусь - остановлюсь… Но ведь ты, Лера, не та женщина, какую я придумал. И сама о том знаешь прекрасно. Вон даже «портсигар» не помог…
        - Какой «портсигар»?
        - Этот. - Достал из кармана серебряную вещицу. Валерия выхватила ее, вытряхнула из нее батарейку, яростно рванула проводки, бросила на пол, ногой придавила: коробочка легко расплющилась, серебро - мягкий металл.
        - Нет никакого «портсигара»! Нет и не было! При чем он? Ты же видел, Саша: я могу быть женщиной. Женщиной, а не доцентом кафедры автоматики. Даже Наташа это поняла…
        - И насколько тебя хватит? На неделю? На месяц? На год? А семинары, симпозиумы, хоздоговоры, студенты? А твоя девица, так нужная науке?.. Нет, Лера, ты у нас - доцент кафедры автоматики, все остальное - потом, все остальное - не важно, даже мешает. И ни-ку-да от сего факта не денешься.
        - А тебе кто нужен? Кухарка? Нянька? Портомойница? Да ты сам от такой через неделю волком взвоешь!
        - Мне никто не нужен, Лера, - сказал Александр Павлович. - Ни кухарка, ни нянька, ни портомойница. Ни тем более доцент… Мужик валит мамонта, женщина поддерживает огонь…
        - Ты о чем, Саша?
        - Так, пустяки… - встал. - Бессмысленный разговор, Лера. Ни ты, ни я - никто друг друга убедить не сможет. И переделать не сможет. Будем жить, как жили.
        Валерия тоже встала, подхватила сумку, перебросила через плечо - красивая, уверенная в себе женщина, ничуть не похожая на ту, что всего лишь четверть часа назад просила Александра Павловича не уходить, не ломать налаженное.
        Как налаженное?
        Кем?..
        Спросила:
        - Поврозь? - Улыбнулась ослепительно: хоть сейчас на плакат с надписью: «Летайте самолетами Аэрофлота». Александр Павлович не ответил, стоял, прислонившись спиной к косяку двери в комнату, ждал. Только чего ждал?.. - Ну, ладно, прощай, милый Саша. Прости, что я «портсигар» поломала.
        - Ничего, - сказал Александр Павлович. - Если будет нужно, я починю. - Подумал: смолчать или «дожать»? Все же решил «дожать», раз начал: - Вот жалко: деталька та всего одна у меня была…
        - Какая деталька?
        - Ну та, что ты из «портсигара» выронила… Слушай, будь другом: поищи ее у себя в квартире. Наверняка где-то на полу валяется. Знаешь, такая тонкая пластинка с напаянной схемкой. Десять миллиметров на двадцать. Совсем крохотная.
        Валерия серьезно, уже без улыбки смотрела на него.
        - Саша, ты в своем уме?
        - В своем, Лера, в чьем же?
        Она повернулась и, не прощаясь, сильно хлопнула входной дверью. А Александр Павлович так и остался стоять у косяка. Не знал: то ли ему радоваться, то ли плакать?

8
        Оставшиеся до премьеры дни работал как вол. Ассистентов загонял, себя затюкал, зато в день премьеры был уверен: все пройдет на уровне мировых стандартов, никто ни к чему придраться не сможет.
        Режиссер программы особенно не мучил Александра Павловича, свои замыслы воплощал в первом отделении, зато Александр Павлович придумал ему финал. Вернее, не сам придумал: видел как-то в программе цирка Барнума и Бейли, но и не претендовал на авторство. Его аттракцион занимал все второе отделение, и Александр Павлович последним специально такой трюк поставил, немало, впрочем, изменив барнумовский: вывозил на манеж плоское зеркало, старинное, в бронзовой раме, с мраморным подзеркальником; взмахивал перед ним черно-красным плащом, и на подзеркальнике, отражаясь в стекле, возникал очередной участник программы. Так они все из зеркала на манеж и попрыгали. Эффектно было.
        Грант, мужик ушлый, сказал:
        - Эффектно-то эффектно, а красть, Саша, некрасиво.
        - А что я украл? - обиделся Александр Павлович, поняв, однако, что Грант знал о финале Барнума. - Подумаешь - увидел!.. Этого мало, Грант. Надо было придумать, как сделать.
        - Вот тебе люки и понадобились. Не зря твои ассистенты полдня из них мусор вытаскивали.
        - Заметь: только на этот трюк и понадобились. Все остальные, как ты и просил, выкинул.
        - Спасибо, Саша, это к лучшему.
        - А я и не спорю…
        Премьера - день суматошный, да и права пословица: первый блин - комом. Как в театре, Александр Павлович не знал, а в цирке - именно так. Артисты волнуются, ритм то и дело сбивается, униформа за номерами не поспевает, осветители тоже не до конца освоились: когда красный фильтр ставить, когда - зеленый, путаются… Старый и мудрый режиссер, ныне, к сожалению, покойный, всю жизнь этому цирку отдавший, любил повторять: «На премьеру ходят только враги - порадоваться…» Режиссер любил высказываться афоризмами, любил парадоксы, но превосходно знал, что на премьеру стремятся попасть все цирковые, все артисты, которые в этот день в столице оказались. Директору цирка тяжко: ложа битком забита, в зале в проходах стулья понаставлены - разве своим в месте откажешь? А участникам программы своя публика - в радость. Пусть жонглер «сыплет», пусть у акробатов колонна разваливается, пусть у канатоходца сальто не пошло - своя публика все «на ура!» примет, овацией наградит, даже «браво!» крикнуть не преминет.
        Александру Павловичу было все равно: премьера - не премьера. Аттракцион он сто раз прогнал, финал - тоже, накладок не опасался.
        Первое отделение смотреть не стал - еще увидит, чуть ли не полгода вместе «пахать», - сидел в гардеробной: грима он на лицо почти не клал, так - пудры чуть-чуть, чтоб кожа не блестела, поэтому спешить было некуда, делать нечего. Только и ждать, когда Грант объявит антракт: в гардеробной висел динамик, все, что на манеже происходит, слышно.
        Не отпускала мысль: зачем приходила Валерия?..
        Сколько дней уже прошло, ни разу с тех пор не перезвонились; будь на ее месте другая - давно забыл бы, из головы выкинул. Так и бывало - всегда. А на сей раз - осечка? Да нет, вроде все решено правильно, никаких сожалений… Ну, пусть не из арифметики задачка - из алгебры, но ведь решена, так?
        А почему с ответом не сходится?..
        Думал: «Полюбить меня неземной любовью она не могла - это исключено, тут я не обольщаюсь… Задела история с «портсигаром»? Нет, ясно: «портсигар» только повод для прихода… Может, в Валерии чувство собственника заговорило: как так, мое - и уплывает? Может, конечно. Хотя вряд ли. Она была абсолютно искренна, голову прозакладываю… Тогда что? Как и я, боится дисбаланса? Но судя по всему, она всегда легче легкого шла на дисбалансировку а-атлично сбалансированных отношений с моими предшественниками… Сказала: Наташа в меня влюбилась. Да, Наташу жалко… А если и впрямь Валерия «все осознала»? Если она поняла, что я для всех золото: и для нее, и для Наташи?.. Ох, любишь ты себя, аж позолотил!.. Впрочем, не исключено, что поняла. Потому и пришла. Но ведь и я прав: насколько ее хватит? Где гарантия, что надолго? То-то и оно…»
        В это время Грант в манеже раскатисто объявил:
        - Антр-ракт!..
        В динамике это получилось менее эффектно: динамик хрипел, как простуженный.
        Александр Павлович, внутренне уже готовый к выходу, надел отлично отутюженный фрак - знал, что сидит он на нем как родной, как на каком-нибудь графе, явившемся пленять дам на первый бал Наташи Ростовой, спустился вниз. Занавес был полураскрыт, и Александр Павлович с удовольствием увидел, как униформисты и ассистенты быстро и слаженно стелют на манеж расписной пластиковый пол. Ближе к форгангу подкатывали на низких тележках аппаратуру - для начала аттракциона. Девочки-ассистентки в блестящих «бикини», со страусовыми цветными перьями на одинаковых «блондинистых» париках, споро ходили взад-вперед: грелись. В отличие от Александра Павловича грима на лице каждой хватило бы на пятерых.
        Подошел Грант.
        - Волнуешься?
        - Ты что, не знаешь меня, Грантик? Когда это я волновался?
        - Прости, я запамятовал: ты же у нас железный. Стена - не человек…
        Банально народ мыслит: что Валерия, что Грант… А может, Александр Павлович и вправду производит такое впечатление?..
        - При чем здесь стена? Все отлажено…
        - А коли так, у меня для тебя сюрприз.
        Опять сюрприз! Что они все, сговорились?
        - Накануне работы? Окстись, Грант…
        - Приятный, Саша, приятный. Вон, смотри… - Он указал куда-то за спину Александру Павловичу.
        Тот обернулся: позади стояла Наташа.
        В том же школьном платьице, в переднике, с галстуком, с тем же портфелем - она виновато смотрела на Александра Павловича, а он неожиданно для себя шагнул к девочке, взял ее за плечи:
        - Ты пришла… Молодчина…
        - Я вам принесла, вот… - сказала она и протянула руку. На ее раскрытой ладошке лежала маленькая - десять миллиметров на двадцать - металлическая пластинка с напаянной на нее схемой. - Я ее нашла. На полу. Возьмите…
        Александр Павлович посмотрел на Наташу и вдруг увидел - как и тогда, в Загорске, у Валерии! - что глаза у девочки тоже черные, непрозрачные, глубокие, и два крохотных солнца качались в них. Только, конечно, это были никакие не солнца, а обыкновенные тысячесвечовые голые лампы, вкрученные в патроны на стене у форганга.
        И в это время в зале погас свет и заиграла музыка.
        Грант тронул Александра Павловича за плечо:
        - Я тебя объявляю, Саша.
        - Иду!
        Александр Павлович взял Наташину руку, сжал ее в кулак - вместе с пластинкой. Сказал:
        - Дождись меня. Только непременно. Я скоро.
        Отбросил в стороны тяжелые бархатные половинки занавеса и ушел делать чудеса.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader, BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к