Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / СТУФХЦЧШЩЭЮЯ / Сапаров Александр: " Начало Звёздного Пути " - читать онлайн

Сохранить .
Начало звёздного пути Александр Юрьевич Санфиров


        Крепостные крестьяне сельца Чугуева, глядя на сопливого, грязного подростка, считали, что ему предопределено прожить жизнь деревенского дурачка, пасущего коров и играющего простенькие мелодии на своем рожке.
        Однако удивительное происшествие полностью изменило судьбу юноши. Бывший деревенский недотепа, над которым издевались сверстники, абсолютно неожиданно для окружающих выздоравливает, и с этого момента череда событий стремительно нарастает. Ее причудливые повороты делают нашего героя потомственным аристократом, наследником старинного рода, отдающим свои силы и способности на службу Российской империи и императору.
        Но это далеко не всё, что ему суждено в жизни.
        Когда наступит срок, он узнает, что должен совершить, чтобы опасность, угрожающая человечеству, исчезла.


        Александр Юрьевич Санфиров
        Начало звездного пути

        День, как обычно, обещал быть знойным. Даже сейчас, рано утром, когда все хозяйки маленького сельца Чугуево уже подоили своих буренок и пытались выгнать их на улицу, на траве не было ни капли росы. А от низко стоявшего на горизонте кроваво-красного светила пыхало теплом.
        - Мыколка, Мыколка, да проснись же ты, чертушка!  - раздавался в крайней полуразвалившейся избушке старческий голос.
        Внутри этого убогого жилища старая сгорбленная, кривая бабка тормошила на земляном полу грубую дерюгу, под которой кто-то спал.
        Ее усилия принесли плоды. Под дерюгой раздалось шевеление, и на свет появилась взлохмаченная голова молодого парня, был он ужасно грязен. Из носа текли сопли, небрежно размазанные над верхней губой. Под глазом светился огромный синяк.
        Он широко улыбнулся и пролепетал:
        - Баба, ужо пора?
        - Да пора, пора, Мыколушка, вона коровки-то с дворов выходят. Давай подымайся.
        Парень откинул дерюгу и решительно встал. Когда он выпрямился во весь свой немалый рост, то оказалось, что он почти в два раза выше своей бабки.
        Одет он был в драные-передраные порты и длинную холщовую рубаху, перевязанную веревкой.
        - Баба, ням-ням,  - жалобно протянул он, обращаясь к старухе.
        Та заворчала:
        - Ням-ням, сказал бы хоть раз по-человечески. Эх, дурашка ты моя, сиротинушка неприкаянная!
        Но тем не менее достала с полки корчагу с квасом и кусок черного хлеба.
        Парень в один глоток выпил ядреный кислый квас и в два глотка съел хлеб, после чего с надеждой посмотрел на бабку.
        - Чо смотришь, ничего, милок, нетути больше. Давай-ко лапти обувай, кнут свой возьми, не как вчерась. И смотри, сёдни Марья Кторова тебе узелок собирает, не забудь, голова дырявая.
        Мыколка радостно закивал головой, сопли снова полились из носа, и бабка вытерла их грязной тряпицей, еще больше размазав их по лицу.
        Но его эти проблемы не волновали. Подвязав лапти, он накинул лямку холщовой торбочки через плечо и, взяв в руки кнут, вышел во двор. Тот представлял собой жалкое зрелище. Всё, куда ни глянь, заросло бурьяном, скрывающим жалкие остатки телеги и конской упряжи. Гнилая соха валялась под поваленным тыном. Но для парня это было в порядке вещей и нисколько не волновало.
        Выйдя на улицу, он вытащил из торбы берестяной рожок и заиграл заунывную мелодию, И тот же час коровы, стоявшие у домов, неторопливо двинулись в его сторону.
        - Ты смотри,  - как обычно сказала старая Степанида своей соседке Маланье,  - дурак дураком, а коровы за ним как привязанные идут.
        - Да уж грех жаловаться,  - ответила Маланья,  - пасет хорошо, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.
        Мыколка подошел к дому Кторовых и терпеливо ждал, когда ему хозяйка вынесет чего-нибудь поесть. Действительно, хозяйка не задержалась. Она держала в руках небольшой сверток, который сама положила в торбу пастуха.
        - Не потеряй, горе ты наше,  - ласково сказала она,  - после полудни поснедай, а водицы из ручья попьешь. Тебе корчагу с квасом дать все равно что выкинуть.
        Парень согласно закивал головой и, вновь заиграв на рожке, отправился по пыльной дороге к околице.
        У околицы он остановился и внимательно посмотрел на коров. Считать он, конечно, не умел, но тем не менее еще ни разу ни одну корову не оставил в лесу. Каким образом он их запоминал, была загадка для всей деревни, но сейчас это принимали уже как должное.
        Убедившись, что коровы все, он умело щелкнул кнутом, коровье стадо прибавило хода, стараясь на ходу ущипнуть остатки травы вдоль дороги.
        Путь на пастбище занял около получаса. Все коровы рассыпались по заливному лугу, где отросла сочная отава. А пастушок улегся на небольшом холмике, на котором рос огромный дуб. Вид с этого холмика на пасущихся коров был отличный. В тени под раскидистым деревом было прохладно. С дубом в деревне было связано немало слухов. Говорили, что он здесь рос еще до Мамая, а если найдется храбрец, что спилит этот дуб, то проклятие падет на него и его потомков до седьмого колена.
        Деревенский поп решительно боролся с этим суеверием, но почему-то сам к дубу не приближался и разговоров о его уничтожении не заводил.
        Местный помещик Илья Игнатьевич Вершинин, однако, гордился, что на его землях есть такая редкость и не раз во время охоты привозил сюда своих гостей, чтобы показать дуб, который был свидетелем сражения Дмитрия Донского с Мамаем.
        А для деревенского дурачка это было просто очень удобное место для того, чтобы завалиться поспать еще на три-четыре часа, что он не преминул сделать.
        Когда он проснулся, то солнце уже прилично повернуло на запад и начало снижаться над горизонтом. Как раз пора было перекусить.
        Он развернул небольшой сверток. На грязной тряпице лежало две луковицы, ржаная лепешка и в отдельном узелке немного творога.
        Дурачок быстро съел все, что лежало на тряпке, громко чавкая и кашляя от жадности. Потом с сожалением посмотрел на опустевшую обертку, осторожно собрал с нее крошки и кинул в рот. Но тут одна из крупных крошек упала в щель между корнями дуба. Он запустил туда палец, но достать кусочек лепешки не получалось. Тогда он обломил ветку и попытался выковырять эту крошку. Ветку от листьев он не догадался очистить, и та не пролезала в щель. Тогда он встал, залез в кусты, туда, где у деревенских был спрятан общинный топор, которым вырубали жерди для стогов.
        Вновь усевшись у корней дуба, он начал расширять щель, вырезая кончиком топора кусочки коры и древесины. Периодически он пытался достать пальцем заветную крошку, но пока ничего не получалось. Неожиданно топор скрежетнул по чему-то. Мыколка нажал сильнее, и из корня вывалился черный блестящий камушек.
        Удивленный парень сразу забыл о хлебной крошке и начал пристально разглядывать находку. Камешек был правильной округлой формы, с едва намечающимися гранями, в его глубине, казалось, мерцают оранжевые искорки.
        Оставшееся до конца пастьбы время дурачок любовался своим сокровищем. Опомнился только, когда солнце почти лежало над лесом. Время торопило, поэтому он сунул камешек в свою торбу и, быстро собрав в стадо лежащих и жующих жвачку коров, отправился с ними в деревню.
        Когда подходил к околице, там было непривычно многолюдно, он опоздал с приходом почти на полчаса, и это встревожило баб, привыкших, что пастух приходит всегда вовремя. Но радость оттого, что с их Пеструхами и Белянками ничего не случилось, пересилила тревогу, поэтому Мыколку никто не упрекнул. Только несколько босоногих мальчишек, сопровождаемых своими младшими, вообще голожопыми братьями и сестрами, громко кричали свою обычную дразнилку, на которую, как обычно, Мыколка не обращал внимания.
        Дома его встретила заплаканная бабка.
        - Баба, не плакай, не плакай,  - заговорил Мыколка, глупо ухмыляясь, и тут же заплакал вместе с ней.
        - Ох, горе ты мое, Мыколка,  - вздохнула бабка,  - осень уже на дворе, что будем делать, ума не приложу. Рожь не сеяли, в батраки тебя не берут из-за малоумия. Лето кое-как прожили, а что зимой делать будем? Единственное, что на ум приходит, возьмем мы с тобой суму и по миру пойдем, может, дотянем до весны, ежели Бог даст. А нет, так приберет Господь, и похоронят нас где-нибудь.
        - Приберет, приберет, приберет!  - начал повторять понравившееся слово Мыколка.
        - Никшни!  - крикнула бабка.  - Не накликай беду, дурак!
        Мыколка испуганно замолк и уселся на лавку, выудив откуда-то обгрызенную деревянную ложку.
        - Ладно,  - вздохнула бабка,  - поснедаем, что Господь послал,  - и поставила на стол горшок с кашей.
        Вечером Мыколка лежал на развернутом на земляном полу тряпье и пытался рассмотреть в сумрачном свете свою находку. Бабка уже храпела на печке, едва теплой после топки остатками хвороста. Он крутил камень и смотрел на игру искорок в нем. Те сходились, сливаясь, вновь расходились, потом на одной грани появилась одна большая красивая искра, и он решительно дотронулся пальцем до нее. Это прикосновение навсегда изменило его жизнь.


        На Земле, впервые за последние десять тысяч лет, вновь прошло колебание эфира.
        Сообщение:
        К Искину АР-345:
        Модуль ХХ02 - вошел в контакт с аборигеном, попытка создать контакт не удалась. Нарушены мозговые нейронные связи реципиента. Ожидаю распоряжений.
        Искин разведывательного бота АР-345 модулю ХХ02:
        Немедленно передать схему нарушенных связей реципиента на мои коннекторы, исключить возможность потери модуля реципиентом. Приступить к фазе 09, не дожидаясь согласия аборигена.

        Утром бабка встала, как обычно, еще затемно.
        - О-хо-хо,  - скрипела она,  - болят старые косточки. Ох, надо бы лопух привязать, может, хоть колено ныть перестанет.
        Она присела на лавку и горестно посмотрела на спящего на полу внука. Во сне тот разметался и скинул рогожу. Бабка смотрела на могучее тело юноши и думала свою обычную думу.
        «Ну вот почему Господь ума ему не дал? За что такая напасть на Лазаревых нашла?» Когда семнадцать лет назад ее невестка родила долгожданного первенца, семья была не в пример больше, чем сейчас. Столько было радости! Но потом, когда внучок пошел только в два года и не заговорил в три, в деревне пошел слух, что Коленька - юродивый. Наверно, это как-то повлияло на невестку, потому что после этих родов детей у нее не было много лет. А сын повадился пить горькую. И хотя с оброком они справлялись, но семья стала нищать. В прошлом году же свалились сразу все несчастья, Егорка - отец Мыколки, провалился под лед на извозе и вскоре умер. А жена, забеременев под тридцать пять лет, умерла в родах весной вместе с рожденным ребенком. Вот и остались горевать бабка с внуком-дурачком. Такие невеселые мысли бродили в голове у бабки Глафиры, когда она начала расталкивать еще спящего Мыколу.
        Вот его нечесаная лохматая голова появилась из-под одеяла и удивленно обвела все глазами. Мыколка вскочил и как обычно начал ныть, прося чего-нибудь съесть.
        Бабка подтолкнула к нему деревянный ковш с квасом и засохший сухарь.
        Парень радостно заулыбался и шмыгнул носом, из которого опять потекли сопли. Он нахмурился, поднял с пола тряпку и аккуратно вытер себе нос.
        Бабка ахнула и, открыв рот, уставилась на внука.
        - Мыколка, что стряслось с тобой? Всеблагой Господь на небесах, парень нос вытер, когда такое было?!  - воскликнула она.
        Но внук неожиданно уселся на пол и начал что-то искать, он перешарил всё на полу, зачем-то залез в свою торбу и, не найдя ничего, горько заплакал, сидя на полу.
        - Мыколушка, родненький, скажи чего хоть ищешь?  - запричитала бабка.
        Тот, всхлипывая, начал говорить.
        - Баба, рубить дуб, камень, вот сюда, камень был, здесь.
        - Так ты камень, что ли, около дуба нашел,  - догадалась бабка,  - и сюды принес?
        Внук радостно закивал головой.
        Теперь к его поискам присоединилась и бабка Глафира, но они оказались безуспешны, найти камня так и не удалось. Поиски пришлось прекратить, потому что надо было идти собирать коров.
        Мыколка повел коров на пастбище, все было вроде как обычно, но мир вокруг казался совсем другим, и в его голове один за другим возникали странные мысли.
        - Интересно, а почему я пасу коров?  - спросил он у бабушки, перед тем как выйти из дома.
        Та посмотрела на него ничего не понимающим взглядом и упала в обморок.
        - Баба, баба, проснись!  - кричал Мыколка и тряс старуху за плечи.
        Бабка открыла глаза.
        - Перестань трясти, всю душу вытрясешь,  - буркнула она,  - так, что молвил про пастьбу?  - с подозрением спросила она.
        - Баба, почему я пасу коров?  - вновь повторил свой вопрос Мыколка.
        На этот раз бабка в обморок не упала, она сидела, смотрела на внука, а ее губы шептали:
        - Чудо, воистину чудо Господне довелось узреть, дурак поумнел.


        К Искину АР-345 от модуля ХХ02:
        Сообщаю, исправление нарушенных нейронных связей проходит успешно, карта исправлений полностью усвоена реципиентом. Начинается период накопления информации. Модуль установился в грудной клетке аборигена и не мешает его жизнедеятельности, начата перестройка организма, для уменьшения вероятности гибели аборигена.

        Если бы коровы были разумны, то сегодня они бы весь день потратили на обсуждение изменений в поведении своего пастуха. Вместо того, чтобы, как прежде, улечься спать на полдня и больше ничем не интересоваться, он копался около дуба, разрывал палкой почву, а потом, спустившись к реке, стал разглядывать журчащие по камням водные струи.
        Он долго вглядывался в свое отражение в быстро бегущей воде, а затем храбро прыгнул туда. Выскочив оттуда с дикими воплями, он начал бегать по песчаной отмели, снова падал в воду, барахтался там не меньше получаса, затем вылез из нее, дрожа от холода и возбуждения. Недовольно поглядев на мокрую одежду, он стянул ее с себя и кинул на траву. Все еще жаркое августовское солнце и легкий ветерок быстро высушили покрывшуюся мурашками кожу. Промытые белокурые волосы, подстриженные под горшок, слегка кудрявились.
        Сейчас ни одна бы соседка из деревни не признала в этом стройном мощном юноше замызганного деревенского дурачка.
        Стоя голышом, он удивленно рассматривал свою руку, до того как купаться, он поранил ее острым сучком и сейчас тщетно пытался найти раненое место. На левой кисти не было ни единой царапинки.
        Он поднял одежду и попытался надеть, но тут скривился от запаха, которого до этого момента не замечал. Подумав, он поднес свою руку к носу, затем так же обнюхал одежду, со скривившимся лицом, схватив свои тряпки, вновь помчался к воде и начал неуклюже их полоскать. После полоскания попытался неуклюже отжать одежду, при этом та начала подозрительно трещать, неизбежное произошло - старье, не выдержав напора сильных молодых рук, порвалось пополам.
        Мыколка с удивлением глядел на тряпки в своих руках. Когда их развернул, оказалось, что он открутил нижнюю часть штанин у портов, а у рубахи весь низ. Но парень не унывал, он надел влажную одежду на себя и, сверкая голыми коленками, начал босиком расхаживать по лугу, удивляясь всему, что видел.
        Сегодня он не задержался, как только солнце подошло к нужной черте, коровы были собраны, и стадо, услышав щелканье кнута, быстро потрусило к селу. Сельцо Чугуево было небольшим. И если б не церквушка, выстроенная в незапамятные времена боярином Вершиной, предком нынешнего барина, была бы это просто деревенька в двадцать два двора. А в ней восемьдесят семь душ, считая всех - от стариков до младенцев.
        Господская усадьба стояла в другом, гораздо большем селе, расположенном в шести верстах от Чугуево, поэтому барин был тут редкий гость, большей частью в осеннее и зимнее время во время большой псовой охоты. Любил Вершинин охоту, имел триста борзых и тридцать егерей. Сколько было остальной прислуги и гончих, никто не считал.
        А правил сельцом староста Пров Кузьмич Малоедов.
        Мужик он был тертый, прижимистый и весьма богатый. Однако, несмотря на богатство, на волю выкупаться не спешил, хотя его знакомцы неоднократно ему об этом говорили. Видимо, были на этот счет у него какие-то соображения. Его дочка Фекла, видная русоволосая красавица, в четырнадцать лет была замечена помещиком и попользована им в баньке. Хитрая девка вся пошла в отца и, воспользовавшись случаем, так привадила к себе пожилого и холостого вдовца, что тот со временем сделал ее чуть ли не главной в своем доме. Только присутствие в доме шестнадцатилетней дочки помещика Екатерины мешало ему сделать это слишком явным. Все же Илья Игнатьевич еще не совсем потерял стыд, и ему было неудобно перед дочерью делать свою деревенскую любовницу полной хозяйкой дома.
        Зато Пров Кузьмич воспользовался так неожиданно свалившимся счастьем сполна. И за три года стал самым богатым крепостным Вершинина.
        От хорошей жизни он даже растолстел, чего с ним никогда доселе не бывало, а ведь раньше полностью оправдывал свою фамилию.
        Вот и сегодня вечером, покончив с делами, он важно прогуливался по единственной улице Чугуева - пыльной, наезженной телегами дороге, периодически пиная ногой разлегшихся в лужах свиней.
        И вместе с бабами, ожидающими прихода своих коровенок, стал очевидцем появления в деревню преобразившегося Мыколки, как все называли дурачка, когда-то крещеного Николаем.
        Степанида стояла, приложив руку ко лбу, чтобы не слепило заходящее солнце.
        - Малашка!  - охнула она.  - Ты глянь, что ныне с Мыколкой приключилось, наверно, совсем крыша у него съехала! Порты оборвал, ты посмотри! Ай-яй-яй, стыдобища какая! Рубаху-то ободрал, аж пупок на пузе видать. Совсем совесть потерял!
        - Ха-ха, да что говорить, Степанида, ты не забыла, что он ссать может в любом месте, уд свой вытащит здоровый и поливает дорогу.
        Они посмотрели друг на друга и засмеялись, вспомнив размеры этого уда.
        - Вот ведь такое хозяйство дураку досталось,  - вернулась Малашка к одной из излюбленных тем,  - нет, чтобы справному мужику такое счастье привалило.
        - Ну, Маланья,  - поддела соседку Степанида,  - я так и знала, что твой Юрка не может ничего.
        - Ах ты, тварь подлая, откуда ты знаешь, наговариваешь, сука!  - разъярилась Маланья.
        Поэтому, когда Мыколка в своих оборванных портах зашел за околицу, никто не обратил на него особенного внимания, потому что все с увлечением смотрели на двух вцепившихся в волосы друг другу соседок. Клочья волос валялись на земле, лица у них были исцарапаны в кровь. Но ни одна не уступала. Конец этому делу положил староста, который снял большое деревянное ведро, висевшее на журавле, и окатил обеих женщин холодной колодезной водой.
        Сразу после того, как холодная вода охладила страсти, обе бабы отцепились друг от друга и с новой силой начали орать на старосту.
        - Ты! Сморчок вонючий!  - кричала Маланья.  - Тебя кто просил соваться, сейчас получишь тумаков.
        - Точно, правильно говоришь, Маланьюшка,  - поддержала товарка соседку,  - будут тут всякие между нас встревать.
        Но староста не испугался, выставил вперед свой живот и начал ругаться не хуже баб.
        - Охолоните, бабы, сами побоище устроили, не по-божески это!
        Немного успокоившиеся соседки, посмотрев на ухмыляющихся односельчан, пригладили волосы и накинули платки, сорванные во время драки.
        Маланья быстро нырнула в свою хату, и оттуда уже послышались ее вопли, обращенные к мужу.
        - А ты что, старый пень, сидишь! Над твоей законной женой измываются, а ты носа не кажешь! Ну, погоди, получишь у меня!
        В ответ послышался бас ее мужа, а потом звук ударов, женский плач, потом всё стихло.
        - Во, довела Юрку Малашка,  - с удовлетворением сказала Степанида,  - зато получила трюнделей.
        После этого вместе с остальными начала разглядывать непохожего на себя дурачка.
        То, что он был в порванной одежке, не так сейчас привлекало к себе внимание, главное было в выражении лица. Оно было чистым, никаких соплей и слюней не было в помине.
        А самое главное, с его лица исчезла ухмылка, глядя на которую, раньше было сразу понятно, что с этим парнем что-то не так.
        Сейчас же перед ними стоял обычный деревенский парень, высокий, пожалуй, выше всех в деревне, широкоплечий, он выжидательно смотрел на окружающих. Изменения были настолько разительными, что собравшаяся, как обычно, пацанва не посмела кричать свои дразнилки, а открыв рот смотрела на бывшего дурака.
        Пров Кузьмич внимательно разглядывал Мыколку.
        «Хм, похоже, кривая Глафира с утра не сочиняла, в точности дурак поумнел. Действительно, чудо великое. Надо бы батюшку известить. А вообще, парень-то, оказывается, богатырь, кровь с молоком, однако проверка требуется»,  - решил он про себя.
        - Мыкола,  - спросил он пастуха,  - расскажи, что с тобой приключилось? Я смотрю, ты умытый и одежу сполоснул?
        Юноша смущенно улыбнулся и, с трудом подбирая слова, медленно заговорил.
        - Дядька Пров, я не могу в точности сказать, но до сегодняшнего утра как за стенкой был, ничего не видал и не слыхал. А сёдни поутру встал, и как будто эта стена упала, вокруг совсем не так, как вечор было, все ясное такое, чистое.
        Сзади раздался шум, Пров Кузьмич обернулся. Сзади него на земле сидела попадья Акулина, она очумело крестилась и шептала:
        - Свят, свят, отгони нечистого, дурак поумнел, наверно, конец света близится!
        Акулина вставала поздно, а сегодня пекла пироги и ничего не знала, в отличие от других баб, которых Глафира уже с утра просветила о нечаянном излечении своего внука. Поэтому сейчас она от неожиданности просто обомлела.
        - Акулина,  - строго сказал Пров Кузьмич,  - ты чего мужа свово позоришь, ну-ка быстренько подымайся, а то я батюшке передам, чтобы он тебя поучил уму-разуму. Толстая Акулина с трудом поднялась и, со страхом глянув на Мыколу, понеслась домой, вводить в курс дела своего мужа.
        Тут появилась Глафира, которая ковыляла с другого конца деревни, чтобы посмотреть, почему ее внучка так долго нет, хотя коровы уже расходятся по домам.
        - Мыколка,  - сразу завопила она,  - ты что, дурак эдакий, со своей одежей сотворил. Где я тебе новую справлю?
        Мыкола сразу повесил голову и покраснел.
        У Прова Кузьмича, глядевшего на эту картину, резко заработала голова.


        «Парень-то явно поумнел, и здоровый какой, а мне как раз работник нужен, сейчас я его за харч да одежу-то сговорю, пока кто другой не догадался. Тот же отец Василий, поп хитрожопый, который день ищет себе батрака».

        Прова Кузьмича, как мужика практического склада, не занимали умные мысли типа, каким образом дурак поумнел, он сразу начинал думать, а что можно с этого поиметь.
        - Глафира,  - сказал он строгим голосом,  - мыслю я так, что Мыколу твоего могу взять в батраки, вижу, действительно поумнел он, да и вежественный, не то что молодежь наша. А коров пасти есть тут пацанов бестолковых, пусть делом занимаются.
        Бабка, не веря своим ушам, смотрела на Прова. Недаром она день и ночь молила Николая Угодника и Богородицу, внял Господь и святые ее молитвам, не помрут они ныне голодной смертью, не замерзнут зимой у чужих ворот.
        - Спаси тебя Господь, Пров Кузьмич, за милость такую, бери мово дурака, он хоть с головой не очень дружит, но работник отменный. Кланяйся, Мыколка!  - рявкнула она на внука.  - Благодари Прова Кузьмича за милость нежданную.
        Они вдвоем согнулись в поясном поклоне перед засмущавшимся Кузьмичом. Он хоть и был прижимистым и скупым мужиком, но мироедом не был, за что его общество сильно уважало.
        - Да ты, Глафира, не сумлевайся,  - начал он путано оправдываться перед старухой,  - положу я внуку твоему, как всем, не менее. И одежу ему справлю. Только чтобы работал он хорошо.
        Пока они разговаривали, окружающие медленно разошлись по домам, разнося новости тем, кто их еще не знал.
        А Пров Кузьмич еще долго стоял, провожая взглядом ковыляющую бабку и ее внука, который возвышался над ней, как башня.
        Весь вечер бабка проговорила с внуком. Того как будто прорвало, он задавал столько вопросов, сколько она не слышала много лет. Эти вопросы вначале были совсем простые, и бабка с усмешкой объясняла их Мыколе. Но затем вопросы стали сложней. Когда внук спросил, что за штуки висят в красном углу и почему там горит огонек, она, собственно, ничего не могла объяснить и сердито сообщила, что ему надо идти к отцу Василию, он научит его закону божьему, а то сам крещеный, а ни одной молитвы не знает.
        Она все же научила его двум молитвам, и внук повторил их без ошибок уже со второго раза.
        В кои веки в доме пришлось зажечь лучину, потому что возбужденный парень не ложился и все пытался спросить что-нибудь еще.
        Следующим утром Мыкола проснулся сам, едва только бабка слезла с печки. Они быстро перекусили квасом с редькой и остатками пареной репы и отправились на двор к Прову Кузьмичу. Там уже тоже все встали. Сам Кузьмич бегал по двору и командовал двумя батраками, которые запрягали лошадей. Бабы в сарафанах и замотанные платками так, что были видны одни глаза, были в полной боевой готовности ехать на поля. Рожь уже дошла, и надо было срочно закончить с жатвой, пока она не начала осыпаться.
        - Ага, вот и ты,  - удовлетворенно сказал Пров, повернулся и крикнул жене:  - Марфа, выдай Глафире муки треть мешка нынешнего помола и подыщи из старого одежу работнику!
        Окружающие не перестали работать, но косили глазом на Мыколу, всем было ужасно интересно посмотреть на поумневшего дурака.
        Бабка, получив заветный мешок с мукой, довольная поковыляла домой. Мыкола, или, как теперь его кликали, Николка, снял свою разодранную одежку, впрочем, заботливо убранную Марфой, и надел новую, немногим лучше прежней, вынутую хозяйкой из объемистого сундука. Когда он вышел из дома, все сидели по телегам и с нетерпением ожидали его. Он тоже быстро уселся на край телеги. Возницы щелкнули вожжами, и телеги медленно двинулись вперед.
        Да! Так еще Мыколка не работал! Как только приехали на место, бабы и девки, взяв в руки серпы, пошли жать, с края поля виднелись только их спины. Лишь изредка они выпрямлялись, когда, перевязав очередной сноп, ставили его в скирды.
        Мыколке быстро наказали, что делать, и он начал грузить снопы, те, которые уже высохли за несколько дней жары. Когда он накидал в телегу снопов выше своего роста, возница, младший сын Прова Кузьма, туго перетянул снопы веревкой и поехал к дому. Но посидеть не удалось, тут же подъехала вторая телега, и работа продолжилась.
        Работа продолжалась без перерывов, и только после полудня раздался крик хозяйки, что пора обедать.
        Работники расселись около стана, стараясь спрятаться в тень за телеги или скирды, и ели холодную гречневую кашу, запивая ее квасом, каждому было выделено по вареному куриному яйцу и по четверти хлебного каравая, так Мыколка еще никогда не ел, и после обеда еле шевелился от непривычной еды. Молодые девки со смехом убежали купаться на речку, и тут к нему подсел Кузьма.
        - Слышь, дурачок, пошли за девками подсмотрим, а потом ты выскочишь и их напугаешь.
        - А почему я?  - спросил удивленно Мыколка.
        - Ха, ты же дурак, тебе за это ничего не будет,  - убежденно сказал Кузьма,  - а мы посмеемся.
        - Я пойду,  - сказал Мыколка,  - только пугать никого не буду.
        - Ну и ладно, не пугай,  - обрадовался Кузьма,  - давай быстрей пошли, а то они скоро оденутся, работа ведь не ждет.
        Они втроем с Кузьмой и еще одним братом Фролом подкрались к высокому берегу старицы, где визжали и плескались голые девки.
        Раздвинув ветки ивы, Мыколка увидел девушек, стоявших по пояс в неглубокой воде. Он глядел на их стройные тела, белые грудки с розовыми ореолами сосков и чувствовал в груди непонятное томление, он еще никогда не испытывал такого чувства. Все его внимание было там, и он не заметил, как перемигнулись братья, а потом схватили его за руки и ноги, и, раскачав, швырнули в воду.
        Девки подняли жуткий визг, но вместо того, чтобы убежать и одеться, начали впятером колотить парня. Мыколка же блаженствовал, в упор разглядывая все девичьи прелести, вплоть до темных треугольников внизу живота, стараясь как будто нечаянно дотронуться до них.
        Увидев, что их колотушки не приносят результата, девицы быстро выскочили на берег и накинули рубахи, а потом стали обстреливать Мыколку комками грязи. Вот тут ему уже пришлось нырять, чтобы уйти от обстрела. Но вскоре на берегу появилась хозяйка и все быстро прекратила. Надрала уши Кузьме, как будто он был еще мальчишкой, и отправила всех на работу.
        Когда Мыколка уже в сумерках шел домой, то его слегка качало, а Пров Кузьмич, проводив его удивленным взглядом, еще раз похвалил себя за удачное приобретение. По его расчетам дурачок, непривычный к такой работе, должен был свалиться уже после обеда, а он отработал не хуже других и вполне нормально идет домой.
        Когда Мыколка зашел в дом, там пахло свежим хлебом, такого запаха в их доме не было давно.
        - А вот и работничек мой пришел, надежа моя и опора,  - зачастила бабка,  - садись, касатик ты мой, небось без задних ног домой дошел. Я-то с утреца ведь опару поставила, торопилась, чтобы к вечеру хлеб испечь, очень хотелось тебя свежим хлебцем угостить.
        Мыколка поужинал и сразу заснул. Бабка только перекрестилась.
        - Слава Господу, умаялся горемыка так, что даже с вопросами своими не приставал.


        К Искину АР-345 от модуля ХХ02:
        Сообщаю: полностью восстановлены нейронные связи реципиента, начато их усложнение для возможности установления ментального контакта с аборигеном. Продолжается накопление информации об окружающем мире. Перестройка защитных систем организма аборигена происходит без сбоев. Полный цикл перестройки определен в три оборота планеты вокруг звезды.

        Вскоре в селе привыкли к тому, что Мыколка, или, как его стали называть, Николка, поумнел, и его появление на улице не вызывало особого интереса. В свое время он получил прозвище Мыкола из-за того, что его речь больше напоминала мычание. Ну так как сейчас он говорил не хуже всех остальных, то и прозвище это уже почти никто не вспоминал.
        Он остался таким тихим и спокойным, как и раньше. Но вот деревенские парни, его одногодки, в компанию к себе его не брали, видимо, у них уже прошел тот возраст, когда можно было принять в друзья человека, которого они всю свою короткую жизнь считали дураком. Зато деревенские девки были совсем не против, чтобы Николка обратил на них свое внимание. Высокий широкоплечий с кудрявыми белокурыми волосами, он просто притягивал их взгляды. Тем более что Пров Кузьмич не мог нахвалиться своим батраком, считая его самым ценным приобретением. Парень с усердием брался за любую работу и, несмотря на то, что никогда этим не занимался, осваивал нехитрые крестьянские умения очень быстро.
        У его дома тоже потихоньку был наведен порядок. Двор был выкошен от бурьяна, все сгнившее барахло было или выброшено, или распилено на дрова. А на самом доме желтела новая соломенная крыша.
        Его старая бабка как-то сразу потеряла свою шустрость, ходила по деревне важно и вразвалочку, как бы намекая, что она теперь не совсем голытьба, хотя, в общем, пока они оставались в полном смысле такой голытьбой.
        Теперь у нее появилась другая навязчивая идея. Она вознамерилась женить своего внука.
        И каждый вечер, когда Николка сидел за столом, она начинала закидывать удочку на эту тему.
        - Коленька, внучок,  - ласково говорила она,  - пожалей ты меня, старую, нет в доме женской руки, не могу я с делами справиться. Надо бы тебе жениться. Вон девки как на тебя глазами сверкают.
        - Бабушка,  - возмущался Николка,  - ты подумай, ну кто за меня пойдет, нищету плодить?
        В ответ бабка хитро улыбалась, что в сочетании с ее слепым глазом было не очень приятное зрелище.
        - Так надо девку-то взять из зажиточного дома. Вот посмотри, у Маланьи дочка-перестарок все дома сидит, никто не взял, потому как рябая. А что рябая, с лица не воду пить. А девка - огонь, всё в руках горит, и приданое богатое дадут, вот и будем жить поживать и добра наживать.
        - Бабушка,  - возмущался Николка,  - ну что ты говоришь, этой Машке уже лет двадцать пять, она старуха уже, а ты мне ее замуж предлагаешь брать. Не будет этого.
        Вот таким образом и проходили вечера в их доме. Бабка не успокаивалась и каждый день предлагала новые кандидатуры косых, рябых и старых девок, мотивируя это тем, что другие девки хоть и заглядываются на него, но замуж за бывшего дурака и бедняка не пойдут.
        Между тем, к удивлению Прова Кузьмича, у Николки оказался талант организовывать работу, получилось это все незаметно, но в один день староста понял, что Николка Лазарев сам распоряжается вместо него, а он - хозяин, только согласно кивает в ответ на его слова. И тут он задумался.


        «А ведь из дурака-то получается справный мужик. Вон у меня на вольных харчах как раздался. И голова у него варит, будь здоров. Такой не пропадет нигде. Мои два оболтуса рядом с ним как дети малые, хоть годами наравне идут».

        Он поглядел на своих дочерей, усердно работавших колотилом, и подумал: «Фекла, молодец, своего не упустила, теперь с серебра ест, а эти две клуши поперек себя шире, все женихов ждут, да женишки-то все пустые, надо бы помыслить сурьезно насчет Николки. Такой в примаках недолго будет ходить. Быстро дом свой наладит».
        Мыслей этих он не оставил и вечером побеседовал на эту тему с женой.
        Та начала кричать, что зачем им нужна голытьба, да еще вдобавок и дурак, но Пров спокойно выложил свои доводы. Супружница, в конце концов, согласилась с ним и пообещала поговорить с дочерьми, чтобы те обратили внимание на скромного и работящего батрака. Разговор этот произошел довольно быстро, и девки даже обрадовались такому предложению, они и сами давно приметили пригожесть нового батрака, но боялись тятеньку. А сейчас кинулись ловить удачу.
        И обе стали преследовать батрака, то Лукерья как бы невзначай пройдет мимо и подарит улыбку. То Парашка прижмет в овине, когда никто не видит, крупной грудью, да так, что перехватит дыхание.
        Другие батраки быстро заметили эти действия и не оставили их без внимания, периодически кто-нибудь из них проходился по этому поводу. Конечно, в их словах было больше зависти к удачливому парню, который еще пару месяцев назад ходил по деревне весь в грязи с глупой ухмылкой на лице, сопровождаемый ребятней, которые хором пели свои дразнилки. Между собой они часто проходились по этому поводу, а старый Никанор, одинокий бобыль, который всю жизнь проходил в батраках, и община даже не выделяла ему землицы, высказал предположение:
        - Так, робя, дело тут мудреное, вот как бы в один день прекрасный, энтот вьюнош снова бы дураком не стал. Вот что тогда наш Пров делать будет с таким зятьком?
        - Ну, ты скажешь, Никанор,  - возразил другой батрак,  - где это видано, чтобы вновь дураком стать.
        - Хе-хе,  - дробно рассмеялся Никанор, тряся жидкой бороденкой,  - а где ты видал, чтобы из юродивого обычный человек получился.
        И все три мужика, ведущие глубокомысленный разговор за вечерним столом, задумчиво глядели друг на друга.
        Надо сказать, что Прова Кузьмича такие мысли тоже посещали, но когда он начинал разговаривать с Николкой, эти тревоги уходили. Парень понимал его с полуслова и в точности выполнял все распоряжения.
        Кроме всего прочего, преобразившийся парень пришелся по душе отцу Василию, которой вначале на полном серьезе пытался понять, не вселился ли в него нечистый, как кричала ему Акулина, когда в первый раз увидала поумневшего дурака. Теперь каждое воскресенье Николка ходил в церковь не только стоять заутреню и обедню, но и изучать грамоту по Священному Писанию, и поп не мог нахвалиться своим очень сообразительным учеником.
        Но главное, у Николки оказался сильный голос, тенор, и поп, сам хороший певец, взял Николку в певчие, и тот вместе с несколькими мальчишками пел в церкви по время богослужения.
        Когда это случилось в первый раз, Глафира шла домой после службы, гордо оглядывая соседей, а из ее единственного глаза текли слезы.
        Уже пришел октябрь, у Прова Кузьмича все было хорошо, рожь была убрана, овес тоже. Амбары были полны, и сено в стогах было вывезено с полей. Он рассчитал всех батраков, и теперь у него остался только один Николка, который теперь успевал делать всю нехитрую работу. Кузьма и Фрол собирались со снегом идти на отхожий промысел.
        И в это время старшая дочка Прова решила навестить родителей. Она это делала не очень часто, но и до нее дошли слухи о преображении Мыколы в работящего батрака, и женское любопытство погнало ее в дорогу.
        Когда на дороге появилась барская бричка, запряженная двумя конями, в деревне начался переполох. Сам Пров Кузьмич вылетел из дома встревоженный, готовясь принять так неожиданно приехавшего барина. Но из брички, важно ступая, вышла сияющая красотой Фекла, разодетая по-господски, могучий кучер нес за ней несколько узлов с подарками.
        - Фу-у - облегченно выдохнул Пров,  - Фекла Прововна, ох и напужала ты меня своим приездом, у меня дыхание аж перехватило, все думал, чего вдруг Илья Игнатьевич вздумал приехать,  - и полез обниматься.
        Фекла капризно изогнула губы.
        - Тятя, ну чего лезешь, не видишь, какой у меня туалет?
        - Чего-чего, какой еще тулет?  - удивился староста.
        - Ох, и недалекий вы народ,  - вздохнула Фекла,  - ничего не знаете. Все только про рожь да Тимофееву траву разговоры ведете. Не знаете, что в европах делается.
        Староста стоял с раскрытым ртом и восхищался дочкой. Видать, хорошо она с Вершининым живет, раз такую фифу из себя строит.
        На всякий случай он еще раз поклонился и сказал:
        - Простите, Фекла Прововна, темнота мы дурная, не знаем, о чем вы говорите. В европах не бывали.
        Фекла засмеялась:
        - Ой, ладно, батя, хватит дурака из себя строить, не дашь даже повыделываться.
        Пров Кузьмич ядовито улыбнулся и тихо сказал:
        - Не стыдно перед родным отцом выделываться, хочешь, пройдись по селу, так перед подружками бывшими можешь сколько хочешь монистами трясти.
        Но тут в разговор ворвались Лукерья и Парашка, а за ними уже спешила Марфа. Сразу раздались визги, восторги, из рук кучера были вырваны узлы и немедленно развязаны. Для своей родни Фекла подарков не пожалела. И сейчас женская половина дома примеряла платки и сарафаны, купленные на последней ярмарке в ближайшем городке.
        Сама же Фекла участия в примерках не принимала, а, уединившись с отцом, вела обстоятельную беседу по поводу выкупа родственников из крепости.
        А тот доказывал, что пока не видит смысла в этом, потому как возникнет сразу очень много проблем, которые сейчас его обходят стороной.
        Наконец, после беседы Фекла как бы ненароком спросила:
        - Тятя, а что тут у вас случилось, я слыхала, что Мыколка-дурачок поумнел негаданно. И в батраках у тебя работает.
        Пров Кузьмич засмеялся.
        - Так вот чего ты прикатила, услыхала про дурака, который словно Сивке-бурке в одно ухо влез, в другое вылез и молодцем стал. Так точно почти как в этом сказе и случилось. Вечером лег дураком спать, утром уже умным стал. Сейчас его покличу, сама убедишься.
        Пров вышел из дома и крикнул Николку. Тот возился в сарае с упряжью и, услыхав зов хозяина, прибежал с хомутом в руках.
        Пров Кузьмич ухмыльнулся.
        - Хомут-то положи, не убежит, пошли со мной, посмотрят тут на тебя.
        Фекла уже несколько лет почти безвыездно жила в имении Вершинина, еще с тех пор, как он девчонкой затащил ее в баню. Она просто боялась оставлять его надолго, боясь, что ее место займет другая, и ей придется опять работать прислугой в доме и выполнять чьи-то приказы, а не отдавать их самой. Сегодня она смогла приехать, потому что Илья Игнатьевич изволили уехать в город за французскими романами для любимой дочурки.
        Она немного помнила Мыколку, он был на три-четыре года младше ее, и представал в ее памяти вечно грязным, сопливым мальчишкой, с всегда глупой ухмылкой на лице и капающими слюнями.
        Поэтому, когда ее отец вошел в комнату с высоким красивым парнем, она пыталась заглянуть им за спину, ожидая, что такой мальчишка сейчас появится следом за ними.
        Отец отлично понял, чего она ждет, и сказал:
        - Ну что, поздоровкайся, вот Лазарев Николай перед тобой собственной личностью.
        Фекла глянула на спокойно стоящего перед ней парня и поняла, что пропала.
        Она, всегда бойкая и несдержанная на язык, смущенно молчала и не знала, что сказать.
        - Он что, всегда тихий такой?  - после минутной паузы спросила она у отца.
        - Да не тихий он, а рассудительный,  - ответил Пров,  - думаю, что ежели до лета доживем, так старшим его над батраками поставлю.
        - Нет, тятя, ты уж извиняй, но заберу я его у тебя, давно такого парня искала, казачок мне для поручений нужен,  - сказала Фекла, пристально глядя на отца.
        Пров побагровел.
        - Ну-ка, Николка, иди, займись упряжью, не нужен ты более здесь.
        Когда тот вышел, он повернулся к дочери и прошипел, оглядываясь на двери:
        - Ты что же, тварь бесстыжая, творишь, ладно живешь невенчанной с барином, то его грех, да и прибыток в том большой. А парня зачем к себе тащить? Думаешь, Вершинин совсем ничего не поймет, к чему ты казачка смазливого себе взяла.
        Фекла тоже раскраснелась и начала доказывать, что ничего такого она и не думала и не хотела.
        Но Прова Кузьмича на мякине было не провести, он только усмехался в ответ на доводы дочери.
        Но все же молодость победила, когда Фекла сказала, что не хочет добром, то приедет сам барин и прикажет Николку отправить в имение. Пров Кузьмич со злости плюнул и сказал:
        - ?-a, делай все, что хочешь, самой потом на конюшне под розгами лежать, парня только жаль, запорют из-за тебя до смерти.
        Через пятнадцать минут все в доме уже знали, что Фекла забирает Николку, обе ее сестры ходили надутые и шептались по углам. Пров Кузьмич ходил мрачный и кричал на всех, а Марфе даже отвесил плюху, чего он не делал уже несколько лет.
        И только Фекла, довольная собой, собиралась в обратную дорогу.
        Когда садилась в бричку, то сказала со стальным оттенком в голосе провожающему ее отцу:
        - Чтобы завтра к обеду Николка предстал передо мной в имении. Пусть и бабку свою забирает, найдем ей угол какой, чай, я не супостат, чтобы их разлучать, помрет старуха еще с тоски.
        К вечеру уже все село знало, что приезжала Фекла и забрала Николку в имение, судачили об этом тихо, по углам, но все сходились в том, что у Феклуши крышу сорвало совсем, и добром это дело не кончится.
        Бабка Глафира тоже сразу поняла, с чего это Фекла приказала им прибыть в имение, и начала поливать ее самыми последними словами. Сам Николка сидел в раздумьях. Он последнее время начал тяготиться пребыванием в работниках у Прова Кузьмича. Он сам не понимал себя, но почему-то его начали раздражать монотонная жизнь и общение с батраками, душа хотела чего-то, а чего было непонятно. Он уже выучил алфавит и свободно читал не только современный текст, но и священные книги, написанные на старославянском языке, что приводило в полный восторг отца Василия. Но поговорить о прочитанном было не с кем, никого это не интересовало.
        И вот сейчас появилась возможность немного изменить эту жизнь. Он тоже прекрасно понял, что просто понравился Фекле, поэтому она и решила взять его в имение. Когда он ее увидел, то сам был поражен, после одетых в сарафаны и душегрейки, замотанных в платки девок, перед ним была красавица, одетая в шелка и муслин, с замысловатой прической. И он с волнением думал, что эта красавица взяла его к себе не просто так. И только холодком по животу проходила мысль, что будет, если об этом узнает Вершинин.
        Делать было нечего, и следующим днем бабка с внуком, собрав в узелки свое имущество и подперев дверь избы палкой, отправились к Прову Кузьмичу, ведь тот обещал расщедриться на телегу, чтобы доставить их в имение.
        День был холодный, дул северный ветер, лужи по дороге замерзли, периодически сыпал мелкий снежок. Бабка сидела, сгорбившись, на телеге, закутавшись в тряпье, и шмыгала носом. А Николка шел впереди, периодически останавливаясь, чтобы не уйти слишком далеко. Кузьма, правивший лошадью, неоднократно предлагал перестать маяться дурью и сесть рядом с ним, но внутреннее беспокойство не давало Николке это сделать. По извилистой, ухабистой дороге с неоднократными бродами через ручьи они через четыре часа добрались до села. Село Покровское, где было имение, было несравнимо с Чугуевым, в нем жило почти тысяча душ. Именно с этого села шло все богатство Вершининых.
        Надо сказать, что крепостные Вершинина жили в целом неплохо, по сравнению с крестьянами у соседских помещиков. А то, что он никогда не давал забривать молодежь в солдаты и покупал для этого людей со стороны, вообще было большой редкостью.
        Когда из небольшого леска они выехали в поля, Николка замер в восхищении. Когда он слушал рассказы батраков о редких посещениях Покровского, то он представлял себе барскую усадьбу просто большой избой, ну, может быть, раза в два больше, чем у Прова Кузьмича. А тут среди голых деревьев стояло чудесное белое двухэтажное строение с колоннами. Высокая кованая ограда окружала все это великолепие, а уж за ним стояли флигеля для гостей, и уже совсем далеко жилье дворни и прочие хозяйственные постройки. И сейчас он пожирал это зрелище глазами, пытаясь рассмотреть все в подробностях.
        Кузьма не поехал к главному входу, где от высоких изящных ворот к дому вела широкая аллея, обрамленная высокими липами. А повернул направо и поехал вдоль кованой ограды, которая за следующим поворотом уже сменилась обычным забором. Проехав еще немного, они въехали уже в самые обычные деревянные ворота, но все же на железных петлях. Там их встретил неприветливый дворник с большой метлой и сразу начал орать на тупую деревенщину. Но когда узнал, кто приехал, сразу стал совсем другим человеком.
        - Так это ты будешь новый казачок Феклы Прововны? Ох, и могутный парень, как звать-то тебя? ?-a, Николка, точно-точно, так и говорено было. А как там Пров Кузьмич поживает, здоров ли?  - кланяясь, говорил он. Но все же не утерпев, спросил тихо у Кузьмы, когда Николка с бабушкой уже шли к людской:
        - Так что, это, действительно, дурачок бывший?
        И получив утвердительный ответ, долго качал головой.
        - Чего только на белом свете приключиться может, ох и времена настали, юродивые выздоравливают, видать, не перевелись еще чудеса в природе,  - сам себе внушал он, усердно маша метлой.
        Когда бабка с внуком зашли в людскую, их сразу оглушило многоголосье, человек десять прислуги сидели за столом и поедали наваристые щи, пахнущие мясом. От аппетитного запаха у Николки даже закружилась голова, и он непроизвольно сглотнул слюну. Дожив до семнадцати лет, он ел мясо, наверно, несколько раз в своей жизни, а так как это было до его преображения, то он вовсе этого не помнил. А в этом году мяса они еще не едали, только изредка у Прова Кузьмича на ужин была мелкая рыбка.
        Угрюмая старуха, которая стояла у огромного горшка, без слов поняла, кто зашел в помещение, и кивнула им на лавку. Бабка с Николкой перекрестились на образа в красном углу, разоблачили свое тряпье и уселись рядышком за стол. Та же старуха зачерпнула им густых щей в две глиняные миски и, поскребя по дну горшка, выловила по кусочку мяса, Глафира охнула и, встав, начала благодарить повариху, с которой, видимо, была когда-то знакома.
        - Благослови тебя Господь за доброту, Прасковья, уважила старую, мясца подложила.
        Прасковья буркнула что-то невнятное, а Николка достал из-за обмотки свою ложку, молча принялся за еду. Куски ржаного хлеба, толсто нарезанные, свободно лежали на блюде, и парень быстро прихватил один из них и в несколько минут прикончил щедро налитую миску.


        Катенька лежала на кровати в пеньюаре и панталонах, за окном свистел ветер, падал легкий снежок. Было темновато, серый день в конце октября не давал много света. Но в комнате было уютно, от печки, выложенной зелеными изразцами, было даже жарко. Да и дневного света все же хватало, чтобы читать без свечей. Катенька откинула толстый французский роман и легла на спину, поболтала ногами в воздухе, разглядывая свои панталончики. Как они ей нравились, в первый раз ей мадам Боже позволила такие надеть. Ведь скоро папа даст первый зимний бал, и приедет много гостей. Ей надо привыкать носить взрослые вещи.
        «Ах, как это волнительно, наконец ее пригласят танцевать! И она не будет подглядывать сверху, с балкона оркестра, как танцуют гости и девушки, которых впервые вывели в свет. Скоро она сама будет такой. И может, ее сразу заметит какой-нибудь красивый офицер. Он, наверно, поцелует ей руку и скажет комплимент». От этих мыслей она покраснела, и по спине побежали мурашки. А она наверняка будет стесняться и сделает что-нибудь не так. Ну, зачем папа выгнал этого учителя танцев Вальтера Милля, он был приятный молодой человек, а какие он говорил ей комплименты. А то, что он потрогал ее за грудь, он ведь это сделал совсем нечаянно. А это было так приятно,  - при этом воспоминании она покраснела еще больше.
        «Ах, какой все же папенька нехороший. Когда он увидел, что Милль трогает мою грудь, он почему-то сильно разозлился, а чего тут злиться, ведь Вальтер просто споткнулся. Он совсем не хотел так делать. А папенька напугал его медведем. И чего Вальтер испугался, этот мишка очень добрый и никого еще не съел?»  - подумала она.
        Катенька повернулась на бок, в это время в дверь постучали, и вошла ее гувернантка мадам Боже.
        - О, милая Кати, вы еще не встали, это не есть хорошо, молодая девушка должна следить за собой.  - И она разразилась длинной тирадой на французском языке.
        «Да пошла ты в ж…»  - мысленно сказала Катенька, такое выражение в свое время она услышала от дворовых девок, с которыми вынужденно проводила время.
        Катенька была странный ребенок. С раннего детства пребывая среди дворовых детей, она слышала и видела много того, что совершенно ей было не нужно, в том числе совокупление собак и прочих домашних животных. Но интересное дело, она совершенно не понимала, что люди, собственно, занимаются тем же самым. Это, конечно, случилось из-за того, что Катя очень рано потеряла маменьку, которая не успела объяснить дочке все, что должна знать девушка. А папеньке было не до нее. Он был увлечен своей любовницей Феклушей. И девушка, лежа в кровати, мечтала о платонической любви, которая действительно существует, как уверяли ее любимые французские романы. Она даже в мыслях не могла допустить, что возвышенная любовь может быть хоть в чем-то похожа на собачьи или кошачьи игры. Но в один прекрасный день папенька пришел и сказал:
        - Ma шер, я тут прикупил новые французские романы, автор благородный человек - маркиз де Сад, продавец мне сказал, что это большая редкость. И попросил приличных денег. Но для тебя мне ничего не жалко, читай, мое солнышко. Эти французские романы как раз для таких девушек, как ты.
        Катенька, не думая ничего плохого, взяла самую толстую книгу, немного прочитав, она откинула ее с негодованием в сторону, но потом, обзывая себя плохими словами, все же начала ее просматривать. Она, бледнея и краснея, прочитала все, что создало больное воображение маркиза, и думала: «Только бы папенька не узнал, что за книги он привез».
        Мадам Боже между тем стояла, ожидая, когда ее воспитанница начнет одеваться.
        - Вы не забыли, милая Кати, что у нас сегодня еще должен быть урок музыки. Вчера приезжал настройщик из города и настроил клавесин. Теперь мы можем разучить с вами несколько пьес.
        Катенька сделала радостное лицо и, соскочив с кровати, начала одеваться.
        - Погодите, Кати, это же неприлично, у вас же есть прислуга для этого. Знатная дама должна правильно себя вести,  - сказала гувернантка и позвонила в колокольчик.
        Тут же в комнату влетела молодая девица в сарафане, довольно милая, но с приличной косинкой в глазу. Фекла бдительно следила, чтобы в прислугу не попали симпатичные девицы, которые могли бы привлечь к себе внимание Вершинина.
        Старый кобель, как называла она его про себя, хоть уже почти ничего не мог, но по привычке не пропускал мимо ни одной красивой девицы.
        Аленка, так звали девушку, начала помогать одеваться своей барышне. И вскоре Катенька была готова для утреннего чая. Илья Игнатьевич, наслушавшись советов, как-то привез заморского кофию, но кофий отчего-то у них не пошел, и по утрам Катенька вместе с ним откушивала чаю со сливками и свежую булку с маслом. Сегодня Ильи Игнатьевича не было, и к завтраку подошел управляющий Карл Францевич, который счел своим долгом доложить дочке хозяина, что в имении и во врученных его управлению трех селах все в порядке. Катенька поблагодарила его за усердие и, не поняв ничего из того, что тот сказал, отпустила его с миром. Гувернантка, внимательно следящая за действиями Катеньки, благосклонно кивнула головой, потом, отставив мизинец, осторожно взяла чашку с кофием, который она обязательно пила по утрам, в отличие от хозяев.
        Аленка, стоявшая за Катенькой, долго молчать не могла и начала рассказывать все подряд, что услышала сегодня в людской.
        В течение нескольких минут ее речь лилась без остановки. Но вот в один момент Катенька ее прервала:
        - Аленка, что ты сказала, у нас будет работать дурак? Настоящий?! Я боюсь! Может, он что-нибудь сделает не так или испортит.
        - Нет, барышня, вы недослышали, он был дурачком, а сейчас поумнел,  - исправилась Аленка.
        Гувернантка, которая не все понимала в быстром Аленкином треске, заинтересовалась.
        - О, это получаться был дурачок, а стал умный, ведь так не бывает?
        - А вот и бывает,  - ответила Аленка.  - Фекла Прововна его взяла для поручений, он вместо Лешки будет, тот в казаки пошел, будет при Илье Игнатьевиче в сопровождении.
        При упоминании Феклы Катенька поморщилась. Она не любила эту деревенскую девку, которой так увлекся ее отец, что сделал практически домоправительницей. Но ей хорошо запомнилось, как всего три года назад, когда она сказала Фекле что-то грубое, отец молча увел ее в спальню и там самолично несколько раз ударил по попе тонким ремешком. После этого она прекратила нападки на любовницу отца, но этот случай отложился в памяти.
        - Я хочу увидеть этого дурака,  - заявила она непреклонным тоном.
        - Барышня, Катерина Ильинична, так он еще грязный, в дранье таком приехал, пусть отмоется сначала да шмотье свое сменит,  - сказала Аленка и мечтательно вздохнула:  - А уж пригожий какой, я таких отродясь парней не видывала.
        Эта фраза служанки решила всё. Катенька встала и громко раздельно сказала:
        - Я хо-чу у-ви-деть ду-ра-ка!
        Аленка поклонилась и унеслась из комнаты. Несколько минут спустя в столовую вошла Фекла, она была одета достаточно скромно, но Катенька хорошо знала, сколько стоит такая парижская скромность.
        - Катюша,  - сказала она,  - ну что ты, как маленькая девочка, ты ведь уже взрослая дама и должна думать о своих поступках. Ну подумай сама, в нашу столовую мы приведем этого крестьянина, он в грязной одежде, у него могут быть клопы, вши. Погоди немного, он сегодня сходит в баню, его переоденем, бекешу Лешкину старую дадим, вот тогда и смотри на него, сколько хочешь.
        Катя фыркнула и отвернулась к окну. Но вскоре повернулась и сказала:
        - Ладно, считай, что ты меня убедила, но чтобы к вечеру я его увидела.


        Николка опустошил тарелку и задумчиво поглядел на горшок, в котором еще оставалось немного щей.
        Угрюмая старуха неожиданно улыбнулась беззубым ртом и спросила:
        - Что, внучек, добавки ждешь?
        Николка замялся, не зная, как к этому отнесется повариха.
        - Да я бы не против еще щец подъесть,  - смущенно пробормотал он.
        Старуха взяла его миску и налила гущи с самого дна, где было еще несколько кусочков мяса.
        - Смотри-ка, нашей Прасковье молодец по душе пришелся,  - раздался удивленный возглас одного из мужиков, и в ту же секунду раздался чмокающий звук удара деревянным черпаком об его лоб.
        - Ну что, Потап, ты тоже добавки хочешь?  - усмехаясь, спросила повариха.
        Потап, почесывая ушибленное место, буркнул:
        - Да ну тебя, даже и пошутковать нельзя, сразу дерешься.
        Прасковья неожиданно разъярилась.
        - Я тебе пошуткую, нашел место, люди здесь едят, молитву возносят Господу, за хлеб насущный, а он тут шутковать вздумал. Смотри, Потапка, еще получишь.
        Народ постепенно начал расходиться, и тут появился молодой статный парень, немногим старше Николки.
        - Ты что ль будешь Николай Лазарев?  - спросил он.
        - Ну я,  - ответил переевший Николка.
        - Тогда давай собирайся, приказано тебя в баню отвести и одежу сменить.
        Николка кинул взгляд на бабушку, но та замахала руками.
        - Иди, иди, касатик, куда зовут, я уж тут сама разберусь, что к чему.
        Николка и его сопровождающий медленно шли к бане, которая дымилась на берегу у речки. Когда они зашли за какой-то амбар, парень неожиданно развернулся и ловко ударил Николку в ухо. Вернее он так думал, что ударит. Сам Николка даже не понял, что произошло, его голова без участия сознания отдернулась в сторону, а он автоматически отошел влево, нападавший вслед за своим кулаком пролетел мимо и упал на мерзлую землю. А Николка стоял и ошалело смотрел на ворочающегося на земле парня.
        Из-за бани вышел кряжистый краснорожий мужик в зимнем кафтане, колпаке и обрезанных валенках.
        Он гулко хохотал и хлопал себя по коленкам.
        - А похвалялся, похвалялся, я, дескать, этого придурка одной левой уложу. Будет знать, как встревать и места чужие занимать. А дурак-то умнее оказался. Вставай, недотепа, следующий раз думай, что творишь. Вот узнала бы Фекла про твои дела, быть тебе поротым на конюшне.
        - Ну а ты крут, крут, наверно, у себя в Чугуеве из драк не вылезал,  - обратился он к Николке, до которого только сейчас доходило, что его только что хотели побить.
        В это время незадачливый драчун, наконец, поднялся.
        Он отряхнулся и, подойдя к Николке, сказал:
        - Ты извиняй, просто обидно мне стало, когда сказали, что дурак вместо меня на этом месте будет.
        А ты, оказывается, как раз не дурак насчет подраться. Лехой меня зовут, будет знакомы,  - и он протянул руку.
        Мужик, наблюдавший эту сцену, одобрительно сказал:
        - Во-во, давайте миритесь, нечего вам делить, А у тебя, парень, ухватки прямо бойца кулачного. Пожалуй, надо тебя в стенку этой зимой взять. С твоим ростом да руками ты у нас забойщиком пойдешь.
        Николка на это ничего не ответил, потому что еще не отошел от момента нападения. Все мышцы болели и ныли.
        «Наверно, оттого, что очень быстро двигался»,  - пришла к нему догадка.
        Мужик тем временем позвал их в баню. Там он аккуратно свернул тряпье, которое с себя снял Николка, и прибрал в сторону.
        - Попрощайся со своим шмотьем, парень. Видел, какую одежу тебе Фекла Прововна приказали выдать,  - сказал он, разворачивая довольно приличные штаны, рубаху, теплый кафтан и, главное, сапоги, хоть и ношеные, но с новыми набойками на каблуках, подбитые деревянными гвоздиками. И к ним пара новых портянок.
        У Николки сперло дыхание. Сапоги! В Чугуеве сапоги были только у попа Василия и Прова Кузьмича, и то Пров Кузьмич надевал их только в церковь, а перед этим долго мазал свиным салом и чистил щеткой. Неужели это ему?
        Мужик, который видел волнение парня, снисходительно сказал:
        - Не радуйся, вон у Лехи поспрошай, за эти сапоги бегать, как Савраске, придется. Вот, к примеру, в чем моя работа? Дровец наколоть, баньку протопить, ну мыть я ее не мою, бабы для энтого дела есть. Главное, мне барскую баню по субботам надо как следует нажарить. А потом меня не слыхать и не видать. И что я опосля делаю, рыбку ловлю али баклуши бью, никому не интересно. Вошел в понятие? А ты кажный день на виду, посему гонять будут тебя как Сидорову козу. Лехе, пока он не выучил всё, что надо, всю задницу березовой кашей отполировали. И тебя то же самое ждет. Ладно, хватит трепу, давайте залазьте на полок. Сейчас будет вам Содом и Гоморра, как наш поп в храме говорит.
        С этими словами он плеснул ковш кипящей воды на раскаленную каменку. Лешка взвизгнул по-поросячьи и кинулся на пол, где улегся, засунув нос между досок пола. Николка хотел последовать за ним, но неожиданно его перестал обжигать пар, а стало тепло и приятно. Он откинулся на бревенчатую стену с торчащим из пазов мхом и закрыл глаза от удовольствия.
        - Ха,  - раздался голос банщика,  - да ты, однако, еще и пар любишь. Ну давай, давай, посиди, пусть тело подышит, пот пустит. А потом скупнемся и веничек дубовый запарим. Уж ежели залезли в баньку, то надо от нее все блага взять. А не то что некоторые,  - добавил уже тише,  - в бане только баб раком ставят, а не про мытье думают.
        Лежащий на полу Леха захихикал.
        - Что ржешь,  - возмутился банщик,  - я правду говорю, баня не для энтих дел предназначена.
        Через два часа, уже в вечерних сумерках оба парня возвращались во флигель, где должен был жить Николка, но вдруг навстречу им выскочила растрепанная Аленка.
        - Лешка, ты что делаешь, мы с ног сбились вас искать. Барышня Екатерина Ильинична ругается.
        Встревоженный Лешка сказал:
        - Мы же в бане были, ты что, не знала?
        - Так мы же не думали, что вы там столько времени просидите,  - запричитала девушка и обратилась к Николке:  - Тебя барышня видеть хочет, интересно ей посмотреть, какой из себя бывший дурачок деревенский.
        Николка за три месяца уже привык к тому, что все кому не лень поминают его прошлое, но сейчас слово «дурак» из уст симпатичной, хоть и косоглазой девушки неприятно его кольнуло.
        Он пошел вслед за торопливо идущей девицей, а Лешка благоразумно ушел во флигель, пока его никто не вспомнил.
        Когда они вошли в огромные парадные двери в вестибюль, он остановился в восхищении, даже сейчас, в будний день, когда здесь горели всего несколько свечей, было видно, какой он роскошный. Узорчатый паркетный пол, натертый до блеска, картины на стенах и широкая лестница, ведущая на второй этаж. Налево виднелись полуоткрытые двери в бальный зал, но Николка про такое чудо еще не слышал, поэтому и не посмотрел в ту сторону.
        Аленка взяла подсвечник с горящей свечкой и пошла вверх по лестнице, а Николка тенью следовал за ней. На втором этаже они прошли череду комнат, пока не подошли к дверям, обтянутым розовым бархатом. Аленка постучала и после раздраженного «Войдите» робко приоткрыла дверь. И была права, потому что в дверь полетела чашка, ловко пойманная Николкой.
        Они прошли в комнату, пахнущую духами и тем неуловимым ароматом, который присутствует там, где обитает юная девушка.
        Десяток свечей довольно ярко освещали присутствующих, и Николка увидел двух девушек, одну, почти еще девочку, красивую чернобровую, худенькую и очень легко одетую, как ему показалось, потому что ее маленькая грудь почти вся была видна в глубоком декольте. Вторая же, высокая и худая, еще более черноволосая и чернобровая, скромно одетая, сидела на венском стуле, как будто проглотила палку, и внимательно смотрела на вошедших.
        Глядя на полураздетую барышню, Николка почувствовал почти то же состояние, что и летом, когда подглядывал вместе с сыновьями Прова Кузьмича за купающимися девками. От переживаний он густо покраснел.
        Девочка хихикнула и что-то сказала непонятное своей соседке. От того, что он не понимал, что про него говорят, Николка покраснел еще больше.
        - Дурак,  - сказала девочка,  - если ты умеешь говорить, скажи, как ты смог поймать чашку? Это первый раз она не разбилась, еще никто не мог такого сделать.
        - Не знаю,  - ответил парень,  - это как-то само собой получилось.
        - Видите,  - запрыгала девушка,  - мадам Боже, он, оказывается, умеет говорить, и даже чашку мою поймал.
        - Кати, так чему вы удивляетесь, вам же уже говорили, что он уже не дурак,  - ответила мадам Боже. У нее при взгляде на Николку слегка расширились зрачки, и появилась легкая испарина на порозовевшей коже небольшого декольте.
        «Вот чего Фекла привезла его сюда»,  - только теперь сообразила гувернантка, хотя все остальная прислуга уже давно знала, где зарыта собака, и не на раз обсудила эти новости.  - «Юноша-то почти Адонис, а чего только не сделаешь ради такого красавца».
        Она перевела взгляд на свою воспитанницу. Та, наконец, тоже заметила, что парень чертовски хорош собой, и теперь пожирала его глазами.
        Катенька краем глаза заметила взгляд мадам и вспыхнула ярким румянцем, еще большим, чем у бывшего дурачка.
        - Хорошо, я посмотрела на тебя,  - хрипловатым от волнения голосом сказала она,  - можешь теперь уйти, Аленка, покажи ему, где он будет жить.
        И после этого демонстративно отвернулась.
        Аленка со своим подопечным вышли из комнаты, но не успели пройти и несколько шагов, как из дверей вышла мадам Боже и крикнула:
        - Аленка, барышня хочет, чтобы ты сразу же вернулась, чтобы расчесать ей волосы перед сном.
        Та недоумевающе кивнула и пошла дальше. А мадам Боже стояла у дверей и смотрела им вслед с легкой усмешкой на губах.
        Она сейчас прикидывала, что натворила глупая Фекла, привезя сюда этого тупого красивого крестьянина, и видела впереди череду скандалов и ссор, которые, скорее всего, закончатся изгнанием любовницы Ильи Игнатьевича из его спальни, а для Николки все это должно было закончиться гораздо хуже.
        Катенька не понимала себя, никогда в своей короткой жизни она не считала, что люди, окружавшие ее в имении, могут быть ей ровней. В играх с детьми она всегда верховодила и считала, что это происходит просто потому, что она отличается от них своим происхождением. Если бы она слышала, что говорили про нее эти дети вечером, получали лупцовку от родителей за то, что грубили барской дочке, то ее мнение о себе резко бы упало. Но, увы, этих слов она не слышала и продолжала считать крепостных чем-то вроде разумных животных.
        А сейчас, после того как она увидела этого парня, с ней что-то произошло. Она не понимала, что это за чувство, но ей ужасно захотелось, чтобы этот парень был только ее и больше ничей. И когда она отправила Аленку проводить его во флигель, то тут же пожалела об этом.
        «Может, она с ним будут целоваться,  - с замиранием сердца думала она,  - вон как эта девка на него своими косыми глазами смотрела, как кошка на мышку».
        - Мадам Боже, немедленно скажите Аленке, чтобы она вернулась сразу, чтобы расчесать мне волосы,  - закричала она.
        Гувернантка вмиг поняла всё, что было написано на лице ее воспитанницы. Она немедленно встала и вышла в коридор.
        Катенька осталась одна и начала себя ругать:


        «Боже мой, какая я, оказывается, самка, мне понравился крестьянин, мужик! Но почему? Я же совсем не хочу этого, как стыдно! Ах, почему он не благородный человек. Ведь он такой красивый, высокий, мужественный, может, он вообще не из этого сословия и попал в деревню случайно?»

        Пока мадам Боже представляла в своем вредном умишке картины скидывания с пьедестала любовницы хозяина, ее воспитанница уже напридумывала себе сказок о благородном происхождении Николки.
        Поэтому, когда гувернантка вернулась в комнату, то по виду Катеньки моментально догадалась, что та задумала какую-то большую пакость.
        Аленка между тем довела Николку до его флигеля, где его встретил зевающий Лешка и указал ему место для спанья. В этом флигеле жили, кроме них, еще несколько человек, казаки, которые охраняли имение и хозяина, когда тот выезжал на охоту или еще куда. Сегодня здесь было пусто, и парни, поговорив немного в темноте, улеглись спать. Николка беспокоился о своей бабке, но Лешка успокоил его, сказав, что ей дали угол при кухне, и что она будет там в помощницах.


        Илья Игнатьевич во весь опор мчался на коне, за ним мчалась его охрана в количестве десяти человек.
        Остальной обоз, с которым он уезжал в небольшой уездный городок, теперь плелся неспешно, вслед за ними.
        Он ехал с одной мыслью: только бы успеть, только успеть. Может, его Катенька, обожаемая дочурка, единственная память о Натали, на которую она так похожа, не успела прочитать ту гадость, мерзость, которую он дал ей собственными руками.
        Он даже застонал от злости на себя и еще раз обозвал всеми словами, которые у него остались в голове со времен гусарской юности.
        Как обычно, он в городе остановился у своего приятеля князя Андрея Шеховского, с которым они вместе воевали француза. Князь был гораздо старше своего друга и уже практически не выезжал, поэтому очень обрадовался его приезду.
        Вчера вечером они сидели и как обычно решили перекинуться в картишки. Они любили штос, особенно после того, как ознакомились с произведением поручика Лермонтова.
        Вот и сейчас они попивали глинтвейн, перекидывались картами, делая маленькие ставки, и беседовали ни о чем. И тут князь поинтересовался, как дела у его любимицы маленькой Катеньки.
        - Она далеко уж не маленькая,  - с гордостью сказал Вершинин,  - готовится к первому балу. Слава богу, мне вывозить ее никуда не надо, и так все соберутся у меня.
        Мне, как отцу, сложно говорить, но кажется, что девочка очень симпатичная и умница. По-французски шпарит лучше меня. Я ей французские романы у нашего книготорговца покупаю регулярно. Вот неделю назад купил произведения маркиза де Сада.
        Карты выпали из рук князя, и он остекленевшим взглядом посмотрел на своего визави.
        - Что, я что-то не то сделал?  - встревоженно спросил Илья Игнатьевич.
        - Кха-кха,  - откашлялся князь,  - Илья, а ты сам-то читал эти романчики?
        - Да что их читать, дребедень женская, любовь-морковь,  - махнул рукой Вершинин.
        Князь кряхтя встал и подошел к длинным рядам книжных полок. И метко вытащил толстый том.
        - На-ка, милый друг, почитай вот здесь, а потом вот здесь,  - показал он другу отчеркнутые места, напротив которых на широких полях были видны его заметки, написанные тонким кружевным почерком.
        Илья Игнатьевич жалобно посмотрел на князя.
        - Андрей Григорьевич, ты же знаешь, я не очень с французским в ладу, прочитай сам, пожалуйста, что показывал.
        Когда Илья Игнатьевич услышал то, что читал ровным невыразительным голосом его друг, у него на голове поднялись остатки волос.
        - Стой, стой, Андрей, я больше не могу этого слушать. Мне надо срочно ехать в имение, бедная Катенька, я собственными руками вручил ей эту мерзость. Но сначала я убью этого мерзавца, этого Миронова, который, не стыдясь, продал мне это!
        Князь тронул друга за плечо:
        - Илья, послушай дружеский совет. Во-первых, никуда не езди в ночь, не ищи приключений там, где можно без них обойтись. Во-вторых, если твоя дочка хорошо воспитана, то, даже прочитав эти, с позволения сказать, сочинения, она хуже не станет.
        В-третьих, ты говорил Аркадию Дмитриевичу, что покупаешь романы для дочери?
        - Нет,  - ответил растерянно Вершинин.
        - Ну, тогда почему ты хочешь его убить, он-то, наверно, считает, что сделал тебе большое одолжение, ведь на самом деле это большая редкость. Так что езжай завтра, и если Катенька еще не прочитала эти книги, то забери их у нее. И не допытывайся, читала она их или нет, не принуждай ее лгать.


        Обычно Катенька вставала в одиннадцать часов, потом завтракала, и потом уже начиналось музицирование, прогулки с мадам Боже, потом обед с папенькой и Феклой, а потом она делала что ей вздумается. Читала, примеряла наряды. И все прочее.
        Но сегодня она проснулась раньше, чем обычно. Когда она зазвонила в колокольчик, полуодетая Аленка примчалась с выражением ужаса на лице.
        - Барышня Екатерина Ильинична, что стряслось, может, вы занедужили, за дохтуром звать надо?
        - Ах, Аленка, ну что несешь, какой доктор. Просто я решила, что мне надо сегодня встать раньше. У меня есть неотложное дело.
        Аленка заткнулась на полуслове, и по выражению ее лица можно было понять, что за доктором пошлют немедленно.
        - Что за дело у вас такое важное, Катерина Ильинична, можно спросить?
        Катенька села в кровати, пеньюар у нее упал, обнажив худенькие белые плечики и грудь.
        «Как цыпленочек,  - жалостливо подумала Аленка, пышущая здоровьем,  - а ведь ест, как отец, и куда у нее все уходит».
        - Аленка,  - сказала решительно барышня,  - вчера ко мне приводили дурака, я подумала и решила провести опыт. Как-то случайно прочитала в одном журнале, что дураки не могут учиться. Поэтому хочу попробовать научить этого, как его звать?
        - Николка,  - подсказала Аленка.
        - Да, да - Николку, хочу научить читать и писать.
        Аленка про себя засмеялась.
        - Барышня, так он умеет читать и писать, говорили, что он даже церковные книги читает и на клиросе поет.
        Лицо Катеньки на миг приобрело смущенный вид, но вскоре разгладилось.
        - Ничего, тогда я буду учить его французскому языку.
        - Так все же зачем вы, барышня, встали так рано. Можно было бы и позже встать?
        - Ты не понимаешь, глупая девка,  - разозлилась Катенька,  - мне же надо подготовиться к занятию. Немедленно помоги сделать прическу и достань шкатулку с драгоценностями. И румяна свежие достань. Я с утра обычно немного бледна.
        Ничего не поделаешь, и Аленка приступила к делу, хотя ей очень хотелось спать. В отличие от своей госпожи, она до двух ночи занималась тем, чем должна заниматься молодая женщина. Причем ее друга проблема косоглазия совсем не волновала.
        Николка первую ночь на новом месте спал плохо. Вначале не мог заснуть из-за множества мыслей, с тех пор как он получил возможность связно мыслить, он все пытался понять, что же собственно с ним случилось. Ту жизнь придурковатого подростка он помнил не очень хорошо, она представала в его памяти чередой цветных застывших картинок, которые было сложно разобрать. Но по мере того как он осваивался в новой жизни, вопросов у него возникало все больше. Вот сейчас, лежа на топчане и слушая Лешкино сопение, он думал, что и как будет делать дальше. Единственное, что для него было уже решено, крепостным он не останется, и воспользуется любым шансом, чтобы изменить свою жизнь. Но все же его одолел сон. Спал он все равно плохо, крутился и чесался, потому что клопы, кишевшие во флигеле, с яростью набросились на свеженькую жертву.
        Рано утром он проснулся по привычке, выработанной за последние три месяца работы батраком. Лешка еще храпел вовсю и даже не думал просыпаться. Николка встал и сбегал на улицу, где, спрятавшись за дерево, опустошил мочевой пузырь, потому как, где находится нужник, показать ему никто не удосужился.
        Когда он подошел к дверям, около них уже вертелась Аленка с озабоченным выражением на лице.
        - Ну что, проснулся, засоня,  - приветствовала она его,  - ох, и хлопот с тобой, Николка, и кой черт тебя сюда принес, мне одни заботы достаются. Радуйся, нашей барышне очередная моча в голову стукнула, будет тебя сёдни хранцузскому языку учить. Проверить хочет тебя на дурость.
        - Это как и почему?  - только и смог спросить озадаченный Николка.
        - А потому,  - засмеялась девушка,  - что кто-то красен, как прынц из сказки, а того не знает.
        - Втюрилась барышня в тебя, дурака, вот и мается дурью теперь сама,  - продолжала она смеяться.  - Смотри, когда тебя приведу, молчи и говори только то, что спрашивают. Илья Игнатьевич добр, конечно, но за свою Катеньку шкуру быстро спустит.
        - Так что,  - растерялся парень,  - уже идти надо? Только утро наступило, неужто барышня в такую рань раннюю встает, и с чего это она в меня втюрилась, кто я и кто она?
        - Так девичье сердце не спрашивает,  - нараспев сказала Аленка,  - раз, и готово, втюрилась, хоть в золотаря, если сердцу мил.
        На Аленкиных глазах появились слезинки, она их смахнула и сказала:
        - Хватит болтать, иди, перекуси чего у Прасковьи, да помойся хорошенько, чтобы мужицким духом от тебя не перло. Чай, не в хлев пойдешь. А я за тобой опосля зайду, когда барышня прикажет.
        Аленка резко повернулась, поцеловала его в губы и унеслась. Николка ошарашенно смотрел ей вслед.
        «Что же делать, что теперь будет?  - думал он.  - Прибьет меня барин до смерти, впору пойти самому удавиться. Совсем бабы с ума съехали!»


        К Искину АР-345 от модуля ХХО2:
        Сообщаю: произошла спонтанная ошибка в перестройке эндокринной системы реципиента, в связи с чем начался неконтролируемый выброс феромонов, принимаются экстренные меры для ликвидации его последствий. В остальном перестройка защитных систем организма аборигена происходит без сбоев.

        Николка побрел на общую кухню, в которой вовсю готовилась еда на немалое количество дворни. Господская кухня находилась в барском особняке, и там распоряжался повар, привезенный Вершининым из самой Москвы. Когда Николка зашел в жаркое помещение, первым, кто его там встретила, была бабушка.
        - А вот и внучек мой пришел ненаглядный. Садись, садись, сейчас я тебе молочка налью, вот тебе хлебца немного,  - с этими словами она налила ему огромную кружку молока и сунула полкаравая душистого, только что вынутого из печного нутра хлеба.
        Потом она уселась напротив за стол и, подперев голову под подбородком обеими руками, начала разглядывать внука.
        - И что же ты незадачливый такой,  - тихо начала она говорить,  - мало тебе Феклы, так теперь на тебя и барышня глаз положила. Ох, Николка, даже не знаю, что тебе и присоветовать, придется тебе, наверно, вновь в дурака вертаться. А иначе эти две кобылы до цугундера тебя доведут.
        Николка заинтересованно поднял голову.
        - А что такое цугундер, бабушка?
        - Ай, не знаю я, отставной солдат Яшка Бровкин всегда так ругался, когда выпьет. Но думаю, что плохое место,  - сообщила бабушка.
        После завтрака Николка приободрился и стал смотреть на происходящее веселее.
        «Может, бог даст, все обойдется»,  - думал он.
        И тут появилась вновь Аленка и молча поманила его за собой. Снова они прошли к особняку, и вновь он, раскрыв рот, оглядывал при дневном свете все это великолепие. На этот раз его путь лежал в комнату, которая служила местом для занятий Катеньки.
        Сама Катенька уже была там, она сидела на месте учителя и нервно мяла в руках батистовый платочек. Она была одета в самое свое роскошное платье, тонкая нитка жемчуга была на ее шейке, а в ушах были золотые сережки, прикрытые локонами волос. Немного в стороне сидела мадам Боже, которая до последнего сопротивлялась напору воспитанницы, но была вынуждена уступить. Единственное, что она выторговала, так это то, что она должна обязательно присутствовать при этом так называемом «обучении».
        - Ну, наконец-то вы появились,  - возмущенно заговорила Катенька.  - Аленка, сколько можно ходить, тебя не дождешься.
        Аленка благоразумно молчала, опустив голову.
        - Иди,  - вновь обратилась Катенька к ней,  - ты мне пока не нужна.
        Она повернулась к парню, который был еще в ступоре от ее наряда.
        - Тебя Николка ведь зовут, мне сказали, что ты научился сам читать и писать. Это правда?
        - Нет, Екатерина Ильинична, меня научил отец Василий.
        - Ну все равно ты научился очень быстро,  - сказала Катенька,  - я решила, что буду учить тебя французскому языку. Может быть, ты этого не хочешь?  - неожиданно спросила она, и на ее груди появились красные пятна от волнения.
        - Как пожелает ваша милость,  - благоразумно ответил Николка.
        - Вот и хорошо!  - воскликнула Катенька и приступила к учебе.
        Мадам Боже молча смотрела на это представление. Она не сомневалась, что при всей настойчивости Катенька закончит обучение тупого русского крестьянина уже на втором, а, может, и на этом занятии.
        Через двадцать минут она уже широко открыла глаза и не дыша глядела на разворачивающееся перед ней действо.
        Николка выучил французский алфавит сразу, после единственного просмотра, и сейчас бойко повторял за Катенькой французские слова, ухитряясь правильно произносить их уже со второго или третьего раза.
        Наконец, мадам Боже не выдержала и сама приняла участие в этом процессе.
        «Господи,  - думала она,  - это же уникум, у него феноменальная память, откуда он только взялся?»
        Урок длился уже почти два часа, когда двери кабинета открылись, и туда ворвался мокрый и грязный Илья Игнатьевич и с удивлением уставился на представшую перед ним картину.
        К сожалению, Илья Ефимович Репин еще не родился в своем украинском Чугуеве, и поэтому не мог написать маслом эту сцену, которая была достойна его кисти и могла иметь такое же название, как его настоящее творение «Не ждали».
        Наступившее неловкое молчание, наконец, нарушила Катенька.
        - Ах, папенька,  - защебетала она,  - а я тебя так быстро не ждала, что-то случилось, ты выглядишь таким уставшим?
        После этого она подошла к нему и, стараясь не испачкаться, поцеловала его в щеку. При этом, сморщив носик, потому что от папеньки несло лошадиным потом, как от конюха.
        Вершинин после этого немного обмяк и ласково спросил:
        - Доченька, может, объяснишь, что тут происходит, откуда взялся этот хлопец и что он тут делает?
        Катенька слегка покраснела, но бойко затараторила:
        - Представляешь, папенька, это бывший деревенский дурачок Николка из Чугуево. Его вчера привезли оттуда, чтобы он казачком был вместо Лешки. А я решила научить его французскому языку.
        Глаза Ильи Игнатьевича чуть не вылезли из орбит от услышанного. Он молча несколько секунд разевал рот, потом повалился на стул и засмеялся. Он заливался до слез, хохотал, после нескольких часов скачки на коне и всяких тревожных мыслей, копошащихся в его голове, он почувствовал такое облегчение, когда увидел, что его дочка, вместо того чтобы конспектировать произведения маркиза де Сада, возится с деревенским дурачком.
        - О-хо-хо,  - начал он успокаиваться,  - Катенька, ну и как ваши с мадам Боже успехи, удалось вам научить его чему-то?
        Катенька гордо посмотрела на него.
        - Николка, быстро расскажи французский алфавит.
        Наш герой, который при появлении Ильи Игнатьевича вскочил со стула и низко поклонился, вопросительно посмотрел на того.
        - Давай, давай, говори,  - приободрил его Вершинин, в полной уверенности, что парень собьется через две-три буквы.
        Но по мере того как тот называл букву за буквой, с абсолютным эльзасским произношением мадам Боже, у него брови поднимались все выше и выше.
        - Это что же,  - он обратился к мадам Боже,  - дурачок выучил алфавит сегодня?
        - Если бы только алфавит, он выучил еще почти сто слов и может отвечать на простые вопросы,  - ответила мадам.
        Илья Игнатьевич резко посерьезнел.
        - Так, так, давай-ка, Катенька, расскажи мне все с самого начала, кто, чего и откуда.
        Он внимательно выслушал всю нехитрую историю и потом, как бы между делом, спросил:
        - Катенька, скажи, дружок, ты прочитала последние романы, которые я тебе привозил?  - и с видимым безразличием ожидал ответа.
        Ни один мускул не дрогнул на безмятежном личике барышни.
        - Ах, папенька, ты прости, но мне было не до них в эту неделю. Две книжки так и лежат на подоконнике. А что ты спросил? Я должна была их прочесть?
        - Нет, нет,  - засуетился Вершинин,  - я просто привез тебе еще романы, а те захотел прочесть сам, может, ты мне их принесешь?
        - Папенька,  - в полном недоумении посмотрела на него девушка.  - Ты! Хочешь почитать романы?!!
        - Ну вот нашла на меня такая блажь,  - принужденно улыбнулся Илья Игнатьевич. Только отнеси книжки сразу в мой кабинет и положи на письменный стол. А я пока побеседую с этим пареньком. Вы, мадам Боже, тоже можете идти. Думаю, что на сегодня ваша учеба закончена. Но не исключено, что у вас появится еще один ученик,  - добавил он задумчиво.
        Илья Игнатьевич с молодых лет обладал очень ценным качеством, которое помогало ему во время службы и потом, когда он вышел в отставку и начал восстанавливать свое имение, почти разоренное его отцом. Он умел находить нужных людей и быстро понимал, чего они стоят. Так, например, его управляющий Карл Францевич, пятнадцать лет назад нищий немецкий эмигрант, приехавший в богатую Россию на заработки, был замечен им и взят на службу, что принесло большую пользу обоим. Мадам Боже тоже относилась к числу таких находок.
        Даже свою любовь к девицам он использовал себе на пользу. Та же Фекла, которая думала, что удерживает внимание хозяина своими женскими штучками, не догадывалась, что Вершинин разглядел в ней не только красивую женщину, но и великолепную хозяйку, на которую можно было полностью положиться. Поэтому он не отпускал ее от себя и якобы не замечал ее наивных попыток не допустить в имение молоденьких крестьянских девиц. Тем более что они ему в последнее время не очень и требовались.
        Вот и сейчас он своим шестым чувством понял, что ему крупно повезло.
        В это время без стука отворилась дверь и в комнату быстрым шагом вошла встревоженная Фекла. Николка, стоявший напротив, только безмолвно ахнул про себя. Все-таки до чего была красива дочь Прова Кузьмича. А сейчас, встревоженная нежданным появлением своего хозяина, она своим видом сразила бы любого мужчину.
        «Бедная Катенька,  - почему-то пожалел Николка дочку барина,  - она просто серая мышка по сравнению с Феклой».  - И он вновь покраснел, глядя на ее упругую белую грудь, виднеющуюся в разрезе платья.
        - Илья Игнатьевич, что стряслось, чего ты как заполошный примчался?  - начала Фекла допрашивать Вершинина.
        Тот маслеными глазами оглядел свою любовницу и понимающе посмотрел на краснеющего Николку.
        - Да ничего не приключилось, мон шер,  - сказал он,  - не волнуйся. Я смотрю, не успела ты нового казачка завести, а его уже Катенька прибрала.
        - Так вот,  - развела руками Фекла,  - не знаю, чего ей втемяшилось в голову, с раннего утра не спит. Шум на весь дом устроила.
        Фекла смотрела на парня, из-за которого поссорилась с отцом, и не понимала, почему ей тоже, как и Катеньке сегодня, позавчера так было необходимо забрать этого красивого парня в имение. Сейчас она разглядывала его совершенно спокойно, и он абсолютно ее не волновал.
        «Как наваждение какое было, как будто околдовали меня»,  - пришла странная мысль.
        - Ну что же, правильно сделала, что привезла этого Николку,  - тем временем сказал Вершинин,  - интересный мальчишка. Я ведь его помню, в прошлом году, на охоте, его в загонщики взяли, так пришлось домой погнать, ничего не понимал, только сопли по лицу мазал. А сейчас смотри-ка, поумнел нежданно-негаданно. Я про такие случаи что-то не слышал. Так, Феклуша, ты распорядись насчет баньки мне, а я пока кое-чем займусь, переоденусь. А Николку этого никуда не отсылай, ближе к вечеру хочу я с ним поговорить. И не забудь, сама тоже в баньку приди. Что-то я по тебе заскучал.
        Когда Николку позвали к барину, уже наступил вечер. Видимо, долго Вершинин мылся в баньке. Несколько часов Николка просидел на кухне, наблюдая, как толстый повар, которого все звали дядя Петя, командует своими помощниками в количестве четырех человек. Все происходящее вокруг было интересно, а его багаж знаний быстро пополнялся новыми словами: бланманже, фрикасе и прочими кулинарными изысками. Надо сказать, что он сам был озадачен своими сегодняшними успехами. Когда пару месяцев назад он начал учиться грамоте у отца Василия, она давалась значительно тяжелее. А сегодня казалось, что буквы и слова сами укладываются в память и вспыхивают там, как огоньки, когда нужно. И он сейчас мысленно как бы пробовал эти слова на языке, перекатывал и с каждой минутой все лучше понимал их смысл.
        В обед его накормили прямо на кухне, повар, зная, что он ожидает вызова от барина, не посмел погнать его в людскую, и наложил целую тарелку жареного мяса с каким-то острым соусом.
        «Однако,  - с неожиданным для самого себя юмором подумал Николка,  - чувствую, что от голода я здесь не умру».
        - Эй, парень,  - крикнул ему повар из-за плиты,  - кофий будешь пить, али тебе взвару дать?
        Разумно решив, что взвар он пил бессчетно, Николка попросил кофия и долго потом плевался, попробовав черную горькую жидкость.
        За окном темнело, когда, наконец, Николку позвали к Вершинину.
        Тот, распаренный, красный, сидел за столом в халате и шлепанцах, на голове у него была сеточка для волос, а сверху еще ночной колпак. Он, фыркая, шумно пил чай из блюдечка, брал из стоявшей на столе миски кусочки нераспечатанных пчелиных сот и медленно жевал их. Большой самовар тихо шумел на столе. Фекла сидела рядом с ним, с мокрыми волосами, завязанными в тяжелый узел, каплями пота на лице и тоже в халате. Вершинин левой рукой гладил ее по ноге, открыв ее почти полностью. Когда Николка вошел, она дернулась было прикрыться, но рука помещика осталась на месте, мешая это сделать. Фекла замерла, покрывшись легкой краской смущения.
        Николка стоял у двери, а Илья Игнатьевич с интересом его разглядывал.
        - Фекла, а ты заметила, что парень-то красавец, кровь с молоком, я сразу и не приметил, не до этого было. То-то дочка его учить вздумала,  - усмехнулся он.
        - Ну что, Николай Егорович Лазарев, хочешь, чтобы тебя так в деревне называли?  - обратился к нему Вершинин.
        Николка благоразумно молчал, чтобы случайно не сказать чего лишнего, но взгляд его был прикован к молочно-белой ножке Феклы.
        - Да вижу, вижу, чего хочешь,  - усмехаясь, сказал помещик,  - только это не про тебя. Что-нибудь другое говори, вот скажи, чего бы ты хотел в жизни своей добиться?
        - Не знаю, Илья Игнатьевич,  - осторожно отвечал Николка,  - вот, может, новый дом срубить, для себя и бабушки, да лошадь прикупить.
        - Да уж даже для деревенщины, который за час французский алфавит выучил, скромные желания у тебя,  - заметил Вершинин и спросил:  - А как у тебя со счетом?
        - Умею четыре действия делать и таблицу умножения на днях выучил,  - ответил Николка.
        Вершинин издал удивленный возглас и удовлетворенно улыбнулся.
        - Послушай, Николка, ты ведь поумнел совсем недавно, сам-то как думаешь, что с тобой случилось?  - заинтересованно спросил он.
        - Не знаю, ваша милость, уже говорил не один раз, что все само собой произошло, просто проснулся одним днем, и все ясно и понятно стало.
        - Ну что же, одним так одним,  - согласился Вершинин,  - интересно мне, что из тебя получиться может, так что с завтрашнего дня начнешь учиться, посмотрим, может, помощник Карлу Францевичу будет. Ну а не получится, поедешь вновь в Чугуево, коров пасти. И смотри, без шалостей, а то быстро розги на конюшне отведаешь.
        На этом разговор закончился, и Николка был отпущен к себе.
        Во флигеле сегодня было шумно. Горело несколько свечей, за столом сидели здоровые плотные мужики - охрана Вершинина.
        Увидев его, они завопили:
        - Ого, вот это дурачок, да тебя, хлопец, впору к нам в охрану брать. Такие люди нам нужны.
        Николка стоял, не зная, что сказать. Но тут старший, черноволосый, мужик, похожий на цыгана, с хищным лицом, в котором было что-то ястребиное, похлопал по лавке.
        - Садись, паренек, вот тут общество интересуется, как это у тебя получилось поумнеть. Может, расскажешь чего. А-то мы тута в догадках все извелись.
        Юноша послушно сел на лавку, и все взгляды устремились к нему.
        - Да не знаю я,  - сказал он,  - уже сколько меня спрашивали, за три месяца надоело отвечать. Всем одно и то же говорю: в одно утро проснулся, и всё ясно и понятно, а прошлая жизнь, как картинки, мелькает, да и не помню больше ничего.
        - Слушай, сёдни Аленка заполошная бегала, кричала, что барышня решила тебя хранцузскому языку учить, а ты его вмиг превзошел, точно ли это, не врет девка?
        - Да ничего я не превзошел,  - покраснев, сказал Николка,  - ну выучил буквы, да несколько слов, вот и всё.
        - Ой, паря, что-то ты темнишь, кривды какие-то сочиняешь. Скажешь, что и к барину тебя нынче не звали?  - сказал один из мужиков.  - А говорят, что ты ему уже книгу на французском языке всю как есть прочитал. А он сегодня от любопытства даже в бане не задержался.
        Тут все сдержанно засмеялись, с явным оттенком зависти. Конечно, любой из них тоже с удовольствием задержался бы в бане с красавицей Феклой. Когда же народ услышал, что барин освободил Николку от обязанностей посыльного, и это дело остается за Лешкой, за столом наступило озадаченное молчание.
        - Чем же ты барина взял, а, Николка?  - раздался вопрос одного из сидевших там.
        - Не знаю,  - ответил парень.  - Илья Игнатьевич сказали, что я должен буду учиться всему, что он скажет, а потом он уже решит, куда меня поставить.
        - Да-а, паря,  - задумчиво протянул мужик, первым пригласивший его за стол,  - интересные дела у нас творятся, ты случаем глаза отводить не могешь? Может, ты барину голову задурил?
        - А ты у него сам спроси,  - ответил Николка, которому надоели подколки охраны.
        - Робя, вы гляньте,  - возмутился старший,  - у самого на губах молоко не обсохло, а уже грубит, нарывается.
        И хотел дать подзатыльник несостоявшемуся казачку.
        Каким-то десятым чувством Николка отклонился в сторону и, неожиданно для самого себя, схватил пролетевшую рядом с левым ухом руку и припечатал нападавшего лицом в стол.
        Тот попытался дернуться, но Николка держал крепко, и он застучал свободной рукой по столу и что-то невнятно бубнил в столешницу. Окружающие, вначале оторопев, молча смотрели на случившееся, потом за столом начали раздаваться смешки, перешедшие в хохот.
        - Эй, Ефим,  - кричали мужики,  - как это тебя дитенок вчерашний побил.
        Николка отпустил припертого к столу старшего, и тот сел, нянча свою руку, на которой были видны следы пальцев Николки.
        - Ну ты и здоров,  - выдохнул Ефим,  - я уж думал, мне сейчас руку сломаешь, ты, парень, силы, что ли, своей не знаешь, поосторожней надо. Из-за подзатыльника так разбушевался.
        Но Николка, несмотря на то что Ефим делал вид, что ничего особенного не случилось, ясно понимал, что приобрел в имении первого врага.
        После этого события разговор сам собой потихоньку прекратился. Ефим сидел злой и только зыркал на всех исподлобья. Поэтому все были напряжены и быстро улеглись спать.
        А утром Николка уже забыл о вчерашней неприятности. Ведь его сегодня ждала настоящая учеба. Впервые он понял ее притягательность, еще когда постигал таинство чтения с отцом Василием, когда непонятные и странные закорючки и палочки вдруг начали складываться в слова и предложения. Это было так увлекательно, что Николка сидел бы день и ночь за книгами, но надо было работать. И вот сейчас по капризу барина он сможет учиться! Когда он шел в барский особняк, его переполняло удивительное чувство восторга и страха, и он не понимал, чего испытывал больше.
        Дворник, сидевший у парадных дверей, видимо, был предупрежден о его приходе, потому что без звука пропустил его вовнутрь.
        Когда Николка зашел в учебную комнату, мадам Боже была уже там. Она внимательно его оглядела и сразу начала говорить с ним по-французски, стараясь не выходить за те слова, что они выучили вчера.
        Как она и подозревала, ее новый ученик за ночь не забыл абсолютно ничего. И она с неожиданным для себя энтузиазмом, впрочем, достаточно подкрепленным материально Вершининым, начала обучение. Через двадцать минут уже было забыто, что Николка простой крестьянин, он абсолютно точно перенимал все ее жесты и произношение, и почти ничто не говорило о нем как о неграмотном, невежественном человеке. Вот разве что только знаний у него почти никаких не было.
        Через полтора часа вспотевшая преподавательница спросила:
        - Молодой человек, а как у вас дела обстоят с письмом?
        Николка опустил голову.
        - Вы знаете, мадам Боже, у меня никак не получалось писать буквы, я уж как только ни старался, не получается и всё. Отец Василий махнул рукой на меня, сказал, что руки-крюки.
        Мадам Боже задумалась.
        - Ты знаешь, Николя, я все же думаю, что это дело поправимо. Просто твои пальцы не привыкли к таким тонким движениям. Но думаю, что если ты будешь усерден и каждый день начнешь заниматься чистописанием, то всё получится. Я дам тебе образцы прописей, и каждый день два часа ты должен будешь их копировать. Договорились?
        Ученик радостно закивал головой.
        - А сейчас,  - продолжила мадам Боже,  - мы сделаем перерыв, после которого у нас будет математика. Не знаю почему, но Илья Игнатьевич вчера распорядился, чтобы математику ты учил вместе с Катенькой.
        Надо сказать, Илья Игнатьевич не был сторонником женской эмансипации, он про это ничего не знал, как и того, что женщины могут стать математиками. И, конечно, ему в голову не приходило, что его любимая дочка должна будет сидеть целыми днями со счетами. Но вот деньги… деньги, как говорится, счет любят, и Илья Игнатьевич хотел, чтобы Катенька не только знала цену деньгам, но и умела их считать.
        А вот Катенька почему-то совсем не хотела этого, и только хлопала широко раскрытыми глазами на попытки мадам Боже что-то ей втолковать.
        А сейчас Илья Игнатьевич не без основания рассчитывал, что Катенька не захочет показаться глупой в глазах деревенского юноши, которого она сама решила чему-то учить.
        Как раз сейчас за утренним чаем и проходил его разговор с дочерью. Катенька сегодня была совершенно другой, чем вчера, и со смущением вспоминала вчерашние события.
        Ей все время казалось, что это была не она.
        - Доброе утро, папенька,  - вежливо произнесла она, приседая в книксене, и потом подошла и чмокнула отца в щеку, повыше бороды.
        - И тебе доброе утро, как спалось, моя хорошая? Я смотрю, ты сегодня не рвешься учить своего дурачка? И встала как обычно,  - с легким оттенком ехидства спросил Вершинин.
        Катя заалела.
        - Папенька, ну перестань, пожалуйста, а то буду плакать, я уже поняла, что сделала глупость, и больше так не буду, сама не понимаю, зачем это делала.
        Вершинин улыбнулся:
        - А мне вот кажется, что я понимаю, хотя, возможно, и нет. Ладно, хорошо, что ты это поняла сама, и мне не надо ничего тебе говорить. Однако, благодаря твоей оплошности, у нас может появиться очень образованный работник. Я впервые вижу такой талант, никогда бы не подумал, что среди этих лапотников может появиться такое чудо.
        Катенька напряглась и серьезно спросила:
        - Папенька, а может Николка быть не крестьянином, а найденышем, например, каким? Может быть, он отпрыск благородного семейства?
        Папенька в ответ хохотнул, покачал головой, а потом задумался.
        - Ты знаешь, моя дорогая, а вот это надо проверить. Хотя вряд ли это возможно. Кто до этого Чугуево по доброй воле доберется.
        На этом разговор временно закончился, пока они чинно пили чай. Двое слуг стояли сзади их кресел, готовые в любой момент прийти на помощь.
        Наконец, Вершинин отставил кружку и глубоко вздохнул.
        - Катенька, послушай, я решил немного изменить твои занятия по математике, с этого дня на них будет присутствовать Николка.
        Несколько секунд в столовой стояло напряженное молчание, а потом раздался возмущенный голос Кати:
        - Но, папенька, как же так, ты хочешь, чтобы я сидела рядом с этим дураком, как такое только пришло тебе в голову?!
        Илья Игнатьевич изволил улыбнуться.
        - Дочка, по-моему, вчера тебя это нисколько не волновало. Почему же ты так сегодня переживаешь?
        Катенька смутилась.
        - Ну, вчера это было вчера, а сегодня я уже не хочу. И вообще, зачем это нужно, он наверняка ничего не знает, и мне будет неинтересно, и еще от него плохо пахнет, а если об этом узнают подружки, они меня засмеют.
        Но тут в голосе Вершинина зазвучал металл:
        - Катенька, я сказал, что ты будешь заниматься вместе с Николкой, и обсуждению это не подлежит.
        Когда у папеньки голос начинал так звучать, Катя послушно замолкала, потому что знала, что это грозит карами, раньше в виде ремешка, а сейчас в виде отлучения от покупки новых нарядов и прочего.
        Она вздохнула и послушно отправилась на так нелюбимую ей математику.
        По пути она размышляла: «И чего папенька так озабочен, чтобы я могла умножать какие-то цифры или складывала дроби. Как хорошо живут мои подружки Тоня и Наташа Старославцевы, про математику ничего не знают и не собираются знать».
        Когда она вошла в учебную комнату, там был полный переполох, за столом сидели мадам Боже и Карл Францевич. Перед ними стоял раскрасневшийся Николка и отвечал на вопросы.
        Увидев Катеньку, гувернантка и управляющий поднялись со своих мест и поклонились.
        Она приветливо с ними поздоровалась, а на низкий поклон Николки только презрительно фыркнула и уселась как можно дальше от него. Мадам Боже сказала Николке сесть и обратилась к своей воспитаннице:
        - Екатерина Ильинична, позавчера мы начали изучать сложение и вычитание дробей. Пожалуйста, будьте любезны, продемонстрируйте ваши знания.
        И с этими словами написала на небольшой грифельной доске пару примеров.
        Катенька возмущенно сказала:
        - Вот еще, буду я тут вам примеры решать, пусть вон эта деревенщина решает.
        - Хорошо,  - тут же согласилась мадам Боже.  - Николя, подойдите сюда и решите эти примеры.
        Николка встал, подошел к доске и медленно вывел правильные ответы, а потом рассказал ход решения.
        Катенька вспыхнула. Этот парень в грубой одежде и вонючих сапогах, который несколько дней назад работал батраком, научился складывать дроби за несколько минут, а она не может этого сделать уже неделю. Нет! Такого выдержать нельзя.
        - Мадам Боже, пожалуйста, я тоже хочу решить несколько задачек.
        Катенька вскочила и нетерпеливо переминалась, пока гувернантка писала примеры. Потом девушка, закусив губу, стояла в раздумье у доски, но все же после подсказки смогла справиться с заданием. Она торжествующе посмотрела на Николку и села на место, не заметив взглядов, которыми обменялись мадам Боже и Карл Францевич.
        Они занимались еще с час, и потом для Кати занятия были завершены. Сегодня ее ждала только прогулка и вечернее музицирование. Для Николки же занятия только начинались. Карл Францевич не зря заявился с утра пораньше. Илья Игнатьевич велел ввести Николку в курс всех хозяйственных дел имения. Спокойный, рассудительный саксонец без особого удивления воспринял приказ нанимателя. За прошедшие годы он уже привык, что решения Ильи Игнатьевича оказываются верными и приносят прибыль. Когда же он увидел, как легко в уме решает задачки молодой парень, то не выдержал и начал задавать ему свои. И оказалось, что там, где ему надо брать в руки счеты и неоднократно перекидывать косточки на спицах, Николка вмиг решает это все в своей голове. Так что он резко умерил свой снисходительный тон, с которым обращался к недавнему батраку. Он нюхом почуял, что этот паренек далеко пойдет, и в скором времени, если ничего не случится, может стать ближайшим помощником Вершинина.
        Сегодня, когда Николка пришел на кухню, отношение к нему было совсем другое.
        - А вот и Николай Егорович подошли,  - почти пропела одна из поварих,  - а мы-то гадали, когда вы будете. Вот садитесь здеся, чичас супчику вам налью. Похлебайте, а я покась вам второго накидаю.
        Удивленный таким отношением к себе кухонного состава, он не знал, что примерно за минут десять до его появления на кухню заглянул один из слуг и громко сообщил:
        - Не поверите, что счас видал. Этот Николка из комнаты под ручку с Карлой вышел. А тот с ним так уважительно разговаривал. Не то что вчерась со мной, сразу без разговоров в харю дал, вон синячину какую подвесил. Не иначе, как учуял, что барин к Николке благоволит. На цирлах теперь вкруг него ходит. Так что смотрите, с Николкой поласковее быть надобно.
        Оставшуюся часть дня у Николки заняло хождение по имению, ознакомление с хозяйственными книгами. К вечеру он уже кое-как общался с Карлом Францевичем на немецком языке, отчего последний пришел в восторг, потому что с остальными работниками он говорил только на ломаном русском языке, и, несмотря на то что он уже пятнадцать лет жил здесь, иногда его не понимали, чем приводили обычно спокойного саксонца в ярость.
        Вечером уставший донельзя парень добрел до людской, где все уже собирались спать. Заждавшаяся бабка положила ему в миску каши, и он, обжигаясь, ел ее под жалостливым бабушкиным взглядом.
        - Замотал тебя вконец Карла нерусская,  - причитала она,  - что же барин из тебя сделать хочет. Вон ужо и меня народ сторониться стал, думают, с чего это барин так высоко тебя вознес, может, наушничаешь ты ему.
        Николка молча доел кашу и сказал:
        - Собирайся, бабушка, нам с тобой Карл Францевич отдельный апартамент выделил. Теперь там будем жить.
        Бабка ахнула и всплеснула руками.
        - Господи боже ж ты мой, что на свете деется, не думала никогда, что до такого доживу, в какой-то партамен отправляют! Николка, а в этой партаменте хоть крыша есть?
        Внук улыбнулся.
        - Да не волнуйся ты, комнатка это маленькая, каморка, рядом с дворницкой. Но зато там мы только вдвоем будем жить, а не как здесь на полатях вповалку спать.
        - О-хо-хо, грехи мои тяжкие,  - ворчала Глафира, собирая свои немногочисленные тряпки.  - За что Господь мне такие испытания посылает под старость лет.
        Времени это много не заняло, и вскоре они покинули людскую и направились к задним дверям господского особняка. Дворник уже спал, но дверь была открыта, и Николка повел бабушку в узкий коридор, по которому прислуга разносила дрова к печам и все прочее, включая продовольствие для кухни, чтобы проза жизни не мозолила глаза хозяевам и их гостям. Он открыл неприметную дверь напротив другой, из которой доносился богатырский храп дворника. Действительно, это была каморка, небольшая комнатка с двумя топчанами, небольшим дощатым столом, печи в ней не было, но в одной из стен был виден печной щит. Бабка сразу направилась к нему и с удовлетворением отметила, что он горячий.
        - А Степка дело свое знает,  - похвалила она истопника,  - глянь, как жарко натопил. Давай-ка, внучок, перетащи топчан к щиту,  - деловито добавила она,  - я рядом с ним буду спать.
        Николка вмиг перетащил топчан, с удовлетворением отметив, что в комнате стало немного просторней и можно без труда усесться за стол.
        - Внучок,  - вновь обратилась к нему бабушка,  - может, расстараешься насчет горшка, а то ночью прижмет, не знаю куды и бежать, еще сломаю здесь чего.
        Николка внутренне поморщился, но, подумав, все же решил отправиться на поиски подходящей посудины. Поиски увенчались успехом, он вскоре обнаружил старое деревянное ведро с замерзшей в нем водой. Оно было поставлено в угол за топчаном. На этом приготовления ко сну были закончены, бабушка повалилась на топчан к теплому печному щиту и захрапела.
        Николке не спалось, он уселся за стол и уставился в небольшое оконце, в котором кроме черноты ночи не было видно ни зги.
        Он сидел и обдумывал прошедший день, сегодня он узнал очень много нового. Но почему-то мысли все время возвращались к хрупкой фигурке Катеньки Вершининой и ее презрительной усмешке, когда она отсела подальше от него во время занятия. Николка пытался понять, почему его так это волнует, но объяснения этому волнению не нашел. Но тем не менее, когда он засыпал, перед его внутренним взором стоял ее силуэт, белые худенькие плечики и темные локоны, падающие на них.
        Следующим днем у мадам Боже произошел примечательный разговор с помещиком.
        - Илья Игнатьевич,  - обратилась она к нему,  - вы поручили мне провести занятия по математике с этим молодым человеком. Хочу вам сообщить, что еще одно-два занятия и мои скромные познания в этой науке будут исчерпаны. Я все же занимаюсь воспитанием и образованием девушек, так что, если вы намерены продолжать образование вашего крепостного, то вам придется нанимать ему настоящего учителя.
        Вершинин согласно наклонил голову.
        - Мадам Боже, отлично понимаю вашу проблему. Думаю, что ему хватит и ваших уроков. Для моих целей этого будет вполне достаточно. Поэтому пока обойдемся без учителя. Кстати, что вы думаете по поводу Николки, вы когда-нибудь видели что-либо подобное?
        Мадам Боже задумалась.
        - Нет, вы знаете, никогда не встречала таких талантливых учеников. Вы заметили, он ведь не просто обладает феноменальной памятью, у него гибкий и пытливый ум. И поэтому его вопросы часто приводят меня в замешательство. Не знаю, что и думать. Временами кажется, что здесь просто воля провидения.  - И мадам Боже истово перекрестилась, что сделал и Илья Игнатьевич. Но по его лицу было видно, что в волю провидения он не особо верит.
        Он еще немного поговорил с гувернанткой и с удовлетворением услышал, что барышня взялась за ум и, глядя на успехи Николки, быстро овладевает несложными арифметическими действиями.
        За завтраком Вершинин обратил внимание на странную задумчивость своей дочки.
        Она витала где-то далеко, даже не обращала внимания на него.
        Но все же, наконец спустившись с небес, она спросила:
        - Папенька, так, может, ты попробуешь узнать подробней про Николку, помнишь, мы вчера говорили о его происхождении?
        Вершинин нахмурился.
        - Катенька, а зачем тебе это нужно, допустим, мы даже что-то выясним, и что дальше? Он от этого не перестанет быть нашим крепостным крестьянином, которого мы можем продать, наказать или женить, хотя это и незаконно.
        Глаза девушки наполнились слезами.
        - Каким ты можешь быть жестоким, папа!
        Она резко встала и вышла из-за стола.
        - Я пойду к себе, мне надо подумать,  - бросила она через плечо отцу.
        Вершинин нахмурился.
        - Однако,  - сказал он сам себе,  - дело-то приобретает нежелательный оборот. Мне еще не хватало с дочерью проблем, может, отправить этого парня обратно в Чугуево? Нет, такими людьми не разбрасываются,  - все же решил он,  - надо только быстрее устроить прием и бал, через две недели именины Катеньки, вот и пригласим гостей. Кстати, у Старославцевых Артемий приедет. Очень приятный молодой человек и воин уже опытный. Может, Катенька им увлечется, да и он ее заметит. Он ее видел еще совсем девчонкой, а сейчас она уже девушка. А уж потом отправлюсь я в поле. Надо и на охоту прокатиться.
        И Илья Игнатьевич, забыв обо всем, углубился в свои мечты, в которых он спрыгивал с коня и сострунивал огромного черно-серого волка, вокруг которого сгрудилась стая злобно рычащих и лающих борзых. Его мечты были прерваны появлением управляющего, который начал выкладывать свои комплименты по поводу Николки.
        - Представляете, Илья Игнатьевич, этот kerl умудрился найти две ошибки в моих записях, а я их не замечал вовсе. Я бы хотел, чтобы он у меня остался в помощниках.
        - Хорошо,  - согласился Вершинин,  - пусть пока будет в твоем распоряжении, а потом посмотрим. Ты и проследишь за его обучением, и через недельку-другую доложишь мне, как обстоят дела. И еще, Карл Францевич,  - тут он понизил голос,  - будешь докладывать мне, как часто он встречается с Феклой, где и как долго.
        Карл Францевич без эмоций, не моргнув глазом, выслушал наказ хозяина, только слегка поклонился в знак согласия. И ушел заниматься делами. Сам же Илья Игнатьевич, немного поразмыслив, отвлек свою любовницу от домашних дел и предложил ей немного приодеть его новое приобретение.
        - Ma шер,  - сказал он ей, когда Фекла, удивленная неожиданным его вызовом, появилась перед ним,  - мне кажется, что надо немного приодеть Николку, привести его, так скажем, в божеский вид. Негоже, что по дому ходят в таком виде, тем более что он еще занимается вместе с Катенькой. Выбери что-нибудь из моего старого платья и сапожки смени.
        Фекла, так же как и Карл Францевич, поклонилась и без звука пошла выполнять распоряжения своего хозяина и любовника. Илья Игнатьевич удивленно хмыкнул, заметив отсутствие возражений. И пошел переодеваться для поездки на охоту, он все же решил исполнить свою вечернюю мечту сострунить волка, тем более что егеря доложили, что в недалеком лесном острове днюет семья волков, и поднять ее не составит труда.


        Николка зашел в свою комнатушку после учебы. Сегодня он на занятии уже почти совершенно свободно разговаривал по-французски с мадам Боже на бытовые темы, и дело было только за словарным запасом. После одиннадцати часов к ним присоединилась Катенька. Но вела она себя странно, ее глаза были красными, как будто она недавно плакала, она была резка и даже нагрубила мадам Боже, потом все же извинилась за свое поведение и сидела молча, уткнувшись носом в стол. Николку она как будто не замечала, и даже не взглянула в его сторону. Но на вопросы мадам Боже отвечала хорошо и решила все задачки.
        Николка сел за стол, и задумался.
        «Странно, почему Екатерина Ильинична так себя ведет, видимо, ей не нравится, что я с ней вместе занимаюсь, и зачем только Илья Игнатьевич так решил?»  - думал он.
        В это время дверь открылась и в нее зашла Аленка, в одной руке она несла одежду, висевшую на плечиках, а в другой сапоги.
        - Вот, получай барскую милость,  - почему-то сердито сказала она.  - Фекла Прововна приказали тебе отнесть и распорядилась, чтобы ты ее сразу надел и носил каждый день. Смотри, не порви, одежа денег стоит, а про сапоги я и не говорю. И чего барин так на тебя тратится, в первый раз такое вижу. Ведь он всегда скуповат был.
        Она кинула всё на топчан и вышла, хлопнув дверью. Отправилась она прямиком на кухню, где обстоятельно обсудила эту новость с поварихами и всеми, кто туда заходил. Через час о неожиданной барской милости знала вся дворня. А ее итоги подвел Ефим, который со вчерашнего дня очень сильно невзлюбил Николку.
        - Ну-ну, лети, орелик, лети. Поглядим, как падать будешь.
        Между тем Николка разбирался в одежде, которую ему принесли.
        И тут в комнату заскочила Глафира, которой уже донесли о неожиданном подарке барина.
        - Да, что же такое творится, наверно, нашествие Антихриста грядет,  - с ходу начала она свой монолог.  - В жисть не слыхивала о таком, моему дурилке с барского плеча кафтан дарят. Впору плохое думать начать.
        - Да что, бабушка, плохого ты в этом нашла?  - спросил Николка простодушно.
        - Да я что, ничего,  - засмущалась бабка,  - знаю ведь, что барин наш к мальчонкам равнодушен, но ведь душа человеческая - потемки, не заглянешь туды, могет, он и переменился и теперь на тебя глаз положил, как и клуши эти.
        Тут до Николки дошло, о чем говорит бабка, и он возмутился:
        - Ну, что ты, бабушка, мелешь, как не стыдно такую ересь нести, не знаю, конечно, чего Илья Игнатьевич такой щедрый стал, но точно, не из-за того, о чем ты говорила,  - сказал он ей.
        Но разговор не мешал ему переодеваться, бабка тоже прекратила ворчание и начала ему помогать надевать непривычное белье. Почти белая застиранная рубашка, плотно прилегающая к телу, со стоячим воротником. Панталоны на штрипках, жилет и, наконец, шерстяной редингот, вышедший из моды уже лет двадцать.
        Бабка отошла к дверям и критически осмотрела внука единственным глазом.
        - Ну вылитый отец,  - сказала она категорично.
        - А что, у отца был похожий наряд?  - тут же спросил Николка, которому хотелось до ужаса увидеть свое отражение в зеркале, но его, увы, тут не было.
        В ответ бабушка понесла что-то невразумительное, однако парню было не до этого, он повязал себе платок на шею, надел сапожки мягкой кожи и понесся в вестибюль, смотреться в зеркало.
        Он поворачивался перед зеркалом со всех сторон, не замечая, что за ним наблюдает не одна пара любопытных глаз.
        Наконец, он закончил любование и собрался идти к себе. Но тут с мраморной лестницы раздался удивленный возглас:
        - Ой, а кто это к нам приехал?
        Николка поднял голову, с лестницы удивленно смотрела Катенька. Она была ярко освещена лучами солнца, и слегка щурилась, глядя на него.
        По выражению ее лица было ясно, что она не узнала его и сейчас пытается понять, кто же это такой. Но тут она прошептала:
        - Николка, это же ты! Я тебя не узнала в этой одежде.
        И покраснев, побежала обратно по лестнице, звонко цокая каблучками туфель.
        Поздно вечером уставший Илья Игнатьевич вернулся с охоты, замерзший, голодный и слегка пьяный, стоял перед особняком, разглядывая двух лежащих волков с перевязанными пастями и торчавшими из них деревяшками.
        Вся дворовые высыпали на улицу и рассматривали огромных зверей. Те, кто храбрее, подходили и дотрагивались до нервно вздрагивающих животных. В свете факелов Илья Игнатьевич увидел знакомое лицо и хотел крикнуть:
        - Андрей!  - но вовремя остановился. Какой Андрей? Шеховской уже лет пять не может выбраться из дома из-за подагры. И лицо было совсем молодое.
        Он вновь глянул в ту сторону. Рядом с волками стоял Николка Лазарев в его старом наряде, который провалялся десяток лет на антресолях, и сейчас так напоминал его давнего друга, что у Вершинина побежали по спине мурашки.


        «Неужели Катенька права? И может ли быть этот Николка сыном Шеховского? Но как это могло случиться?»

        - Ай, ерунда это всё, просто игра теней, отблеск факела, вообще показалось, и всё,  - сказал он сам себе и пошел в дом. За его спиной дюжие егеря легко подняли волков на палках и понесли в клетки, где тем придется сидеть до натаски борзых.
        Ночью он внезапно проснулся. Рядом с ним тихо спала Фекла. Ей было жарко в натопленной спальне, она откинула одеяло со своей стороны кровати, ее красивая грудь белела в лунном свете, проникающем под прозрачное покрывало балдахина.
        Как только он пошевелился, Фекла также открыла глаза.
        - Ты что не спишь, Илья?  - тихо спросила она.  - Может, тебе квасу принести? Или хочешь чего другого,  - и ее рука скользнула к нему в низ живота и осторожно погладила член.
        - Нет, Феклуша,  - ответил Вершинин,  - просто не спится, мысли разные в голову лезут. Вот все думаю, показалось мне или нет, вроде Николка на Шеховского сильно смахивает в молодости. Как ты смотришь на это, ведь князя не один раз видела?
        - Не знаю, Илюша, я ведь его в молодости не видывала, тебе лучше знать, но сходство некоторое имеется. А к чему ты спрашиваешь?
        - Да, понимаешь, мне ведь даже сегодня показалось, что Андрей собственной личностью здесь стоит, до того похож парень. Я сейчас думаю, может, я из-за этого к нему так отнесся, что он мне Андрея напомнил, а я даже сразу и не сообразил.
        - Может, это сын его внебрачный,  - несмело предположила Фекла,  - мало ли, на охоту он к тебе приезжал в те годы часто. Вот и сладил дело.
        - Хм, а может быть и так,  - заключил Вершинин,  - завтра бабку его разговорю, может, старая карга и вспомнит чего.
        Но сразу уснуть ему не удалось, он все крутился в постели, тогда Фекла вздохнула и опустила голову к нему на живот. Вершинин почувствовал, как теплые губы втянули в себя его естество, и тихо застонал от наслаждения.
        Утром, когда он проснулся, Феклы уже в постели не было. Он вздохнул и повернулся на другой бок. Серый мрачный рассвет настраивал на продолжение сна. Но какое-то беспокойство не оставляло его. Илья Игнатьевич тяжело вздохнул и встал. Накинул шлафрок и как есть прошествовал в нужник. Выглянув в окно, увидел, как во дворе раздает зуботычины Карл Францевич, а рядом с ним стоял Николка, который был выше немаленького немца почти на полголовы.
        «Ага, вот из-за чего я проснулся,  - сообразил Вершинин,  - мне эта схожесть покоя не дает». Он подошел к секретеру, стоявшему в углу спальни, и начал перебирать содержимое ящиков. Наконец в самом нижнем он нашел, что искал. В руках у него была миниатюра, на которой были изображены рядом два бравых гусара в расстегнутых ментиках и доломанах. Один из них, который был повыше ростом, держал в руках кивер, оставив открытыми кудрявые белокурые волосы.
        За его спиной раздались шаги.
        - Что случилось, Илья Игнатьевич?  - спросила Фекла.  - Что ищешь, может, я помогу найти.
        Вершинин, слегка покряхтывая, поднялся на ноги и показал миниатюру своей любовнице.
        - Посмотри, не видишь ли здесь кого знакомого?
        - Ну, вот это ты, конечно,  - сообщила Фекла,  - а вот это Николка? Нет, погоди, неужели это князь Шеховской? Сколько же вам тут лет?
        - Э-хе-хе,  - вздохнул Вершинин,  - давненько это произошло, как раз в Париже нас художник зарисовал. Уж тридцать лет тому назад дело было.
        Он снова взял у Феклы миниатюру и, приложив лорнет к глазам, начал внимательно рассматривать изображение.
        - Нет, ты только подумай!  - воскликнул он.  - Похоже, и в самом деле Николка-то его сынок будет, ну, Андрей, каков молодец! Оказывается, он у меня здесь охотился не только на кабанов и девок, но и замужних не пропускал. Всё, сегодня я эту старую пройдоху расспрошу, пусть расскажет, что там и как у них в семье было.
        Тут он повернулся к Фекле.
        - Послушай, Феклуша, знаю, ты язык свой на замке держишь, но всякий случай говорю, никому пока ни слова не сболтни. Мало ли чего, надо остеречься.
        Фекла послушно кивнула и в глубокой задумчивости вышла из комнаты.
        «Надо же, что в жизни бывает,  - думала она,  - прямо как в поговорке: из грязи да в князи. Неужто действительно деревенский дурак князем окажется?»
        Она хорошо узнала своего хозяина за восемь лет, которые она с ним прожила, и знала, что если он решит для себя, что Николка сын его приятеля, то ни в чем другом его уже не переубедить, даже если сам Шеховской отопрется от всего.
        «А чего отпираться,  - мелькнула холодная рассудочная мысль,  - наследников у него нет, живет одиноко, как сыч. А парень его копия в молодости, красив, умен, за несколько дней научился по-французски балакать, а она вон за восемь лет несколько слов одолела».
        Хотя кто его знает, старик ведь уже, что у него в голове, никто не знает.
        И с этими мыслями она отправилась заниматься своими ежедневными делами.
        Глафира прибралась в комнатке и одевалась, собираясь отправиться на кухню, когда к ней быстро вошел барин, одетый только в шлафрок. Бабка рухнула на колени и чуть не стукнулась лбом в деревянные полы от усердия.
        Вершинин сел на табурет около стола.
        - Ну, бабка, давай, как на исповеди, признавайся, кто Николкин отец? Я все знаю и так, но и ты давай правду говори.
        - Ой, барин, не вели казнить, не виноватая я ни в чем! А что касаемо Николки, так матушку его твой гость в те годы на сеновал увел. Мой-то Егорка в извозе был. Ну, а военный приметил бабу пригожую и уговорил. Я-то и не встревала, тем более он серебра отсыпал пригоршню. А опосля понесла Анька, а ведь с Егоркой-то она уже два года как жила. Ну, мы с ней скрыли все это дело, и вроде как ничего никто не узнал. Вот только отцу Василию я покаялась на исповеди, так он на нас епитимью наложил. А Господь все же разгневался на Анну, вишь, дурака-то она и родила.
        Вершинин слушал бабку с непроницаемым лицом.
        - Так что, старая, получается, отец Василий о грехе невестки твоей знает?
        - Знает, батюшка, знает, как не знать.
        - И получается, он, зная это всё, в церковную книгу запись внес, что отец у Николки - Егор Лазарев?
        - Истинно так, батюшка, как в воду ты глядишь, не вру нисколечко, вот крест целую на этом.
        - Ладно, старая, иди, куда шла, и смотри мне, если сболтнешь хоть слово кому, мало не покажется, поняла?  - сказал Илья Игнатьевич.
        - Поняла, батюшка барин, поняла, молчать, как кремень буду,  - сообщила бабка, продолжая усердно кланяться.
        Барин вышел и пошел к себе, а бабка еще осталась в комнате и, стоя перед иконой в красном углу, неслышно молилась за всех родственников, живых и мертвых.
        Вершинин пока переодевался, велел передать Ефиму, чтобы седлали коней, дескать, надо сегодня в Чугуеве побывать, дело там неотложное имеется.
        За завтраком он был необычно напряжен и тревожен, что не преминула отметить про себя Катенька, но промолчала. Мадам Боже, которая обычно присутствовала при чаепитии и постоянно третировала свою воспитанницу ценными указаниями, сегодня отсутствовала. И Катя наслаждалась чувством свободы, когда можно было болтать ногами, фыркать в чашку и заниматься сотней других дел, которые обычно пресекала мадам Боже на корню. Папеньке же эти нарушения этикета были до фонаря, а сегодня и вовсе он не обращал на нее почти никакого внимания.
        - Папенька,  - не выдержала, наконец, Катя,  - что с тобой сегодня? Ты как будто меня за столом не видишь.
        - Что ты, моя прелесть, очень даже вижу,  - рассеянно сказал Вершинин и вновь замолчал.
        - Ага,  - пробурчала про себя барышня,  - заметно, как ты меня видишь. Даже не потрудился сказать пару слов.
        - Ну, прости, мой свет,  - повинился отец, все же заметивший нахмуренное лицо Катеньки,  - дело у меня неотложное появилось. Вот его все и думаю. Сейчас уеду я на целый день, так что не скучай без меня. Мадам Боже слегка приболела, сегодня ее не будет, ты уж сама тут дело себе найди. Погуляй по кленовой аллее или книжку почитай. Я ведь тебе последнее издание стихов лорда Байрона привез, очень, говорят, волнующе для женщин пишет.
        Катенька уныло кивнула головой, а Вершинин вышел из-за стола и прошел в вестибюль, где за ним уже бежал слуга, держа наготове верхнюю одежду для верховой езды.
        На улице уже крутились на лошадях всадники, застоявшиеся в конюшне лошади с удовольствием бежали друг за другом.
        Вершинин легко вскочил в седло, небрежно откинув ногой скамеечку, подставленную для него денщиком.
        - Едем в Чугуево,  - сказал он и пришпорил коня.
        Когда они въехали в село, на его единственной, слегка припорошенной улице никого не было. Но над убогими домишками, крытыми соломой и кое-где дранкой, вились сизые дымки.
        «Вот живут,  - завистливо подумал помещик,  - скотину накормили, и больше ничего делать не надо. Спят все, как совы».
        Кавалькада проехала всю деревню и остановилась у крепкого пятистенка, огороженного невысоким тыном. Дальше за ними уже виднелся погост и церквушка.
        Вершинин соскочил с коня и отдал поводья одному из охраны, а сам прошел во двор, где ему навстречу уже спешил отец Василий.
        - Ба! Ваше благородие, Илья Игнатьевич, какими судьбами, давненько к нам не заглядывал,  - приветствовал он гостя.
        - Да вот, все дела, дела, недосуг, Василий Иванович, вот сегодня только выбрал время, хотел с тобой побеседовать, вопрос один обсудить деликатный.
        - Так проходите в дом, чего мы здесь на пороге стоим.
        Илья Игнатьевич прошел в дом и первым делом размашисто перекрестился на красный угол, где даже днем горела лампадка рядом с несколькими потемневшими от времени иконами. Тут его встретила попадья Акулина и, кланяясь, сообщила, как она рада, что им оказал честь такой гость. В доме у попа было чисто прибрано, было видно, что хозяйка из попадьи хорошая.
        - А что-то у тебя сегодня не шумно?  - удивленно оглядываясь, спросил Вершинин.
        Поп засмеялся.
        - Так ты когда последний раз изволил у меня побывать, годков пять назад, и то после охоты. Мои два оболтуса уже в семинарии учатся. А из девок последнюю в прошлом году замуж отдал. Так что вдвоем мы с матушкой остались ныне. Вот так и бедуем.
        Пока они вели беседу, Акулина с работницей развили бурную деятельность. Рядом с печкой на полу зашумел самовар. А на столе начали появляться тарелки, ложки и пузатые графинчики с настойками.
        - Ну, разговорами не наешься,  - сказал отец Василий и пригласил гостя за стол.
        - Вот, Илья Игнатьевич, а отведай наливочки черносмородинной, самолично по батюшкиному рецепту делал, а вот тут грибочки маринованные. Акулина у меня мастерица, пальчики оближешь,  - начал он потчевать помещика.
        Некоторое время в комнате царило молчание, прерываемое звуками еды и звоном бокалов.
        - Уф-ф,  - отвалился Илья Игнатьевич от стола,  - давно к тебе не заезжал, даже забыл, как у тебя поесть можно. Мой-то Петяй, даром что из Москвы, готовит всякую дребедень французскую, глядеть противно, а никуда-с не денешься, не поймут,  - закончил он с грустью.
        Отец Василий махнул рукой, и Акулину с прислугой как ветром сдуло, они накинули зипуны, платки и ушли к соседям.
        - Ну, выкладывай, гость дорогой, что тебя привело ко мне, говори как на духу, вижу ведь, неспокоен ты,  - сказал он Вершинину.
        - Понимаешь, отец Василий, не знаю, как и начать,  - сказал Вершинин,  - появился у меня в имении новый паренек, Николка Лазарев, с Чугуева. Ну тот, который дураком был.
        Поп наклонил голову.
        - Истинно так, был да сплыл, до сих пор сам в себя прийти не могу. Просто чудо какое-то произошло, ведь совершенным, прости Господи, дураком был, а стал смышленым хлопцем. Когда его азбуке учил, каждый день удивлялся, у меня ведь десяток ребятишек ходят грамоте учиться, так он их в два дня обогнал.
        - Да знаю я про все это,  - досадливо махнул рукой помещик,  - понимаешь, тут такое дело, очень уж он на моего давнего друга Андрея Шеховского смахивает. Разговорил я его бабку Глафиру, и рассказала она мне историю интересную, так вот, Василий Иванович, можешь ли ты мне помочь концы в этой истории связать?
        Поп скорчил гримасу и задумался. Но через некоторое время заговорил.
        - Илья Игнатьевич, вот тут общество хотело церквушку нашу в божеский вид привести, иконостас обновить, пошли к твоему управляющему, чтобы лесу разрешил с десяток сосен да дубов уронить. Так он ведь ногами затопал и не дал, сквалыга, ни шиша.
        Тут он замолчал и уставился хитрыми глазами на собеседника.
        Илья Игнатьевич выругался про себя, ведь именно он запретил давать лес крестьянам.
        - Ну, если общество просит, да еще и ты присоединяешься, то дам я указание Францевичу, чтобы выделил вам лесу сколько надо. Но смотрите, чтобы не более того. А Гришка-лесничий проследит,  - нехотя выдавил из себя Вершинин.
        - Вот и отлично, благослови тебя Господь, все разрешилось к славе его,  - воскликнул отец Василий.
        - Что касается помочь, концы порванные вместе свести, так все, как бабка тебе рассказала, и было, не брешет она нисколько. В том свидетельство мое твердое. Прости Господь грешницу Анну, упокоится она с миром,  - печально сказал он.
        - А чего ты, Илья Игнатьевич, так именно это дело близко к сердцу принял, ведь таких отпрысков по всей России тысячи бегают?  - добавил поп в конце своей тирады.
        - Отец Василий, понимаешь, друг мой в тоске последние дни жизни своей проводит. Сидит в одиночестве, как сыч, болеет тяжко. Так уж у него судьба сложилась. Жена и сын в горячке уж двадцать лет как умерли. Второй раз не женился, уж не знаю, почему, и родственники пытались его свести с девицами, но все бесполезно. И подумал я, что привезу ему парня этого, ведь видел сам, каков молодец вымахал, а умница, слов нет. Уже по-французски чешет так, что я за ним не успеваю. Ну, а далее дело его, если признает наследником своим, парню вольную в тот же день подпишу и оформлю. Ну, а если не захочет, то я такого молодца от себя не отпущу, самому интересно, что дальше из него может получиться,  - объяснил свои мотивы Вершинин.
        - Ясно, ясно,  - сказал отец Василий,  - хорошие мысли у тебя, по-божески поступаешь. В Писании отец блудного сына и через много лет принял, а тут не по своей вине отрок отеческой ласки не знал. Кажется мне, что если все так, как ты рассказал, то признает твой друг сына, не может же мужчина свой род прервать, если у него наследник есть, пусть и байстрюк, ну так он что, первый, что ли, начни считать, со счету собьешься.
        Посидев для приличия еще немного, Илья Игнатьевич начал прощаться, поблагодарил за угощение и под благословение попа поехал в сторону дома, правда для начала ему еще пришлось ожидать несколько своих молодцев, забредших на огонек к родственникам и знакомым. Обратный путь был уже проделан не спеша, поэтому приехали в имение уже затемно. Вершинин был не в настроении, и даже дал в зубы одному из охраны, сам не зная за что.
        Но Фекла, встретившая его у парадных дверей, быстро улучшила его настрой, сегодня она надела новое парижское платье и была так ослепительно красива, что Вершинин забыл о своем друге, его предполагаемом сыне и всем остальном. Они поужинали вдвоем. Катенька уже спала крепким сном, вдоволь нагулявшись по аллеям парка, и не мешала им своими язвительными замечаниями.
        Но женское любопытство все же не давало Фекле покоя, и она спросила, вроде бы ненавязчиво:
        - Ну как, Илюша, съездил в Чугуево? Всё, как ты предполагал?
        - Да, ма шер, все подтвердилось, и посему я через неделю отправлюсь в город в гости к Андрею и возьму с собой Николку, пусть князь на него посмотрит и сам думает, что ему делать.
        - Илья Игнатьевич, а ты не забыл, что этой субботой у нас прием и бал. Катенька в первый раз выйдет в свет?
        - Хм, конечно, не забыл,  - важно сказал Вершинин, напрочь забывший об этом событии.
        - Так вот,  - продолжила Фекла,  - я думаю, надо для этого события работников на кухню прибавить, потом надо новых лакеев взять и обучить слегка. А то будет, как в прошлом году, когда свечи на жирандоли зажигали, она возьми да упади.
        Илья Игнатьевич слушал, как ему Фекла ездит по ушам, молча и только согласно кивал головой в ответ на ее слова. Он прекрасно знал, что его любовница устроит все в лучшем виде, а ему в это дело лучше не соваться.
        - Конечно, конечно, моя хорошая, ты все правильно говоришь, вот и возьми все в свои руки,  - наконец, изрек он.
        - Илья, ну все же послушай меня, ты опять хочешь, чтобы я все сделала, ну ты хоть список гостей просмотри, может, кого забыли или, наоборот, не стоило приглашать. Вот, например, Александра Михайловича,  - вспомнила Фекла мелкого соседского помещика, владельца деревеньки в двадцать душ, который жил, пожалуй, бедней, чем его крестьяне.  - Он, как напьется, опять всем будет про свои суды рассказывать и глупости говорить.
        Вершинин поморщился, Александр Михайлович был в детстве довольно хорошим его приятелем, с которым они вместе портили деревенских девок, ловили рыбу и занимались другими шалостями. Но потом Александр Михайлович начал пить горькую, неразумно играть в карты и сейчас остался на бобах.
        - Фекла, послушай, давай пригласим его еще раз, посмотрим, может, все будет нормально.
        Фекла укоризненно на него посмотрела, но ничего не сказала и начала дальше свои перечисления.


        В субботу, как только начало смеркаться, к имению Вершинина начали подъезжать гости. Рано выпавший снежок дал им возможность приехать на санях, и сейчас они выбирались из меховых полостей, отряхивая и распрямляя свои туалеты. Из живущих по соседству помещиков по богатству с Вершининым никто сравниться не мог. У них в основном было по тридцать-сорок душ народу и им приходилось прилагать гигантские усилия, чтобы удержаться на плаву. Но все равно то и дело в округе появлялись разорившиеся дворяне, про которых было не принято говорить в приличном обществе. Только еще княгиня Дубинская Людмила Алексеевна имела более пятисот душ крепостных и жила на достаточно широкую ногу, не имея ни перед кем денежных обязательств, кроме своей компаньонки, престарелой немки Эмилии Фердинандовны. Но Вершинин, который давно освободил от барщины своих крестьян и посадил их на оброк, отдав им в аренду почти все свои земли, понимал, что и княгине не долго осталось барствовать при ее манере ведения хозяйства. Гостей встречал сам хозяин, рядом с ним стояла Катенька, над которой сегодня с утра поработал приглашенный куафер, и
выглядела она бесподобно. От волнения она не раскраснелась, наоборот, была несколько бледна, и эта бледность в сочетании с темно-каштановыми локонами прически делала ее немного старше и аристократичней.
        - Какая дочка у тебя красавица выросла, Илья Игнатьевич,  - громким басом сказала усатая княгиня Дубинская, выбираясь из саней,  - все кавалеры сегодня ее будут,  - и полезла целоваться.
        - Ну, здравствуй, дорогой сосед,  - забасила она вновь после трехкратного чмокания,  - давненько я у тебя не была, давай рассказывай, что у тебя нового.
        - А вот тебе, моя лапушка, подарочек,  - и она протянула Катеньке изящную коробочку, перевязанную розовой лентой. Девушка взяла коробочку присела в книксене и по-французски поблагодарила княгиню.
        - Ишь ты, как балакаешь на лягушатском-то!  - зашевелила усами старуха.  - Послушай, Игнатьевич, что же ты маринуешь девицу здесь, у тебя же есть дом в Петербурге, давно пора тебе ее туда вывезти. А ты все тут среди наших нищебродов ее держишь,  - добавила она уже совсем тихо, прямо в ухо Вершинину.
        - Так, голубушка, любезная Людмила Алексеевна, вы же знаете, что по средствам я живу, пыль в глаза не пускаю, а Санкт-Петербург город дорогой, больших расходов требует,  - признавался Вершинин в собственной скупости.
        Людмила Алексеевна скептически улыбнулась, думая про себя: «Как же, пыль он в глаза не пускает, а прием это что? Он тут денег потратил, мне сезон в Москве можно пробыть. Ведь был чуть ли не на грани банкротства, а смотри-ка, в крупнопоместные выбился, а особняк-то как перестроил, в столице таких не видела».
        - Э, послушай, подожди,  - крикнула она собеседнику, который, увидев ее задумчивость, решил, что разговор закончен, и хотел идти встретить нового гостя.  - Любопытно мне очень, слух прошел, что у тебя в доме лакей есть, который якобы юродивым был, да поумнел? Не покажешь ли мне диковину такую, если понравится, я куплю его и цену хорошую дам.
        Стоявшая рядом Катенька, которая уже была бледной, при этих словах стала еще бледней.
        Вершинин принужденно улыбнулся и сказал:
        - Погоди, Людмила Алексеевна, вот улучу момент и покажу, а пока извини, видишь, надо всех гостей уважить.
        Он отошел от выживающей из ума старухи, думая про себя: «Вот беспардонная сука, все ей продай да продай, а вот хер тебе, а не продажа».
        В это время раздался мелодичный звон валдайских колокольчиков, и к дому подъехали большие сани, из которых со смехом и криками начали выгружаться члены семьи давнего приятеля Ильи Игнатьевича, Павла Семеновича Старославцева.
        Катенька радостно взвизгнула и, забыв о приличиях, помчалась к саням встречать своих подружек Тоню и Наташу - сестер-двойняшек, младших дочерей Павла Семеновича. Они сразу начали оживленно трещать. Но тут из вторых саней вышел высокий молодой человек в военной форме и подошел к девушкам.
        - Ой, Катенька, мы не сказали тебе,  - наперебой заговорили сестры,  - с нами приехал Артемий. Ему дали небольшой отпуск, и он согласился поехать на бал.
        Артемий Павлович смотрел на Катеньку. Всего два года назад он был здесь и помнил ее как тощую темноволосую девчонку, вечно шепчущуюся по каким то девичьим делам с его сестрами. Эта голенастая неуклюжая дурнушка нисколько его не привлекала, а вызывала только чувство раздражения тем, что все время совала свой нос не туда, куда надо.
        Сейчас же перед ним стояла стройная барышня, затянутая в корсет, с радостной улыбкой на тонких губах. Он почувствовал, что его губы тоже непроизвольно начали улыбаться той радости, которая шла от Кати.
        - Да,  - сказал Артемий,  - поехал, и сейчас даже рад, что решил это сделать. Екатерина Ильинична, у меня нет других слов, вы просто богиня.
        Катенька от этих слов заалела и похорошела еще больше. Две жизнерадостные толстушки с легкой завистью смотрели на ее тонкую талию и грудь. Им такое платье носить не светило.
        Артемий предложил свою руку, и вместе с Катенькой они прошли в бальный зал. В нем было светло от сотен свечей, горевших в канделябрах и жирандолях, на балконе оркестр настраивал свои инструменты. Вокруг толпились гости, разбившись на небольшие группки, они обменивались новостями и сплетнями.
        - Смею надеяться, первый танец вы отдадите мне,  - прозвучал в ухе Катеньки вкрадчивый голос корнета.
        Она молча посмотрела на него и кивнула.
        - Это согласие?  - спросил Артемий.
        - Да,  - прошептала вконец смутившаяся девушка.
        Между тем полонез уже начал выстраиваться, и юная пара под аплодисменты присутствующих заняла свое место. Раздались торжественные звуки музыки, и танец начался. Катенька, закусив от волнения губу, возглавляла весь танец. От ужаса и восторга она не заметила, как закончилась музыка. И только когда Артемий, ловко оттеснив спиной какого-то молодого человека, вновь попросил ее на танец, она недолго думая согласилась.
        Под звуки вальса они заскользили по паркету. Это было так упоительно, кружиться и кружиться, когда сильная рука мужчины лежит у тебя на талии, вдыхать запах крепкого табака и духов. Неожиданно она посмотрела на балкон, где играл оркестр. Они сейчас были почти под ним, и там увидела Николку. Он стоял в поношенном костюме ее отца и, как ей показалось, не отрываясь смотрел на нее. Она, уже без прежнего восторга, дотанцевала вальс и, сказав, что у нее закружилась голова, поднялась к себе, правда, пообещав, что в скором времени вернется. Между тем пожилые гости, уделив танцам минут пять-десять, уже собирались по краю зала у ломберных столов, на которых лежали стопки нераспечатанных карточных колод. Сам хозяин к столам не подходил. У него был другой интерес, он вместе такими же фанатиками охоты обсуждал стати борзых собак, которых егеря тут же приводили в вестибюль, и шли споры по прикусу, росту, когда удалять прибылые когти и прочее. Тут же рассказывали о трофеях, небывалых медведях и волках. За ломберными столами сидело уже много народу. Вот только старая княгиня не могла найти себе партнеров, с ней
просто боялись садиться играть. Все знали, что со старухой играть бесполезно, она все равно будет в выигрыше.
        Поэтому, после нескольких неудачных попыток, она подошла к Вершинину и сказала:
        - Илья Игнатьевич, ну давай, развлеки гостью, сыграем хотя бы в вист.
        Вершинин, увлеченный беседой, несколько секунд непонимающе смотрел на нее, затем ядовито улыбнулся и сказал:
        - Знаешь, Людмила Алексеевна, хочу предложить вместо себя одного юношу. Сынок моего давнего друга Николай Шеховской, сейчас он как раз гостит у меня. Но очень скромен, боится выйти, хотя по картежной части сущий дока. Давай тебя отведу в библиотеку и его позову, сыграйте-ка с ним в вист. Посмотрим, кто - кого.
        Княгиня удивленно посмотрела на него.
        - Помилуй бог, откуда у Андрея Григорьевича сын взялся?
        Вершинин подмигнул ей.
        - Голубушка, взялся он оттуда, откуда мы все появляемся.
        Княгиня захохотала своим гулким басом.
        - Хорошо, я согласна, веди меня, Харон.
        Они зашли в библиотеку, которая собственно только так назвалась, книг там было совсем немного, ну не очень уважал романы хозяин, он больше любил почитать собачьи родословные или агрономические справочники.
        - Людмила Алексеевна, прошу, располагайся. Поскучай немного, я сейчас найду Николеньку.
        Княгиня с кряхтением уселась в кресло около карточного стола и взяла в руки лежавшую на нем книгу.
        Сам же Вершинин, выйдя из комнаты, рявкнул первому попавшемуся лакею:
        - Быстро найти Николку и ко мне в бильярдную.
        Когда запыхавшийся Николка зашел туда, на бильярдном столе лежала рассыпанная колода карт.
        - Слушай, сейчас ты будешь играть в карты с княгиней Дубинской, знаю, что ты уже играл в «акулину» со слугами, и успешно. Сейчас внимай.
        И Илья Игнатьевич быстро начал объяснять правила игры в вист. Он теперь нисколько не сомневался, что парень запомнит всё до мелочей.
        - И самое главное,  - предостерег он его,  - я тебя представил как Николая Шеховского, сына моего друга князя Андрея Григорьевича. Так что готовься, что старуха начнет тебя расспрашивать, что да как. Ты парень умный, найдешь, что ей ответить. Но так, чтобы она ничего не поняла. Говори с ней только по-французски, ну иногда можешь по-русски пару слов сказать, только с акцентом. Всё понял?
        - Да, Илья Игнатьевич, только как же так, это же нонсенс? Нельзя же так шутить, представляться чужим именем.
        - Ух ты какие слова выучил!  - обрадовался Вершинин.  - Ну точно обведешь княгиню вокруг пальца. Давай иди, не бойся,  - и он тихо засмеялся, представляя себе последствия своей каверзы.
        Когда они зашли в библиотеку, хозяин громко отрекомендовал княгине своего протеже. Людмила Алексеевна внимательно осмотрела своего партнера по карточному столу.
        «Удивительно как похож, весь в отца,  - подумала она,  - интересно, от кого у Андрея Григорьевича сынок, и как он ухитрился все скрыть. И кто его мать?»
        От неудовлетворенного любопытства у нее даже перехватило дыхание. Она откашлялась и предложила молодому человеку присесть.
        Вершинин, внимательно наблюдавший за реакцией княгини, произнес:
        - Прошу меня простить, но я вас оставлю на некоторое время, другие гости тоже требуют моего внимания. Да, и не забудьте, что через два часа нас ждет ужин.
        Вершинин вышел, а княгиня приступила к распечатыванию первой колоды карт.
        Прошло полчаса, противник Людмилы Алексеевны явно вначале волновался и делал ошибку за ошибкой, и победа в первой партии досталась ей. Но вот со второй счастье княгине изменило, молодой человек сидел с непроницаемым лицом, карты, когда он тасовал колоду, вихрем летали в его руках.
        Княгиня пыталась несколько раз разговорить его, но молодой человек отвечал односложно и не сообщил никаких интересных для княгини сведений. Но она по его отличному французскому сделала заключение, что сын князя воспитывался во Франции, потому что такого выговора в российской провинции не приобретешь. По-русски же он говорил с большим трудом и коряво. Только на третьей партии до нее дошло, что у партнера отличная память, и он прекрасно знает, какие карты у нее и какие в колоде.
        Да, такого афронта Людмила Алексеевна не испытывала давно, у нее сразу испортилось настроение, и она с раздражением кинула карты на стол. В это время, как будто специально карауля этот момент, в библиотеку зашел Вершинин.
        - О, голубушка, вам уже наскучила игра, так давайте присоединяйтесь к обществу, а ты, Николенька, иди к себе.
        Когда парень вышел. Людмила Алексеевна забасила:
        - Игнатьевич, ну это же просто чудо, этот Николай не оставлял мне ни одного шанса. Где он так наловчился, что-то я не припоминаю, что его отец мог так играть?
        Хозяин отделался парой ничего не объясняющих фраз, и они пошли в сторону столовой.
        - Да, Илья Игнатьевич, ты же обещал мне показать своего дурачка-лакея?  - вдруг вспомнила княгиня.
        По лицу Вершинина начала расплываться широкая улыбка, и, наконец, он не выдержал и расхохотался в полный голос.
        - Ой, не могу, простите, княгиня, это нервное, понимаете, вы же с ним уже познакомились.
        - Где, когда?  - недоуменно воскликнула та.
        - Ха-ха-ха, вы же с ним полтора часа в картишки перекидывались,  - задыхаясь от смеха, сообщил помещик.
        По лицу его собеседницы быстро менялись эмоции от удивления до гнева. Но потом, опасливо оглянувшись по сторонам, она тихо спросила:
        - Вы ведь не просто так увели меня в библиотеку?
        - Ну конечно,  - вытирая слезы, выступившие от смеха, сказал Вершинин,  - не хотел, чтобы свидетелями вашего проигрыша стал еще кто-нибудь.
        - Илья Игнатьевич,  - со странным выражением на лице сказала княгиня,  - а ваша обмолвка про Шеховского - это серьезно?
        Вершинин, уже успокоившись, веско сказал:
        - Совершенно серьезно, и сейчас всё зависит от решения князя. Прошу вас пока не распространяться об этом. Подождите хотя бы неделю.
        Говоря эти слова, Илья Игнатьевич внутренне смеялся еще больше. «Как же, вытерпишь ты, пожалуй! Сегодня же вся история будет рассказана с десяток раз. Разве что про карточный проигрыш умолчишь».
        Ужин прошел хорошо. Французские блюда пользовались большим спросом, да таким, что гости забыли про танцы. Но все же, когда они вновь начались, Катенька на них уже не появилась, и Артемий зря оглядывал всю анфиладу комнат в ее поисках.
        И только когда сестрички сообщили ему, что у Кати разыгралась мигрень, и она уже сегодня больше не спустится в зал, он успокоился и начал искать другой объект для ухаживания.
        На дворе стояла морозная ночь. Огромная, в полнеба луна заглядывала в маленькую спаленку Катеньки. Та сидела на кровати, обхватив руками колени, и плакала. Звуки праздника уже утихли, гости кто уехал, кто остался во флигелях на ночлег, предвкушая завтрашнюю охоту. А она все не спала и рыдала над своей плохой жизнью.


        «Ну, почему я такая несчастная, вот зачем Фекла привезла этого несносного Николку. Я так ждала сегодняшний вечер, и что? Как только увидела его тоскливое лицо, сразу все стало не так. И даже Артемий мне не смог помочь забыться. Ах, я влюблена в мужика! Если бы кто это узнал, меня бы все обходили стороной и презирали».

        Бедная девочка, она даже не подозревала, что для всех ее служанок эта влюбленность была ясней ясного, вот только до ее отца, жившего совсем в другом измерении, это никак не доходило. А рисковать сообщить ему об этом никто не хотел.
        Но все же сон постепенно взял свое, и Катя мирно спала, прижимая к себе свою любимую куклу.
        Рано утром всех обитателей и гостей усадьбы разбудил собачий лай. Чуть ли не сотня борзых собак и гончих была приведена егерями под окна имения. И сейчас они ожидали, когда выйдут загулявшие охотники. И те вскоре появились. На улицу вышел Илья Игнатьевич в охотничьем костюме, ему тут же подвели лошадь, а повар подбежал с приличной стопкой водки и соленым огурцом.
        Вершинин махнул стопарь и аппетитно захрустел огурцом.
        - Эх, хорошо пошла,  - выдохнул он, потом перекрестился и сказав:
        - С богом,  - прыгнул в седло.
        После отъезда охотников имение на некоторое время затихло, а потом потихоньку начали вставать те гости, кто не пожелал отправиться на охоту. Маршрут у всех был один: утренний туалет, а затем столовая, где вымуштрованная Феклой прислуга уже ставила всё для завтрака. Для каждого гостя на стуле лежала небольшая табличка с фамилией, чтобы они сразу разобрались, где им сесть. К завтраку в основном подошли дамы, мужья которых умчались за добычей в лес. И сейчас они могли вволю посплетничать о вчерашнем вечере, хозяине дома и многом другом.
        Но ва-банк этого праздника сплетни сорвала княгиня Дубинская. Ее новость оказалась настолько ошеломительной, что дамы чуть ли не срывались с мест, чтобы ехать домой и рассказать всем подругам и знакомым о таком экстраординарном событии.
        Все жаждали увидеть главного героя ее рассказа. Но вот повода его позвать сюда не было. И хотя все знали, кто хозяйка в этом доме, никто просить ее по этому поводу не желал. Не из-за того, что она была взята Вершининым из крестьянок, а потому, что за эти годы все узнали ее тяжелый характер, и то, кто решает в этом доме, кого пригласить на праздник, а кого нет. А быть отлученным от такого богатого дома никому не хотелось.
        Но все же, когда разодетая Фекла спустилась в столовую, чтобы спросить, всем ли довольны гости, княгиня Дубинская обратилась к ней:
        - Э, милочка, не будете ли вы добры прислать нам для услуг вашего лакея Николая?
        Лицо Феклы оставалось спокойным и доброжелательным.
        - Конечно, как вы пожелаете, только он немного неуклюж, и пахнет от него не очень,  - ответила она.
        - А это ничего, ничего, пусть сейчас же подойдет,  - обрадовалась княгиня, не ожидавшая такого быстрого согласия.
        Фекла улыбнулась и, пожелав всем приятного аппетита, вышла.
        Прошло несколько минут, и в зал вошел огромный волосатый мужик звероподобного вида, низко поклонился и сказал:
        - А чо делать-то надо, барыни, меня Фекла Прововна прислали. Иди, говорит, Николай, тебя, мол, господа для услуг требовают.
        Минуту в комнате царило молчание, затем прыснула одна дама, затем другая. Княгиня побагровела и сидела красная, как рак, а дамы уже смеялись во весь голос.
        Мужик недоуменно смотрел на смеющихся женщин, пока одна из них, не переставая смеяться, махнула ему рукой.
        - Иди, иди себе, Николай, с богом.
        Тот опять низко поклонился и вышел из комнаты, оставив за собой яркий запах навоза.
        У Феклы после шутки, которую она устроила, настроение было отличным. Она что-то даже напевала себе под нос. Конечно, ведь так уязвить эту старую стерву ей еще ни разу не удавалось, тем более что формально она все сделала правильно. Дубинская ведь не конкретизировала просьбу, себе на голову, а просто попросила предоставить им Николая, что и было сразу исполнено. Представляя лицо княгини, она даже засмеялась.
        В это время на нее вылетела полуодетая Катенька.
        - Фекла,  - задыхаясь от быстрого шага, взволнованно сказала она,  - ты не знаешь, где сейчас Николка?
        - Случайно знаю,  - ответила Фекла и в свою очередь спросила:  - А тебе зачем его искать?
        Катенька уставилась на нее и спросила:
        - Феклуша, а правда, что ты его взяла в дом, потому, что узнала, что он сын Шеховского?
        Фекла засмеялась.
        - А с чего ты взяла, что он его сын?
        - Ой, Фекла, не смейся, сегодня уже вся дворня это обсуждает. Мне Аленка все доложила.
        Фекла стояла, смотрела на Катеньку и думала: «Вот старый козел, меня предупреждал, чтобы не распускала язык, а сам всё выложил. А ведь приедет домой, на меня будет бочку катить».
        - А вот мне про это еще никто не рассказал,  - пожаловалась она Катеньке,  - может, расскажешь, что дворня говорит.
        - Расскажу, только скажи, где Николку отыскать?
        - Ну, до вечера не увидишь ты его. Взял его с собой Илья Игнатьевич, сказал, будет к охоте приучать.
        - Вот видишь,  - обрадовалась Катенька,  - папа бы никогда крестьянина сиволапого на охоту не взял, если только загонщиком идти. Значит, папенька тоже все знает.
        Она улыбнулась Фекле, от чего та чуть не обомлела, повернулась и убежала к себе.
        Фекла шла по коридору и размышляла. «Ведь я, когда первый раз парня этого увидала, у меня ведь тоже всю голову напрочь отшибло, только и думала, как бы его к себе забрать. Даже рядом было волнительно стоять. А сейчас хоть бы что. Может, и на Катьку он так же подействовал, только у нее это не прошло. Так ведь и Аленка первый день к нему неровно дышала, а сейчас только посмеивается. Как будто приворотным зельем его в тот день мазали. Ох, и что же теперь будет. Катька девка упрямая, вся в отца. Надо с этим князем новоиспеченным серьезно поговорить, чтобы как-то это дело уладить. А то ведь с нее станется с ним бежать куда-нибудь. Как там, в прошлом году у Корзиных, дочка с гусаром сбежала».
        «Ох, ну и дел я натворила,  - вздохнула она,  - сидел бы он в деревне, и все было тихо и мирно. Работал бы в батраках у тяти, потом бы кто-то из сестер его бы и женил на себе. Тут и сказочке конец бы был. А сейчас не поймешь, чем дело закончится. А Вершинин, ну надо же, ведь кому-то из гостей ляпнул про Николку. Хотя Илья так просто ничего не делает, если сказал, значит, что-то надумал. Ладно, приедет, обязательно спрошу».
        И с этими мыслями она пошла дальше, заниматься тем, чтобы оставшимся гостям не было скучно в доме.
        Княгиня после второго за сутки «щелчка по носу» находилась в отвратительном настроении. Даже самые терпеливые ее товарки тихонько обсуждали между собой, что разлитие желчи сегодня у Людмилы Алексеевны самое большое за этот год. Она решила не дожидаться обеда и велела запрячь лошадей, и около часу дня отбыла, под приветливое прощание Феклы и оставшихся гостей.
        Если бы Вершинин слышал, как она, сев в сани, ткнула клюкой кучера в спину и сказала:
        - Едем в город, в усадьбу, а потом к князю Шеховскому,  - то он бы еще раз поздравил себя с удачно разыгранной комбинацией по легализации Николки в новом статусе и хорошим пониманием женской психологии.
        Теперь ему не надо будет при своем приезде к другу много рассказывать и объяснять.
        Все, что можно, уже будет рассказано и додумано княгиней Дубинской.


        Князь Андрей, как обычно, проводил время в своей любимой бильярдной, в которой кожаная мебель и столы впитали в себя запах дорогого табака и вина. Он сидел перед камином, который ему соорудили лет десять назад, когда его впервые выбрали предводителем губернского дворянства, и ему понадобилось уютное место для частных совещаний. Но вот уже три года как из-за болезни ему пришлось оставить этот пост, хотя губернатор очень просил его не уходить. Поэтому сейчас здесь почти никто не бывал. Еще первый год его вспоминали, часто навещали с визитами, то теперь только редкие наезды Вершинина, друга военной молодости, оживляли его тоскливую жизнь. В огромном доме у него оставалось несколько слуг, почти таких же старых, как и он сам. Отношения между ними уже давно не напоминали хозяина и прислугу, а больше нянек, опекающих капризного ребенка.
        Сейчас он, прочитав очередную книгу, доставленную ему книготорговцем, собирался писать на ее полях свои замечания. Зачем он делает, он и сам не знал, потому что после этого книга с аккуратно обрезанными страницами ставилась на свое постоянное место на полке и практически никогда оттуда не снималась во второй раз. Уже стемнело, и он никого не ждал, когда зашел его камердинер Степан и с кислым выражением лица передал визитку княгини Дубинской, в которой выражалась надежда, что она сможет сегодня увидеться с князем.
        «Лучше она, чем никого»,  - подумал князь и сказал Степану:
        - Проводи княгиню в гостиную. Я сейчас туда подойду.
        Степан ушел, шаркая войлочными чунями и ворча себе под нос:
        - Ходют тут всякие, делать им нечего, сидела бы старая чувырла дома, в такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выпустит.
        Когда князь, переодевшись, зашел в гостиную, там было уже светло. Степан, несмотря на ворчание, знал, как следует принимать знатных особ.
        - Людмила Алексеевна, рад вас видеть. Вы как всегда неотразимы, я смотрю, время над вами не властно,  - с улыбкой приветствовал гостью Андрей Григорьевич.
        - Ах, князь, оставьте ваши комплименты для молодых,  - отвечала довольная и даже зардевшаяся от слов князя княгиня,  - вы все такой же бонвиван, как раньше.
        - Ну что вы, княгиня, вы мне льстите, какой из меня теперь бонвиван. Так, одинокий больной старик, продолжающий жить просто по привычке. Проклятая подагра не дает покоя,  - пожаловался князь.
        - И не говорите, Андрей Григорьевич,  - начала в ответ свои жалобы княгиня,  - у меня так под погоду суставы ломит, просто ужас. Вот только лопух летом спасал, как оберну колени, так с неделю отойдут боли, а потом снова маюсь.
        Князь махнул рукой:
        - А мне и лопухи не помогают, а хорошего врача найти не могу. Лет пять назад тут одного француза приказал выпороть за неудачное лечение, так с тех пор они меня, как черт ладана, боятся. Да ладно, чего о своих болячках говорить, их от этого меньше не станет, лучше расскажите мне, что в мире делается. Может, я чего пропустил?
        - Была я тут на балу у Вершинина Ильи Игнатьевича,  - с таинственным видом сказала княгиня и замолчала.
        - Ну-ну, я слушаю, продолжайте,  - потребовал заинтригованный князь,  - как там мой приятель поживает?
        - А поживает он неплохо, сегодня с утра на охоту уехал.
        - Так вы что,  - с подозрением спросил князь,  - его не дождались, уехали раньше и прямо ко мне?
        - Ну, не прямо,  - не смутилась гостья,  - вначале заехала к себе, мне же надо было приготовиться к визиту.
        - Так-так,  - протянул князь,  - давайте, Людмила Алексеевна, рассказывайте уж всё, что там произошло такого, что вы приехали ко мне, как на пожар.
        - А ничего особенного там не произошло, милейший Андрей Григорьевич, только Вершинин обнаружил среди своих крепостных сынка вашего незаконного и собирается вам его представить,  - торжественно заявила сияющая княгиня.
        Князь смертельно побледнел и покачнулся, сидя в кресле. Княгиня с ужасом подумала, что перестаралась, и сейчас ее собеседника хватит удар. Но Шеховской уже приходил в себя, он уселся поудобней, глубоко вдохнул, бледность на его лице уменьшилась.
        - И что же, Вершинин так и объявил всем такую новость?  - спросил он.
        - Нет, что вы, он сказал только мне, а этот Николай, кстати говоря, вылитый вы в молодости,  - призналась княгиня.
        Князь уже полностью пришел в себя и начал соображать.
        «Ну, похожих на меня может быть сколько угодно и без родства, это не доказательство. А Илья, вот хитрец, использовал княгиню как посыльного, а она даже не догадывается об этом»,  - внутренне улыбнулся он.
        - А при каких обстоятельствах вы увиделись с этим так называемым сыном?  - спросил он княгиню.
        Та явно замялась, но потом все же ответила:
        - Мы с ним играли в вист.
        Шеховской вытаращил глаза:
        - С крепостным?!
        - Понимаете, Андрей Григорьевич, Вершинин мне представил его как вашего отпрыска, воспитывавшегося во Франции, и он действительно говорил по-французски лучше, чем на родном языке. А так как он был очень похож на вас, я и не усомнилась нисколько.
        - Ну, а в карты вы у него выиграли?  - нетерпеливо спросил князь.
        - Увы, я проиграла полностью,  - со злостью сказала княгиня.
        - Ха, возможно, это и мой отпрыск,  - с надеждой заговорил Андрей Григорьевич,  - а что Илья, не привел каких других свидетельств за наше родство?
        - Нет, но намекнул, что у него они есть,  - сообщила Людмила Алексеевна.


        Когда два десятка охотников уже отъезжали от имения, к Илье Игнатьевичу пробился один из егерей и о чем-то ему сообщил. После чего от Вершинина поступил приказ пока собак убрать, и весь отряд на махах отправился за так не вовремя вылезшим охотником. Николка скакал на коне сзади основной группы и пока не мог понять, что послужило причиной изменения планов хозяина. Но когда они въехали под полог елового леса и спешились, все стало ясно. Егерь нашел недавнюю берлогу, и Илья Игнатьевич хотел вспомнить молодость и взять медведя на рогатину.
        И вот возбужденная толпа отправилась за медведем. Многие из гостей были еще пьяны, а другие, и в том числе хозяин, уже добавили, поэтому все были веселы и беспечны.
        Узенькая тропка следов привела их к огромному еловому выворотню, уже прилично заваленному снегом. Почти в самом центре снегового пятна было заметно небольшое отверстие, откуда вилась еле заметная струйка пара. Народ расположился полукольцом около упавшего дерева, смех и шутки смолкли, и все напряженно смотрели, как дюжие егеря вырубают длинные жерди. Много времени это не заняло, и вскоре они стояли рядом с берлогой, готовые тыкать туда этими палками. Илья Игнатьевич взял в руки дедову рогатину. Красивая вещь, отделанная серебром, представляла собой стальное копье с приклепанной к нему перекладиной, насаженное на деревянный шест, она и должна была остановить рывок зверя. Илья Игнатьевич примерился, опустил деревянный конец рогатины ближе к земле и махнул егерям. Те дружно опустили свои жерди в берлогу, где сердито рявкнул медведь. Шуровать в берлоге пришлось не одну минуту, и когда все уже устали ждать, из берлоги, подняв в воздух тучу снега, выскочил медведь и понесся на Вершинина, он не встал на дыбы, как ожидал помещик, а, наклонив лобастую голову, проскочил под рогатиной и подмял того под себя.
Все застыли от неожиданности. И только Николка без раздумий прыгнул вперед и, подхватив рогатину, упавшую на снег, ударил медведя в бок, так, что ее острие вошло в него до перекладины, затем напрягся и снес бьющуюся в судорогах тушу медведя со своего хозяина.
        Только тут молчание закончилось, вокруг загомонили, к лежащему бросились сразу несколько человек. Но Илья Игнатьевич уже вставал. Его мохнатая шапка была разодрана в клочья, на плече был выдран кусок одежды до голого тела. Но, к удивлению окружающих, на нем не было ни царапины.
        - Водки мне!  - выдохнул он.
        Моментально ему была налита стопка.
        - И ему,  - его палец показал на Николку.
        Когда водка была налита, он звонко чокнулся со своим крепостным и единым глотком выпил до дна. Николка повторил действия хозяина. Но получилось у него плохо, жгучая жидкость пошла не в то горло, и он начал судорожно кашлять.
        Тем временем Вершинин и остальные охотники осматривали медведя.
        - Ну, парень и силен, однако,  - сказал кто-то из гостей,  - зверя сдвинул рогатиной, в первый раз такое чудо увидел. В этом медведе весу пудов двенадцать.
        Между тем как дворяне, собравшись в кружок, пили, закусывали и похлопывали снисходительно по плечу Николку, медведя перегрузили на подъехавшие сани, и те поехали в сторону полей, откуда уже доносилось тявканье борзых, по-прежнему бывших на сворках у доезжачих. Медведь оказался не очень крупным, но лиха беда начало. Судя по словам, настроение Вершинина оставалось боевым. Он уже отошел от произошедшего и, сменив одежду, начал выбираться из бурелома, чтобы продолжить охоту. И вскоре вновь кавалькада охотников направилась к следующему лесному острову, чтобы кинуть туда стаю гончих.
        К острову подъехали, когда солнце уже ярко светило и свежевыпавший снег слепил глаза своей белизной. Стая гончих была отпущена и молча исчезла в лесных зарослях. Охотники не теряли времени и, разъехавшись по лазам, продолжили прием горячительных напитков, в то время как егеря и доезжачие, с трудом удерживающие рвущихся борзых, с завистью смотрели на них.
        Неожиданно из глубины леса донесся низкий голос выжлеца. И сразу за ним погнала волков вся стая, заливаясь на разные голоса.
        - Ого,  - сказал довольно главный выжлятник,  - опять Будила первым начал.
        Все побежали к коням и, уже сидя на них, пристально вглядывались в край леса.
        Спустя пару минут там появилась первая черная точка, за ней вторая. Доезжачие отпустили свободные концы ремней свор, и борзые, почуяв свободу, рванули вперед. И вся охота устремилась за ними. Николка скакал опять последним, но все равно от быстрого бега коня, бьющего в лицо ветра и охотничьего азарта, хотелось кричать от счастья.
        Вот борзые остановили первого волка, но боясь огромного черноспинного зверя, не брали его, и Илья Игнатьевич, подъехав первым и слегка наклонясь, ловко ударил его арапником, и вся стая борзых вмиг сомкнулась над серым хищником.
        Охота с переменным успехом продолжалась почти сумерек, и только после этого все направились в сторону имения.
        Илья Игнатьевич чувствовал себя не очень хорошо. Тот нервное возбуждение, которое поддерживало его после схватки с медведем, прошло. И он ехал и представлял, что бы могло случиться, и который раз поблагодарил Бога, что взял с собой Николку.
        «А ведь, если бы не он, быть бы тебе, Илья, без головы»,  - в который раз подумал он, и его пробрала нервная дрожь. Когда они подъехали к усадьбе, там уже их ожидали, во дворе горели факелы, а из окон кухни доносились аппетитные запахи.
        Сегодня уже всем было не танцев. Но гостям, сидевшим за столами, вполне хватило сегодняшнего происшествия, чтобы найти темы для разговоров. Илья Игнатьевич, после того как поел, немного отошел, и его уже так не потряхивало, как в дороге. А после второй рюмки его слегка развезло, и он с удовольствием поддерживал разговор за столом. Когда Фекла мимоходом сообщила ему, что княгиня Дубинская отъехала домой, он отошел с ней сторону.
        - Хм, что же ее светлость ничего не сказала, по какой такой причине она так срочно собралась?  - спросил он равнодушно.
        - Не знаю,  - пожала плечами Фекла, но тут же рассмеялась и на ухо ему рассказала про свою шутку. Илья Игнатьевич, услышав эту историю, заржал не хуже жеребца и пошел обратно к столу, представляя в голове, как к ожидающим невиданного красавца дамам входит Николай, самый здоровенный и страшный ликом конюх в имении.
        «Ну что же, наверно, сегодня и Шеховскому всё расскажет,  - подумал он,  - так что придется срочно ехать к нему, иначе тот сам со своей подагрой притащится сюда».
        Николка, еще ничего не знающий о том, что сегодня знали уже все, шел к себе и не понимал, почему все слуги расступаются и даже кланяются ему. Когда он зашел в свою каморку, его старая бабка грохнулась перед ним на колени и, непрестанно кланяясь, заговорила:
        - Прости, князь, Христа ради бабку старую, не гневайся, не виноватая я ни в чем.
        Николка от неожиданности шлепнулся на табуретку и спросил:
        - Ты чего, бабуля? Может, заболела, с головой что случилось, чего это ты меня князем величаешь.
        - Ох, Миколушка, кровиночка ты моя, не бабка я ведь тебе, и отец твой не мой сын Егор, а князь Шеховской!  - всхлипнула старуха.
        - Ты что говоришь?  - шепотом спросил Николка, начиная понимать сейчас странности поведения слуг и Ильи Игнатьевича.  - С ума сошла?
        Он сидел и слушал монотонный голос Глафиры, которая практически повторяла то, что рассказала Вершинину. Когда она закончила, он сидел какое-то время, обдумывая все, что узнал, а потом обнял старуху и сказал:
        - Бабушка, ну так что же, что я не родной тебе, ты же меня вынянчила, вырастила. Разве я могу такое забыть, так что считай, как и прежде, что внук я твой.
        Бабка, задумчиво глядя на него, сказала:
        - Так-то оно так, но ждет тебя дорога дальняя. Сердце мое вещун, всегда мне правду говорит. Придется нам расстаться вскоре.
        Они еще долго беседовали, пока Николку не сморил сон. А бабка все сидела около него, шептала молитвы и тяжело вздыхала.
        В этот вечер Катеньку мадам Боже не пустила никуда.
        Когда прибыли охотники, она встала в дверях и сказала:
        - Кати, я все понимаю, ты увлеклась этим молодым человеком. Он действительно красив и умен. Оказывается, ты первая догадалась, что в нем течет благородная кровь. Я теперь уже не так удивлена, что он выказал такие успехи в учебе.
        Но подумай сама. Раньше твою возню, иначе это не назвать, с бывшим деревенским дурачком можно было списать на обычное любопытство, то сейчас ситуация совсем другая. Как я понимаю, Илья Игнатьевич собирается представить Николку его отцу, князю Андрею. Если тот признает его своим наследником, это хорошо, и тогда ты вполне сможешь с ним встречаться, точно так же, как и с другими молодыми людьми твоего круга. Но если князь откажется это сделать, то он останется крепостным твоего отца, что ставит между вами абсолютно глухую стену навсегда. Так что я сегодня тебя никуда не отпущу, чтобы ты своим поведением не скомпрометировала себя перед обществом. Сегодня ты ужинаешь здесь и не спускаешься к гостям, а завтра, когда все разъедутся, можешь вести свой обычный образ жизни. Но я буду внимательно следить за твоим поведением и беседами с этим бастардом, ради твоего же блага.
        Но Катенька даже не особенно расстроилась из-за слов гувернантки. В ее сумбурных мыслях князь Андрей давно признал Николку своим сыном, и они уже стояли с ним чуть ли не под венцом.
        И сегодня она засыпала с чувством, что завтрашний день подарит ей что-то очень хорошее.
        Следующим днем, когда разъехались последние гости, Илья Игнатьевич вызвал Николку к себе.
        Когда тот зашел в бильярдную, куда его позвали, Вершинин сосредоточенно пытался положить шар в лузу, выложив на бильярде довольно сложный карамболь. Но у него после вчерашних бурных возлияний слегка тряслись руки и ничего не получалось.
        Он выругался и повернулся к скромно стоявшему у дверей Николке.
        - Ну что встал, давай проходи сюда, спаситель,  - последнее слово он проговорил с иронией, было видно, что у него хорошее настроение.  - Вот видишь,  - пожаловался он,  - никак не могу ударить, как надо, я этот карамболь уже два дня разбираю, но никак не могу справиться. Хм, а может, у тебя получится,  - внезапно оживился он,  - за неделю прилично выучил французский язык, может, и в бильярд научишься играть за вечер? Ну-ка бери кий в руки.
        Николка взял кий и вопросительно посмотрел на хозяина, тот понял этот взгляд и сказал:
        - Вот смотри, видишь, ты должен кием ударить по этому шару, он должен удариться по этому и отправить его вот в эту дырку, лузой она называется. А первый шар должен изменить направление, покатиться, удариться о борт и стукнуть по этому шару, а потом еще по одному, и закатиться вот в эту лузу. Понял?
        - Вроде понял, ваша милость,  - пробормотал парень,  - сейчас попробую.
        Он наклонился над зеленым сукном, в колеблющемся свете свечной люстры видно было плоховато, всмотрелся, и вдруг как будто что-то произошло, свет стал ярче, а сам шар выглядел необыкновенно четко. И он сейчас понял, в какое место на шаре надо ударить и с какой силой, чтобы слегка подкрученный шар, ударившись об нужный ему, отправил тот в лузу, а сам продолжил свой путь в верном направлении, и он знал, что его руки смогут это сделать. Нужная точка на шаре сверкала яркой звездочкой в его воображении.
        Вершинин с усмешкой смотрел на то, как неуклюже Николка держит кий.
        «Похоже, ничего у него не получится, это не в карты играть, здесь годами нужно заниматься, чтобы хоть что-то изобразить»,  - подумал он. Неожиданно парень преобразился, он напрягся, его тело подобралось, как будто он был хищником, готовым к прыжку за жертвой. Удивленному помещику показалось даже, что даже его глаза засветились синим огнем. Николка наклонился еще ниже, подвел кончик кия к шару, потом отвел его назад, а затем резко ударил. Вершинин грязно выругался, глядя, как два шара мягко упали в лузы, а еще два встали так, что загнать их сейчас туда же не представляло никакого труда.
        - Это просто невероятно!  - воскликнул он.  - Этого быть не может. Я тридцать пять лет играю, а тут раз и готово. Ну, Андрей, ты мне за такого наследника по гроб жизни будешь обязан!
        Он уселся на диван и, вальяжно развалившись, сказал, обращаясь к Николке, который по-прежнему стоял у бильярда с кием в руках:
        - Думаю, что тебе уже все известно, поэтому повторяться не буду, завтра едем в город, к его светлости князю Андрею Шеховскому, знаю в точности, что ты его внебрачный сын, и имею к тому серьезные доказательства. Но бывает всякое в жизни, может, Шеховской и видеть тебя не захочет. Тогда все останется, как есть, ты будешь работать вместе с Карлом Францевичем, помогать ему в управлении хозяйством. А что там дальше будет, пока ни я, ни ты не знаем, и гадать ни к чему.


        После визита княгини Дубинской Андрей Григорьевич не находил себе места. Когда та наконец ушла, он не спал почти всю ночь, беспокойно крутился в постели. И все никак не мог решить, как следует ему поступить. С одной стороны, ему хотелось кинуть все, усесться в сани и срочно ехать к Вершинину. Тем более что до Покровского было всего двадцать верст. Но с другой стороны, благоразумие, которым он отличался, говорило: «Погоди, не суетись. Не зря ведь Вершинин спровоцировал Дубинскую на эту поездку, наверняка хотел, чтобы я все обдумал и пришел к определенному решению».
        Так, собственно, ничего не решив, он все-таки заснул уже ближе к утру.
        Утром, когда Степан, неслышно ступающий своими чунями, принес ему чашку с дымящимся кофеем, то был удивлен неожиданным событием: его хозяин в халате и ночном колпаке сидел и рылся среди кучи книг. На столе лежал девятый том свода законов Российской империи о сословиях, только что вышедший из печати и недавно купленный князем. На книге лежал деревянный ножик, которым князь разрезал страницы.
        - Ваша светлость, что же вы так легко одеты и на полу холодном лазаете. Кликнули бы меня, я бы всё сделал,  - с назидательным видом произнес камердинер.
        - Пшел вон,  - кратко ответствовал князь,  - кофий только поставь на стол и уйди, пока я не разозлился.
        Враз присмиревший Степан пожал плечами, поставил кофе и молча удалился.
        После легкого завтрака Андрей Григорьевич куда-то засобирался. Он велел заложить дрожки, так как день обещал быть не особо холодным, а ехать ему было недалеко.
        И вскоре он покинул особняк, велев кучеру ехать к дому самого известного стряпчего города Энска. Пробыв у стряпчего около двух часов, он вышел в прескверном настроении и отправился домой. За обедом он неожиданно для слуг потребовал на стол бутылку водки и, выкушав ее до дна, отправился на боковую. Встав часа через два, потребовал бумагу и чернила и уселся за стол, скрипел он пером долго, около него уже валялись несколько измятых листов, которые начинались одними и теми же словами:


        Здравствуй, мой старый друг, Александр Христофорович…

        Через три часа князь все же сочинил письмо, запечатал его и написал адрес, заканчивающийся словами: «его высокопревосходительству графу Бенкендорфу Александру Христофоровичу, лично в руки».
        Утро наступило неожиданно быстро, Николка проснулся с тяжелым сердцем и лежал несколько мгновений, пытаясь понять, почему так тревожно на душе.


        «Ах, да сегодня мы едем в Энск, и меня покажут князю. А если я сюда не вернусь, как же бабушка?»

        И тут он вспомнил о Кате. Почему-то перспектива, что он никогда не увидит эту худенькую красивую девушку, опечалила его гораздо сильней, чем прощание с бабулей.
        Он вскочил со своего лежака и стал торопливо одеваться.
        Бабушка уже не спала, а стояла в углу перед иконами и неслышно молилась. Когда она посмотрела на внука, глаза ее были сухими.
        - Иди, Николка, иди с богом, я уж не пойду тебя провожать, ежели Господь даст, свидимся мы еще. Нет, так вспоминай хоть иногда свою бабку, свечку в церкви поставь, когда помру.
        Они обнялись, и Николка побежал на кухню, перекусить перед дорогой.
        На дворе уже заканчивались сборы, Илья Игнатьевич малым отрядом не ездил, народу собиралась много. Николка, перекусив, забежал в вестибюль, чтобы оглядеть себя. Он был одет в поношенную одежду Вершинина, которая была коротковата, и выглядел он сейчас, как типичный бедноватый мелкопоместный дворянин.
        В это время на втором этаже мадам Боже, встав цербером в дверях, тихо говорила Катеньке по-французски:
        - Кати, я вас умоляю, пожалуйста, когда мы спустимся, ведите себя прилично и просто безразлично попрощайтесь, как это должна делать знатная дама с простолюдином.
        Но Катя с мокрым от слез лицом шмыгала носом и только повторяла:
        - Он уедет, и я его больше никогда не увижу, почему так несправедливо устроен мир, почему? Я никуда не пойду, не хочу, чтобы он увидел меня такой. Если он будет жить с князем в Энске, все сделаю, но упрошу папеньку, чтобы он купил там дом. Может, я там хоть иногда увижу Колю?
        Мадам Боже оглянулась, не подслушивает ли кто их беседу, хотя она и велась на французском, и тяжело вздохнула.
        «Ох уж эти девочки, самый плохой возраст,  - подумала она,  - еще год-другой и эта дурь вылетит из ее головы сама собой, нашла в кого влюбиться. Пусть мальчишка умен и красив, как бог, но в то же время нищий и безродный, и совсем не факт, что князь сможет сделать его своим наследником».
        Мадам Боже была очень образованной женщиной для своего времени, и перед тем как отправиться в далекую северную страну, в какой-то мере пыталась изучить ее законы, и знала, что к незаконнорожденным детям в России относятся, скажем, не очень хорошо, и у князя не очень много шансов узаконить все, как положено.
        Катенька так и не спустилась вниз, а просидела еще час у окошка, наблюдая в разрисованное морозом стекло, как уезжает, и возможно навсегда, ее первая любовь. Николка же такого чувства не испытывал. Он уже забыл обо всем, и сейчас все его мысли были там, впереди, как его встретит его истинный отец, что эта встреча ему принесет.


        Санный поезд медленно двигался по занесенной снегом дороге, и Вершинин сразу понял, что они приедут в город только во второй половине дня. Поэтому он принял на грудь порцию вишневой наливки, спрятался в медвежью полость и задремал. Николке никто наливки не наливал, зимний кафтан у него был не особо теплый, поэтому, чтобы согреться, ему периодически приходилось спрыгивать с саней и идти рядом, через какое-то время ему становилось даже жарко, и он вновь плюхался на охапку сена в старых розвальнях, которые шли последними. Возница был неразговорчив и вообще старался не разговаривать с Николкой, у которого был очень неопределенный социальный статус, кое-кто его величал барчуком, а кто-то вообще никак, так что и возница старался лишнего не говорить. Поездка была неинтересной, вплоть до города тянулись поля, перемежаемые иногда лесом и кустарником. Ближе к Энску они проехали мимо постоялого двора. Но зря верховая охрана глядела на роскошные парные сани Вершинина, он так и не показал носа из-под медвежьей шкуры, и не приказал остановиться для отдыха.
        Уже высыпали звезды на темно-фиолетовом небе, когда они въехали в Энск.
        На въезде у заставы их проверил караул, и, отодвинув рогатки, пропустил в город. Когда обоз из шести саней и десятка охраны подъехал к тесовым воротам усадьбы князя Шеховского, уже совсем стемнело.
        При первом же стуке в ворота, из-за них старческий голос посоветовал стучащим идти своей дорогой, а не то он спустит собак.
        В ответ на это Вершинин рявкнул:
        - Мишка, мать твою, быстро открывай, не видишь, что ли, кто приехал!
        За воротами заскрипел засов, и они открылись. За ними стоял семидесятилетний привратник, которому было суждено оставаться Мишкой до самой смерти. Да он и сам, пожалуй, забыл свое отчество, которое никто никогда не произносил.
        - Ваше благородие, Илья Игнатьевич, приехали!  - заголосил он.  - Вот радость-то какая, уж его светлость обрадуется до невозможности.
        Обоз медленно въехал в обширный двор. Все принялись за привычное дело, а Вершинин, подозвав Николку, пошел вместе с ним к хозяйскому особняку.
        Когда они подошли к парадному входу, его двери уже гостеприимно распахнулись, у дверей стоял камердинер князи с горящей свечой в подсвечнике.
        Он степенно поклонился вошедшим гостям и сказал:
        - Простите, ваши благородия, мы уже никого не ждали, и поэтому такой конфуз вышел.
        Вершинин нетерпеливо махнул рукой.
        - Хорошо, хорошо, пустое всё, скажи лучше, как его светлость Андрей Григорьевич поживает?
        - Так неплохо поживает,  - последовал ответ,  - вашими молитвами, Илья Игнатьевич. Проходите, он вас в гостиной собирался ожидать.
        - Так, Степан, вот этот молодой человек пусть пока поскучает, хоть в библиотеку его отведи, он книги любит читать, хе-хе. А я пока пойду с Андреем Григорьевичем посудачу,  - распорядился Вершинин и пошел знакомой дорогой в гостиную, а Степан повел тенью следующего за ним Николку в библиотеку.
        Они зашли в небольшую залу, и Николка увидел книги. От удивления и восторга он даже остановился и, открыв рот, оглядывал все это великолепие. Когда он впервые попал в библиотеку Вершинина, то ему показалось, что книг там бесконечное множество. Но сейчас, глядя на сотни книг, стоявших на полках, он понял, библиотека его хозяина крайне мала.
        - Вот, извольте, сударь, присесть,  - раздался голос камердинера, который вывел его из транса.  - Пожалте, ежели хотите, роман какой почитайте, Здесь у печки тепло, вам в самый раз будет. Может, чего изволите перекусить, так я мигом.
        Так с Николкой еще никто не разговаривал, он понимал, что Степан принял его за приехавшего с Вершининым дворянина, но в грязь лицом он не ударил и ответил соответственно:
        - Благодарю, чаю, если можно, и пока всё, я займу время чтением. Вот только роман выберу.
        Он подошел к полкам и выбрал первую попавшуюся книгу на французском языке, уселся в кресло и начал читать, сначала нехотя, но потом чтение его увлекло, и он даже не заметил, как неслышно вошел камердинер и поставил на стол поднос с горячим чаем, сливки и пирожки.
        Он прочел уже почти треть книги, когда раздались громкие голоса и в библиотеку вошли князь Шеховской и Вершинин.
        - Ну, а вот и он, смотри и думай,  - громко воскликнул Илья Игнатьевич.
        Князь прошел к вскочившему с кресла Николке, который низко поклонился и теперь стоял и смотрел на двух людей, от которых сейчас зависело его будущее.
        Андрей Григорьевич взял в руки книгу, которую читал его предполагаемый сын, и его брови поднялись вверх.
        - Ты посмотри, что юноша читал,  - воскликнул он.  - «Пелэм, или Приключения джентльмена»!
        Илья Игнатьевич ничего не знал ни о Пелэме, ни об его авторе Бульвер-Литтоне, но сделал вид, что это для него не новость.
        - Пст,  - произнес он,  - парень почти всю мою библиотеку прочитал, у него на чтение одной книги час уходил.
        - Скажи, Коля,  - неожиданно мягко обратился старик к Николке,  - можешь мне пересказать, что ты прочитал?
        - Да, конечно, ваша светлость,  - торопливо заговорил тот,  - даже могу вам начать с любого места до сто десятой страницы, я до этого места дочитал, только там есть слова, которых я еще не учил, конечно, по смыслу некоторые перевел, но иногда буду запинаться.
        Князь с помещиком обменялись взглядами, и князь сказал:
        - Ну давай, начинай с пятой страницы.
        Николка закрыл глаза и начал по-французски пересказывать содержание.
        - Погоди-погоди,  - сказал князь,  - ты по-русски говори, а то, может, память у тебя феноменальная, а как перевести, не знаешь.
        Парень вздохнул и начал пересказывать содержание романа уже по-русски.
        Князь долго не слушал, захлопнул книгу и положил ее на стол.
        - Достаточно,  - сказал он. После этого начал внимательно рассматривать юношу. Он подошел почти вплотную, и ему пришлось поднять вверх голову, чтобы посмотреть в глаза своего сына. Он стоял, смотрел на него, и по морщинистому, покрытому шрамами лицу текли слезы.
        После непродолжительного молчания он повернулся к Вершинину и сказал:
        - Илья, я всегда знал, что ты настоящий друг, еще тогда на редуте на Бородино, когда ты меня вытащил из-под огня. Но сегодня ты не просто сделал это, ты вернул мне цель в жизни. Бог мой! Не знаю, как выразить тебе мою благодарность.
        От прочувствованной речи сам Вершинин зашмыгал носом.
        - Да что ты, Андрей, ну чего я такого сделал, ну подумаешь, обнаружил парня и всё.
        - Нет, Илья, ты знаешь, я ведь старше тебя, и стою уже на пороге вечности, и у меня отношение к высшим силам совсем другое. Я вижу здесь перст провидения, знак судьбы, не знаю, правда, к плохому или хорошему она нас отметила.
        Илья Игнатьевич слушал внимательно речи друга, но, по правде говоря, его мистические настроения он не принимал. И сейчас бы предпочел усесться за стол и хорошо выпить, а потом перекинуться в картишки или сыграть партийку в бильярд.
        Князь как будто угадал его мысли, позвонил в колокольчик и приказал появившемуся камердинеру:
        - Степан, распорядись, пусть люди стол накроют на двоих.
        Потом он обратился к Николке, было видно, что он еще не знает, как с ним говорить:
        - Э-э-э, Николай, тут, значит, мы так решили, Илья Игнатьевич завтра вольную тебе подпишет. И ты у меня остаешься жить, то, что ты мой сын, через два дня уже весь город будет говорить, так что скрывать тут нечего. А вот официально вписать тебя в метрические книги пока не получается. Я тут предпринял некие шаги, так что будем ждать известий.


        Шли дни, Андрей Григорьевич ждал известий из Петербурга, а Николка, или уже теперь Николенька для князя и ваше благородие Николай Андреевич для прислуги, был занят целый день.
        Уже на следующий день после того, как Илья Игнатьевич оформил вольную грамоту и, похлопав Николку по плечу, отъехал к себе, князь взялся за его воспитание.
        И теперь с утра для него наступило трудное время, учителя сменяли друг друга, оставляя только немного времени для еды и отдыха.
        Но юноше нравилось учиться, тем более, все, что ему говорили, намертво впечатывалось в его память. Больше проблем было с танцами и фехтованием, хотя и здесь его успехи были очень необычны и ярки.
        Князь на удивление быстро привык к этому и даже выказывал недовольство медленным прогрессом, хотя прекрасно понимал, что для юноши семнадцати лет это весьма и весьма необычно.
        Преподаватель фехтования, у которого была небольшая школа в городе, когда князь пригласил его давать приватные уроки, недовольно сморщился, и только весьма щедрая плата явилась тем стимулом, из-за которого он согласился учить «смерда»,  - как он выразился в частной беседе.
        Но Тадеуш Пшезинский уже после первых двух уроков заявил князю, что его сын талант, каких мало, и что он хотел бы, чтобы тот посещал его занятия на дому.
        Андрей Григорьевич вмиг раскусил заносчивого поляка.
        - Пан хочет похвалиться перед своими учениками, как умеет обучать,  - сказал он, когда отставной ротмистр ушел.
        Сам же князь также решил принять участие в образовании сына, и в один прекрасный день, когда тот предвкушал, что сейчас наконец отдохнет, он зашел к нему, держа в руках большую деревянную коробку. Поставил ее на стол, открыл, и взору Николки предстали два дуэльных пистолета. Князь вынул один из них и бережно передал ему.
        - Сын, так получилось, что из-за неясности происхождения в будущем у тебя могут возникнуть проблемы. И многие из них нельзя будет решить, как только через дуэль. И я хочу, чтобы ты мог защитить себя и славную фамилию своих предков. Я наблюдал за тобой во время фехтования и ясно вижу, что у тебя есть кураж, и ты смело встречаешь противника. Но надо, чтобы именно ты оставался в живых после дуэли, а не твой противник. Так что мы начинаем учиться стрелять. Но для начала я расскажу тебе об огнестрельном оружии. Ты должен научиться ухаживать за ним сам. А то, что будешь хорошо стрелять - это факт. Достаточно посмотреть на твою игру в бильярд,  - улыбаясь, добавил князь.
        И несколько дней Николенька внимательно слушал отца, разбирал и собирал оружие, и в скором времени мог рассказать ему, в чем преимущество того или иного типа пистолетов. Но когда он легко и изящно обосновал, почему капсульному оружию в ближайшее время не будет альтернативы, князь только почесал затылок и воскликнул:
        - Эх, слышали бы сейчас тебя наши генералы!
        Но вот пришла пора стрельбы, и они в сопровождении слуг, которые несли все необходимое снаряжение, прошли в ту часть двора, которая издавна служила как стрельбище. Высокая, в две сажени двойная деревянная стена, засыпанная песком, служила достаточной преградой для пуль.
        На стену была повешена коровья шкура с нарисованным от руки кругом.
        Князь собственноручно зарядил оба пистолета и выстрелил. Когда клубы дыма рассеялись, стало видно, что в круге появилось отверстие. Последовал следующий выстрел, и в круге, ближе к его краю, появилась еще одна дырка.
        Андрей Григорьевич гордо посмотрел на своего отпрыска.
        - Понял, как надо, так что давай, заряжай.
        Николка тщательно прочистил шомполом стволы пистолей и зарядил их.
        Князь стоял сбоку и смотрел, как Николка уверенно поднимает руку, в которой не видно ни капли дрожи. Миг прицеливания - и последовал выстрел. Еще не разошелся дым, как последовал второй.
        В круге появилось третье отверстие ровно в середине круга.
        Князь разочарованно вздохнул и произнес:
        - Для первого раза отлично, Николенька, пусть и мимо второй выстрел пустил, но зато первый прямо в яблочко.
        - Андрей Григорьевич,  - обратился к нему юноша, несмотря на неоднократные напоминания, он пока не никак не мог назвать князя отцом,  - я ведь обе пули положил в круг.
        - Ну что ты говоришь,  - раздраженно сказал князь,  - я же ясно вижу одно отверстие.
        - Да, конечно, так и есть, только пули там,  - сказал Николка.
        Князь похромал к стене, одним движением сдернул шкуру и приказал одному из слуг вырезать пули из дерева. Когда после тягостного ожидания слуга, отложив долото, вытащил две исковерканные пули, Андрей Григорьевич задумался и потом сказал:
        - Завтра поедем за город, есть у меня мысль одна. В этом году приобрел я новинку одну, штуцер из Льежа. Сам еще из него не стрелял. Вот поедем, опробуем. Может, ты меня опять, сынок, удивишь. Но вот стреляться с тобой, если слух о твоих способностях разойдется, мало кто рискнет.
        Но на завтра ничего не получилось, потому что вечером сам почтмейстер счел долгом приехать к князю с визитом, чтобы передать ему письмо от начальника III отделения собственной канцелярии ЕИВ - графа Бенкендорфа Александра Христофоровича.
        Прочитав письмо, Андрей Григорьевич пришел в необычайно хорошее расположение духа, что даже одарил деньгами, правда, в умеренных количествах, своих слуг. И велел готовиться к переезду на зиму в дом в Петербурге.


        Илья Игнатьевич были в гневе, и не просто в гневе - Илья Игнатьевич разбушевался.
        Поэтому в доме все ходили на цыпочках, старались лишний раз не показываться ему на глаза. Даже Фекла, которая могла его успокоить одним ласковым взглядом, на этот раз не могла ничем унять злость Вершинина.
        А все было просто. После того как уехал Николка, его единственную любимую дочку как кто-то подменил. Из милой девочки, с удовольствием слушающей по утрам за чаем нравоучения папеньки, она превратилась в настоящую язву, не дающую ему покоя. Все их беседы протекали по одному и тому же сценарию. Катенька интересовалась, как спал папенька, как он себя чувствует, а потом начиналось одно и то же. Дочка жаловалась, что умирает от тоски в деревне, что ее сверстницы проводят время на балах, они выходят в свет, а она сидит затворницей, как будто на дворе не просвещенный девятнадцатый век, а допетровские времена.
        И все заканчивалось одним:
        - Ну, милый папенька, купи, пожалуйста, дом в Энске, мы там будем жить зимой, а я смогу еще и учиться.
        Вершинин дураком не был и довольно быстро сообразил, что или, вернее, кто является причиной этого непрестанного нытья.
        Он никогда не задумывался о будущем своей дочери, зная, что на богатую и красивую невесту всегда будут желающие, и он выберет ей в мужья того, кого сам захочет. А тут неожиданно проявившаяся самостоятельность Кати его просто пугала. Отчего он и злился, не зная, как бороться с ее желаниями. Он, кстати, не имел ничего против Николки как будущего зятя, потому как тот будет единственным наследником несметно богатого князя, который сам не помнил, сколько у него сел и душ. Но князю надо было сначала решить вопрос с официальным признанием своего сына, и только потом можно было думать о чем-то реальном.
        «И к тому же совсем не обязательно, что этот паршивец захочет взять в жены мою дочь,  - думал Вершинин.  - Ведь если Андрей обстряпает это дело, то парень может в такие верха подняться, куда мне, как в калашный ряд со свиным рылом».
        К тому же ему совсем не хотелось иметь дом в Энске, вполне хватало забот с недвижимостью в Петербурге, на которую уходило прорва денег.
        Илья Игнатьевич, когда вышел в отставку и приехал в имение, можно сказать, познал изрядную нужду. И только вдумчивое отношение к хозяйству, изучение массы литературы агрономической, экономической и хороший грамотный управляющий позволили ему за прошедшие семнадцать лет на голову обойти своих соседей, наладить товарное производство зерна и на этом разбогатеть и стать известным в губернии. Немалую заслугу в этом сыграла и его способность не делать лишних трат. Вот и сейчас интуиция ему кричала: не надо покупать дом, когда у него есть жилье в столице, и вполне возможно, что скоро обстоятельства изменятся, и Катенька начнет ему капать на мозги, что надо срочно ехать в Петербург.
        Но пока несколько слуг уже ходили по дому, сверкая фонарями под глазами, и даже Карл Францевич старался как можно реже советоваться с ним, боясь, что и ему тоже может прилететь в ухо.
        Поэтому, когда Катенька пришла утром на завтрак и устремила на папеньку вопросительный взгляд, то несказанно удивилась, увидев на его лице довольную улыбку.
        - Папенька, что случилось, ты так доволен, ты, наверно, купил домик в Энске?
        - А-а-а-а-а, как ты надоела с этим домиком!  - завопил Илья Игнатьевич.  - Нет, Катенька, мы едем в Петербург,  - уже значительно спокойней закончил он.


        За две недели до выше описываемых событий в Петербурге, в большом кабинете на третьем этаже красивого особняка на Фонтанке стоял пожилой генерал и смотрел в окно на еще не замерзшую речку, на улице было пасмурно и серо, и такая погода навевала грусть. Его раздумья были прерваны осторожным стуком в дверь.
        - Да-да, войдите,  - крикнул генерал и посмотрел в сторону двери. В нее зашел его секретарь и, извинившись, положил на стол свежую корреспонденцию, ту, которую, по его мнению, должен был прочитать сам граф. После этого он посмотрел на своего начальника, ожидая его распоряжений.
        - Благодарю вас, Михаил, можете быть свободны,  - сказал Бенкендорф и, взглянув в последний раз в окно, уселся за стол и начал просматривать конверты. Он рассеянно перекладывал их из стопки в стопку, как вдруг его внимание привлекло одно из писем.
        «Хм, неужели Андрей решил напомнить о себе,  - подумал он с легким недоумением.  - Ведь почти десять лет не писал, и вот вдруг вспомнил».
        Он осторожно разрезал конверт и развернул лист бумаги, на котором четким кружевным почерком было написано:


        Ваше сиятельство, Александр Христофорович, обращаюсь к вам с настоятельной просьбой, прошу поспособствовать мне в получении аудиенции у его императорского величества Николая Павловича.
        Дорогой друг Саша! Прибегаю к твоей помощи, как последней надежде. Надеюсь, что в память о нашей боевой дружбе, ты сможешь мне помочь.

        Бенкендорф внимательно прочитал все до последней строчки. Посидел, кое-что соображая, затем вновь начал изучать письмо, по ходу делая некоторые выписки.
        Затем посмотрел на свой ежедневник, хотя он и без него знал дни и часы, когда должен был докладывать императору.
        Немного погодя он вышел в приемную, где сидел адъютант.
        - Михаил, будьте любезны, пусть мне составят небольшую справку по князю Шеховскому Андрею Григорьевичу. Ну, как обычно, где служил, звания, чем отличился, награды и прочее. Мне эта справка необходима к четвергу.
        - Будет исполнено, ваше высокопревосходительство,  - ответил поручик, поедая глазами начальство.
        Через два дня Александр Христофорович прибыл на доклад в Зимний дворец. Его императорское величество был в неплохом настроении. У него сегодня прошли рези в животе, беспокоившие почти целую неделю. И поэтому начальника III отделения своей канцелярии, пришедшего на доклад, он встретил улыбкой.
        - Как поживаете, Александр Христофорович, чем сегодня обрадуете?
        Памятуя о своей нужде, Бенкендорф благоразумно отложил пару дел, которые могли вызвать неудовольствие государя, и поэтому довольно быстро сделал доклад. Затем они обсудили несколько проблем, и тут Александр Христофорович начал выкладывать свою просьбу.
        - Всемилостивейший государь,  - начал он,  - получил я на днях письмо от давнего друга, боевого товарища, вы наверняка его тоже хорошо помните - это князь Андрей Григорьевич Шеховской. Много лет назад у него в семье случилась беда, в горячке скончались его супруга и малолетний сын. И сейчас он последний из рода Шеховских. Но в этом году он узнал, что у него имеется внебрачный сын от крепостной крестьянки, ну эта история требует отдельного рассказа. Так вот, в своем отцовстве он уверен и просит аудиенции у вашего императорского величества, чтобы нижайше испросить у вас дозволения на запись его сына в пятую часть родословной дворянской книги Энской губернии.
        Император нахмурился.
        - Александр Христофорович, вы ведь знаете мою точку зрения на данный вопрос. Мы не можем бесконечно плодить элиту, разбавляя ее простолюдинами. Это, в конце концов, обесценивает само понятие дворянина. Ну, вот как в случае с князьями в начале нашего века, когда их было видимо-невидимо. И только срочные меры привели к тому, что этот титул стал более или менее значимым. Понимаю ваше стремление, как благородного человека, помочь боевому товарищу, но я пока колеблюсь, может, вы хотите еще что-нибудь добавить, ведь понятно, что если бы просьба князя Шеховского претила вашим убеждениям, вы бы не обратились ко мне.
        - Всемилостивейший государь, Николай Павлович, в первую очередь хочу напомнить, что Александр Григорьевич Шеховской последний из своей фамилии. С его смертью прервется старинный род, давший Российской империи многих военачальников и государственных деятелей. Даже по этой причине можно было бы удовлетворить его просьбу, естественно, убедившись в том, что самого князя некие злоумышленники не ввели в заблуждение по поводу сына. Во-вторых, хочу, как боевой друг князя, особо подчеркнуть его преданность царской фамилии. Могу привести такой факт, в недобром 1825 году заговорщики, привлекая все новых членов для своих замыслов, даже помыслить не могли о привлечении к их заговору Шеховского, зная его как абсолютного противника таких действий. И потом, вы знаете, государь, он пишет такие интересные вещи про своего обретенного сына, что если бы это писал кто-то другой, я бы просто в это не поверил. Это же сказка просто какая-то.
        И минут десять Бенкендорф пересказывал императору историю Николки.
        Заинтригованный император в конце беседы имел озадаченный вид.
        - Понимаете, Александр Христофорович, вы рассказали мне крайне удивительную и невероятную историю. Я на основании вашего рассказа еще не пришел к определенному выводу, но согласен дать приватную аудиенцию князю, исходя из его заслуг перед отечеством и преданностью нашей семье. Но на аудиенции он должен быть с сыном. А вы до этого, со своей стороны, должны проверить его утверждение о том, что это именно его сын, чтобы мое решение, какое оно бы ни было, впоследствии не выглядело глупо.
        На этом беседа закончилась, Бенкендорф откланялся, оставив императора великой страны в большом недоумении. Действительно, тот никогда не слышал, что человек, с детства бывший не в своем уме, может поправиться и стать умнее многих.
        Довольный, что смог выполнить просьбу старого друга, Александр Христофорович в этот же вечер написал письмо князю, в котором известил, что тот может выезжать в Петербург, и обязательно с сыном и доказательствами их родства, какие он сможет предоставить. Его императорское величество соизволил назначить ему приватную аудиенцию, во время которой князь сможет изложить свою просьбу.


        Когда князь прочитал ответное письмо своего старого друга, он был вне себя от радости, которой не преминул поделиться с Николенькой. Но затем, когда он прикинул, когда ему назначена аудиенция, то озаботился скорым отбытием. Пришлось ему навестить губернатора и, воспользовавшись связями, получить подорожную для быстрейшего проезда. Так что через три дня тепло одетые, в сопровождении двух слуг они отбыли на почтовой тройке в сторону Петербурга.
        Прогоны между станциями ничем друг от друга не отличались, редкие деревеньки, в которых почти не было видно людей, еще более редкие села, и вновь леса, перелески, замерзшие реки, по которым по большей части пролегал их путь. На станциях ругань проезжающих, ссоры из-за лошадей. Но надо сказать, что перед князем станционные смотрители вытягивались во фрунт, чувствуя нюхом, что этому дворянину надо дать лошадей в первую очередь. Но вот на одной из таких станций Николке пришлось в первый раз вступиться за честь фамилии.
        Они сидели в чистой половине небольшого одноэтажного здания и перекусывали, ожидая, когда им подадут лошадей. Они были как раз на очереди, когда, широко распахнув дверь, в комнату зашел грузный краснолицый мужчина в вицмундире и, окинув пренебрежительным взглядом присутствующих, закричал, обращаясь к смотрителю:
        - Эй, человек, быстро мне лошадей!
        Тот, кинув опасливый взгляд на князя, заявил:
        - Так лошадей пока нету, ваше высокоблагородие, вот их сиятельств сейчас очередь подошла. Они-с возьмут-с, и тогда сразу вам будут лошадки.
        - Ты что, не понимаешь, скотина, кого задерживаешь!  - начал распаляться чиновник.  - Ты у меня завтра вылетишь со службы. Это я тебе говорю - надворный советник Сидоров.
        Князь сидел молча и, слегка усмехаясь в седые усы, смотрел на Николку. Тот решительно встал и подошел к буяну.
        - Ваше высокоблагородие господин Сидоров, позволю заметить, что вы ведете себя неподобающим для дворянина образом,  - сказал он.
        Пьяный чиновник оглядел Николку с головы до ног и, не найдя в нем ни больших воинских чинов, ни знаков гражданской службы, крякнул и молодецки размахнулся, чтобы ударить в ухо. Но Николки там уже не было, а вот его ответный удар отбросил толстяка обратно в двери, которые он так и не закрыл. Несколько военных, также ожидающих лошадей и пьющих за соседним столом, загомонили и захлопали в ладоши. А князь встал и, сбросив теплый плащ, остался в гусарском мундире. Увидев вышитые золотом дубовые листья на воротнике его мундира, все вояки вскочили из-за стола и дружно приветствовали генерал-майора в отставке. Между тем лежащий на полу надворный советник пришел в себя и, потирая челюсть, попытался встать. Когда его взгляд упал на мундир князя, он побелел от страха и начал незаметно выползать на улицу. Его никто не преследовал, хотя из уст поддатых армейских были слышны реплики вроде той, что шпаку, который не хочет благородно биться на шпагах или стреляться, надо бы еще раз начистить рыло, чтобы в следующий раз вел себя достойней.


        Когда Илья Игнатьевич сказал о поездке в Петербург, глаза Катеньки сразу начали наполняться слезами, и папенька, не выдержав укоряющего взгляда дочери, дополнил свое сообщение:
        - Тут на днях я слышал новость. Князь Шеховской с Николкой собираются в Петербург, якобы князь хочет его то ли в гимназию, то ли в лицей устроить, но не учиться. Надеется он, что тот при его небывалых способностях сможет через месяц-два экстерном все экзамены сдать.
        Слезу у девушки мгновенно высохли, и, выскочив из-за стола, она обняла отца за шею.
        - Спасибо, папенька, я знала, что ты у меня самый лучший,  - радостно зачирикала Катенька.
        Мадам Боже сделала строгое лицо.
        - Кати, девушке вашего возраста не к лицу так выказывать эмоции, немедленно прекратите.
        - Да-да,  - прохрипел полузадушенный папенька,  - пожалуйста, отпусти, а то, действительно, задушишь.
        Катя разомкнула объятья и почти побежала к себе.
        - Начну собирать вещи,  - крикнула она у дверей,  - мне надо пересмотреть все платья.
        Илья Игнатьевич и мадам Боже, оставшись вдвоем за столом, посмотрели друг на друга. При этом мадам сделала строгую мину на лице, а Вершинин только развел руками.
        В отличие от князя и его сына, сборы у Вершинина проходили долго и мучительно, потому что он собрался в Петербург основательно, большим поездом и притом с дочерью и ее служанками. Сам же Илья Игнатьевич находился в тягостных раздумьях и сомнениях - брать ему с собой Феклу или нет. Однако та сама проявила инициативу, и после двух удивительных ночей Вершинин решил, что без своей любовницы он никуда не поедет, а если его дом не будут посещать некоторые знакомые и незнакомые, то тем хуже для них.
        И вот, наконец, в первых числах декабря санный поезд тронулся в путь. Илья Игнатьевич не без оснований надеялся, что к сочельнику они все же доберутся до столицы. Путешествие их протекало без приключений. В двух отапливаемых кибитках было тепло и уютно. На привалах многочисленная дворня быстро готовила ужин и укрытия для сна. Распрягали лошадей, и те стояли, уткнув морды в кули с овсом. Пока не выехали из своей губернии, Вершинин все время боролся с соблазном заехать к кому-нибудь из знакомых и хорошенько погулять, но, глянув на Катеньку, отказывался от такого намерения.
        И при таком спором движении к сочельнику они въехали в большой каменный город. Большая часть дворовых людей никогда здесь не бывали и ехали по улицам, полным людей и саней, разинув рот, стараясь быть поближе к барину, чтобы ненароком не попасть в какую историю. Катя тоже смотрела затаив дыхание на окружающее, ей все было ужасно интересно. Добравшись до центра города, передние сани с помещиком въехали через ворота во внутренний двор трехэтажного каменного дома. А вскоре там уже стояли все сани и кибитки, заняв почти все пространство двора. Стоял дикий крик и суматоха. Но в эту суматоху выбралась из кибитки Фекла, и буквально за несколько минут наступила тишина, в которой был слышен только ее командный голос. Дворник с окладистой бородой, низко кланяясь, открыл задние двери, туда челядь начала заносить все, что было привезено с собой. В это время во дворе появился здоровый купчина и гулким басом стал приветствовать Вершинина.
        - Рад, рад, видеть вас, ваше благородие, уж мы так ждали, так ждали. Комнаты давно готовы, ждут вас. А сейчас не изволите пройти в мои апартаменты, так сказать, передохнуть, пока у вас печи протопят, мы посидим, поговорим, да и дела надо бы обсудить наши?  - закончил он вопросительно.
        Вершинин согласно кивнул головой. С Порфирием Ивановичем Журавлевым - купцом первой гильдии, его связывали давние деловые отношения, этот купец уже давно оптом закупал все его зерно, и практически все оно уходило в Англию. Именно поэтому Илья Игнатьевич свысока смотрел на своих незадачливых соседей, которые, выжимая последнее из своих нищих крепостных, не имели наличных денег, потому как их не было и у крестьян. Этот дом в Петербурге был построен им на паях с Журавлевым, и сейчас полдома занимал сам купец, а полдома были владениями Вершинина, что для провинциального помещика в Петербурге было очень большой редкостью. Конечно, то, что дворянин якшается с купцом, не очень одобрялось в свете, но Илья Игнатьевич, как практичный человек, положил на это мнение кое-что с прибором.
        И, надо прямо сказать, он явно лукавил, когда представил перед Катенькой, что поездка эта предпринята исключительно ради нее. Как бы не так, ему самому надо было обсудить денежные вопросы со своим партнером.
        Они вышли из двора-колодца и зашли в парадный подъезд дома, его стены были украшены в стиле ампир с множеством грубо сделанных статуй, раскрашенных под золото. Вершинин поморщился, глядя на эту безвкусицу, зато Катенька, не видевшая ранее ничего подобного смотрела вокруг раскрыв рот.
        «Ничего,  - думал про себя Илья Игнатьевич,  - обтешется Порфирий, к большим деньгам привыкнет и обстановку начнет менять».
        Когда они поднялись на второй этаж, купец гостеприимно распахнул тяжелые дубовые двери, и перед ними предстала длинная анфилада из полутора десятков комнат. Катенька восторженно ахнула, ведь высота потолков в них была такая, что ее скромная спаленка в имении казалась просто клетушкой.
        Большинство комнат, однако, были не освещены.
        «Купец есть купец,  - подумал про себя Вершинин,  - его не переделаешь, ворочает сотнями тысяч, а экономит на свечах».
        В гостевом зале тем не менее было светло, там суетилась прислуга, накрывая стол. А командовала всем парадом супруга Журавлева Агния Глебовна.
        Она, увидев гостей, ахнула, поклонилась и не менее радостно, чем муж, начала их приветствовать.
        - Ваше благородие, уж как мы рады вашему приезду. А мой Порфирушка все говорил, когда наш дорогой Илья Игнатьевич пожалует, а вот вы и появились! Прошу, гости дорогие, усаживайтесь за стол. А это дочка ваша? Ах, какая красавица! Садитесь, барышня, вот сюда, не дичитесь.
        Гости расселись, а вслед за ними и Порфирий втиснул свой немалый живот за стол. На столе стояло столько еды, что можно было накормить роту солдат. Поэтому когда Катенька скромно откушала, чинно промокнула салфеткой ротик, Агния Глебовна всплеснула руками:
        - Бог ты мой, что вы, барышня, так плохо кушаете, как птичка поклевала! Вот попробуйте десерта хотя бы, сегодня днем из лавки месью Буне взяли. Его в лучшие дома Петербурга берут.
        Но Катенька уже не хотела кушать, ее одолевало женское любопытство, и Агния Глебовна, поняв это, увела ее к себе, показывать последние парижские моды и всяческие женские безделушки.
        Оставшись вдвоем, мужчины продолжили свой ужин, не забывая выпивать услужливо наливаемые прислугой рюмки. Затем Журавлев пригласил Илью Игнатьевича в свой кабинет, где вытащил свои конторские книги, другие записи, и они начали свои долгие подсчеты.
        Между тем князь и Николенька уже давно обживали новое место жительства. Старый особняк на Невском проспекте вновь пришел к жизни больше чем через десять лет. Не один год в нем горела свеча только в комнате дворецкого, да в людской, где проживали сторожа и дворник. Надо сказать, что за это время они почти забыли, как выглядит их хозяин, который не выбирался из Энска долгие годы. Поэтому его приезд без предупреждения привел их в жуткое замешательство.
        Князю дорога далась очень тяжело, и последние перегоны он почти не мог ходить. Поэтому, когда сани извозчика остановились напротив особняка, Николке пришлось выносить из них отца на руках. Тот смотрел на него, слабо улыбаясь, и только одинокая слеза скатилась у него по щеке.
        У парадных дверей с чугунными львами он поставил князя на землю и, поддерживая его одной рукой, начал стучать в дверь молотком, висевшим для этой цели. Прошло не менее десяти минут, когда в одной из комнат первого этажа появился неяркий свет. И вскоре старческий голос из-за дверей спросил, чего нужно поздним визитерам.
        - Энгельбрехт, открывай, это я,  - устало проговорил князь.
        За дверью охнули, что-то упало, загремело, и начались поиски упавшего ключа.
        Николка между тем вопросительно посмотрел на отца.
        Тот улыбнулся.
        - Да Ванькой дворецкого когда-то звали, это дед твой, мир его праху, пошутил, назвал парня Энгельбрехтом, и откуда только имечко выкопал. А тому впору и пришлось, ходил по молодости довольный. А потом так и остался с именем этим, теперь уж, наверно, до смерти.
        Дверь все же со скрипом открылась, и Николка занес князя в холодный темный вестибюль.
        - Ваше сиятельство, что же с вами приключилось, таким больным заявились?  - взволнованно заговорил высокий старик с примечательными пушистыми бакенбардами, одетый в потрепанный мундир с золотым шитьем. Если бы Николка не знал, кто это такой, он бы точно принял его за отставного генерала.
        - Погодите с разговорами, покажите лучше, куда надо князя нести,  - прервал он излияния дворецкого.
        Энгельбрехт схватил подсвечник с двумя свечами и пошел к лестнице, ведущей на второй этаж. Николка шел за ним и без труда нес почти невесомого для него отца.
        На втором этаже они прошли в большую спальню. Вся мебель там была покрыта чехлами. Когда Энгельбрехт начал сдирать чехол с кровати, поднялась туча пыли, от которой все расчихались.
        Тут князь неожиданно звучным голосом сказал:
        - Николенька, поставь меня, пожалуйста, мне вроде легче немного стало. Я присяду в кресло.
        В это время в коридоре послышался грохот. Николка встревоженно посмотрел туда, но Энгельбрехт сообщил:
        - Да это Ерема, дворник, дров принес, сейчас голландку затопит. Мы ведь только раз в неделю весь особняк протапливаем. А сейчас пусть хоть здесь в спальне тепло будет.
        Разговорчивого старика теперь прервал сам князь, обратившись к сыну:
        - Николенька, сынок, принеси мой несессер, ну ты знаешь, с моими притираниями. Сейчас меня Энгельбрехт разотрет, и я прилягу.
        Из рук стоявшего в дверях дворника, услышавшего эти слова, с грохотом вновь посыпались оставшиеся поленья, и он вместе с Энгельбрехтом растерянно смотрели на Николку.
        - Ваше сиятельство, так что же, это ваш сынок будет?  - не выдержал дворецкий.
        - Да,  - просто ответил князь,  - это мой сын Николай Андреевич Шеховской.
        На следующий день, особняк или, лучше сказать, дворец, уже не напоминал холодный склеп. С десяток женщин намывали полы, стены, выносили и выбивали ковры, протирали пыль. И вскоре уже нельзя было сказать, что в этом доме почти никто не жил десять лет.
        Князю после ночи стало значительно легче, и он, полулежа в постели, объяснял дворецкому, что ему предстоит сделать.
        За день суета в доме была замечена соседями, и уже к вечеру стали появляться посыльные с записками от старых знакомых князя с просьбами о визитах. Но Андрей Григорьевич все эти просьбы отклонил, ссылаясь на плохое самочувствие и занятость обустройством.
        «Вот через три-четыре дня буду рад видеть вас у себя»,  - писал он в ответных записках.
        Следующим утром Николенька сидел в своей комнате у письменного стола и размышлял. С тех пор как всего несколько месяцев назад он вдруг ощутил себя настоящей личностью, у него почти не было времени осознать, чем и кем он является. Все события так быстро происходили, что казались ненастоящими, как будто он видел это все в длинном сне. И только сейчас до него начинала доходить вся огромность изменений в его жизни, и от этого ощущения мурашки пробегали по спине.
        Князь среди неотложных дел на первый день пребывания в Петербурге на первое место поставил решение вопроса с его обучением. Ведь, по сути дела, Николай ничего не знал, и пробелы в его знаниях были огромные. И сейчас он ожидал появления первого преподавателя, который должен будет готовить его к назначенной им аудиенции. До поездки в Зимний дворец оставалось немногим больше недели, и надо было узнать и выучить очень много. Также на сегодня ожидался приезд портного, который должен был сшить мундир, в котором было бы не стыдно появиться у императора.
        Решив, что зря тратить время ему нельзя, он взял из стопки книг, которые уже с утра появились у него в комнате, учебник греческого языка, лежащий сверху, и принялся за его изучение.
        Он уже прочитал почти половину книги, когда в двери постучали. После разрешения в двери вошли два старика: дворецкий Энгельбрехт и второй, одетый почти так же, только его мундир был новей, и бакенбарды еще длиннее. Было видно, что они испытывают друг к другу явную симпатию.
        - Вот, ваше сиятельство,  - произнес дворецкий,  - это Петр Филиппович Смолянский, мажордомом служил в Зимнем дворце до недавнего времени, сейчас на пенсионе по причине нездоровья. Он вам все растолкует по порядку, что и как надлежит вам делать, когда у батюшки государя императора будете. А я, извините, пойду, батюшка ваш меня сегодня поручениями нагрузил изрядно.
        Он вышел, и хмурый, чем-то недовольный мажордом начал свой урок.
        Когда он выяснил, что его ученик вообще понятия не имеет об этикете, его мрачность еще более возросла. Но началась учеба, по ее ходу княжич начал ловко кланяться, щелкать каблуками и все прочее, и лицо Смолянского просветлело.
        - Я-то, грешным делом, думал, что всё, согласился за неделю выучить, а ведь дело-то пропащее, невозможно такое совершить. Повелся на деньги, что его сиятельство ваш батюшка посулил. А тут смотри-ка вроде и получается всё,  - пробормотал он себе под нос.
        Через три часа повеселевший мажордом ушел, пообещав завтра появиться вновь. А Николку позвали обедать.
        Сегодня обед для него не представлял такой трудности, как несколько дней назад. Он вполне свободно действовал множеством вилок, ножей и ложек под внимательным взглядом отца.
        Они даже могли вполне свободно разговаривать, почти не отвлекаясь от еды. За столом прислуживал пока Энгельбрехт, но через некоторое время ожидался обоз из Энска, вместе с которым должна была прибыть и челядь для работы во дворце.
        Андрей Григорьевич с удовлетворением узнал, что мажордом остался доволен успехами Николеньки, и даже утверждал, что тот вполне сможет предстать через несколько дней перед императором.
        - Николенька, послезавтра мы должны посетить с визитом графа Бенкендорфа, я ему очень обязан, и перед аудиенцией его императорского величества этот визит просто необходим. Я надеюсь, что ты не ударишь лицом в грязь и будешь вести себя, как надлежит благородному человеку,  - сказал он.
        Князь уже не первый раз задавался вопросом неожиданного поведения сына. Он никак не ожидал, что у него совсем не будет черточек, характерных для крепостных, которые очень долго не оставляют человека, даже если он меняет сословие. А вот Николка вел себя совершенно свободно, у него абсолютно не было боязни высоких чинов, притом, что общался он со всеми очень вежливо, при условии, что так же относятся и к нему. На Андрея Григорьевича большое впечатление произвел случай на почтовой станции, когда Николенька, без тени сомнения, заехал в ухо надворному советнику. Для недавнего крепостного крестьянина это было просто невозможно. Князь был далек от того, чтобы считать, что это берет свое благородная кровь. После размышлений он пришел к выводу, что, скорее всего, здесь сыграло роль то, что его сын практически не помнил своей жизни до выздоровления, и тяжелая крестьянская жизнь просто не успела изменить его изначальный характер.
        «И очень хорошо,  - думал он,  - не хватало еще, чтобы Шеховской кого-то боялся».
        После обеда в скором времени явился портной, который снял все мерки и, узнав о аудиенции у императора, поспешил сообщить, что все будет сделано так, что государь останется доволен видом молодого князя.
        Николка же тем временем у себя в комнате сидел и зачитывался учебником математики Фусса. С недавних пор математика его очаровала, магия цифр - это было что-то. Он с удовольствием помогал управляющему Вершинина в его подсчетах. Тем более что он не нуждался в бумаге и счетах, чтобы записывать свои вычисления. Все цифры аккуратными рядами становились в правильном порядке в его голове, и через мгновение выдавался правильный результат. Откуда у князя появился такой труд Фусса, как «Начальные основания чистой математики», его не интересовало. Он сидел, уставясь в учебник, и только одна за одной шелестел страницами, укладывая их в своей памяти. Темп чтения лишь немного снизился, когда он добрался до третьей части руководства, где описывались основания дифференциального и интегрального исчисления.
        Когда он закончил чтение, его слегка познабливало и кружилась голова.
        «Наверно, перечитал»,  - успел он подумать и потерял сознание.
        Когда он открыл глаза, вокруг вроде ничего не изменилось, вот только явно потемнело за окном, а на часах было около четырех пополудни,
        «Вот, оказывается, и мои способности имеют пределы,  - заключил он, пытаясь подняться,  - придется умерить свои аппетиты. Хорошо, что в комнату никто не заходил. Ну ладно, я пока больше читать не буду, просто просмотрю еще раз, что за книги мне принесли»,  - успокоил он сам себя, вышел в коридор, зажег свечу от печки и потом уже несколько свечей у себя на столе и вновь зарылся в тяжелые фолианты.
        И тут среди них он обнаружил что-то вроде тетради, на которой было напечатано название: «Руководство, как следует производить криптограммы и тайнопись. Сия метода написана бароном Шиллингом фон Капштадом в 1831 году».
        Его опять же не интересовал вопрос, каким образом секретная инструкция попала в библиотеку князя. И, оценив ее размер, он решил, что с ним ничего не случится, если он прочитает и эту тонкую книгу.


        В красивом особняке на Большой Миллионной, как обычно, собирались гости.
        Хозяйка салона княгиня Евдокия Ивановна Голицына не могла прожить и нескольких дней, чтобы в своем салоне не принять именитых литераторов, военных, известных дипломатов. Вот и сегодня в ее гостеприимном доме собрался цвет столичного общества.
        Как же, прием у княгини означал для побывавшего там подъем на другую, более высокую ступеньку. Ведь так приятно между делом сказать:
        - Да вот, на днях в салоне княгини Голицыной имел беседу с его сиятельством графом N, или с ее сиятельством княгиней X.
        Однако сегодня настроение Евдокии Ивановны было слегка испорчено. Испортил его, сам того не подозревая, князь Шеховской. Узнав о прибытии князя в Петербург, Голицына решила, что он всенепременно должен побывать у нее в ближайшие дни. Ведь в свое время исчезновение блестящего офицера, генерала, произвело фурор. Он даже получил в определенных кругах прозвище сельского затворника.
        И княгиня ясно понимала, что на князя будет много желающих, и о ее салоне в очередной раз будут говорить.
        А сейчас она сидела в глубоком кресле у себя в будуаре, собираясь выйти к гостям, и нервно мяла в руке ответную записку Андрея Григорьевича, в которой он заверял ее в своей преданности, уважении, но отклонял приглашение по причине болезни.
        «Как он посмел,  - думала княгиня,  - когда это от моего приглашения отказывались?»
        От ущемленного женского самолюбия она даже не обратила внимания, что Шеховской не отказывался, а только просил отсрочить визит по причине болезни и неотложных дел.
        Это, наверно, происходило еще и оттого, что она не могла ему простить равнодушия к судьбе декабристов, которых когда-то она опекала, а главное, как ей когда-то донесли, он якобы глумился над проектом конституции Российской империи, который она сочиняла не один год. В гневе она думала, что повторного приглашения Шеховской от нее не дождется.
        Но когда она вышла к гостям, оказалось, что разговор там идет именно о князе.
        Видимо, не только она заинтересовалась внезапным приездом князя в Петербург.
        - Presentez cheri il est venu avec son fils,  - говорила одна из дам.
        - Ne peut - etre qu'il n'a jamais ete le fils de!  - восклицала другая.
        - Lui disent a nomme une audience de l'empereur,  - понизив голос, говорили они между собой.
        Слыша эти разговоры, княгиня еще больше злилась на незадачливого князя, который так некстати отказался от ее приглашения.
        «Пушкин и Тургенев считали за честь посетить мой дом, а этот солдафон воображает невесть что!»  - раздраженно думала Евдокия Ивановна. Она прошла дальше и, усевшись за стол с одним из своих друзей, принялась обсуждать любимую тему о вреде картофеля на русского человека.
        Уже много лет она вела безуспешную борьбу с этим овощем и не теряла надежды на свою победу. И тут один из собеседников сказал:
        - А вы знаете, Евдокия Ивановна, я знаком с одним помещиком, Он родом из Энской губернии. Так вот он рассказывал, что совершенно прекратил борьбу с голодом в своих селах за счет разведения картофеля.
        Евдокия Ивановна вспыхнула.
        - Что вы такое говорите, да такого быть не может. Картофель - гибель для деревни!
        - А вот господин Илья Игнатьевич Вершинин так не считает,  - ответил собеседник.
        - Это кто такой, я про него ничего не знаю?  - спросила княгиня.
        - О, это очень удачливый и оборотистый помещик, ну вы, наверно, слышали про набирающего капитал купца Журавлева. Так вот большой новый дом это их совместное владение. Просто я сегодня разговаривал с английским послом, и он с большим уважением отозвался об этом господине. Такие поставщики товарного зерна редкость для нашего рынка.
        - А что вы еще про этого Вершинина можете рассказать?  - спросила заинтересовавшаяся княгиня.
        - Ну, во-первых, он близкий друг князя Шеховского, про которого сегодня не говорил только немой, а во-вторых, он сейчас в Петербурге вместе с дочерью, которую, я так полагаю, намерен вывести в свет.
        Княгиня задумалась, неплохо бы пригласить этого дворянина к себе. Может выйти неплохая дискуссия о вреде картофеля, который европейцы на беду русского народа привезли в Россию.


        Андрей Григорьевич практически целый день был занят, ему пришлось провести несколько важных разговоров и даже навестить нужных людей. Он давно отвык от таких нагрузок и чувствовал себя уставшим, тем более что еще давала себя знать тяжелая зимняя дорога от Энска до Петербурга. Освободился он только к восьми вечера. Уже прислуга собирала на стол, когда ему вздумалось посмотреть, чем занимается его сын.
        Зайдя в комнату, он был весьма удивлен. Его Николенька, раскрасневшийся, с блестящими глазами, сидел за столом и, разбрызгивая кляксы, что-то писал.
        А на столе лежала книга шифрования, которую когда-то ему передал ныне покойный барон Шиллинг.
        - Вот черт, как это я недосмотрел,  - упрекнул себя князь,  - совсем не надо бы ему пока эти книги читать.
        - Папа,  - радостно сказал Николка,  - ты только погляди, как интересно, так здорово, вот попробуй, прочитай, что я зашифровал.
        Но князю было не до этого, сын сейчас впервые назвал его отцом, и это слово вызвало у пожилого человека столько эмоций, что у него на глазах выступили слезы.
        «Ах, как нехорошо,  - подумал он про себя,  - совсем старый, слезливый стал».
        - Николенька, я уже привык к твоему таланту, но неужели и эту книгу ты уже осилил?  - спросил он.
        - Да, Андрей Григорьевич,  - произнес тот,  - это же все очень просто, вот посмотрите, вот здесь, в это слово подставляем вместо букв вот эти буквы, здесь расставляем так, и вот слово зашифровано,  - пояснил с энтузиазмом Николка.
        - Хорошо, хорошо,  - замахал руками ничего не понявший князь,  - верю, верю. Так ты, кроме этой книги, хоть что-нибудь сегодня прочитал?
        Николка гордо продемонстрировал толстый учебник математики.
        - Вот выучил сегодня эту книгу.
        Князь взял в руки хорошо знакомый том, который он купил по случаю, неизвестно зачем, и оказалось, что не напрасно.
        - Так ты что хочешь сказать, что и учителя тебе не надобно, ты сам все выучил и всю математику в этой книге знаешь?
        - Ну да, а что здесь такого, ведь надо только прочитать, а у меня это быстро получается,  - был недоумевающий ответ юноши.
        Шеховской засмеялся.
        - Если бы так было у всех, то гимназий да университетов не понадобилось. Такие книги люди годами учат. Это тебе Бог светлую голову дал, наверно, за те годы, что ты в беспамятстве провел. Все никак не могу привыкнуть, что тебе только прочитать надо и суть понять. Такому точно не поверишь, пока сам не убедишься. Ладно, оставляй свои труды, пойдем на ужин, а то снова все придется греть уносить.
        За ужином Николенька был погружен в свои мысли и сосредоточен. Князь на это ничего говорил и только искоса поглядывал на аккуратно жующего пищу сына.
        По окончанию еды он только сказал:
        - Завтра мы едем к графу Бенкендорфу. Пожалуйста, не читай допоздна и хорошенько выспись.
        Около одиннадцати часов утра отец и сын Шеховские вышли из дома, где перед подъездом уже ожидал фаэтон. Его верх был закрыт, а когда фаэтон тронулся, то и спереди кучер попытался опустить занавеску, но Николка попросил оставить ее открытой, ему хотелось разглядеть Петербург днем. Пока фаэтон ехал до дома на Фонтанке, где работал и жил Александр Христофорович, князь устал отвечать на вопросы сына, который спрашивал обо всем, что видел по пути. Петербург поражал того своими размерами, суетой и толкотней на улице. Кучер, сидевший на облучке, то и дело кричал и матерился, чтобы какой разиня не угодил под коня.
        В вестибюле канцелярии их встретил вежливый жандарм и первым делом спросил, что их привело в учреждение.
        После того как князь сообщил, что им назначена встреча с графом, к ним отнеслись со всем вниманием и сопроводили на третий этаж в приемную. Там не менее внимательный поручик попросил их подождать и, глянув на часы, исчез в кабинете начальства.
        Ожидание продлилось недолго, и они зашли в кабинет.
        Из-за стола навстречу им вышел не очень высокий генерал с весьма оскудевшей шевелюрой. Он улыбнулся князю, и они обнялись.
        - Ну, здравствуй, пропащий,  - обратился Бенкендорф к своему армейскому другу.  - Не надеялся уже, что увижу тебя. С тех пор как уехал, только изредка слухи доходили, что в губернии выбран предводителем дворянства, да и то чуть ли не насильно. Ну, рассказывай, как жил это время.
        Говоря все это, Александр Христофорович внимательно рассматривал молодого человека, стоявшего рядом с его другом. Действительно, высокий кудрявый красавец могучего телосложения был почти двойником Андрея Григорьевича, вот только князь был на полторы головы ниже своего сына.
        - Я тоже рад тебя видеть, Саша,  - сказал Шеховской,  - что же, давай сразу тебе представлю своего сына Николая Шеховского, провидением посланного мне.
        Николка, одетый в лучшее платье, что могли отыскать в доме у князя, выглядел совсем неплохо, хотя было заметно, что носит он одежду пока с чужого плеча, вежливо поклонился и щелкнул каблуками, как будто всю жизнь этим занимался, чем заслужил удивленный взгляд графа.
        Князь, заметив этот взгляд, невпопад пояснил:
        - Мундир ему будет пошит к аудиенции императора.
        Бенкендорф перешел на французский:
        - Андрей, так твой сын точно еще недавно был крепостным? Совершенно непохоже!
        Князь, глянув на стоявшего навытяжку сына, также по-французски сказал:
        - Саша, если хочешь, чтобы он не понял, говори по-немецки, хотя я уже не уверен, что Николенька не поймет.
        - Ты что, хочешь сказать, что он за два месяца выучил французский язык?  - спросил потрясенный Бенкендорф.
        - Точно так,  - сообщил Шеховской,  - если верить Вершинину, то Николенька выучил язык за несколько дней, и собственно, его ограничивает только словарный запас, который он набирает с каждым днем. Скажу больше, он за вчерашний день выучил толстый учебник математики и книжку Шиллинга.  - Сказав это, князь сконфузился.
        - Тэкс-тэкс,  - сказал Бенкендорф,  - пожалуйста, присаживайтесь, что мы все на ногах. А вы, князь, сейчас расскажете мне, как такая инструкция оказалась в ваших руках?
        - Да что тут сказать,  - начал князь,  - виноват, понимаешь, когда этот скандал произошел, я плюнул на всё и уехал. Даже не думал, что за книги у меня в доме остаются. Этот труд тогда только вышел, мне его барон преподнес, чтобы я с ним ознакомился и свое мнение высказал. А циркуляр о тайне уже потом вышел, я про эту книгу, конечно, уже не вспомнил. Да она пылилась все эти годы в библиотеке. Вот только вчера, видимо, ее ненароком подложили в учебники, что я приготовил для Николеньки.
        - Молодой человек,  - обратился Александр Христофорович к Николке,  - ты действительно так хорошо изучил книгу о шифровании, что можешь написать или расшифровать письмо?
        - Так точно, ваше высокопревосходительство,  - браво выпалил Николка, держа грудь колесом,  - но, наверно, только те, что описаны в той книге.
        - Хм, ты смотри, как отвечает,  - восхитился генерал.
        - Андрей,  - обратился он вновь к князю,  - скажешь, что и здесь за неделю выучился?
        Тот улыбнулся:
        - Ну так не скажу, все же он у меня не первый день живет, пообтесался. Но большую часть, да, действительно, за неделю.
        Граф неожиданно озорно улыбнулся и сразу напомнил князю того молодого адъютанта императора, который, переодев свою любовницу-француженку, выкрал ее в Париже и провез через все преграды в Россию.
        - Тогда давай я тебя сейчас испытаю,  - сказал он, обратившись к Николке,  - попробуй расшифровать письмецо одно, а мы с твоим отцом пока побеседуем, есть нам, что вспомнить.
        Князь сразу истолковал оговорку князя про сына в свою пользу.
        «Ну, Сашка и хват, только глянул и уже не сомневается в моей истории»,  - подумал он.
        Граф позвонил в колокольчик и сказал вошедшему поручику:
        - Михаил, будьте любезны найти мне вчерашнее перлюстрированное письмо, ну, то, вы знаете,  - не стал он уточнять дальше.


        Между тем в Петербург этим днем прибыл надворный советник Сидоров. Он был несколько в разбитом состоянии, и его одолевала мигрень. Мигрень у него случилась от неожиданного происшествия на одной из почтовых станций. До сих пор при одном только воспоминание об этом происшествии его начинало трясти.
        Его, заслуженного чиновника министерства иностранных дел, какой-то мальчишка ударил по лицу. Конечно, он даже не думал о том, что сам был груб и бестактен, и злился на себя только из-за того, что при всем его опыте не обратил внимания, что отец этого хама был старше его чином, хотя мог бы обратить внимание на слова станционного смотрителя.
        Ему пришлось дождаться, пока сам князь с сыном уедут, затем когда уедут военные, бывшие свидетелями его позора, и уже потом он вылил все свое раздражение на смотрителя и выяснил, что за генерал сейчас проезжал.
        «Князь Шеховской, что-то я о нем слышал, вроде фамилия известная,  - думал он,  - приеду в Петербург, уточню, что и как. Но это дело так не оставлю. Ха, дураков стреляться нет. Я вам и без этого пакость сделаю, всю жизнь не отмоетесь».


        Вершинин сидел в задумчивости, думая, что предпринять и кого из старых друзей посетить первым, узнать новости. Да и Катенька уже обследовала весь дом и теперь вопросительно смотрит, ожидая, когда ее начнут выводить в свет. И, как назло, нет ни одной знакомой, чьим заботам можно было бы поручить юную девушку. Ведь не дело, если сзади за ней придется стоять отцу. Он как раз перебирал в уме всех своих знакомых женского пола, когда лакей принес ему записку. Записка была в розовом конвертике и сильно пахла духами.
        - Посыльный на словах передал, что письмо от ее сиятельства княгини Голицыной,  - сказал лакей.
        Удивленный Илья Игнатьевич открыл конверт и развернул письмо, написанное уверенным, почти мужским почерком.
        Он, конечно, знал о салоне княгини, его, собственно, все знали, и посетить его дорогого стоило. Но вот с какого боку именно он нужен в этом довольно тесном кружке, Вершинин не понимал.
        Письмо гласило:


        Его превосходительству подполковнику Вершинину.
        Уважаемый Илья Игнатьевич, слышала о вас много хорошего и, зная, что вы нынче в столице, имею честь пригласить вас посетить мой скромный дом в этот четверг, приглашенные прибывают к 19 часам. Знаю, что у вас дочь на выданье, и чтобы она не скучала дома одна, также приглашаю и ее. Гостей предполагается много, и ей, надеюсь, будет не скучно.
    С искренним уважением и почтением княгиня Голицына Е. И.

        Вершинин прочитал письмо и спросил лакея, по-прежнему стоявшего рядом:
        - Посыльный еще не ушел?
        - Нет, он сказал, что дождется ответа,  - сообщил слуга.
        Илья Игнатьевич быстро написал ответ, где распинался в совершеннейшем уважении и почтении, благодарил за приглашение и всенепременно обещал прибыть с дочерью в назначенное время.
        Узнав о том, что послезавтра они едут на прием, Катенька была в восторге. Она, по причине провинциальности, не могла оценить, на какую сразу высоту в петербургском свете поднимает их этот визит, а просто радовалась, что наконец сбудется ее мечта и она увидит петербургское общество.
        После этого в доме началась такая суматоха, что от нее было не скрыться нигде. Пару часов Илья Игнатьевич это еще выдержал, а затем оделся и уехал в контору Журавлева, якобы посмотреть его складские помещения в порту. Только чтобы не бегать каждые двадцать минут в комнаты к дочери и не слышать ее вопросы типа такого:
        - Милый папенька, как я выгляжу в этом платье, как ты считаешь, эта бретелька не очень узкая? А ее цвет гармонирует с глазами?
        Когда папенька, изрядно набравшись в конторе, под вечер вернулся домой, Катенька была свежа, как роза, зато служанки падали с ног от усталости. В ее комнате на креслах, кровати и всем остальном лежало множество нарядов, на которые Илья Игнатьевич никогда не скупился. Шкатулка с драгоценностями была высыпана на комод, и серьги и бусы не один десяток раз надеты на несчастные Катины ушки и шейку, а затем сняты. Но все же примерки ей надоели, и, к папенькиной радости, к нему она больше не приставала. Зато мадам Боже была востребована, Катя очень боялась сделать что-то не так и весь вечер засыпала ее вопросами этикета. Мадам даже была несколько удивлена таким трудовым энтузиазмом своей воспитанницы, но на вопросы отвечала со знанием дела и всеми подробностями.
        В ожидании, когда поручик принесет зашифрованное письмо, Бенкендорф и Шеховской стояли, тихо переговариваясь между собой, а Николка глядел в окно. На набережной Фонтанки сцепились оглоблями двое саней, и сейчас возчики трясли друг друга за бороды. Вокруг медленно скапливалась толпа зевак. Но тут из входа канцелярии вышел жандарм, и не успел он пройти и нескольких шагов, как всю толпу сдуло как ветром, а два забияки, выпустив бороды, начали растаскивать лошадей. Жандарм погрозил им пальцем, возчики начали кланяться чуть ли не до земли и, прыгнув в сани, исчезли из вида. Николка чуть слышно хмыкнул.
        «Однако,  - подумал он,  - как мундир действует, не надо и говорить ничего. Прямо как у нас в деревне, когда становой пристав Иван Федорович приезжал, так сразу ни одного человека на улице не видно было».
        В это время в дверь вновь зашел адъютант и с поклоном передал своему начальнику копию письма, уже давно ушедшее своему адресату.
        - Ну вот, молодой человек,  - сказал Александр Христофорович,  - сейчас тебя отведут в кабинет, там и займешься этим письмом, шифр здесь несложный, посмотрим, как ты справишься.
        Николка прошел вслед за адъютантом по коридору в небольшой кабинет, где его усадили за широкий стол.
        - Вот, пожалуйте,  - сказал его провожатый,  - здесь бумага, здесь песок для присыпки. А здесь перо для письма.
        После чего поклонился и вышел.
        Николка развернул лист бумаги, исписанный ровными рядами букв, и с энтузиазмом принялся за работу. Он сразу определил тип шифра и знал, что для дешифровки нужно иметь ключ, которого у него не было. Первым делом он переписал письмо для себя, хотя оно уже улеглось в его памяти. И затем приступил к работе.
        Через полтора часа он, довольный собой, взял все исписанные листы и прошел вновь в приемную.
        Адъютант, сидевший за столом, с любопытством посмотрел на него, но ничего не сказал и зашел к начальству.
        - Пусть проходит,  - послышался оттуда голос Бенкендорфа.
        Когда Николка зашел, то понял, что два генерала времени даром не теряли, у них стояла открытая бутылка шампанского и два высоких бокала. Князь Шеховской, обычно несколько бледный, сейчас раскраснелся и выглядел болезненным по сравнению с плотным и основательным Бенкендорфом.
        - Ну что, мой друг,  - ехидно произнес Александр Христофорович,  - что-то ты быстро сдаться решил, я надеялся, ты подольше возиться будешь.
        - Никак нет, ваше высокопревосходительство, я не сдаваться пришел. Вот, извольте ознакомиться с дешифрованным письмом.
        Александр Христофорович замер.
        - Постой-постой, так ты расшифровал письмо за это время?
        - Ну да, а что здесь особенного,  - удивился Николка,  - всего-то около восемнадцати тысяч вариантов в уме перебрал и определил ключ. Теперь можно этот шифр гораздо быстрее разобрать.
        Бенкендорф почти выхватил бумаги из рук Николки и впился глазами в текст, затем достал из ящика стола бумагу и начал сравнивать.
        - Невероятно!  - выдохнул он.  - Андрей, это невероятно, не могу поверить. У меня десять человек год без продыху работали, и то, пока еще несколько писем не перехватили, не могли ничего сделать.
        Он повернулся к стоявшему по стойке смирно Николке.
        - Николай Андреевич, не знаю, что решит его величество, но могу сказать,  - тут он повернулся к князю,  - могу сказать, что беру его на службу уже с сегодняшнего дня. В экспедициях служат всякого звания люди, и такому таланту найдется место.
        Он глядел на князя, а у того на лицо наползала тень неудовольствия.
        - Гм,  - кашлянул Шеховской,  - Александр Христофорович, я предполагал для Николеньки военную службу,  - с нажимом сказал он,  - а не…
        Тут он замялся, а Бенкендорф насмешливо продолжил:
        - А не службу у сатрапа царя, душителя свободы и слуги тирана, ты это хотел сказать, мон шер?
        - Ну зачем ты так,  - обиделся Шеховской,  - если бы я не уважал тебя лично, твою службу и не считал ее необходимой для государства Российского, то просто прекратил с тобой знаться. Не обижайся, я не это хотел добавить, понимаешь, все же у тебя он настоящим воином никогда не станет.
        - Ну, это мы еще посмотрим,  - сказал Бенкендорф,  - неизвестно, где больше опасность, на войне или здесь. Всякое у нас бывает. Андрей, а ты сына спросить не хочешь, как он относится к моему предложению?
        Они оба посмотрели на Николку. Тот стоял, не зная, что сказать. За последний месяц, пока он жил у князя, они неоднократно говорили о его будущем. И все вроде бы было определено: сдача экстерном экзаменов в гимназии и затем поступление на военную службу. И вот совершенно неожиданный поворот.
        - Я так понимаю, ваше высокопревосходительство, что мне придется заниматься шифровальным делом?  - спросил он, подумав.
        - Ну, раз ты так себя проявил, то, конечно, главная твоя работа будет в этом. А как у тебя с фехтованием и стрельбой дело обстоит?  - неожиданно спросил Бенкендорф.
        - Вроде неплохо,  - неуверенно ответил Николка, покосившись на князя, который все время повторял ему во время занятий, чтобы он не вздумал гордиться своими успехами.
        Шеховской улыбнулся.
        - Мон шер, что об этом говорить, это надо видеть, ведь все равно не поверишь.
        Александр Христофорович сказал:
        - Ну отчего же, после расшифровки письма поверю во все, что угодно.
        - Нет уж, дорогой друг, раз зашел об этом разговор, прикажи приготовить пистолеты, у вас во дворе по-прежнему можно стрелять?  - спросил князь.
        Вместо ответа хозяин кабинета позвонил в колокольчик.
        - Михаил Сергеевич,  - сказал он вошедшему адъютанту,  - будьте любезны, приготовьте пистолеты, мы с моими гостями немного развлечемся.
        Вскоре вся компания стояла во внутреннем дворе дома. На одной из его глухих стен висела мишень, истерзанная десятками выстрелов.
        Сопровождавший их жандарм тщательно прикрепил к ней небольшой лист бумаги и с недоумением посмотрел на начальство.
        «Неужели они собираются в него попасть из пистоля,  - удивлялся он.  - Да с этого расстояния его вовсе не видать будет».
        Николка обратился к Бенкендорфу, который разрешил обращаться к нему по имени и отчеству:
        - Александр Христофорович, вы позволите по одному пристрелочному выстрелу, чтобы определиться?
        - Стреляй,  - махнул тот рукой.
        Два выстрела, и в листке бумаги появились две дырки в разных местах.
        - Однако весьма, весьма неплохо,  - заметил Бенкендорф.
        - Погоди, Саша, это не всё,  - сообщил Шеховской,  - пока Николенька пистоли перезаряжает, пометь места на мишени, куда бы ты хотел, чтобы он попал.
        Собеседник помолчал и спросил:
        - Ты серьезно, или это шутка такая?
        - Давай-давай, отмечай,  - сказал Шеховской.
        И вот желаемые места были отмечены.
        Александр Христофорович во все глаза смотрел на молодого человека, который сейчас должен был совершить невозможное. А тот медленно поднимал рукой тяжелый пистолет. И вот он на линии прицеливания, ни малейшей дрожи в руке, выстрел. И, не выдержав, граф сам побежал к мишени. На месте одной из его отметок зияла пулевая отметина.
        Он шумно выдохнул и пошел обратно.
        - Нет нужды больше стрелять,  - устало сказал он, обращаясь к Николке,  - что тут скажешь, молодец.
        Они пошли обратно в особняк, а пожилой жандарм все разглядывал листок бумаги на стене и шептал:
        - Не иначе колдун объявился, кто еще такое сделать может.
        - Я так понимаю, что фехтованием у него так же, как со стрельбой,  - тихо спросил граф Шеховского, пока они поднимались по широкой лестнице.
        В ответ тот только кивнул, но с таким выражением лица, что было понятно, Андрей Григорьевич неимоверно горд успехами сына.
        После стрелкового испытания разговор не клеился. Бенкендорф был озабочен и ушел в свои мысли. Князь, видя это, стал откланиваться, его друг этому не противился. Но, провожая их к дверям, неожиданно спросил:
        - Андрей, а как ты смотришь, если я предложу твоему сыну место личного порученца, но, конечно, после того, как он проявит себя в деле, ну, к примеру, на Кавказе. Сам понимаешь, иначе этого никто не поймет.
        Шеховской недолго раздумывал.
        - Александр Христофорович, я не против, но давай вернемся к этому разговору позже, когда Николай действительно послужит и проявит себя как достойный наследник рода Шеховских.


        Несколькими днями позже к Зимнему дворцу, сверкавшему отремонтированной новизной после гигантского пожара, случившегося пять лет назад, подъехал конный экипаж, из которого вышли двое мужчин. Один из них в гусарском мундире и, видимо, в немалых чинах, второй также в военном, но без знаков различия, прошли в служебный вход, где предъявили пакет с бумагами. Дежурный офицер, внимательно ознакомившись с ними, вежливо предложил немного подождать.
        Через некоторое время к ним вышел еще один офицер и предложил следовать за ним.
        Князь шел за провожатым по огромным залам дворца, особо не глядя по сторонам, зато Николка шел разинув рот. Долго их путешествие не продолжалось, они зашли в кажущийся совсем небольшим после огромных помещений личный кабинет императора, расположенный на первом этаже. В нем никого не было, в большое окно лился серый свет петербургского зимнего дня.
        - Ожидайте господа, его императорское величество вскоре будет,  - сообщил провожатый и вышел, не забыв предложить посетителям присесть.
        Шеховские сидели молча. Князь был напряжен, его волнение передалось и Николке, который до этого был достаточно спокоен.
        Неожиданно скоро двери распахнулись, и в дверь в военном мундире вошел высокий крупный мужчина.
        Князь подскочил со стула и низко склонил голову, что вслед за ним не менее ловко повторил и его сын.
        - Как поживаете, Андрей Григорьевич?  - спросил император.  - Я слышал, что вас беспокоит подагра?
        - Благодарю, ваше императорское величество, последнее время ее не замечаю.
        - Андрей Григорьевич, можете без церемоний,  - махнул рукой Николай Павлович,  - все же мы давно знакомы. Вот только вы какое-то время назад предпочли удалиться в провинцию, оставив Петербург.
        - Всемилостивейший государь, очень тяжко мне здесь было, все напоминало о родных. Думал, найду успокоение в родных пенатах.
        Во время этого разговора глаза императора цепко осматривали молодого Шеховского. С немалым удивлением Николай Павлович обнаружил, что его тезка выше на полголовы и значительно крупнее.
        - Ну что, князь, вы просили об аудиенции, прошу вас, давайте присядем. А молодой… гм, ваш сын, пока пусть подождет за дверями. Но сразу скажу, на меня он произвел внешне благоприятное впечатление.
        Николка вышел и встал в коридоре у окна, он прекрасно понимал, что сейчас решается его судьба. Все зависело от слова одного человека - императора.
        А в кабинете происходил следующий разговор. Когда Николка покинул кабинет, император сказал:
        - Знаете, Андрей Григорьевич, после вашего визита к графу Бенкендорфу тот успел мне немного рассказать о том, что там у вас произошло. Его слова звучали просто невероятно. Насколько я понимаю, прошедшим летом, простите, князь, за эти слова, ваш сын еще пас коров.
        - Не надо, государь, просить прощения,  - отвечал князь,  - ведь так все и было на самом деле. В августе сего года произошло чудо, юродивый стал разумным человеком, и никто не понимает, как это могло произойти. Я сам думал иногда, не чудо Господне ли явлено нам?
        Николай Павлович поморщился,
        - Князь, не будем углубляться в теологические домыслы, мы все равно ничего в них не решим. Скажите, как вы видите будущее вашего сына?
        - Государь, я бы хотел, чтобы после сдачи им экзаменов за гимназический курс обучения он был зачислен в младшем офицерском чине в Лейб-гвардии гусарский полк, в котором когда-то начинал и я свою службу.
        - Понятно,  - после паузы сказал император,  - в связи с этим у меня к вам два вопроса: во-первых, знаете ли вы, что часть этого полка сейчас на Кавказе, и в нем есть большие потери. И второе, почему вы хотите, чтобы он начал службу с младшего офицерского чина, ведь если он будет иметь свидетельство об окончании гимназии, он сможет претендовать на более высокое звание.
        - Государь, я считаю, что мой наследник должен показать, на что он способен. И пусть он начнет службу с того же, что его отец.
        - Но, князь, ведь это ваш единственный шанс на продолжение рода, вы очень рискуете, отправляя его на войну.
        Шеховской же упрямо продолжил:
        - Всемилостивейший государь, я понимаю, что вы хотите сказать, но еще раз говорю, мой наследник должен быть воином и никак иначе. Если я узнаю, что он погиб в бою, я буду страдать, но умру со знанием того, что мой сын исполнил свой долг перед императором и Отечеством.
        - Ну что же, я рад слышать такие слова, ведь пока дворянство так считает, наша страна будет стоять назло всем ее врагам,  - заключил Николай Павлович.
        Он позвонил в колокольчик, и в тот же момент в кабинете материализовался вестовой. Император коротко отдал распоряжение, и вестовой испарился. Князь про себя подивился такой скорости, но, конечно, промолчал. В этот момент в кабинете появился приглашенный вестовым Николка.
        - Ну, расскажи мне, молодой человек, как думаешь жить дальше?  - спросил его по-французски император.
        - Ваше императорское величество,  - отвечал чистосердечно Николка,  - вся моя жизнь сейчас в ваших руках, если вы просьбу моего отца удовлетворите, то все сделаю, чтобы род не посрамить. Батюшка хочет, чтобы я служил в гусарах, я же готов служить там, куда меня пошлете вы, и клянусь, что приложу все силы, чтобы вы и мой отец не пожалели о своем решении.
        Его императорское величество удивленно посмотрел на князя.
        - Хм, действительно, говорит по-французски, честно говоря, мне до сих пор не верилось в то, что рассказал Александр Христофорович.
        - Всемилостивейший государь,  - обратился князь Андрей к государю,  - ныне Николай уже греческим языком овладел, готовится к экзаменам в гимназии.
        Император изволил усмехнуться.
        - Князь, скажу вам откровенно, когда в первый раз граф Бенкендорф просил за вас, я был близок к тому, чтобы отказать вам в вашей просьбе. Но сейчас мне кажется, что это было бы ошибкой, поэтому я выполню ваше желание, и в ближайшие дни вы сможете получить в моей канцелярии рескрипт о записи вашего сына в пятую часть родословной книги Энской губернии.
        Князь вскочил со стула и поклонился вместе с сыном.
        - Ваше императорское величество, у меня просто нет слов,  - начал он.
        Но император жестом остановил его и продолжил:
        - Князь, вы, наверно, не знаете, но два месяца назад в Петербурге появился французский дворянин барон де Жюссак, очень знатный фехтовальщик и стрелок. Он был представлен ко двору французским послом. Когда в свете узнали о его талантах, начались просьбы их продемонстрировать, и представьте себе, все наши записные вояки ему проиграли. Насколько я понял, ваш сын хорошо фехтует и стреляет?
        - Да, всемилостивейший государь,  - отвечал князь,  - фехтует шпагой и саблей.
        - Как вы думаете, сможет он противостоять французу?  - тут же спросил Николай Павлович.
        Шеховской осторожно сказал:
        - Государь, я не видел, как фехтует этот барон, и не могу поэтому определенно утверждать, но поверьте моему опыту, я еще не видел, чтобы кто-нибудь фехтовал так, как это делает мой сын.
        - Ну что же, князь, я вас понял. Сейчас вы можете быть свободными, как я уже говорил, через два дня можете получить мой рескрипт. Когда ваш сын получит свидетельство об образовании, я распоряжусь о зачислении его в Лейб-гвардию, и он должен будет отбыть на Кавказ. А пока оставайтесь в Петербурге, возможно, вы мне понадобитесь, и пусть Николай обязательно продолжает экзерсисы в фехтовании.


        Уже темнело, когда к особняку на Большой Миллионной начали съезжаться гости. Резные венские сани, запряженные парой коней, приносили многих известных личностей столицы. Но вот к парадному подъезду подъехали огромные парные сани, на которые гости смотрели с завистью, потому что, в отличие от легких санок, в которых они приезжали, эти были устланы медвежьими шкурами. Из саней, откинув меховой клапан, выбрался еще седой, но еще крепкий мужчина в гусарском мундире и бережно помог выйти закутанной в меха девушке. Та огляделась блестящими от любопытства глазами и под руку с отцом прошествовала к дверям, где их с поклоном встречал дворецкий.
        Когда они, раздевшись, вошли в небольшой, хорошо протопленный зал, в котором уже стояло и сидело несколько гостей, дворецкий громко представил их:
        - Подполковник гвардии в отставке Вершинин Илья Игнатьевич с дочерью.
        Большая часть гостей недоуменно переглядывались, а хозяйка салона княгиня Голицына уже торопилась навстречу новым знакомым.
        - Добрый вечер, ваше превосходительство, рада видеть вас у себя,  - заявила она на ходу.
        - И я рад вашему приглашению, ваше сиятельство, вот только до сих пор в замешательстве нахожусь, в чем причина этого приглашения?  - отвечал Вершинин.
        - Ах, Илья Игнатьевич, просто один мой хороший знакомый рекомендовал вас как хорошего хозяина и удачливого торговца, что совсем не вяжется с вашим боевым прошлым, вот и захотела вас пригласить. Может, вы сможете поделиться с нами секретами вашего процветания?
        Но Вершинина, уже закаленного подобными речами, было не смутить.
        - Евдокия Ивановна, так вы что, считаете, что мне надо было в нищете прозябать?  - в ответ прямо спросил он.
        - Ну что вы, Илья Игнатьевич, я совсем не хотела задеть ваши чувства. Мне просто интересно, как вы смогли добиться таких хороших результатов в своей сельской деятельности. Не многие дворяне могут похвастать такими успехами.
        Тут княгиня решила, что слишком гонит лошадей, и резко сменила тему.
        - А это ваша дочка, подполковник? Господи, какое очаровательное создание! Как вас зовут, милочка?
        - Меня зовут Екатерина, ваше сиятельство,  - покрывшись легким румянцем от волнения, отвечала девушка и ловко сделала книксен.
        - Ну, поделитесь, дорогая, как вам понравилось в Петербурге? Ведь ваш папа первый раз вывез вас из провинции?
        - Ой, у меня так много впечатлений! Действительно, после нашего села здесь совсем другой ритм жизни. Такая суета и столпотворение на улице. У меня в первые дни жутко болела голова, я даже не могла заниматься математикой!
        Наступило молчание. Княгиня, не ожидавшая ничего подобного, разве что рот не разинула от удивления.
        - Помилуй бог, подполковник, неужели ваша дочь занимается математикой?  - наконец, недоверчиво воскликнула она.
        Вершинин, добродушно улыбаясь, развел руками.
        - Сам не понимаю, что на нее нашло, вот уже третий месяц сидит и изучает книги. Сейчас вот потребовала учителя ей найти, потому что в своих чтениях уже до алгебры и геометрии дошла, а я ей в этом плохой помощник.
        Евдокия Ивановна уже другими глазами посмотрела на девушку. Она сама, увлеченная математическими изысками, в первый раз встретила женщину, которая бы разделяла ее увлечение.
        - Катенька, скажите,  - неожиданно мягко обратилась она к ней,  - а что заставило вас увлечься цифрами?
        Та замялась и, уже вконец залившись румянцем, сказала:
        - Мне просто понравилось и всё.
        Отец, прекрасно знавший, откуда дует ветер, благоразумно молчал. Княгиня же в восторге воскликнула:
        - Илья Игнатьевич, ну зачем вам тратиться на учителя, я с удовольствием стану заниматься с вашей дочкой. Мы сейчас с ней уединимся, посекретничаем, и я вам уже скажу определенно, есть в этом смысл или нет. А вас я сейчас, чтобы не скучали, познакомлю с главой департамента внешних сношений МИДа коллежским советником Яворским Николаем Петровичем, вы с ним можете обсудить некоторые ваши проблемы торговли и многое другое.
        Она ловко подхватила Катеньку под руку и в сопровождении Вершинина подошла к ломберному столику, за которым сидели трое гостей, и сказала:
        - Господа, имею честь вам представить подполковника гвардии в отставке Вершинина Илью Игнатьевича. Николай Петрович, поручаю вам, как старожилу моего салона, шефство над ним. Надеюсь, вы найдете, о чем поговорить. А пока я вас оставлю на некоторое время.
        И взмахнув краями платья, удалилась в свои покои, крепко держа попавшую в ее руки жертву.
        Первая неловкость встречи прошла. Вершинина пригласили присесть, и Яворский непринужденно поинтересовался у нового знакомца, чем он занимается, и каким образом прослышала про него неутомимая княгиня.
        - Господа,  - сказал Вершинин,  - спешу вас разочаровать, в Петербурге я редкий гость, хотя и имею здесь недвижимость. А прибыл сюда, чтобы решить кое-какие вопросы экспорта зерна.
        При этих словах Яворский явно оживился.
        - Ого, Илья Игнатьевич, это крайне интересно, я так понимаю, что зерно ваше отправляется в Альбион?
        - Да, вы правы,  - с легким удивлением отвечал Вершинин,  - как-то не думал, что вопросы торговли так беспокоят ваше ведомство.
        - Ну что вы, подполковник, мой департамент старается держать под контролем такие вопросы, это очень важно для государства Российского,  - напыжась, ответил коллежский советник.
        Вскоре за столиком разгорелась дискуссия, вначале о ценах на зерно, потом на цены на английские товары, а с них плавно перешла на политику англичан, притом, что про отношение к этому государя все благоразумно молчали.
        «Что же, понимаю, почему он здесь,  - подумал Яворский, услыхав, наконец, о Шеховском.  - Наша хозяйка не смогла заполучить князя к себе, так решила пригласить его друга».
        Вслух он это, конечно, не сказал и продолжал беседовать с сельским помещиком, который неожиданно для всех оказался интересным собеседником.
        - А вы знаете, ведь ваш приятель получил приватную аудиенцию государя,  - как бы между делом сказал он.  - Весь петербургский бомонд заинтригован, никто не знает причин.
        Вершинин про себя усмехнулся, он прекрасно знал, зачем Андрею эта аудиенция.
        - Что вы говорите,  - удивился он,  - в первый раз это слышу, очень занимательно. Когда увижу князя, расспрошу, может, если он сочтет возможным, то поделится со мной подробностями, как со старым приятелем.
        В будуаре княгини Катенька восхищенным взглядом оглядывала занавески и пуфики и уже мечтала, как она сделает такие же у себя. Но долго предаваться мечтаниям ей не дали. Евдокия Ивановна несколькими вопросами вытянула из простодушной девушки всю ее нехитрую историю.
        - Так ты говоришь,  - в который раз переспросила она,  - сын князя выучил французский язык за три дня?
        - Да, Евдокия Ивановна,  - грустно отвечала Катенька, она уже сообразила, что наговорила лишнего, но княгиня так ловко задавала вопросы, что просто не было никакой возможности что-то утаить.
        «Бывают же чудеса еще на белом свете,  - думала в этот момент Голицына,  - понятно, с чего Шеховской просил аудиенцию императора. Интересно, что ему ответил государь. Вот ведь дела, и ни у кого не спросишь. А Катенька Вершинина премиленькая девица, и в ближайшее время обещает стать еще краше, и умна, в этом ей не откажешь. Вот только провинцией от нее несет за три версты. Надо поговорить с ее отцом, тот, узнав, что я желаю заняться образованием его дочери, вряд ли посмеет отказать, да и зачем ему это делать. Интересно, а у этого бастарда такие же чувства к Вершининой? Ах, как романтично и очень странно»,  - остудил чувства княгини ее педантичный мозг.
        Еще несколько вопросов, и Евдокия Ивановна выяснила все небольшие знания Катеньки.
        Ее приятно удивило, что у девочки такой острый и пытливый ум.
        «Как жаль, что все это ни к чему,  - вновь ее посетила унылая мысль,  - выйдет замуж, нарожает детей, будет ездить по визитам, сплетничать и в имении летом варить варенье из крыжовника».
        - Кати,  - обратилась она к девушке,  - вроде мы все обговорили, надо вернуться к гостям, а то мы уже изрядно задержались.
        Когда они подошли к столику, где сидел Вершинин, там уже шла довольно бурная дискуссия. И касалась она освобождения крестьян, все было очень просто, когда Илья Игнатьевич с цифрами в руках показал, насколько он выиграл, когда изменил веками существовавший уклад, когда крестьяне работали спустя рукава на барщине, а потом были вынуждены до кровавых мозолей работать на своих полосках, то крыть эти цифры собеседникам было нечем. Сам Яворский, небогатое имение которого находилось в Псковской губернии, и с него он почти ничего не имел, кроме хлопот, был внутренне согласен с Вершининым, но привычная осторожность чиновника мешала ему вслух соглашаться с помещиком. И он понес обычный в этой теме словесный понос о том, что русские мужики в своей массе темные, неграмотные, не могут жить и работать без руководящего надзора, и крепостное право, по существу, является благом для них. Илья Игнатьевич, несмотря на некоторый запал, вполне соображал, с кем говорит, поэтому особо словами не раскидывался, сообщив, что для этого есть у них государь-император, который как решит, так тому и быть. Один из его собеседников
в этот момент испытал глубокое разочарование, потому что уже мысленно писал записку в Третье отделение о неблагонадежных высказываниях некоего подполковника гвардии в отставке.
        Княгиню вопросы крепостного права не волновали абсолютно, для нее все в этом было ясно и понятно. Крестьяне должны быть в крепости, а дворяне владеть ими и быть отцами родными для них. Но, как и родные отцы, когда потребуется, они могли наказать своих деток для вразумления, то бишь выпороть на конюшне. До нее, конечно, доходили слухи о жестокостях помещиков, которые издевались над своими крепостными, подвергали их пыткам, насиловали и прочее. Но все, что она по этому поводу делала, то просто не зналась с такими личностями.
        - Господа, господа,  - обратилась она к спорящим,  - на некоторое время прекратите ваше обсуждение, я украду на минутку Илью Игнатьевича, вы его совсем утомили. Мы с ним немного поговорим, а потом нам споет наш сегодняшний гость известный итальянский тенор маэстро Двардзини.
        Окружающие охнули. Опять княгиня утерла нос всем.
        «Интересно,  - пришла одна и та же мысль гостям,  - сколько пришлось ей потратить на такого певца?»
        Он появился в столице совсем недавно, и сейчас решался вопрос о его выступлении в Мариинском театре, и вот поди ж ты - уже выступает в салоне Голицыной.
        Княгиня вместе с помещиком и Катей уселись немного поодаль, и она начала сеанс обольщения.
        - Илья Игнатьевич, я очарована вашей девочкой, у нее просто талант к наукам, к тому же она очень музыкальна, ее игра на клавикордах меня просто потрясла.
        Дальше она продолжала в том же духе.
        Если бы эти слова слышала мадам Боже, то, наверно, упала в обморок. Она, конечно, понимала, что ее ученица хорошо играет, но чтобы дело дошло до потрясения, такого она представить не могла.
        Сам Вершинин сначала был подавлен массой хвалебных слов, но в какой-то момент Голицына перебрала, и привычная осторожность тут же дала себя знать.
        На его губах появилась ироническая улыбка.
        - Ваше сиятельство, вы сегодня необыкновенно добры к Катеньке, от ее гувернантки я никогда не слышал столько похвал. Может, остановитесь на минутку и попробуете объяснить, в чем, собственно, дело?  - сказал он с легким укором.
        Голицына чуть не прокусила губу.


        «Однако недооценила я этого провинциального офицера, а ведь должна была понять, что он далеко не дурак».

        - Ваше превосходительство,  - начала она уже сухим деловитым тоном,  - мне пришлась по душе ваша дочка, и я желаю быть ее покровительницей в свете. Вы же сами понимаете, что у вас не получится быть ей сразу и отцом и любящей матерью. Можете принять это за мой каприз. Но я вам обещаю, что вы об этом не пожалеете. Кати действительно талантливый ребенок. И мне очень хочется передать ей свои знания. Я понимаю, что, скорее всего, они ей не пригодятся, но жизнь очень сложная вещь, и никогда не знаешь, что ждет тебя впереди. И она очень хорошо поет, у меня даже мелькнула мысль попросить ее спеть с маэстро Двардзини дуэтом.
        Вершинин побагровел.
        - Княгиня, простите, но мне кажется, что вы изволите шутить надо мной. Моя дочь и итальянский тенор? Вы что, хотите, чтобы назавтра весь Петербург надо мной и Катенькой смеялся?
        - Помилуйте! Подполковник, как вы только такое могли подумать. Вот скажите, а как вы сами оцениваете ее пение?  - вкрадчиво спросила княгиня.
        Вершинин задумчиво почесал затылок.
        - Ну, насколько я помню свои посещения оперы, ей до тамошних примадонн далеко, как нам до Парижа.
        - А мне кажется, что она очень хорошо сможет аккомпанировать певцу, и даже составить ему дуэт в отдельных местах,  - продолжала гнуть свою линию княгиня,  - так что ни у кого из присутствующих не появится мнение, что она претендует на большее.
        Я, признаться, не ожидала, что у вашей Катеньки имеются такие музыкальные успехи. А уж про математику я и не говорю, но, кажется, поняла причину ее усердия,  - тут Евдокия Ивановна заговорщицки посмотрела на Илью Игнатьевича.
        Но тот на эти намеки не прореагировал и спокойно смотрел ей в лицо, ожидая, что она скажет дальше.
        «Вот ведь экий упрямец!  - подумала она.  - Как же мне беседу на Шеховского с сыном перевести? Ай, ладно, похоже, на мое предложение он согласится, а уж у этой простушки я все выпытаю».
        - Итак, подполковник, что вы скажете на мое предложение?  - продолжила она уже вслух.
        Тот посмотрел на дочку, которая после недавних намеков княгини сидела пунцовая, даже ушки у нее покраснели.
        «Вот сука,  - подумал Вершинин про княгиню с долей восхищения,  - ей бы в допросной работать, за полчаса столько узнать, это большой опыт нужен».
        - Катенька, милая, а ты сама что думаешь по предложению Евдокии Ивановны, об учебе у нее, да и сможешь ли ты на клавикордах сыграть, чтобы самой не стыдно было?  - спросил он у дочери.
        - Ой, папенька, конечно, хочу! Евдокия Ивановна так много знает, она обещала меня с интересными людьми познакомить и про Париж рассказывать. А вот играть я боюсь, хотя я хорошо знаю музыку арий, которые сегодня будет петь маэстро Двардзини, но меня заверили, что я справлюсь,  - тут она кинула смущенный взгляд на княгиню, которая в ответ поощрительно улыбнулась.
        - Хорошо,  - тяжко вздохнул подполковник,  - я согласен, посмотрим, что из этого получится.
        Княгиня, довольная собой, встала из-за стола, и вновь с Катенькой ушли в другую комнату, откуда почти сразу послышались звуки музыки и голос распевавшегося певца.


        Надворный советник Сидоров шел по темному коридору Департамента внешних сношений МИДа, улыбаясь и раскланиваясь с равными ему по чину, но с ледяным взглядом в глазах протягивал для приветствия два пальца нижестоящим. Аркадий Акакиевич хорошо знал, как себя нужно вести, чтобы расти в чинах и получать награды. Вот только у него был тайный порок, о котором никто не знал, после выпивки он становился совершенно другим человеком, который мог сделать все, что угодно. Зная за собой этот недостаток, он выпивал, только когда это ничем не могло ему грозить. Но вот совсем недавно он просчитался и чуть не попал в большие неприятности, хорошо, что отец молодого человека не стал выяснять, что да как. Начальник департамента Яворский терпеть не мог грубиянов и пьяниц в своем ведомстве. Но все равно, хотя опухоль на лице давно прошла, большой желтый синяк под глазом было не скрыть. На ехидные вопросы сослуживцев он подробно рассказал, как внезапно понесла лошадь, и его ударило оглоблей. Все слушатели согласно кивали головой, но в их глазах он явно видел насмешку и в тысячный раз думал, как он будет рад отомстить
этому генералу и его сынку, надо только выяснить, кто это такие.
        Он зашел в кабинет, который делил еще с одним чиновником, и резко остановился.
        Посреди кабинета стоял глава департамента и разговаривал с его непосредственным начальником Петром Петровичем Силантьевым.
        Аркадий Акакиевич низко поклонился и поздоровался с начальством, те обратили на него примерно столько же внимания, сколько он обращал на нижестоящих чиновников, и продолжили свою беседу. Сидоров бочком, втянув живот, пролез между ними и столом и, усевшись за него, надел синие нарукавники и, приняв деловой вид, начал перекладывать с места на место стопки бумаг.
        Между тем Яворский продолжал говорить.
        - Представляете, Петр Петрович, какие интересные казусы приключаются. Вот позавчера познакомился я с одним сельским помещиком в салоне ее сиятельства княгини Голицыной. Оказалось, умнейший мужчина, и ум-то деловой, я так понимаю, что еще несколько лет, и он будет богат, как Крез. И по нашим отношениям с Европой высказал интересные мысли. А его дочка вообще произвела фурор. Представьте себе, шестнадцатилетняя красавица, умница. А как она играла!  - тут он сделал паузу.  - Представляете, аккомпанировала самому Двардзини, и вполне успешно, в двух местах она составила ему дуэт, такой голосок нежный, серебристый. Вот же кому-то повезет!  - вздохнул Яворский, про некрасивость и скаредность жены которого знали все.  - Красавица, поет, играет и богатая к тому же. Да и связи у ее отца хорошие. Он, оказывается, близкий друг князя Шеховского, к которому благоволит его императорское величество, он оказал ему честь недавно приватной аудиенцией.
        Сидоров, который с напряженным вниманием слушал слова своего начальника, почувствовал, как сердце упало в пятки. И ему срочно захотелось в нужник. Но для этого было необходимо вновь протиснуться между начальством и столом. И он сидел, героически борясь с позывами мочевого пузыря и приступами страха, сейчас прекрасно понимая, что только один намек Шеховского - и его выпнут из департамента с волчьим билетом. И тогда можно будет забыть о покупке нового жилья соответствующего его новому званию надворного советника, которое он получил всего полгода назад, и обо всем прочем. Он уже почти не прислушивался к разговору и сидел не шевелясь, из-за боязни обмочить свой новый мундир. Наконец, начальство разошлось по кабинетам, он вскочил и понесся в нужник.
        Через несколько минут с вздохом облегчения вышел из холодного помещения и, приведя себя в порядок, вновь с важным видом проследовал на свое рабочее место.
        Он провел несколько встреч, проверил документацию, все это время обдумывая и лелея планы мести. Как ни хотелось ему написать анонимный донос, сегодня после услышанного он отказался от этой идеи, и решил действовать по-другому.
        Когда вечером из черного хода одного из домов на Васильевском острове вышел потрепанный жизнью ремесленник, никто не обратил на него внимания. Только дворнику, который перестал сгребать лопатой снег, он мрачно буркнул хриплым голосом:
        - Чо выставился, татарская морда, у барина я был, шкап чинил.
        Дворник вновь продолжил мести двор, а ремесленник пошел своей дорогой. Она потихоньку вела его по Васильевскому острову в сторону залива, и вскоре каменные дома сменились низенькими деревянными домиками, затем начались уже совсем нищие постройки. И вот он подошел к одноэтажному строению, окна которого желтели в ночи неярким светом и оттуда раздавались пьяные выкрики и женские вопли.
        Ремесленник несколько раз стукнул в двери особым образом, и они почти сразу отворились, изнутри пахнуло едой, прогорклым маслом, а в проеме появилась лицо, заросшее рыжей бородой, маленькие водянистые глазки пробежали по нежданному гостю.
        - Да я это, Пекка, я, что смотришь,  - прошептал тот.
        - Ах, этто фы, каспадин Семен, а про фас секодня херр Либниц вспоминаль. Он говорить, фы очень нужен, закадитте быстрее.
        Проем освободился, и преобразившийся Сидоров, которого сейчас бы никто не узнал, зашел в портовый притон. Аплодисментами его никто не встретил, потому что до него не было никому дела. Тем более что от сальных светильников света особо не было. Лишь пара человек, сидевших за грязным столом почти у дверей, подняли на него на секунду равнодушные пьяные глаза и вновь заспорили о чем-то своем. Хозяин провел гостя в другую комнату, где было немногим чище, но здесь было теплее, и горели несколько свечей, так, что можно было видеть окружающее.
        Сидоров привычно прошел в угол, из которого можно было наблюдать за входящими людьми, и уселся за стол. Подбежавший мальчишка-половой моментально поставил ему на стол стопку водки и блюдце с капустой. Аркадий Акакиевич в один глоток кинул водку в себя и захрустел капусткой.
        - Здравствуйте, Аркадий Акакиевич,  - раздалось у него под ухом, но надворный советник даже не вздрогнул, он сразу заметил вошедшего в комнату человека.
        - Джон, я вам сколько раз говорил, не называйте меня здесь по имени, ведите себя не как сотрудник английского посольства, а человек с улицы,  - ядовито прошипел он в ответ на неплохом английском.
        Тот в ответ беззаботно махнул рукой.
        - Мой дорогой, кто в этом свинарнике будет обращать внимание на нас. Тем более что в этом притоне сидят одни ингерманландцы.
        - Джон, вы как малый ребенок, среди этих инородцев могут встретиться похожие на нас личности.
        В это время им принесли еще водки и какую-то финскую закуску. Шпион и предатель и устроились удобней и начали разговор.
        - Послушайте, Семен,  - с усмешкой сказал англичанин,  - чего это вы решили снова назначить встречу здесь, разве мы не можем вполне спокойно встречаться в посольстве?
        - Конечно, можем,  - огрызнулся тот,  - но не каждый же день. Вы что, думаете, нас не контролируют? У Бенкендорфа цепные псы наготове сидят.
        - Да, да,  - с сочувствием закивал головой собеседник,  - но не переживайте, мы над этим работаем, мне кажется, что вскоре обстановка у вас изменится. А пока давайте ближе к делу.
        - Хорошо, Джон, вот те бумаги и копии секретных договоров с Персией, которые я вам обещал. И еще мне нужна ваша помощь. У меня появился враг, и вы должны помочь мне от него избавиться.
        Лошадиное лицо англичанина не выдавало никаких эмоций, пока Сидоров выкладывал свои требования. Лишь потом он хмыкнул и сказал:
        - Сэр, признаться, я не понял, зачем нам вмешиваться в это дело. Вы же сами сказали, что про вас, скорее всего, забыли.
        - Джон, пока Шеховской жив, я буду думать, что он может поломать мою карьеру одним своим словом.
        - Ну, так вызовите его сына на дуэль, вы же дворянин, в конце концов, неужели у вас совсем нет гордости?  - удивился англичанин.
        - Как я его вызову? Конечно, если я его застрелю, мнение света будет на моей стороне, но карьера будет закончена. И поеду я в какую-нибудь Тмутаракань. Вам это надо? А старый Шеховской, как говорят, близкий друг Бенкендорфа, и благосклонно принят государем, если он меня увидит, то карьере моей все равно придет конец,  - со злостью произнес чиновник.
        «Конечно,  - думал англичанин,  - ты бы так и сделал, судишь всех по себе. Ох, с какими гнидами приходится иметь дело, а ведь называет себя благородным человеком, вызовет он на дуэль, как же, поверил я в такое. Но что же делать, придется предпринять меры, хоть и не хочется лишний раз светить людей».
        - Хорошо, Аркадий Акакиевич,  - сказал он Сидорову,  - я доложу по инстанциям, и мы постараемся сделать так, чтобы вам ничто не мешало в работе. Но вот в таком случае оплата ваших услуг на некоторое время будет уменьшена, сами понимаете почему.
        - Как же так!  - попытался возмутиться Сидоров.  - Получается, вы будете меня защищать на мои же заработанные деньги?
        - Что же делать,  - ухмыльнулся Джон и философски добавил:  - За всё приходится платить, это жизнь, мой друг. Ну что же, до скорого свидания. О следующей встрече извещайте, когда у вас появятся обговоренные материалы. А вопрос с Шеховскими мы постараемся решить в ближайшие дни.


        Николка засиделся сегодня допоздна, хотя его день с утра до вечера был занят, усталости он не чувствовал. Это ощущение появилось совсем недавно, и началось оно незаметно, исподволь, а сейчас после целого дня физических упражнений, фехтования, стрельбы и вольтижировки, его голова оставалась ясной, и он, читая учебник, чувствовал, как строчки текста остаются навсегда в его памяти. Вместе с ощущением свежести и телесного здоровья пришло чувство неудовлетворенности, сейчас, читая книги, он ясно ощущал, что они чего-то недосказывают, или их утверждения казались ему неправильными. А ведь всего месяц назад воспринималось написанное в них как истина в последней инстанции.
        Он отложил книгу, когда на часах было почти два часа ночи. Задув свечи, улегся в постель. Ему было все хорошо видно в темноте, для него ее теперь не существовало. Все вокруг было залито серым, идущим от окружающего излучением. И больше всего света шло от хорошо протопленной изразцовой голландки. Не сразу, но все же он сам дошел до того, что видит тепло, которое излучают предметы. Никому, в том числе и отцу, он о своем новом чувстве не рассказывал, не желая лишний раз волновать старого князя.
        Положив голову на подушку, он сразу заснул. Проснулся Николка внезапно, как будто кто-то толкнул его в бок. Чувство тревоги просто переполняло его. Он прислушался, всё было тихо. Он пошел к окну, выходящему во двор, и сразу увидел несколько черных теней, бесшумно подбирающихся к окну первого этажа по приставленной лестнице.
        «Воры»,  - промелькнула мысль. Он быстро оделся и босиком выскочил в коридор. Если бы он сейчас посмотрел на себя со стороны обычным человеческим глазом, то увидел бы только темную размытую тень, бесшумно скользившую по коридору.
        Он подошел к дверям помещения, куда залезали грабители, когда они уже все были там. Они топтались в комнате и тихо переговаривались, но для обостренных опасностью чувств Николки их движения и разговор были ясно слышны.
        - Так, ты, Мишка, давай наверх, там этот сынок князев спит. А ты, Хват, давай старика прирежь, его спальня дальше по коридору. Ярема, остаешься на стреме, там слуг двое, ежели проснутся, то тоже убей. А так нечего лишнего греха на душу брать, нам за них не плочено.
        - А ты сам-то чем займешься?  - раздался пропитый голос.
        - Ты чего, Хват, рамсы попутал. Я что, фраер дешевый, тебе объяснять. Бабки я буду искать, понял, а вы, когда дело закончите, ко мне на подхват, все ясно?
        - Всё понятно, атаман,  - сконфуженно сказал Хват.
        Открылась дверь, и в коридор вышел один из убийц, держа в руке маленький огарок свечи. Николка отошел за угол и молча ждал. Пятно света приближалось к нему, и вот он уже смотрел на человека, который уверенно шел по коридору. Тот, не замечая стоявшего сбоку Николку, прошел к лестнице и тихо зашагал вверх по мраморным ступеням, за ним метрах в двух следовал второй бандит. Когда они почти поднялись на второй этаж, за ними метнулась темная тень.
        Николка остановился за спиной грабителя, тот ничего не слышал, но интуиция предупредила его об опасности, и он резко обернулся. Для Николки это было очень медленно. Его организм, подстегнутый тревогой, действовал намного быстрей. Доля секунды - и бандит со сломанной шеей был тихо опущен на пол. Идущий первым со свечкой Мишка все же что-то услышал. Когда он посмотрел назад, то увидел, что над телом его подельника наклонился молодой беловолосый парень. Тот поднял голову и посмотрел на бандита черными, пустыми, без выражения, глазами. Мишка, выронив свечу, вздохнул, собираясь кричать, но горло было перехвачено стальными пальцами. И его тело, бьющееся в предсмертных судорогах, также тихо опустилось на пол. Затушив продолжавший тлеть огарок, Николка метнулся на первый этаж. Атаман, проверявший ящики комода, не успел ничего почувствовать, когда дыхание внезапно прервалось, и наступила темнота.
        Через десять минут особняк пришел к жизни.
        Энгельбрехт с причитаниями зажигал свечи и с ужасом глядел, как Николка без особого напряжения стащил трупы трех бандитов в вестибюль. А связанного атамана он принес в гостиную, куда уже пришел встревоженный отец, и, прислонив к стене, опустил его на пол.


        К Искину АР-345 от модуля ХХ02:
        Сообщаю: достигнутое состояние гомеостаза позволяет реципиенту перейти к усвоению возможностей начального курса десантника Содружества. Прошу разрешения на начало учебного цикла.
        Модулю ХХ02 от Искина АР-345:
        До окончательного определения морально-этических установок аборигена проводить обучение запрещено.

        - Николенька, как ты, сынок? Эти злодеи тебя не поранили?  - князь Андрей завалил сына вопросами, не обращая внимания на лежащего, как куль, атамана.
        - Нет, батюшка, бог миловал, справился я с ними,  - отвечал Николка, пытаясь привести в чувство разбойника.
        - Так что теперь будет, ваше сиятельство,  - жалобно вопрошал Энгельбрехт,  - надо же квартального надзирателя кликнуть, негоже без него допрос проводить, да еще смертоубийство тут произошло.
        - А ну цыть!  - крикнул ему старший Шеховской.  - Вначале мы с этим субъектом побеседуем. А уж потом пойдешь до Пахомыча.
        В это время атаман открыл глаза и, поняв происходящее, начал площадно ругаться.
        Андрей Григорьевич подошел к нему, с трудом присев на корточки, вытащил из ножен огромный горский кинжал и приставил к глазу грабителя.
        - Ну, милок, давай рассказывай, кто послал, сколько обещал и зачем?  - сказал он со зловещей ухмылкой.  - А то сейчас глаза лишишься, я у басурман многому научился, они мастера языки развязывать.
        Мужик побледнел и заговорил.
        - Барин, вот те крест, все скажу, ничего не утаю. Через Смирнова, трактирщика с Литейного, заказ взял. Пятнадцать рублев тот обещал и задаток три рубля выдал. Что да как в особняке обрисовал, сказал, что в доме только старик да малой, сын его, имеется. Эх, встретить бы его мне опосля, на кусочки бы тварь порезал за подставу. Не сказал прохиндей, что сынок твой сам убивец первейший. А боле ничего не знаю.
        При этих словах князь бросил взгляд на невозмутимо стоявшего рядом с ним Николку. Тот дотронулся до плеча князя.
        - Батюшка, надобно быстро квартального кликать, да и жандармов известить не мешает. Думаю, что если этот лиходей не врет, надо быстро Смирнова задерживать, а то его, скорее всего, тоже убьют, если уже не убили.
        Князь с трудом поднялся с колен, с благодарностью приняв помощь сына.
        - И точно, Николенька, верно, говоришь. Энгельбрехт, поспешай к квартальному, да пусть тот сразу весточку пошлет в жандармский корпус, чтобы оттуда кто появился.
        Скажи, что я велел сразу, чтобы в трактир Смирнова наряд выслали, и пусть того сразу под стражу берут.
        Через полтора часа в помещение зашел пожилой квартальный надзиратель Никифор Пахомыч Ласков. Лицо его было еще заспанным, хотя он уже порядочно прошелся пешком по улице. Он уважительно приветствовал князя и затем внимательно посмотрел на связанного атамана.
        - О, кого я вижу, Козодой, ты ли это, ха-ха, наконец-то ты, сукин сын, мне попался,  - и с размаха заехал сапогом прямо под ребра грабителя.
        - Но-но,  - крикнул князь,  - ты, Пахомыч, тут не балуй, пришибешь еще молодца, а он многое должен рассказать.
        Квартальный сразу стал меньше ростом и начал объясняться.
        - Так это же, ваше сиятельство, есть Козодой, известный убивца, виселица по нему давно плачет. Сколько он народу загубил, немыслимое дело. И кто его так в бараний рог свернул? Неужто сынок ваш энтот? Мне Энгельбрехт, когда сказал, то грешным делом плохо верилось.
        - Хм, а что же это за прозвище у него странное такое?  - спросил князь.
        Ласков улыбнулся.
        - Так оно дано ему, когда он еще молодой был, козье молоко любил, когда грабил тех, у кого козы были, так заставлял коз доить.
        Сам атаман с презрительной усмешкой слушал квартального.
        - Ни хрена ты, Пахомыч, не знаешь и не узнаешь никогда, почему меня Козодоем кличут, а то, что сказал, так бабьи пересуды всё,  - морщась от боли, завершил он речь Пахомыча.
        Квартальный подошел к трупам. Потрогал пальцем головы и, поняв, что у всех убийц сломаны шеи, с уважением посмотрел на Николку.
        - Однако, ваше благородие, повезло вам. С Мишкой-Хряком еще никто не мог справиться, а он в Фонтанке, говорят, не один десяток мертвяков утопил. Да и Хват не из последних силачей был.
        - Ну что тут рассусоливать, ваше сиятельство,  - обратился он вновь к князю,  - известные это все личности. Вскоре дрожки прибудут, и отвезем мы их в морг. А этого пока в участок, а потом жандармам передадим, надо же следствие провести.
        - Никифор, а зачем его в участок везти, думаю, вскоре и жандармы явятся,  - спросил Андрей Григорьевич. Квартальный при этих словах явно обрадовался. Было ясно видно, что он боится ехать даже со связанным разбойником. Дроги для перевозки покойников и четыре конных жандарма прибыли почти в одно время. Убитых погрузили на телегу и медленно повезли в их последнее пристанище.
        Команду жандармов возглавлял пожилой ротмистр, что удивило князя.
        - Простите, ротмистр, признаться, я удивлен, что на рядовой случай выехал офицер в вашем звании,  - высказал он свое недоумение после того, как жандармы представились.
        - Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, все делается, как положено. На особо дерзкие преступления мы всегда выезжаем в таком составе. А сейчас бы я хотел опросить всех свидетелей и в первую очередь вашего сына,  - в ответ сообщил офицер. Его умные, проницательные глаза в это время внимательно оглядывали обстановку.
        Но князь задал ему следующий вопрос:
        - Вы, надеюсь, отправили людей в трактир Смирнова на Литейном проспекте? Мой человек говорил об этом квартальному надзирателю.
        - Ваше сиятельство, извините меня, но в этом деле советчики мне не нужны,  - жестко ответил ротмистр.
        - Так, так,  - нахмурил Андрей Григорьевич косматые брови.  - Следовательно, к трактирщику Смирнову вы никого не отправили?  - с неудовольствием заключил он.  - И совершенно зря. Ведь Козодой, главарь этой шайки, ясно сказал, что подговорил его заняться этим делом трактирщик Смирнов.
        Ротмистр, до которого сразу дошло, что он сделал промашку, несколько растерялся и, повернувшись к своим подчиненным, рявкнул:
        - Нифонтов и Силантьев, живо на Литейный, в трактир Смирнова, хозяина взять и доставить в корпус.
        Двое жандармов выскочили из дверей и побежали к лошадям.
        Ротмистр вновь обратился к князю:
        - Ваше сиятельство, тут накладочка вышла, от квартального известие пришло, но дежурный, видимо, не понял, к чему тут Смирнов. Но не беспокойтесь, сейчас мы его изловим. От нас не уйдет.
        Еще два часа ротмистр опрашивал немногих очевидцев, из которых только Николка мог сказать что-то конкретное.
        Когда жандарм, опросив присутствующих и записав их рассказы, собирался прощаться, в комнату ворвался один из отправленных за трактирщиком жандармов.
        - Ваше сиятельство, разрешите, к их благородию обратиться?  - спросил он, задыхаясь, разрешения у князя.
        Князь кивнул головой.
        - Ваше благородие, незадача получилась. Когда мы к трактиру подъехали, там народ собрался. В самом трактире крик стоит, плач. Мы зашли, а там трактирщик за столом сидит и нож у него в спине финский. Ну, пока опрашивали всех, задержались немного.
        Лицо ротмистра покраснело, он кинул смущенный взгляд на князя. Но тот был далек от мысли высказать ему все, что думает по этому поводу. Он просто винил себя, что не дал подробных инструкций своему слуге, и тот, скорее всего, чего-то напутал.
        - Спасибо, ротмистр, за усердие,  - сказал он на прощание,  - надеюсь, нас известят о результатах расследования.
        Жандарм в ответ попросил князя пока не покидать Петербург, потому что у них могут возникнуть еще вопросы к его сыну.
        Когда, наконец, всё успокоилось, князь вместе с сыном прошел в свой кабинет и уселся в большое кресло, поближе к печке. Николка устроился на софе и ждал, что скажет отец.
        - Да, сынок, ты меня сегодня удивил так удивил. Пойми правильно, Николенька, мне сейчас не удивительно, что ты со злодеями справился, знаю уже хорошо твою силу безмерную и ловкость. Но ты людей без сомнения жизни лишил, вот что меня тревожит. Скажи, разве нельзя было их не убивать, а просто повязать?
        - Отец, понимаешь, когда я их речь услышал, что они тебя убить хотят, на меня как затмение какое нашло. Я вот сейчас ротмистру все излагал, как было, а ведь большую часть домысливал просто. Не помню некоторые моменты. Вот когда атамана сознания лишал, в голове прояснело слегка. А этот Ярема… Он услышал шум, прибежал и с ножом на меня бросился, тут я снова как бы не в сознании побывал.
        Князь задумался.
        - Слыхал я предание одно, что в роду нашем берсеркер был в старинные времена. А берсеркеры это люди, которые в сражении себя не помнят, но бьются хорошо.
        Я, правда, у себя такого не припомню, всегда в битве хладнокровен был, ну если только по молодости, вот как ты, к примеру. Может, тебе эта ярость от предков наших пришла. Но мне кажется, не дело так себя вести. Надо, Николенька, избавлялся от такого запала, думаю, что придется тебе научиться сдерживать себя.
        - Хорошо, отец, но у меня первый раз так случилось, а ведь чтобы бороться с этим состоянием, надо, получается, сначала испугаться за жизнь дорогого тебе человека,  - ответил, подумав, Николка.
        Князь ничего не сказал, но слова, сказанные совершенно без задней мысли, про дорогого человека принял к сведению. По его груди разлилось никогда до этого не испытанное чувство, и, поняв, что сейчас заплачет, сказал:
        - Николенька, принеси мне, пожалуйста, стакан воды, а то слуги все уборкой заняты.
        Пока Николка бегал за водой, он вытирал платком покрасневшие глаза и шептал:
        - Господи! Сделай так, чтобы мой сын не погиб, чтобы мне не пришлось хоронить и его. Еще одних похорон я не переживу.


        Несколькими днями позже этих событий его высокопревосходительство граф Бенкендорф, как обычно, прибыл на доклад к императору.
        Он доложил ему все основные дела, по которым работала сейчас его канцелярия, и во время доклада обнаружил, что его императорское величество слушает его вполуха, что бывало крайне редко. Растерявшись, он даже остановился и с удивлением глянул на Николая Павловича. Тот правильно понял заминку графа и, слегка смутившись, сказал:
        - Э-э-э, Александр Христофорович, простите, я был невнимателен, просто все жду, когда вы мне сообщите о недавнем совершенно ужасном событии, которое произошло в центре Петербурга. Моя семья также очень интересуется этим случаем.
        Молодой человек, который недавно был у меня на аудиенции, в одиночку убивает трех опасных преступников.
        - Всемилостивейший государь, сразу скажу, что, по известным вам обстоятельствам, я взял это дело под личный контроль, но, к сожалению, пока расследование этого прискорбного инцидента ни к каким результатам не привело. Совершенно непонятна цель убийства Шеховских. Они абсолютно никому не мешали, других претендентов на наследство нет, князь также отрицает наличие у него врагов, которые могли бы пойти на такое преступление. Но вот сегодня одному из моих следователей пришла в голову интересная идея, во время бесед он узнал, что у Николая Андреевича Шеховского абсолютная память, и тогда он попросил его вспомнить все возможные моменты, когда на них мог кто-то обидеться. И вы представляете, тот действительно вспомнил, что когда они ехали в Петербург, у них была ссора с одним дворянином на почтовой станции. Это был, с его слов, некий надворный советник Сидоров. Буквально перед визитом к вам мне доложили, что надворный советник с такой фамилией действительно существует и служит в департаменте внешних сношений МИДа.
        Николай Павлович изволил скептически улыбнуться.
        - Дорогой граф, неужели обычная ссора из-за лошадей может перерасти в смертоубийство? Мне кажется, что вы на ложном пути.
        Александр Христофорович, глядя на императора, внушительно сказал:
        - Государь, в ответ на просьбу сына Шеховского вести себя достойно дворянина, пьяный советник полез в драку, а когда получил сдачи, то просто сбежал.
        У Николая Павловича лицо выразило крайнее удивление и возмущение.
        - Граф, вы сами понимаете, что такому человеку не место на государственной службе, тем более в учреждении, которое вы курируете. Не хватало еще иметь на моей службе трусливых драчунов. Я требую, чтобы было проведено соответствующее разбирательство, и он был отставлен от службы,  - с возмущением воскликнул он.
        - Всемилостивейший государь, я считаю, что пока не надо торопиться с этим.
        Ведь надо выяснить главное, был ли он замешан в событиях в доме Шеховских, а уж потом мы вернемся к вопросу о его неблаговидном поведении,  - успокаивающе ответил Бенкендорф.
        Николай Павлович благосклонно кивнул, а потом спросил:
        - Что-то припоминается, вы говорили, что юный Шеховской отлично стреляет.
        - Да, государь, я за всю жизнь такой стрельбы не видел, это просто невероятно, что он делает,  - вздохнул Бенкендорф.
        - Однако этот юноша кладезь всяких достоинств, я теперь не удивлен, что вы хотите взять его порученцем к себе. Граф, как вы думаете, он сможет фехтовать на равных с де Жюссаком? А то последнее время, когда я гляжу на довольное лицо французского посла, мне хочется выругаться. Неужели у нас нет достойных фехтовальщиков?
        - Увы, государь, время шпаги проходит, молодежь не уделяет ей так много внимания, как лет двадцать назад. Вот стрельбе из пистолета мы бы могли и де Жюссака поучить.
        - Хорошо, граф, я положусь на ваш опыт и уверения князя Шеховского. Вы конечно, в курсе, что я с семьей на следующей неделе выезжаю в Гатчину. Пока не знаю, сколько мы там пробудем, наверно, не меньше двух недель я буду занят на военных маневрах. Между ними, как обычно, планируются развлечения, охота. На один из дней запланирован прием французского посла, а он теперь без своего дальнего родственника практически нигде не бывает. Я бы хотел, чтобы на этот день у нас появился князь Шеховской с сыном.
        - Но, всемилостивейший государь, все же князь Шеховской, хоть и мой друг, но он, как бы сказать, не приближен ко двору, и его появление будет воспринято обществом с недоумением,  - осторожно намекнул Александр Христофорович.
        Настроение у Николая Павловича испортилось.
        - Граф, я поставил вам задачу, и ваше дело обдумать, как ее решать.
        Бенкендорф вскочил и, щелкнув каблуками, заявил:
        - Всё будет выполнено, по приказу вашего императорского величества.
        - Вот, так-то лучше,  - проворчал успокаивающийся государь,  - а я помогу вам в этом деле. Князь Шеховской заслужил свою очередную награду, для получения которой он и появится в Гатчинском дворце вместе со своим сыном. И чтобы тот был уже в форме Лейб-гвардии гусарского полка.


        В доме Вершининых царило спокойствие. После первых дней устройства все вещи и люди наконец заняли свои места. Собственно, полдома, которые занимал помещик с дочерью и многочисленной прислугой, были не меньше его имения. А Катенька до сих пор не могла привыкнуть к своей спальне после маленькой комнатки в имении на втором этаже, где ее отец без труда мог достать рукой до потолка, ей казалось, что потолок над ее головой находится где-то далеко-далеко. И ей даже потребовался балдахин, потому что она не могла заснуть в таком огромном помещении.
        Сам Илья Игнатьевич, конечно, страдал, он был вырван из деревни, где провел почти безвыездно пятнадцать лет, и если в первые дни у него были хоть какие-то дела, то сейчас ему было жутко скучно. И даже старания Феклы не могли развеять его меланхолию. Он пытался восстановить старые знакомства, но их в Петербурге осталось совсем немного, и только возможность бывать у Шеховских мирила его с необходимостью оставаться в столице.
        Он побывал у князя буквально через два дня после приезда, Катеньку он с собой не взял, несмотря на ее слезы. Но обещал в будущем взять и ее.
        Сегодня первый раз Катенька одна отправлялась к княгине Голицыной и была радостно возбуждена. Когда она уехала. Вершинин решил, что наступило самое время навестить старого князя во второй раз.
        Когда он подъехал к знакомому дому и постучал в двери, то был немало удивлен, когда у открывшего двери Энгельбрехта разглядел за поясом здоровый тесак.
        На удивленный взгляд гостя дворецкий воскликнул:
        - Ваше благородие, не удивляйтесь. Если бы вы знали, что у нас приключилось!
        Позавчера ночью на нас покушение было, тати ночные в дом залезли.
        Не успел Илья Игнатьевич хоть что-нибудь спросить, как Энгельбрехт продолжил:
        - И знаете, кто нас от смерти неминучей спас? Николай Андреевич, храни его Господь. Он трех бандитов голыми руками положил, а четвертого повязал.
        Вершинин тяжело сел на стоявший в стороне стул.
        - Ого, какие у вас дела творятся, а я живу и ничего не знаю,  - сказал он, когда немного пришел в себя.  - Так что, Николка всех воров укокошил?
        Энгельбрехт посмотрел на него укоризненно.
        - Его благородие Николай Андреевич,  - сказал он назидательным тоном,  - убил трех вооруженных ножами бандитов голыми руками.
        Вершинин усмехнулся про себя: «Андрей молодец, больше необходимого не говорил, правильно, меньше знают, крепче спят. Нечего прислуге языками трепать. А если и узнают когда-нибудь, что сын князя был деревенским дурачком, то, скорее всего, ни за что не поверят в такую историю».
        Он встал, отдал Энгельбрехту свою бекешу и знакомой дорогой отправился в гостиную. Князь, извещенный о госте, уже был там. Они поприветствовали друг друга и, усевшись в кресла, повели неторопливый разговор. Вершинин сразу забросал Шеховского вопросами о вчерашнем событии, и только охал и ахал, когда слушал рассказ князя. После этого беседа уже пошла про самого Николку.
        - А Николенька сейчас чем занимается?  - спросил Вершинин.
        - О, если бы ты видел. Он сейчас в большой зале, у него экзерсис на шпагах.
        - Ну и как у него успехи?  - заинтересовался Илья Игнатьевич, хотя в ответе князя он не сомневался.
        - Феноменально,  - прозвучал ожидаемый ответ,  - самый лучший учитель Петербурга сказал, что такого бойца не встречал никогда.
        - Хе-хе,  - рассмеялся довольный помещик,  - задаст он жару некоторым задиристым личностям.
        Князь нахмурился.
        - Илья, я не нахожу в этом ничего хорошего, мне совсем не хотелось такого ажиотажа вокруг сына, но, видимо, этого уже не избежать.
        - А я думаю, что в этой ситуации есть и хорошая сторона,  - продолжил Вершинин,  - ты ведь не будешь отрицать, что у Николки из-за обстоятельств его происхождения могут быть различные неприятности, но если окружающие будут знать его репутацию, как стрелка или фехтовальщика, то желающих оскорбить его будет немного.
        Князь кивком согласился с приятелем, хотя по выражению его лица было видно, что предпочел, чтобы Илья Игнатьевич поменьше упоминал о прошлом его сына. Они сидели и оживленно беседовали, когда в дверь гостиной постучали. После разрешения князя к ним зашел взволнованный Энгельбрехт и торжественно доложил:
        - Ваше сиятельство, фельдъегерь канцелярии Его Императорского Величества просит его принять.
        - Конечно,  - торопливо сказал Шеховской,  - пусть немедленно проходит.
        Оба друга встали, и в это время в комнату зашел офицер. Он приветствовал хозяина и с поклоном подал ему запечатанный пакет.
        - Ваше сиятельство,  - сказал он,  - прошу принять письмо его высокопревосходительства графа Бенкендорфа, он настоятельно просил ознакомиться с ним и отписаться немедленно. Я уполномочен дождаться вашего ответа.
        Князь распечатал пакет, развернул лист бумаги и впился в строчки.
        Внимательно прочитав письмо, он повернулся к Вершинину и с растерянным видом сообщил:
        - Государь желает наградить меня орденом Георгия второй степени и просит прибыть через неделю в Гатчинский дворец. Кроме того, он, не дожидаясь сдачи экзаменов, определил Николеньку корнетом Лейб-гвардии гусарского полка. И просит, чтобы тот прибыл вместе со мной на это награждение, уже в гусарском мундире.
        - Поручик,  - обратился он к фельдъегерю,  - пожалуйста, подождите, я вас не задержу, сейчас только напишу ответ. Можете пройти в обеденный зал, перекусить, к сожалению, не могу составить вам компанию. Энгельбрехт, проводи его благородие в зал,  - приказал он дворецкому.
        Когда они остались вдвоем, Андрей Григорьевич развернул еще одну краткую записку, которую уже писал лично Бенкендорф.
        - «Дорогой друг, хочу тебе слегка пояснить, в чем дело, император хочет, чтобы твой сын провел показательный бой с де Жюссаком, этот недавно появившийся у нас француз до настоящего момента выиграл все свои бои и ведет себя крайне заносчиво. Его императорское величество надеется, что Николай Андреевич, который так себя проявил в последних событиях, сумеет остановить победный марш гордеца. А по поводу ордена император сказал, что это его извинение за то, что твои заслуги в свое время не были оценены должным образом»,  - он прочитал ее вслух и потом посмотрел на Вершинина. Тот слегка улыбнулся.
        - Вот видишь, стоило тебе попасть на глаза императору, и всё закрутилось, как в романах. Ну что, от всего сердца поздравляю и радуюсь за тебя.
        Давай пиши ответ, и надо отметить это дело, как мы это обычно делали в молодости.


        Катенька впервые в своей жизни ехала одна с визитом. Конечно, с ней были сопровождающие, но это были просто слуги, а вот отца, который всю жизнь был рядом, сегодня не было. Дорога не заняла много времени, вот она уже на Большой Миллионной, заходит в дом княгини. В дверях ее встретил важный мажордом и после ее сбивчивых объяснений исчез в коридоре. Не прошло и несколько минут, как оттуда, шурша платьем, вышла княгиня Голицына.
        - Здравствуйте, ваше сиятельство,  - застенчиво пролепетала девушка,  - надеюсь, я не опоздала.
        - Ну что ты, душа моя, конечно нет, пойдем скорее со мной, я смотрю, ты совсем продрогла, сейчас мы с тобой попьем чайку. Ты как насчет чайка?
        - Ой, спасибо, Евдокия Ивановна, вы так добры, я с удовольствием откушаю с вами.
        Они прошли в столовую, где немедленно им был доставлен дымящийся самовар и чайный сервиз.
        Княгиня, угощая девушку, искоса следила за ее манерами и, к своему удовольствию, обнаружила, что придраться ей, в общем, не к чему.


        «Интересно, где Вершинин нашел ей такую гувернантку, надо бы с ним потом поговорить. Нинель меня недавно просила найти хорошую воспитательницу для внучки».

        Пока они пили чай, Евдокия Ивановна ни о чем особо не расспрашивала свою ученицу, а наоборот рассказывала ей о Париже, о том, как там живется.
        - А вот папенька мне никогда не рассказывал ничего, а ведь там жил почти два года,  - с обидой сказала Катенька.
        Княгине стало так смешно, что она чуть не подавилась чаем, который она прихлебывала с блюдечка.
        «Что может рассказать молоденькой девице отец о времени, проведенном им в Париже, сколько у него было любовниц и в каких кабаках кутил»,  - смеялась она про себя. Но вслух тем не менее сказала:
        - Катенька, твой папа был там во время войны. Он, наверно, считал, что рассказы об ее ужасах не для юной девушки.
        После чая они прошли в библиотеку, где княгиня, уже примерно составившая план занятий, начала свои уроки. Рассказывала она все не в пример интересней, чем мадам Боже, поэтому внимание Катеньки было обеспечено. Они с небольшим перерывом прозанимались два часа, а потом немного помузицировали в две руки за клавикордом.
        После этого их пригласили в столовую на обед. К обеду к княгине приехала ее давняя подруга. В отличие от княгини, она была замужем, очень этим гордилась и вспоминала своего мужа где только можно.
        Когда Евдокия Ивановна представила ей молоденькую девицу, она восприняла это как очередную блажь подруги и довольно равнодушно приветствовала Катеньку.
        За столом обе подруги вели оживленный разговор, нисколько не стесняясь девушки. Но та слушала их вполуха, потому что людей, о которых шла речь, она не знала.
        Но вот Нинель Александровна сказала:
        - Ах, Евдокия, слышала ли эту ужасную историю о нападении на дом Шеховских, представляешь, там трое убитых!
        Со стороны Катеньки раздалось всхлипывание, и она упала со стула.
        - О господи, что с ней стряслось?  - удивленно спросив, вскочила с места Нинель.
        - Я тебе потом объясню,  - тихо сказала Голицына, звоня в колокольчик.
        Появившейся прислуге она приказала немедленно принести из ее будуара флакончик с нюхательной солью. Катенька лежала в обмороке, но ее щеки начинали розоветь. Когда княгиня поднесла к ее носу флакончик, Катенька чихнула и попыталась сесть.
        - Как ты себя чувствуешь, моя дорогая?  - озабоченно спросила Голицына.  - Может, тебе лучше полежать?
        - Нет, спасибо, Евдокия Ивановна, мне уже лучше, я сейчас встану.
        Она с трудом уселась за стол и залилась горючими слезами.
        - Прошу вас, расскажите, что там произошло у Шеховских?  - сквозь слезы твердила она.
        - Так что случилось, сын князя убил трех бандитов, пробравшихся в дом. А четвертого связал и только после этого вызвал полицию и жандармов,  - сообщила Нинель Александровна, заинтригованная до невозможности поведением незнакомой ей до сегодняшнего дня девушки.
        Бледное лицо девушки порозовело, и она, еще шмыгая носом, спросила:
        - А с самими Шеховскими ничего не случилось?
        - Нет, насколько я слышала, ничего, они не пострадали,  - все еще недоумевая, ответила Нинель Александровна.
        - Милочка, может, расскажете нам, что вас потрясло в моих словах?  - спросила она, игнорируя взгляды Голицыной.
        Катенька, уже вполне пришедшая в себя, защебетала:
        - Ах, понимаете, князь Шеховской большой друг моего папеньки, а тот сегодня отправился к ним с визитом, вот я и расстроилась, услышав ваши слова.
        - О, так ваш отец хороший знакомый князя,  - совершенно другим тоном заговорила ее собеседница.  - А кто будет ваш папенька?
        Когда она услышала, что папа Катеньки крупнопоместный помещик и владелец большого дома в Петербурге, ее тон резко изменился, в нем появились заискивающие нотки.
        Княгиня наблюдала за своей подругой с невозмутимым лицом, но в душе у нее скребли кошки.
        «Боже мой, что делает с нами время,  - думала она,  - как меняет человека недостаток средств. Разве Ниночка раньше была такой. Сейчас ведь начнет напрашиваться с визитом к Катюше. Нет, надо этот разговор прекращать».
        Она позвала прислугу и попросила подать десерт.
        - Ох, дорогие мои, прошу вас немного помолчать и попробовать десерт. Я совершенно недавно узнала его, от одного знакомого, только что приехавшего из Мадрида, он такой специфически испанский! Вы будете просто в восторге.
        На несколько минут за столом воцарилось молчание, затем, когда десерт, действительно оказавшийся очень вкусным, подходил к концу, княгиня сказала:
        - Катенька, ты иди, пожалуйста, в библиотеку, почитай книгу, что я тебе показала, а мы немного позлословим с Ниночкой.
        Когда Катенька закрыла за собой двери, Голицына раздраженно воскликнула:
        - Нина, это переходит все границы, ты явно не хотела понимать моих намеков, это просто моветон с твоей стороны.
        Но ее подруга только усмехнулась:
        - Оставь, дорогая, этот тон, он совсем тебе не идет. Я уже поняла, что ты не хочешь, чтобы я ближе познакомилась с этой семьей. Но ты не можешь держать монополию на все мои знакомства, если я захочу, то без труда это сделаю и без тебя. А еще мне кажется, что твое объяснение причин, по которым ты пригласила эту девочку, очень натянуто, и ты что-то задумала.
        «Вот так,  - подумала Евдокия Ивановна,  - в кои веки скажешь правду, а тебе совершенно не верят. Если бы придумала что-нибудь другое, поверили бы сразу».
        - Знаешь, дорогая, я не собираюсь оправдываться перед тобой, что хочу, то и делаю.
        Нинель Александровна хитро улыбнулась.
        - Дуся, мы так давно знакомы, признайся, ты хочешь с помощью этой девочки восстановить испорченные отношения с Шеховским?
        Княгиня начала говорить:
        - Как ты можешь…  - и осеклась.
        «А ведь действительно, Ниночка права, началом всему послужили именно такие мысли, и только Катенькины таланты свернули меня в другую сторону»,  - подумала она.
        - Ниночка, давай оставим эти проблемы,  - сказала княгиня и отдала распоряжения неслышно возникшему лакею:
        - Антуан, будь любезен, бутылку мадеры нам подай.
        Через мгновение на столе появилась открытая бутылка вина и два фужера, в которые Антуан опытной рукой налил янтарный напиток.
        - Вот попробуй, дорогая, это вино не подделка, которую можно купить в наших лавках,  - сообщила Голицына,  - эту партию я сама закупила у португальского купца в Париже, а сейчас можем под него закончить наш десерт.
        Разговор свернул у женщин на домашние проблемы, плохое здоровье Ниночкиной внучки, и через час княгиня проводила до дверей слегка подвыпившую гостью.
        Затем она поднялась в библиотеку, где в кресле сидела Катенька и внимательно читала учебник математики.
        «Однако, действительно, девушка влюбилась,  - решила Евдокия Ивановна,  - по крайней мере, в этом возрасте эта наука меня еще не увлекала».
        - Катя, тебе не надоело, ты, наверно, меня заждалась?  - спросила она девушку.
        - Нет, нисколько, мне было интересно, я и не подозревала, что можно увлечься цифрами,  - ответила та.
        - Скажи, Катюша,  - вкрадчиво начала княгиня,  - когда ты упала в обморок, ты испугалась за Николая Андреевича?
        Катенька запунцовела.
        - Да,  - чуть слышно сказала она,  - очень испугалась, а это плохо? Ведь он теперь сын князя, и мне не стыдно им увлечься.
        Голицына, которая никогда не видела Николку, но прекрасно помнила князя в молодости, не удивилась такому признанию, в свое время Шеховской сразил своим блистательным видом немало сердец. И если его сын пошел в него, то этих сердец будет немало и у него.
        Вскоре Катенька засобиралась домой, они договорились о следующей встрече и расстались. Катенька уехала на новеньких резных санках, закутанная в меха. А Голицына, вздохнув, пошла заниматься дальнейшими делами, которых с ее неугомонным характером было множество.
        Когда Катенька приехала домой, то думала, что сильно припозднилась и что папенька будет ругаться. Но оказалось, что Ильи Игнатьевича до сих пор нет. Из-за чего Фекла находилась в расстроенных чувствах и даже не обратила внимания на Катенькин приезд.
        «Ну что же, тем лучше»,  - подумала девушка и, раздевшись с помощью горничной, быстро исчезла в своей комнате.
        Уже было совсем поздно, когда дверь подъезда загромыхала. Дворник, ринувшийся ее открывать, чуть не получил в глаз от пьяного в дым помещика.
        - Ты что, ик… твою мать, ик… двери хозяину не открываешь, ик… сейчас схлопочешь по морде у меня,  - грозно, как ему казалось, говорил он.
        Дворник радостно осклабился.
        - Ваше благородие, ну наконец-то вы как надо отдохнули, а то мы все печалились, что скука вас одолела.
        - Ты что там несешь… ик!  - уже не с такой силой прозвучали слова Вершинина.  - Где Фекла, почему не встречает? Я тут вас всех на три щепки расколю, смотрите, у меня не забалуете!
        - Да здесь я, здесь, Илюша!  - выскочила уже в ночной одежде Фекла с накинутым на плечи халатом.  - Садись, милый. Сейчас сапожки снимем, вот так хорошо, а сейчас вторую ногу давай.
        Сняв с него сапоги, она уже совершенно другим тоном обратилась к дворнику и кучеру:
        - Так, вы, двое, быстро барина отнесли в опочивальню. Ты, Варька,  - обратилась она к служанке,  - быстро тут все прибери. И одежу всю вычисти, а то видишь, вся в снегу и грязи изгваздана, и смотри спать не ложись, пока все не сделаешь, вскорости приду, проверю.
        Она пошла в спальню, чтобы проконтролировать, как там дела. Но принесенный в опочивальню и уложенный в кровать барин неожиданно вернулся к жизни.
        Уже раздетый, в шлафроке, с сеткой на голове он потребовал себе гитару и срывающимся голосом пел романсы своей молодости, признавался Фекле в любви, ругая себя, что не нашел смелости взять ее в жены.
        Фекла, которая слышала это далеко не в первый раз, сидела рядом, гладила его по голове и, конечно, говорила, что лучшего мужчины не видела в жизни, что, собственно, было истинной правдой.
        - А ты знаешь, мы ведь с Шеховским сговорились, я Катьку за его Николку отдам,  - неожиданно почти трезвым голосом сказал Вершинин.
        Фекла, услышав такое, непроизвольно ахнула.
        - Ну что ахаешь!  - рассердился помещик.  - Я что, за нищету ее выдаю, парень богат, красив, у государя на слуху, да и Катька к нему неровно дышит. Все одно к одному и получается. Да и титул у нее будет, у меня вот титула не было никогда.
        Он выпустил из рук гитару, и та, загремев, упала на пол.
        - Вот видишь, из-за тебя даже гитару уронил,  - сказал он Фекле, улегся на кровать и захрапел.


        Андрей Григорьевич проснулся утром с ощущением, что он вчера что-то натворил. В молодости такое ощущение было у него, когда, проиграв в запале последние деньги, он просыпался с угрызениями совести, клялся никогда не брать колоду в руки. Голова жутко болела, во рту как будто нагадила стая кошек.
        Он крикнул в темноту:
        - Энгельбрехт!
        Но вместо Энгельбрехта к нему подбежал молодой лакей. Позавчера наконец пришел обоз из Энска с вещами и людьми, и Энгельбрехт мог заняться руководящей работой.
        - Что ваше сиятельство изволит?  - подобострастно спросил парень.
        - Сиятельство изволит выпить квасу, мать твою,  - выругался князь. «Энгельбрехт бы не спрашивал, а уже пришел с ковшиком»,  - подумал он.
        - Ох, мы вчера и дали с Вершининым, интересно, сколько я выпил, даже про подагру забыл?  - поинтересовался он сам у себя.
        Он, кряхтя, сел в кровати, и в этот момент в спальню влетел лакей с ковшом ледяного кваса и подал его хозяину. Князь большими глотками выпил чуть не половину. И отдал ковш обратно.
        «Черт, почему у меня такое ощущение, что я что-то пообещал или проиграл»,  - вновь подумал он. И тут его как обдало кипятком.


        «Господи, я же пообещал Илье, что Николка возьмет Катеньку в жены! Вот же два пьяных дурака, чего только не придумаем. Он там что-то говорил, что вроде Катенька Николку уже приметила, а ежели Николенька не согласится? А я ведь слово дал. Ох, недаром маменька моя покойница говорила, не доведет тебя, Андрюша, вино до добра».

        - Эй, ты, как тебя там,  - крикнул он лакею.
        - Кузьма, ваше сиятельство,  - ответил тот.
        - Кузьма, тащи мне сюда бутылку шампанского и фужер, буду похмеляться,  - приказал он ему.
        После того как бутылка была допита, настроение князя поднялось, он оделся и пошел к сыну.
        Николка уже сидел за столом и что-то писал, он последние дни очень много занимался шифрованием, его это увлекло.
        - Николенька, сынок,  - смущенно обратился князь к нему,  - хочу с тобой серьезно поговорить.
        - Я слушаю, батюшка,  - с этими словами Николка встал из-за стола.
        - Давай все же присядем,  - сказал Шеховской,  - мне сегодня что-то плоховато.
        Они уселись в кресла, и князь приступил к объяснениям.
        - Николенька, хочу сказать тебе следующее, ты сам понимаешь, что я стар и болен, неизвестно, сколько я проживу, может, год, может, больше, и мне бы хотелось, чтобы до моей смерти у тебя все устроилось в жизни. Вчера, как ты знаешь, у меня был с визитом Илья Игнатьевич, так вот он завел речь о твоей женитьбе.
        Когда отец со смущенным видом зашел к нему в комнату, Николка сразу понял, что он хочет ему сказать что-то неожиданное. И с первых его слов догадался, о чем будет разговор. Это было так неожиданно и так отвечало его чаяниям, что он боялся даже подумать, что ошибается. С тех пор как он покинул имение Вершининых, все свободное время, которое у него редко бывало, он думал о Катеньке, ее тонкая фигурка стояла все время перед его глазами. Он часто думал, почему так случилось, чем она так привлекла его, пытался заставить себя перестать о ней думать, и не мог. А последнее время он часто видел ее во сне. Катя там почему-то была в слезах и, глядя на него, шептала слова любви.
        Он знал, что она сейчас в Петербурге, и часто представлял, что навещает ее, но боялся подойти к отцу с такой просьбой. И вот, похоже, все его мечты так нежданно сбываются.
        Князь, сказав эти слова, несколько замялся. И этой паузой сразу воспользовался сын.
        - Отец, ты же знаешь, что я выполню всё, что ты пожелаешь, потому что знаю, ты никогда не потребуешь от меня того, что было бы признано тобой бесчестным. Я так понимаю, что вы с Ильей Игнатьевичем говорили обо мне и Катеньке, и теперь сразу могу сказать, что только и мечтаю об этом. Но вот меня беспокоит, как к этому отнесется Екатерина Ильинична. Может, ей совсем не по нраву, что ее мужем будет бывший крепостной, да к тому же еще и юродивый.
        Князь рассердился:
        - Николенька, ты когда перестанешь вспоминать то, что было. Забудь прошлое, как дурной сон, оно никогда не вернется. Сейчас до этого никому нет дела. А если появятся любители позлословить, я уверен, что ты сможешь быстро закрыть им рот свинцом. Сейчас ты князь Шеховской, корнет Лейб-гвардии гусарского полка. В перспективе порученец Александра Христофоровича, а это значит, что при дворе о тебе будет знать император. Так чего ты стесняешься? Я, к счастью, богат и могу сделать для тебя все, что в моих силах. Что же касается твоей тайной избранницы, не сомневайся, она совсем не против брака с тобой. У Ильи Игнатьевича острый взгляд. И хоть говорят, что отцы ничего не знают про своих дочерей - здесь не тот случай. Думаю, что сейчас он как раз беседует по этому поводу с Катенькой. Я, кстати, очень рад за тебя, Катюша была много лет моей любимицей, а сейчас она может стать женой моего единственного сына. У меня будет только одна просьба к тебе: не обижать ее, когда она станет твоей женой.


        Илья Игнатьевич проснулся гораздо раньше, чем князь. Он осторожно снял с себя полную ножку Феклы, перекинутую через его живот, и вытащил ночной горшок из-под кровати, поднял его с пола, чтобы не шуметь, и с удовольствием выпустил лишнюю жидкость. После этого ему полегчало, он накинул халат и пошел искать выпивку. В конце концов, он нашел недопитую бутылку мальвазии и высосал ее залпом. Придя в спальню, он опять улегся рядом со своей любовницей и погладил ее по мягкому бедру.
        У него неожиданно появилось желание, но тут он вспомнил вчерашнюю беседу с князем, и все желание испарилось в неизвестном направлении.
        «Господи, это же надо в таком состоянии сговариваться о браке, да еще дойти до такого нахальства, самому предложить свою девочку женой Николке. А Шеховской, ты посмотри, взял и сразу согласился, видать, тоже был изрядно пьян»,  - говорил он себе.
        Он так беспокойно заерзал в кровати, что проснулась Фекла. Она по-своему поняла его беспокойство, поэтому не смогла сдержать удивления, обнаружив его орган совсем не в боевом положении.
        - Илья, ты что вертишься, я думала, ты, как всегда по утрам, захотел меня?  - тихо шепнула она.
        - Захочешь тут кого-то,  - раздраженно ответил Вершинин,  - и дернул меня нечистый вчера за язык, а теперь как назад слово брать?
        - Не знаю, почему, Илюша, переживаешь. Сам вчера объяснял, мол, молодой, богатый, красивый, да еще и с титулом. Чего ты так мучаешься?
        - Так чего я мучаюсь, надо ведь всё Катеньке растолковать, может, ей это будет вовсе не по нраву, хотя по моим размышлениям, она втюрилась в этого Николку по уши.
        - Ну, так вот и радуйся. Выйдет замуж не за голодранца из наших энских, которому только приданое нужно, а будет в Петербурге жить, в княжеском дворце, да еще и с человеком, который ей по нраву пришелся, разве это плохо? Ведь князь-то речи о приданом не заводил?
        - Ну, ты, Феклуша, и скажешь, постыдилась бы про Андрея так говорить, он о приданом даже и не вспомнил.
        Но тут манипуляции, проводимые Феклой, дали свои плоды, и он, забыв обо всем, прильнул к ее жаркому телу. В объятьях и ласках прошло немало времени, и когда парочка решила встать, за окном уже светало.
        Когда Илья Игнатьевич зашел в столовую, там, к его удивлению, уже сидела Катенька.
        - Катенька, душа моя, что это ты спозаранку встала?
        - Не знаю, папенька, что-то мне сегодня беспокойно спалось. Наверно, мне вчера Евдокия Ивановна много всего рассказала,  - призналась девушка.
        - Ты смотри, радость моя, не переучись,  - озаботился вдруг Вершинин,  - может, тебе и не стоит к ней ездить еще раз на этой неделе. Отдохни, вышиванием займись.
        - Ой, папенька, ну что ты говоришь, у Евдокии Ивановны так интересно, она мне, к примеру, про Париж много говорила, ты мне за всю жизнь столько не рассказал.
        «М-да уж,  - подумал Вершинин,  - я что, про французских шлюх должен был тебе рассказывать?»
        - Катюша, очень хорошо, что ты тут, мне надо с тобой решить один важный вопрос,  - внушительно произнес он.
        Катенька внутренне напряглась, когда отец начинал говорить с ней таким тоном, то можно было ждать всего, чего угодно.
        - Я слушаю внимательно, папенька,  - сказала она и отставила чашку с чаем в сторону.
        - Кгхм,  - откашлялся Вершинин,  - я вчера был, как ты знаешь, у Андрея Григорьевича. Так вот, мы с ним обсудили множество вопросов и решили, что тебе надо выйти замуж за его сына Николая,  - выпалил он как из пушки.
        Катенька порозовела.
        - Но, папенька, как же, ведь так не делается, и потом Николка, может, этого не хочет?  - сказала она, опустив глаза.
        - А ты значит, согласна?  - тут же спросил Илья Игнатьевич.
        Катенька из розовой стала пунцовой и тихо сказала:
        - Да.  - После чего выскочила из столовой и унеслась к себе.
        Вершинин несколько минут сидел молча, затем подкрутил усы и пошел хвастаться Фекле успешно проведенными краткими переговорами.
        Когда он собирался отправить посыльного в дом Шеховского, к нему в кабинет провели посыльного от князя с небольшой запиской, в которой было всего несколько слов:


        «Илья, спешу тебя уведомить: Николенька принял мою волю, и весь при счастье, что его мечты стали реальностью».

        - Ишь ты, как завернул,  - сказал Илья Игнатьевич,  - придется тоже что-то подобное изобразить.
        Он подумал немного и, черкнув гусиным пером по бумаге, отдал ее посыльному.
        - Князю, как и мне, передашь лично в руки, вот тебе гривенник за старания.
        Воспрявший духом посыльный бодро отрапортовал:
        - Бу cде, ваше благородие.  - И испарился.
        Оставшись один, Вершинин задумался.


        «Наверно, снова надо бы съездить с визитом к князю, только вот неудобно туда ехать отцу предполагаемой невесты».

        В это время в особняке Шеховского происходил следующий разговор.
        Князь, прочитав записку Вершинина, хлопнул по плечу посыльного и в свою очередь выдал ему двугривенный.
        - Отправляйся ты, парень, обратно туда, где был, и отдай вот эту писульку.
        Он быстро написал небольшую записку, где извещал, что вечером он с сыном посетит его превосходительство подполковника Вершинина.
        Вершинин, отказавшись от мысли поехать к князю, раздумывал, чем бы ему заняться, когда перед его глазами вновь появилось лицо посыльного, уже употребившего часть гривенника с пользой для себя.
        - Ну, что тебя еще, шельма!  - воскликнул раздраженный Илья Игнатьевич.
        Вместо ответа ему протянули записку.
        Когда Вершинин ее прочитал, то с радостным видом выдал посыльному очередной гривенник и, высунувшись в коридор, закричал:
        - Фекла, иди скорей сюда, ты мне нужна!
        Когда та прибежала и внимательно смотрела на него, ожидая распоряжений, он сообщил:
        - Мой друг, сегодня вечером у нас будут с визитом Шеховские, отец с сыном. Так что, ма шер, я тебе, как всегда, полностью доверяю, надеюсь, мы достойно встретим будущих родственников.
        - Что, уже вы все порешали, сегодня обручение?  - поинтересовалась та.
        - Нет,  - сердито сказал Вершинин,  - ты сама-то думаешь, когда говоришь. Мы вчера пьяные в дым были, вот вечером приедет Андрей, тогда и все обговорим, поняла?
        Вечером в доме было все готово к приему. К расстройству Ильи Игнатьевича, ему не удалось привезти из имения весь свой домашний оркестр. Но все же два музыканта у него имелись, и они сейчас также готовились к приезду знатных гостей. Но вот в комнатах у Катеньки все летело кувырком. Вокруг нее бегали несколько горничных с лицами в красных пятнах. И даже обычно невозмутимая мадам Боже нервно кусала губу. Уже скоро должны появиться Шеховские, а Катенька еще не готова. Но тут Фекла, которая уже в основном закончила свою работу, зашла в будуар. Девушка, увидев папенькину пассию, скорчила гримаску, но та не обратила на это никакого внимания, быстро разогнала всех горничных и вмиг подобрала все, как надо. Катенька, глядящая на свой наряд, не могла не оценить вкус Феклы, выглядела она бесподобно. Модное закрытое платье с белым воротничком делало ее очень стройной и высокой, а пряди прически бандо, спускавшиеся вдоль щек, необыкновенно ей шли.
        - Ах, Феклуша, ты такая умница!  - воскликнула девушка и чмокнула опешившую Феклу в щечку.
        Когда прибыл экипаж с разодетыми Шеховскими, всё было уже готово. Дворецкий торжественно открыл дверь большой залы и громко представил входящих. Надо сказать, что сегодня, собственно, никого из посторонних не было, а присутствующие знали друг друга неплохо, поэтому сразу уселись за стол и под музыкальное сопровождение приступили к ужину и беседе.
        Через некоторое время Илья Игнатьевич посоветовал Катеньке показать дом Николеньке и желательно заниматься этим подольше. Девушка залилась краской и, с упреком глядя на отца, начала вставать из-за стола. Но когда она подошла к Николке, то уже справилась с собой и вполне спокойно сказала:
        - Ну что, пойдем, я покажу тебе, как мы тут устроились.
        Когда молодежь покинула зал, трезвые на этот раз отцы приступили уже к настоящему разговору.
        Между тем оба влюбленных другу в друга человека шли и молчали. Одно дело в мечтах обнимать, говорить слова любви, и совсем другое вдруг оказаться рядом с предметом твоей страсти и почувствовать, что твой язык отсох.
        Они шли рядом, иногда касаясь друг друга, и от этих прикосновений лицо Катеньки загоралось волнением.
        Они остановились в танцевальном зале, который также был хорошо освещен. В зеркалах, которые были во множестве вделаны в стены, они могли видеть свои отражения, пылающие щеки и смущенные глаза.
        Николка, оглядывая зал, сказал:
        - А вас тут хорошо, но в имении было как-то уютней.
        - Да,  - обрадованно подхватила Катюша, наконец найдена тема для беседы,  - я в первые дни даже плохо спала, было страшно, очень большая комната.
        И тут как будто рухнула плотина, они, улыбаясь, смотрели в глаза друг на друга и говорили. Говорили обо всем, что придется. Но только не о любви.
        Но вот Николка глубоко вздохнул и, как будто собравшись нырнуть в глубокий омут, выдохнул:
        - Я очень скучал по тебе, Катя, много думал об этом и понял, что я люблю. Я тебя полюбил с первого дня, как увидел, но, конечно, молчал, кто был я и кто ты. Мне и сейчас не верится, что сейчас стою рядом с тобой, дышу одним воздухом и могу высказать тебе свои чувства. Я знаю, что ты согласилась на наш брак, и хочу услышать только одно: ты пошла навстречу просьбе Ильи Игнатьевича, или действительно испытываешь ко мне те же чувства, что и я? Пожалуйста, ответь, для меня это очень важно.
        Катенька подняла на него серьезные глаза и сказала:
        - Ты знаешь, когда увидела тебя впервые, у меня появилось чувство, что нас двоих что-то ждет впереди. Я сама не понимаю, как меня захватило, пыталась бороться, говорить сама себе, что так нельзя, и ничего не могла поделать. У меня даже стали появляться глупые мысли убежать с тобой из дома. Когда же я узнала, что Андрей Григорьевич признал тебя наследником, то радовалась и плакала, потому что снова ты становился недоступен. А сегодня утром, так неожиданно, папенька спросил моего согласия на брак с тобой, я убежала к себе исполнилось. Коленька, милый, я хочу быть с тобой и быть твоей,  - закончила она свою прочувствованную речь.
        Фекла, подслушивавшая в коридоре, захлюпала носом и стала вытирать глаза батистовым платочком.
        «Вот почему так везет кому-то,  - думала она с горечью,  - кто он такой, этот Николка, что он сделал? Дурак поумневший. Я уже восемь лет ублажаю своего Илюшу, и что? Только и слышу, мон шер, я на тебя надеюсь, или: Феклуша, наклони голову вот сюда. Ах, как, наверно, приятно слышать такие слова, как этот засранец сейчас говорил!»
        Он еще раз горестно вздохнула и пошла дальше, заниматься своими делами.
        А сладкая парочка в зале, взявшись за руки, все улыбалась радостно друг другу.
        Между тем двое друзей, оставшись без должного контроля, вновь начали слегка перебирать норму. И через час решили сами отправиться на поиски своих деток, по которым они уже конкретно все обговорили. Они брели по коридору, заглядывая во все комнаты, пугая слуг, но пока нигде не могли обнаружить Катеньку с Николкой.
        Илья Игнатьевич, давясь от смеха, прошептал на ухо князю:
        - Андрей, а не поискать ли нам их в спальне?
        Этот якобы шепот был слышен на весь коридор.
        - Уж не думаешь ли ты, что мой сын способен на такое!  - хотел возмутиться Шеховской, но Вершинин сквозь смех сказал:
        - Да шучу, я шучу, но на всякий случай заглянем туда.
        Когда они зашли в Катенькин будуар, то перед ними открылась интересная картина.
        Раскрасневшаяся парочка сидела за столом и что-то там писала, энергично поясняя друг другу.
        - Э-э, чем это вы занимаетесь, нам позволено будет узнать?  - растерянно спросил Илья Игнатьевич.
        - Папенька, ты представляешь, мне Коля объяснил, как делать вычисления с помощью производной, и он так это понятно сделал!  - радостно зачирикала Катенька.
        - Николенька, вы что, и в самом деле занимались вычислениями?  - не менее растерянно, чем его друг, спросил Шеховской.
        - Да, папа, оказывается, Катенька очень понятливая ученица,  - вежливо ответил отцу сын.
        И тут Вершинина прорвало:
        - Ой, не могу, ха-ха-ха, математика! Андрей, ты только послушай, ха-ха-ха, ма-те-ма-ти-ка!
        Его друг до этого момента стоявший, как соляной столб, также ожил и засмеялся не менее заразительно, чем его друг.
        Они смеялись и не могли остановиться, но все же, прокашлявшись, Илья Игнатьевич сказал:
        - Ладно, если вам математика так дорога, сидите и обсуждайте ее, а мы пойдем, продолжим обед. Но на всякий случай знайте, что ваше обручение мы наметили на субботу сразу после того, как Андрей Григорьевич и Николай побывают в Гатчинском дворце, по повелению императора.
        Если бы отцы видели, как после их ухода все тетрадки полетели в сторону, а парочка, только что якобы занимающаяся расчетами, начала страстно целоваться, они бы так пренебрежительно не смеялись, делясь мнениями о современной молодежи.


        Сегодняшний обед в Арсенале ничем не отличался от других. За столом сидело почти шестьдесят человек.
        Играла музыка. Когда только начали подавать первые блюда, у государя возник разговор с французским послом, в котором тот опять сообщил, что, дескать, нет в России соперника его родственнику, император согласно кивал головой, потом сказал:
        - Вот сегодня мы наградили за заслуги перед Отечеством князя Шеховского. Знаю, что его сын только что был определен в корнетом в Лейб-гвардии гусарский полк. Я вас спрошу, юноша, не хотите ли вы защитить честь гусарского мундира и устроить небольшой бой на эспадронах с нашим гостем маркизом де Жюссаком. Думаю, что это будет всем очень интересно,  - обратился он к дальнему концу стола.
        Взгляды всех присутствующих немедленно обратились туда же, где поднялся высокий белокурый красавец. Дамы, которые до этого еще не заметили его, ахнули про себя и немедленно стали жалеть, что сейчас этот приятный молодой человек будет истыкан затупленной рапирой.
        - Ваше императорское величество, почту за великую честь исполнить вашу просьбу, для меня она равнозначна приказу. Надеюсь, что не посрамлю честь русского офицера, которым я стал благодаря вам,  - взволнованным голосом сказал он.
        Пока он говорил, маркиз де Жюссак, рослый черноволосый мужчина, со снисходительной улыбкой слушал юного корнета, говорившего на французском языке, как на родном. Сидевший рядом с ним посол де Барант что-то в это время язвительно шептал ему на ухо. Через некоторое время они дружно засмеялись. У императора, некоторое время бесстрастно взирающего на их перешептывания, заходили желваки на скулах. Выслушав корнета, он продолжил:
        - Тогда поступим так, часа через два после обеда в этом зале мы посмотрим этот бой, надеюсь, что это будет интересно, юношеский пыл встретится с опытом и хладнокровием.
        Сразу после обеда князь с сыном удалились в выделенные им апартаменты. Если бы кто-нибудь мог попасть туда, то немало удивился бы увиденному. Молодой человек перед большим зеркалом без отдыха отрабатывал свои приемы. А его отец тем временем ворчливо говорил:
        - Николенька, ты, пожалуйста, потяни время, дай, чтобы на тебя посмотрели. Если закончишь дело сразу, никто не поймет, подумают, что случайность, так что потерпи.
        Андрей Григорьевич за последнюю неделю так насмотрелся на ошеломительный прогресс своего сына, что уже не считал француза за соперника. И был озабочен лишь тем, чтобы Николка не выдал своего реального владения шпагой.
        - И смотри не ускоряйся так, чтобы шпаги было не видно. Если никто ничего не увидит - это тоже плохо.
        Через час они вновь спустились в зал, где уже все было готово к поединку. Князь сам закрепил нагрудник, не доверив это ответственное дело никому, и выбрал маску. Когда приготовления были почти закончены, в зал в сопровождении толпы придворных зашел император. Из другой двери почти одновременно с ним вышел де Жюссак. Он также был уже в нагруднике и держал под мышкой защитную маску. Когда два бойца встретились посреди зала, по толпе прокатился легкий гул восхищения. Оба были почти одинакового роста, пожалуй, Николка был чуточку выше, но де Жюссак был намного массивнее и выглядел представительней.
        Один из офицеров, назначенный распорядителем, вручил им эспадроны одинаковой длины.
        С минуту оба соперника размахивали ими, пытаясь понять их вес и прочее.
        Затем распорядитель скомандовал приготовиться к схватке. В огромном зале все замерли, дамы стояли не дыша, а в глазах императора были нетерпение и надежда.
        Соперники отсалютовали друг другу и ринулись вперед. В первые секунды боя всем показалось, что красавец корнет сник под градом ударов, которые наносил де Жюссак, тот фехтовал в своей излюбленной манере, когда под градом атакующих ударов противник не помышляет о нападении, а только заботится о своей защите.
        Однако корнет не поддавался. Де Жюссак, который посчитал своего соперника слишком юным, жестоко ошибся. Но как опытный фехтовальщик, понял это сразу, когда его первый колющий удар был отведен легким изящным движением клинка противника.
        - О, да ты, оказывается, что-то можешь,  - прошептал он, скалясь в улыбке, и с еще большей решительностью продолжил атаковать.
        Он даже не понял, что произошло, когда его эспадрон вырвался из его руки и со звоном покатился по каменному полу. А эспадрон противника смотрел ему прямо в межключичную ямку, чуть ниже края нагрудника.
        Де Жюссак стоял, растерянно опустив руки не зная, что сказать. В толпе же раздался громкий вздох разочарования, схватка была слишком короткой.
        - Господа, господа,  - внезапно пришел к жизни де Барант,  - моему родственнику просто не повезло, разве вы не заметили, он же просто поскользнулся на влажном полу.
        «Вот паршивец,  - в это время ругался про себя старший Шеховской,  - говорил же оболтусу, подольше повозись с месье».
        Мужская половина наблюдавших за боем с легким презрением следила за стараниями француза. Государь, примерно с таким же выражением лица, равнодушно сказал:
        - Ну что же, будем считать, что это просто первая из трех схваток. Если в следующей вновь победит корнет Шеховской, то его победа будет окончательная. И никакие влажные полы,  - тут он усмехнулся,  - никакие полы доводом считаться не должны.
        Раздосадованный поражением маркиз вновь встал в позицию. Распорядитель вновь скомандовал:
        - Ан гард.  - Затем поинтересовался:  - Эт ву прэ?  - И услышав подтверждение, скомандовал:  - Алле.
        Де Жюссак, в отличие от первого раза, не бросился сломя голову в атаку, а приблизившись к противнику, играл кончиком эспадрона, желая вынудить соперника атаковать. Но тот точно так же играл оружием. Его лицо было бесстрастно, как будто он думал совершенно о другом, очень далеком от сегодняшней схватки.
        Маркиз неожиданно начал потеть. Еще ни один бой в этой стране не продолжался у него так долго. Обычно он наносил победный укол уже на первой или второй минуте боя. А сейчас он даже примерно не мог сказать, сколько времени идет эта схватка.
        Но тут его противник с таким же бесстрастным лицом пошел в атаку и сделал с удивительной скоростью двойной финт переводом и переносом - неожиданно быстрый замах, перевод своего эспадрона через лезвие противника, и прямой укол в нагрудник в область сердца, в лучших традициях старых итальянских мастеров.
        Зал восторженно ахнул, а де Жюссак со злостью кинул клинок на пол и быстрым шагом вышел вон. Победителя окружили восторженные женщины, а де Барант что-то пытался объяснить довольному императору, видимо оправдывая неблаговидное поведение своего родственника.
        В дальнем углу зала стоял изящно одетый господин, в котором сейчас никто бы не узнал англичанина Джона, который совсем недавно встречался в портовом притоне с надворным советником Сидоровым. Он задумчиво смотрел на ажиотаж вокруг победителя и думал: «А у этого Сидорова чутье собачье, сразу понял, что с этим молодым офицером ему не справиться. Вот только почему не рассказал о том, что тот так ловок? А в результате потерян нужный человек, потрачены деньги, а дело не сделано».


        Андрей Григорьевич вместе со слугой суетились вокруг Николки, расстегивая ему нагрудник, когда в дверь их апартаментов осторожно постучали. После разрешения в комнату вошел офицер и, представившись, сказал:
        - Ваше сиятельство, его императорское высочество хочет вас видеть у себя вместе с сыном, как только вы сможете быть готовы. Я уполномочен вас подождать и сопроводить.
        Князь предложил посланцу императора присесть, не церемонясь, выпить и закусить чем бог послал. Тот с удовольствием поднял бокал за успех русского оружия и вступил в оживленную беседу, рассказывая, в каких печенках у них сидел этот де Жюссак. Под его рассказ отец с сыном привели себя в порядок и отправились на неожиданную аудиенцию.
        Когда они зашли в кабинет императора, то обнаружили, что тот не один, рядом с ним стояли его сыновья, Николай и Константин. Их глаза горели любопытством и восторгом.
        - Вот, князь, видите, простите, что потревожил вас, но вот детей просто снедает любопытство, они наблюдали за боем и очень хотят поговорить с вашим сыном,  - с извиняющейся улыбкой сказал Николай Павлович.
        - Какие могут быть извинения, ваше императорское величество, мы как ваши преданные подданные всегда рады вашим повелениям, и выполнять их для нас высокая честь,  - заверил Шеховской.
        Николай Павлович, как многие, не избежавший такого порока, как лесть, довольно улыбнулся.
        - Разрешаю вам, князь, обращаться ко мне накоротке,  - сказал он доброжелательно.
        - Всемилостивейший государь, благодарю вас,  - раскланялся Шеховской,  - вы мне уже однажды дозволили эту привилегию.
        - Ну что вы, победа вашего сына доставила мне массу приятных минут, а дети вообще в полном восторге. Они так переживали, что никто не мог победить этого французишку. Что вы притихли, дети? Вот перед вами ваш герой, можете его спрашивать, о чем хотели,  - обратился император к сыновьям.
        Оба подростка вначале, немного смущаясь, затем уже без церемоний закидали Николку вопросами, на которые он не знал, как и отвечать, потому что лейтмотивом этих вопросов было, как долго надо учиться, чтобы так хорошо фехтовать, и сейчас он не знал, как объяснить великим князьям, что его учеба заняла всего два месяца. Поэтому он, под одобрительным взглядом императора, сообщил, что только упорный труд в течение многих лет может дать такой результат.
        Когда дети ушли, император сам удостоил Николку несколькими вопросами, из которых было понятно, что он прекрасно осведомлен о его талантах.
        В конце беседы он сказал:
        - Корнет, вы вскоре отправляетесь на Кавказ, надеюсь, вы зарекомендует себя там с положительной стороны. Я желаю вам удачи, чтобы вы всегда действовали храбро, не роняя чести русского офицера, но без излишней лихости. Если меня не обманывает интуиция, ваши таланты еще послужат на благо Российской империи. Да, и я наслышан о вашей помолвке с дочерью подполковника гвардии Вершинина, поэтому поздравляю вас с этим знаменательным событием в вашей жизни и хочу попросить вас передать мой подарок для невесты.
        Он открыл ящик бювара и достал оттуда небольшую бархатную коробочку и передал князю, который вместе с Николкой рассыпались в благодарностях, уверяя, что недостойны такого внимания.
        На эти благодарности Николай Павлович сухо заметил:
        - Мне, как императору, виднее, как награждать моих подданных.
        После этих слов оба генерал и корнет откланялись и покинули кабинет императора.
        А тот, сидя за столом, продолжал думать о столь необычном юном корнете.
        Прошла неделя после известных событий, и светское общество Петербурга было взволновано новой историей. Сын князя Шеховского, который именным указом императора был зачислен в Лейб-гвардии гусарский полк в чине корнета, должен был обручиться с девицей Вершининой Екатериной Ильиничной шестнадцати лет, дочерью богатого помещика, подполковника гвардии Вершинина Ильи Игнатьевича.
        Может быть, эта новость и не вызвала бы в другое время такого шума, но просто события, этому предшествующие, уже привлекли внимание к этим личностям. А тихо передаваемый из уст в уста слух, что сам его императорское величество сделал подарок невесте, вообще создал ажиотаж среди женской половины этого общества. И многие видные люди горько пожалели, что не имеют чести быть знакомыми с князем и помещиком, потому что их жены и дочери не могли в подробностях лицезреть это событие и выместили на них все свое раздражение. Утром около дома Вершинина, где должна была состояться помолвка, как будто случайно скопилось множество экипажей, саней и просто фланирующих дам. Они достаточно равнодушно отнеслись к появлению возка, из которого кряхтя выбрался солидный поп в богатом облачении и, раздавая благословение, прошел за вышедшим его встретить хозяином. Когда же к воротам подъехал экипаж, из которого вышли пожилой суховатый, хромающий генерал и рядом с ним высокий кудрявый красавец гусар, по скопившимся вокруг средствам передвижения пронесся восхищенный женский вздох.
        После того как они также скрылись в роскошных дверях парадного подъезда, экипажи начали понемногу разъезжаться. Хотя любопытство дам было нисколько не удовлетворено.
        В доме царила праздничная атмосфера, все прекрасно знали цель, с которой приехали прибывшие гости. Но сама невеста была на удивление спокойна и молча сидела, пока над ней священнодействовали горничные и куафер. Посторонних и в этот раз почти не было, несколько старых однополчан Вершинина и Шеховского да княгиня Голицына, которая заранее ликовала, зная, что будет единственным источником информации о сегодняшнем событии, и ожидала сегодня вечером усиленное посещение своего салона.
        Наконец, вся суета завершилась, все присутствующие собрались в большом зале, где приглашенный священник прочитал молитву и благословил всех присутствующих. И тут вперед вышел Николай Шеховской, подошел к немного бледной Катеньке и протянул ей красивое колечко с бриллиантом. Та дрожащей рукой взяла его, надела на безымянный палец. В этот момент ей показалось, что колечко чуть кольнуло ее. Она негромко ойкнула. Это услышали только отец и Николка, стоявший прямо перед ней, они вопросительно посмотрели на нее. Но она уже пришла в себя и, шагнув вперед, обняла своего суженого и поцеловала.
        Окружающие засмеялись и зааплодировали такому искреннему проявлению чувств. Хотя папенька смотрел на свою дочь с некоторым недоумением.
        Но это не помешало ему пригасить всех за праздничный стол, и через какое-то время натянутая официальность встречи ушла, и старые боевые друзья начали воспоминания, которые нисколько не были интересны молодым. Они тихонько собрались и исчезли. Княгиня Голицына еще немного побыла в мужском обществе, но, скоро наскучив им, ушла на поиски. Она обнаружила Катеньку и Николку в зале, где совсем недавно он вручал кольцо своей невесте.
        Те посмотрели на княгиню не очень доброжелательно, но последняя давно не обращала внимания на такие взгляды и приступила к очередному допросу. На этот раз Шеховского.
        К ее немалому удивлению, разговорить мальчишку не удалось, в отличие от Катеньки, которая выболтала все, что могла, еще в первую встречу, этот молодой человек без труда парировал ее вопросы, отвечая так, что понять из его ответов хоть что-то было невозможно. В разговоре княгиня постоянно переходила с одного языка на другой. И с удивлением обнаружила, что ее понимают. Через полчаса такой беседы она уже совершенно четко уяснила, что Катенька ее ввела в полное заблуждение. Никакой это не бывший дурак. У молодого Шеховского за плечами немалое и серьезное образование. Но зачем старому Шеховскому и Вершинину задуривать голову Катеньке, она решительно не понимала.


        Март месяц в предгорьях Кавказа уже совсем весна. Эскадрон гусар Лейб-гвардии гусарского полка был расквартирован в небольшом горном селении, замиренном еще в прошлом году. За плечами зимовавших в этих краях воинов остались холода, снег. В этом годы особенно обильный, он сделал практически непроходимыми все перевалы. И жизнь в горах замерла. Незадолго до весеннего разлива к ним сумел пробиться небольшой обоз с провиантом и боеприпасами. Но сейчас опять же бурное таяние снега и разлив горных рек делали почти невозможными набеги горцев. И гусары проводили время в праздности, готовясь к скорым боевым действиям, как только начнет спадать вода в горных ущельях.
        Сейчас в небольшой сакле при свечах сидело несколько офицеров. Необычно теплый вечер обещал в скором времени хорошую погоду и бои. Как всегда офицерское собрание проходило в карточной игре.
        Князь Николай Андреевич Шеховской сидел у глинобитной стены на постеленной на сундук шкуре тура и молча случал разговоры однополчан. Он еще не совсем сошелся с ними, потому что попал сюда по оказии вместе с обозом. Встретили его радостно, потому что господа офицеры почти полгода не имели известий из Петербурга. Но вскоре после того, как у него выпытали все, что он знал, его оставили в покое, потому как показал он себя человеком не очень компанейским и не пьющим. От сопровождавшего обоз офицера гусары немного узнали о своем новом сослуживце, что тот успел произвести фурор в столице своим искусством фехтования, и собственно больше ничего. Но здесь его способностями никто особо не восхищался, впечатление о нем собирались составлять после первого боя. После представления командиру эскадрона он уяснил свои обязанности и ни к кому за разъяснениями больше не обращался. Хотя нижние чины, бывшие у него в подчинении, скоро заговорили о въедливости и дотошности нового офицера.
        Через день или два он попросил познакомить его с кем-нибудь из местных и в скором времени начал пропадать у одного из местных аксакалов, проводя у него целые вечера.
        А через несколько дней поручик Целищев с изумлением услышал, как князь почти свободно разговаривает с несколькими черкесами на их родном языке.
        - Вы представляете, господа, он говорил, как будто сам черкес!  - удивлял он всех вечером в офицерском собрании.
        Но даже больше этого остальных офицеров удивляло нежелание князя играть в карты. Все знали, что деньги у него водятся, это явно было видно по качеству его мундиров и амуниции его денщика. И его начали потихоньку считать слегка трусливым скупцом.
        Вот и сейчас за карточным столом разгоряченные выпивкой офицеры слегка заспорили о выигрыше. И тут один из них громко сказал:
        - Господа, ну что вы меня хотите с этим скрягой сравнить, с Шеховским.
        Наступило неловкое молчание.
        Головы всех присутствующих невольно повернулись в сторону сундука, на котором Николай Андреевич сидел в непонятных мечтах.
        Но, оказывается, он все прекрасно слышал и, ядовито улыбнувшись, встал и обратился к обидчику:
        - Значит, по-вашему, господин поручик, Иван Юрьевич, я скряга? Может, поясните, в чем вы это увидели?
        Хмель у поручика сразу прошел, собственно, ему стало неловко за сказанные слова, потому что доказательств у него не было никаких.
        Но Шеховской продолжал напирать:
        - Иван Юрьевич, я понимаю, что вы меня хорошо не знаете и сделали ваше замечание, как бы сказать, нечаянно, поэтому если вы извинитесь и возьмете свои слова назад, я буду удовлетворен.
        Но поручик за время этой речи несколько пришел в себя и ответил:
        - Николай Андреевич, вы сами дали повод для моего высказывания, за эти две недели ни разу ни присели с нами за карточный стол. Что я, позвольте вас спросить, должен думать о вас?
        - Хорошо, Иван Юрьевич, вы согласны сыграть со мной карты?  - неожиданно спросил князь,  - Может, после этого вы больше не захотите предлагать мне игру.
        Поручик презрительно усмехнулся. Опытный тридцатилетний воин, он видел перед собой восемнадцатилетнего корнета, совершенно неопытного как в воинском искусстве, так и в картах.
        - Согласен,  - сказал он без тени сомнения.
        Командир эскадрона вмешался в последнюю минуту:
        - Иван Юрьевич, надеюсь на вашу порядочность, постарайтесь его не раздевать догола,  - прошептал он тихо на ухо поручику.
        - А это как получится,  - также тихо ответил тот.
        Николка прекрасно слышал весь этот тихий разговор.
        И вскоре они вдвоем сидели за столом, окруженные десятком наблюдателей.
        Ставки росли медленно, начатые с мизерных цифр, но постепенно удваивались, и вскоре на столе лежали золотые монеты и редкие банковские билеты.
        Николка сидел с бесстрастным лицом. Он даже не держал карты в руках, они лежали в ряд на столе, и он, когда нужно было ходить, просто брал одну из них и выкладывал на стол. Точно так же он брал карты из колоды и, глянув, сразу укладывал рубашкой вверх рядом с остальными. Дураков среди присутствующих не было, все сразу поняли, что это значит. Во-первых, Шеховской показывает, что он играет чисто, а самое главное, он помнит все карты, которые прошли через его руки, Несмотря на все старания поручика и его эпизодические выигрыши, через полтора часа игры он проиграл всё. Когда он поставил на кон родовую усадьбу, раздался общий вздох.
        И она тоже ушла вмиг к Шеховскому.
        В сакле воцарилось напряженное молчание. И снова раздался голос князя:
        - Господа, вы понимаете теперь, почему я не хотел садиться играть?
        - Конечно,  - тихо сказал кто-то из офицеров,  - с эдаким талантом надо в салонах высшего света играть. Послушайте, корнет, только скажите правду, вино вы по похожей причине не пьете?
        Николай Андреевич позволил себе слабо улыбнуться.
        - Да, именно по этой,  - сообщил он офицерам,  - не берет меня вино совсем.
        Это его заявление вызвало волну сомнений, хотя князь был, пожалуй, по комплекции крепче всех из присутствующих, но не производил впечатления человека, могущего перепить любого пьяницу. Но на этот раз его слова никто не решился комментировать.
        - Господин поручик,  - обратился князь к Целищеву,  - хоть карточный долг почти что святое, я вам его прощаю, но в следующий раз, надеюсь, вы будете более благоразумным, когда решите оскорбить незнакомого вам человека.
        Лицо поручика налилось кровью.
        - Мальчишка, сопляк! Господа! Будьте свидетелями, он еще издевается надо мной. Нет, только стреляться! Он же шулер, господа, неужели вы не видите?
        И тут в первый раз за две недели Николай Андреевич потерял самообладание.
        - Что вы сказали, сударь?  - спросил он неожиданно сильным рокочущим голосом, и от него так явно повеяло смертельной опасностью, что некоторые из офицеров схватились за оружие.  - Вы меня в чем обвинили?
        Поручик, испуганный превращением только что вежливого корнета в опасного хищника, побледнел, но повторил:
        - Вы шулер, Шеховской!
        Николка легонько мазнул поручика по щеке двумя пальцами, и от этого якобы легкого удара поручик улетел в дальний угол сакли, где барахтался в куче одежды, скинутой пришедшими.
        Шеховской же скрестил руки на груди и с усмешкой смотрел, как Целищев выбирается из этого угла, скидывая с себя чью-то шинель.
        - Господа офицеры!  - закричал пришедший в себя командир эскадрона ротмистр Невструев, когда все вокруг встали в напряженных позах, он обратился к Николке:  - Князь, что вы себе позволяете, как вы могли ударить поручика?!
        Видя, что тот молчит, он поспешил добавить:
        - Отвечайте, я приказываю!
        - Господин ротмистр, докладывает корнет Шеховской, в вашем присутствии мне было нанесено оскорбление, которое может смыть только кровь. В связи с этим я вызываю поручика Целищева на дуэль, выбор оружия оставляю за ним, мне все равно, на чем драться.
        Ротмистр задумался, он хорошо понимал, какое оскорбление князю нанес в запале поручик, проигравшийся до последнего гроша, но с Целищевым он прослужил не один год и был, можно сказать, дружен с ним, а Шеховского он не знал вовсе. Хотя, конечно, был в курсе об его отце, герое войны 1812 года.
        Несколько минут он напряженно размышлял, потом его лицо прояснилось.
        - Господа офицеры, вольно!  - скомандовал он и потом сообщил:  - Что-то у меня голова разболелась, я, пожалуй, прилягу, а вы тут решите это недоразумение без меня.
        Для офицеров было ясно, что своим уходом Невструев дал негласное согласие на дуэль.
        В исходе этой дуэли никто не сомневался, Поэтому, пока пара человек помогали ничего не соображавшему поручику выбираться из тряпья, один или два офицера тихо посоветовали Шеховскому извиниться перед Целищевым. Они, конечно, больше беспокоились за своего старого сослуживца, которого после дуэли могло ждать разжалование, чем за неизвестного им молодого корнета, судьба которого пока их не волновала.
        Николай Андреевич хорошо понимал их мотивы, поэтому отказался от их предложения и попросил только об одном, чтобы хоть кто-нибудь согласился быть его секундантом.
        Утро следующего дня было мрачным, низкие облака скрыли вершины гор и, казалось, медленно колыхались чуть ли не над головами нескольких офицеров. Накрапывал мелкий дождик, и они шли, нахохлившись, накинув на головы суконные башлыки. Выйдя за каменный забор, огораживающий вход в селение, они остановились на небольшой ровной площадке, усыпанной камнями.
        - Ну, вот здесь будет вам удобно стреляться,  - сказал один из офицеров.
        Дуэлянты молча кивнули головой. Пока секунданты ходили по площадке, отмечая места, с которых можно было начинать стрельбу, Шеховской беспечно насвистывал какую-то итальянскую арию. Его противник стоял мрачный, ругая себя, периодически кидая злобные взгляды в сторону князя. Он еще вчера, зная, что князь великолепный фехтовальщик, выбрал оружием пистолеты и сейчас надеялся, что опыт его не подведет.
        Это была уже вторая дуэль в его жизни, и это нервное ожидание было ему знакомо. Тем удивительнее было для него поведение Шеховского, беззаботно насвистывающего легкомысленный мотивчик.
        Секунданты, закончив свои дела, подошли и, открыв коробку с уже заряженными дуэльными пистолетами, предложили князю первому выбрать себе оружие. Тот без раздумья взял лежащий справа и пошел к указанному для него месту.
        - Итак, господа,  - громко сказал один из секундантов,  - по команде «к барьеру» вы начинаете сходиться до места, отмеченного лежащими башлыками. Дальше идти нельзя, надо стрелять. Любой из вас может выстрелить раньше, но только после команды.
        Дуэлянты разошлись на пятьдесят шагов и стали на свои места. Громко прозвучала команда:
        - К барьеру!
        Медленным шагом они начали сходиться. Не успели они пройти несколько шагов, как прозвучал выстрел.
        Ошеломленные секунданты во все глаза пытались понять, кто выстрелил первым. Они не заметили никакого движения. Но сейчас все было ясно, пистолет Шеховского еще курился легким дымком. А поручик Целищев сидел на земле и громко матерился, держась за руку.
        Подбежавший секундант пистолета рядом с ним не обнаружил. Большой палец правой кисти поручика был уродливо вывернут. А исковерканный пистолет лежал в нескольких шагах от него.
        Секунданты поглядели друг на друга и синхронно пожали плечами.
        - Черт,  - сказал один из них,  - единственная пара пистолетов была. Князь, послушайте, вы испортили дорогущий пистолет,  - обратился он к Шеховскому.
        Тот пожал плечами:
        - Все вопросы к проигравшей стороне,  - и кивнул в сторону поручика.


        Весна пришла и в Петербург. Яркое солнце светило прямо в кабинет главы III отделения канцелярии ЕИВ Александра Христофоровича Бенкендорфа. Он сидел за столом и задумчиво крутил в руках гусиное перо, слушая начальника корпуса жандармов Леонтия Васильевича Дубельта. Тот в это время сообщал своему шефу последние сведения о наблюдении за надворным советником Сидоровым.
        - Александр Христофорович, в течение последних двух месяцев мы ведем наблюдение за этим человеком. Надо сказать, у меня было много сомнений, когда вы перепоручили нашему корпусу эту задачу. Было недостаточно фактов с вашей стороны и сведений о его возможной враждебной деятельности. Тем не менее моими подчиненными была проделана большая работа, и вот что они смогли обнаружить. Надворный советник Сидоров намного чаще посещает английское посольство, чем это необходимо по службе. Но больше тревоги вызвала его тайная жизнь. Оказывается, он, переодевшись, два раза посетил некий чухонский притон на Васильевском острове. И там в это же время был замечен один из секретарей английского посла. В первый раз наблюдатели просто проследили за их встречей. После того как мне доложили об этом, была дана команда под видом бандитов ограбить этого секретаря. Этот англичанин оказался не робкого десятка и попытался сопротивляться, поэтому пришлось действовать по другому варианту, и его слегка придушили. У него были изъяты несколько документов в зашифрованном виде и несколько секретных документов, к которым имел доступ
Сидоров. К сожалению, наши криптографы пока не справляются с расшифровкой этого текста. Они утверждают, что англичане сменили шифр.
        - Леонтий Васильевич, а как отреагировал Сидоров на ограбление своего связного?  - с любопытством спросил Бенкендорф.
        Дубельт усмехнулся.
        - Наблюдатель докладывает, что теперь даже на работе пьет успокаивающие настои, спал с лица и бегает в нужник в два раза чаще, чем раньше.
        - Эко приперло подлеца,  - задумчиво сказал Бенкендорф.  - А что его начальники, коллежский советник Яворский, надворный советник Силантьев, они никак в деле не участвуют?
        - Нет, Александр Христофорович, мы тщательно проверили, никоим образом к преступлениям Сидорова они не причастны,  - был категорический ответ Дубельта.
        - Знаете, Леонтий Васильевич, я, конечно, рад, что мы нашли только одного недостойного человека в нашем ведомстве, но его непосредственные руководители виновны в том, что создали в департаменте такие условия, что кто-то может скопировать секретные документы, и никто - вы слышите!  - никто этому не препятствует. Поэтому я слушаю ваши предложения по разрешению этой неприятной для нас ситуации. Прошу вас, говорите.
        - Александр Христофорович, мой аналитический отдел разработал два варианта наших действий. Как я понимаю, вы будете докладывать его императорскому величеству все эти неприглядные факты. Потому я предлагаю первый основной, самый сложный вариант - это дезинформация наших стратегических противников. Мы не трогаем самого Сидорова, пусть он сидит на своем месте. Но придется привлечь к работе Яворского и Силантьева, без них нам просто не обойтись. Кроме того, придется под это дело создать отдел, который будет создавать документацию, копирующую все действительно имеющие место соглашения, договора, но внесенные в них изменения будут совершенно менять их суть, и эти документы с помощью нашего продажного подлеца будем передавать англичанам. Я понимаю, что сейчас, после ограбления, они на некоторое время затаятся, но если все будет спокойно, эта деятельность возобновится.
        Ну а второй вариант, это просто арест чиновника. Высылка сотрудников посольства, и больше никаких преференций для нас. Пришлют других резидентов, найдут других предателей и продолжат свою деятельность.
        - Ну что же, мне понятны ваши предложения, Леонтий Васильевич. Признаться, я и сам думал о том же. Завтра буду докладывать государю императору и всенепременно упомяну ваши заслуги в этом деле. Что же касается мыслей о секретном отделе, разрабатывающем фальшивую документацию, это очень интересная тема, и я даже знаю человека, который бы отлично справился с этой работой. Жаль только, что он не сможет быть в Петербурге в ближайшее время,  - с сожалением в голосе произнес Бенкендорф.
        Следующим днем Александр Христофорович отправился с докладом к его императорскому величеству.
        Николай Павлович этой весной большей частью времени был в хорошем расположении духа, поэтому встретил начальника Третьего отделения своей канцелярии улыбкой.
        - Ну, любезный Александр Христофорович, надеюсь, вы ничем не испортите мне сегодня настроение.
        В ответ на эти слова Бенкендорф глубокомысленно кашлянул.
        - Что,  - сразу стал серьезным император,  - вы опять хотите сообщить какую-нибудь гадость?
        - Увы, всемилостивейший государь, вы сами назначили меня на сей пост, где самая лучшая новость - это отсутствие всяческих новостей, а такое бывает крайне редко и не сегодня.
        - Ну что же, я вас внимательно слушаю, генерал,  - благосклонно произнес император.
        - Всемилостивейший государь, вы, конечно, помните наш разговор двухмесячной давности о некоем надворном советнике Сидорове, мы завели о нем разговор в связи с известным покушением на семью князя Шеховского.
        - Да, да, припоминаю, конечно. И что вам удалось выяснить, надеюсь, вы полностью обелили имя этого чиновника?  - все еще улыбаясь, сказал Николай Павлович.
        - Нет, всемилостивейший государь. Служащим жандармского корпуса под личным контролем Леонтия Васильевича Дубельта удалось добыть явные доказательства государственной измены этого негодяя.
        Лицо императора налилось кровью, и он почти прошипел:
        - Немедленно арестовать и в темницу, и всех, кто с ним связан, туда же.
        - Постойте, постойте, ваше императорское величество,  - забеспокоился Бенкендорф,  - хочу доложить вам следующее. Мы с Леонтием Васильевичем обдумали ситуацию и хотим предложить на ваше рассмотрение два варианта действий. Один из них действительно предполагал то, что вы сейчас изволили приказать. А вот по второму у нас есть такие мысли. Мы предлагаем пока не трогать Сидорова, а, пользуясь такой возможностью, передавать через него англичанам, которые его купили с потрохами, фальшивые документы.
        - Погодите, Александр Христофорович,  - в недоумении остановил генерала император,  - англичане не дураки, да и Сидоров, наверно, не зря занимает свой пост. Неужели они не поймут, что мы их обманываем.
        - А вот это, всемилостивейший государь, самое главное в этом деле, мы предлагаем при нашем ведомстве создать специальный, секретный отдел, в который будут поступать все нужные бумаги, и там будут переписываться так, что их смысл коренным образом будет меняться. И вот эти документы и будут появляться у Сидорова. Конечно, придется осведомить его непосредственных начальников о таких документах. Естественно, что большая часть документов пойдет настоящая, а искажаться будут только очень важные документы или те, какие вы сами сочтете необходимым отправить островитянам.
        - Хм, а в этом, пожалуй, есть смысл,  - заинтересовался император,  - конечно, рано или поздно это все откроется, но задумка неплохая. И кто же, по-вашему, справится с такой работой, генерал?
        - Всемилостивейший государь, я считаю, что лучшим кандидатом на данный момент является молодой князь Шеховской.
        Николай Павлович изволили усмехнуться.
        - Александр Христофорович, если бы я не знал вас так долго, то подумал, что вы шутите надо мной.
        - Какие шутки, государь,  - ответил Бенкендорф,  - я понимаю вас, что такой пост совершенно не по заслугам и чинам молодому человеку. Но в данном случае мы создаем совершенно секретный отдел. В нем будет работать два-три человека, не более, и об истинном значении которого будут знать всего три человека в империи. А так Шеховской будет проходить как мой порученец, к которому, конечно, будет привлечено внимание, никто не догадается, чем он занимается на самом деле.
        - Александр Христофорович,  - прервал император Бенкендорфа,  - я это тоже хотел спросить, но меня больше волнует другое: он справится с этой ответственнейшей работой?
        - Всемилостивейший государь,  - веско сказал Александр Христофорович,  - если кто и справится с таким делом, так это точно Шеховской.
        - Однако,  - поразмыслив, произнес Николай Павлович,  - весьма смелое заявление, вы, Александр Христофорович, редко так бескомпромиссно что-то утверждаете. Но вопрос серьезный, и я бы хотел услышать более четкую аргументацию.
        - Всемилостивейший государь, осмелюсь высказать свои доводы,  - ответил Бенкендорф,  - я встречался лично с Николаем Андреевичем несколько раз, и вот что хочу сказать, ваше императорское высочество - это самый необычный человек, которого я видел. Вы понимаете, осенью прошлого года он еще был никем. Но за прошедшую зиму волшебным образом изменился. Сейчас он кладезь знаний, причем он не просто их запоминает, а может творчески использовать. Я последнее время много общался с его отцом, и его рассказы просто меня потрясли. Да, вспоминаю, как он за час решил проблему шифра, который мои подчиненные разгадывали почти год. А в деятельности предполагаемого отдела быстрота исполнения будет очень важна. Мы же не можем, допустим, подписав какое-либо тайное соглашение, например, с Турцией, задержать надолго ход этих бумаг в нашем делопроизводстве. У того же Сидорова сразу возникнет вопрос, зачем это делается. А ведь надо будет очень быстро определиться, как изменить документ, чтобы он сохранил полную достоверность и в то же время изменил свой смысл диаметрально. Именно поэтому я считаю, что этот отдел стоит
поручить именно Шеховскому, а вот в сотрудниках у него должны быть очень опытные дипломаты, которые смогут вовремя подсказать или направить его мощные мыслительные способности в нужном направлении.
        - Так, может, назначить начальником этого отдела опытного нашего дипломата в чине тайного советника, а в помощь ему придать именно Шеховского,  - прервал Бенкендорфа император,  - они ведь будут себя очень непросто чувствовать, будучи в подчинении у мальчишки, это чревато всяческими осложнениями.
        - Ваше императорское величество,  - вновь начал говорить Александр Христофорович,  - вы ведь хорошо понимаете, что, создавая такой отдел, мы не ставим нашей конкретной целью одного предателя. Надо смотреть шире. Завтра Сидорова не будет, будет другая цель. Сейчас мы даже не можем предположить, что можно будет сделать таким инструментом, и хорошо в таком случае иметь его главой молодого незашоренного человека со светлой головой.
        - Ну что ж,  - Николай Павлович встал, и Бенкендорф также немедленно вскочил с места,  - будем считать, что вы меня убедили. Готовьте приказ о срочном отзыве Шеховского в ваше распоряжение и приступайте к созданию отдела, надеюсь, у вас, как всегда, все будет готово в кратчайшие сроки. И, пожалуйста, представьте свои соображения об очередном чине князя. В любом случае корнет у меня не должен занимать такую должность.


        В эскадроне царило беспокойство. Пропал князь Шеховской. В сакле, где он квартировал с денщиком, сегодня утром его не оказалось. Еще вчера, после того, как несостоявшиеся дуэлянты пришли обратно в аул, все офицеры дружно напились, и даже князь выпил турий рог кислого вина, который ему поднес в знак примирения и извинения поручик Целищев. Ротмистр Невструев тем не менее сделал страшный вид и приказал с завтрашнего дня на несколько суток посадить обоих офицеров на гауптическую вахту. Эскадронный медик быстро вправил поручику вывихнутый палец, и тот во время пьянки показывал его всем желающим. А вот утром, когда караул пришел, чтобы забрать Шеховского на гауптвахту, дома его не обнаружил. Ничего не мог объяснить и его денщик, тупо смотревший на пустое место, где обычно спал его командир.
        Офицеры терялись в догадках, а Целищев, который сидел в охраняемой сакле, имел бледный вид, переживая, как бы товарищи не подумали, что в этом исчезновении есть его вина. Поиски в окрестностях поселка также были безуспешны. Вниз по ущелью далеко было не пройти, разлившаяся бурная река полностью перекрыла тропу. Вверх также можно было пройти немногим дальше, но там просто тропа терялась в непроходимых колючих зарослях, и со слов местных жителей, туда никто никогда не ходил. Горячие головы призвали устроить обыск в ауле, но Невструев не хотел проблем с местным населением, которое вроде бы неплохо относилось к гусарам, тем более что не было никаких доказательств, что князь был захвачен ими. Постепенно большая часть офицеров пришла к выводу, что, возможно, Шеховской вышел вечером прогуляться и упал в бурный поток, из которого не смог выбраться. Прошло два дня. Все уже смирились с этим исчезновением, но все же во время бесед пытались понять, что же могло случиться с всегда подтянутым сильным и ловким человеком.
        Вечером за аулом у костра сидели несколько человек в охранении, они выставлялись туда чисто формально, потому что все знали, что пока верховья ущелья непроходимы и оттуда некому появиться. Уже начинало темнеть, когда сверху послышался цокот копыт, покатились камешки по тропе. Встревоженные гусары повскакивали, держа наготове оружие, но с тропы послышался знакомый голос:
        - Свои, князь Шеховской!
        И на открытое место начал выезжать караван из десятка лошадей, на которых были вьючные тюки, впереди на огромном вороном жеребце ехал Николай Андреевич, вид у него был лихой, в белой бурке и папахе, с огромной саблей он выглядел настоящим разбойником.
        - Ваше благородие!  - удивленно воскликнул унтер-офицер.  - Откуда вы взялись, мы же там все излазили, по кустам мундиры изорвали!
        - Оттуда, оттуда, Кондратьев,  - сверкая белыми зубами, резко контрастирующими с грязным до черноты лицом, улыбнулся Шеховской. И показал рукой в сторону, откуда только что появился.
        Он ловко соскочил с коня и передал повод одному из караульных.
        - Послушай, Иван Трофимыч,  - вновь обратился он к унтер-офицеру,  - надо бы известить ротмистра, чтобы тихо подняли эскадрон в ружье.
        - А что, ваше благородие, случилось?  - не понял Кондратьев.
        - А то и случилось, что повоевал я немного, видишь, с дуваном еду. Вот только все абреки-то родом из этого аула будут. Мальчишки, как обычно, здесь еще не шлялись?
        - Никак нет, никого еще не было, ваше благородие.
        - Ну тогда, возможно, ночь еще спокойная будет, но все равно в поселок с этим грузом не заехать, там любой узнает, откуда у нас эта добыча.
        - Все равно не понимаю,  - сказал озадаченный унтер,  - откуда вы приехали, там же дороги нет.
        - Завтра, завтра все увидишь сам, сегодня уже все, туда без света идти все ноги переломаете,  - успокаивающе сообщил Шеховской,  - давай сам поезжай к ротмистру, объясни ему ситуацию.
        - Чего, ваше благородие, объяснить?  - не понял Кондратьев.
        - Ну, скажи, что я передал, чтобы эскадрон подняли по тревоге и, главное, тихо, потому что возможно внезапное нападение, когда я с этим караваном буду проезжать в ауле.
        Кондратьев сел на коня и исчез в сумраке вечера. Вскоре в ауле залаяли собаки, они, в отличие от жителей, сразу услышали тревожные сборы гусар.
        А еще через час уже почти в полной темноте к ним подскакал на коне сам Невструев, сопровождаемый несколькими гусарами.
        - Николай Андреевич!  - крикнул он.  - Откуда вы взялись и куда пропали, и что вообще все это значит?
        - Сергей Николаевич, это значит, что через два дня нас должны были так называемые замиренные горцы всех зарезать, ну, может, не всех, офицеров оставить для выкупа, а нижних чинов в Турцию продать или просто в аулы, которые еще не заняты нашими войсками.
        В это время в ауле послышались крики, зажглись огни, с возвышенности было хорошо видно, как несколько десятков факелов двинулись в сторону, где собрался по тревоге эскадрон.
        Оттуда послышался ружейный залп, потом крики раненых, стоны, затем второй залп, топот убегающих, и всё стихло. Факела погасли, только продолжали лаять собаки и стали слышны женские крики и плач.
        Ротмистр с тревогой вглядывался в темноту, но ничего больше не происходило. Неожиданно Шеховской выхватил пистолет и выстрелил в сторону аула. Раздался протяжный стон и звук рухнувшего тела.
        Окружающие в удивлении смотрели на князя.
        - Как неосторожно с вашей стороны стрелять на слух,  - с упреком сказал ротмистр,  - может быть, это наш человек.
        - Не думаю,  - сказал Шеховской,  - гусарские сапоги издают совсем другой звук, чем горские ичиги. Я пока никого больше не слышу, видимо, черкесы, которые еще остались в живых, предпочли разойтись по домам.
        - И все же, князь, расскажите толком, что происходит. Это вы всех взбаламутили здесь?  - требовательно сказал Невструев.
        - Хорошо, Сергей Николаевич, давайте присядем за этим камешком, на всякий случай, и я вам расскажу все по порядку.
        Подвыпившие офицеры еще шумели в сакле, когда Николка вышел из прокуренного помещения и жадно вдохнул свежий горный воздух. Он медленно шел вдоль высокого каменного забора, наслаждаясь тихим вечером. От бурлившей внизу реки доносился еще слышный рев потока, но по сравнению с вчерашним днем он звучал уже намного тише.
        «Еще несколько дней и все наше заточение закончится. Интересно, нам прикажут оставаться здесь или отправят куда-то в другое место»,  - думал Шеховской. И тут за забором зазвучали гортанные голоса. Говорили очень тихо, но для него все было очень хорошо слышно.
        Хотя Целищев, слышавший его беседу с аксакалом, и решил, что Шеховской говорит по-черкесски, сами черкесы так не считали. Князь искусно притворялся перед ними, и те искренне считали, что он, собственно, ничему не научился. И действительно, кому может прийти в голову, что за две недели можно выучить чужой язык?
        Зато сейчас он ясно слышал и понимал, что говорят за стеной. Судя по голосам, разговаривали двое, один из них был старый Джумал, глава аула, а вот второго Николка узнать не мог. Молодой голос говорил:
        - Простите, Джумал, я не располагаю мудростью ваших снов, но если бы вы согласились, я сказал бы одно слово. Считаю, что пришло время рассчитаться с проклятыми гяурами. Мои воины горят благородной яростью, и с именем Аллаха на устах мы зарежем их всех. Только после этого мой отряд сможет спокойно уйти из этой ловушки, куда мы попали по воле небес. Нам повезло, что за полгода отряд не обнаружили. Но время наступило, и гяуров, загнавших мой отряд сюда, настигнет заслуженная кара.
        Молодой голос замолк, некоторое время царило молчание. Затем раздался надтреснутый голос Джумала:
        - Камбот, послушай, ты же знаешь, что если вы убьете всех русских, то нашему аулу придет конец. Нам придется покинуть эти места и уходить дальше в горы, потому что русские придут и отомстят нам, а ты с твоими абреками будешь уже далеко.
        - Это война, дядя,  - вновь раздался голос Камбота,  - но я могу помочь вам обмануть гяуров. Вы для вида спасете несколько человек, а мы через день сможем уйти, вода спадает на глазах. Русские подумают, что мы пришли с низовьев реки и не тронут вас. Тем более что спасенные вами люди подтвердят ваши слова.
        - Ты хитер, как иблис,  - послышался опять голос Джумала,  - твой отец гордился бы тобой. Давай теперь обговорим подробней, когда и как мы это сделаем.
        Шеховской стоял недвижимо, в голове лихорадочно прокручивались десятки, сотни вариантов действий. Но к окончательному решению он пришел задолго до того, как черкесы закончили обсуждать план нападения на гусарский эскадрон.
        Он подождал, пока те разойдутся, бесшумно вскочив на двухметровый забор, осторожно спустился на землю и тихо пошел вслед за молодым черкесом. Тот в наступающей темноте шел осторожно, иногда оступившись, шептал проклятья. Для Николки темноты не было, все вокруг светилось синевато-зеленым светом, а ярче всего идущий впереди черкес. Тот незаметной тропкой ловко обогнул выставленный на выходе из аула кордон и начал пробираться по тропе, вокруг которой возвышались колючие кусты еще без листвы.
        «Странно, куда он идет,  - спросил сам себя Шеховской,  - еще метров триста вверх и тропа закончится». Но неожиданно Камбот взял левее к нависающему над ущельем утесу и пошел по узкому карнизу, по которому, казалось, нельзя пройти даже горному туру. Но карниз метров через десять начал уходить вверх и расширяться.
        «Ого, да здесь и вьючная лошадь пройдет»,  - подумал князь. Но тут идущий впереди черкес неожиданно исчез из вида. Шеховской ускорился и вскоре оказался у выступающей скалы, обойдя ее, он увидел, что карниз закончился, а за скалой темнеет узкая расщелина шириной с сажень, в которой и исчез абрек. Он подумал с минуту и двинулся дальше.
        «Конечно,  - думал он,  - разве можно было догадаться, что здесь есть проход, снизу от реки ничего не видно, а местные нам головы дурили сколько времени. Невструев до сих вспоминает, как они отряд этих абреков потеряли в начале зимы».
        Он продолжал идти по расщелине, края которой начали постепенно расходиться. Снова вокруг начались колючие заросли. И тут он услышал впереди разговор, было совсем темно, и двое черкесов, видимо, ожидая своего командира, зажгли небольшой костер. Сейчас они, встретив его, уселись у костерка и негромко переговаривались. Придя к выводу, что идти в башню, где они сейчас расположились, слишком темно, они разобрали мешок, что принес с собой Камбот, и громко чавкали, поедая вонючую брынзу. Её острый запах доносился до Шеховского, хотя тот оставался метрах в пятидесяти от них.
        Прошло еще часа два, и джигиты решили улечься спать. Они завернулись в бурки и вскоре захрапели.
        «Идиоты,  - подумал Шеховской,  - надо же так беспечно себя вести. Ну что же, тем лучше».
        Он встал и рукой начал искать рукоятку кинжала у себя на поясе, и тут, как бы в ответ, время неожиданно замедлило свой бег. Быстрым скользящим шагом он в мгновение оказался около спящих. Забыв про кинжал, его рука легла на рот одного из них, вторая на затылок, легкое движение, чуть слышный щелчок и первая жертва мертва. Второй расстался с жизнью так же незаметно.
        Без секунды промедления он схватил продолжающего спать Камбота за стопу и резким движением вывернул ее. Короткий вскрик, и тот потерял сознание от болевого шока. Когда Камбот пришел в себя от плеснувшей ему в лицо холодной воды, то увидел в неярком свете костра, что нам ним стоит высокий крепкий гусар в офицерском мундире с бурдюком в руках. С криком ярости, хлопая себя рукой по боку, где должен был быть кинжал, он попытался вскочить на ноги. И со стоном упал, схватившись за изувеченную ногу.
        Прошел час. Шеховской тщательно протер свой кинжал и вложил в ножны, потом присел рядом с трупами абреков и задумался. Опять, как и несколько месяцев назад, он ничего не мог сделать, его словно вела чья-то воля. С того момента, как решил действовать, от него уже ничего не зависело. Но все же, в отличие от схватки в доме отца, сегодня его сознание не исчезало, и он мог осознавать свои действия, но вот руководить ими абсолютно не получалось. Создавалось впечатление, что какой-то «ангел-хранитель» приходит к жизни и делает все сам его руками. Вот и сейчас он провел экспресс-допрос и потом без эмоций убил допрошенного разбойника. И только потом его «отпустило». Но времени задумываться над этими странностями своего тела у него не было. Время шло к середине ночи, а еще далеко не все сделано, что нужно. Он вскочил на ноги и легко побежал по ясно видимой им каменистой тропинке. Он бежал и все продолжал размышлять, откуда в его голову попали слова «экспресс-допрос».
        Через час он подбегал к невысокой квадратной башне, выделявшейся своим теплом на фоне звездного неба. Как и во всех таких башнях, построенных еще в незапамятные времена, дверей на уровне земли не было, а проем на высоте двух саженей был закрыт деревянным щитом. В узкие бойницы, расположенные еще выше, не пролез бы и ребенок.
        «Да,  - подумал Шеховской,  - когда не было артиллерии, в этой башне мог быть хороший шанс отсидеться». Он обошел вокруг башни, осмотрелся, в полуразрушенном глинобитном хлеву стоял десяток лошадей. Абреки, видимо, не хотели утруждать себя сегодня пастьбой и закрыли на всякий случай их в этом сарае. Увидев человека, лошади заволновались, зафыркали.
        «Ну, и как я попаду в эту башню?  - подумал он.  - Все же семь человек там должно быть». Он размахнулся и кинул камень в бойницу.
        В башне было все так же тихо, он кинул второй камень, сразу стало слышно, как внутри тревожно начали переговариваться проснувшиеся абреки, зазвенела сталь. В бойнице появилась голова одного из разбойников.
        - Камбот, это ты вернулся, мы тебя не ждали так быстро,  - крикнул он,  - шайтан тебя носит в темноте.
        - Шайтан унес вашего Камбота к себе в Джаханнам, и он уже вкушает плоды дерева Заккум,  - крикнул Николка, и голова черкеса моментально исчезла из бойницы, в башне вновь воцарилась тишина.
        - Эй, джигиты, как вы смотрите, если я заберу себе ваших коней, так и будете сидеть, как женщины, за стеной?  - продолжал провоцировать Николка своих противников.
        - Ты кто?  - с недоумением вновь крикнули из окна.
        - Я тот, кто сейчас уведет всех ваших лошадей!  - крикнул Шеховской и резко отпрыгнул в сторону, и вовремя, в то место, где он только что стоял, ударила пуля.
        Из окна донесся другой голос:
        - Брат, ты там живой ещё, ты разве не знаешь, у кого хочешь увести лошадей? Именем Аллаха клянусь, мы разыщем тебя везде, где бы ты ни прятался. А если ты убил Камбота, то стал нашим кровником навек, как и весь твой род.
        «Хм, да они думают, что я черкес, такой же абрек, как они»,  - дошло до Шеховского.
        - Эй, воины,  - крикнул он,  - я не думал, что среди черкесов есть трусы, которые прячутся при виде одного русского офицера.
        - Ты врешь, предатель!  - раздались крики ярости в башне.  - Гяуры не говорят на нашем языке!
        И тогда Шеховской медленно и ясно рассказал по-русски, что он думает о сидевших внутри абреках и куда их посылает. С его тонким слухом можно было разобрать, что двое или трое бандитов рвутся наружу, чтобы разобраться с дерзким одиночкой, взявшимся неизвестно откуда. Но остальные уговаривают их не спешить, подождать утра, может, в темноте их ожидает ловушка.
        - Ну ладно, оставайтесь под защитой стен, а я поведу свою добычу,  - крикнул он и пошел к хлеву.
        Когда он начал выводить лошадей, в башне опять раздались крики, послышался шум, возня, и щит, закрывавший дверной проем, исчез.
        Две темные фигуры с замотанными лицами спрыгнули из него на землю и крадучись пошли в его сторону. Шеховской видел их почти так же ясно, как днем, и это собственно мешало ему сейчас, потому что было непонятно, видят ли его противники. В это время из проема на землю опустилась деревянная лестница. Князь, забыв о спрыгнувших абреках, помчался туда. В долю секунды он взлетел по лестнице наверх. Под его весом одна из ступенек сломалась, но он уже был внутри башни и с разворота полоснул кинжалом по шее стоявшего с краю бандита и столкнул второго вниз с крутой каменной лестницы, идущей вкруговую по внутренней стене башни. Тот камнем упал прямо на очаг с тлевшими углями и дико закричал от боли. Еще несколько секунд понадобилось Шеховскому, чтобы убить оставшихся трех абреков. Они просто не успевали за его рваными резкими движениями и упали на землю, как темные кули.
        Когда он взбежал по лестнице и спрыгнул на землю, над его головой вновь прогремел выстрел.
        Краешком сознания он отметил: «А черкес быстрый, успел среагировать».
        Около хлева оба абрека пытались оседлать лошадей, один кричал что-то про горных шайтанов, рядом валялось брошенное за ненадобностью ружье. Второй что-то ему отвечал, пытаясь вскочить в седло. Но тут какая-то неправильность в поведении этого второго заставила Шеховского ускорить свои действия, он рванулся вперед, его кулак ударил в горло не успевшему приготовиться к обороне противнику. И тот, схватившись руками за разбитый кадык, упал лицом вперед.
        Последний оставшийся в живых успел в это время выхватить шашку. Князь неуловимо быстрым движением развернулся, пытаясь пропустить ее за собой, и ударил кулаком в лицо черкеса, вгоняя носовые кости в мозг. Но шашка уже впилась ему в правое плечо, перерубая ключицу, ребра. Из перерезанной подключичной артерии фонтаном брызнула кровь. И наступила темнота.


        К Искину АР-345 от развернутого модуля ХХ02, срочное сообщение.
        Реципиент получил тяжелую травму вследствие отсутствия боевых навыков. Полное восстановление исходного состояния займет около 12 часов местного времени. Повторно прошу разрешения на усвоение кандидатом начального курса десантника Содружества, для исключения подобных ситуаций в будущем.
        Модулю ХХО2:
        Установку и усвоение начального курса десантника Содружества разрешаю при условии полного модифицирования костно-мышечного скелета и нервных синапсов. Представьте отчет о втором кандидате с внедренной матрицей увеличения количества нейронов головного мозга.
        Искину АР-345:
        Отчет о развитии нервной системы второго кандидата представить не представляется возможным. Ее мозг еще не готов к приему и передаче телепатической информации.

        Князю снилось, что он едет на коне по зеленому полю, у него ноет правое плечо, он старается не шевелить рукой, чтобы боль не усиливалась, но она все нарастает, плечо становится ледяным, и тут он очнулся.
        Он лежал, уткнувшись носом в каменистую почву, правое плечо холодил ветерок.
        Прокашлявшись, с трудом встал на ноги, качаясь от слабости.
        «Что случилось?»  - подумал он, последнее, что оставалось в памяти, была шашка черкеса, с хрустом безболезненно входящая в его тело.
        Шеховской скосил глаза на плечо, его доломан и нижнее белье было разрезано, и в огромную прореху задувал утренний ветерок. Но на самом плече не было ни малейшего следа от раны.
        От нахлынувших переживаний внезапно стало жарко, но почти сразу он успокоился. Уже давно он заметил, что мелкие порезы, травмы заживают на нем очень быстро. Но сегодня ночью у него случился не мелкий порез, а смертельное ранение, но тем не менее на нем вновь все зажило, как на собаке. Только сейчас он понял, что жутко голоден, а живот чуть не прилип к позвоночнику. Он осмотрелся, рядом с ним лежали два трупа абреков. Лошади, выпущенные им из хлева, никуда не убежали, а продолжали пастись среди зарослей, пытаясь отыскать совсем недавно освободившуюся от снега траву.
        Князь нетвердыми шагами пошел к лестнице и полез в башню. Там, не обращая пока внимания на окружающее, прошел к тюку, лежащему у очага. Вытащил оттуда все съестное и, не разбирая, начал есть все то, что попадало под руку.
        Насытившись, он напился воды из бурдюка, лежавшего рядом с очагом, и принялся за работу. Он быстро собрал оружие, амуницию черкесов во вьюки и пошел ловить лошадей. Это оказалось нетрудно. Они сами сразу подошли к нему, видимо, ожидая, что получат от него более лучшего корма, чем хилая полусухая трава ущелья. Скептически осмотрев разрезанный доломан, он выбрал себе белую бурку и надел ее сверху, чтобы дыры в мундире не было видно. Надо было поторапливаться. Из допроса Камбота он знал, что завтра вечером в ауле должны начаться боевые действия. Однако сегодня тот должен был вновь посетить аул, чтобы окончательно согласовать все вопросы, почти все его бойцы находились в домах местных жителей и родственников и ожидали только сигнала для выступления. Но если сегодня Камбот не придет, то резня начнется все равно. Шеховской хотя и надеялся, что в отсутствие командира и его ближайших помощников черкесы не смогут действовать согласованно, но предупредить товарищей было необходимо. И вскоре караван из десятка лошадей пошел в сторону горного селения. И только сейчас, качаясь на лошади, Николка начал
раздумывать о странностях своего организма. Он уже неоднократно возвращался к этому, и всегда при попытках вспомнить, что с ним было до дня, когда он внезапно полностью осознал себя, у него перед глазами вставал небольшой округлый камушек со светящимися в нем огоньками. Обдумывая этот вопрос со всех сторон, он пришел к окончательному выводу, что этот камушек, или предмет, который похож на камушек, и есть виновник его волшебного преображения. Для себя он решил, что должен обязательно попасть к месту, где он его когда-то нашел. А сейчас он просчитывал, к чему могут привести изменения, которые происходят в его организме. И эти мысли ему совсем не нравились. Караван медленно продвигался среди камней. Обратная дорога казалась бесконечной.
        «Неужели я так много пробежал?»  - подумал он, когда уже под вечер лошади вошли в узкую расщелину, на другом конце которой был выход к аулу, в котором квартировал его эскадрон. А там его уже заметили «бдительные» часовые, которые совсем недавно прохлопали проезд почти пятидесяти черкесов в поселок.
        А сейчас он рассказывал Невструеву кое-что из пережитого накануне, конечно, не вдаваясь в подробности своего чудесного исцеления и схватки с черкесами.
        Ротмистр слушал своего молодого собеседника так, как будто тот рассказывал ему сказку Шахерезады.
        «Ну князь и сочиняет, прямо Пушкин или Лермонтов, один положил десять черкесов, да быть этого не может, они лучшие воины Кавказа! Но сомневайся или нет, а караван, вот он - налицо, оружие, амуниция. Может, там они друг дружку поубивали, а Шеховской к шапочному разбору подоспел,  - с надеждой подумал Невструев,  - но как спросишь, ведь обидится князь».
        - Ну, что же, Николай Андреевич, мы все ваши должники,  - сказал он, вставая с места,  - жизни наши спасли. До завтрашнего утра придется оставаться на своих позициях. С той стороны аул блокирован нашими основными силами. Сюда, я так полагаю, противник отступать не будет, если я вас правильно понял, из того ущелья уже точно нет второго выхода. Но тем не менее будем ожидать нападения и на нас. Пойдемте, я распоряжусь об организации обороны. А завтра, благословясь, начнем разбираться с этим осиным гнездом.


        В Петербурге тоже была весна. Конец марта выдался теплым, и по улицам текли грязные ручьи, дворники целый день бродили у домов, вытаскивая освободившийся из-под снега навоз, и вывозили его на тачках в места, куда за ним приезжали мусорщики.
        Сегодня вновь ярко светило солнце. В доме Вершининых было оживленно. Сам хозяин, наскучив столичной жизнью, изволил отбыть со своей любовницей к себе в имение, потому как не мог пропустить такое важное событие, как весенне-полевые работы. Нельзя сказать, что он не доверял своему управляющему, но свой глаз есть свой.
        Катенька осталась одна на хозяйстве. Вернее, она осталась, но не без пригляда. Тот же купец с женой чуть ли не ежедневно заходил с визитом посмотреть, как справляется новая хозяйка с домом и дворней, старый князь Шеховской частенько заезжал на правах почти что родственника. Неловко гладил её по голове, как ребенка, привозил подарки, и потом они часами сидели, разговаривали о том, как там служится их сыну и жениху.
        Катенька последние три месяца чувствовала себя крайне необычно. И началось это все сразу после обручения. В тот, такой для неё волнительный день она почти летала на крыльях от счастья. Когда они, наконец, спровадили занудливую княгиню, то долго разговаривали, клялись в бесконечной любви и преданности, а в Катином будуаре после поцелуев и жарких объятий чуть не произошло событие, которого Катя втайне ожидала, но у её жениха оказалось намного больше выдержки, чем у невесты - и ничего не случилось…
        Катенька в расстройстве даже обвинила Николку в том, что он ее не любит, и поэтому так нехорошо поступил. Но потом заплакала и попросила прощения за своё нескромное поведение, которое тут же получила в виде множества поцелуев.
        Через несколько дней Николка уехал, обещая писать при любой оказии и взяв с неё обещание также писать ему на Кавказ.
        Она заметила изменения в себе уже на следующий день после обручения и никак не могла понять, что с ней творится.
        Во-первых, она стала регулярно просыпаться рано утром и всегда вставала бодрая и полная сил, настроение, несмотря на отъезд Николки, было ровным, хотелось жить и радоваться жизни.
        Во-вторых, она вдруг обнаружила, что запоминает все, что происходит вокруг, и может без труда вспомнить, что и кто сказал несколько часов назад.
        Катенька была достаточно сообразительная, чтобы понять, что это каким-то образом связано с Николкой.
        «Он меня заразил своей болезнью, когда мы с ним целовались»,  - решила она, в конце концов.
        Отцу она, конечно, ничего не сказала, боясь, что он решит, что у нее что-то не в порядке с головой. Во время визита к Голицыной она решила рассказать той о своих подозрениях, но по размышлении решила ничего не говорить и той.
        Эти подозрения еще более усилились, когда она увидела, что без труда понимает математические задачи, которые ей дает княгиня, и что это её способность улучшается с каждым днем.
        А последние несколько дней у нее начались странные сны. Ей снилось, что она на Кавказе, хотя она никогда там не бывала и видела одну или две картины, изображающие горы, иногда ей снился бурный поток в диком ущелье, высокие снежные вершины. Казалось, что она стоит за стеклянной дверью, которая сейчас откроется и она увидит и услышит все, что там происходит, наяву.
        Но эта дверь пока открываться не хотела.


        Ночью она проснулась в поту и с чувством внезапного одиночества, ужасно болело правое плечо, она даже разбудила горничную, и та ей делала растирание.
        Она плакала почти до утра, не понимая ничего, что происходит. Но неожиданно боль прошла, и тяжелое неприятное чувство ушло. Утром она была бодра и весела, как всегда, и на предложение вызвать доктора ответила категорическим отказом.
        От хорошей погоды настроение еще больше улучшилось, и она велела заложить лошадей, чтобы отправиться на прогулку. Горничная, засуетившаяся вокруг нее, вдруг с удивлением сказала:
        - Катерина Ильинична, а мне кажется, что вы почти на вершок подросли, как же так, еще несколько дней назад все вам впору было, а сейчас коротковато?!
        Катеньку от волнения опять обдало волной жара.
        «Еще этого не хватало, может, я теперь буду расти неизвестно сколько»,  - подумала она.
        Прислуга между тем продолжала суетиться вокруг нее, пытаясь подобрать ей наряд, соответствующий росту.
        - Придется вам, барышня, туалеты менять,  - с сочувствием произнесла одна из горничных,  - не дай Господь, если еще подрастёте.
        Но все же наряд был подобран, и вскоре Катенька садилась в экипаж, намереваясь прокатиться по городу в такой хороший солнечный денек. Она заехала в книжную лавку, где уже привыкли к её визитам и не пытались всучить всякое барахло. Посмотрела свежие поступления книг и европейских журналов, затем решила почтить визитом старого князя, который в последнее время чувствовал себя совсем плохо и почти не выходил из дома.
        Катеньке дверь открыл молодой лакей, которого сразу же оттеснил в сторону Энгельбрехт.
        - Какая радость нечаянная, Екатерина Ильинична нас навестила, разрешите, приму вашу пелерину, ах какая роскошная вещь! Пожалуйте в гостиную, а я пока его сиятельство мигом извещу.
        И он, кряхтя, начал подниматься по широкой лестнице на второй этаж.
        Минут через двадцать появился князь, по его лицу было заметно, что он недавно встал, и Катенька почувствовала себя неловко, что без приглашения приехала к своему будущему свекру. Но Андрей Григорьевич с такой искренней радостью протянул ей руки, что неловкость сразу исчезла.
        - Катенька, милая, ты с каждым днем все краше становишься,  - сказал он с улыбкой,  - рад тебя видеть, спасибо, что решила порадовать старика. Давай присядем, расскажешь мне, как у тебя дела, может, есть какие известия от Николеньки. Я ведь от него, кроме того раза, что ты знаешь, ни одного письма не получил.
        Катя пожала холодные старческие ладони и присела на софу напротив Шеховского.
        - Андрей Григорьевич, простите за незваный визит, вот каталась по Невскому проспекту и неожиданно решила вас навестить,  - смущенно сказала она.
        - Ну, что ты, дорогая моя, ты же знаешь, я всегда рад тебя видеть, это же и твой дом теперь. Ах, если бы не эти правила хорошего тона, ты могла бы жить здесь. Мне было бы не так одиноко.
        - Андрей Григорьевич, ну вы же знаете, что это невозможно,  - как ребенку начала говорить ему Катя,  - вы же знаете, что папенька оставил мне достаточно средств, чтобы ни в чем не нуждаться, а благодаря княгине Голицыной я не провожу время в праздности. Кстати, вы знаете, я немного выучила итальянский язык,  - похвасталась она.
        Князь сделал удивленное лицо, но более проницательный человек, чем его собеседница, мог бы догадаться, что его сейчас проблемы итальянского языка волнуют меньше всего.
        - Катенька,  - начал он говорить,  - вот что я давно хотел тебе сказать, последнее время мне очень нездоровится. А когда Николенька нас покинул, и вовсе стало плохо. Возможно, я не смогу дождаться его возвращения и порадоваться на вашей свадьбе. Поэтому я хочу, чтобы ты заранее ознакомилась со своим будущим домом. Я уже хотел было написать тебе записку. Но теперь, пользуясь такой оказией, доведу это дело до конца. Сейчас выпьем кофию с пирожными, а потом пройдемся по особняку, мне надо тебе много показать и рассказать.
        Князь тяжело поднялся и предложил Катеньке пройти в столовый зал.
        Там уже суетилась прислуга, раскладывая тарелочки с пирожными, ставя свежие сливки и кипящий кофейник. Шеховской сам отодвинул стул для гостьи и предложил присесть. Для него это сделал один из лакеев. Вымуштрованные Энгельбрехтом слуги делали все споро и молча.
        Князь со своей будущей невесткой пили кофе, говорили о прекрасной погоде, последних книжных новинках, до которых был охоч Андрей Григорьевич, но тему его болезни не поднимали.
        - Знаешь, Катенька,  - сказал в один момент князь,  - когда Илья согласился, чтобы тебя опекала Евдокия Ивановна, мне показалось, что он делает большую ошибку, хотя, конечно, это сразу привлекло к тебе внимание света и помогло снять некую провинциальность. Однако теперь я замечаю, что у тебя гораздо шире стал кругозор, ты свободно говоришь и рассуждаешь на такие темы, которых как-то не ожидаешь услышать от девицы.
        - Андрей Григорьевич, вы мне, право, так льстите, я не заслуживаю ваших похвал,  - смутилась Катенька.
        - Нет, дорогая моя,  - отвечал спокойно Шеховской,  - к чему мне тебе льстить, я говорю, что вижу, и не более того. Мне совершенно ясно, что ты хочешь быть достойна своего мужа, поэтому так рвешься к изучению наук. Но прими мой совет, дочка. Вам очень повезло, в отличие от многих, в том числе и меня, ты выходишь замуж по любви, а не потому, что так нужно твоим родителям. Хотя,  - тут он изволил улыбнуться,  - так случилось, что желания родителей и детей неожиданно совпали. Если бы ты знала, сколько переговоров мне пришлось провести, чтобы получить разрешение на ваш брак.
        - А от кого надо было получить такое разрешение?  - спросила простодушно Катенька.
        Андрей Григорьевич ухмыльнулся.
        - Пришлось воспользоваться старыми связями, и командиру полка ничего не оставалось делать, как написать Николеньке это разрешение. Да, и про мой совет, я прожил жизнь и считаю, что имею право его дать, совсем не обязательно тебе рвать жилы и стараться соответствовать мужу в знаниях, надо просто быть ему любящей и надежной спутницей в жизни, а это очень и очень важно. А сейчас давай пройдемся по комнатам, я покажу тебе, где что лежит. И объясню, с чего надо начинать, если вдруг меня не станет.
        Глаза Катеньки наполнились слезами, и она захлюпала носом.
        - Дядя Андрюша,  - сказала она ему, как будто была еще той маленькой девочкой, которая когда-то качалась на коленях у одинокого бобыля, редкими наездами навещавшего своего друга,  - не умирай, пожалуйста, к чему ты все время говоришь о смерти, тебе же совсем не так много лет.
        Шеховской хмыкнул.
        - Вполне достаточно, чтобы не забывать о старухе с косой, стоящей за спиной.
        Катеньке до глубины души захотелось помочь, ободрить старика, она так сжала ему ладони своими маленькими ручками, что тот вздрогнул от неожиданности.
        - Какое у тебя сильное пожатие,  - сказал он,  - почти как у мужчины.
        Катенька охнула и разжала ладошки.
        - Ах, простите, Андрей Григорьевич, я не хотела сделать больно,  - воскликнула она.
        - Нет, что ты, мне совсем не больно,  - сказал князь, пытаясь стереть небольшое красное пятнышко между большим и указательным пальцем левой руки. Однако оно и не думало исчезать.
        - Хм, ты знаешь, Катенька, мне показалось, что когда ты пожала мне руку, в это место что-то кольнуло,  - пробормотал он, пытаясь разглядеть пятнышко в лорнет. Но, видимо, ничего не разглядев, отложил лорнет в сторону и вновь предложил начать экскурсию по дому.


        Николкин конь осторожно ступал по каменистому высохшему руслу горной реки.
        Рядом угрюмо, молча ехали его однополчане. Настроение было не очень. За ними оставался разоренный пылающий аул, женщины с детьми, яростно проклинающие захватчиков. Все мужчины и подростки были перебиты. Разъяренные потерями гусары не щадили никого. В тяжелых боях между глинобитными хижинами почти треть эскадрона отдала богу души. Сейчас только пятнадцать раненых на двух арбах везли по тряской дороге, из которых периодически доносились их стоны и проклятия. Единственные, кто радовался, были несколько солдат, освобожденных из плена, и почти два десятка рабов, сидевших в подвалах под домами. Они, несмотря на крайнее истощение, шли, весело переговариваясь, и радостно рассматривали окружающее, которого не видели с тех пор, как эскадрон остановился на зимовку. Бывшие рабы приняли самое активное участие в окончательной зачистке черкесского селения и бестрепетно добивали всех раненых, кто еще не успел умереть. Они бы с радостью вырезали все селение, и только категорический приказ Невструева не дал им этого сделать.
        За Николкой следовал его денщик, который вел за повод три лошади, нагруженные трофеями.
        После сражения отношение к князю переменилось кардинально. Все прекрасно понимали, что обязаны ему своими жизнями. Среди нижних чинов его похождения уже вообще приобрели характер эпический. В них князь представал почти Ильей Муромцем, который, походя, разделался с несколькими черкесами.
        Ротмистр Невструев на построении поблагодарил его за заслуги и заявил, что подобный подвиг без награды не останется.
        А сейчас остатки эскадрона шли на соединение с другими частями армии, чтобы получить приказ о дальнейших действиях. Никто не сомневался, что вскоре опять начнутся тяжелые сражения.
        Через два дня эскадрон входил в крепость Моздок. Задолго до нее вдоль дороги начали появляться жилища горцев, бежавших от войны и ищущих защиты от нее у стен крепости. Столпившиеся у хижин дети махали проезжающим руками, а старухи в черных платках провожали молчаливыми взглядами. В крепости был обычный бардак. Везде слонялись казаки в черкесках с газырями, которых было трудно отличить от самих черкесов. Но ближе к стенам порядка стало больше.
        По приказу ротмистра эскадрон, не заехав в крепость, расположился неподалеку от главных ворот, а командир со своим заместителем и обе арбы с ранеными отправились далее.
        Через два часа Невструев появился и начал коротко отдавать приказы. Вскоре эскадрон тронулся к указанному месту расположения. Сам ротмистр подъехал к Шеховскому и передал ему пакет.
        - Князь, жаль, что мы с вами так недолго служили вместе, но видно, не судьба, вот приказ о вашем откомандировании в Петербург в распоряжение Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.
        Николка, последнее время тонко чувствующий эмоции, явно почувствовал в голосе Невструева легкую нотку зависти. Сейчас он отлично понимал из-за чего. Видимо, ему не удалось пройти жесткий отбор в жандармский корпус.
        - Мне тоже, господин ротмистр, жаль, что так быстро приходится покидать Кавказ. Никак не могу понять, что явилось причиной моего вызова. Господин ротмистр, могу ли я предложить в связи с моим отъездом устроить небольшую вечеринку для господ офицеров?  - спросил он, не подавая вида, что заметил зависть в голосе Невструева.
        Невструев усмехнулся.
        - Отчего же, конечно, можете. Вы разрешите, князь, на правах старшего товарища сказать вам, что если бы вы начали с этого, когда появились у нас, то многих проблем можно было бы избежать. Что же касается вашего убытия, по-хорошему завидую вашей удаче, мне, увы, в свое время так не повезло.
        Шеховской виновато улыбнулся и ответил:
        - Господин ротмистр, спасибо за науку, я многое почерпнул за время пребывания с вами, буду надеяться, что больше таких ошибок не допущу. И вам желаю, чтобы ваша удача была достойна вашей смелости.
        - Ну, вот и отлично, князь, а чтобы бы вы не тратили много времени, я сейчас подскажу, в какой харчевне лучше всего устроить такой вечер. К счастью, сегодня и завтра мы никуда не выдвигаемся.
        Первые дни мая были жаркими в прямом и переносном смыслах. В имении Вершинина было не до отдыха. Из-за малоснежья посевы озимых частично вымерзли, и теперь помещик и его управляющий, не зная отдыха, мотались по полям и смотрели за тем, как проходит сев яровых. Вот и сегодня уже под вечер Илья Игнатьевич, уставший до смерти, подъехал на коляске к парадному подъезду и, не глядя, кинул вожжи подбежавшему конюху. Он уже хотел было зайти в дом, как его внимание привлекли невнятные крики с конюшни.
        - Ну что там еще такое,  - устало пробормотал он и зашагал туда. Когда он подошел поближе, то происходящее стало более понятным. На широкой лавке лежал здоровый бородатый мужик с задранной рубахой, а конюх Николай со зверской улыбкой лупцевал его кнутом. Рядом стоял Карл Францевич и ласково приговаривал при каждом ударе:
        - Путешь есчо в капак ходит, путешь?
        Мужик же в ответ кричал:
        - Ой, батюшка Карла, бес попутал, вот те крест, не буду больше вина пить, как есть, все отработаю.
        - Что тут случилось?  - спросил Вершинин у управляющего.
        Тот сердито посмотрел на несколько человек, терпеливо ожидающих своей очереди на розги, и заговорил по-немецки:
        - Илья Игнатьевич, представляете, эти лентяи вчера недосеяли поле и поехали в кабак. Думали, я не узнаю про их проделки.
        - Что же это вы, мужики?  - с укоризной спросил Илья Игнатьевич.  - Я к вам по-божески, а вы по кабакам шатаетесь в такое время.
        Те, сняв шапки, низко поклонились и продолжали стоять, тупо глядя на помещика.
        - Ну, ты, Сидор, отвечай,  - приказал Вершинин,  - вроде мужик сурьезный, в годах, должен был острастку молодежи давать, не стыдно тебе?
        - Дык, вот оно, барин, как есть, бес попутал, сам не знаю, что приключилось, вроде хотели только по стаканчику, и взад вертаться, а тут оно пошло и пошло, а дале и не упомню, что и делали,  - начал говорить кряжистый мужик с полуседой бородой и здоровым синяком под левым глазом.
        - Что телали, что телали!  - вновь закричал управляющий.  - Они Федоту Ряхлову весь капак разнесли и с лютишками Тупицына подрались!
        - Ого,  - оживился Вершинин,  - что, там люди Тупицына были?
        - Были, батюшка барин, были, как не быть,  - недружным хором подтвердили мужики.
        - И много их было?  - поинтересовался Илья Игнатьевич.
        - Так дюжина, не менее,  - сообщил Сидор.
        - А вас сколько было?
        - Так вот как сейчас, восемь человек.
        - Так что, побили вас?  - спросил с угрозой в голосе Вершинин.
        - Что ты, батюшка барин, навешали мы им кренделей по самое не могу. А Тимоха об одного оглоблю сломал, пришлось потом думать, как домой ехать. Я-то, вишь, этого не помню, на сене лежал, мне уж потом сказывали, как дело было. А тупицынские как зайцы разбежались, вот истинный крест, правду говорю.
        - Ха,  - сказал Вершинин и расплылся в улыбке,  - то, что навешали тупицынским - молодцы. Карл Францевич, ты на сегодня экзекуцию свою останови, но если опять проштрафятся, то вдвойне им кнута отвесь.
        Мужики радостно загомонили и начали наперебой кланяться. Не радовался только один, который сейчас со стоном вставал со скамьи. А конюх с явным сожалением сматывал свой кнут.
        Вершинин, довольный тем, что его мужики поколотили крепостных его давнего недруга, пошагал домой. Когда он вновь подходил к дверям, то увидел, как по липовой аллее едут двое верховых, а за ними идет еще вьючная лошадь.
        «Кого там еще черт принес?»  - сердито подумал помещик и, приставив ладонь козырьком ко лбу, попытался разглядеть приезжих.
        Когда он понял, кто там едет, то легко сбежал с крыльца и широким шагом пошел навстречу возвышающемуся на коне гусару.
        Тот в свою очередь спрыгнул с коня и тоже пошел навстречу помещику, держа коня за повод.
        - Николай, неужто решил тестя навестить? Ну, рассказывай, какими судьбами в наших краях? Ох, а возмужал, возмужал!
        Обнявший гусара Вершинин опустил руки и отступил назад, разглядывая своего гостя. Это был все тот же Николка, но вот перемены в его облике были разительны. Если ранней зимой прошлого года Илья Игнатьевич увозил в Энск юношу с округлыми чертами и мечтательным выражением лица, то сейчас перед ним стоял молодой мужчина, уже знакомый с бритвой. А его пристальный и внимательный взгляд говорили о том, что он уже не раз встречался с опасностью в бою.
        - Здравствуйте, Илья Игнатьевич, вот так получилось, тоже не думал, не гадал, а попал в ваши палестины. Представьте себе, месяц назад получил пакет из Петербурга, с приказом о переводе, пришлось срочно собираться. Ну и конечно, проезжал по тракту, так никак не мог мимо вас проехать,  - улыбаясь, сказал корнет. Его голос звучал сильно и уверенно. Вершинин, глядя на молодого офицера, в который раз поздравил себя с прошлогодним поступком. Как всегда интуиция его не обманула.
        «Однако,  - подумал он,  - быстро парень делает карьеру, ну я и молодец, далеко за женихом для дочери не ходил».
        - Ну, что мы тут стоим,  - спохватился он,  - давай пошли в дом. Сейчас конюх ваших лошадей расседлает, твой денщик пусть в людскую шагает, там его накормят. Один секунд, я насчет бани распоряжусь.
        Вершинин крикнул, и моментально вокруг них возник людской круговорот. Илья Игнатьевич между тем увлек Николку в дом.
        Они прошли вестибюль и вышли на широкую открытую веранду, где уселись в легкие кресла, через несколько минут на столике рядом с ними стояли бутылки с вином, бокалы и легкая закуска. Вершинин уже разливал вино, когда на веранду вышла Фекла, она была одета по-домашнему и была так привлекательна, что Николка как всегда покраснел.
        - Хе-хе,  - довольно произнес Вершинин,  - не робей, Фекла тебя не съест.
        - Здравствуйте, Николай Андреевич,  - улыбнулась та,  - никак вас не ожидали, вроде бы вам еще на Кавказе служить надобно.
        - Так и я никак не ожидал, Фекла Прововна, да вот приказ у меня в Петербург ехать.
        Фекла оживилась.
        - Так и хорошо, и мы вслед за вами отправимся. Свадебку вашу устроим,  - и вопросительно посмотрела на Вершинина.
        Тот задумчиво почесал затылок.
        - Признаться, такая мысль мне в голову не пришла. А что, вот весенние работы закончатся, на месяц-другой можно будет отъехать. Наверно, так и сделаем. Так что, Николай, жди нас через месяц в Петербурге. Ты-то как собираешься сейчас добираться?
        - Я, Илья Игнатьевич, надеялся, что у вас оставлю лошадей и все имущество, ну кроме подарков отцу и Катеньке, а далее с денщиком отправлюсь на перекладных. У меня сроки уже выходят. Очень долго выбирался с Кавказа, пришлось попутчиков ожидать, опасно до вашей губернии в одиночку ехать.
        - Но ты хоть пару дней у нас побудешь?  - спросил помещик.
        Николка виновато улыбнулся.
        - Вообще-то завтра уже рассчитывал ехать.
        - Ну что же, ты человек военный, приказ у тебя, так что задерживать не буду,  - согласился Вершинин,  - но сегодня гуляем. Пошли ко мне, сейчас найдем, что тебе надеть, а это все снимай. Фекла, ты там проследи, чтобы мундир князю прачки не испортили. Баня-то, надеюсь, топится?
        - Конечно, Илюша, ты еще домой не зашел, а уже воду таскать начали.
        - Это хорошо, и проследи, чтобы в мыльне у Николки было кому его помыть, поняла?
        Фекла вздохнула, но ничего не сказала и зашла в дом.
        Шеховской вопросительно посмотрел на Вершинина.
        - Ну что ты так на меня смотришь,  - пробурчал тот,  - думаешь, не знаю, что ты с женщинами не спал. Вот сегодня и попробуешь. Я в твои годы уже полдеревни девок испортил.
        - Может, не надо,  - промямлил Николка, заливаясь краской.
        - Ну вот,  - заржал помещик,  - боевой офицер, в сражениях побывал наверняка, а как про баб, так сразу в кусты.
        - Вы не понимаете, Илья Игнатьевич, мне перед Катенькой будет стыдно и неприятно,  - выдавил тот в ответ.
        Вершинин удивленно посмотрел на него.
        - А при чем здесь моя дочь, она твоя жена перед Богом и людьми, а это,  - тут он покрутил рукой в воздухе,  - ну, хоть узнаешь, с какого конца к этому делу подходить,  - закончил он свою мысль.
        Шеховской решил оставить этот разговор, в котором чувствовал себя неловко, и спросил:
        - Илья Игнатьевич, а как моя бабушка поживает?  - спросил он помещика.
        Тот усмехнулся.
        - Неплохо твоя бабка поживает. Замуж, поговаривают, вышла.
        - Замуж?! За кого?  - удивился князь.  - И с чего ей замуж захотелось?
        - Ну, так, полагаю,  - сообщил Вершинин,  - после того, как ей я пятьдесят рублей наградных денег выдал, женихов у нее хоть отбавляй. Но она замуж вышла за бобыля одного в Чугуеве, ты его знать должен, Никанором вроде бы его зовут. Мне Фекла уже месяца два назад эту историю рассказала. Я ведь уже несколько лет приказал меня по таким делам не беспокоить и разрешения моего на таинство церковное не спрашивать.
        - Интересно,  - сказал Николка,  - чего ей взбрело в голову замуж выходить, она же старая совсем?
        - Хе-хе, какая же она старая,  - снова засмеялся помещик,  - это для тебя старая, а для Никанора в самый раз. Сразу прохиндей понял, кого надо в жены брать, тем более я ее от оброка освободил.
        Шеховской огорченно сказал:
        - Плохо, я-то надеялся ее увидеть, подарок ей привез, шаль турецкую, а теперь даже не успею ее навестить.
        - Да не расстраивайся ты так,  - начал успокаивать его Вершинин,  - переживет твоя бабка, а шаль отдай Фекле, она найдет с кем передать, и приветы твои тоже. Давай лучше выпьем по паре бокалов, да пойдешь в баню собираться.
        Когда распаренный Николка вышел из бани, уже темнело. С реки веял прохладный ветерок и приятно обдувал разгоряченную кожу. Шел он крайне недовольный собой. Ведь он дал себе слово, что в бане не прикоснется и пальцем к дворовым девушкам, которые будут с ним. Однако эти мысли так и остались только мыслями. Когда две обнаженные хихикающие молодые особы зашли в мыльню и начали вертеться вокруг него, демонстрируя свои прелести, он пытался не реагировать, но беспокойный орган сразу предал его, а после того, как одна из девиц нахально прикоснулась к предателю, из головы князя вылетели все клятвы и обещания.
        Но сейчас он шел и вновь давал себе слово: никогда больше ни в мыслях, ни в делах не изменять свой невесте.
        В столовой был уже накрыт ужин, и его за столом ожидали Илья Игнатьевич и Карл Францевич. За ужином Николка уже подробней рассказал о своем недолгом пребывании на войне, оба собеседника слушали его затаив дыхание. Судя по виду, Илья Игнатьевич явно был доволен поведением зятя на Кавказе. Но, выслушав историю про дуэль, счел своим долгом предостеречь зятя от таких приключений.
        - Видишь, Коля, тут мы, конечно, с князем тоже виноваты, не смогли тебе объяснить, как в обществе офицеров надо себя вести. Но ты молодец, вот только про дуэль свою не распространяйся. Думаю, твой командир тоже хода этой истории не даст. А вот то, что карточный долг простил, не знаю даже, что и сказать, я бы, к примеру, не простил. Ну да ладно, простил и простил, не расстраивайся. У Андрея Григорьевича таких имений не одно и не два.
        Они сидели еще долго за полночь, и только к двум часам Илья Игнатьевич сообщил, что надо укладываться спать.
        Николке постелили в бывшей комнате Катеньки, где все еще оставался запах ее духов. Ему казалось, что она вот-вот зайдет сюда, и ему становилось жутко стыдно за сегодняшнюю баню. Когда он засыпал, то ему показалось, что он видит большую комнату в Петербурге и свою невесту, сидящую в кресле с книгой. Она подняла глаза, с укором посмотрела на него, улыбнулась и сказала:
        - Спокойной ночи, Коленька.
        Утренние сборы затянулись почти до обеда, когда на барской коляске Шеховской вместе со своим денщиком и багажом отправились до ближайшей почтовой станции. Напоследок он обнялся с помещиком. Вершинин, когда обнял будущего зятя, с удивлением понял, что тот намного сильнее и крепче, чем он.
        «Ну и Геракл вымахал,  - подумал он,  - ему бы в гренадерах служить, а не гусаром. Ай, а не все ли равно, если будет у графа Бенкендорфа под рукой, воевать ему уже не придется»,  - закончил он свою мысль.
        Когда они выехали за околицу, кучер щелкнул вожжами, и лошадь двинулась резвей, но, пробежав около версты, опять перешла на шаг. Вокруг не было ни ветерка. С безоблачного ярко-голубого неба солнце жарило не по-весеннему, вдоль дороги поднималась зеленая свежая трава и лошадь то и дело пыталась ее ухватить.
        - Не балуй!  - кричал ей в эти моменты кучер. Денщик почти сразу уронил голову на баулы и захрапел.
        Князю же не спалось. Впервые с момента выезда из Моздока ему не надо было тревожиться о дороге, и вроде можно было последовать примеру Егорки, но спать не давали мысли о том, что ждет его в Петербурге. Когда он подумал о Кате, то опять ему стало не по себе, и он вновь укорил себя за малодушие, проявленное вчера, когда он не смог отказаться от навязанных ему в баню девиц.
        Чтобы избавиться от этого чувства, он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и стал вновь играть в странную игру, которую в последние несколько дней устроило ему подсознание.
        Началось это через день или два после выезда из Моздока. Он лежал на охапке сена в неказистой избушке грека-рыбака на берегу Азовского моря. На следующий день они собирались на шаланде отправиться в Крым, чтобы оттуда, присоединившись к тыловому обозу, выехать на север. За хилой глинобитной стеной слышался шум ветра и плеск прибоя. Он закрыл глаза, собираясь заснуть, когда перед ним возникла зеленоватая надпись на неизвестном языке, которую он почему-то вполне понимал. Она гласила:


        Введение в курс обучения десантника космических войск Содружества.

        Испуганно открыв глаза, Шеховской обнаружил, что надпись никуда не исчезла, а продолжает висеть в воздухе. Затем она сменилась другой:


        Для дальнейшего усвоения материала вам необходимо вновь принять прежнюю позу…

        «Боже мой, что со мной происходит,  - испуганно подумал князь,  - опять странности».
        От испуга заколотилось сердце, он вскочил и начал ходить по маленькой каморке, пропахшей водорослями и рыбой.
        Но откуда-то взявшаяся волна спокойствия сняла его волнение. Удивляясь себе, он вновь лег на свою убогую постель и закрыл глаза. В его голове вихрем завертелся водоворот фигурок, беспорядочно двигающихся в быстром темпе, и сознание ушло.
        Когда утром он встал, собираясь кликнуть своего денщика, в его голове совершенно четко прозвучали слова: «Курсант Шеховской, приступить к выполнению разминочного комплекса первого уровня».
        Как сомнамбула, он вышел наружу и начал делать упражнения, которые почему-то были ему очень знакомы.
        В какой-то момент князь возмутился: «Почему я должен делать непонятно что и зачем, я не хочу и не буду».
        Он выпрямился и хотел идти к дому, откуда на него в полном недоумении смотрели его обитатели. В это момент в сознании прозвучал смешок, и пролетели картинки недавнего боя, где он получил свое ранение. После чего были показаны действия, которые он должен был бы совершить, чтобы избежать этих ран.
        «Понятно,  - решил для себя князь,  - неведомая сила, сидящая в моей голове, хочет, чтобы я научился воевать. А я,  - сказал он упрямо сам себе,  - не хочу этого делать под принуждением и не буду».
        После этих мыслей у него появилось ощущение, что он вновь остался один, никаких надписей и непонятных желаний что-то делать у него не возникало.
        «Вот так,  - подумал он удовлетворенно,  - я сам буду решать, что мне делать»,  - и пошел к костерку, на котором его денщик готовил скудный завтрак.
        После оного они довольно быстро переправились через неширокий пролив, и Шеховской поехал представляться командиру обоза, с которым ему предстоял дальний путь по степным шляхам. В течение дня раздумывать о ночных видениях времени не было. Но зато когда он лежал на шинели под обозной телегой и слушал негромкий разговор сидящих у костра нижних чинов, его голову посетила мысль. «Интересно, а я уже никогда не смогу ничему научиться, эта сила, наверно, обиделась?»
        Как бы отвечая на его вопрос, вновь зажглась надпись:


        Курсант Шеховской желает проложить обучение? Да или нет?

        Не раздумывая, он мысленно сказал: «Да».
        Надпись заморгала и исчезла, а вместо нее опять закружился хоровод неясных образов и фигур. Самое интересное, что на этот раз он, находясь в этом гипнотическом состоянии, мог четко фиксировать все, что происходит вокруг. Его органы чувств четко доложили в один момент, что к телеге, под которой он спал, подходят два человека.
        - Видал, Мотя, как баре спать могут,  - сказал один из них,  - лежит себе на шинелке и в ус не дует, а я вот, как собака, промерз, похоже, поутру заморозок случится.
        - Слышь, Иван, может, накроем чем-нибудь гусара, пьяный, небось, спит, а то замерзнет еще до смерти,  - проявил он заботу о ближнем.
        Николка в ответ пошевелился и натянул на себя край шинели.
        - О, гляди,  - сказал тот, которого звали Иваном,  - пьяный, пьяный, а холод чует. Вишь, шевелится. Давай пошли дальше, до смены караула еще далеко.
        Караульные уходили, и ощущение готовности к действиям также оставляло готовое к прыжку и схватке тело.
        Утром, когда он открыл глаза, лагерь уже просыпался и начинал готовиться к дальнейшему пути. Шеховской выбрался из-под телеги и огляделся. Все вроде было, как обычно, около кашеваров толпился народ, ожидая, пока им плюхнут в котелки пахнущую дымком кашу. В телеги запрягали лошадей, а его денщик уже взнуздал всех коней и навьючил на них весь груз.
        И как вчера, в его голове появилось мысленная команда приступить к разминочному комплексу. Он отошел от бивака и спустился к ручью, в этой низинке можно было, особо не привлекая внимания, проделать упражнения, которые он откуда-то узнал.
        Первые движения были несколько порывистыми и неуклюжими, но по мере того как тело разогревалось, движения князя становились все быстрее, и вскоре он полностью отдался их завораживающему ритму. Когда он остановился, то увидел, что на него открыв рот смотрит денщик.
        - Ну, чего тебе?  - спросил Шеховской.
        - Ваш сиясь, завтрак готов, извольте откушать, и авангард уже в пути, нам тоже надобно поспешать,  - ответит тот.
        И сгорая от любопытства, спросил:
        - Ваш сиясь, а что это вы тут изображали, это танец, может, какой?
        Николка улыбнулся:
        - Нет, не танец, это я экзерсис такой делаю, для ловкости, чтобы с саблей ухватка лучше была.
        - А-а-а,  - протянул Егорка, посчитавший, что понял всё.
        Через час они уже ехали по степи, греясь в лучах поднимающегося солнца.
        «Обычный желтый карлик и обычная кислородная планета, каких тысячи в Содружестве»,  - лениво текла мысль в голове у князя.
        Он дернул головой и огляделся.
        - Чего изволите?  - сразу встрепенулся едущий рядом денщик.
        - Нет, ничего, просто задумался,  - сердито объяснил князь.
        «Какой к бесу желтый карлик, какая планета, о чем я думаю»,  - встревожился он.
        И в ответ на эти мысли в голове возникла картина звездного неба, совершенно отличная от земного небосвода, потому что звезд там было неизмеримо больше. И он знал многие из них. Они светили знакомыми огоньками, ровно, не подмаргивая, как будто между его глазами и звездами не было никакой преграды. Но вот сотни из них укрупнились, и над этой сверкающей гроздью появилась надпись «Звездное содружество».
        Он продолжал как ни в чем не бывало ехать на коне, но сейчас его сознание как бы раздвоилось, одна его часть продолжала следить за дорогой и окружающей обстановкой. А вот другая наблюдала за разворачивающей перед его внутренним взором картиной.
        Он висел в пустоте среди холодно светящих звезд, а вокруг разворачивался бой. Несколько чудовищных непонятных сооружений обдавали друг друга светящимися лучами, от чего на них вспухали гигантские взрывы и отрывались куски обшивки. Много мелких летательных корабликов разрывались, оставлял после себя обломки, на которые сразу осадком выпадал серебристый туман.
        Неожиданно его внимание привлек один из больших кораблей, он начал растворяться прямо в пустоте, и сейчас князя влекло туда же, в эту воронку небытия. Пройдя ее, он обнаружил себя опять висящим в пустоте, но сейчас он смотрел на огромную планету с морями, облаками. Он сразу понял, что смотрит на Землю, но не успел восхититься этим зрелищем, как из корабля, по-прежнему находящегося почти рядом с ним, вылетело намного меньшее устройство, напоминающее две сложенные тарелки, и устремилось к планете. Сам же корабль медленно двинулся туда же и, двигаясь все быстрее, огненным факелом вошел в атмосферу. Провожая его глазами, Шеховской увидел, как он булавочной головкой упал в океан.
        Эта картина еще несколько мгновений стояла перед внутренним взором и затем исчезла.
        Если бы сейчас кто-нибудь внимательно разглядывал князя, то ничего бы не заметил. Он невозмутимо продолжать двигаться на своем скакуне, но в его душе бушевала буря. Мощный ум почти сразу понял реальность показанной ему картины и соотнес ее с уже имеющимися знаниями. Но все равно осознание того, что человечество не одиноко в мире, и что есть другие разумные существа, свободно передвигающиеся за пределами Земли, его потрясло. Было совершенно ясно, что ему повезло найти иноземный артефакт, благодаря которому он стал нормальным, разумным человеком.
        «Вот только нормальным ли?  - усмехнулся он про себя, вспомнив свои возможности.  - Мои способности весьма далеки от нормальных. Интересно, а могу ли я как-то общаться с этим артефактом?»
        Эта мысль его настолько увлекла, что он до очередного привала все пытался что-либо спросить у черного камушка, в свое время так неосмотрительно взятого с собой дурачком Мыколкой. Но, увы, ответа не было. На все его мысленные мольбы и приказы никто не отвечал. Но вот когда на привале он спешился и прилег передохнуть, его опять закрутил в себе водоворот странных непонятных знаний. И он летел, вбирая его в себя между холодно сверкающими, равнодушными звездами.
        Обоз двигался медленно, из-за большого количества раненых и больных. Почти после каждого ночлега приходилось копать могилы для умерших. Их складывали туда без гробов, пожилой изможденный поп быстро читал заупокойную молитву, после чего в степи оставался еще один холмик, в котором лежали неизвестные воины Русской империи.
        Офицеров в обозе было немного, и опять, почти как в эскадроне, князь никак не мог вписаться в общество. На привалах большинство из них играли в карты, если удавалось разжиться спиртным, пили. На странные упражнения князя, которые не удавалось скрыть, смотрели с усмешкой, но ничего не говорили.
        Генерал-майор Езерский, откровенно тяготившийся своим болезным воинством, переложил все тяготы командования на своих подчиненных. Но, видимо, и ему доложили о странностях Шеховского, и он как-то вечером вызвал его к себе в палатку.
        Когда корнет, войдя туда, доложил о прибытии, генерал, который сидел за столиком и вкушал кофий, заваренный ординарцем, приветливо сказал:
        - Заходите, корнет, присаживайтесь, не робейте. Вы знаете, когда-то имел честь знать вашего отца. Очень вы напоминаете батюшку, вылитый Андрей Григорьевич. Вот только, скажем так, ваш батюшка в юности был изрядный шалун, хе-хе. А вы уж очень серьезны. Наслышался в Моздоке о ваших подвигах, надеюсь, что они не останутся незамеченными его императорским величеством. А сейчас все же хочу спросить, чем это вы, голубчик, занимаетесь на привалах? Признаться, мы все озадачены, уже разговоры всякие пошли. Может, вы развеете мои опасения?
        - Ваше высокопревосходительство,  - начал Николка,  - ничего особенного в моих экзерсисах нет. Просто я продумываю систему подготовки разведчиков во вражеских тылах.
        На лице генерала явно нарисовалось недоумение.
        - Но, корнет, простите, я не понимаю, зачем вам это надо. У нас есть казаки, они природные пластуны, куда хочешь, проберутся. У вас, у гусар, совсем другие задачи. А вы так и вообще, насколько я наслышан, в жандармский корпус собираетесь.
        И тут он начал соображать.
        - Понимаю, понимаю, так вы, Николай Андреевич, к будущей службе готовитесь. Всё, больше ни о чем вас не спрашиваю. Вот только объясните старику, что же это за экзерсисы такие странные? Вы уж простите, тоже не утерпел, глянул краем глаза на ваши старания, не видел ничего похожего раньше.
        Князь выругался про себя.
        «Вот черт, в этой степи нигде не спрятаться, кто-нибудь да заметит»,  - а вслух сказал:
        - Ваше высокопревосходительство, я вот уже год сам придумываю эти упражнения для развития силы и ловкости.
        - Ну и как у вас успехи,  - скептически спросил Езерский,  - что-нибудь получается?
        - Получается,  - сказал Николка, обиженный скепсисом в словах генерала,  - могу из вашей охраны любого казака на саблях победить, да и без оружия тоже.
        Генерал заметно оживился.
        - Прямо-таки любого,  - спросил он с хитринкой.  - Вы уверены, молодой человек?
        - Господин генерал,  - оскорбленным тоном произнес корнет,  - я никому не давал еще повода сомневаться в моих словах.
        - Ну-ну, успокойтесь, корнет, какие вы все молодые, горячие,  - процедил Езерский.
        - Может быть, вы соблаговолите показать нам ваши умения, а мы развлечемся немного,  - спросил он мгновение спустя.
        - Буду весьма рад, ваше высокопревосходительство, мне тоже хочется проверить свои силы с достойным противником,  - ответил Шеховской.
        - Ну и отлично!  - воскликнул генерал и кликнул ординарца. Тот, уяснив задачу, мигом исчез в нужном направлении.
        Когда князь вместе с генералом вышли наружу, в стане царило оживление. А среди казаков, которые отдельным кошем располагались рядом, доносился шум, чуть ли не до ссоры.
        - Слышите, князь,  - с усмешкой сказал генерал,  - там все считают себя знатными рубаками, не могут выбрать, кто будет с вами биться, так что смотрите, не подведите нас.
        - Простите, ваше высокопревосходительство,  - сказал Шеховской,  - я вас оставлю, надо приготовиться к схватке.
        - Идите, идите, голубчик,  - сказал Езерский, явно довольный намечающимся развлечением.
        Между тем у казаков гомон стих, видимо, боец у них был выбран.
        Когда Шеховской, приготовившийся к бою, появился в центре лагеря, ему пришлось пройти уже через плотную толпу зрителей, ожидающих увлекательного зрелища. Увидев его, толпа расступилась, раздались ободряющие возгласы офицеров, которые хоть и не очень общались с князем, но переживали за корпоративную честь и надеялись, что Шеховской ее не посрамит.
        Князь вышел на пустое место, где предполагался бой, и поклонился. Его противника еще не было. Но вот зашумели казаки, и тот появился, это был худой жилистый мужчина, одет он был не в мундир, а в свободные шаровары, заправленные в татарские ичиги, и рубаху, перетянутую узорчатым поясом. И в обеих руках он держал по сабле.
        Ординарец генерала, взявший на себя обязанности распорядителя боя, громко объявил:
        - Господа, сейчас мы будем свидетелями боя между корнетом Лейб-гвардии гусарского полка князем Шеховским и хорунжим войска Донского Петро Чирковым. Схватка будет происходить с боевым оружием, поэтому прошу участников помнить об этом и только имитировать смертельные удары.
        Шеховской и Чирков встали напротив друг друга. Казак стоял, опустив сабли к земле. На лице была веселая ухмылка, но глаза цепко следили за противником. Лишь когда он заметил саблю в руке у князя, его лицо на долю секунды приняло удивленное выражение.
        Князь, в отличие от казака, был в мундире и только снял доломан, он был значительно выше ростом и намного массивнее, и поэтому рядом с тем производил впечатление некой неуклюжести.
        Раздался сигнал к бою, и Чирков почти прыгнул к Шеховскому и обрушил на того град ударов с обеих рук.
        Но князь даже не сдвинулся с места. Его отделанная серебром черкесская сабля летала, как молния.
        - Дзанг, дзанг,  - звенела она, успевая легко отбивать все удары противника. Казак хищно ощерился и еще больше усилил темп. Но Шеховской лишь пренебрежительно улыбнулся и, казалось, без усилий принял предложенную скорость. Восхищенным зрителям временами казалось, что его сабля как бы размывается в воздухе, Неожиданно князь шагнул вперед и, отбив с силой обе сабли, показал, что хочет нанести удар в лицо, но казак с хеканьем, раскинув руки в стороны, легко сделал сальто назад. И снова принял боевую стойку. Со стороны зрителей раздались восхищенные возгласы, которые резко оборвались, потому что немыслимо быстро князь, сделав шаг вперед, упал на продольный шпагат, а его сабля уперлась прямо в пах противнику. Наступила тишина.
        - Ты, эта, князь, сабельку-то убери,  - шепотом сказал хорунжий, по его лбу потекли капельки пота,  - оставишь меня ненароком без наследников.


        В Петербург, наконец, пришли белые ночи. И сейчас над городом царил белый призрачный свет. На Дворцовой набережной не было ни души, но вот послышался цокот копыт по мостовой, и на набережную с Миллионной улицы вывернула карета в сопровождении конной охраны.
        Запряженная парой гнедых коней, она медленно двинулась в сторону Дворцового моста и, переехав через него, остановилась на Стрелке Васильевского острова. Из кареты легко спрыгнула молодая девушка и, смеясь, подошла к балюстраде.
        Было тепло, в воздухе стоял аромат сирени, а с реки ветерок приносил свежесть воды.
        К дверям кареты подошел соскочивший с лошади охранник и опустил лесенку, по которой осторожно спустилась богато одетая пожилая женщина. Она слегка поежилась и подошла к своей молодой спутнице.
        - Ах, Кати,  - с французским прононсом произнесла она,  - и что тебе пришла в голову такая легкомысленная идея, кататься по ночам. Уже свежо, а ты так легко одета, смотри, простудишься.
        - Ну, что вы, Евдокия Ивановна,  - улыбаясь, отвечала девица,  - вы только посмотрите, какая вокруг благодать, разве днем так может здесь быть?
        Вы знаете, у меня последние дни такое хорошее настроение, хочется шалить, как в детстве.
        «Ну, ты, милая, недалеко ушла от этого времени»,  - подумала про себя княгиня Голицына и в который раз укорила себя, что согласилась на такую авантюру, кататься по ночному Петербургу. От свежего ветерка с Невы ее начал пробивать озноб. А вот Катенька веселилась вовсю. Она, напевая мелодию вальса, начала кружиться около кареты. Спешившиеся охранники с любопытством смотрели на нее.
        - Душа моя,  - спросила княгиня, когда девушка остановилась,  - я тебя буквально не узнаю, ты последнее время ходишь такая радостная, может, получила хорошие новости?
        - Нет, новостей я не получала,  - ответила та, вновь начиная кружиться в вальсе,  - но я думаю, что скоро должен приехать Коля.
        - Ну всё, Катя, перестань, пожалуйста, это неприлично,  - рассердилась Голицына,  - увидит еще кто-нибудь! А почему ты думаешь, что скоро должен приехать Шеховской?
        Когда княгиня услышала слова девушки, то вдруг ощутила укол ревности. За эти месяцы она, неожиданно для себя, привязалась к своей нечаянной ученице и даже отложила из-за нее поездку в Париж. И вот вдруг та говорит о приезде жениха.
        - Евдокия Ивановна,  - серьезно ответила Катенька,  - я просто это знаю, чувствую, что он уже совсем близко, наверно, завтра он уже будет здесь.
        Голицына облегченно вздохнула.
        - Ну, моя дорогая, это далеко не факт, чувства нас могут обманывать сколько угодно. Скорее всего, ты выдаешь желаемое за действительное,  - наставительно сообщила она своей спутнице.
        Та в ответ беззаботно рассмеялась.
        - А вот и нет, завтра он будет в Петербурге. Поэтому я с утра поеду к Андрею Григорьевичу, надо ему сообщить, чтобы он не волновался.
        - Ох, Катенька, ты больше его разволнуешь своими известиями. Кстати, как он себя чувствует?  - с интересом спросила княгиня.
        - Надо сказать, что Андрею Григорьевичу последнее время гораздо лучше. Приступы подагры его совсем не беспокоят, и он даже выходит на прогулки,  - сообщила Катенька.
        - Так его кто-нибудь лечил?  - тут же спросила Евдокия Ивановна.
        Катенька опять засмеялась.
        - У него не бывает докторов, разве вы не знаете, что они боятся старого князя. Его старый Энгельбрехт лечил всякими натираниями и всё.
        - Ладно,  - поморщилась княгиня,  - давай оставим болезни, нечего лишний раз про них вспоминать. Кати, пожалуйста, садись в карету, поехали, отвезем тебя домой, что-то я продрогла совсем.


        Ранним июньским утром в особняке князя Шеховского было суетно. С тех пор как от него на какое-то время отступила подагра, он явно воспрял духом и теперь пользовался каждым днем, чтобы что-нибудь изменить у себя в доме. Он давно навестил всех своих старых знакомых и приятелей, которые у него еще оставались, и теперь все время посвящал переделкам, чтобы привести дом, в котором он не жил почти два десятка лет, к новой жизни.
        Когда ему доложили, что его посетила будущая невестка, он бодро сбежал по широкой мраморной лестнице и обнял улыбающуюся девушку.
        - Катенька, как хорошо, что ты решила меня сегодня навестить!  - возбужденно начал он говорить.  - Как раз сейчас идет отделка вашей спальни, пойдем, ты посмотришь, какой у вас будет прелестный уголок.
        Катенька поцеловала Андрея Григорьевича в небритую колючую щеку и сказала в ответ:
        - Ах, Андрей Григорьевич, я приехала к вам сказать, что вскоре должен приехать Николенька. Может, даже сегодня.
        - Как странно,  - удивился князь,  - никак ты получила от него известия? По моим прикидкам, он не может прибыть в Петербург ранее глубокой осени, ежели не в следующем году.
        - Нет,  - весело отвечала Катя,  - никаких известий я не получала. Но мое сердце говорит,  - тут она прижала руки к груди,  - что он уже совсем близко.
        Князь, оживление которого куда-то испарилось, задумчиво смотрел на нее.
        - Не знаю, Катюша, может, и так, слышал я когда-то про такие случаи, что мать чувствовала, что с ее сыном или дочерью что-то происходит.
        Но вот, что невеста приезд жениха предсказывает, не знаю, сомнительно мне как-то,  - сказал он.
        Катя топнула ножкой.
        - И почему мне никто не верит! Ни мадам Боже, ни Евдокия Ивановна, ни вы.
        Я же точно знаю, что он почти рядом. Может, уже в городе.
        - Да, верю, верю я тебе,  - улыбнулся Шеховской,  - сейчас распоряжусь, чтобы его комнату в порядок привели. А пока пошли, моя милая, посмотришь женским взглядом, как отделка идет, может, что не по нраву тебе придется, сразу и исправим. А потом тебя - лакомку нашу, напою чаем с пирожными. Хорошо?
        - Хорошо,  - печально вздохнула Катя,  - вижу, вы мне все равно не верите. Ну, и ладно, хоть комнату у Коли приберут. Идемте, Андрей Григорьевич, показывайте ваши тяжкие труды.
        Шеховской опять с улыбкой сказал:
        - А они вовсе меня не тяготят, последние два месяца я как будто лет десять скинул, как в молодости по лестнице бегаю. Ты знаешь, у меня с марта ни единого приступа подагры не было, ох прости Господь за похвальбу!  - постучал он по деревянной панели.
        И они вдвоем пошли на второй этаж, откуда доносился стук молотков, скрежет и другие признаки строительных работ.
        Через два часа после осмотра всех новаций, которые устроил разошедшийся князь, они уселись в обеденном зале за стол и в чинной обстановке приступили к чаепитию, хотя вскоре должен уже был быть обед.
        Неожиданно Катенька, которая собралась откусить тортика, вскочила и понеслась вон из комнаты.
        Удивленный донельзя Андрей Григорьевич в недоумении смотрел ей вслед, пока не услышал шум с первого этажа. Тут он тоже бодро вскочил и понесся туда же.
        Когда он спустился вниз, то в вестибюле увидел удивительную картину. В дверях стоял его сын, возмужавший, загорелый, с растерянной улыбкой на лице. А Катенька, обняв его за шею, висела на нем, болтала ножками, и радостно смеялась.
        - Сынок,  - негромко сказал старший Шеховской и присел на софу,  - какими судьбами, мы тебя не ждали так скоро. Что-то произошло?  - спросил он упавшим голосом.
        - Ну что ты, папа,  - сказал Николка громко, он поцеловал Катю и, взяв за талию легко, как перышко, поставил на пол,  - все в порядке, просто меня вызвали в Петербург, не объясняя причин, в распоряжение графа Бенкендорфа. Пришлось срочно собираться и выезжать.
        - Вот видите, Андрей Григорьевич, я же говорила,  - не преминула Катенька влезть в разговор,  - говорила, что Коля сегодня приедет.
        Отец с сыном обнялись, старший Шеховской с улыбкой рассматривал Николку.
        - А ты повзрослел, сын,  - сказал он,  - вроде и времени немного прошло, но на войне быстро взрослеют.
        Он кликнул слуг, и те быстро унесли вещи молодого князя в его апартаменты.
        Николка тем временем просительно сказал:
        - Катенька, милая, я вас ненадолго оставлю. Приведу себя в порядок и приду.
        - Хорошо, хорошо, сынок,  - оживился Андрей Григорьевич,  - иди наверх, у тебя благодаря Катеньке все прибрано, она к нам с утра приехала, все тебя ждала, была уверена, что сегодня ты появишься. Заставила меня начать готовиться к твоему приезду.
        - Вот как?  - сказал тот.  - Мне тоже в пути казалось, что Катенька про меня все знает.  - Тут щеки его заполыхали. И он быстро взбежал по лестнице вслед за слугами, тащившими его вещи.
        - Что это с ним случилось?  - удивился отец.  - Убежал так неожиданно.
        Катя улыбнулась:
        - Не тревожьтесь, Андрей Григорьевич, с ним все в порядке.
        Пойдемте, мне кажется, что надо вам распорядиться насчет обеда, вряд ли Коля удовлетворится пирожными.
        - Ах да, конечно,  - спохватился старый князь, хотя сейчас, пожалуй, впечатления старика Шеховской не производил.
        Спустя минут сорок Николка, приведший себя в приличный вид и одетый в парадный мундир, спустился в столовую. С собой он нес огромный сверток и небольшую шкатулку.
        Подойдя к столу, он торжественно сказал:
        - Папа, долго думал, какой тебе подарок привезти, а когда увидел эту штуку, то сразу решил, что это то, что надо.
        Он развернул материю, и глазам присутствующих предстал узорчатый кальян, изукрашенный драгоценными камнями.
        Андрей Григорьевич не верящими глазами смотрел на подарок.
        - Коленька, как, откуда?  - начал было он спрашивать.
        Но сын его прервал:
        - Папа, прости, я сейчас все расскажу, но вначале сделаю подарок Катеньке.
        Он протянул своей невесте резную деревянную шкатулку. Катенька, трясущимися руками открыла ее, и оттуда переливами цветов засверкали рубины и изумруды.
        - Коля! Откуда у тебя эти драгоценности?  - почти закричал старый князь.  - У тебя ведь не было таких денег, ты один такой камешек бы не смог купить на то, что взял из дома.
        - Папа, не беспокойся, денег я не тратил, все это мои трофеи,  - успокаивающе сказал Николка.
        Пока отец с сыном объяснялись, нетерпеливая девушка подбежала к зеркалу и начала примерять на себя драгоценности.
        Николка с улыбкой следил за ней и рассказывал отцу, каким образом достались ему все эти вещи.
        - Хорошо, я понял,  - сказал Андрей Григорьевич,  - давай присядем за стол, и ты не торопясь расскажешь с самого начала, нам сегодня спешить некуда. Надеюсь, ты сегодня не побежишь представляться Александру Христофоровичу?
        - Катенька,  - крикнул он будущей невестке,  - ты тоже давай к столу, успеешь еще наглядеться.
        Но оторвать Катю от примерки было не так-то легко. Но все же через несколько минут она уселась за стол, с раскрасневшимся лицом и блестящими от восторга глазами.
        - Коленька! Милый, спасибо за подарок!  - воскликнула она.  - Я никогда не видела таких украшений.
        Андрей Григорьевич усмехнулся в седые усы.
        - Думаю, что такие украшения видели немногие. Их императрице не стыдно надеть. Хорошо, Николенька, что у тебя хватило благоразумия не показывать такой трофей. Не представляю, откуда драгоценности могли быть у нищих черкесов.
        - Отец, все же их командир сам был в свое время довольно богатый человек, к тому же грабили они всех подряд. А эти драгоценности, думаю, скорее всего, они привезли из Грузии. Я, когда проходил по базарам, то заметил, что эти драгоценности чем-то схожи с теми, что продавались как сделанные там. А вез я их зашитыми в седло, и только вчера переложил в шкатулку.
        Тут на столе начали появляться блюда с аппетитно пахнущими кушаньями, и на время разговор прекратился.
        Но через некоторое время, когда оголодавший в пути князь насытился, разговор понемногу возобновился. Андрей Григорьевич и Катя потребовали, чтобы Николка доложил им все, что с ним произошло. Тот, конечно, постарался изложить все не так серьезно, как это было на самом деле, своими рассказами старого князя он, конечно, не провел, а Катенька ничего не заметила, хотя слушала рассказ внимательно, и периодически ее глаза наполнялись слезами.
        Когда она узнала, что Николка заглянул по пути к ее отцу, то сразу устроила целый допрос, что там и как происходит. А когда узнала, что через месяц папеньку надо ждать для свадьбы, то не выдержала и, сев рядом с Николкой, обняла и расцеловала его.
        Андрей Григорьевич несколько смутился такой непосредственности своей будущей невестки, но быстро пришел в себя и сделал вид, что не заметил эдакого нарушения приличий. Разговор продолжался, и через несколько минут Катенька с гордостью сообщила жениху, что сделала большие успехи в изучении математических наук. И вот тут старшему Шеховскому пришлось действительно туго.
        Он сидел и не понимал ни слова из того, что говорили его соседи за столом. Функции, логарифмы, косинусы и прочая дребедень, эти слова ничего не значили для него.
        - Николенька, Катя!  - взмолился он.  - Может, вы отложите ваше обсуждение этих проблем на потом. Я ничего не понимаю в ваших разговорах.
        Давайте поговорим о чем-нибудь более приятном и понятном.
        Двое математиков остановились на полуслове и засмеялись.
        - Простите нас, Андрей Григорьевич,  - сказала Катенька.  - Мы с Колей немного увлеклись, обещаю, что за столом больше не будем говорить о цифрах.
        - Странно мне это,  - глубокомысленно сказал Шеховской в ответ,  - последнее время часто размышляю о превратностях судьбы. Вот смотрите, мой сын милостью божьей в ум вошел, твой отец, Катенька, его приметил и своей заботой не оставил. Государь мою просьбу исполнил. И вы друг к другу прониклись, вот свадьбу вскоре играть будем. Даже интересы у вас общие имеются.
        Тут он усмехнулся:
        - Кто бы знал, что это математика. Расскажи кому из знакомых, так не поверят. Я и сам, если бы не слышал сейчас, ни за что не поверил, что женский ум способен постичь такую науку.
        Он глубоко вздохнул:
        - Знаете, дети мои, все так гладко идет, поэтому начинаю бояться, что вот-вот что-нибудь произойдет,  - тут князь постучал костяшками пальцев по столу.  - А уж со мной точно что-то неладное творится,  - признался он,  - ведь думать забыл о подагре, не болят ноги совсем, да и одышка пропала. Впору на службу возвращаться.
        Очень мне это не нравится.
        - Андрей Григорьевич, милый!  - заворковала Катенька.  - Ну что вы такое говорите, даже слушать вас удивительно, если вам стало лучше, то считать, что это для вас хуже, очень странно.
        Шеховской испустил еще один горестный вздох.
        - Ну, как ты, дочка, не понимаешь, ведь эдакое дело, говорят, перед смертью бывает.
        - Отец, ну что ты сейчас сказал,  - укоризненно ответил Николка,  - не надо на себя наговаривать. Ты сейчас выглядишь в сто раз лучше, чем зимой, когда меня провожал на Кавказ.
        - Так-то оно так,  - сообщил Андрей Григорьевич,  - но все же следует мне распорядиться вовремя имуществом и прочим. Хорошо, что ты, сынок, приехал, вот свадьбу сыграем, к стряпчим съездим, и тогда я буду спокойно ожидать того, что приготовила мне судьба…
        - Хорошо, папа,  - сказал сын,  - мне кажется, что ты все же не прав в отношении своего здоровья. Но если тебе будет спокойней, если вся бумажная волокита будет закончена, то мы с Катенькой в том тебе нисколько не препятствуем, и постараемся, чтобы все сделать быстрее. А сейчас, пожалуйста, оставим эту тему. Лучше расскажите, что нового за эти месяцы произошло в Петербурге, может, автор новый появился, или оперу в театре поставили.
        Тут в разговор вступила Катенька и с удовольствием стала рассказывать о новинках литературы, которые обсуждались в салоне княгини Голицыной, и о последней опере, прошедшей с феноменальным успехом. Говорят, сам император изволил в конце представления встать в своей ложе и несколько раз хлопнуть в ладоши.


        В это же время не очень далеко от особняка князя в Шеховского в здании английского посольства посол принимал неожиданного посланца.
        И сейчас они тихо беседовали в кабинете, предварительно проверив, не может ли кто-либо их подслушать.
        - Господин посол, я не скажу вам много нового, но все же считаю не лишним повторить,  - говорил в это время посланец молодой королевы.  - Если убрать всю ту ерунду, что по нашим заказам пишет пресса Европы про царствование Николая Первого, то выяснится, что перед нами единственная страна на земном шаре, оказавшемся совсем не таким большим, как когда-то думалось, которая не зависит от нас. У этой проклятой страны полная финансовая независимость от наших капиталов и военные возможности нам противостоять. И это факт, против которого ничего не сделать, по крайней мере, в настоящее время. А быстрое экономическое развитие России достойно удивления. Но к счастью, Господь отдал этим русским северные холодные земли, на которых они ведут свою нищую дикарскую жизнь. И наша задача, дорогой господин посол, состоит в том, чтобы они в этой жизни оставались дикарями, снабжая метрополию продуктами типа пеньки и смолы, не думая о фабриках, заводах и прочих благах цивилизации, получая оные только из наших рук. Ну, вы это все знаете и без меня, я просто напомнил вам мнение Форин-офиса по поводу этой северной        В свете уже сказанного я хочу подчеркнуть, что на данный момент у нас совершенно четкая задача - не дать русским высунуть нос из закупоренных морей. Эту задачу наша дипломатия успешно выполняет. Но как вы знаете, есть одна опасность, сорок лет назад мы ее успешно решили, потратив совсем небольшие деньги, ну вы знаете, когда произошли известные события. Но сейчас она появляется вновь. Мы любыми путями должны предотвратить проникновение русских в Среднюю Азию и Афганистан, сами понимаете почему. И, кроме того, все явственней становится перспектива захвата проливов, Османская империя слабеет, и султан уже не может, как раньше, выполнять наши пожелания. Поэтому я привез инструкции об усилении работы по привлечению осведомителей из числа видных сановников двора и других не менее важных фигур. Кстати, меня заинтересовали сообщения некоего вашего агента Сидорова. Он имеет возможность доставать важные документы, но еще больше меня заинтересовала его способность делать далеко идущие выводы из этих бумаг. Очень занимательный господин. Не скажете, мой друг, на чем его в свое время поймали?
        Посол пожал плечами.
        - Да, в общем, не на чем, он начал работать на нас добровольно еще при моем предшественнике. Естественно, ему вначале не доверяли, но по мере того как он представлял нам секретную документацию, мы поняли, что ему просто нужны деньги.
        И вообще он хочет провести остаток жизни, пользуясь своими сбережениями, в поместье близ Лондона.
        Тут оба англичанина сдержанно посмеялись, понимая, что такая возможность для предателя маловероятна.
        - Простите, барон,  - сказал посол,  - сами понимаете, я не вхожу глубоко в эти проблемы. У меня хватает и своих забот. Сейчас я представлю вам одного из моих секретарей, он несколько лет работает с этим Сидоровым и хорошо знает его. Где-то с полгода назад этот секретарь попал в пренеприятную историю, когда он возвращался с очередной встречи, его ограбили. Я уже собирался отправить его на остров, но шума не случилось. Видимо, бандиты просто выкинули непонятные бумаги, и этим дело закончилось. Но все же мы приняли значительные меры предосторожности, от встреч с чиновником пришлось отказаться. И до этого момента с ним никаких контактов не было.
        - Разумно,  - согласился тайный эмиссар,  - и что показало ваше наблюдение за это время?
        Посол глянул на большие напольные часы, стоявшие в углу комнаты.
        - Барон,  - сказал он,  - еще раз простите меня, но мне нужно готовиться к визиту во дворец. Сейчас на все ваши вопросы ответит мой помощник.
        Он дернул шнурок звонка, и вскоре в кабинет зашел довольно молодой, крепкий мужчина, поклонился и окинул быстрым взглядом незнакомца.
        Посол представил их друг другу, и уже вдвоем они покинули кабинет.


        Ранним утром корнет Николай Андреевич Шеховской с легким трепетом стоял перед зданием Третьего отделения собственной ЕИВ канцелярии. Наконец, он решился и прошел вовнутрь, уверенно сказал дежурному жандарму:
        - Доложи-ка, братец, дежурному офицеру, что корнет князь Шеховской прибыл по приказу вышестоящего командования.
        Тот глянул на корнета и, вытянувшись перед ним, отрапортовал:
        - Ваше сиятельство, извольте пройти по коридору далее, там дежурная комната и их благородие там располагаются.
        - Хорошо, любезный,  - сказал Николка и прошел в дежурную комнату.
        За столом сидел жандармский поручик в возрасте. Увидев вошедшего, он встал и вопросительно посмотрел на князя.
        - Добрый день, господин поручик,  - сказал тот,  - позвольте представиться, корнет князь Шеховской, явился согласно предписанию.
        - Наслышан о вас,  - сказал поручик с доброжелательной улыбкой,  - предписание останется у меня, а вы будьте любезны, пройдите по коридору налево, а потом на второй этаж. Вы ведь у нас уже бывали, так что не заблудитесь.
        Князь поблагодарил и прошел в коридор и легко пробежался по лестнице.
        Около кабинета Бенкендорфа он остановился, одернул мундир и постучал в дверь.
        После приглашения он зашел и, как несколько месяцев назад, увидел адъютанта или, точнее сказать, секретаря графа. Тот его также узнал, встал и слегка улыбнулся.
        Николка вновь представился приветливо улыбнувшемуся адъютанту. На что тот сообщил:
        - Господин корнет, не тянись так. Присаживайтесь. Признаться, мы не ожидали, что вы так скоро сможете добраться до нас. Еще вчера его высокопревосходительство изволил заметить, что через неделю-другую можно вас ждать.
        - Его высокопревосходительство часто вспоминал обо мне,  - вслух удивился Шеховской,  - интересно, чем я удостоился такой чести, что меня неоднократно вспоминают?
        - Ну, это не нам решать,  - улыбнулся Михаил Сергеевич,  - значит, нужно по каким-то соображениям. Вы, кстати, прибыли очень удачно. Александр Христофорович на месте. У него совещание с Леонтием Васильевичем Дубельтом. Оно вскоре закончится, и вас примут. Можете пока рассказать что-нибудь из ваших впечатлений о пребывании на Кавказе. У меня есть несколько свободных минут, и я с удовольствием вас послушаю.
        Он зашел в кабинет своего начальника и через минуту появился вновь.
        - Ну, вот,  - сказал он огорченно,  - мне вас и не выслушать. Граф сразу вас приглашает зайти.
        Шеховской вздохнул и решительно открыл дверь в кабинет.
        Два пожилых генерала внимательно оглядывали молодого корнета. А тот, доложив о прибытии, застыл по стойке смирно.
        Незнакомый генерал, по-видимому Дубельт, встал и подошел к нему.
        Задрал голову, чтобы посмотреть в лицо корнета, и неопределенно сказал:
        - Хорош, хорош воин.
        Повернулся к Бенкендорфу и продолжил:
        - Что-то меня сомнения гложут, Александр Христофорович, по мне, так этому бравому офицеру служить надобно, а не паркетным шаркуном быть, уж больно молод.
        Граф улыбнулся:
        - А с чего вы взяли, Леонтий Васильевич, что ему уготована судьба, как вы изволили сказать - паркетного шаркуна. Да, действительно, у него будет кабинетная работа, очень ответственная, но кто из нас знает, что будет, допустим, через год или два.
        Александр Христофорович глянул в сторону князя.
        - Корнет, присаживайтесь, и да, корнетом вас называю в последний раз. Сейчас вас ознакомлю с приказом по военному ведомству о присвоении вам внеочередного чина.
        Ошеломленный неожиданным сообщением, Шеховской почти упал на стул. Но тут же вскочил, потому что граф достал из папки хрустящую бумагу и начал читать приказ по военному ведомству о присвоении корнету Лейб-гвардии гусарского Его Величества полка князю Николаю Андреевичу Шеховскому чина ротмистра.
        - Но, господин генерал!  - попытался он возразить.  - Здесь явно какая-то ошибка.
        Александр Христофорович усмехнулся.
        - Вы считаете, что его императорское величество мог ошибиться?  - тихо спросил он.
        - Ну, не знаю, господин генерал, конечно, его императорскому величеству виднее, что делать, но мне кажется, что я не заслуживаю такого повышения,  - смущенно выдавил Шеховской.
        - Вы, Леонтий Васильевич, заметили, какая скромность у молодого человека?  - обратился Бенкендорф к Дубельту.
        - Отчего же, конечно, заметил,  - с кислым видом сказал тот. По нему было видно, что он явно не одобрял приказ императора.
        - Присаживайтесь, молодой человек, к столу,  - предложил Александр Христофорович,  - сейчас я вам объясню причину вашего неожиданного вызова и чехарду с чинами. Вы ведь определенно помните свой первый визит ко мне?  - неожиданно спросил он.
        - Да, ваше высокопревосходительство, помню всё.
        Бенкендорф улыбнулся и, глянув на продолжавшего сидеть с недовольным видом Дубельта, предложил:
        - Вы, ротмистр, смогли бы припомнить содержание того письма, которое я вам давал для расшифровки.
        - Конечно, ваше высокопревосходительство,  - сказал князь и, слегка прикрыв глаза, пересказал все письмо по памяти. В это время Дубельт, схватив со стола само письмо, внимательно его читал.
        Шеховской закончил пересказ, а граф повернулся к Дубельту и спросил:
        - Ну как ваша проверка, Леонтий Васильевич?
        Тот вскочил со стула, а вслед за ним вскочил и князь.
        Бенкендорф поморщился.
        - Да сидите уж, ротмистр, нечего вскакивать каждый раз. У нас здесь немного другие порядки, привыкайте,  - сказал он.
        В это время Дубельт воскликнул:
        - Поразительно! Ни одной ошибки. Если бы не видел сам, ни за что бы не поверил.
        Ну, что же, граф, в этом вы оказались правы, признаюсь. Но вот каков из него будет начальник, совершенно неясно.
        - Леонтий Васильевич,  - спокойно сказал Бенкендорф,  - присядьте, сейчас мы введем ротмистра в курс дела. И он наконец узнает, зачем мы затеяли все это дело.
        - Итак, Николай Андреевич, скажите мне, что вы думаете о нынешнем состоянии отношений Российской империи с внешним миром?
        Шеховской внимательно посмотрел на своего нового начальника и уже почти спокойно спросил:
        - Господин генерал, я должен вам высказать именно мои мысли по этому поводу или то, что пишут в наших и европейских газетах?
        Прошло почти три часа. Все это время оба пожилых генерала хоть и с весьма скептическим видом, но внимательно слушали молодого офицера, излагавшего им свои взгляды на политику европейских государств и выводы, к которым он пришел. Александр Христофорович, вначале слушавший слова Шеховского с улыбкой, вскоре взял в руки перо и начал делать краткие пометки на листе бумаги.
        Когда князь завершил свою речь, в кабинете на некоторое время воцарилось молчание.
        - Кхе-кхе,  - откашлялся Дубельт,  - скажите, ротмистр, неужели все ваши заключения сделаны на основании изучения иностранной прессы? Вам не кажется слишком авантюрным предсказывать новую революцию во Франции через несколько лет?
        - Никак нет, ваше высокопревосходительство,  - уверенно отвечал Шеховской,  - я за последнее время прочитал практически все, что мог, из французской и прочей прессы и уверен в своих выводах. Вся логика идущих сейчас процессов в этой стране приводит нас к этому событию.
        Более того, я думаю, что и Австро-Венгерская империя не избежит подобных тенденций.
        В разговор вступил Бенкендорф:
        - Николай Андреевич, меня в ваших предположениях, которые, скорее всего, так ими и останутся, насторожили другие ваши идеи. В них вы подспудно проводите мысль о необходимости отмены крепостного права в Российской империи, о бесцельности или даже вреде для самодержавия вмешиваться в идущие в Европе противоестественные попытки черни свергнуть освященную Богом монархическую власть.
        Шеховской слегка улыбнулся.
        - Ваше высокопревосходительство, я так же, как и вы, хочу служить на благо Российской империи и царской фамилии, и все мои выводы направлены лишь на ее укрепление и сохранение. Я понимаю устремления его императорского величества сохранить европейские царственные дома, но не лучше ли будет для нас не вмешиваться в эти процессы. Представьте себе, что будет, если, допустим, Венгрия станет самостоятельным государством, разве это не ослабит Австрию? Разве тогда император Фердинанд сможет разговаривать на равных с нашим императором? И вообще, чем больше в Европе мелких независимых государств, которые будут постоянно ссориться друг с другом, тем легче будет нашему государю диктовать им свою волю.
        Леонтий Васильевич скривился.
        - Какие нынче пошли прагматичные молодые люди, им чуждо понятие благородства. Мне не нравятся ваши мысли, молодой человек.
        Но Александр Христофорович, на некоторое время ушедший в себя, сказал:
        - Вы знаете, ваше высокопревосходительство, а мне в какой-то мере импонируют мысли князя. Он, пожалуй, реальней смотрит на эти вещи, чем мы - старики, что еще раз заставляет меня убедиться в правильности моего выбора.
        Он повернулся к Шеховскому и продолжил:
        - Итак, теперь послушайте меня, Николай Андреевич, меня заинтересовали ваши слова, мы еще не раз поговорим на эту тему. А сейчас я расскажу, собственно, зачем вы были так срочно отозваны с Кавказа. Времени у нас на разговор осталось немного, уболтали вы нас сегодня, голубчик! Так вот, в нашем отделении возникла необходимость в секретном отделе, который возглавите именно вы. В круг его задач будут входить разработка новых методов шифрования текстов, расшифровка перехваченных сообщений иностранных агентов и, самое главное, подготовка поддельных документов для введения в заблуждение неких великих держав о планах его императорского величества. И вы будете его руководителем.
        Бенкендорф замолчал, глянул на Шеховского и, пожевав губами, спросил:
        - Я вижу, вы не удивлены моими словами, князь?
        Тот встал и с поклоном ответил:
        - Нет, ваше высокопревосходительство, было нетрудно понять ваши намерения. Сомнения были только в том, в каком качестве в этом отделе нужен я.
        Бенкендорф победно посмотрел на Дубельта:
        - Видите, Леонтий Васильевич, каков молодец. Ну, что же, Николай Андреевич, на сегодня разговор закончен,  - вновь обратился он к Шеховскому.  - Идите сейчас в канцелярию, оформляйте документы, патент на чин, и жду вас через два дня с докладной запиской, в которой вы изложите ваши мысли о деятельности вашего отдела.
        Когда князь, щелкнув каблуками, покинул кабинет, с лица графа сползла улыбка, он с озабоченным лицом повернулся к Дубельту.
        - Вот видите, Леонтий Васильевич, сколько нам сегодня материала для размышления преподнес этот уникум. И сдается мне, что, учитывая его способности к этим, скажем так, «предсказаниям», надо будет отнестись к ним со всей серьезностью.
        В отличие от главы Третьего отделения канцелярии ЕИВ и главы жандармского корпуса, в канцелярии никто визиту некоего новоиспеченного ротмистра особого внимания не уделил. По крайней мере, внешне. Но Шеховской спиной чувствовал напряженное молчание чиновников. Ему без долгих разговоров оформили все бумаги, и никто не задал ни одного лишнего вопроса.
        «Однако,  - отметил он,  - неплохо с этим делом у Александра Христофоровича обстоит».
        Вежливо поблагодарив служащего, который занимался его бумагами, он отправился домой.
        Когда подъехал на извозчике к особняку, то сразу увидел знакомый экипаж Вершининых.
        «Очень хорошо,  - мелькнула мысль,  - Катенька уже здесь. Странно, мне вчера показалось, что она знает все про мои приключения, хм… заметила ли она мое смущение? Как стыдно! И все же интересно, как такое может быть, возможно, она чувствует меня на расстоянии? Хотя после тех знаний и умений, которые я получил, не приложив никаких усилий, сейчас уже ничему не удивлюсь».
        Он вздохнул и решительно открыл тяжелые двери.
        В вестибюле его встретил Энгельбрехт и, приняв от него верхнюю одежду, сообщил:
        - Его сиятельство, ваш батюшка с Екатериной Ильиничной просили вас сразу по прибытию подняться в столовую. Они вас уже давненько ожидают.
        Когда Шеховской зашел в обеденный зал, там за широким столом оживленно беседовали Андрей Григорьевич и Катенька. Немного поодаль от них сидела мадам Боже и тоскливо разглядывала картины на стенах.
        «Понятно,  - сообразил Николай Андреевич,  - узнала, что я вернулся, и решила, что неприлично отпускать воспитанницу одну в дом к будущему мужу».
        Катенька, как всегда непосредственная, не могла сдержать эмоций и, встав из-за стола, побежала навстречу ему и, как вчера, повисла у него на шее.
        - Кгхм,  - негромко сказала мадам Боже,  - Кати, не забывайте о приличиях.
        Но Катя уже сама отпустила жениха и, взяв его за руку, повела к столу.
        - Коля, пожалуйста, рассказывай быстрее, как прошла аудиенция у графа Бенкендорфа. Мы тут с Андреем Григорьевичем очень беспокоились. А я даже мизинец окунула в чернила,  - сказала она и показала маленький изящный пальчик черно-синего цвета.
        - Катенька, а зачем ты это сделала?  - с удивленно-серьезным видом поинтересовался Шеховской.
        Та смущенно сказала:
        - Я слышала, что если так сделать, то можно сдать любой экзамен, вот и решила тебе помочь. Ведь сегодня у тебя было что-то вроде экзамена?
        - Наверно,  - сказал Николка и улыбнулся,  - спасибо, Катенька, что пошла на такую жертву, теперь эти чернила нелегко будет отмыть.
        Катя легкомысленно махнула рукой.
        - Когда-нибудь отмоются.
        Старый князь наблюдал за этой беседой с довольным выражением лица. А мадам Боже смотрела на эту картину и думала: «Если бы кто-нибудь рассказал такую историю, не поверила бы ни за что. Такое просто не должно было случиться. Никогда! Не верю своим глазам! Уже почти год живу в ожидании, что эта невероятная трагикомедия завершится. А она все не завершается. И вроде все пока движется к браку. Вот только плохо, что через месяц меня рассчитают. Замужней женщине не нужна гувернантка. Возможно, старый князь сочтет возможным дать мне рекомендательное письмо. Обязательно надо найти повод с ним поговорить».
        Старший Шеховской прервал свое молчание и сказал:
        - Сынок, я так понимаю, что тебе много нельзя будет рассказать. Но хотя бы скажи, как тебя встретили. Кто еще присутствовал при этой встрече. И вообще, ты выглядишь взволнованным, может, сообщишь, что явилось причиной этого волнения?
        Младший Шеховской уселся за стол и сказал:
        - Отец, ты только не переживай, но мне государь император пожаловал внеочередной чин ротмистра.
        - Что-о-о!  - возмущенно воскликнул Андрей Григорьевич.  - За какие это заслуги сопляку такой чин?!
        - Отец,  - улыбнулся Николай,  - ты считаешь, что император поступил неразумно?
        Старший Шеховской озадаченно замолчал. По его лицу было видно, что он глубоко задумался. Через некоторое время он ожил и заявил:
        - Я все понял, сынок, его императорское величество поручает тебе ответственную службу, в которой это звание необходимо. Не так ли?
        - Да, отец, ты как всегда все понял правильно,  - ответил тот,  - с сегодняшнего дня я служу в Третьем отделении собственной ?ИВ канцелярии. Через два дня я должен явиться с готовой запиской о деятельности своего отдела к его высокопревосходительству графу Бенкендорфу.
        - Понятно,  - медленно протянул Андрей Григорьевич,  - смогу ли я тебе помочь в ее составлении?  - спросил он у сына.
        - Вряд ли, папа,  - с извиняющейся улыбкой ответил тот, искоса глянув на гувернантку, не пропустившую ни слова из их беседы,  - я буду заниматься очень специфическим делом, прости, но я не могу рассказать о нем более подробно без разрешения начальства.
        Тут в их разговор вмешалась Катя:
        - Коля, прости, пожалуйста, что перебиваю, я не очень разбираюсь в чинах и классах, так ты теперь будешь в одном чине с папенькой?
        - По-видимому, так,  - сказал младший Шеховской. Тем временем Андрей Григорьевич пришел в себя и приказал подавать на стол.
        - Ты уж, Коленька, как хочешь,  - воскликнул он,  - но сегодня мы отметим новое назначение, а записку свою начнешь готовить следующим днем. Да и Катенька, к счастью, приехала к нам не одна, и может поэтому остаться у нас до завтра. Как, Катюша, ты остаешься?
        Та зарделась румянцем и бросила вопросительный взгляд на мадам Боже. После чего скромно произнесла:
        - Не знаю, Андрей Григорьевич, вы так неожиданно это предложили.
        К ее удивлению, мадам Боже согласно кивнула головой и бойко затараторила по-французски, обращаясь к князю:
        - Ваше сиятельство, мы можем остаться, если нам предоставят отдельные апартаменты и служанку, кроме того, необходимо послать за нашими вещами. Ну, вы понимаете, какими,  - смущенно добавила она.
        У мадам Боже сейчас в голове билась одна мысль. «Только бы не разозлить князя!» Может, этот тощий старикашка, слегка подвыпив, напишет ей рекомендательное письмо. Уж с его рекомендацией она быстро найдет себе новую работу.
        Она взглянула на свою воспитанницу, и тут ее настиг неожиданный ступор. Катенькины глаза, казалось, видели все ее самые потаенные мысли. Но затем Катя, слегка улыбнувшись, отвела свой взор, мадам Боже вздохнула с облегчением, и, отвернувшись, платочком промокнула лоб, на котором от переживаний появилась легкая испарина.
        - Нет никаких проблем,  - весело сказал Андрей Григорьевич,  - напишите, что вам нужно, я пошлю экипаж, и к вечеру сюда доставят все необходимое. Ты, Катенька, сможешь провести ночь в вашей будущей спальне, надо уже привыкать к будущей семейной жизни, хе-хе. А мадам Боже будет ночевать рядом в смежной комнатке. А засим приступим к пиршеству. Энгельбрехт, чего ждешь, наливай шампанское!
        Вечером Катенька, под бдительным оком мадам Боже, ушла к себе спальню. Она разделась с помощью служанки и, надев ночную сорочку, улеглась на широкую кровать.
        На улице было светло. Она, проведя все детство и юность в Энской губернии, еще никак не могла привыкнуть к белым ночам. Вот и сейчас, покрутившись немного на свежих простынях, встала и пошла к окну, чтобы задернуть тяжелые шторы. В комнате сразу потемнело. Она на ощупь, осторожно прошла к кровати и вновь улеглась на нее.
        Катенька лежала и вспоминала все перипетии сегодняшнего дня. Сегодня в ней что-то резко изменилось. Еще пару месяцев назад она поняла, что может чувствовать переживания Коли, его радость или волнение. Временами ей казалось, что все это только кажется, и на самом деле это игра ее воображения. Но с каждым днем уверенность, что она действительно чувствует его эмоции, все усиливалась. А за неделю до приезда жениха она почувствовала, что в жизни того произошло событие, которого он крайне стыдится и не хочет, чтобы она о нем узнала. Ей стало неудобно подслушивать эти мысли, и они вдруг мгновенно пропали, а она тут же почувствовала себя ущербной, как будто ей чем-то заткнули уши да еще завязали глаза. Катеньку охватила паника, без этих эмоций ей стало нехорошо, зашумела и закружилась голова, и такое состояние продолжалось несколько минут. Но Колиных мыслей не чувствовалось, и только пробивались чуть слышно эмоции другого человека, она сразу поняла, что это ее будущий свекор. Но вот Николку она смогла почувствовать только на следующий день. И с каждым прошедшим днем чувствовала его все лучше. Делиться с
окружающими своими талантами отчего-то совсем не хотелось, хотя на странное поведение хозяйки уже обратила внимание прислуга.
        Вчера, когда она увидела Николку, вошедшего в дом, сразу ощутила исходящие от него волны любви и радости и от этого чувства без раздумий бросилась к нему, обняла и расцеловала.
        Так же и сегодня, войдя в большой, залитый солнцем вестибюль, она ощутила волну радости и удовольствия от идущего к ней навстречу старого князю. Вновь стало тепло и приятно, и даже недовольно смотрящая по сторонам мадам Боже не могла испортить ей настроение.
        Когда же за столом к ним присоединился Коля, волна любви затопила ее полностью. Катенька глядела в его глаза и тонула и тонула в них.
        Мысленно она спросила: «Ты действительно так любишь меня?»
        К ее удивлению, в ее голове прозвучало тихое: «Да!»
        Она почему-то ожидала этого и даже не вздрогнула от удивления. Но старый князь все же что-то уловил.
        - Катенька, милая, ты ничего не спрашивала?  - поинтересовался он.  - Или мне показалось?
        - Нет, нет, я ничего не говорила,  - выдавила она, покраснев, и взглянула на Колю.
        Увидев его смеющиеся глаза, она слегка прикрыла лицо рукой и показала ему язык.
        Николка, не ожидая такой шалости, фыркнул прямо в чашку с чаем.
        Мадам Боже и Андрей Григорьевич почти синхронно укоризненно посмотрели на него.
        - Простите ради бога,  - сказал тот, судорожно сдерживая смех,  - я неудачно отпил чай и подавился.
        - Николенька,  - сказал недовольно Андрей Григорьевич,  - ты на войне совсем забыл про хорошие манеры, за столом дамы, веди себя, пожалуйста, приличней.
        - Хорошо, папа,  - смиренно сказал тот,  - еще раз прошу меня простить.
        А Катя мысленно тем временем услышала совсем другие слова. «Катенька, интересно, где это тебя научили показывать язык, может, в салоне княгини Голицыной?»  - прозвучал в ее головке окрашенный ехидством вопрос Николки.
        Через несколько минут они мысленно говорили друг с другом, как будто делали это всю жизнь.
        «Коля, я ничего не понимаю, что с нами происходит?  - наконец спросила Катя.  - Почему мы с тобой можем молча разговаривать, по-моему, ты что-то от меня скрываешь?»
        Николай кинул взгляд на отца, который сидел с довольным видом за столом, и мысленно ответил: «Катенька, я сам не все понимаю, я обязательно расскажу все, что знаю, но не сейчас. Посмотри, наше поведение выглядит очень странно со стороны».
        И действительно, мадам Боже удивленно поглядывала на свою воспитанницу, которой столь продолжительное молчание было несвойственно.
        По окончанию продолжительного обеда Андрей Григорьевич предложил дамам отдохнуть в выделенных для них комнатах. Однако Катенька бурно запротестовала.
        - Ах, Андрей Григорьевич, я совсем не устала, можно мы с Колей немного погуляем по Невскому проспекту? Ведь с завтрашнего дня он будет очень занят. Мы ведь еще никогда с ним вместе не гуляли.
        Старый князь посмотрел на нахмурившуюся гувернантку и сказал:
        - Катенька, конечно, прогуляйтесь, но зачем же вам идти пешком, возьмите экипаж.
        - Папа,  - тут же прервал его Николай,  - я тоже присоединяюсь к Катиной просьбе, а экипаж нам не нужен, смотрите, какой погожий день выдался.
        - Николенька,  - укоризненно произнес отец,  - это же моветон, обязательно возьмите экипаж, если не хотите в нем сидеть, бога ради, но пусть он следует за вами, и, пожалуйста, слишком долго не задерживайтесь, надеюсь, к ужину не опоздаете?
        - Конечно!  - радостно воскликнула Катенька.  - Обязательно придем вовремя!
        Сразу уйти у них, конечно, не получилось. Если Николка был готов в одну минуту, то его невеста крутилась у зеркала с полчаса, взяла в помощницы гувернантку.
        Но все же минут через сорок они покинули дом и двинулись по Невскому проспекту, влившись в массу гуляющих по нему людей. Экипаж, сверкающий свежим лаком, аккуратно следовал вслед за ними по мостовой.
        Оставшись с гувернанткой, Андрей Григорьевич предложил ей отдохнуть или заняться чтением, но та неожиданно обратилась к нему:
        - Ваше сиятельство, я могу обратиться к вам с небольшой просьбой?  - спросила она.
        - Конечно, мадам,  - галантно ответил князь,  - давайте присядем, и я вас внимательно выслушаю.
        Узнав о просьбе мадам Боже, он был несколько озадачен.
        - Мадам, я, конечно, не откажу вам в этой сущей безделице, но почему бы вам не взять рекомендации от Ильи Игнатьевича?  - спросил он.
        - Понимаете,  - замялась гувернантка,  - скажем так, ваша рекомендация будет иметь больший вес в глазах общества.
        Андрей Григорьевич усмехнулся и приказал принести письменные принадлежности прямо в столовую. Еще через какое-то время мадам Боже ушла в свою комнату, прижимая к груди заветную бумагу. Она даже забыла в этот момент про свою воспитанницу.
        А влюбленная пара в это время неспешно шла по залитому солнцем проспекту. Стройный красавец гусар притягивал к себе женские взгляды, и у Катеньки, которая сразу заметила это обстоятельство, немедленно испортилось настроение.
        Шеховской быстро уловил это изменение эмоций, он сегодня уже понял, к своему великому облегчению, что Катенька не может читать его мысли, как раскрытую книгу, и чувствует только эмоциональный настрой. Но и он, в свою очередь, не мог сейчас сообразить, из-за чего у его невесты испортилось настроение.
        - Милая, что случилось?  - спросил он незамедлительно.
        - Ах, Коленька, ничего,  - прошелестело у него в голове,  - просто наступила на камешек.
        С этими словами Катя взяла Николку под руку и ядовитым взглядом окатила очередную даму, заглядевшуюся на молодого гусара.
        - Коленька, давай зайдем в кофейню, мне очень нравится заведение господ Вольфа и Беранже «Китайская кофейня». Знаешь, у них такие вкусные пирожные!  - тут же предложила она.  - Мы отведаем кофию, а ты расскажешь, что с нами происходит.
        Катенька уже пожалела, что они пошли пешком, откровенно оценивающие взгляды, бросаемые женщинами на ее жениха, все больше раздражали, именно потому она решила хоть ненадолго скрыться от назойливого внимания в кофейне.
        Они зашли в помещение, которое после яркого дня казалось полутемным. За столами сидело несколько посетителей, среди которых были и офицеры, дамы с детьми.
        К ним навстречу кинулся половой, который провел их к свободным местам и услужливо предложил присесть. Катенька с видом знатока сделала заказ, и половой, протерев стол полотенцем, исчез из вида.
        - А сейчас, милый мой, ты объяснишь все до последней мелочи, что с нами происходит,  - решительно сказала она.
        Ее спутник согласно кивнул головой.
        В этот миг перед внутренним взором девушки появилось пылающее солнце, рядом с ним, как ей показалось, висел огромный голубой шар, по которому медленно, завихрениями крутились клочья белого тумана. В просвете между ними виднелась голубовато-зеленая гладь воды. С замиранием сердца она поняла, что смотрит на земной шар со стороны. Черная пустота и немигающие звезды мрачно взирали на происходящее. Она попыталась разглядеть ту часть суши, где по ее предположениям должна быть Россия, но сплошной облачный покров не давал этого сделать. Внезапно окружающее пространство было показано ей с другой точки, и она увидела непонятное сооружение, висевшее вроде бы почти рядом. Неожиданно от него отделилась крохотная сверкающая точка и полетела прямо на нее. По мере приближения она все увеличивалась в размерах, и когда пролетала мимо нее, оказалась черным диском, как бы сложенным из двух суповых тарелок, размерами с пароход, который она совсем недавно видела на Неве. Только тут до нее дошли масштабы сооружения, от которого отлетел этот диск. Тарелка пролетела прямо через нее и исчезла в облачности там, где она
пыталась увидеть европейскую часть России. Но тут огромное сооружение, от которого отделился этот диск, озарилось сиреневым сиянием и, ускоряясь, вошло огненным факелом в синюю дымку вокруг планеты. Оно уменьшалось на глазах и перед падением в океан казалось черной мошкой на фоне сиреневого сияния, вновь появившегося вокруг него в этот момент. Картина мигнула и тут же появилась другая.
        Огромный воин в кольчуге и остроконечном шлеме рубился с двумя десятками нападающих на него конных воинов. В его бедре торчал обломанный конец стрелы. В руках вихрем, почти невидимый глазу, крутился меч. Все это происходило в полном молчании. Молча падали подрубленные мечом кони и люди. Неожиданно нападающие отхлынули, и несколько стрелков, стоявших за ними, подняли арбалеты и выстрелили.
        - Генуэзская пехота,  - прокомментировал чей-то равнодушный голос в ее голове.
        Воин секунду стоял неподвижно. Несколько стрел пробили кольчугу, а одна торчала в левой глазнице. Он качнулся, оперся о меч и тяжело рухнул на траву, примяв маленький неприметный росток дуба. И над ним сомкнулись спины врагов, исступленно машущих клинками. Когда они отхлынули, на вытоптанной траве остался лежать безголовый труп, ободранный до нитки. И тут этот труп шевельнулся. Если бы не ступор, в котором Катя находилась, ее визг, пожалуй, переполошил не только сидящих в кофейне людей, но и за ее пределами. На груди обнаженного воина появилась черная сверкающая капля, которая скатилась, оставляя за собой кровянистый след, на землю рядом с тонким стволиком молодого дубка. Победители, обыскивающие других павших воинов, не обратили на это никакого внимания.
        Следующая картина не заставила себя ждать. Она увидела, как грязный, замызганный деревенский парень копошится в корнях огромного дуба, который она сразу узнала, поскольку видела это дерево неоднократно. Было хорошо видно, как парень вытащил из переплетения корней небольшой черный камушек и начал разглядывать его со всех сторон.
        Картины исчезли, и девушка услышала спокойный голос Николки, разговаривающего с половым, который принес им на подносе все, что было заказано, и сейчас искоса удивленно поглядывал на нее.
        - Коля,  - сказала она взволнованно,  - ничего не поняла из твоих картин, это было на самом деле? Что вообще все это значит?
        - Катенька, ты знаешь, здесь не очень удобно разговаривать, если мы будет общаться без слов, на нас будут косо смотреть, и лучше не привлекать лишнего внимания,  - сказал Николка,  - давай, раз уж зашли сюда, угостимся кофием и пройдемся до Летнего сада. Там я постараюсь тебе объяснить, что с нами происходит, вернее, что я по этому поводу домыслил, потому что окончательно в своих выводах не уверен.
        - Хорошо,  - сказала та, чувствуя, как успокаивается сердце, бешено колотившееся в груди во время такого реального боя древнего витязя с татарами.
        Она машинально выпила кофий, почти не чувствуя его вкуса. После чего, оставив недоеденное пирожное, решительно поднялась и тихо шепнула:
        - Коленька, ну давай идем скорее, я умираю от любопытства. Ты мне должен все рассказать и объяснить. Особенно то, откуда я смотрела на Землю? Я всегда думала, что за облаками находится рай. А его там и не было.
        В парке к вечеру было полно гуляющих; бонны с детьми, отставные военные. Все они исподтишка разглядывали молодую пару, которая была редкостью для этого места.
        - Вот,  - язвительно сказала Катенька,  - пришли поговорить, называется, нас тут разглядывают со всех сторон.
        - Ну и бог с ними,  - ответил Николка и смахнул невидимую пыль со скамейки, каким-то чудом оказавшуюся пустой,  - присаживайся, пожалуйста, сейчас я постараюсь уже словами рассказать, что я думаю про все, что с нами происходит.
        Он присел рядом со своей невестой и начал свой рассказ.
        - Катя, сейчас услышишь очень много такого, во что невозможно сразу поверить, я сам не один месяц пытался понять, что означают те картины, которые показал тебе, но сейчас думаю, что составил для себя правильное представление обо всем.
        Ты заметила черный камушек, который я нашел в корнях дуба?
        Катя кивнула головой, ожидая продолжения.
        - Так вот - это не камушек, это устройство или прибор, который чудесным образом изменил меня и продолжает это делать. Катенька, может, ты читала книжку Сирано де Бержерака «Государства и Империи Луны».
        - Читала,  - фыркнула та,  - только мадам Боже отобрала эту книжку, сказав, что девушкам не к лицу читать сочинения всяческих пьяниц и безбожников. Еще папеньке напомнила, чтобы он советовался с ней при выборе чтения для дочери.
        - Ну, так вот, Катенька, де Бержерак, оказывается, был прав. Действительно, в небесах над нами на далеких планетах, подобных нашей, живут тысячи народов. Они намного превзошли скромные познания человечества в естественных науках и свободно летают между звездами, расстояния между которыми немыслимо представить человеческому разуму. На чем они летают, я тебе сегодня показал. Но хотя они намного превосходят нас в знаниях, войны у них остались, они совершенно не похожи на наши, гораздо ожесточенней и масштабней. Есть у них и боевые корабли, вот один из таких звездных кораблей я тебе показал. Он упал на Землю в Атлантическом океане. А та черная тарелка, которая пролетела мимо тебя, благополучно опустилась где-то в России. Вот только когда это случилось, совершенно непонятно. Видимо, очень давно, скорее всего, нашего государства тогда не было. Но последнего носителя устройства я тебе тоже показал, это был русский витязь, погибший во время битвы с Мамаем. Как он получил это устройство, не имею представления. Но это все не важно, дело в другом - этот прибор постепенно меняет меня, а теперь еще и тебя.
Скажи, когда ты последний раз простужалась или тебе было зябко?
        Но девушка не отвечала, ее глаза расфокусировались, и она начала сползать со скамейки.
        Николка легко удержал ее от падения и шепнул:
        - Катенька, все хорошо, не волнуйся.
        «Культурный шок»,  - всплыла мысль в голове.
        Буквально через минуту Катя открыла глаза, глубоко вздохнула, ее щеки начали розоветь.
        - Коля, я не верю, это все неправда!  - горячо заговорила она.  - Как ты можешь так кощунствовать. Ты просто болен, это наваждение дьявольское. Пойдем скорее в собор, мы с тобой вместе будем молиться Господу, чтобы он нас простил за твои слова.
        Николка грустно улыбнулся.
        - Катя, я так же, как и ты, когда-то был в ужасе от того, что узнал. Но, размышляя над новыми знаниями, я понял, что представление о Боге меняется с развитием человечества. Я сейчас думаю о нем, как о творце не только Земли, но и всей Вселенной с тысячами планет и миллионами народов. Ты наверняка помнишь, что в средние века считали, что Земля является центром мира, и Солнце вращается вокруг нее. Понадобилась не одна сотня лет, чтобы исправить это заблуждение. Джордано Бруно заплатил за это своей жизнью. Ну, а теперь пришла пора понять, что и Солнце отнюдь не главная звезда в Млечном Пути.
        - Ты знаешь,  - оживленно заговорила девушка,  - а ведь действительно, я с нашего обручения ничем не болела и совсем не мерзла на улице. А раньше у меня зимой постоянно болело горло, приходилось пить мед с молоком, фу, гадость! Кутаться в теплый платок. А так хотелось погрызть сосульку!
        «Хм,  - усмехнулся про себя Николка,  - перевела разговор. Конечно, я доходил до всего почти год, а ей выложил всё за пять минут. Неудивительно, что сознание потеряла. Хотя быстро в себя пришла и уже успокоилась, наверняка мой камушек помогает».
        - Коля,  - испуганно сказала Катя,  - а этот твой камень, он нас в чудовища не превратит, ну как в сказках, в лягушек каких-нибудь?
        Шеховской улыбнулся.
        - Катенька, не смеши, лучше скажи, что Евдокия Ивановна говорит о твоих достижениях в науках?
        Девушка гордо подняла голову и сказала:
        - Евдокия Ивановна потрясена моими успехами,  - и тут же ехидно добавила:  - Спасибо, Коленька, что прочитал мне лекцию о небесных телах и сообщил важную новость, что Земля вращается вокруг Солнца. Может, ты еще обоснуешь все свои слова математическими расчетами?
        Николка привычно полез чесать затылок.
        - Ну, Катенька, милая, я хоть и не в пределах гимназического курса знаком с математикой, но таких расчетов сделать не смогу. Я больше налегал на другие дисциплины, мне, как ты знаешь, было не до них.
        Катя победно взглянула на него.
        - Ты знаешь, мой друг, на той неделе княгиня ознакомила меня с давним трудом профессора Николая Ивановича Лобачевского «Теория эллиптического движения небесных тел». Так вот, Коленька, я без труда разобралась в этой работе. И как могла, пыталась объяснить ее Голицыной. Но та все равно ничего не понимала. А когда я начала знакомиться с теорией неевклидовой геометрии, то была совершенно очарована выводами этой работы. Как жаль, что профессор преподает в Казани, я так бы хотела учиться у него. Почему-то у меня есть внутренняя убежденность, что это было бы совершенно правильно и нужно.
        - Коля!  - На какое-то мгновение девушка замолчала.  - Скажи, пожалуйста, мои неожиданные способности к вычислениям, в них тоже виноват твой камешек?
        Шеховской пожал плечами.
        - Катенька, если бы я знал. Но если рассуждать логически, то наверно, дело обстоит именно так. Вот только смысла в этом я пока не вижу, но думаю, что постепенно мы поймем, для чего все это с нами происходит.
        Катя отвлеклась из-за того, что к ней подошел богато одетый мальчик лет пяти, за которым уже бежала бонна, только заметившая, что ее воспитанник отправился на поиски приключений. Мальчишка некоторое время смотрел на девушку, потом громко заявил:
        - А ты красивая!
        Катя звонко рассмеялась.
        - Спасибо за комплимент, малыш,  - сказал она.
        Мальчишка не менее важно продолжил:
        - Когда я вырасту, я обязательно стану военным и возьму тебя в жены.
        Тут уже засмеялся Шеховской.
        - К сожалению, мальчик, место жениха уже занято, но ты не переживай, когда вырастешь, найдешь себе другую красивую невесту,  - сказал он наставительно.
        В это время подбежала бонна и, взяв парнишку за руку, стала извиняться, громко тараторя на французском языке.
        Шеховской вместе с Катей уверили запыхавшуюся няньку, что ее воспитанник ничем их не обеспокоил, и с улыбками провожали взглядами удаляющуюся парочку.
        - Коля, тебе понравился мальчик?  - спросила девушка немного погодя.  - Правда, интересный?
        - Да,  - сказал тот.
        - К тому же нахальный, только возраст не позволил мне его вызвать на дуэль,  - добавил он, улыбнувшись.
        Катя звонко засмеялась, и с соседних скамеек на них укоризненно уставилась пара старичков-инвалидов.
        В дальнейшем, если бы кто глянул на молодого ротмистра и его спутницу, то в их поведении не нашли ничего предосудительного. Они сидели на скамейке и просто глядели на прохожих и даже не разговаривали между собой.
        Но мысленно они продолжали общаться и быстро поняли, что этот способ обмена мыслями гораздо более продуктивен, чем просто слова. Николка закончил свои объяснения, и оба пришли к выводу, что черный камушек, который в свое время исчез в неизвестном направлении, продолжает изменять их обоих, и в этих изменениях есть определенная цель, которая им пока не ясна.
        Когда они обсудили все не на один раз, Шеховской сказала вслух:
        - Катенька, ну, что теперь говорить, назад ничего не вернешь, как говорится, чему быть, того не миновать. Думаю, мы когда-нибудь поймем, для чего все это нужно. У меня иногда бывает чувство, что кто-то или что-то хочет со мной поговорить. Но пока это все очень тихо, как будто голос из-за крепостной стены. Мне кажется, что когда я его услышу, многие загадки станут ясными. А сейчас пойдем домой, Андрей Григорьевич нас уже заждался.
        Они поднялись и под взглядами направились к выходу из сада, где их ожидал заждавшийся хмурый кучер.


        Прошло два дня, и ранним летним утром высокий молодой ротмистр бодро выскочил из экипажа у здания Третьего отделения ЕИВ собственной канцелярии. В руках у него был бювар с фамильной монограммой, в котором лежала докладная записка для Александра Христофоровича Бенкендорфа.
        Он прошел мимо вытянувшегося жандарма у входа и, глянув по сторонам, не видит ли кто, бегом поднялся вверх по лестнице.
        Через несколько минут он уже стоял в кабинете начальника Третьего отделения, который сидел за столом и внимательно рассматривал своего нового подчиненного.
        - Что же вы стоите, ротмистр,  - сказал Александр Христофорович немного погодя,  - пожалуйста, присаживайтесь. Давайте сюда вашу записку, сейчас ознакомлюсь с ней, а потом поговорим. Думаю, что разговор у нас сегодня затянется. У меня появляется новый отдел, а у вас, Николай Андреевич, начинается новая жизнь.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к