Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / Ланцов Михаил: " Россия Молодая " - читать онлайн

   Сохранить как или
 ШРИФТ 
Россия Молодая. Том 1 Михаил Ланцов


        Новые приключения Шурика… ну… то есть, Александра. В этот раз он отправляется из 2082 года в 1682 год. Только уже не в параллельный мир, а в прошлое своего собственного, вынудив демиурга произвести откат системы и дать ему шанс в теле юного Петра Алексеевича.
        Жанр? Фантастика, боевик, социальное, политическое и экономическое моделирование. В качестве подложки развития событий взят конец XVII — первая половина XVIII века (то есть, можно классифицировать как "альтернативную историю").
        Попаданец? В наличии...

        Михаил Ланцов
        Россия Молодая. Том 1

        Пролог

        Май 2081 года. Москва. Небоскреб транснациональной корпорации "Феникс"

        Александр стоял около окна и смотрел куда-то вдаль. Огромная прозрачная панель в высоту этажа была кристально чистой, а погода стояла такая ясная, так что лежащий перед ним вечно бурлящий город был весь как на ладони. Но мысли мужчины были где-то далеко от этих мест. Он ждал очень важных новостей, но его мерное дыхание и холодный взгляд выражали колоссальное внутреннее спокойствие. Он стоял словно ожившая статуя, выражая всем своим видом могущество и монументальность.


        Но вот тишину нарушила легкая трель, и раздался мелодичный голос секретарши:


        — Александр Петрович, к вам профессор Самойлов.
        — Хорошо, пусть войдет.


        И снова наступила тишина. Медленно утекали секунды. Он привык спокойно ждать, когда это было нужно. Шутка ли — сто семьдесят первый год недавно отметил в узком кругу…


        За спиной послышался легкий, чуть заметный шелест от сдвигающейся створки дверного проема.


        — Здравствуйте, Александр Петрович.
        — И вам доброго дня, Игорь Сергеевич. Чем порадуете?
        — Есть определенные успехи…  — он слегка замялся.
        — Я вас внимательно слушаю.
        — Мы завершили сканирование выявленного нами пространственно-временного кармана и смогли получить возвратный импульс. Один-единственный, но даже он был очень слабый, так что прямой перенос сознания невозможен.
        — Как я понимаю, вопрос не решится увеличением мощности излучателя.
        — Вы правы,  — кивнул Самойлов.
        — Сколько времени займет поиск нового кармана?
        — Сложно сказать,  — пожал плечами профессор.  — Мы натолкнулись на этот совершенно случайно. Новый карман мы может обнаружить уже завтра, а можем потратить еще несколько десятилетий. При том, что в новом кармане совершенно не обязательно будет подходящий, даже условно, объект для переноса.
        — Какие могут быть последствия переноса в обнаруженный объект?
        — У вас частичная совместимость, что повлечет за собой утрату многих функций и аспектов сознания, а также искажение их. Грубо говоря, на выходе вы можете получить обширные повреждения психики, вплоть до нежизнеспособных вариантов.
        — Понятно,  — кивнул Александр, никак не выражая своего отношения к происходящему, хотя внутри у него все бушевало из-за едва сдерживаемых эмоций.  — Что вы предлагаете?
        — Мы можем попробовать уже сейчас установить между двумя объектами информационный канал и начать синхронизацию…  — произнес Игорь Сергеевич, настороженно глядя на собеседника.
        — И в чем загвоздка?
        — Есть два способа синхронизации: альфа и бета. Альфа-метод в нашем случае не очень приемлем, так как вас мы в состоянии подключить к средствам жизнеобеспечения и продержать предстоящие две недели без сознания. А вот объект, с которым начнется слияние, вряд ли обладает такими возможностями.
        — То есть, вы полагаете, что он погибнет?
        — Скорее всего. Две недели без еды и питья выжить нереально, а если он и выживет, уйдя в летаргический сон, то вы имеете все шансы очнуться уже погребенным. Думаю, что это немного не то, что нам нужно.
        — Не пересказать,  — усмехнулся Александр.  — Хорошо. Что там за второй способ?
        — Вам потребуется имплантировать небольшой датчик и жить дальше, ни о чем, не думая. Как и объекту, который, вместо потери сознания и гибели, продолжить жить, как ни в чем, ни бывало. Матрица симбиотического сознания будет у него накапливаться на подсознательном уровне и активируется только при сигнале. То есть, мы аккуратно и не спеша проведем синхронизацию, после чего улучив момент…
        — Я понял,  — прервал его Александр Петрович.  — Я буду знать все, что знает он в нагрузку к своим знаниям и навыкам?
        — Безусловно.
        — Отлично. Что за объект? Пол? Возраст? Социальное положение? И вообще, что там за мир?
        — Сканирование показало, что там фактически дубликат нашего пространственно-временного кармана, отличающееся только смещением по времени. Там сейчас 1681 год. Объект вам должен быть очень хорошо знаком — это Петр Алексеевич Романов.
        — Будущий Император?!  — Удивился глава корпорации.
        — Да,  — кивнул профессор.  — Мне показалось, что нам очень повезло с ним. Отличная кандидатура для создания симбиотического сознания.
        — Любопытно…  — задумался Александр Петрович, борясь с волнами воспоминаний из глубокого прошлого. Как-никак, одну жизнь за представителя рода Романовых он уже прожил. Сложившееся же совершенно невероятное совпадение наводило его на мысли и нехорошие ассоциации.  — Хорошо, Игорь Сергеевич. Подготовьте мне подробный отчет по срокам, рискам и затратам. И, кстати, важный вопрос, как вы считаете, транспортный коридор получится организовать?
        — С транспортным коридором могут быть очень большие проблемы. Он возможен, но крайне ущербен. Во-первых, по нему не получиться передать ничего из живого. Оно банально должно погибнуть вплоть до последней клетки. Во-вторых, это все очень дорого — один грамм материи ориентировочно будет расходовать до ста тераджоулей энергии. Хотя это оптимистичные прогнозы. Может и больше.
        — Какие затраты на постоянное поддержание канала?
        — Довольно скромные, мы их даже не заметим. Почти весь расход энергии идет на формирование канала. Пробой.
        — Отлично,  — с довольным видом произнес Александр.  — Тогда жду вас через десять часов с отчетом. Всего хорошего.
        Спустя год. Там же

        Лаборатория всегда удивляла его своим видом. Вот и сейчас, глава одной из самых могущественных транснациональных корпорации "Феникс" завороженным взглядом рассматривал все это чудное оборудование, что размещалось в комнате.


        — Доброе время суток, профессор,  — с довольной улыбкой произнес Александр.
        — Здравствуйте,  — кивнул в ответ Игорь Сергеевич.
        — Вы были так встревожены. Что-то случилось?
        — У меня для вас несколько новостей: есть и как хорошие, так и чудовищные. С какой начать?  — Заметно нервничая, произнес ученый.
        — С чудовищной.
        — Найденный нами пространственно-временной карман не является параллельным миром, как мы считали.
        — И что же это тогда?
        — Не знаю. Но наблюдения наводят на очень странные мысли.
        — Не тяните.
        — После проведенного анализа, нам кажется, что этот пространственно-временной карман является чем-то вроде резервной копии. Он смещен до минуты… до секунды ровно на четыре сотни лет.
        — То есть, вы предполагаете, что это наш мир?
        — Возможно. Мы ничего толком ответить не можем. Но меня это очень сильно пугает. Ведь, неизвестно как отреагирует контролирующий механизм на попытку установить прямую связь между этими мирами. Тут может произойти все, что угодно, вплоть до отката нашего пространственно-временного кармана к стабильной версии.
        — То есть…
        — Да. В том случае, если своим вмешательством мы спровоцируем откат, то все мы умрем, а этот мир прекратит свое существование.
        — Но проверить это, мы не можем. Ведь так?
        — Верно.
        — И теперь вы не уверены в том, что хотите во всем этом участвовать?
        — Не нужно так говорить,  — прищурив глаза, произнес Игорь Сергеевич.  — Вы же знаете, что я готов отдать свою жизнь не задумываясь, ради той цели, что мы с вами пытаемся добиться.
        — Тогда что вас смущает?
        — Но… все эти люди… вы разве готовы забрать их жизни?
        — Мы не уверены в этом.
        — Но все-таки.
        — Послушайте,  — самым серьезным тоном произнес Александр,  — я вас не заставляю и не подгоняю. Время у нас есть. И я, также, как и вы, не хочу затереть несколько миллиардов ни в чем не повинных людей. Поэтому давайте сначала разберемся с тем, что там происходит и как нам поступить. Вы поняли меня?
        — Да-да… конечно,  — несколько растеряно произнес ученый, выбитый из колеи тем, что его работодатель не стал спорить по столь важному вопросу.  — Мы синхронизируем ваши сознания в реальном времени, так что, если все разрешится, активацию можно провести в любой момент.
        — Вот и славно. Кстати, а в чем заключались хорошие новости, которые вы хотели мне сообщить?
        — Мы смогли подготовить контейнер весом всего тридцать пять грамм. Шприц с хост-генераторами м-роботов[1 - М-робот — молекулярный наноробот.] и w-pc[2 - W-pc вариация носимых компьютеров с беспроводным интерфейсом коммуникации — управление синтетическое, основанное на отслеживания движения зрачков с помощью специальных линз, которые, по совместимости, являются дисплеями, и активности мозга. Каждый w-pc настраивается и калибруется после установки персонально, под индивидуальные особенности пользователя.] класса "Septon".
        — Вы уверены, что они успешно переживут перенос?
        — Вполне,  — кивнул профессор.  — Ни хост-генераторы, ни w-pc не содержат никакой живой органики.
        — Даже биоактивная линза?
        — Да. Нам с ней пришлось очень серьезно повозиться, прежде чем она стала нормально инициироваться и приживаться. Впрочем, не без побочных эффектов — после ее установки с неделю глаза слезятся и немного голова болит.
        — А что делать с головным модулем?  — Сказал Александр, рассматривая чрезвычайно странную форму базового компонента w-pc.
        — Базовый "Septon" мы переработали, удалив все внешние коммуникативные модули. Они ведь вам там совершенно не пригодятся…
        — Кто мне будет делать операцию?  — Перебил его глава корпорации.  — Судя по форме, он интегрируемого типа. А это, значит …
        — Мы его переделали,  — с нажимом произнес профессор.  — Серьезно усилили ….
        — Ладно. Усилили так усилили. Вы гарантируете, что все это нормально там сработает в случае чего?
        — Этого никто не сможет гарантировать,  — развел руками профессор.
        — Да уж… новости… Как скоро мы сможем накопить энергию для переброски контейнера?
        — Уже. Можем хоть сейчас.
        — Отлично,  — тяжело вздохнул Александр и, попрощавшись, вышел. Радужный настрой развеивался стремительно.
        Спустя час

        — Как ваши дела, любезный друг?  — Спросил смутно знакомый голос задремавшего в персональном самолете Александра.
        — Что?  — Машинально спросил тот. Открыл глаза. И мгновенно проснулся от сильного выброса адреналина в кровь. Ведь перед ним сидело то самое странное существо, что в свое время забросило его на более чем шестьдесят лет в параллельный мир, обещая, что даст шанс ему изменить его родной мир.
        — Полагаю, вы догадываетесь, зачем я пришел?
        — Вряд ли,  — хмуро ответил Александр, уже окончательно проснувшись и подтянувшись.
        — Я предложил вам поиграть в большую игру, а вы жульничаете,  — самым милым образом улыбнулся старый знакомый.  — Нехорошо. Я не люблю, когда нас пытаются обмануть.
        — Не понимаю, о чем вы,  — пожал плечами Александр с невозмутимым видом.  — Что конкретно вам не нравится?
        — Ваша попытка залезть в резервную сборку четвертого порядка. Кроме того, ты пытаешься меня обхитрить и создать симбиотический разум. Это тоже слегка не то, что я бы хотел видеть.
        — Так вас волнует только это?  — Усмехнулся Александр.  — Не переживайте, мои ученые уже сами поняли, что с тем пространственно-временным карманом что-то не так и ни я, ни они не рвутся туда. Ведь угроза человечеству совсем не эфемерна, а брать на себя жизни миллиардов людей я не хочу.
        — Это замечательно,  — очень гадко улыбнулся собеседник,  — но вы узнали слишком опасную для вас информацию. Для нас это неприемлемо.
        — Так сотрите у нас память,  — пожал плечами, недоумевая Александр Петрович.
        — Увы, после той выходки, что совершил ваш ученый по твоей милости, мы не можем этого сделать. Уже поздно, да и бесполезно. Умышленное искажение стабильной сборки четвертого порядка… это уму непостижимо! Ни у кого в здравом рассудке не хватило бы на это наглости. А вот ты — умудрился. Даже мне строго запрещено вмешиваться и изменять стабильные сборки, тем более такие….
        — Да что там такого, что вы так переживаете?
        — Твой ученый был прав. Это своего рода архив. А активация симбиотического сознания приведет к ошибкам в … в общем не суть. Главное, это то, что Адонай откатит этот мир к состоянию измененной сборки. И накажет виновных. То есть, меня.
        — А заранее вы не могли предупредить?
        — Предупредить, о чем?  — Со злостью спросил гость.  — Не пытаться жульничать и не лезть в стабильные сборки мира со своим свиным рылом?!
        — Спокойнее. Тише. Я тоже не хочу смерти миллиарда людей. Что нужно сделать, чтобы отката не произошло?
        — Да причем тут люди? Пусть хоть все сдохнут! Из-за твоей выходки пострадаю я. И очень серьезно. Адонай не прощает подобных ошибок…  — буквально прошептал гость.
        — Что же вы не контролировали меня, раз это все так важно?
        — Ты думаешь один у меня такой? Я даже раз в десятилетие не могу толком к тебе заглядывать! Кто же знал, что ты такой псих? В любом случае, я пришел к тебе сообщить, что контракт расторгнут. Меня более не интересует твое участие. Прощай.  — Сказал он и в воздухе послышался какой-то непонятный щелчок, едва уловимый на слух.


        Сразу после этого гость исчез, заглохли оба двигателя и самолет начал терять высоту.


        Александр Петрович холодно усмехнулся. Достал спутниковый телефон и набрал хорошо знакомый номер.


        — Игорь Сергеевич? Извините что отвлекаю. У меня самолет падает. Да. Жить мне осталось пару минут. Вмешались пауки. Действуйте на свое усмотрение. Да. Думаю, что они вас тоже зачистят. Может быть уже на месте. Прощайте.


        Он выключил трубку и аккуратно поставил ее в держатель. Самолет в пологом разгоне уже практически достиг флаттера и жутко дрожал, норовя развалиться. Но страха не было. Сто шестьдесят лет. Мало кто на планете столько жил.


        Александр Петрович двинулся в кабину пилота. Он понимал, что "паук" не оставил ему шансов на спасение, но опустить руки и не попробовать он не мог. Поэтому отстегнув сидящего без сознания пилота, он врубил тормозные закрылки, стараясь сбросить скорость и потянул штурвал на себя. Ведь энергию самолет набрал неплохую и ее нужно было сбрасывать.


        Но ничего не получилось. Попытка выполнить петлю закончилась лишь оторванными плоскостями крыльев от перегрузки. Да и могло бы быть иначе, после "паука"?


        Последние секунды Александр с холодным прищуром смотрел на приближающуюся землю. Но вопреки расхожему мнению, в его голове не пролетала история всей его жизни. Нет. В голове и на душе было тихо, пусто и на удивление спокойно.


        Темнота…
        Спустя какой-то время

        Александр открыл глаза и поморщился от головной боли.


        — Активация прошла примерно так, как и ожидалось.  — Недовольно проворчал подростковый голос. И замер, так как на него нахлынули воспоминания последних минут жизни. Ему стало душно и очень нехорошо.  — Какого черта…  — тихо произнес подросток, озираясь по сторонам.


        Спустя несколько секунд он увидел небольшой контейнер того самого комплекта, что держал в своих руках в лаборатории. На нем было написано хорошо знакомым почерком одно слово: "Прости".


        Подросток аккуратно взял контейнер в руку. Побледнел. И как-то сжался. Что и не удивительно. Не каждый день на твои плечи ложится ответственность за гибель нескольких миллиардов людей… одним махом…


        — Доволен?  — Раздался рядом незнакомый мужской голос. Александр поднял глаза и увидел уже немолодого мужчину с густыми седыми волосами и невероятно пронзительным взглядом.
        — Ты кто такой?  — С вызовом произнес резко подобравшийся мужчина, лишь по недоразумению выглядевший подростком.
        — Не догадываешься?  — Спросил старик, у которого от реакции собеседника явно повысилось настроение.
        — Адонай?  — После недолгого размышления предположил Александр.
        — Хм. Верно.  — Ответил, чуть кивнув, старик.  — Может быть, ты еще и знаешь, зачем я пришел?
        — Не велика сложность,  — спокойно и уверенно глядя в глаза собеседнику, произнес Александр Петрович.  — Пообщаться хочешь или я тебе зачем-то нужен.
        — Наглец… ох и наглец!  — Покачал головой старик.  — Но ты прав. Ты первый человек, который смог учудить что-то подобное. Теперь придется озаботиться вопросами безопасности от вашего вмешательства в стабильные сборки.
        — Старик, ты хочешь предложить мне сделку?
        — Ха! Сделка между мной и тобой попросту исключена. Не та весовая категория. А понаблюдать за тобой, я понаблюдаю.  — Александр невольно поежился от таких слов и как-то рефлекторно попытался убрать руку с контейнером за спину.  — И вот это я заберу. Не стоит превращать историю в фарс.
        — Но…  — попытался воспротивиться мужчина, однако, контейнер осыпался на постель мелкой пылью.
        — Теперь все. Не прощаюсь. После окончания игры мы еще встретимся. Надеюсь, ты не разочаруешь меня.  — Старик коротко кивнул и исчез. А спустя несколько секунд около дверей кто-то упал на пол.


        "Вот сволочь! Только свидетелей мне не хватало…"



        Часть 1 — Primo Victoria[В переводе с латинского "Первая победа"]

        — В честном бою я бы тебя победил!
        — Тогда нет смысла драться честно!
    к/ф "Пираты Карибского поря"

        Глава 1


27 июня 1682 года. Москва. Кремль

        Петр обернулся на звук упавшего тела и застал немую картину — его любезная матушка Наталья Кирилловна стояла с совершенно белым лицом, украшенным вытаращенными глазами, а одна из нянек лежала словно куль из тряпок и телес подле ее ног.


        — Доброе утро,  — как можно более невозмутимо произнес Петр.
        — Доброе,  — только спустя минуту смогла выдавить из себя царица.  — Кто это был?  — Но юный царь не ответил, лишь вопросительно выгнул бровь и молча ждал уточнения.  — Седовласый старец,  — продолжила царица-мать,  — с благообразным лицом и в светлых одеждах.


        Наступила пауза. Петр не знал, что говорить и обдумывал обстановку. "Говорить правду? А нужно ли? Тем более в столь темные времена. На костер, конечно, не отправят, но… чем все это закончится, неизвестно. А если Софья узнает неправильную трактовку, то ему точно не избежать стрелецких бердышей".


        "Ладно. Будем стрелять от бедра" — подумал царь и внутренне усмехнулся, вспоминая буквально вылитый облик Архитектора из "Матрицы", который в глазах матери показался "благообразным старцем".


        — Это был Петр,  — наконец ответил юный царь.
        — Как? Кто…  — как-то растерянно переспросила Наталья Кирилловна, потеряв разом всю напускную строгость.
        — Святой это был, мой небесный покровитель — апостол Петр,  — повторил сын, тяжело вздохнув и глядя на матушку так, словно малому ребенку втолковывал очевидные вещи.  — И приходил он милостью Божьей наставлять меня на путь истинный, учить и вразумлять.


        Мать юного царя, Наталья Кирилловна Нарышкина больше не сказала ни слова. Лишь постояла несколько минут, смотря на своего сына каким-то странным взглядом, смешавшим в себе ужас с удивлением и уважением, после чего молча ушла…


        — Дочь моя, ты понимаешь, что говоришь?  — Спросил патриарх Иоаким, удивленный не только неожиданным визитом царицы-матери, но и ее в высшей степени странными речами.
        — Владыко[4 - Автор в курсе, что именование "Владыко" ввели в 18 веке, но применил, ибо до того никакого толком именования не было.], своими глазами видела… две девки, тоже видели. Да и Петя изменился. Ложился спать ребенком, а с утра… встречаюсь с его глазами, а там нет ни робости, ни волнения.
        — Может быть его распирает от гордости? На днях ведь венчали на царство, вот и оценил наконец да возгордился.
        — Нет, Владыко. Там была не гордость, а скорее уверенность, спокойная такая.
        — Хорошо, я поговорю с ним. Но дочь моя, держи эту новость в тайне. Ежели кто узнает из недругов, быть беде…


        Спустя час. Покои Петра


        — Государь,  — поклонился смутно знакомый слуга, "Видимо уже успели заменить, дабы странностей старые не заметили" — пронеслось в голове у царя,  — к тебе Владыко!
        — Так зови его, дурень! Нечего старого человека заставлять ждать,  — буркнул Петр, ожидавший прихода кого-то подобного. Не могли они оставить без последствий подобное событие.


        Под довольно грустные мысли, впрочем, никак не отражающиеся на лице юного царя, Иоаким и вошел в палаты, стараясь всем своим видом являть монументальность и величественность.


        — Доброго здравия тебе Владыко,  — произнес подросток, стоявший до того возле стола и листавший Евангелие.
        — И тебе крепкого здоровья, Государь,  — едва кивнул головой патриарх, демонстрируя не более чем формальную вежливость, а также свой высокий статус.
        — Полагаю, моя любимая матушка тебе уже наговорила всяких страстей.
        — Скорее очень странных вещей,  — поправил царя патриарх, внимательно и с особым интересом рассматривающий явно и решительно изменившегося подростка.  — Это правда?
        — Что именно?  — Сохраняя полное спокойствие и самообладание, уточнил тот.
        — То, что ты беседовал с апостолом Петром.
        — Ты ведь в это не веришь и вряд ли поверишь,  — улыбнулся царь, уходя от ответа.  — Ведь так?
        — Государь, в это сложно поверить,  — развел руками Иоаким.
        — И я тебя отлично понимаю,  — покладисто кивнул Петр.  — Но давай перейдем сразу к делу. Мы ведь с тобой оба понимаем, что ситуация… хм… патовая.  — На лице Иоакима выразилось непонимание и удивление совершенно незнакомым словом от юного царя.  — Это из шахмат,  — поправился Петр.  — Поясню. Если я скажу, что все это правда, то ты посчитаешь мои слова ложью. Посчитаешь. Не кривись. Предположив желание наше с матушкой использовать церковных иерархов в борьбе за трон. Согласись, царь, до общения с которым нисходит сам апостол, имеет много больше шансов усидеть на троне, чем иной. Поправь меня, если я где ошибся в своих размышлениях,  — произнес подросток и уставился на патриарха спокойным, внимательным и умным взглядом.
        — Ты сильно изменились, Государь,  — после практически минутного молчания тихо произнес Иоаким. В его создании только что услышанное совершенно не укладывалось. Не мог этот юный отрок такого сказать. А даже если мать его научила, то откуда такая уверенность и твердость?
        — Удивлен?
        — Не то слово, Государь,  — с куда большим почтением кивнул патриарх.  — Ты совершенно не походишь на отрока. Такие речи и от взрослого мужа не часто услышишь.
        — За все нужно платить, Владыко.
        — Что ты имеешь в виду?  — Напрягся патриарх.
        — Когда человек постигает мир, на это уходят годы и познание он завершает не беззаботным ребенком, но уже взрослым мужем, а мудрость та и вообще приходит, зачастую, вместе с сединами. Если же тебя наставляет на путь истинный посланец Его, это занимает мгновения. Для тела это остается совершенно незаметным, а вот душа… она вынуждена пройти всю дорогу, шаг за шагом, и не может не повзрослеть. Да, Владыко, за какие-то жалкие минуты мое беззаботное детство осталось в прошлом.
        — Мудрость? Познание? Взросление?  — С некоторым недоумением переспросил Иоаким.  — Но разве общение с Его посланником не должно наполнять, прежде всего, радостью и благодатью?
        — Радостью и благодатью? Хм.
        — Так говорят святые отцы и их словам есть вера.
        — Если так думать, то вино и есть главное средство познания Всевышнего, ибо оно дает именно радость и благодать. На время. Но разве разница столь важна? А далеко на юге с теми же устремлениями вдыхают дым некоторых растений.
        — Ваше Величество,  — нахмурился Иоаким.
        — Полагаю, что радость и благодать, это если и есть следы общения с Всевышним, то далеко не основные. Ключевым делом же я почитаю утоление жажды того, кто стремиться к этому. Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят[5 - Цитата из Евангелие от Матфея — "Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят."].
        — И в чем же заключалась ваша жажда?
        — Я жаждал знаний, почитая невежество за тьму и прозябание. Вот Всевышний и послал ко мне апостола своего, дабы наставить на путь истинный и обучить наукам разным. Кто-то ведь должен был помочь самодержцу Всероссийскому не остаться без достойного образования, коли уж его так обложили интригами, что даже грамоте толком обучиться не выходило.
        — Что?!  — Слегка опешил от такой постановки вопроса Иоаким.
        — Сильвестр, конечно, вор по которому дыба давно льет горькие слезы, но и Никитка ведь совсем дурной, хотя и преданный. Даже письмом толком не владеет, а уж что касается алгебры, философии и прочих наук, то он о подобном даже и не слышал.
        — Ваше Величество! Что же вы такое говорите?
        — Владыко, я вас и не виню. Знаю, что это все происки Милославских. И понять их было несложно. Федор слаб от рожденья, Иван тоже. Уже давно им стало ясно, что ни Федор, ни Иван долго не протянут, и править, в конечном счете, буду я. Вот и подсуетились, постаравшись вырастить меня невеждой, дабы можно было крутить как куклой фарфоровой. Болванчиком. Не удивлюсь, что даже вас попытались привлечь к этому делу, хитростью или обманом каким.


        Иоаким молча смотрел на царственного отрока. Переваривал. В его голове творился полный бедлам. Шок. Бардак. И какая-то вакханалия. Не мог сказанного произнести десятилетний мальчик, но он произнес. Причем очевидно, что не по научению, а сам. Вон — не сбивается, тверд в словах. И как ему поступать? Какие выводы делать? А глаза юного царя смотрят на него с таким добрым укором… словно дед взирает на шаловливого внука…


        — Владыко,  — нарушил тишину Петр.  — Вот видите, как неудобно и неприятно объяснение с людьми, относительно той беседы. И мне и вам сейчас хочется все взвесить, обдумать, сопоставить. Поэтому полагаю, что увиденного и услышанного на сегодня вполне достаточно. Особенно мне. А посему я вас более не задерживаю. Однако жду вас в гости. Мне всегда будет нужен совет такого мудрого человека, как вы. Сами же знаете, насколько важно благословление пастырское.


        С этими словами Петр кивнул, прощаясь, и отвернулся от патриарха, вернувшись к изучению Евангелия.


        Иоаким с минуту постоял, продолжая переваривать и обтекать, после чего поклонился царственной спине и молча вышел. Оставив юного царя в покое.


        — Поговорили?  — Спросила Наталья Кирилловна, встретив патриарха, вышедшего от сына.
        — Поговорил.  — Кивнул он с задумчивым видом.  — Дочь моя, я должен все обдумать. Слишком уж сильны изменения.
        — И как же нам быть?
        — Живите как жили. Просто помните, что сын ваш более не дитя неразумное, а взрослый муж.
        — Неужели все так серьезно?
        — Более чем,  — буркнул патриарх и пошел далее. Вести разговоры ему было совсем не с руки. В своей бы голове порядок навести…


        Вечером того же дня


        Петр же, дождавшись ухода патриарха, направился к матушке держать с ней совет, стараясь, как говорил герой в исполнении Папанова, ковать железо не отходя от кассы. Ведь на войне что главное? Правильно, инициатива. Упустишь и все — тебя обошли и разбили.


        — Матушка, можем ли мы незамедлительно переехать в Преображенское?
        — В Преображенское?  — Удивилась царица-мать.  — Но зачем?
        — Вам понравилось, что творилось месяц назад? Хотите снова увидеть озверевших, пьяных стрельцов, которые будут решать кому из бояр жить, а кого растерзать?  — Твердо, даже с некоторым нажимом сказал Петр.
        — Государь,  — с волнением произнес Федор Юрьевич Ромодановский, присутствующий тут же.  — У вас есть известия о готовящемся заговоре?
        — Сведений нет, но есть опасения,  — кивнул ему царь.  — Матушка?
        — Да, сынок, я ему рассказала о том, что случилось утром.
        — Кому еще?
        — Ему и патриарху.
        — Хорошо. Чем меньше людей об этом знают, тем лучше.
        — Что вызывает в вас опасения?  — Повторил свой вопрос Федор Юрьевич.
        — Патриарх. Я не могу поручиться за то, какую сторону он выберет. Ведь церкви намного удобнее, когда святые давно упокоились и про них можно говорить все, что угодно, в зависимости от сиюминутных интересов.
        — Петя!  — Попыталась одернуть сына Наталья Кирилловна.
        — Патриарх Иоаким уже показал, что ради собственных интересов готов растоптать интересы веры, закрывая глаза на чудеса. Взять хотя бы дела с Анной Кашинской. Чудо ведь нетленное тело. Без попустительства Всевышнего такое произойти не могло. Однако он закрыл глаза на сие лишь потому, что у ее мощей пальцы были сложены двоеперстно. Как, впрочем, и на всех старых иконах, что византийского образца, что римского. Поэтому я не доверяю ему, ибо не известно, что в нем победит — страсть к укреплению личной власти, для которой лучше бы Бога и не было вовсе, или вера христова. И если что, он сможет дать замечательный повод для Софьи вновь поднять стрельцов.
        — Если она их поднимет, то Преображенское нас не спасет.
        — Отнюдь. Во-первых, оно не так и близко. А значит о том, что в Москве начались волнения мы сможем узнать загодя и, если ситуация будет трагичной, то спастись бегством, хотя бы в Троицкий монастырь. Полагаю, что стрельцы хоть и легко поддаются на смущение лукавым, но не до такой степени обнаглели, а потому святое место штурмовать не полезут. Во-вторых, мы и сами в Преображенском будем делом заняты, а не просто сидеть без дела.
        — И каким же?
        — Царь изволит потеху чинить.  — С некоей долей торжественности начал Петр.  — Собрать потешный полк из отроков, обрядить их в форму воинскую и играть. И прочими делами заниматься.
        — Вы желаете собрать армию из отроков? Но выстоят ли они супротив стрельцов?
        — Молодость, это такой недостаток, что с годами проходит сам собой. И за эти годы я вполне смогу подготовить из них подходящих крепких вояк. Под видом потех, разумеется.
        — Петенька, а ну как Софья что заподозрит?
        — Именно поэтому я и хочу, чтобы вы никому о том, что случилось утром не рассказывали. Пускай думает, что ее братец шалить изволил, вступая в тот возраст, когда самое озорство. Полагаю, если вы будете достаточно ловки в общении с ней, то Софья легко закроет глаза на мои игрища. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы на трон не претендовало. А мы будем сидеть тихо. Спокойно. Готовить войска и укреплять свои позиции, выражая внешнюю беспечность. По крайней мере попробуем. Как говаривал один древний мудрец, если мы хотим победить сестрицу и всех тех, кто стоит за ней, то должны ее удивить, введя в заблуждение относительно меня и моих намерений. Буйный и непослушный отрок, который только и грезит что будущими военными походами и даже не помышляющий ни о чем ином. Разве должен ее пугать такой брат?  — Произнес Петр, смотря спокойным взглядом на задумчивые лица матери и ближнего стольника своего отца.



        Глава 2


10 августа 1682 года. Москва. Кремль

        Софья вышагивала по своим палатам и напряженно думала, пытаясь понять, зачем Нарышкины увезли ее малолетнего братца в Преображенское.


        — Софья, душа моя,  — раздался от двери голос Василия Голицына, фаворита царевны.
        — Я вся извелась! Что они там устроили?
        — Игрища там, большие и чудные,  — пожал плечами боярин
        — Милый, отчего из тебя слова не вытянешь? Неужто что совсем непотребное творится?
        — Душа моя, я просто не знаю, как все это осмыслить да в голову уложить. Понимаешь, юный братец твой, вроде бы и шалостью занимается, да только странно очень. И, что особенно меня смущает, с удивительной расторопностью. Сама посуди, решил он значит, собрать полсотни охочих ребятишек из окрестных деревень на кошт казенный. Поди плохо? Там отбоя от желающих не было. Крестьяне-то бедно живут. Детей много. Кормить тяжело. Так вот. Пришло там сотни три, как сказывают, не меньше. И что ты думаешь? Петр им экзамен устроил похлеще, чем капитаны иным охочим до ратного дела по-новому из числа многоопытных стрельцов. Расспрашивал так, словно не потешных отроков для развлечения набирает, но ближних помощников.
        — Чудно,  — кивнула Софья.  — Но то его мать могла научить.
        — Слышал я, что Наталья Кирилловна тут ни при чем, и сама дивилась от такой причуды.
        — И каких же отроков он набирал?
        — Живых умом да крепких здоровьем. Вопросы хитрые задавал и слушал не то, что ответит, а как думать станет, что предпринять захочет. Те слушанья четыре дня длились. На них большая часть дворовых приходили. Очень уж чудно, да и любопытно все выходило.
        — Действительно,  — покачала головой Софья.  — А что он с ними делает нынче? Ряжеными с барабанами водит?
        — Заказал платья странные, поделил да звания необычные присвоил и занялся совершенной, на мой взгляд, дуростью. Утренние занятия я не застал, но поговаривают, что также любопытны. Зато поглядел на то, как после обеда он водил их на странную площадку, где всякого понатыкано. И канавы, и щиты деревянные стоящие торчком, и какие-то перекладины подвешенные, и бревна над землей поднятые, и многое другое. Такое даже удумать — и то сложно. Вот по этой всей куче странностей они и скачут, бегают да лазают. И Петр вместе с ними. Причем видно, что не в шутку, а всерьез занимаются. Пот в три ручья с них льется.
        — Хм. А по утрам что?
        — То не ведаю. По рассказам не менее удивительное действо. Хотя больше всего забавляют людей пробежки трусцой всего этого малого отряда. Встанут строем по двое или еще как, и побежали, а сами песенку распевают. На бегу и весьма странную.
        — И много ли бегают?
        — Да почитай по несколько верст в день отмахивают. А бывает Петр, их выводит в так называемый марш-бросок. В те дни занятия иные идут сокращенно, а трусцой они проходят по пятнадцать-двадцать верст.
        — Мнится мне, что это на воинскую подготовку похоже.
        — Так ведь ни строем ходить не учит их, ни оружием пользоваться. Что же это за воинская подготовка такая? Известно же, что той же сабле нужно много лет учить, иначе без толку будет. А то, что ловкими да крепкими после нескольких лет такой кутерьмы они станут, то и что с того? Я беседовал с капитанами нашими и иностранными. Те только посмеялись, заявив, что это все пустое.
        — Будем надеяться,  — улыбнулась Софья.  — Он с этими отроками только как скоморох по палкам скачет или еще чем занимается?
        — Всех ежедневно загоняет в учебные классы, где чтению, письму и счету учит.
        — Всех?!
        — Да. Наталья Кирилловна даже возмущалась поначалу, но потом махнула рукой. В конце концов Петру и самому не мешало бы грамоту подучить.
        — А вот это уже очень странно… и, я бы сказала, опасно,  — почесав мочку уха, произнесла царевна.  — Интерес братца к наукам нам совсем не нужен. Поди сам то не только чтением да письмом занимается?
        — Да куда там,  — махнул рукой Голицын.  — Полдня проводит с отроками, а остальное время еще большими глупостями занимается. Тяга у него, видите ли, к плотницкому делу и прочему возникла. С простыми мужиками топором машет, а потом по всяким сараем что-то мастерит. Я поговорил с Натальей Кирилловной, так она сокрушалась, так сокрушалась…
        — То есть, ей это все не по душе?
        — Жаловалась она, плакалась. Говорила, что братец твой совсем от рук отбился. Грезит военными походами, мечтает Царьград из рук мусульман взять, а то и Иерусалим. Оттого все какие-то задумки, да выдумки сооружает. С простыми мужиками возится. И ничего поперек не скажи.
        — Неужели она совладать с сыном не может?
        — Буйный он какой-то стал совершенно и кипучий по ее словам. Ни минуты покоя не знает. Утром встает ни свет, ни заря. Сразу "водные процедуры" вместе с потешными своими проводит или с мужичьем. И дальше — весь день на ногах. Никакого подобающего достоинства и основательности. Кипит, бурлит, покоя не зная и не признавая, и никому рядом его не давая, почитая его за леность и праздность и называя не иначе, как грехом.
        — Очень интересно… А что патриарх? Мне доносили, месяца полтора назад, что ходил он к брату, беседовал о чем-то и вышел очень задумчивый.
        — Про то он мне не сказывал. Но о Петре отзывается спокойно. Ездил к нему в Преображенское две недели назад. Службу в местном храме служил по просьбе братца вашего.
        — По просьбе?
        — Сказывают, что он в отличие от прошлых лет стал много больше святых отцов почитать.
        — Иоаким подтвердил про Царьград и Иерусалим?
        — Он ответил уклончиво, что, дескать, разговоров о том между ними не было. Да и рано им быть — мал Петр еще.


        Софья тяжело вздохнула и снова начала вышагивать. Василий же молча наблюдал, ожидая ее реакции.


        — Нам нужно иметь своего человека среди этих потешных, чтобы знать, к чему же на самом деле он их готовит, а главное — какие разговоры ведет промеж них.
        — Но он ограничился полусотней,  — пожал плечами фаворит царевны.
        — Царство не обеднеет, если мы, милостью нашей поможем братцу ратное дело осваивать и возьмем его расходы на казну. Благо, что они невеликие, если судить по твоим речам. Заодно и человечка нашего приставим, смотреть за делами в Преображенском. Через него и деньги отпускать. Но подробные донесения о тратах и делах на стол мне должны ложиться регулярно.
        — А что с мастеровыми делать? Плотниками да прочими?
        — Ничего. Он вряд ли их в свои задумки посвящает. Наемные ведь люди. Поэтому постарайся подобрать человек тридцать-сорок среди отроков, которые согласятся докладывать нам. Да гляди, чтобы подходили они под требования, что Петька предъявлял при первом отборе. Сколько тебе на это да на прочую подготовку дней нужно?
        — Пару седмиц. Может и скорее, но вряд ли.
        — Вот и хорошо. Как будешь готов — скажи, я Наталье Кирилловне письмо отпишу. Человечек, что за деньги отвечать станет при Петре, с письмом поедет, да там и останется. А отроки, как братец новый набор начнет, пойдут.
        — А не заподозрит? Мало ли расспрашивать начнет, откуда, да что?
        — Василий, милый, ты ли это мне говоришь?  — Прыснула руками Софья.  — Ему десять лет! Я до сих пор не верю, что это он сам учудил со странными причудами для укрепления тела. Мнится мне, что из Кукуя, что рядом совсем, к нему какой советчик прибился. Мало ли среди них всяких чудных да дивных.
        — Пожалуй,  — кивнул Голицын.  — А как быть, ежели Петр возжелает оружие закупать?
        — Так выделим ему из наших запасов старые пищали, али изношенные мушкеты иноземные.
        — Велики они для отроков будут. Не согласится Петр на них, ибо не приставить их к делу. Но рядом с Преображенским, как ты, душа моя, верно заметила, Кукуй стоит. А значит и купцы заморские да связи. А ну как он через них, что купить надумает? Ведь во Франции да Голландии, поговаривают, оружие будет лучше нашего. Да и под заказ можно сделать. Как раз для отроков. Я слышал, что и такое тоже делают.
        — У него не велика армия,  — чуть подумав, сказала Софья,  — казна от того не опустеет.
        — Кстати, по поводу армии. Сколько ты хочешь взять на содержание потешных?
        — Нам нужно, чтобы вновь прибывших было больше, чем уже набранных. Иначе наши люди окажутся на виду. У него сейчас полсотни. Вот два раза по столько и возьмем. Полторы сотни отроков, я полагаю, даже при хорошем оружии нам никакой угрозы не представят. Или не устоим?
        — Устоим, конечно. Любым полком их раздавим. Да что полком — ротой единой.
        — Хорошо, тогда так и поступим. И еще, будь очень осторожен с патриархом.
        — Думаешь, он что-то задумал?
        — Не знаю. Может глупости все это, но мнится мне: его поведение имеет какой-то умысел.



        Глава 3


17 ноябре 1682 года. Преображенское

        Петр стоял в свеженьком сарае, поставленном едва ли пару месяцев назад, и любовался на работу ткацкого станка. Нет, конечно, ничего особенно удивительного в нем не было. Да, по правде сказать, даже напротив — убогая копия, механического ткацкого станка Роберте, вся прелесть которой заключалась только в одном — никакого аналога ей пока еще не было. Вообще. К огромному удовольствию юного царя в текущей обстановке даже в Англии и то не знали даже станка с челноком-самолетом[6 - Челнок-самолет изобрел Джон Кей только в 1733 году.], а уж о механизированных станках так и речи не шло даже в проекте, тем более таких, что позволили бы ткать что-то сложнее примитивного полотна. А у Петра получилось. Безусловно, он изначально знал устройство и принципы, но ведь это не исключает немалых сложностей в реализации проекта местными силами. Ведь кроме нескольких пусть и толковых, но практически необразованных плотников у него ничего не было под рукой.


        Однако вот уже вторые сутки с механического ткацкого станка экспериментальной модели выходила ткань. Практически непрерывно. Останавливаясь лишь на то, чтобы заправиться шерстяными нитями. И хотя ни к паровой машине, ни к водяному колесу его так и не удалось подключить в силу непреодолимых обстоятельств, это не мешало ему работать, поражая всех посвященных скоростью и качеством. Тем более что ткань станок выдавал качественного саржевого плетения, которого в те годы еще никто и не знал.


        — Чудно,  — только и выдавил из себя Федор Юрьевич, смотрящий как несколько мужчин, что ходили по кругу, вращая за ручки корабельный шпиль, приводили в движение многие части ткацкого станка.  — Да шустро то как…
        — Это еще что,  — с явной гордостью произнес Петр.  — Вот по весне начнем ткацкую мануфактуру ставить, там водяное колесо к делу приспособим. И дело пойдет намного лучше. Ведь мужики-то вон — выдыхаются часто. Четыре смены поставили. А вода усталости не знает. И это пока.
        — А потом что?
        — Паровую машину поставим. Ей вода речная для дела не нужна, то есть можно ставить удобнее, а не берегов держаться. Да и зимой или в половодье никаких бед с ней не приключится. Правда, вот работает на дровах или угле каменном. Или на горючей земле — торфе, сланцах и прочем. Мощные машины. Десятки, сотни станков можно к ним приставить. Но то дело будущего.
        — Паровая машина…  — произнес Ромодановский, скептически пробуя название на вкус.
        — Англичане да итальянцы уже ставят их. Но за этими механизмами будущее. Их ведь и на корабль можно поставить, позволив ему идти словно на веслах, но без устали, выгребая легко против речного течения. И на повозки. Но то совсем малые машины. Однако выйдет и без лошади ехать. Впрочем, не будем спешить. Всему свое время. Пока нам и такой ткацкий станок [7 - На самом деле ткацкий станок Ричарда Роберте был создан в 1822 году и стал первым полноценным механическим станком современного типа, который смог добиться полной и окончательной победы над ручным ткачеством к 30-40-х годов XIX века. Однако изучив его устройство за то время, пока шла синхронизация сознаний Александр-Петр смог его с определенным трудом, но воспроизвести в 1682 году с помощью местных плотников и какой-то матери… безусловно благословенной.]большая подмога.
        — Это верно,  — кивнул Федор Юрьевич.  — Я ведь до конца не верил, что выйдет толк. Одним станком за пару дней переработали столько пряжи, что и за месяц десяток мастериц не изведет.
        — Да не просто, а особым образом. Ткань-то такую и не найти более нигде.
        — Хорошее полотно.
        — Саржа.
        — Как?
        — Говорю, что такое плетение называется саржевым или попросту — саржа.
        — Ну да. Саржа так саржа. Эх. Жаль, что пряжа так быстро разошлась. На сутки работы еще от силы.
        — Ничего страшного,  — хмыкнул Петр.  — Как закончится пряжа, так мы станок осмотрим. Разберем. Где что нужно поправим. Мы же его-то вон — на коленке из деревяшек срубили. А там по-хорошему из железа или бронзы многое делать надобно. Да много чего усовершенствовать. Кроме того, нужно будет шпиль под лошадь или быка какого приспособить, дабы не мучать мужиков. Им и другая работа найдется.
        — И то верно,  — согласился Федор Юрьевич.  — Лошадь, ежели ее не сильно гнать, а спокойным шагом водить, по много часов кряду станок приводить в действие станет.
        — Вот. А пока мы его до ума доводить будем и чертежи править, нужно купцов подыскать ухватистых, да ловких. Не самому же мне торговать тряпьем с людом. А им почет и уважение. Продадим уже готовую ткань. Закупим шерсти да подрядим девиц сельских на приработки. Прясть-то, поди все умеют, а лишняя копеечка крестьянину очень пригодиться. Жители Преображенского нам еще спасибо скажут. А может и соседей подрядим из Семеновского, а то и Измайлово.
        — Хочешь заплатить меньше?
        — И это тоже,  — кивнул Петр.  — Нам нужны деньги для наших дел, да не от Софьи, а свои. Не подконтрольные. Поэтому, чем выгоднее станет предпринятое нами дело, тем лучше. Но не только в этом причина. Если мы развернемся шире, то где столько нитей возьмем? Для Москвы этот товар далеко не самый ходовой. И если на шерсть калмыцкую мы еще можем надеяться, ибо ее немало, да увеличивать сборы могут, то откуда нити столько брать?
        — Не сильно ли мы размахиваемся? Не помешает ли Софья?
        — Чего же ей мешать?  — Удивленно пожал плечами Петр.  — Она наоборот привечает иностранцев, готовых на Руси развернуть производство редких тканей, что возят к нам. А тут брат родной. Не посмеет. Да я и сам открыто к ней обратимся, уведомив, о моем желании потешную мануфактуру ставить, дабы ткани редкие выпускать на пользу Отечества и для своих нужд.
        — Так она и содержание после того урежет, после того как прознает о доходах.
        — Во-первых, ей еще прознать нужно. А во-вторых, то не пойдет она на это. Полагаю, что даже увеличит его. Не убирать же, в конце концов ей своего человечка от нас. Кстати, как он там поживает?
        — Сокрушается, что, дескать, казна деньги выделила, а Петр Алексеевич тянет и не набирает новых потешных.
        — Вот им неймется!  — Усмехнулся Петр.
        — Думаешь, подсадные будут?  — Нахмурился Ромодановский.
        — Не думаю, а уверен. Поэтому сделаем так. Ты человечку этому скажи, что Петр Алексеевич отроков по весне набирать станет. Какие же потехи зимой? Где ходить с барабаном по дорогам, да песни дурные горланить? Вот. Так и скажи. Да еще больше пренебрежения добавь. Для большей красоты. А сам тем временем начни мне разных отроков по Москве да округе подыскивать. И показывай мне потихоньку. Я так и отсеивать станут. Потом же в четыре подхода по весне набор учиним. Кинем клич по Москве да округе о наборе в потешные, чтобы целые тучи сбежались. Но отобранных мне незадолго до того показать — дабы в лицо запомнил. Учитывая особый наплыв людей выбирать придется быстро. Вот я по лицу да взгляду отбирать и стану сразу своих. Только смотри, чтобы лишние глаза чего не увидели.
        — Добре. Завтра же займусь.
        — Особо не спеши. Делай все аккуратно. А то еще люди Софьи или Васьки заподозрят чего. Ладно. Это вроде как уладили. Хм. А что там этот человечек про меня выпытывает? Несколько раз я видел его за странными разговорами с мастеровыми да потешными.
        — Выпытывать-то он выпытывает, да только ему никто особо не рассказывает. Васька-то уже дважды приезжал, вроде как навестить. Но я его к тебе не веду, как и условились, ссылаясь на какую-нибудь очередную забаву: то топором машешь, то с потешными скачешь. Но он не сильно серчает, видно и сам не горит желанием с тобой видеться. Потому просто чаем попоим, поплачемся, дескать, Петр Алексеевич совсем голову потерял от дел ратных, да с миром отпускаем.
        — Хорошо. Очень хорошо,  — с легкой улыбкой произнес молодой царь.
        — Но человечек-то Софьин видимо все одно исправно доносы пишет. Потому в последний приезд Васька расспрашивал про палату мер и весов, что мы месяц назад поставили, про травматологическую и химическую избы да прочее. Но мы отшучивались, дескать, детские шалости.
        — Но он не поверил…
        — Отчего же?  — Удивился Федор Юрьевич.  — Поверил. Ему и самому этот надзор над нами в тягость. Все больше дружбу с немцами с Кукуя водит да вздыхает, сожалея, что Россия не Франция какая али Саксония.
        — Ну и хорошо. А к тому человечку продолжайте искать подход. Негоже, чтобы он доносы свои сестрице слал со мной не посовещавшись. Это просто невежливо с его стороны. В крайней случае, посмотрите, что можно сделать, дабы получить на него компромат.  — От этого слова Федор Юрьевич слегка поморщился.  — Не кривитесь. Хорошее слово. Но пока мы его на крючок не посадим, причем не перед своим лицом, а перед Софьиным, то покоя нам не будет.
        — Постараюсь Петр Алексеевич,  — кивнул Ромодановский.
        — Кстати, как там дела с Иоганном Монсом?
        — Сговорились. Обо всем сговорились. Два десятка зрительных труб английских, лучшего качества, да фузей две сотни специального заказа под уменьшенный калибр. Кроме того, он обещался к весне поставить несколько возов картофеля на посадку. Точные объемы не говорит, так как сам не знает, сколько получится.
        — Ну и ладно. Даже одного воза доброй картошки нам должно хватить.
        — А также пару мешков семян подсолнечника и этой… как ее…
        — Земляной груши?
        — Ее. Да.
        — Совсем хорошо. Ты, кстати, Федор Юрьевич, людишек-то присматриваешь для учреждения сельской мануфактуры? А то ведь кой-чему все одно учить нужно. Совсем ведь темные.
        — Присматриваю,  — кивнул Ромодановский,  — только ведь ты просил не спешить.
        — И не спеши. Как Рождество справим, ими и займемся. Сейчас не до них.



        Глава 4


5 июня 1683 года. Преображенское

        — Государь! Государь! Пожар!  — Раздался откуда-то с улицы истошный мужской голос.


        Петр проснулся практически мгновенно, буквально подброшенный на постели мощным выбросом адреналина.


        Чтобы сориентироваться ему потребовалось каких-то несколько секунд. После чего глаза прищурились и похолодели, словно переходя в боевой режим, а движения стали стремительными и плавными. Как будто в нем проснулся хищник, вместо уже привычного для окружающих спокойного, внимательного и рассудительного подростка.


        Стремительно надев брюки, намотав портянки и натянув сапоги, Петр выскочил в коридор буквально уже через двадцать секунд, держа в руках два заряженных пистолета.


        — Дежурный!  — Заорал на всю силу своих легких юный царь.  — Тревога!


        Впрочем, поручик, бдящий в этот ранний час, и сам сообразил, что случилась какая-то беда, а потому уже успел отправить сержанта поднимать роту по тревоге.


        Дворец стремительно оживал. Загорались огни в окнах. Приглушенные голоса переговаривались, пытаясь понять что случилось. Однако за окном, на небольшом импровизированном плацу уже громыхали своими превосходными сапогами[8 - Петр по собственноручным эскизам и устным объяснениям смог начать выпускать в недавно открытой Амуниционной мастерской вполне годные германские маршевые сапоги времен Первой мировой войны.] стрелки потешной роты. Галифе, сапоги, китель, каска, Y-образная портупея, шашка, английская фузея. Довольно необычный вид для тех лет. Впрочем, никто не роптал, потому как, форма была удобной и вполне добротной.


        — Докладывай!  — Грозно зыркнув на перепачканного сажей урядника, потребовал Петр.
        — Государь, ткацкую мануфактуру подожгли!
        — Поймал поджигателей?
        — Никак нет. Их даже никто не видел.


        Петр повернулся в ту сторону, где на днях закончили строить здание ткацкой мануфактуры, и потянул подбородком, словно штабс-капитан Овечкин из фильма "Корона Российской Империи". Зарево от полыхающей постройки явно говорило о том, что все труды пошли прахом.


        — Дежурный!
        — Да, Ваше Величество,  — вытянулся во фрунт поручик.
        — Второй и третий взвод — оборона села по боевому расписанию. Первый взвод и звено кинологов — к мануфактуре.
        — Есть!  — Четко ответил поручик, щелкнув каблуками и начал отдавать распоряжения.


        А Петр тем временем, пока появилась возможность, принялся облачаться в принесенную ему форму. Нательная рубаха, китель и прочее. После чего, в сопровождении второго дежурного звена направился к мануфактуре, куда уже ускакал лихими кавалерийскими прыжками весь личный состав первого взвода и мини отряд кинологов.


        Кинологи… как непросто далась эта работа. Нет, найти отроков, что любили возиться с собаками, было несложно, особенно среди городских мещан. Но вот хоть как-то подготовить что людей, что животных к непростой розыскной деятельности оказалось практически неосуществимым в столь короткий срок. Ведь в своих предыдущих жизнях Петр никогда не сталкивался с такими задачами. Даже по-человечески сформулировать методику работы этой службы и то не получилось и ее на текущий момент писали сообща. В общем, что выросло, то выросло. Пять молодцов с таким же количеством разномастных собак давали хоть какую-то надежду на то, что удастся взять след по горячим следам. Вряд ли поджигатель смог уйти далеко.


        — Что у вас тут?  — Спросил Петр, подъезжая верхом к командиру первого взвода, стоявшего рядом с несколькими бойцами на небольшом пригорке возле полыхающего корпуса ткацкой мануфактуры.
        — Нашли следы. Вас только ждали. Там целая группа людей подходила. Даже на глаз видно, что недавно шли.
        — Хорошо. Не будем терять время. Вперед.


        Спустя полчаса. Немецкая слобода


        — Все сделали?
        — Да, ваша милость. Пылает так, что отсюда видать зарю.
        — Вас не видели?
        — Темень вон стоит какая. Кто же сможет разглядеть?
        — А это еще что такое?  — Удивленно спросил англичанин, услышав приближающийся топот немалого числа ног, плюс несколько лошадей и гавканье собак.  — Говоришь, никто не видел? А? Пошли отсюда! Пошли!  — Больше на публику начал кричать и махать руками перепуганный торговец.


        Но было уже поздно.


        Стрелки первого взвода потешной роты взяли восьмерку людей в окружение и чуть попридержали собак, которые безоговорочно показывали на них.


        — Что здесь происходит?!  — Наконец собрался с духом слегка перепуганный торговец.
        — Представьтесь!  — Игнорируя его вопрос, распорядился Петр, выезжая ближе на лошади.
        — Джером Браун. Купец.
        — Это твой дом?
        — Да.
        — Много ли там людей?
        — Нет, ваша милость,  — ответил англичанин, пока еще не понимая, кто перед ним. Он ведь Петра Алексеевича в лицо не знал.  — Только жена, сын и трое слуг.
        — Отменно. Нечего прохожих пугать. Продолжим беседу у тебя.
        — Но кто вы?
        — Связать и увести!  — Опять игнорируя вопрос торговца, приказал Петр поручику, и отроки довольно быстро спеленали совершенно ошарашенную компанию: часть рассредоточилась и взяла оружие наизготовку, а остальные повязали татям руки в локтях. После чего увели.
        — Государь, послать в Преображенское?  — Спросил слегка встревоженный поручик.  — Мало ли что можно ожидать от Немецкой слободы.
        — Пошли. Пусть второй взвод идет сюда и берет под охрану здание. А потом пошли к уважаемым инородцам, дабы прибыли сюда как можно скорее.
        — Есть!
        — А я пока побеседую с нашим новым другом…


        Допрос был быстрым и решительным. По крайней мере, Джером совершенно не ожидал от подростков такого и весьма быстро раскололся. Все-таки методы экстренного допроса конца 21 века, когда удельная стоимость секунды возросла многократно, были очень эффективны. И хотя Петр знал их весьма и весьма скромно, больше наблюдая в прошлой жизни за работой профессионалов, но и этого хватило с лихвой.


        Так что, когда к дому стали собираться уважаемые жители Немецкой слободы, все было не только уже давно покончено, но и бедный Джером смог получить медицинскую помощь, дабы не умереть раньше времени.


        — Государь Петр Алексеевич!  — Рявкнул поручик, отворяя дверь, откуда вышел юный царь, с закатанными по локти рукавами рубахи и жестким, холодным взглядом, казавшимся совершенно невероятным на лице одиннадцатилетнего мальчугана. Высокого. Смотрящего очень серьезно. Но все-таки… ну и несколько капель крови, которыми он себя забрызгал при допросе.
        — Доброй ночи,  — произнес подросток, коротко кивнув.  — Вывести.  — Стрелки потешного полка спустя несколько секунд вытолкали из сеней Джерома Брауна.  — Люди этого торговца были замечены за поджогом здания ткацкой мануфактуры, что я ставил в Преображенском. Не заметив преследования, они вывели нас к своему хозяину, который повинился и во всем признался.


        По небольшой толпе, собравшейся перед домом, прошел легкий ропот возмущения, но Петр продолжил.


        — Посему повелеваю все имущество Джерома Брауна с рассветом распродать промеж жителей слободы, включая товары, обязательства и прочее. На вырученные деньги надлежит возместить мне весь ущерб, причиненный этим горе-торговцем. Если денег не хватит, то все недостающее покроет слобода, пригревшая этого гада на своей груди в складчину. Ежели вырученных с продажи денег окажется более, то остаток пойдет в общую казну слободы на общественные нужды. И не затягивайте. Все торги закончить сегодня к ночи.
        — А что делать с Брауном?  — Поинтересовался круглолицый статный офицер с сильным английским акцентом.
        — Представьтесь,  — потребовал юный царь.
        — Гордон, Патрик Гордон, Ваше Величество,  — с вежливым поклоном сказал он.  — Генерал-поручик.
        — Генерал, по-хорошему, этого человека нужно казнить, ибо поднял руку на государево имущество. Но смерть слишком быстрая расплата, поэтому я полагаю, что оставить его в одном исподнем, вполне достойная награда за его проказу. Его же подельников я забираю с собой. Будут отрабатывать. Сами понимаете — от мертвых толку нет, одни убытки, а потом лишнюю кровь проливать негоже.
        — А ну как он за старое возьмется?
        — Надеюсь, у него хватит ума в будущем меня опасаться,  — вежливо улыбнувшись, произнес Петр. После чего повернулся к Джерому и так на него зыркнул, что тот сжался как комок и попытался отпрянуть. Но потешные стрелки его удержали.  — Ведь ты все понял?
        — Да! Да! Ваше Величество! Все! Бес попутал!
        — Хватит!  — Прервал его оправдания Петр.  — Как зовут того беса, что тебя попутал меня не интересует. Но я очень надеюсь, что все выводы сделали правильные. До вечера господа.  — Произнес юный царь, вскочил на лошадь и в сопровождении дежурного звена отправился в Преображенское. А оба взвода занялись делом. Первый — конвоированием лихих людишек к месту отбывания наказания, а второй — охраной имущества Брауна от мародерства и расхищения.


        Спустя двое суток. Москва. Кремль


        Софья смотрела на испуганного и подавленного мужчину, что притащил ей Голицын, и пыталась понять, что ей со всем этим делать.


        — Ты почто приказал сжечь мануфактуру брата моего?  — Несколько рассеяно спросила царевна.
        — Я приказал,  — вместо Брауна ответил Василий.
        — Зачем?  — Искренне удивилась она.
        — Поставив эту мануфактуру и запустив дело, он получит весьма немалые деньги, полностью отведя нашего человека от дел. Кроме того, мне хотелось проверить его. Врут слухи или нет.
        — Проверил?  — Недовольно буркнула Софья.
        — Проверил,  — кивнул Василий.  — И, если честно, не верю тому, что услышал. Как он мог выследить этих мужичков ночью, тоже не пойму. Да так быстро. Не иначе у нас, где-то лазутчик сидит Нарышкиных. Хотя… я ведь только с Джеромом это обсуждал. А ему на себя доносить не резон.
        — Слобода выплатила Петру запрошенную им сумму?
        — Да. Полностью.
        — Много ли пришлось доплатить?
        — Еще и осталось. Братец твой ведь назвал сумму только после того, как услышал — что выручили от продажи. Ровно две трети с того и взял.
        — Хватит этого для восстановления мануфактуры?
        — Я переговорил с купцами, так те говорят, что еще рублей сто сверху нужно накинуть, чтобы все покрыть.
        — Вот как…  — задумчиво произнесла Софья.
        — Не очень хорошо у него со счетом,  — усмехнулся Голицын.
        — А, по-моему, прекрасно,  — фыркнула раздраженно Софья и начала вышагивать, заламывая себе руки.
        — Почему?
        — Сам подумай. Ведь все на поверхности лежит. Вон, этого злодея отпустил, а ведь должен был голову снять. Да еще и тех воров повесить. Вместо этого их в холопы себе забрал, а треть имущества этого купчишки в подарок слободе поднес.
        — Государыня,  — подал голос Браун.  — Помилуйте! Защитите! Я ведь волю боярина выполнял. За что же меня так? Да еще вот…  — произнес он и показал следы членовредительства, оставшиеся после быстрого допроса.
        — Кто это тебя так?
        — Так известно кто, Петр Алексеевич.
        — Сам?
        — Своими руками меня мучал… а больше того меня пугало не страдания, но то, с каким видом он сие делал. Вид спокойный и невозмутимый, глаза холодные и жесткие. Когда же кровь на него брызгала, то даже не морщился. Словно не человека живого истязал, а с куклой неживой игрался.
        — А не врешь?
        — На Евангелии поклянусь! Ей-Богу так и было!
        — Как тебе братик? Удивил? Это он в одиннадцать годков такое вытворяет. А что дальше будет?
        — Так ты его проверял, не я.
        — Вот так посреди ночи явиться и, не медля, дело разрешить в таком возрасте не каждый способен. Да и потешные его оказались совсем не воины, а под сыскные дела подготовлены. Вот и ответ на загадку, что мы уже год пытаемся разгадать. Оттого и отбор особый, да моих отроков вычислить догадался.
        — Одиннадцать лет…  — покачала головой Софья.  — Ты рассказал моему брату, кто тебя нанял?
        — Нет, Государыня. Да он и не спрашивал.
        — А чего не спрашивал?
        — Не могу знать.
        — Хм…  — снова заломив руку, произнесла царевна.  — Василий, позаботься об этом деле.
        — Так мне возместят ущерб?  — Оживился Браун.
        — Ступай. Государыня тебя не забудет,  — ободрил его Голицын и выразительно посмотрел на царевну, которая кивнула с легким омерзением, глянув на Джерома. Более никто ни его самого, ни его семью не видел. В слободе же сказали, что добрые люди одарили англичанина деньгами на дорогу в Англию, куда он и отбыл вместе с семьей.



        Глава 5


12 июля 1684 года. Немецкая слобода

        — Рад тебя видеть!  — С открытой улыбкой во все тридцать два зуба Франц Лефорт бросился обнимать Патрика Гордона, с которым сдружился в Киеве несколько лет назад.  — Где ты пропадал?
        — Ездил по делам в Варшаву.
        — И Голицын отпустил? В прошлом году чуть не разжаловал…
        — Так по его просьбе и ездил. Официальным посланником Англии в Московии меня не сделали, попеняв, что я уже состою на военной службе, а одновременно служить двум сторонам невозможно. Однако для дипломатических сношений меня используют и немало. Впрочем, о том мне болтать не следует. Ты-то сам как поживаешь? Как дела в слободе?
        — О! Здесь столько всего интересного произошло! Только о юном Питере и разговоров, да о его делах.
        — Потехах?  — По-доброму улыбнувшись, спросил Гордон.
        — Если бы в Женеве все отроки так потешались, то ее стены уже давно оказались бы отлиты из чистого золота!
        — Да брось…
        — Не веришь? Мы же вместе его видели той ночью. Не показалось тебе, друг мой, что отрок этот очень необычен?
        — Соглашусь,  — кивнул Патрик.  — Необычен. Взгляд такой, что мурашки по коже. Да еще эти брызги крови… старине Джерому сильно досталось.
        — Но на этом странности не закончились,  — продолжил Франц.  — Когда Питер оставил на нужды слободы треть выручки, меня это насторожило. Чего же себе так мало взял?
        — Неужели меньше взял?
        — Именно! Меньше. И заметно. Я поначалу подумал, что мал совсем, считать деньги не умеет. Но решил проверить. Вот и начал крутиться вокруг его дел. Он ведь время от времени к нам в слободу заходит по делам либо сам, либо людей своих подсылает.
        — Так и не только Питер к нам наведывается,  — усмехнулся Гордон.  — Вон Василий Голицын все расспрашивает, что да как устроено в наших землях, да на ус мотает, а то и вообще откровенно вздыхает.
        — Вот то-то и оно, что вздыхает, мечтая здесь также все устроить. А Питер-то иными вещами занимается. Больше торговлей. Да заказы непростые у него. Я тут поспрашивал, так оказалось, что он уже более ста зрительных труб купил, весьма высокого качества. Очень меня это удивило. Зачем ему трубы на суше? Пошел в гости в Преображенское и оказалось, что вся территория с толком охраняется. Посты. Разъезды. Кое-где вышки стоят. Сплошной ограды, конечно, нет, но чужому без пригляда проникнуть сложно. Я как заметил потешных солдат на дороге, так решил обойти их лесом. Куда там!
        — Били?  — С явным сочувствием спросил Патрик.
        — На удивление нет. Обошлись достаточно вежливо. Но было видно, что если что — оружие пустят в ход незамедлительно и без колебаний. Выловил меня небольшой конный разъезд с собакой. Проводили до эм… как его… эм… контрольно-пропускного пункта, где дежурный офицер расспросил кто такой, куда, зачем и почему лесом пробирался. После чего внес запись в журнал и, приставив урядника, разрешил пройти в село.
        — Такая охрана и просто пустили?
        — Просто? Нет! Урядник меня до дворца проводил, где передал в руки Федора Юрьевича Ромодановского, с которым я и беседовал. В итоге ни на единую минуту одного не оставляли.
        — Так пустили тебя поглазеть или нет?
        — Только издали, да чуть ли не под ручку придерживая. Посмотрел, как потешные солдаты упражняются. И на той странной площадке с палками и прочим. И как валяют друг дружку на землю, сходясь с голыми руками. А еще увидел любопытную вещь. Становятся две шеренги солдат друг напротив друга. Шагах в тридцати. И давай палить друг в друга залпами.
        — Зачем?!  — Искренне удивился Гордон.
        — Я тоже удивился. Федор Юрьевич пояснил, что для крепости духа, дабы не боялись огня вражеского, да и сами лица не воротили при выстреле, держа противника на прицеле. Да пояснил, что стреляют без пули, порохом да пыжом. Причем пожгли уже изрядно, намекнув, что поставкам доброй селитры они всегда будут рады, дескать, вон, уже по три сотни выстрелов на солдата Питер велел расходовать только для укрепления духа, да отработки умения заряжать фузеи под обстрелом противника. А там ведь и по мишеням учат палить, как самому, так и залпами разными, да за каждым личный учет ведут.
        — Значит, Питер готовит все-таки солдат,  — хмыкнув, произнес Патрик.  — А каких только баек не ходило. Особенно после того случая с Джеромом.
        — Именно. Причем очень необычных. Ты ведь видел их форму?
        — Конечно. Странная какая-то. С виду и не скажешь, что они служат у состоятельного и благородного человека. Хотя, конечно, все очень аккуратно и опрятно.
        — Я пока ходил по селу и его окрестностями с Ромодановским, смог наблюдать возвращающуюся роту из маршевого упражнения и могу тебе сказать, что Питер сделал очень многое для подготовки своих солдаты к быстрым и долгим переходам. Тут и обувь, и одежда и прочее снаряжение. Все выглядит не очень красиво, однако, солдатам нравится. Кроме того в маршевое упражнение с ротой выдвигается походная кухня, что прямо на колесах готовит еду, дабы на привале солдаты этим не утруждались, а также малый обоз с парой крытых фургонов. Расспросил солдат и подивился тому, как Питер о них заботится. Только представь. Все, вообще все нижние чины при дельных сапогах, кои и мне носить не зазорно. У каждого есть прибор из латуни, представляющий собой котелок с крышкой и ложка, и небольшой складной ножик. Кроме того, при каждом нижнем чине есть небольшая фляга для воды, тоже из латуни. А также много чего другого. Но главное — на каждый ремешок, на каждую вещицу, что в форму входит у солдата есть объяснение. И все на удивление лишь для пользы и дела. Я вообще ни одного голого украшательства найти не смог. Разве что герб на
каске, но и то — роль имеет.
        — Хм…  — многозначительно хмыкнул Гордон.  — Очень интересно.
        — Но ладно солдаты, коих, к слову, уже две полные роты, а с иными службами так и вообще — три. Главный интерес представляют иные дела. Про весьма любопытную сельскую мануфактуру ты знаешь, как и про завершение строительства в прошлом году ткацкой вопреки всем проблемам. А вот про введенные Питером способы связи — нет. Однако же поставил он в Преображенском и Семеновском по вышке и перемигивается они с помощью фонарей между собой. Днем и ночью. Никто не знает, как это толком работает, но раз юный царь столь внимания этому уделяет, то все стараются делать исправно.
        — Просто сигнальная служба,  — пожал плечами Гордон.  — Что дымом, что лампами — нет никакой разницы. Питер, вероятно, слишком близко к сердцу принял поджог его мануфактуры. Вот и пытается каким-то образом придумать способ подачи сигнала опасности.
        — Так-то оно так,  — кивнул Лефорт.  — И такие мнения ходят по слободе весьма уверенно. Однако теми же голубями проще подобное решить.
        — Да кто его знает? Может просто захотелось. Как-никак отрок еще, хоть и необычайно толковый. Ты с этими солдатами из взвода связи беседовал?
        — Пробовал расспрашивать несколько раз. Но мне каждый отвечали, что не положено о таких вещах говорить, и коли я не отстану, то донесут, а дальше — генерал не генерал, а перед Питером ответ нужно будет держать, ибо лично им наказ давал. Деньги я посулить им не решился.
        — Зря.
        — Может быть и зря, да только повторить судьбу Брауна я не хочу.
        — Все еще трясешься?
        — Просто сделал для себя правильный вывод. Питер не спустит обиды.
        — Ладно. Что еще тут такого произошло? Или тебя так проняла его забота о солдатах и странные башни?
        — Хм. Ты прав. Не только. Питер стал строить дорогу к Плещееву озеру через Троицкий монастырь, да не простую, а отсыпанную мелким утрамбованным камнем. Для чего соорудил большую бочку, обитую железом. Заполнил ее водой. И таскает упряжкой по дороге, елозя ей по рыхлой отсыпке несколько раз кряду. Под ее весом мелкий камень весьма крепко утаптывается, отчего потом и пешему, и конному, и на подводе вполне вольготно ехать. Даже после дождя. Кроме того — мосты ставит толком.
        — Неужели каменные?
        — Да,  — кивнул Лефорт,  — как в Венеции.
        — И далеко уже проложили эту дорогу?
        — Да почитай до монастыря, о чем особенно радовался патриарх, пожертвовавший на нужды этой потехи пятьсот рублей из своего кармана. Не сразу конечно, а как его пригласили первый километр освятить, да благословить это богоугодное дело.
        — Километр? Что сие?
        — Мера длины, введенная Питером, очень близкая к версте, так что можешь считать их равными.
        — Так зачем он ее ввел, если практически один в один?
        — Он ввел… эм…  — задумался на несколько секунд Лефорт,  — единую и взаимосвязанную систему мер и весов. А то, что километр практически совпал с верстой, то чистая случайность.
        — Чудеса…  — покачал головой Гордон.  — Не отрок, а кипучий муж с немалым образованием. А про него сказывают, что даже толком читать да писать не обучился.
        — Врут! И пишет отменно, и читает. Даже сам среди своих офицеров нередко занятия введет. Поговаривают, что в естественных науках не уступит лучшим европейским умам. Сам с ним пару раз общался — очень хорошо образован. Много лучше Софьи.
        — Что?!  — Искренне удивился Гордон.
        — Да ты сходи к Монсам, побеседуй с Иоганном. Он-то с Питером часто видится и дела ведет. К каждой встрече готовится тщательно, все пересчитывает да выверяет, ибо юный царь к деньгам относится не как положено благородной персоне, а с особым вниманием и тщательностью. И не спускает, если его даже на копейку единую пытаются обмануть.
        — И как же наказывает в случае обмана?
        — Штрафами. Монс пару раз попался, так после решил не рисковать — за управляющими лично проверяет.
        — А что же дела с Питером ведет, коли тот такой строгий и щепетильный?
        — Так заказы-то какие! Да и цену Питер кладет хорошую, не жадничает, требуя лишь честности от компаньонов.
        — Чудной он,  — усмехнулся Гордон.  — Как же торговец может быть честным?
        — С ним — может. В случае чего — до нитки оберет и на улицу в одном исподнем выставит. О том всему торговому люду на Москве уже известно. Но зато дела ведет крепко. Если обещал — исполнит и цену сказанную даст. От того, купцы ему товары и из Англии, и из Голландии, и из Персии везут. Даже из Индии кое-что заказывает. А недавно вообще отправил одного купчишку закупать товары, из самого Китая. Как и прознал-то про них? Ведь никто во всей слободе даже не слышал о них, а он — знает. И откуда? Впрочем, не наше дело. Полагаю, что в таких делах лучше не особенно проявлять любопытство.
        — Да уж…  — покачал головой Патрик.
        — Поговаривают,  — понизив голос, продолжил Лефорт,  — хотя я и толком еще сам не проверил сии слова, что в Преображенском в воздух шар поднимался над деревьями, а в корзине, подвешенной к нему, человек сидел. А чтобы далеко сей шар не улетел, его веревкой к земле привязывали.
        — Брешут!  — Махнул рукой генерал-поручик.  — Быть такого не может.
        — С Питером я поверю даже в это,  — усмехнулся Франц.  — Хотя, конечно, звучит дико. Однако второй слух меня весьма заинтересовал. Узнал я про то, зачем он дорогу пробивает до озера. Оказывается там уж стали ставить дома да казармы и прочее. Питер вроде как морским делом заинтересовался.
        — Морским?  — Резко став серьезным уточнил Патрик.  — Откуда знаешь?
        — Недели две назад, на приеме у Монсов, куда изредка сам Питер захаживает, был у него разговор один с капитаном Его Величества, что вместе с торговцем решил взглянуть на столицу Московии. Очень любопытный разговор. В частности, наш юный царь с интересом, и что важно, определенным знанием дела, расспрашивал капитана об устройстве английских кораблей. Да не в общем, а в деталях. Как набор делают, часто ли шпангоуты размещают да чем их укрепляют и прочее. И так далее. В общем, оставил юный царь моряка в глубокой задумчивости. Не все могут нормально принять двенадцатилетнего отрока за разумного собеседника.
        — Не пытался сманить?
        — Как ни странно — нет. Но после переговорил с Иоганном Монсом на тему найма дельных моряков, можно и отставных, в старой доброй Англии. Причем его интересовали не только капитаны, но и прочий разный люд. Боцманы там и иные. Даже более того, Питер намекнул, что если Иоганн сможет подобрать толковых моряков, то царь-де закроет глаза даже на то, что в прошлом они шалили в морях. Ему те дела без интереса будут.
        — И сколько он хочет набрать таких… эм… славных моряков?
        — Да полсотни точно. Сам понимаешь, бывшим пиратам на закате лет и сил всегда не просто обосноваться среди тех, кого много лет они лично грабили. От такого щедрого предложения мало кто откажется.
        — А на озере, значит, он собирается готовить экипажи под присмотром и надзором этих старых морских разбойников?
        — Не только ведь разбойники пойдут. Списанные на берег моряки Королевского флота тоже захотят провести свою старость безбедно, не все же смогли скопить средства для спокойной жизни. Что же до экипажей, то не знаю наверняка, но очень на то похоже. Причем, зная, как основательно и вдумчиво Питер делает все, за что берется, то это весьма интересный намек.
        — На османов?
        — Возможно,  — кивнул Лефорт.  — Ты ведь слышал легенду о том, что Питер принял на себя обет о возвращении Стамбула под длань христианского правителя? Это, безусловно, не более чем слухи, но весьма многообещающие. Особенно в свете того, как он готовится. Солдаты с экипировкой, в которой все приспособлено только к удобству и пользе дела. Слухи о шаре, поднимающемся в воздух. Наем английских морских ветеранов. Да и прочее…
        — Очень интересно…  — медленно произнес Патрик.  — А я еще думал, чего это Голицын с Софьей не переживают из-за успехов Питера.
        — А то!  — Усмехнулся Лефорт.  — Им ведь это все на руку только. Вот подрастет он и отправят его в походы, благо, что о них только и говорят. Подальше от Москвы да от дел государевых.
        — Странно это… понимаешь, если сей отрок такие вещи учудил, что ты мне рассказываешь, то непонятно, отчего он в походы рвется? Да и не замечал я за ним подобного. Не удивлюсь, что он сам эти слухи распорядился распускать.
        — Я тоже так думаю,  — кивнул Франц.  — Но ты же не хочешь обнадежить нашего общего друга этими выводами?
        — После того скандала, что он мне устроил, не отпустив повидать родных?  — Спросил, криво усмехнувшись, Патрик Гордон.  — Кроме того, не знаю, как тебе, а лично мне Питер нравится много больше. Если он такой в двенадцать лет, то, что будет, когда этот юнец войдет в силу?
        — Что будет? То угадать несложно. Ни Софья, ни Иван ему противниками не станут уже годика через три-четыре. Слишком уж он умен да скороспел. А мы,  — улыбнулся Лефорт,  — сможем оказаться у него при дворе. Во всяком случае, это должно выйти куда как выгоднее, нежели с Василием дружбу держать.
        — Я тоже так думаю,  — кивнул генерал-поручик.  — А потому нужно с людьми поговорить, чтобы Голицыну лишнего не сболтнули, ведь не только мы к таким выводам пришли. Да и вообще — нам самим как можно скорее дружбу надо заводить с юным царем более тесную, а не как ты недавно — по кустам лазить. В общем — я сейчас же иду к Иоганну Монсу, поспрашиваю его да постараюсь договориться, чтобы он Питера пригласил на ассамблею остаться. Знаю, что не любит он их, но сманим его деловыми переговорами, до них он весьма охоч.
        — Дельно,  — кивнул Лефорт.  — Я с тобой. Погоди только, приведу себя в порядок.



        Глава 6


21 июля 1684 года. Немецкая слобода. Дом Монсов

        Шумный гам ассамблеи и мельтешение вычурной одежды, что мужской, что женской сильно досаждали Петру, который ни в одной из своих трех жизней не любил такие увеселения, предпочитая их совершенно иными вещам. Хорошему массажу. Релаксационным комнатам восточного типа с чаем, кальяном и мягкими низкими диванами. Доброй бане. Да и просто спокойной игре в шахматы, го или еще какой игре, упражняющей мозг. Классические увлечения европейских аристократов и "золотой молодежи" казались ему не только избыточно суетными, но и какими-то пустыми. Поэтому, на ассамблее в доме своего торгового партнера Иоганна Монса он оставался только для переговоров, да чтобы понаблюдать за заинтересовавшей его персоной.


        Вот и сейчас засев на импровизированном балкончике, и играя в "Большие шашки", как назвал "го" Петр, с Иоганном Монсом он ожидал гостей — Лефорта и Гордона, которые с ним о чем-то хотели переговорить в относительно нейтральной обстановке. Можно было бы, конечно, и пригласить их к себе во дворец, или к ним зайти, или вообще встретиться тайно, но только на ассамблее получалось обставить предстоящую беседу как чистую случайность. Для чего, в частности, игра в "Большие шашки" и была затеяна — Патрик и Франц должны были ей заинтересоваться, в ходе выражения своего почтения монаршей персоне, по крайней мере, в глазах окружающих. Так себе легенда, но она лучше, чем ничего. А лишний раз провоцировать ни Василия, ни Софью юный царь не желал. Особенно так, чтобы его противники оказались вынуждены отреагировать и учинить какую гадость, дабы не потерять авторитет в глазах своих людей.


        — Здравствуйте Ваше Величество!  — Поклонились Патрик с Францем, наконец-то, "случайно" зашедшие на ассамблею к Иоганну и с "удивлением" заставшие на ней юного царя.
        — И вам доброго вечера,  — спокойно кивнул Петр, отвлекшийся от игры и внимательно разглядывающий эту хорош знакомую ему парочку.  — Франц Лефорт и Патрик Гордон, если не ошибаюсь?
        — Да, Ваше Величество,  — довольно кивнули оба.  — Узнав о том, что вы удостоили сию ассамблею честью своего присутствия, мы не могли не выразить вам наше почтение.
        — Благодарю вас, господа,  — спокойно произнес Петр, продолжая внимательно рассматривать гостей.  — Интересуетесь?  — Кивнул царь на доску с настольной игрой, видя, что Патрик и Франц на нее косятся.
        — Почтенный Иоганн нам не раз рассказывал об этой игре, дескать, в одних лишь простых кружочках можно великие баталии разворачивать. Но ни обучать, ни показывать не стал, сославшись на то, что вы не велели.
        — Так и есть,  — кивнул Петр.  — Вы же знаете, что Святая церковь запрещает нам подобные игры. Тем более из стран далеких, христианства не знающих. Отчего же плодить грехопадение умственного развития, пренебрегая духовным?  — Невозмутимо ответил юный царь, однако, в его глазах проскочили озорные огоньки, от чего Патрик с Лефортом едва не хохотнули, а Иоганн чуть кашлянул и поспешно потянулся за бокалом. Все-таки люди они были светскими и смогли оценить грубоватую шутку.
        — Ваше Величество, отмолимся!  — Произнес Патрик.
        — Просим. Ведь совершенно любопытство съест,  — добавил Франц.


        В общем, после нескольких минут весьма тактичного расшаркивания, Петр уступил и разговор перешел в совершенно иное русло, а потому желающие его послушать вскоре снова занялись своими делами. Да и что интересного может быть в довольно заумной игре, когда вокруг столько танцев, алкоголя и веселья? Тем более, что вполне обособленный балкончик, на котором разместилась компания, очень помогал отслеживать ненужные уши, визуально наблюдая их.


        — Полагаю, господа, что мы достаточно задурили голову участникам этой ассамблеи, а потому можем переходить к делам. Уважаемый Иоганн сказал, что вы хотите со мной о чем-то серьезно поговорить. Я вас слушаю,  — произнес Петр и откинулся на спинку кресла.


        В свои двенадцать лет он казался значительно старше. Аномально высокий для такого возраста рост, неплохое физическое развитие, вызванное правильным питанием и активным занятием спортом, и глаза…. Если по общему внешнему виду Патрик мог дать Петру лет семнадцать-восемнадцать, то глаза его совершенно выводили из равновесия. Ну не может так смотреть подросток. Даже царственный.


        — Ваше Величество,  — вкрадчиво начал Лефорт.  — Мы знаем о том, что вы с сестрой не сможете миром поделить престол. Она не уйдет, когда вы пожелаете взять власть в свои руки, а вы…
        — Вы не согласитесь оставаться в ее тени,  — завершил фразу Франца Патрик.
        — Допустим,  — кивнул Петр.
        — Мы хотим предложить свои услуги вам.
        — Как более вероятному победителю в этом споре?  — С легкой усмешкой спросил царь.  — Ну же, не лукавьте.
        — Да, Ваше Величество,  — после слегка затянувшейся паузы произнес Лефорт.
        — Кроме того, у нас с Василием Голицыным наметились определенные разногласия. Да и ваши успехи нас впечатлили.
        — К сожалению, я не могу принять ваше предложение,  — чуть подумав, ответил Петр.  — Вы служите моей сестре, и я не знаю, что вы задумали. Двойной службы мне не нужно. А если вы и выйдете в отставку от нее, то взяв вас к себе, я вызову совершенно ненужное возмущение с ее стороны. Софья баба с гонором. Таких вещей не простит.
        — Но…
        — Если вы действительно хотите перейти ко мне на службу, то должны не только продемонстрировать готовность пойти на определенные жертвы, но и с умом все провернуть. Глупые исполнители мне не по душе.
        — Жертвы? Принять православие?  — Спросил Гордон, ревностно держащийся за католичество.
        — Зачем?  — Удивленно вскинул брови царь.  — Мне это без разницы. Христианин — и ладно. Если бы Всевышнему было угодно указать, по какому конкретному ритуалу ему следует поклоняться, то он давно бы вмешался. Раз этого не происходит, то ему без разницы. И в таком случае, кто я такой, чтобы кривить носом? Посему лично для меня нет никакой разницы, к какой из ветвей христианства вы относитесь.
        — Что нам нужно делать?  — Подумав несколько секунд, спросил Патрик.
        — Нас видели вместе, поэтому никаких действий в ближайшее время предпринимать не стоит. Можете продолжать ходить к уважаемому Иоганну для игр в "Большие шашки". Но не часто. Через него и будем держать связь, если потребуется. Лично встречаться не станем. Да и с подручными моими вам видеться не желательно, дабы исключить подозрения. Это ясно?
        — Да, Ваше Величество,  — хором ответили оба.
        — По прошествии пары недель начинайте в кабаках, да в прочих присутственных местах жаловаться на здоровье. Но старайтесь так, чтобы не только до ушей Василия Голицына дошло, но и до ваших сослуживцев. Выберете себе какой-нибудь недуг, что с возрастом приходит, да мешает военной службе, и придерживайтесь его. А месяцев через семь-восемь попроситесь в отставку по состоянию здоровья. Но не в один день, а с каким-либо перерывом. Дескать, совсем слабы стали. Васька вас, конечно, сразу не отпустит, но и долго отказывать не станет. Я уверен, что после вашей просьбы пошлет своих людей поспрашивать о реальном положении дел. Вот и поможет вам, что сослуживцы ваши, честно и ответственно, поведают о вашей немощи, которая за эти месяцы весьма им надоест.
        — А коли не отпустит?
        — Отпустит. Ему ведь нужно ваше доброе отношение, да уважение при слободе. Одно дело, когда крепкий и здоровый генерал хочет уехать в Шотландию и, вероятно, не вернуться. И совсем другое дело, если он же, потерявший все здоровье на службе, желает уйти в отставку и поселиться в Немецкой слободе. Не скажу насчет пенсиона. Может и выделит. Хотя Софья не очень жалует такое. Как уйдете в отставку — так и сидите спокойно. Наслаждайтесь жизнью. Бездельничайте. По истечении еще нескольких месяцев я приглашу вас на работу к себе по письменному контракту. Всем объявим, для прокорма, так как места будут довольно скромные и не пыльные. Дескать, совсем захирели без казенного жалования, вот я и помог вам старость встретить достойно. Тем более что, полагаю, за эти полтора-два года у меня на службу до полусотни ветеранов разного толка придет. Вы поняли меня?
        — Полностью,  — несколько задумчиво произнес Лефорт одновременно с кивком головы Гордона.
        — Иначе, извините, не могу. Пока Софья с Голицыным на османских походах не обожгутся, обострять мне с ней не с руки.
        — Так поговаривают, что османы слабы. Отчего же Василию не преуспеть?
        — Давайте не будем забегать вперед?  — Улыбнулся Петр.
        — Османы будут готовы к нападению?  — Несколько нерешительно решил прощупать ситуацию Лефорт.
        — Не более чем обычно. Проблема в самом Василии и его подходе к делу. Он не полководец ни в коей мере. Дипломат — возможно. Я наблюдаю за его делами, держа, так сказать, руку на пульсе.
        — Вы такого невысокого о нем мнения?  — Удивился Гордон.  — Отчего же тогда опасаетесь?
        — Как полководец он мне не помеха. Но как сладкоголосый соловей промеж стрельцов или иных Василий чрезвычайно опасен. А развязывать гражданскую войну по типу той, что была в Англии, я не хочу. Мне миром и возможно меньшей кровью нужно власть взять.



        Глава 7


5 мая 1685 года. Плещеево озеро. Учебно-тренировочный центр "Заря"

        Утро выдалось морозным. Даже немного прихватило лужи легкой корочкой льда. Поэтому волей-неволей бодрило любого, кто в этот ранний час решал выбраться из жилых помещений. Никому этого не хотелось, но приходилось. Сроки и неустанный контроль, установленные Петром Алексеевичем вынуждали действовать без волокиты. Вот и командующий всем окрестным сумасшествием, Федор Матвеевич Апраксин ни свет, ни заря стоял на крыльце довольно скромной избы и смотрел на берег озера, где уже начали оживать дела, развернутые еще прошлым годом.


        — Ну как, Федь, любуешься?  — Спросил, вышедший за ним следом Головкин.
        — Никак привыкнуть ко всему этому не могу. Особенно к этой башне,  — кивнул он на сорокаметровую вышку оптического телеграфа,  — и тому сараю. Зачем их строили? Ладно. Эти вон, как птицы сидят на этакой верхотуре круглые сутки и перемигиваются лампами. Иногда и польза бывает. Но сарай-то зачем? Вон, приглашенный корабельный плотник, отработавший всю жизнь на верфях Амстердама, глаза только и округлил, подивившись нашей дикости, да неумелости.
        — А что, у них не так?
        — Не так, конечно. Он говорит, что даже не слышал, чтобы большие корабли в сараях строили. Да и зачем? И чем Петру Алексеевичу не нравится по-голландски корабли рубить? Люди-то недурно в таких делах понимают. Всяко лучше нашего,  — махнул рукой Федор Матвеевич.
        — Это ты зря,  — хлопнул его по плечу Гавриил Иванович.  — Государь наш — голова! Видел, какие станки сделал для выделки нитей да ткачества? Вот!
        — Так-то станки!  — Возразил Апраксин.
        — И как он их измыслил? Помнишь? Продумал все, на бумаге изобразил, а потом плотников подрядил выполнять. Да и потом, со слов тех, кто с ним трудился, отладку проводил быстро и толково. И не на глазок, а расчеты какие-то вел, да такие, что многоопытные плотники не поняли ничего. Цифры, буквы, да значки какие-то. Но все делал споро и точно. Ни одной ошибки не было. По крайней мере такой, чтобы все переделывать надобно было. Неточности — то да, но незначительные. Но кто же от них может уберечься?
        — И что с того?  — Чуть прищурившись, спросил Апраксин, пытаясь понять мысль своего сотоварища.
        — Помнишь ли ты, как тот корабел голландский сказывал про дела свои и работы?
        — Хорошо помню. Не раз, поди, беседовали.
        — Так ведь не ты один. Забыл разве, как я пытался прознать о том, как они расчеты делают? И что он мне каждый раз отвечал?
        — Что настоящий мастер пропорции добрым глазом видит и в расчетах не нуждается.
        — Вот то-то и оно, что не нуждается.  — Усмехнулся Головкин.  — Меня тогда думки и взяли. Отчего их мастера, что на глазок все способны оценить да измерить, станков, что Петр Алексеевич измыслил, первыми не соорудили? Ведь добрые станки. Их любой заводчик с руками оторвет, предложи мы их на продажу. Столько ткани делаем, что вся остальная Москва не угонится, а всего сотня душ при мануфактуре состоит. Вон — всех наших служилых добро одели, да рванья более не терпим, даже у простых крестьян, что Государю служат. И торг держим. Да так, что даже в Англию увозили нашу ткань из Кукуя. Немного, но то важно само по себе. Раньше ведь они нам везли и никак иначе. И денег станки приносят изрядно. Без них, почитай ни этой затеи не было, ни дороги, да вообще практически ничего из начинаний Государя нашего.
        — Ткацкие да прядильные станки у Петра Алексеевича действительно добрые получились,  — кивнул Апраксин.  — Против ничего и не скажешь, даже если захочешь.
        — И с махиной швейной дела обстоят точно также,  — улыбнулся Гавриил Иванович,  — той, что с февраля в малом цеху мануфактуры работает. Приводится в действие от одной ножной педали, но шьет так быстро да ровно — ни одна девица не угонится. Стежок к стежку. Ведь тоже его поделка? И тоже — сначала с бумагами возился, да считывал что-то, а потом с мастеровыми сел и соорудил чудо-механизм.
        — Верно,  — задумчиво подтвердил Федор Матвеевич.  — И ежели пойдет в дело, то эта швейная махина очень нам поможет и с пошивом формы, да и прочим, ускорив дела, да упростив. Хм. Ты знаешь,  — чуть подумав, заметил Апраксин.  — А ведь у него действительно очень много уже странных поделок. И эта палата мер и весов, и химическая изба, и картографическая и так далее….
        — Причем, нужно отметить, что все работает,  — подмигнул ему Головкин.  — Помнишь, как мы с тобой перешучивались по поводу той затеи с пережиганием извести при большом жаре? Глупости, дескать. А потом от удивления глазами хлопали как телки, когда Петр Алексеевич металл резать стал своей лампой да сваривать воедино. А теперь вон, на каждой этой каланче фонари на тех камешках работают и ярко светят.
        — Да уж,  — хмыкнул Апраксин.  — У него на удивление работает все за что ни возьмется. Да делает все так, словно он не новое измышляет, а что старое вспоминает, виденное не раз и не два.
        — Так неужто ты думаешь, что он без ума и это все задумано? Да, Петру Алексеевичу всего тринадцать годиков, но выглядит он уже на все восемнадцать, а умом и нас с тобой, вместе взятых, обойдет не вспотев. Послушал я тогда голландца, что отказался с нами работать, так как не желаем выполнять его указания, и сел разбираться над чертежами да рисунками, что нам Государь передал. Чтобы не бездумно выполнить, а понять, что к чему. Да письма ему писать, дескать, объясни, сделай милость. Он не ломался. Объяснял, да подробно, с уточнениями и пояснениями к деталям и расчетами. Так что, уже через пару месяцев проникся я и понял, что голландец тот неуч и шарлатан.
        — И как же тогда этот неуч корабли в Амстердаме строил?  — Скептически уточнил Апраксин.
        — А я почем знаю?  — Улыбнулся Головкин.  — Может он их вообще и не строил, а доски где в сторонке тесал.
        — Что же ты такого понял с этим сараем?
        — Ежели по основным местам, то сам посуди — вот зачем нам этот огромный сарай для строительства корпуса корабля? В принципе — дурость. Ведь можно и под открытым небом. Верно? Верно. Но так, да не так. Какая у нас погода в здешних местах? Много ли дождей? А зимой? Полагаешь, что по пояс в снегу под пронизывающим ветром дела пойдут у корабелов споро?
        — Да никак не пойдут. Только зачем нам в такую погоду корабли строить? Переждем и продолжим.
        — Османы тоже будут ждать, пока ты тут нежишься на печи?
        — Вряд ли,  — хмыкнул Апраксин.  — Если так, то согласен, дело хорошее. Я же не думал, что Государь гонится за спорой стройкой, невзирая ни на что.
        — А мог бы и спросить,  — лукаво улыбнулся Головкин.  — То не секрет великий. Он во всех делах время ценит превыше всего. Однако Петр Алексеевич не только для этих целей сарай корабельный ставить удумал. Помнишь те могучие балки? Так вот — вскорости нам привезут механизмы: лебедки, поворотные стрелы и прочее. Туда и закрепим, дабы можно было много проще обычного тяжести поднимать да на верхотуру заносить. Да и даже обычный шпангоут, что весит немало, с такой стрелой и лебедкой сподручнее ставить, а не мужичкам надрываться, рискуя быть придавленными. А помнишь ты про фонари на вытяжке из земляного масла, которых только сейчас уже три десятка привезли для нужд хозяйства? Ведь если их по стенам развесить, то можно в несколько смен, как на ткацкой мануфактуре работать. То есть, и днем и ночью, круглый год. И погода нам не помеха. Зимой огромные ворота закрыл, костры в глубине амбара разложил, да отапливай. Холодно, конечно, но не так. И ветер огонь не задувает, да снег не засыпает. А через пару лет Государь обещает прислать железные печки, которые и греют сильнее, и от пожара защищают.
        — Но нужно ли сие? Дельно, не спорю. Однако куда отсюда корабли девать? Озеро малое. Водного пути никуда нет. Разве что здесь баловать. Ведь с таким подходом, мнится мне, мы устраиваемся словно и не на временной делянке.
        — Резонно. Я тоже это у Петра Алексеевича спрашивал. И он ответил, что ставиться тут все если и не на века, то очень надолго. Полагает он в Переславле держать начальную школу для моряков, для которых кораблики и потребны. Да не разово, а из года в год, причем весьма добрые. Кроме того, местным рыболовам тоже не откажут в помощи и снабдят хорошими баркасами. Всяко лучше местных. Помимо этого, нам и сами нужно учиться корабли строить. Тут все опробуем, а после, на новом месте куда шустрее развернемся, зная, что к чему, почем и как. Вон, Государь с тем же Яшкой Брюсом и прочими иной раз по полдня за расчетами просиживает. Бумаги изводят — жуть. Даже несмотря на то, что большую часть мыслей чиркают на черной доске мелом. Но оно ведь и расчеты тоже на деле проверять нужно. Вот и проверим. Или ты думаешь, этим сараем флот Российский ограничится? Мнится мне друг сердечный, что это только первые шаги большого дела.
        — Но как же мы научимся строить? Ведь одними расчетами, как ты верно сказал, толку не получишь. Нужны мастера, что помогут да подсобят. Своих если растить, да без помощи, очень много шишек набьем.
        — Так не только тот голландец к нам захаживал,  — усмехнулся Головкин.  — Не им одним живы. Насколько я знаю, Иоганн развернулся во всю ширину своей торговой души и по Англии, Франции да Испании кинул клич, дескать, можно пристроиться под крылышком у Петра Алексеевича. Полагаешь, только такие пеньки дубовые придут, что чертежей и расчетов не ведают и знать не хотят?
        — Может и не только, но их большинство будет.
        — Верно. От того Монс и передавал в своих письмах, что просто так никого пристраивать не станут, требуя прежде всего мастерства и живого разумения. Те, кто таковым не владеет, как приедут, так и уедут. Останутся лишь толковые.
        — Уедут и ославят нас,  — тяжело вздохнул Федор Матвеевич.
        — Да и пусть,  — улыбнулся Гавриил Иванович.  — Государь после года работ попросит тех, кто остался, отписать родственникам да друзьям верным, что у них все в порядке и дела идут хорошо. Вот и окажутся эти пустоголовые клеветники скоморохами освистанными. По крайней мере Петр Алексеевич мне так сказывал. Кто знает, как оно на самом деле выйдет. Но, по-моему, неплохо должно сложиться. Толковые расчеты — великое дело. А если к ним еще мастеров корабельных рукастых, да головастых приставить, то совсем замечательно.
        — Неужто такие поедут к нам? Поди и у себя нарасхват.
        — Жизнь штука не простая. Да и где мастерам с живым разумением трудиться, если вот такие пеньки дубовые по верфям сидят? Не поверишь — по всему Амстердаму корабли без чертежей до сих пор строят. А те, что рисуют в той же Франции и Испании, ни в какое сравнение с нашими не идут. Эскизы, как называет их Петр Алексеевич, а не чертежи. Без особых деталей, размеров да пояснений.
        — Да уж,  — тяжело вздохнул Апраксин.  — Будем надеяться. Хотя мне, конечно, боязно.
        — Глаза боятся, Федь, а руки делают… ежели с головой, конечно, дружат.



        Глава 8


17 июля 1685 года. Петровская дорога, к северу от Троицкого монастыря, недалеко от опорного форта номер 5

        Петр ехал, ритмично покачиваясь в седле и разглядывая мотающийся личный штандарт, что чуть впереди гордо тащила знаменная группа. Черный косой лапчатый крест, окаймленный белым на сочном красном фоне. А в центре черный круг с изображенным на нем белым медведем, вставшим на дыбы. И все бы ничего, только вместо традиционно оскала у мишки хитрая улыбка, да фаллос вполне человеческого вида. В общем — нехарактерный такой штандарт ни для Императора, ни для царя, ни даже для барона какого, напоминающий озорную сатиру на полковое знамя. Однако Петр настоял на нем, так как настроение поднимало ему одна только эта хитрая ухмылка белого топтыгина в сочетании с доброй эрекцией.


        — Государь,  — обратился к нему Александр Меньшиков, привлеченный, несмотря на его тотальную клептоманию и сомнения Петра к его делам из-за уверенности в абсолютной личной преданности.  — А что там такое творится?
        — Где?
        — Да вон, возле форта,  — махнул он рукой в сторону деревянной постройки в духе Дикого Запада.


        В этот момент из ближайшей башни кто-то выстрелил, привлекая внимание.


        — Боевая тревога!  — Крикнул Петр и кивнул Меньшикову, дескать, командуй, не царю же лично солдат в атаку вести. А сам достал из чехла английскую зрительную трубу и принялся рассматривать диспозицию, пока Алексашка подготавливает роту сопровождения к бою. Впрочем, особой сложности в том не было, так как маршевую систему для хороших дорог царь "слегка" доработал, привязав отделение пехоты из двух звеньев к специально построенному фургону-транспортеру.


        Очень, кстати, интересная конструкция у этой повозки получилась. Спереди, на облучке сидят двое: один правит, второй за компанию. Еще по четыре человека размещается с каждого борта лицом к обочине, размещаясь на продольных лавках с глубокой посадкой да при спинках и подставках под ноги, позволяющих спокойно покемарить. С кормы устроено багажное отделение с пожитками, куда можно ранцы сгрузить и прочее. А сверху вся эта "городуха" укрыта небольшим навесом из ткани, пропитанной вулканизированной гуттаперчей, для защиты от дождя и прочей мокрой гадости. Причем тащится такой пехотный транспортер всего парой беспородных кляч, которые спокойным шагом могли совершенно спокойно отмахивать по сорок километров в день, вместо стандартного пешего марша в двадцать. Вот и все нехитрое хозяйство, которое значительно повышало мобильность обычной пехоты при движении по даже плохоньким дорогам.


        Так и сейчас — стрелки высыпали с насиженных мест вполне свежего и бодрого вида, несмотря на то, что отряд завершал сорокакилометровый переход.


        — Государь,  — козырнул Меньшиков спустя пару минут.  — Рота построена и ждет твоих указаний.
        — Отменно,  — кивнул Петр.  — Форт, по всей видимости, пытаются взять какие-то разбойники. Вон — перестреливаться стали. Так что, выходи на две сотни и залпами их причеши, благо, что пули мы прихватили новые. Задача ясна?
        — Так точно!
        — Действуй,  — снова кивнул Петр и вернулся к наблюдению за группой бандитов, которые заметили их и стали готовиться к приему….


        В тоже время в опорном форте номер 5


        — Господи,  — тихо причитал Дэвид Росс, испуганно посматривая на весьма приличную толпу матерых разбойников, вооруженных, преимущественно холодным оружием,  — куда же меня черти занесли? Сгину как в болоте… даже могилы никто не найдет.
        — Государь!  — Крикнул телеграфист, что, наравне с остальными членами опорного форта были вооружены, стояли на угловых башнях форта и готовились к отражению штурма.
        — Что?!  — Рассеянно спросил Дэвид.
        — Государь! Видишь вон там,  — махнул он в сторону шоссе.  — Личный штандарт Петра Алексеевича. Только он такого озорного топтыгина себе в друзья взял.


        Дэвид Росс попытался проморгаться и разглядеть животное, что вздыбилось на знамени вдали, но три километра слишком большая дистанция, тем более для старых, слабых глаз. Все-таки шотландцу было уже сорок три, что по тем временам было очень немало.


        — А ты разве видишь, что на том знамени? Далеко ведь.
        — Если честно, не вижу,  — ответил уже сильно повеселевший телеграфист,  — но таких цветов и узора в наших краях ни у кого нет. Да и форма на стрелках новая, петровская. Ее только потешные носят.
        — Хм… А ты что, тоже из потешных? Форма-то ведь вроде такая же.
        — Так телеграфист же!  — С гордостью произнес Фома.  — Мы все проходили обучение в Преображенском.
        — И что, вас всех английскому языку учат?  — Удивился Дэвид Росс.
        — Отчего же всех? Только будущих командиров, я ведь над местным телеграфом начальствую. Я вот, хоть и из боярского рода, а все одно — проходил через строгий отбор и баллотировку. Абы кого в командиры не выдвигают. Но учат языкам изрядно, благо, что учителей в Немецкой слободе живет много. И не только английскому. У нас всех делят на несколько групп по способностью да желанию, а потом только начинают занятия. Там и немецкий, и французский, и испанский, и итальянский, и вот ваш — английский изучаем. Устный, правда, для разговоров только. Ежели по потешным порыться, то поди со всей Европой переговорить сможем. А некоторые, самые толковые, второй берутся изучать, только в этот раз либо османский, либо персидский, либо арабский.
        — О!  — Одобрительно отреагировал Дэвид.  — Похвально! И кто у вас это удумал?
        — Так Государь. Силком. Поначалу-то никто не горел особым желанием. Это только через пару лет, как у Петра Алексеевича дела стали налаживаться удивительным образом, к его словам стали прислушиваться с особым вниманием. Кстати, обратите внимание,  — кивнул Фома на приближающуюся пехотную роту.  — Это первая пехотная рота. Серьезные ребята. На плацу они по три выстрела в минуту дают. Да и штыковые приемы знают неплохо.
        — А что они так далеко стали? Не добьют же… О!  — Удивился Дэвид, не успев развить мысль, так как Меньшиков дал отмашку и вся рота, развернутая в двойную шеренгу, дала первый залп и почти сразу за ним второй с двухсот метров. Расстояние большое, но пули Нейслера оправдали себя полностью, так что спустя несколько мгновений после открытия огня, среди весьма немалой толпы разбойников стали раздавать вскрики с матами и попадали некоторые люди.


        Разбойники замешкались. Колыхнулись было, спустя секунд десять, в сторону стрелков, но поймав второй сдвоенный залп, бросились бежать. Уж больно нажористыми им показались почти две с половиной сотни пуль, отсыпанные им с барского плеча так споро и задорно. А пехотная рота, прибывшая вместе с Петром, перезарядила фузеи и ринулась преследовать супостата с громогласным криком "Ура".


        Дэвид тоже кричал, переполняемый эмоциями и махал своей треуголкой, радуясь этой победе как ребенок. Велика ли честь побить бандитов? Да какая ему в тот момент была разница? Он выжил. Его спасли. Хотя ни он, ни прочие обитатели опорного форта уже и не ожидали выжить, потихоньку молясь и готовясь предстать перед Создателем.


        — Победа! Победа!  — Доносилось со всех сторон, резко оживившейся мини-крепости….


        Впрочем, Государь сразу в форт не пошел, отрядив один взвод убрать с дороги транспортеры и прочее ротное имущество, а сам с остальными войсками отправился по следам бандитов.


        — Их нельзя так отпускать!  — Крикнул, махнув рукой молодой парень, залихватского вида, когда стрелки проходили мимо ворот, походя добивая раненных супостатов штыками.  — Мы скоро!
        — И то верно,  — кивнул трактирщик.  — Слышал я уже о трех нападениях. Откуда только эти тати тут берутся в таком числе? Так после второго не стали посылать погоню и добивать. Так они ночью пришли и подпалили форт, а потом всех, кто в нем стоял или служил перебили.
        — Оу…  — удивился Дэвид, после того, как ему перевел Фома.  — А что случилось в первом случае?
        — Взяли форт, людей перебили … потом, как все ценное вынесли, сожгли.  — Коротко и неохотно ответил трактирщик.  — И ведь раньше в здешних местах татей-то особенно и не было. Явно чьи-то происки.
        — Так невеликого ума нужно быть, чтобы прознать, кто гадит,  — усмехнулся Фома.
        — Ты говори, да не заговаривайся!  — Одернул совершенно ненужные крамолы на Софью при иностранцах и прочих, случайных свидетелях.
        — Ты думаешь, Петр Алексеевич всех их побьет сходу? Ой ли? Я был с ним во время проказы на ткацкой мануфактуре. Те, кого сразу не убьют, все расскажут.
        — О чем вы говорите?  — Перебил попытку трактирщика угомонить телеграфиста Дэвид.
        — О том, как в позапрошлом году, на ткацкую мануфактуру, что поставил Государь, совершили нападение да подожгли. Я тогда с ним в Немецкую слободу ходил и присутствовал при допросе бедолаги. Уверен — что Петр Алексеевич этих разбойников догонит, возьмет языка и все узнает.
        — Кого возьмет?  — Удивленно переспросил Росс.
        — Языка,  — улыбнулся Фома,  — то есть, пленного для допроса.
        — А что он должен узнать? Имя того, кто организовал это нападение?
        — Очень на то надеюсь,  — задумчиво покачал головой телеграфист.  — А то ведь так и будут гадить…


        Спустя три часа, там же


        Петр въезжал в опорный форт королем, несмотря на то, что уже был венчан на царство. Бандитское гнездо перебито и выжжено. Поймано два мутных "кадра", что поведали много интересного… перед смертью, дабы не смущать супостатов


        своих слишком опасными пленными. Ведь место стоянки их кто-то снабжал, а значит вскорости узнают о полном разгроме.


        — Государь!  — Буквально в воротах его встречала делегация всех местных служащих и постояльцев во главе с трактирщиком, который оказался самым расторопным в сложившейся ситуации.  — Всем фортом благодарим вас за спасение! Вечно молиться за ваше здравие будем! Если бы не вы…
        — Полно!  — Прервал его слова Петр Алексеевич.  — Мы с дороги. Устали. Пригляди, чтобы разместили всех нормально.
        — Так больше сотни…  — ахнул трактирщик.  — Где же я всех размещу? У меня столько и спальных мест нет.
        — Это не проблема. Палатки поставим. Обеспечь водные процедуры да за лошадьми пригляди.
        — Все будет исполнено, Государь!  — Истово закивал головой трактирщик.  — Проходите. Пожалуйста, проходите.


        Пока царь и его ближнее окружение размещались на постоялом дворе, Дэвид наблюдал за пехотной ротой, что готовилась к ночевке.


        Споро доставались палатки из багажных отделений фургонов-транспортеров и умело да слажено ставились. Благо, что для этого все необходимое имелось с собой, да не простое, а с толком сделанное. И опорные столбы, и металлические колья с крючками и многое другое. Так что, уже спустя четверть часа рота не только аккуратно "припарковала" свои транспортеры вдоль стены, чтобы никому не мешать, и сдала лошадей в местную конюшню для ухода, но и поставила опрятный палаточный лагерь, развернутый чуть ли не по линейке.


        Дэвид стоял и в полном удивлении смотрел на все это.


        — Что, друг, поражен?  — Спросил с довольным видом Фома.
        — Совершенно непривычно,  — кивнул шотландец.  — Ребенком я видел Гражданскую войну и войска как короля Карла I, так и парламента. Разные. И спешно собранные, и профессиональных наемников. Но такого еще ни разу не встречалось. Все так слажено…
        — Это еще что,  — усмехнулся Фома.  — Сейчас капитан распределит наряды да дежурства, и рота приступит к ужину. Вон, смотри, первое отделение пошло.
        — Да-а-а… уж…  — со вздохом произнес Дэвид, смотря за тем, как каждый солдат достает из поясного чехла странной формы небольшой котелок с крышкой и идет к странной повозке с железной печкой и парой котлов.  — Не армия, а одно сплошное удивление…
        — Это вы еще не видели батальонные или полковые маневры,  — со знанием дела отметил Фома.  — Такого порядка да слаженности нигде больше не увидеть.
        — Кстати, я перед тем, как ехать сюда, пообщался с обывателями из Немецкой слободы. Они все как один говорят, что войска Петра совершенно не похожи на те, какими командует Голицын. Отчего так?
        — Так-то дело не хитро,  — усмехнулся Фома.  — Петр Алексеевич все сам выдумывает, а Василий Васильевич только на иноземное равняется. А в каком виде оно до нас доходит? Правильно, перетоптанное, да с отставанием. И если во Франции тридцать-сорок лет назад все было налажено по уму и вполне на достойном уровне, то у Василия сейчас выходит вкривь да вкось и с сильным отставанием. Государь про то не раз говорил, да на примерах разбирал, дескать, подражать лучшим образцам глупо, на них нужно учиться и делать свое, да не по образцу, а внося все возможные улучшения да правки с замечаниями. И тот, кто лишь подражает, всегда отстает от того, кто сам выковывает собственное будущее.
        — Оу…  — удивился Дэвид.  — Но ведь Петру Алексеевичу всего пятнадцать лет. Откуда он такое мог измыслить или узнать? Может его научил кто?
        — Ходят слухи, что лет пять назад, его посещал сам апостол Петр — его небесный покровитель. Вон он его уму-разуму и научил. Но о том Государю не сказывайте. Не любит он этот вопрос обсуждать. Злится. Поговаривают, что сразу после того, у него долгий разговор с патриархом был. Вымучил он его невероятно. С тех пор старается пересекать такие речи.
        — А что патриарх?  — Заинтересованно спросил шотландец.  — Неужели просто ушел и оставил все в покое? Наши бы клирики не отстали бы.
        — Никто не знает, о чем они там говорили, да только с тех пор Владыко сидит тише воды и ниже травы, стараясь с Петром Алексеевичем не ругаться. Но и не помогает особенно. Хотя на дорогу денег дал, после того, как узнал, что ее от Москвы до Троицкого монастыря поведут, да не просто для богомолья, а и дело собираются там поставить — мануфактуру лесопильную под прикрытием монахов да с отчислением им небольшой доли. Оживился сразу.
        — Что же там за лесопильная мануфактура, что монахи так оживились?
        — Петр Алексеевич выдумал махину такую, чтобы за один проход бревно на доски разбирало. И сушильный сарай толком устроил, да не простой, а с подогревом. Так что, уже второй год пошел, как лучшие доски и брусья во всей России там делают, причем очень много. Монастырь, что первоначально кривил нос от отступления им половины единого процента, ныне доволен и не ропщет. Ведь весьма немало досок и брусков выходит. Да и сам Государь на той мануфактуре денег заработал изрядно. Поменьше, чем на тканях, но для потех его вполне хватает.
        — Потех?  — Удивленно переспросил Дэвид.  — Отчего же так? По мне дела весьма дельные и разумные.
        — Так он сам так просит. И нас именовать себя не иначе как потешными. В шутку. А пошутить он любит. Иной раз такое скажет, что стоишь и не знаешь, что делать, то ли смеяться, то ли с постной мордой нос воротить, дескать, как можно такое сказывать. Язык у него уж больно точен и остер, коли ему надобно. В самую суть бьет, промеж прикрас и условностей. Впрочем, заболтались мы. Пойдемте в дом. Скоро Петр Алексеевич приведет себя в порядок с дороги, да сам в зал спустится. Вот и познакомитесь. Негоже о человеке только по слухам мнение складывать, когда он вот, рядом стоит.


        Спустя полчаса. Главный зал постоялого двора


        Петр спустился в зал, где помимо его офицеров, свободных от вахты, находились постояльцы и обыватели этого опорного форта, что имел массу функциональных назначений. Тут была и таверна с внушительного размера постоялым двором. И телеграфная вышка, высотой сорок метров, позволяющая с помощью ацетиленового фонаря с подвижными шторками, напоминающего некий ратьер, передавать сообщения вдоль дороги между точками, удаленными друг от друга на двадцать километров. Кроме того, здесь же находился магазин типа универмаг, занимающийся, также скупкой разного от жителей округи, травмпункт, конюшня почтовой службы, склады, баня, напорная башня с водой и почтовое отделение. Суммарно — около сорока сотрудников. Ну и до десятка постояльцев.


        — Ваше Величество!  — Поклонился, отмахнув треуголкой, рыжеволосый крепыш в годах, одетый в довольно скромное, но крепкое и опрятное платье. Да и вообще — выглядящий пусть и не очень состоятельным, но чтящим чистоту и порядок человеком, что не могло не радовать.


        Петр вежливо кивнул в ответ.


        — Проездом?  — Осведомился у него царь на чистом английском языке с явными интонациями Лондонских аристократических традиций в произношении, что подивило Дэвида — "Откуда в Немецкой слободе лондонские аристократы?"
        — Да, Ваше Величество. Еду к Плещееву озеру.
        — По приглашению?
        — Так,  — ответил Дэвид чуть настороженно, но все же твердо смотря в глаза необычному царю Московитов.
        — Как зовут?
        — Дэвид, Дэвид Росс, Ваше Величество.
        — Что умеешь?
        — Корабельный плотник. Работал на Чатемской верфи последние двадцать лет. Имел честь, строить большой корабль первого ранга "Британия" о ста пушках. На тот момент — самый мощный корабль Королевского флота.
        — Дельный навык,  — согласился царь.  — Чего из Англии уехал? Или там добрые корабелы не нужны?
        — Ваше Величество,  — вперед замявшегося мужчины выступила достаточно миниатюрная, стройная девушка с пронзительно голубыми глазами и густыми кудряшками насыщенного рыжего цвета.  — Отцу неловко о таком говорить.
        — Анна!  — Остановил ее Дэвид.  — Я сам. Ваше Величество, моя жена и оба сына умерли. А я уже не молод и в полную силу работать на верфи не могу. Я всего лишь плотник, пусть и опытный да имевший под своей рукой подмастерьев. Денег на безбедную жизнь скопить не удалось, а что было — болезнь унесла. Вот я и рискнул. Здесь же, по слухам, я смогу не столько сам махать топором, сколько учить молодежь этому делу. А в Англии кому я нужен стану после того, как рука твердость да силу потеряет? Голодать с дочерью будем.
        — Доброе желание,  — кивнул царь.  — Для того ветеранов и собирал. Не ты один стал лицом перед старостью и опасаешься за свое будущее. На озере я соорудил учебную верфь, где корабелов готовить хочу да моряков. Моей державе их нужно изрядно, так как больно ценный товар и нам его весьма недостает.  — Сказал Петр и совершенно по-доброму улыбнулся. Да и Дэвис с остальными гостями, прибывшими с той же целью, лицом посветлели да заулыбались.  — Прошу к столу!  — Махнул рукой Государь и как бы ненароком встретился глазами с Анной Росс.


        Внимательный, живой и сильный взгляд небесно-голубых глаз на миловидном личике окаймленном густыми ярко-рыжими кудряшками. Ничего особенно в ней не было. И даже напротив, по меркам тех лет, грацильный вид у женщины не приветствовался из-за сложностей с родами. Да и вообще — любили и ценили, почитая за красавиц более пышек. Но Петр, проживший больше полутора веков в совсем других временах, был буквально сражен ее видом.


        "Проклятье!  — Выругался про себя Петр.  — Не Монс, так Росс. Это, наверное, судьба… Надеюсь, что эта хотя бы не такой дурой окажется…"


        Их слегка затянувшийся взгляд, полный взаимного интереса, не остался без внимания окружающих.


        — Ну, друг, поздравляю,  — шепнул на ухо, хлопнув по плечу Дэвида Фома.  — Петру Алексеевичу твоя дочка приглянулась. Да ты не тушуйся. У нас половина Немецкой слободы пыталась его увлечь. Даже юную Анну Монс, что почитали первой красавицей среди ваших, предлагали. Так и от той он нос воротил. Отшучивался, дескать, мал еще. А тут такой взгляд… Да не только у Государя, но и у дочки твоей.
        — И что со всем этим делать?  — Растерянно спросил Дэвид.
        — Ничего не делать. Коли Петр Алексеевич надумает, то приблизит к себе твою дочь. А значит и ты при деле будешь, и она уж точно бедствовать не станет.
        — Так ведь кто она, а кто он?  — Так же тихо и слегка перепугано, шепнул Дэвид.  — В жены-то ее взять не сможет даже если захочет.
        — Он своих не бросает. Если будет с ней жить, то хоть в браке, хоть без него, она окажется под его опекой. Особенно если детишек народят.


        Тем временем затянувшаяся пауза из-за встретившихся взглядов юной пары стала просто звенящей.


        — Кхе! Кхе!  — Нарочито громко кашлянул Меньшиков.  — Сударыня, позвольте,  — обратился он к Анне, приглашая ее пройти к столу. На что Петр чуть усмехнулся и не отводя глаз от девицы кивнул ей, дождался книксена и двинулся дальше.


        Ранним утром следующего дня


        — Ты чего?  — Поглаживая рыжие кудряшки Анны спросил царь, когда почувствовал слезы, капающие на его грудь.  — Я тебя обидел?
        — Нет, что ты…  — резко оживилась девица, полезшая сразу целоваться.  — Я просто боюсь… жутко боюсь, что ты поедешь дальше, оставишь, забудешь меня…
        — Глупости,  — взяв ее лицо в свои ладони произнес Петр.  — Вместе доедем до озера. Все там осмотрим. А потом я заберу тебя в Преображенское. Если сама захочешь, конечно.
        — Да как же я могу не захотеть?  — Вскинулась Анна.
        — Но сразу говорю — про женитьбу ни слова. Я царь, и себе не принадлежу. Если интересы державы потребуют, возьму в жены ту, которую потребуется для дела. Пусть она трижды ненавистна и уродина.  — От таких слов, Анна поджала губки и слегка напряглась.  — Впрочем, это не будет мешать нашим чувствам. Даже взяв себе жену, никуда тебя не погоню. Готова ли ты к этому?
        — Быть рядом, но не иметь на тебя никаких прав?  — Чуть подумав спросила она.
        — Да,  — по-доброму улыбнулся Петр. Ему нравилась ее смышленость.
        — Ты разве оставил мне выбор?  — Ответила Анна и, обняв Петра за шею впилась в него поцелуем.



        Глава 9


5 февраля 1686 года. Москва. Кремль

        Софья с задумчивым видом сидела в кресле и смотрела в окно, за которым кружил снег.


        — Душа моя,  — Василий с печальным видом смотрел на задумчивую возлюбленную,  — посланцы Австрии и Венеции требуют от нас не затягивать с выступлением против османов. Я у них выторговал год на подготовку, ссылаясь на нехватку денег, но даже это их сильно раздражало.
        — То есть, на подготовку у нас не только год,  — все также задумчиво произнесла Софья, выстукивая какую-то мелодию пальцами по столу.
        — Тебя тревожит Петр?  — Наконец не выдержал Голицын, подняв нелюбимую тему царевны.
        — И с каждым годом все больше…
        — Но стрельцов и полки нового строя мы крепко держим в своих руках. А вернувшись с победой, так и вообще — получим их преданность на многие годы. Я обещаю — мы официально венчаем тебя на царство!
        — Сколько у Петра сейчас войск?  — Как будто не услышав его, спросила царевна.
        — Сложно сказать,  — с легким раздражением хмыкнул Василий.  — Официально — девять рот: шесть пехотных, две конные и одна артиллерийская. То есть, около пятнадцати сотен человек. Однако кроме них у него есть еще люди вооруженные и при деле.
        — И сколько же на него работает человек?
        — Без малого пять тысяч, с учетом ткацкой, лесопильной, корабельной и двух сельских мануфактур, а также двух десятков мастерских и десяти придорожных фортов. Сама видишь — не так и много. У иного боярина больше.
        — Но Петр — не боярин.  — Отрезала Софья.  — Ты все узнал о его планах на ближайший год?
        — Их много, но все они связаны с деньгами. Государственные дела он как будто бы полностью игнорирует, по крайней мере, напрямую. Даже воинства уже мог держать много больше.
        — Больше?
        — Доходов от ткацкой, лесопильной и двух сельских мануфактур ему хватит, чтобы сытно содержать тысяч двадцать, а то и двадцать пять. Однако он не спешит нанимать и вооружать людей. Сейчас их не более чем нужно для защиты от разбойников его торговых и заводских дел.
        — Ты уверен?  — Скептически глянув на Василия, переспросила царевна.
        — Да, душа моя,  — кивнул Голицын.  — Не царевич, а купец какой-то или заводчик. Все помыслы лишь о прибыли да производстве.
        — Хорошо бы,  — усмехнулась Софья.  — Он помешает нам в этих походах?
        — Напротив,  — улыбнулся фаворит.  — Мне стало известно, что свою дорогу, проложенную от Преображенского до Переславля, Петр решил тянуть дальше не только на север до Ярославля через Ростов, но и на юг до Тулы. Для чего сейчас проводит сбор средств. Впрочем, своих сил ему и без помощников хватит.
        — А зачем ему Ярославль и Тула?
        — Про Ярославль толком не знаю, слухов много, но по делу никто ничего не говорит. В Туле же его заинтересовали железоделательные заводики. Вон, один заводчик из числа бывших государевых крестьян, к нему уже три раза приезжал.
        — Кто таков?
        — Никитка Ануфриев сын Демидов. Ничем особым не отметился и почему выбор Петра пал на него мне неведомо. Полагаю, что случайно.
        — У братика и случайно?
        — Все может быть,  — пожал плечами Василий.  — В конце концов, несмотря на всю его разумность, ему всего шестнадцатый год идет. Так что, все возможно. Нам же эта затея только на руку. До Тулы он может дорогу и не дотянет за нынешний год, а вот с мостом через Оку может успеть. Он ведь его хочет деревянным поначалу делать, а потом рядом не спеша каменный строить. А без даже деревянного моста нам много возиться придется — наплавную переправу делать.
        — Это да, это хорошо,  — кивнул Софья.  — Ты только смотри да подгадывай так, чтобы все войска с собой не прихватить.
        — Опасаешься, что попытается силой власть взять?
        — Опасаюсь,  — кивнул царевна.  — Вон и шалаву себе рыжую завел. В постель затащил. Как бы намекая, что в любой момент жениться может. А значит заявить о себе как о взрослом муже, которому регент не нужен.
        — Так безродная же девица!  — Возмутился Василий.  — Не посмеет он на ней жениться. Держит для утех, да и только.
        — Так открыто?  — Улыбнулась Софья.  — Мы вон с тобой людям не открываемся, чтобы лишнего чего говорить не стали, а братик взял себе эту рыжую бестию и живет с ней, ничего не стыдясь. Зачем? Он ведь ничего просто так не делает.
        — Влюбился он. Вот страсти голову и морочат.
        — Возможно…  — кивнула царевна.  — Но если влюбился, то отчего в жены ее не берет? Мне доносили, что она уже от него понесла, из-за чего братик мой развел беготню. Все это неспроста. Чую — дразнит он меня.
        — Душа моя,  — улыбнулся Василий,  — я говорил с Натальей Кирилловной по этому вопросу. Она ведь и сама переживает из-за этой безродной кошки.
        — И что она сказала?
        — Что у нее с Петром был разговор и он де, чуть ли не грубым манером ей ответил, ссылаясь на то, что с возрастом ума лишаться стала.
        — Вот как?  — Удивилась Софья.
        — Именно. Петр ей пообещал, что никаких намерений жениться на Анне у него нет, и та об этом знает. У них просто любовь, которой ему не хочется стыдиться. Вероятно, лавры Людовика XIV Французского прельщают. Уверен, что Франц Лефорт, ныне служащий ему, поведал вашему брату о Париже не меньше, чем мне. А там много изысканных и утонченных отношений вне банального и пошлого брака.
        — То Петр, а эта рыжая шалава? Ведь если родить, да ребенок выживет, может и уломать братика. Особенно если мальчика.
        — Наталья Кирилловна и с ней беседовала, после чего успокоилась,  — усмехнулся Василий.  — Твой братец, как оказалось, еще в первую ночь все доходчиво объяснил.
        — И она согласилась?
        — А чего ей не согласиться? Царевич ведь. Прижить от него детей — благое дело. Тем более что он ее полностью на содержание взял и пылинки сдувает.
        — Да уж…  — покачала головой Софья.  — А что еще, кроме дороги он затевает в нынешнем году?
        — Ничего особенного. Затевает новую лесопильную мануфактуру в Переславле, купил пороховые мельницы и бумагоделательную мануфактуру на Яузе, стекольный заводик в Измайлово и так далее. Какая-то совершенно безобидная возня.
        — Погоди,  — напряглась Софья.  — Ведь завод стекольный в Измайлово был казне приписан. Как он его купил?
        — Он предложил за него хорошие деньги. А они нам нужны в предстоящем деле. Тем более что заводик был захудалым. Чего бы и не продать? Пусть лучше заводами занимается да дороги с мостами сооружает, чем с нами бодается за право сидеть на престоле. И нам польза и ему занятие.
        — Что правда, то правда,  — усмехнулась Софья.  — Только не нравится мне это все. Не знаю, почему, но не нравиться. Вроде делом хорошим занимается и со мной он вежлив, но… что-то во всем этом не так. Взгляд у него совершенно не детский. Пугающий.
        — Душа моя, так и что с того? Пока он слишком слаб. Бояре на нашей стороне, даже те, что хотели бы Нарышкиных поддержать. Ведь мал еще братик твой, мал. Да вон, с рыжей учудил. Даже союзники Нарышкиных обиделись, так как надеялись, что кого из их рода Петр возьмет в жены. А потом, воинская слава да надежные войска позволят венчать тебя на царство и никто этому уже помешать не сможет.
        — Твои уста да Богу в уши,  — тяжело вздохнув, произнесла Софья.  — Ты уверен, что братец эту рыжую шалаву в жены не возьмет?
        — В таком деле нельзя быть абсолютно уверенным,  — уклончиво ответил Василий.  — Но…
        — Тогда вот что,  — потерев переносицу, перебила его Софья.  — Поговори с боярами. Расскажи им, по секрету, что Петр собирается на этой рыжей жениться, да католичество принять.
        — Так она же протестантка,  — поправил возлюбленную Василий.
        — Скажи, что протестантка. А потом попугай о том, как их веру и интересы будут после этого ущемлять.
        — Душа моя,  — насторожено спросил Василий.  — А ты уверена, что нам нужно все это затевать? Вдруг бояре начнут переживать и сделают чего Анне. Петр ведь не простит. Это он с мануфактурой, да фортами закрыл глаза на то, что мы слегка шалим. Ему и допрашивать не нужно было — так все понял. А с этой рыжей у него любовь. Погоди пару лет. Вот вернусь с победой — тогда и видно будет. А после твоей коронации и подавно. Не спеши. Мы еще свое возьмем. Негоже так рисковать в канун великого дела.



        Глава 10


7 ноября 1687 года. Преображенское

        Для обеспечения определенного удобства работы Петру уже на второго год своей обновленной жизни потребовалась личная резиденция. И деревянный дворец, выстроенный еще при Алексее Михайловиче, его отце, был совершенно для такого непригоден. Посему уже в начале лета 1684 года, получив источник стабильных доходов в лице действующей ткацкой мануфактуры, юный царь принялся строить Малый дворец в Преображенском.


        Мощные кирпичные стены довольно компактной постройки терялись за внешней эстетикой, близкой к неопалладинизму лорда Берлингтона, напоминая во многом его виллу в Чизвике, которую он должен будет построить только спустя четыре десятилетия. Не копия, конечно, но общий вид и пропорции вполне выдержаны. Разве что использование для покрытия крыши красной глиняной черепицы и внешней облицовки стен из песчаника слегка контрастировало с идеями Берлингтона. Впрочем, при внешней схожести, отличий было немало, но крылись они, прежде всего, в совершенно иной внутренней планировке и обширном подвале с помещениями самого функционального характера.


        В общем и в целом, к лету 1687 года строительные работы в целом были завершены, и оставалась только мелочевка внутренней отделки, так что Петр со своей фавориткой и слугами смог съехать в свою новую резиденцию — Малый дворец, стоящий буквально на берегу Яузы. Освободив старый дворец Алексея Михайловича в Преображенском, передавая его полностью в распоряжение мамы. Да и для Федора Юрьевича Ромодановского, проживавшего с ними, тоже места выделили больше. Чай не мальчик в трех комнатах ютиться.


        — Поражаюсь я тебе,  — произнесла Анна, томно развалившись на мягком диване в комнате отдыха Малого дворца.  — Столько всего знаешь, умеешь…  — на этом слове она слегка осеклась и покраснела,  — а лет меньше, чем мне.
        — Хочешь поговорить о легенде, что блуждает по Москве?  — Усмехнулся Петр.  — Разве в ней не говорится, что я не горю желанием общаться на эту тему?
        — Говорится,  — кивнула Анна.  — Но мне безумно любопытно. Понимаешь, я всегда рядом и вижу, что ты совсем не такой, как все. Совсем. Ты словно из иного мира.
        — Тебя распирает любопытство и желание приоткрыть завесу священной тайны?  — Спросил Петр, внимательно смотря в глаза своей возлюбленной.
        — Мне просто хочется лучше понять тебя,  — совершенно серьезно произнесла Анна, твердо и спокойно смотря в глаза.  — Ведь я всегда рядом. И чем лучше я тебя знаю, понимаю, тем больше будет пользы от моей помощи.
        — Разумно,  — кивнул царь и взял долгую паузу, рассматривая свою фаворитку. Можно ли ей доверять? Да, их сильная страсть перешла в крепкую любовь, причем сильную и обоюдную. Общий ребенок. Но что дальше?  — Ты помнишь, как поступила моя мама, разболтавшая по секрету всему свету про апостола Петра? Хотя я просил ее помалкивать.
        — То есть, то, что я за два года, что мы вместе, ничего лишнего на сторону не сболтнула, для тебя не важна? Или ты не со мной несколько недель перебирал серебро и золото в подвале, не доверяя никому вокруг? А может быть, это не я была в курсе всех твоих сделок и их подноготных? Неужели такая верность для тебя ничего не значит?
        — Поверь — все это для меня очень важно. У меня мало верных и преданных людей… тем более таких прекрасных и безукоризненных как ты.
        — Тогда что тебя останавливает?  — Надула губки Анна.  — Ты пойми, я же вижу, что с тобой что-то не так. Днем и ночью вот уже на протяжении двух лет я рядом. Делю с тобой ложе, дела, жизнь. Я даже жизни без тебя не мыслю и делаю все, чтобы помочь тебе в твоих начинаниях. А потому прекрасно замечаю просто кричащие отличие тебя от всех остальных людей. Ты как будто… я не знаю даже…. Помнишь, ты мне рассказывал легенду о Фаэтоне? Вот. Ты как будто с Фаэтона пришел. Иногда мне кажется, что ты знаешь если не все, то практически все. Совершенно иначе думаешь, причем эта особенность приводит тебя неуклонно к успеху и правильным выводам.  — Она тяжело вздохнула и как-то осела.  — Я уже не знаю, что думать. И если ты боишься, что я сболтну чего лишнего, то не говори мне ничего. Если, конечно, считаешь, что будет лучше мне самой все придумать.
        — Ну что ты так завелась?
        — Ты думаешь, я не знаю, что этот вопрос тебе не хочется обсуждать? Но я уже совершенно извелась, выдумывая себе какие-то бредни…
        — Дело в том, моя любимая и ненаглядная Анечка, что принятие на себя этого секрета возлагает на тебя бремя ответственности совершенно иного порядка. Это мне ты можешь пообещать, а потом по секрету сболтнуть кому в надежде, что я не узнаю. Данная же тайна связана с самыми сокровенными основами мироздания и взыскивать за нее буду не я, совсем не я.
        — Апостол Петр?  — С серьезным видом спросила Анна.
        — Ты все-таки хочешь все узнать? Готова к тому, что из просто возлюбленной ты окажешься обязана до самого своего вздоха следовать за мной и помогать мне в той миссии, ради которой я тут? И если изменишь, предашь или дашь слабину, то держать ответ будешь перед Всевышним в самом прямом смысле этого слова. Готова?
        — Петь, я и так уже это делаю и не мыслю свою жизнь без тебя. Ни сейчас, ни в будущем. Ты меня хочешь испугать уже сделанным мной выбором?  — Царь внимательно на нее посмотрел. Глаза в глаза. Сильная, энергичная натура его "рыжей кудряшки" был полна твердости и уверенности. Да и вела она себя эти два года словно дворняжка, подобранная на улице, по сути такой и являясь. Простолюдинка, получившая шанс оказаться рядом с правителем огромной и могущественной державы, которой откровенно завидовали "записные красавицы" тех лет, не понимая, что Петр в ней нашел. Ведь по местным меркам Анна был слишком худа и изящна для красотки. И что удивительно — она все отлично все понимала, отчетливо осознавая, что ее жизнь будет идти буквально на часы после гибели или свержения ее Пети. Хотя, к слову сказать, образование она получила неплохое, так как выросла в семье пусть и не очень состоятельного, но толкового корабела. То есть, и питалась нормально, и поучиться удалось. Чтение, письмо, счет, основы физики, химии и навигации. Для юной девицы столь низкого происхождение в те времена — весьма солидный багаж знаний.
Да еще и Петр ее непрестанно учил последние два года математике и финансам, к которым она питала слабость и особый интерес.


        Пауза затягивалась. Но Анна и не думала сдаваться — стойко перенося взгляд своего возлюбленного. Лишь слегка подрагивая от напряжения и, возможно, страха. "В конце концов, кто ей поверит, если она постарается разболтать легенду?" — Пронеслось у Петра в голове.  — "Тем более, что ее можно немного подкорректировать. Заодно и проверку еще одну моей "кудряшке" сделаю".


        — Тот мужчина, которого видела моя мама,  — после пяти минут таких гляделок произнес царь,  — был не апостол Петр. Его имя — Адонай. В этом мире никого могущественней его нет. Именно его в христианстве называют Богом-отцом.
        — То есть, Святая троица…
        — Ань,  — перебил ее Петр.  — Ему абсолютно все равно, поклоняются ли ему люди или нет. И уж тем более, плевать на то, какие для этого они себе выдумывают ритуалы. Абсолютно. Мы для него муравьи. Один из многих видов живых существ и далеко не единственный вариант разумных. И вся эта возня разных церковных иерархов — это просто возня простых людей и ни на йоту больше.
        — Но как же тогда быть с Раем и Адом?
        — Понятия не имею,  — пожал плечами Петр.  — Несмотря на то, что я дважды умирал, каждый раз я продолжать жить в новом месте.  — Анна подвисла. Серьезно. Качественно. Надолго. Впрочем, юный царь этого и ожидал, зная, что, несмотря на все его усилия по раскрепощению и развитию и без того не по эпохе продвинутой девушки, она все же оставалось дитем своего века. А потому Анне требовалось время и весьма солидные умственные усилия, чтобы услышанную информацию переварить и осознать, приняв как данность. Так что, Петр, оценив возникшую перегрузку сознания у своей возлюбленной, решил ей не мешать, а потому налил себя чая и развалился с пиалой в руке на мягком диване — ждать возвращения девушки на землю.
        — Три жизни,  — медленно, буквально по слогам произнесла Анна, минут через пятнадцать тяжелого раздумья.  — А я-то гадала, от чего чувствовала себя рядом с тобой так, словно не я старше, а ты. Причем сильно. Будто юная девица с опытным мужем…. Сколько же тебе лет?
        — В общей сложности?
        — Да,  — сказала девушка, уже совсем ожив и буквально заблестев глазами.
        — Совокупно сто восемьдесят семь.
        — Сколько?!  — Дико округлив глаза, переспросила Анна.
        — Почти два века. И, полагаю, что в этой жизни, если не наделаю ошибок, отметку в двести лет я пересеку.
        — Боже! Это просто невозможно! Как?!  — Она вскочила с дивана и забегала по комнате, пытаясь дать выход пошедшим из нее эмоциям.  — Невероятно!
        — Анют, любимая, иди ко мне,  — поманил он девушку, помня о том, что в теплых объятьях она намного спокойнее воспринимает многие вещи, да и успокаивается скорее. Так оно и вышло. Хотя первые минуты две она продолжала подрагивать от возбуждения и переполнявших ее эмоций.
        — Сто восемьдесят семь лет… получается, что ты меня старше больше чем в десять раз…. Боже! Да даже мой отец тебе в праправнуки годится!
        — Разве тебя не устраивает мое старческое тело?  — Шепнул Петр и чуть прикусил ей мочку, да сильнее прижав к себе.
        — Нет… конечно, нет. Ты же и сам об этом знаешь…
        — Ты сама хотела все узнать,  — произнес, чуть дернув плечом, Петр.
        — Не обижайся, милый,  — почувствовав, что она сказала что-то не то, Анна вывернулась всем телом у него в руках и, заглянув в глаза, принялась его покрывать поцелуями.
        — Ань,  — взял ее за плечи Петр.  — Успокойся. Я понимаю, что тебя все эти сведения приложили и неслабо, но, поверь, их лучше принять как есть, как данность, а не пытаться придумать объяснение.
        — Хорошо, любимый,  — покладисто кивнула головой Анна.  — А ты расскажешь мне о том, как ты жил в прошлом? Кем был, чем занимался?
        — Хочешь послушать о моих женщинах?  — Усмехнулся Петр, а девушка чуть поджала губки и смутилась.  — Мы не будем об этом говорить. Ты поняла? Потому что все это осталось в других жизнях. И уверяю тебя, ты не сможешь встретиться ни с одной из моих женщин просто потому, что они еще не родились.
        — То есть?  — Опешила от такого заявления Анна.
        — Сейчас на дворе, если верить Григорианскому календарю, 1687 год. Верно?
        — Да.
        — Так вот. Первый раз я умер в 1909 году после шестидесяти четырех лет жизни, а второй — в 2082, прожив сто восемь лет.
        — Так это же будущее…
        — Верно,  — улыбнулся Петр.  — Будущее. Причем весьма далекое.
        — Расскажешь?!  — Спросила Анна с каким-то особым жаром, а ее глаза загорелись, словно у маленького ребенка, увидевшего любимую конфетку.
        — Конечно, расскажу,  — ласково улыбнулся царь.  — Затем и поддержал этот разговор.
        — Кстати…  — замерла Анна.  — А как же твои изобретения?
        — В основной массе — это воспоминания о том, как делали в далеком прошлом… для тех жизней. Кроме всего прочего, я за год до своей смерти узнал о том, в каких временах и местности буду жить в дальнейшем. Так что смог немного подготовиться. Помнишь, как ты удивлялась моему решению выкупить пару сотен десятин земли под Можайском? Дескать, бурьян, неудобья да лес сплошной.
        — Это где ты клад нашел?
        — Именно. На самом деле я просто знал, что он там,  — улыбнулся Петр.  — Во второй половине двадцать первого века уровень человеческих возможностей был уже таким, что спрятать что-то металлическое под землей оказалось просто нереально. Поэтому незадолго до моей второй смерти мир услышал сотни удивительных новостей о том, что находились один за другим давно забытые легендарные сокровища. Так, например, мне было хорошо известно, где зарыл свой клад Сигизмунд III. А еще я знаю, где хранится золото последнего хана Казани, оба золотых коня Батыя, клады тверских князей и так далее. Все самые вкусные "кубышки". Даже более того, знаю, где через тридцать лет один испанец закопает восемьсот тонн золота…
        — Но как ты это все помнишь?  — Удивилась Анна.
        — Очень просто. Я готовился. Изучал все материалы, что могут пригодиться и тщательно их запоминал, используя методики конца двадцать первого века. Получалось, конечно, не очень хорошо, но лучше чем у многих. По крайней мере, обычным способом так не запомнишь.
        — Поразительно…  — покачала головой Анна.  — Получается,  — продолжила она, сменив тему,  — что все эти бюстгальтеры, трусики, прокладки и прочие безумно полезные вещи ты просто вспомнил?
        — Да,  — важно кивнул Петр.  — И постарался воплотить в жизни в нашей исторической местности. Мне хотелось сделать тебе приятно, вот я и вспомнил приспособления для облегчения жизни женщинам. А то, что теперь их продаю, так… эм… сама виновата. Уж не знаю, где ты демонстрировала эти предметы дамского туалета своим подругам, но шуму наделала изрядно. Я тебе не рассказывал, но меня моя собственная мама отчитывала за то, что я забыл про нее. Ну и сестра, само собой.
        — Да чего уж тут верить? Слухи о тех разговорах до сих пор пересказывают по углам на приемах…  — Улыбнулась Анна.  — Кстати, а одежда…
        — Что, одежда?  — Напрягся царь.
        — Ты ведь видел много новых, интересных фасонов одежды, которые в наши дни еще даже не придумали.
        — Видел.
        — И ты, я полагаю, хочешь, чтобы я их надела?  — Хитро улыбнувшись, прижалась к нему Анна.
        — А ты рискнешь?  — Усмехнулся Петр.  — Ты ведь даже не видела, как они выглядят. По нашим временам многие из них станут почитаться слишком откровенными. Пошлыми. Развязными.
        — Слушай, я видела, как ты одел своих солдат и рабочих. Ничего такого в их одежде нет.
        — Ань, рано еще… потерпи. Потом будем вместе вводить новую моду. И красивую женскую одежду тоже.
        — Чего потерпеть?  — Спросила она, демонстративно надув губки.
        — Оформления моей победы над Софьей.
        — Когда она еще будет…  — махнула рукой девушка.  — Вон — за нее все полки и бояре. Победи такую.
        — Любимая,  — улыбнулся Петр.  — Это хорошо, что ты так оцениваешь. Значит и остальные ничего не подозревают.
        — Чего?
        — Того, что я уже выиграл,  — еще шире улыбнулся Петр.
        — Не понимаю,  — покачала головой Анна, хмуря лобик.
        — Вот ты говоришь, что бояре за Софью. Но давай посмотрим на ситуацию по-другому. Помнишь, ты возмущалась, когда я набирал долгов, держа в подвале клад серебра, золота да каменьев? Помнишь?
        — Как такое забыть?
        — Так вот. Я смог взять в долг на десять лет у примерно семидесяти процентов бояр, стоящих в Думе или имеющих вес в Москве. Да не просто так, а под солидные проценты. К исходу этих десяти лет они получат не только свои деньги обратно, но и процентами еще три раза по столько. Причем, что важно, проценты я им выплачиваю каждый год. Как ты думаешь, выгодно ли им такое дело?
        — Выгодно, конечно,  — уверенно кивнул Анна.  — Даже за десять лет такой доход — солидный прибыток. Не каждый удачливый торговец так приумножает свои деньги.
        — Вот,  — демонстративно поднял Петр палец.  — Я им нужен, чтобы вернуть деньги. И о кладе они не знают, я ведь все специально тайком делал. Поэтому считают, что я их зарабатываю. А Софья, если решится выйти против меня, обязательно от меня избавиться: или убьет, или в монастырь посадит. В любом случае — деньги свои они не получат. А потому будут поддерживать меня до тех пор, пока я, во-первых, выплачиваю им проценты, а во-вторых, не иду сам против них. Так что, бояре, конечно, идут за Софьей как официальным регентом и лидером. Но ровно до того момента, как она против меня рот не откроет. Ведь для бояр — я источник дохода, а она — головная боль и убытки. Вывод, как говорится, очевиден. Не уверен, что сестрица вообще успеет что-то предпринять, как ее холодным молочком напоят.
        — А армия?
        — А что армия?  — Усмехнулся Петр.  — Все мало-мальски толковые и уважаемые офицеры оттуда уволились по здоровью и теперь в значительной степени работают на меня. То есть, сама по себе армия уже сейчас совершенно не способна к военным делам. Нет, конечно, формально Василий Голицын держит ее в повиновении и почитании Государыни Софьи Алексеевны. Только в скором времени они пойдут в поход. Из самого Васьки полководец, как из говна пуля. И организовать толком марш да обоз он не сможет. А это значит, что к Крыму войска подойдут с сильными потерями от болезней и усталости. И хорошо если этот воевода, догадается ничего не брать приступом или штурмом. В любом случае — авторитет в глазах солдат он потеряет просто невероятно. И, как следствие, Софья. Солдаты ведь не любят неудачливых командиров.
        — Хм… и то верно,  — кивнула Анна.  — Тем более, что все офицеры, которых они уважали, тебе служат.
        — Вот видишь,  — Петр улыбнулся, словно кот, объевшийся сметаны.  — Я уже победил. Кто такая будет Софья после возвращения Голицына? Впрочем, я спешить не буду, и дожму ее, постаравшись обойтись без лишней крови.
        — Если честно, то в таком разрезе я о проблеме не думала. Паутину вроде как не плетешь, а опутал ее так, что и дернуться уже никуда не может. Вроде живет человек, дышит, радуется, строит планы. А все потому, что еще не знает о том, что уже умер. Сказать ему о том позабыли. Хм… И что ты с ней делать будешь после победы? Казнишь?
        — Помнишь пару месяцев назад ко мне приезжали монахи из монастыря Михаила Архангела, что на Северной Двине стоит? Так вот — я им тогда пожертвовал деньги под обещание основать на острове, что лежит к северу от Белого моря две пустыни монашеские. Мужскую и женскую. Да не позднее ближайшего лета. А потом поддерживать их молитвой и материальной помощью, шепнув, что буду отправлять им туда на исправление заблудших овец и баранов. Да пояснил, что в южной части того острова есть свинец, цинк, марганец и прочие очень полезные для всего православного люда металлы. Да не просто так, а карту нарисовал и договорился о закупочной цене на концентрат руды.
        — Ты настолько ее ненавидишь?  — Спросила Анна после небольшой паузы.
        — А как ты думаешь?  — Грустно улыбнулся Петр.  — Представь, что она впустила в твой дом пьяных до беспамятства, опустившихся людей с оружием, которые с криками и улюлюканьем вытаскивают за ноги твоих родичей на улицу, чтобы кровью ее любимый ковер не залить. А она стоит и улыбается, наслаждаясь тем, как их унижают, как над ними измывается толпа пьяных, озверевших животных, чтобы после того убить в мучениях. Можно ли такое простить?  — Петр замолчал на несколько секунд, перебирая, доставшиеся ему от мальчика чувства к сестре.  — Если бы Софья не стала устраивать ту кровавую феерию, то я бы просто сместил ее, аккуратно отстранив от власти, обеспечив спокойной жизнью до самой старости. Ей нравится писать стихи и пьесы? К чему ей мешать в столь благом деле? Но… так могло бы случиться, если бы она сама не оказалась….
        — Тогда почему ты ее не хочешь казнить? Четвертовать. Сварить заживо в котле. На кол посадить, в конце концов.  — Пожала плечами Анна.  — У нас в Шотландии и за меньшие обиды пускают кровь.
        — Брат, убивающий собственную сестру, пусть и трижды заслуживающую смерти, не может выглядеть в глазах простых крестьян и мещан милостивым царем, который защищает простых людей от ненасытной алчности и произвола боярства,  — произнес Петр и с наигранной скромностью потупил глаза.  — Или ты думаешь, что я собираюсь им платить за лояльность до второго пришествия? После смещения Софьи, мне предстоит большая битва с боярами, дабы облегчить участь своего народа. Я ведь хочу отменить крепостное право, почитая его за страшный грех. Но прекрасно понимаю, что бояре, пока они в силе, никогда не пойдут на это. Кроме того, убить сестру, даже самым жестоким способом — недостаточное наказание за то, что она сделала. Я хочу заставить ее страдать. Мучиться. Испытывать чувства бессилия и унижения. Как-никак царевна, практически государыня, а кайлом машет под присмотром надзирателей. Кхм. То есть, совершает подвиг во имя Господа нашего Иисуса Христа в женской пустоши. Ну и холодно там. Что, как ты понимаешь, приятных ощущений вряд ли добавит.



        Часть 2 — … Para bellum

        Ты мне нравишься. Тебя я убью последним.
    Сара Керриган, StartCraft 2

        Глава 1


4 января 1688 года. Преображенское

        В связи с полной готовностью Малого дворца Петр решил устроить небольшой прием в честь православного Рождества. Само собой, без лишнего размаха — в малом кругу, куда пригласил только самых близких родственников, ключевых подручных и купцов как отечественных, так и иностранных, с которыми имел дело. По поводу иностранцев, особенно среди купцов, поначалу и были какие-то терзания, но чуть подумав, Петр пришел к выводу, что капитал национальности не имеет, а потому забивать себе голову глупостями не стоит — купцов нужно использовать, пусть даже и иностранных, в своих интересах.


        Прием проводился в совершенно непривычном для местных формате, больше напоминающем ритуалы конца XIX века, а то и XX века, дабы резонировать с вычурными традициями французского и испанского дворов, с которыми Петр Алексеевич собирался соперничать. Но то — в будущем. А сейчас его заботило только одно — как бы все провести так, чтобы первый блин не вышел комом.


        — Волнуешься?  — Спросила Анна, прижавшись к его плечу.
        — Конечно,  — хмыкнул Петр.  — Я ведь сегодня дам первую подачку той стае хищников, что разорвет бояр и даже не заметит их сала и шуб. Буржуазия — страшная сила. Пока ты ей выгоден, она поддержит все, что ты предложишь, но окажись на ее пути — сожрет стремительно и беспощадно. Словно безумный рой зергов.
        — Кто?
        — Эм…  — на несколько секунд задумался Петр, пытаясь понять, как лучше объяснить Анне этот термин. Не про компьютерные же игры, в конце концов, говорить.  — Далеко в космосе — на других планетах живет раса разумных существ, совершенно непохожих на людей. Их единственная страсть — голод. И они постоянно стремятся ее утолить. А потому жрут, жрут, жрут… без конца и края. Причем, сжирая других, они невероятно быстро эволюционируют… хм… развиваются, изменяясь таким образом, чтобы преуспевать в этом своем единственном стремление все больше и больше. Так и буржуазия. Только она не кушать стремится, а прибыли получать. С виду — обычные люди,  — он кивнул на купцов,  — но если дать им прибыль в триста процентов, то пойдут на любые преступления, не считаясь ни с чем. А за пятьсот — душу продадут дьяволу, причем сами станут навязываться, вынуждая того к покупке.
        — Но зачем нам тогда вообще нужно связываться с этой жутью?  — Искренне удивилась Анна.
        — Только по одной причине — они — это единственная сила в мире, которая трезво воспринимает научно-технический прогресс и готова его поддерживать и развивать. Если, конечно, он приносит им прибыль. Но они достаточно умы, чтобы понять — прибыль бывает не только прямо здесь и сейчас, но и в некоторой перспективе. Ради нее родимой они поддержат не только мое стремление к развитию науки и образованию, но и снесут все традиции и препоны на их пути. Это по-настоящему могучая сила, по сравнению с которой любая армия — жалкая и ничтожная толпа недотеп. И буржуазию никак не сдержать. Они — фундаментальная, основополагающая часть развития человеческой цивилизации. Ведь именно жажда наживы и страх являются основными стимулами развития общества. Особенно если добыча грандиозна, а страх связан с чем-то совершенно ужасным, например, угрозой полного порабощения или уничтожения. Да, не на всех людей работает такая система мотивации, но совершенно точно — на абсолютное большинство. И чем дальше человеческое общество будет развиваться, тем сильнее этот всеядный и ненасытный монстр будет набирать силы, становясь
буквально всеобъемлющим. Уже сейчас звенят первые звоночки: революции в Испанских Нидерландах и Англии. Именно народ стремящийся к обогащению сильно потрепал старые аристократические режимы, пролив немало крови. И это еще совершенно крошечна цена. И если вчера — отрубленная голова английского короля пугала обывателей своей жестокостью и падением нравов, то завтра, в своем стремлении обогащаться человечество легко прольет кровь миллионов. Поэтому, если монарх не пожелает пустить это чудище на запах поживы, то его сожрут и растерзают, а заодно и всех тех, кто был с ним рядом. Понимаешь, что я имею в виду?
        — Пока не очень,  — честно ответила его возлюбленная.  — Только ужасаюсь глубиной человеческого грехопадения.
        — Ничего в этом страшного нет. Как говорится: что естественно, то не безобразно. Впрочем, главная мысль, которую я пытаюсь донести до тебя, заключается в том, что это все не только неискоренимо, но и нормально. Человеку нужны страсти, чтобы развиваться. Пусть подобное и выглядит так ужасно, однако, я и не говорю о том, что люди — существа добрые и светлые. В них полно пороков, большая часть из которых не только вредит, но и заставляет идти вперед. Ведь Создатель не ошибается. Это мы по своему скудоумию и недостатку развития может чего-то не понимать и не видеть смысла. А он сделал в точности то, что хотел.
        — Ты так говоришь, что мне противно становиться от мысли о людях. А как же любовь? Дружба?
        — Они есть и действуют,  — кивнул Петр, прижимая к себе Анну.  — Но негативные эмоции у человека намного сильнее позитивных. Именно по этой причине на самопожертвование готовы единицы, а убить из-за страха умереть — очень многие. Мир чудовищно жесток и лишен сострадания. Как некий бездушный механизм. Ему нет дела то тех сказок, что человек придумал самому себе. Ты знаешь, я общался с Творцом. И могу тебе прямо сказать — ему наплевать на то, кто сколько и кого тут зарежет. Он наблюдает за всем этим как зритель в театре. Лучшим актерам полагаются премии, правда, какие я и сам не знаю. О плохих даже никто не будет вспоминать — их просто съедают черви, растворяя в вечности. Поэтому нам нужно крутится самим, думая о том, как устроить свою жизнь здесь и сейчас, а не уповая на чью-то помощь в неких духовных иллюзиях загробного существования.
        — Страшные вещи ты говоришь…  — покачала головой Анна.
        — Я вообще страшный человек,  — усмехнулся Петр Алексеевич.  — Но в этом нет ничего удивительного. Добряки в этом мире, как правило, ничего не добиваются. Впрочем, мы отвлеклись. Вторым важнейшим моментом моей мысли является то, что глупо противостоять явлениям, которые ты не в силах остановить. С тем же успехом можно запретить дышать, кушать или размножаться, объявив это все ужасным грехом. Эффект будет аналогичным. Таким явлениям нужно не противостоять, а стремиться их возглавить. А потом, захватив штурвал "могучего корабля", направлять его туда, где он больше тебе пригодиться. Ближайшей аналогией может стать табун. Остановить даже одного коня на скаку — дело непростое. А табун лошадей тебя просто стопчет. Но вот если оседлать лошадь и начать направлять все это стадо в нужное русло ударами кнута, то и ты выживешь, и свои задачи решишь. Нужно только не забывать, что этой прорве лошадей нужно что-то кушать, то есть, они нуждаются в лугах с сочной травой.
        — Ха!  — Усмехнулась юная женщина.  — Ты хочешь стать погонщиком купцов?
        — Своего рода,  — ответил с улыбкой Петр.  — У зергов предводителем была королева клинков — самый мощный и разумный представитель их вида. Поэтому, чтобы я смог возглавить эту стремительно развивающуюся массу жадных до обогащения чудовищ, мне придется самому стать таким. Но, вслед за королевой клинков, использовать эту страсть и покоренную стихию не саму по себе, наслаждаясь от чувства прибыли и звона монет, а для куда более важных и нужных целей. Например, объединения человечества в одну единую цивилизацию на Земле и перехода к освоению других планет. Мы с тобой, конечно, до этого не доживем. Но заложить фундамент для подобного дела вполне можем.
        — Хм… а зачем нам осваивать другие планеты?
        — Чтобы мы, как вид выжили. Вдруг что с нашей случиться? Потоп или еще какой Апокалипсис. Одну планету смоет. Другая сгорит. Третья от отравы какой вымрет. А еще пара сотен останутся и продолжать жить, как ни в чем ни бывало. Кроме того, как я уже сказал, стремление к обогащению весьма неплохой стимул для постоянного развития и совершенствования, носителем которого уже сейчас является весьма могущественная группа людей — буржуазия. Да не просто так, а заражая всех вокруг подобной страстью. Это в страхе поддерживать людей долго не получиться — быстро устают и перестают бояться даже под пулями ходить. А вот запах выгоды и личных интересов наш биологический вид просто сводит с ума даже если витает вокруг постоянно. И чтобы всегда пахло прибылью нам нужно постоянно развиваться-расширяться. Экспансия. Вечная и неутомимая. Это единственный способ избежать застоя и саморазрушения от внутренних разборок и противоречий. Ведь, когда соседи кончатся, мы станем пожирать друг друга, деля последний бублик и поношенные портянки.
        — Мда…  — протяжно произнесла Анна.  — Именно по этой причине ты пригласил на прием купцов и заводчиков, сажая их за один стол с боярами? Прикармливаешь свое чудовище?
        — Видишь,  — улыбнулся Петр.  — Ты уже поняла мою задумку. Кто-то заводит в качестве домашних питомцев кошек, кто-то собак. А я — оригинал. Хочу завести буржуазию…


        В общем, проговорила парочка у малого окошка второго этажа, наблюдая за тем, как заходят и рассаживаются гости, еще часа полтора. Государь вводил свою возлюбленную в курс дела и давал инструкции, а она отпускала ехидные шутки по поводу поведения того или иного гостя, особенно бояр, наполняя сердце Петра радостью и весельем. В конце концов, интриги интригами, а на дворе Рождество и грешно было не веселиться, пусть даже и таким, несколько вульгарным образом.


        Все расселись. Оркестр, играющий тихую и спокойную музыку, совершенно иной эпохи, остановил свою игру, так поразившую и услаждавшую гостей, и слуга громко возвестил о Государе Петре Алексеевиче, что торжественно, под руку с Анной Росс вошел в зал.


        Он был одет в белый костюм с перчатками и туфлями в тон, словно клирик Тетраграмматона Джон Престон, идущий на встречу с духовным вождем. Аккуратно подстриженные, короткие волосы дополняли, совершенно нехарактерный для эпохи облик. Анна же поражала всех легким шелковым платьем изумительно сочного зеленого цвета, которое прекрасно сочеталось с ее ярко-рыжими, кудрявыми волосами, аккуратным макияжем и элегантными украшениями из золота с рубинами. Ну и, конечно же, лакированные туфли на шпильке, отлично наблюдаемые в свете того, что платье спутнице Государя доходило до щиколотки, открывая часть голени и ступни с аккуратно постриженными и покрашенными ногтями. Минимализм, изящество и красота линий сочеталась с грамотно подобранными цветами и общим культурным шоком, который несла их одежда, особенно ее, буквально кричащая для той эпохи, бесстыдно оголяющей груди декольте, но стыдящейся показать даже обнаженную ступню.


        Эффект оказался настолько неожиданным, что вся публика притихла и замерла, разглядывая Петра Алексеевича и его фаворитку, а также пытаясь переварить увиденное. Юный царь же, не тратя время, кивнул музыкантам, которые вновь заиграли, и торжественно прошествовал к своему месту, ведя под руку Анну. Его даже забавлял этот эффект и лица… особенно у бояр, что разоделись в меха, и страдали неимоверно от этого. Государь ведь специально распорядился топить сильнее, чтобы они сами решили скорее переодеться в более приличествующие одежды.


        — Друзья!  — Наконец подал голос Петр, когда до полуночи осталось пара минут.  — Я очень рад, что вы все откликнулись на мое приглашение и составили мне компанию в праздновании Рождества. А потому я от всего сердца желаю вам всем удачу в делах, здоровье и радостное настроение. Всем нам! С Рождеством, друзья! Счастья вам!


        С последними словами Петра, массивные часы, что стояли на полу в зале, начали отбивать полночь, открывая первую в истории Российского царства светскую рождественскую "вечеринку".


        Играла музыка. Звучали тосты. Вкушались изысканные блюда. Время от времени хлопали малые ручные хлопушки на бертолетовой соли. Сверкала игрушками ель. В общем — все шло своим чередом. По крайней мере, для первого раза. А гвоздем всего этого представления стало то, что где-то в районе двух часов ночи, Его Царское Величество изволил танцевать с Анной. Вальс. Под музыку "На сопках Маньчжурии", которая была названа "Преображенский вальс" или просто "Вальс" за неимением иных в конце 17 века. Казалось бы мелочь. Однако только танец со своей подругой он репетировал полгода. Да еще оркестр буквально взращивал пять лет, не говоря уже о другой работе. Однако эффект был достигнут правильный. Верный. Англичане, французы, шотландцы, немцы всех мастей, голландцы и прочие, присутствовавшие на приеме были поражены альтернативным вариантом аристократической эстетики, которая совершенно не походила на французские парики с буклями, да странные танцы, больше напоминающие ритуал. На них пахнул другой мир. Другая эпоха.


        После танца Петр Алексеевич распрощался с гостями и удалился с Анной в свои покои. Почивать. Оставив всех желающих переваривать и обдумывать увиденное и услышанное под тихую музыку оркестра. Да беседовать свободно, обсуждая приборы из нержавеющей стали (или серебряной, как значилось в торговом наименовании), российские фарфоровые тарелки с красивой гербовой глазурью и прочие необычные вещи. Чего стоили только одни свечи Яблочкова, забранные матовыми плафонами из стекла, ярко освещающие залы? Сил и средств это съело изрядно. Хорошо хоть загодя озаботился созданием гальванической лаборатории, из которой получилось на время забрать генератор постоянного тока на золотой обмотке с приводом от простенькой паровой машины в десять "лошадей". Разовая акция, конечно. Но эффект имела невероятный для аборигенов, которые так и не поняли, что же так ярко светит внутри этих матовых стеклянных ламп.


        — Петь,  — задумчиво спросила Анна, уже утром следующего дня.  — А мы не переиграли вчера? Помнишь, как на меня смотрели вчера мужчины во время танца? Я едва не покраснела. Мне казалось, что они меня глазами раздевают.
        — Но так ведь не раздели?  — Сонно потерев глаза, уточнил Государь.  — Если так смотрели, то мы все правильно сделали. Значит тот образ, который мы для тебя подобрали, удался. Музыка, танец, одежда и многое другое. Полагаю, что многие ушли сильно задумавшись. Прежде всего, бояре и купцы. Первые — о своем виде и статусе, а вторые прикидывают, как на всем этом заработать. Я прямо чувствовал, как эти зерги лязгали своими челюстями в предвкушении поживы.
        — Думаешь?
        — Конечно,  — усмехнулся Петр.  — Я ведь не только для пущей гордости купцов да моих мастеровых с заводчиками пригласил на праздник. Дела, по возможности, нужно совмещать. Так и я заранее проинструктировал, кому и о чем следует рассказывать, если купцы будут интересоваться нашими товарами. Жду сегодня ближе к вечеру первых донесений. Помнишь, мы с тобой работали над каталогом? Вот и опробуем задумку.



        Глава 2


22 января 1688 года. Москва. Кремль

        — Василий, любимый, ты смог все разузнать?  — Взволновано спросила Софья, когда Голицын вошел.
        — Кое-что,  — как-то грустно буркнул он.  — Петр действительно всех удивил чудной одеждой, музыкой и прочим. По Немецкой слободе только и разговоров о нем. Все наряды обсуждают, да прочие детали. И по Москве тоже много слухов пошло. Разных. Больше всего люди пересказывают, дескать, братец твой заявил, будто отдает скопленные на черный день пятьсот рублей на нужды подготовки нового похода в Крым.
        — А чего так мало? Думала, что он и тысячу, и две может пожертвовать.
        — Он заявил, по слухам, что денег де у него очень мало. Все в делах. В товарах. Но он не жалеет, полагая своим настоящим богатством людей, работающих с ним и на него.
        — Что, так и сказал?  — Удивленно переспросила Софья.
        — Сказывают, что так,  — пожал плечами Голицын.  — Но точно, как понимаешь, уже и не узнаешь.
        — И народ, надо полагать, от таких слов растаял и весьма доволен?
        — Весьма. Да и не только этим. Простой люд бесконечно пересказывает с особым удовольствием то, что Петька посадил с собой за один стол наиболее толковых мастеровых, что из простых крестьян да мещан будут. Очень он этим их порадовал. В общем, не праздник, а что-то невообразимое. Простолюдины друг другу сказки сказывают. Бояре в задумчивости и смятении. Купцы мечутся как укушенные…
        — А чего бегают?
        — Так братик твой объявил торги.
        — Чего?  — Нахмурилась Софья.  — Он что, теперь и торговать сам начал?!
        — Да. Царевич-торгаш это… ладно, не суть. Пятнадцатого числа сего месяца он пригласил всех желающих торговых людей, что обитали в Москве и недалеко от нее, к себе в Малый дворец, где устроил торжище, но довольно необычное. Начнем с того, что все участники, дабы показать себя достойными, должны были оплатить участие. Сумма небольшая, но она была. Ну и записаться, получив личный номер на время торжища. После того, как все уселись, ведущий объявлял товар и называл начальную цену. Покупка отходила тому, кто давал большую цену.
        — Там было что интересное?
        — Конечно,  — кивнул Голицын.  — Много поделок из серебряной стали, фарфор, хрусталь, листовое стекло, зеркала, карандаши, бумагу с его мануфактуры и многое другое. Все маленькими партиями и за каждую купцы друг другу бороды драли. Даже более того — он предложил к продаже не только уже готовые товары, но и еще только изготовляемые. Причем деньги — вперед. И каждую сделку строго фиксируют на бумаге, указывая участников, количество и качество товара, цену, сроки и ответственность сторон в случае просрочки или отказа. Купцы таким подходом удивлены, но Петька не желает ничего слышать, говорят лишь о том, что в деньгах порядок нужен.
        — Вот ведь торгаш…  — покачала головой Софья.
        — Еще какой! Он ведь теперь удумал такие торги каждый месяц проводить и заложил строительство отдельного кирпичного дома на берегу Яузы где, по его словам, можно будет в будущем всем желающим подобным образом торговать. Купцы очень оживились. Почитай вся Москва торговая кипит, бурлит, да обсуждает. Я поспрашивал знающих людей в Немецкой слободе, так как говорят, что братец твой решил товарную биржу в Москве открыть. В сущности все эти его торги у себя дома и были маленькой биржей для торговли товаром партиями или оптом, как иначе говорят.
        — И много ли у него купили?
        — Все, что он выставил — девяноста семь партий разных товаров. Включая предоплату по еще неисполненные заказы на три месяца вперед. Цены редко останавливались на отметке в полторы начальной стоимости. Обычно — две-три давали. Особенно за листовое стекло и зеркала. Впрочем, столовый фарфор и хрусталь с приборами из серебряной стали, тоже пользовались популярностью.
        — Что же тогда он собирается продавать на следующих торгах, коли на три месяца вперед все ушло?  — Удивилась Софья.
        — Пока не известно. Сказал, что тринадцатого числа предложит всем желающим ознакомиться со списком.
        — Дааа…  — медленно произнесла Софья.  — И в кого он такой? Кстати, а пятьсот рублей он уже передал?
        — Нет, но прислал письмо с просьбой принять в дар на оснащение воинства.
        — То есть, он предлагает тебе поехать к нему на поклон и взять деньги?
        — Именно. Поэтому я и жду удобного момента, чтобы случайно оказаться в Преображенском. Проездом. Заодно и деньги забрать.
        — То верно,  — кивнула Софья,  — но не тяни. Сам говорил, что деньги нужны. Эти пятьсот рублей очень нам помогут в подготовке к новому походу.
        — Признаться, я опасаюсь идти в новый поход,  — чуть поежился Голицын.  — Предчувствие у меня плохое. Братец-то твой вон что чудит. Как бы бунт против тебя не поднял?
        — Сам же говорил, что ему незачем. Тем более что его торговли я не мешаю, а более его ничто не интересует.
        — Так-то оно так,  — задумчиво произнес Василий.  — Но я сильно переживаю. Сама посуди. Все толковые офицеры, что служили верой и правдой твоему покойному родителю и тебе ушли в отставку по здоровью. А потом, внезапно оказывается, что их подобрал ни кто иной, как твой братец. И они у него не хворают и вида вполне довольного. Странно, не правда ли? Его три полка пехотных укомплектованы новенькими французскими фузеями. Есть своя артиллерия, к счастью, малая. Но на чудных лафетах. В деле я ее не слышал, а офицеры говорить не желают, ссылаясь на запрет Петра болтать о военном снаряжении и науке. А ведь у него еще есть три роты сопровождения, что ездят на фургонах, какие-то разрозненные отряды конных егерей и прочее. Я уже сейчас не могу сказать, сколько и каких войск под его рукой. Причем, что примечательно, все вооружены по самому последней французской моде, отменно одеты, обуты и весьма сытно живут. Да еще корабельные команды на Плещеевом озере. Там по слухам до тысячи человек учиться. И ты знаешь, меня страх берет. Ведь в любой момент он может их двинуть на Кремль.
        — Но ты сам говоришь о том, что мне хранит верность более ста тысяч солдат и рейтаров.
        — Верно. Хранят. Но после поражения в кампании прошлого года, пошли шепотки и неудовольствие. Никто не любит тех, кто проигрывает. А если Петька выйдет супротив нас, то еще неизвестно, как поведут твои полки. О том, как ладно живется тем, кто служит ему — слухов хватает. Да и офицеры, опять же, все их наиболее уважаемые командиры, убежали к братцу твоему. Тем более, что с деньгами у него явно все в порядке.
        — Врет?
        — Конечно, врет. Плачется. Купцы как воды в рот набрали. Он ведь с ними заключает всегда письменный договор, в который каждый раз включает строки о тайне операций. Некоторые поначалу обожглись на длинном языке, так остальные сразу и притихли. Приходиться слуг подкупать да расспрашивать. Но там многого не узнаешь. Те, что повыше стоят, боятся болтать даже за деньги, ведь им голову снимут, если узнают, а простые — слишком мало знают. Однако и того, что мои люди смогли выяснить довольно для удивления. У него за один только прошлый год разных покупок было совершено на семьдесят тысяч рублей счетных.
        — Ого!
        — И это только то, что он в иных землях закупает. Фузеи, свинец, порох, зрительные трубы и так далее. По землям нашим вообще сложно сказать. Там какое-то жуткое переплетение сделок. Черт ногу сломит. Одно могу сказать, что торгует он весьма неплохо. Иначе откуда у него такие деньги?
        — Какие?
        — Большие. Думаю, речь идет о нескольких сотнях тысяч рублей в год. Кроме того, мне стало известно, что он активно вовлекает бояр в свои торговые дела с выгодой для них.
        — Хитро мой лукавый братец борется за власть…  — задумчиво произнесла Софья.
        — Вот и я о том,  — кивнул Василий.  — Вроде как не государственными делами занимается, а обложил так, что уже и бежать некуда. А тут еще мой неудачный поход да потеря половины армии на переходе, да неудачной попытке штурма Перекопа. В общем — популярность Петьки в простом народе высока. Купцы на него молятся. Бояре колеблются. А он сам — улыбается да пожелания добрые посылает! Вот ведь гад лицемерный!
        — Именно по этой причине ты и должен идти в поход,  — после нескольких минут напряженных размышлений, заявила Софья.  — Что ты сделаешь здесь? Дожидаться того, чтобы стрельцы с боярами наши с тобой головы ему принесли под радостные крики купцов и черни?
        — Думаешь, поход изменит ситуацию?  — Скептически спросил Василий.
        — Он уже мог бы нас подмять, но почему-то тянет, да демонстрируя на людях уважение и почет. Не догадываешься почему?
        — Нет. Но мне кажется, что он с нами играет…  — как-то глухо произнес Голицын.  — Перед толпой — уважение и поддержка. Даже меня не осудил за то, что оплошал в походе, пожертвовав денег на вторую попытку…
        — Что играет, ты прав,  — кивнула Софья.  — Я тоже о том подумала. Словно не недоросль он малый, а умудренный годами муж. Обходителен, приветлив, вежлив. Помогает. Пусть и скромно, но он по-хорошему и того не должен делать. Деньги личные жертвует. А сам, тихой сапой укрепляет свои позиции и обкладывает нас со всех сторон.
        — Словно волков на охоте?
        — Вроде того.
        — И как ты хочешь из этого выпутываться?
        — Ты должен успешно завершить поход. Понимаешь?  — С напором глянула на него Софья.  — Это наш единственный шанс. Любой ценой победить. Сделать так, чтобы войска вдохновились твоими успехами. Хоть сам с саблей на штурм лезь. Иначе нам обоим головы не сносить. У нас больше не будет шанса. Второй твой промах и все — этот монстр растерзает нас. Хладнокровно и беспощадно.
        — Но ведь даже если я успех в кампании обеспечу, что это нам даст? Выиграем время. Он ведь годик-другой подождет, все сильнее опутывая нас паутиной из преданных ему людей, кормящихся с его руки.
        — Иезуиты сейчас испытывают не лучшие времена. Почти все правители Европы думают о том, как лучше их отправить по славному пути тамплиеров. В том числе и понтифик. Полагаю, что если я предложу им союз, они не откажутся.
        — Софья, душа моя…  — ахнул Василий.  — Хорошо ли ты себя чувствуешь? Ведь это сделка с дьяволом!
        — А ты видишь иной шанс удержать власть? Мой лицемерный брат через год-другой отрубит мне голову за все хорошее, а тебя на кол посадит. Мы доживаем свои последние дни…. Если не придумаем, как и с помощью кого удержаться на троне.
        — Это ведь Смута! Ты понимаешь?  — Пораженно воскликнул Голицын.  — Века не прошло, как врага из земли изгнали…
        — Успокойся,  — фыркнула Софья.  — Иезуиты отлично понимают, какое к ним отношение в Москве и Российском царстве. Поэтому я уверена, что все сделают правильно. И потом, ты разве думаешь, что я собираюсь выполнять обещания, данные этим лицемерным ничтожествам? Не бойся. После того, как они отравят это отродье Нарышкиных, я объявлю их виновниками, действовавшим по научению рыжей ведьмы. А потом, когда он сдохнет в жутких мучениях от какого-нибудь невероятно зловредного яда, мы начнем скорбеть о нем и прославлять его дела. Благо, что там действительно немало хорошего и нужного. Я лично с искренними слезами пойду за его гробом.
        — Душа моя,  — после минутного молчания, произнес Василий,  — ты понимаешь, что покушение может и не удастся. И в этом случае, пощады нам не будет.
        — Нам ее в любом случае не будет. Уверена, что эта лицемерная тварь не простит мне восстания стрельцов шестилетней давности. У нас с тобой невелик выбор — или мы, или он. Иного не дано. Для одной России здесь стало слишком тесно от правителей.
        — И когда ты собираешься начать переписку с иезуитами?
        — Сегодня же письмо напишу и передам гонцом. Пусть присылают миссию для переговоров.
        — Опасно… Иоаким может прийти в бешенство. Да и иные православные иерархи.
        — Плевать. Если Петька подохнет, то у них просто выбора не останется. Ванька вон, на ладан дышит. Кто вместо него царствовать станет? Поломаются, да притихнуть.
        — Это-то да, конечно…  — кивнул обреченно Василий,  — но меня все одно брат твой смущает. Он ведь пока нас обыгрывал. Недоросль… и обводил вокруг пальца. Даже матери его, Натальи Кирилловне, на что уж ушлая женщина, и то такое было не под силу.
        — Васенька, любимый мой,  — грустно произнесла Софья.  — У нас просто нет другого выбора. Да, он может нас обыграть, но сидеть и ждать, когда придут его люди, чтобы вести меня на эшафот, я не хочу. Стыдно, больно и страшно. Ужасно страшно… до оцепенения.



        Глава 3


5 мая 1688 года. Москва. Преображенское

        — Доброго утра Государь!  — Поздоровался вошедший в рабочий кабинет гость.
        — Франсуа Овен?  — Пристально взглянув тому в глаза, поинтересовался Петр.
        — Совершенно верно, Государь,  — вновь поклонился иезуит.
        — Здравствуй. Присаживайся. Мне сообщили, что ты хочешь со мной поговорить. О чем же? Хочешь обсудить разговоры, что не раз звучали в стенах Кремля?
        — Ваша сестра переживает, и мы хотели бы выступить посредниками вашего примирения.
        — Изящно,  — усмехнулся Петр.  — Я-то грешным делом подумал, что ты попросишь денег, сославшись на то, что она предложила вам меня отравить.
        — Что вы?! Как можно?!  — Почти искренне возмутился Франсуа.
        — Как?  — Холодно и жестко взглянув в глаза иезуиту, переспросил Государь.  — Изволь.  — С этими словами он извлек из ящика стола папку и бросил на стол перед собой.  — Читай. Надеюсь, ты хорошо владеешь русским языком?  — Поинтересовался Петр по-английски.


        Франсуа встал и взял папку, подивившись ее скромности и необычности — она выглядела так, словно не для монарха могущественной державы делалась, а являлась ходовым инструментом. Впрочем, о том свидетельствовал и трехзначный порядковый номер некоего "Дела".


        Подивившись необычности этой странной папки, иезуит аккуратно открыл ее и погрузился в весьма увлекательное чтение. Стенограммы, в том числе все переговоры иезуитов с Софьей и ключевыми ее сановниками. Отчеты о слежке и наблюдении. Перечень и даты покупок с указанием сумм и купцов-покупателей вплоть до булочки с потрохами с лотка на улице. Заметки о завербованных иезуитами осведомителях с краткими характеристиками на каждого. И многое другое. Материалов только этой папки было более чем достаточно, чтобы и самого Франсуа, и всех его соратников по ордену вздернуть на ближайшей осинке. Однако, будучи неглупым человеком, Овен понимал — это далеко не все…
        — Государь,  — спустя полчаса подал голос, сильно побледневший иезуит, но надо отдать ему должное, голос и рука возвращающая папку не дрожали.  — Ведь тут мой смертный приговор. В лучшем случае.
        — Это замечательно, что ты это понимаешь. Вот, держи,  — он протянул ему еще три листка.  — Тут зафиксирован разговор, который произошел через несколько часов после твоей первой встречи с Софьей. Полагаю, он должен стать настоящим десертом этого бумажного блюда.
        — Отвратительно…  — выдавил из себя Франсуа, ознакомившись с ним.  — Полагаю, что ты согласился на встречу со мной не для того, чтобы продемонстрировать эти бумаги.
        — Ты прав. Я отлично понимаю не только сложность вашего международного положения, но и то, как нелепо вы угодили в эту интригу моей сестрицы. Не хочу вас расстраивать, но, в сущности, просить мне у вас нечего. У меня все есть. А чего не хватает — я беру сам. Но раз уж так получилось, то глупо было бы не воспользоваться ситуацией к обоюдной выгоде.
        — И что желает Государь?  — Заинтересованно спросил Франсуа.
        — Для начала — участия вашего ордена в суде. Хм. Ты любишь театр?
        — Все зависит от того, кто ставит пьесу, и кто ее играет,  — с вежливой улыбкой ответил иезуит.
        — Прекрасный ответ!  — Усмехнулся Петр.  — Ты догадался о том, что я хочу сделать?
        — Вполне,  — кивнул Франсуа.  — Если судить по этим бумагам о вашем подходе к делам, то я не уверен, что наше участие вообще нужно. Тут ведь вполне достаточно информации для того, чтобы осудить человека. Святая Инквизиция или Королевский суд, что во Франции, что в Испании обычно и на куда меньшем основании выносит суровые приговоры.
        — Как ты уже заметил, я работаю иначе. Признание под пытками у человека можно выбить, и несправедливо осудить. Это не самое разумное поведение.
        — Но Святая Инквизиция…
        — Святая Инквизиция, дорогой мой друг, это обычный террор. С ее мнением соглашаются только потому, что боятся расправы, почитая за чудовище в рясе. Единственный плод ее работы — растущая волна антиклерикализма в Европе. К такому ли должен стремиться мудрый монарх? Я ведь изучал материалы по делам, что вели инквизиторы в германских землях. Из двадцати трех рассмотренных мной инцидентов, только в трех можно было что-то инкриминировать, причем на смертную казнь не тянул ни один. Максимум — выпороть и отпустить. Остальные — это откровенный бред. Если бы в моих землях, кто-то попытался вынести приговор на тех основаниях, то я первым бы вздернул безумца на осинке.
        — Хорошего же ты мнения о европейском правосудии…
        — У меня есть с чем сравнивать,  — усмехнулся Петр.
        — Получается, что ты хочешь обставить суд таким образом, чтобы Софья выглядела преступником в глазах всего народа?
        — Именно. Мученицей мне она не нужна. Поэтому, если ваш орден даст показания на суде, сославшись на то, что она пыталась нанять вас для убийства собственного брата — этого будет достаточно. Кроме того, вам это тоже сослужит неплохую службу. А то ведь вас за глаза иначе как ростовщиками и интриганами никто и не называет даже в Святом престоле.
        — Хм…  — задумчиво почесал подбородок Франсуа.  — И что ты нам дашь за наше участие?
        — Я? Вам?  — Засмеялся Петр.  — Однако! Это не я вам заплачу, а вы мне. Ведь в противном случае вы вновь потеряете репутацию, не приобретя ничего.
        — Россия довольно далекая страна,  — осторожно заметил иезуит.
        — Все течет, все меняется. Впрочем, я вас не тороплю. Свяжитесь с вашим генералом и все толком обдумайте мое предложение.
        — Это замечательно, Государь, что ты не требуешь от нас ответа прямо сейчас. Серьезные дела не терпят спешки. Чем конкретно мы можем тебя заинтересовать? Деньги?
        — В конце следующего года я хочу учредить Банк России, который получит монополию на чеканку монет. У меня достаточно средств, чтобы провернуть это дело самостоятельно. Однако если ваш орден согласится выступить соучредителями и внести некоторую сумму, я был бы вам признателен.
        — Какие права будут у соучредителей?
        — Права совладельцев. Само собой — ваша доля будет не велика, но она будет.
        — И сколько нам нужно будет внести денег?
        — Один миллион вот таких монет,  — с этими словами Петр извлек из ящика серебряный кругляк и кинул его иезуиту. Аккуратная и лаконичная тисненая монета, с хорошо и четко выбитым гуртом вызвала у того особый интерес, так как мало стран в те годы могли подобным похвастаться. Тем более с таким качеством работы и так далеко от Испании и Франции.  — Это одна куна. Серебряная монета, содержащая четыре грамма серебра.
        — Четыре грамма? Что такое грамм? Мера веса?
        — Да. Если наше сотрудничество получит развитие, то я поделюсь с вами некоторыми своими наработками. Кратко же скажу так — на моих предприятиях повсеместно принята в употребление единая и взаимосвязанная система измерения пространства и времени. Грамм — одна из ее составных частей.
        — Сколько это будет в талерах?
        — Талеры бывают разные,  — пожал плечами Петр.  — От двадцати пяти до тридцати грамм. Поэтому если равняться на их самые полновесные варианты, то примерно сто тридцать пять тысяч.
        — Солидно,  — хмыкнул Франсуа.  — Кстати, почему на монете стоит год от Рождества Христова и не нынешний, а тот, что наступит через две зимы?
        — Денежные реформы нужно готовить заранее. Вот я и готовлюсь, планируя упорядочить денежное обращение в России, заменив всю ту пеструю свору монет новым лаконичным трио — медной, серебряной и золотой. Вы ведь, наверное, уже в курсе, сколько проблем в ныне действующей денежной системе Российского царства.
        — Отчасти,  — кивнул иезуит.  — Крошечные копейки, деньга и полушки разных размеров и массы довольно неудобны. Ладно, что они маленькие и сложно разобрать, какая конкретно монета попала тебе в руки, так ведь они еще и сильно отличаются по весу.
        — В два с половиной раза,  — подтвердил Петр.  — Сейчас в ходу копейки как введенные в свое время еще Еленой Глинской полтора века назад, так и те, что недавно стала чеканить Софья. Кроме них еще два основных вида и бесчисленное множество истертых и обрезанных вариантов.
        — Вот-вот. А ведь прочая мелочь так же пестра и я в этом с вами полностью согласен.
        — Причем, что любопытно, даже эта серебряная мелочь не удовлетворяет нужд торговли с простым людом. И это только одна проблема…
        — Да уж,  — вздохнул Овен.  — Совершенный беспорядок в финансах. Однако,  — Франсуа продолжал крутить в пальцах серебряную куну,  — я не уверен, что мы сможем начеканить миллион таких монет за полтора года. Слишком высокое качество. Что-то подобное можно заказать в Испании, но там монетные дворы загружены и не смогут в указанный срок выполнить наш заказ.
        — Это не проблема. Можете хоть слитками внести. Или золотом по номиналу один к пятнадцати.
        — Государь,  — медленно, будто прозревая, произнес Франсуа Овен,  — ты так говоришь, словно чеканка не представляет для тебя особой сложности.
        — Так и есть,  — кивнул Петр Алексеевич.  — Как я понимаю, тебя заинтересовало мое предложение?
        — Весьма, Государь,  — кивнул иезуит.  — Однако давайте подождем ответа генерала. Но не думаю, что он будет против сотрудничества. Тем более что Софья в свете открывшихся подробностей более нас не интересует.
        — Отменно,  — кивнул Петр.  — Тогда, чтобы не быть голословным, я хочу тебе кое-что показать…


        Монетный двор, выстроенный в прошлом, восемьдесят седьмом году, стоял несколько особняком и находился под особой охраной. Впрочем, по документам он шел как чеканная мастерская. Двести шагов в длину, семьдесят в ширину. Могучая кирпичная кладка. Черепичная крыша. Небольшие вентиляционные окна на высоте трех метров и круглосуточное искусственное освещение. Здесь, вот уже полгода трудились без устали две малые горизонтальные паровые машины, мощностью по десять лошадей каждая, и пять десятков мастеровых.


        Когда Франсуа Овен зашел в помещение, то ахнул. Чистота. Порядок. Люди в опрятной рабочей одежде. А главное — неплохое освещение ацетиленовыми светильниками. Плавильные тигли. Прокатные валы, превращающие металл в тонкие узкие полосы строго определенной толщины. Кривошипный вырубной пресс, приводящийся в движение паровой машиной и дающий по шестьдесят очень аккуратных круглых заготовок в минуту, выбивая за одни подход по две штуки. Чаны с полировальными шариками из закаленной стали, приводимые в движение паровиком. Печь для отжига. И целый ряд кривошипных прессов для тиснения. Ну и так далее.


        Хотя, конечно, иезуит вообще ничего толком не понял в устройстве полумеханизированной линии, развернутой на монетном дворе. В его несколько символичном представлении там все шевелилось по неясному ему порядку. Как в муравейнике. Только царствовала тут — какая сложная и непонятная механика — чуть ли не ожившие станки, делающие сами то, что обычно полагалось выполнять десяткам, а то и сотням людей.


        — За сутки три смены выпускают около пятидесяти тысяч монет,  — пояснил Государь.  — Иногда больше, иногда меньше. Это пока опытная линия, поэтому случаются простои в несколько дней. Ее основное слабое место — ручная установка заготовок на пресс для тиснения и нажатие педали. Мы сейчас работаем над механизацией этой процедуры и подключения к паровой машине. Это позволит значительно ускорить качество и скорость работы, да и уменьшить количество станков. Но это дело будущего.
        — Восемнадцать миллионов монет в год…  — медленно, буквально по слогам произнес Франсуа, оценивший производительность мастерской.  — Это же больше, чем во всех монетных дворах Испании! Сколько тут человек работает? Полсотни?
        — Где-то так. После завершения опытных работ и введения в строй новых станков я планирую увеличить выработку до сорока-пятидесяти миллионов монет в год практически без расширения персонала.
        — Поразительно! Это просто чудо какое-то!
        — Я потому и показал это место, так как знал, что оно тебе понравится. Уверен, что ты не устоишь и напишешь о нем генералу.
        — Конечно! Непременно! Только ради него генерал сам прибудет, дабы засвидетельствовать свое почтение и обговорить все условия нашего сотрудничества. Я могу познакомиться с человеком, который все это придумал?
        — Ты с ним знаком,  — улыбнулся Петр и чуть поклонился, добивая иезуита.



        Глава 4


11 июня 1688 года. Плещеево озеро. Учебно-тренировочный центр "Заря"

        Даниэль Монбар выбрался из несколько необычного почтового фургона, который местные называли дилижансом, размял мышцы, затекшие от долгого сиденья, и направился к своему невеликому багажу. Для него наступала совершенная новая жизнь. В который раз за его неполные сорок три года. В конце концов не каждый мог похвастаться долгим путем от богатого аристократа до знаменитого пирата, наводящего ужас на испанцев. Бурная судьба.


        Но всему свое время и место. Возраст и раны его давно тяготили. Хотелось осесть где-нибудь и спокойно прожить оставшиеся дни, однако, найти пристанище ему было негде. Связей как у некоторых у него не имелось. Даже в родной Франции, которой он так много помог, его если кто и ждал с нетерпением, то исключительно старая карга — виселица. Оставалось только забиться в глухой угол и сидеть как мышь под веником или продолжать озоровать на море, дожидаясь шальной пули или острого клинка.


        А тут такое интересное предложение от правителя далекой и дикой страны на самой окраине Европы. Признаться, когда Даниэль первый раз услышал слова голландца, прибывшего специально с этой целью на Тортугу, то сильно удивился и не поверил. Кому вообще нужны престарелые пираты? Но несколько месяцев размышлений и гарантии прибытия в Амстердам инкогнито, в конечном итоге перевесили все сомнения. Очень уж "в струю" оказалось предложение Петра Алексеевича. Так что, вернувшись после очередной вылазки, Даниэль Монбар забрал свои сбережения и ушел "по-английски".


        "Дикари", - думал тогда Монбар, мягко покачиваясь во вполне удобном фургоне с превосходными стальными рессорами.  — "Если они дикари, то кто мы?" Он смотрел на проплывающие мерные столбы и дивился дороге. "А ведь таких дорог я в Европе не встречал. Разве что старые римские, но там мощеный камень. А тут… хм… утрамбованный щебень. И возвышение с небольшой покатостью. Канавы для отвода воды. Да уж… дикари."


        Даниэля удивляло многое. Например, устройство дилижанса, каркас которого был обшит не ожидаемыми им маленькими тонкими дощечками, а странными листами, которые местные называли фанерой. Причем эта немалая по весу конструкция стояла на весьма легких и крепких колесах со стальным ободом, посаженных на стальную же ось, которая, в свою очередь была подвешена на прекрасных рессорах из какой-то совершенно удивительной стали. Благодаря чему дилижанс не только легко шел, ведомый парой коней, но и, мягко покачиваясь, совершенно не утомлял тряской. Скорее убаюкивал. Да и организация их движения со сменой коней и возничего на каждой станции, к слову, прекрасно оборудованной и имеющей не только толковую таверну с постоялым двором, но и магазин и прочее, позволяло отмахивать на дилижансах просто какие-то невероятные расстояния в сутки. Ведь шли они и днем и ночью, пробегая больше восьмидесяти пяти миль …


        "Дикая Московия… да, такое мне не могло даже присниться…"


        — Все! Приехали!  — Привычно крикнул возничий, останавливая во дворе очередного форта…
        — Здравствуйте,  — к Даниэлю обратился молодой человек во все еще совершенно непривычной форме.  — Поручик Кирпичев. Могу я узнать, кто вы и куда держите путь?
        — Я не говорю по-русски,  — с жутким акцентом произнес Монбар единственную выученную фразу и протянул ему небольшое путевое письмо, написанное ему еще в Новгороде. Поручик быстро пробежал по строчкам. Кивнул и жестом показал ему следовать за ним.
        — Даниэль Сальваторе?  — Спросил сидевший в администрации мужчина в годах. Причем на неплохом испанском.
        — Да, сеньор.
        — Могу я узнать ваше настоящее имя?
        — Что? Не понимаю вас.
        — У вас вид опытного моряка, причем отнюдь не торгового флота. Старшего офицера. Списки всех старших офицеров английского, голландского, французского, испанского и прочих европейских флотов у нас имеются, включая устные портреты. Не удивляйтесь. Наш Государь Петр Алексеевич очень серьезно относится к любым делам, за которые берется. Так вот. Судя по всему, вы бывший пират. Капитан судна или эскадры.  — Монбар напрягся.  — Но можете не переживать, Петр Алексеевич обещал всем пиратам, перешедшим на его службу не вспоминать о их прошлых приключениях.
        — И много… эм… пиратов уже служит Государю?
        — Тридцать пять человек,  — чуть задумавшись, произнес администратор.  — Из Франции больше всего. Впрочем, из Лангедока вы первый.
        — Лангедока?  — Еще сильнее напрягшись, переспросил Монбар.
        — Сеньор Монбар, наш Государь как я уже сказал, очень серьезно относится к своим делам. Поэтому, когда решил набирать пиратов на службу озаботился получением от голландских партнеров устных портретов всех известных представителей вашего братства. Дабы самозванцев отсеивать.
        — И как давно меня опознали?
        — В Новгороде, когда вы садились в дилижанс, это было совершенно точно известно. Полагаю, что это выведали еще голландцы. Вы ведь через них добирались до нас?
        — Верно… на голландском купце…  — как-то потеряно ответил Даниэль.  — Они ведь обещали анонимность.
        — И они ее выполнили. Если верить письму от нашего компаньона из Амстердама ни одна собака не узнала, кто вы такой. Кроме тех, кому положено было это знать.
        — Поразительно… никогда бы не подумал. Так тот голландец на Тортуге тоже ваш человек?
        — Не могу знать,  — пожал плечами администратор.  — Я поручик коллегии государственной безопасности, осуществляющий входящий контроль наемного персонала. О делах внешней разведки мне мало что известно. В любом случае вы здесь.
        — Почему голландцы работают на вас? Сколько же вы им платите?
        — Немного. Но они кровно заинтересованы в добром отношении с нами, так как ряд товаров, что производятся в Преображенском, Семеновском и Измайлово больше не делают нигде в мире. Листовое стекло, превосходная саржа, серебряная сталь… Ради права торговать этими товарами голландцы душу дьяволу продадут, не то что помогать в такой малости.
        — Удивительно…  — покачал головой Даниэль.
        — Тот, кто работает на нашего Государя, быстро привыкает к тому, что вокруг него творятся удивительные дела. Поговаривают, что его благословил сам апостол Петр. Но то не суть. Итак, сеньор Монбар, вы хотите остаться при своем новом имени?
        — Да. Слишком много мозолей я отдавил испанцам. У них тоже довольно длинные руки. Могут достать и тут.
        — Как вам будет угодно, сеньор Сальваторе,  — понимающе кивнул администратор.
        — Благодарю,  — кивнул Даниэль.  — Как я понимаю, Государь уже в курсе моего прибытия и принял решение? Какую работу мне придется выполнять?
        — Петр Алексеевич хочет проверить вас в деле. Для чего, возведя в чин капитан-командора, позволит собрать и подготовить экипажи и на двух быстроходных кораблях выпустить в море, дабы вредить торговле супостатов.
        — Против кого конкретно мне придется действовать, где и на чем?
        — В вашем распоряжении будут две трехмачтовые гафельные марсельные шхуны.
        — Что, простите?
        — Вы не знаете, что такое шхуна?
        — И знаю, и плавал, но, разновидность, названная вами, мне незнакома.
        — Никаких принципиальных отличий нет. Раз плавали на шхунах, то и с этой разберетесь. Неделю назад "Анну" спустили на воду. Через месяц завершат достройку и проведут ходовые испытания. Я выпишу вам пропуск и представлю начальнику охраны верфи.
        — Но здесь озеро…
        — Верно. Закрытое от ненужных глаз. Именно здесь на этой учебной шхуне вам будет нужно и подготовить два полных экипажа. Шхуны для действия на море будут построены по этому образцу позже, с учетом опыта эксплуатации.
        — Что-то вы темните.
        — На текущий момент эти шхуны должны стать самыми совершенными парусными кораблями в мире. Я не очень в этих делах разбираюсь, но все моряки, которые видели строительство корпуса — приходили в восторг. Многого я вам рассказать не могу, но с нашей стороны условия контракта будут выполнены безусловно.
        — Хорошо. Поверю вам на слово,  — кивнул Даниэль.  — Где мне придется действовать и на каких условиях?
        — Азовское, Черное и, по желанию, Мраморное моря. Вам надлежит будет нанести максимальный ущерб торговле Османской Империи в этих водах. Причем Петр Алексеевич собирается выкупать у вас призы. Включая пленников. Вас ведь интересует звонкая монета. Не так ли?
        — Верно. Хм. Какая будет моя доля?
        — Десять процентов.
        — Так мало?
        — Надежный тыл и превосходные корабли того стоят,  — пожал плечами поручик.  — К тому же, если вы себя хорошо проявите, то в следующую компанию станете командовать эскадрой подобных судов в звании контр-адмирала. Кроме того, не забывайте, что команде тоже нужно оплатить риск и удачу, на что Петр Алексеевич собирается выделять еще сорок процентов добычи.
        — Хм…
        — Ну как, вас это интересует? Контр-адмирал Российского флота, эскадра первоклассных шхун под рукой и право от имени Государя опустошать торговые флоты его врагов…
        — Выглядит очень заманчиво,  — усмехнулся Даниэль.
        — Тогда вам надлежит подписать контракт.
        — Сейчас?
        — Да,  — кивнул поручик, доставая небольшую пачку листов.  — Он составлен на русском языке, так что я вам буду помогать, переводить и пояснять.
        — О! Это же даже больше чем брачный контракт королей!
        — Что поделать, такова воля Петра Алексеевича. Впрочем, тут больше условностей. Основные моменты обыденны для всех. Во-первых, вы должны будете в трехлетний срок выучить русский язык. Во-вторых, не разглашать государственные секреты. Например, устройство кораблей.
        — Но ведь это можно изложить намного короче! Тут же десять листов текста!
        — Давайте я вам его сначала зачитаю, а вы подумаете над содержанием контракта. Ведь он заключается и в ваших интересах тоже. Например, одним из условий является то, что Государь обязуется не увольнять вас со службы, если вы будете неукоснительно следовать условиям контракта.
        — Хм… Ну что же, давайте почитаем, если дела обстоят именно так…


        Спустя неделю. Москва


        "Государь, Даниэль Монбар, завербованный нашими голландскими друзьями на Тортуге, под именем Даниэль Сальваторе подписал контракт и получил жалование за первый месяц.


        После осмотра спущенной на воду шхуны пришел в неописуемый восторг. Особенно его впечатлил металлический набор и такелаж, а также всевозможные приспособления, облегчающие работу с парусами. Языком занялся с усердием. Заинтересовался занятиями в морской школе, прежде всего естественнонаучными, которые отныне исправно посещает…"


        Петр отвлекся от чтения и взглянул на курьера.


        — Что просили передать на словах?
        — Ничего Государь.
        — Вот как… любопытно. Ладно. Возвращайся. Сообщи им чтобы за неделю до ходовых испытаний телеграфировали. Хочу присутствовать. Заодно и посмотрим на эту грозу испанцев. Все. Ступай.



        Глава 5


2 марта 1689 года. Москва

        Еще только начал сходить снег, а армия, собранная Голицыным уже выдвигалась в поход. Благо, что до Воронежа уже было проложено шоссе или, как его в народе называли "петровская дорога". Тем более, что на этой ветке, идущей уже от самой Вологды через Ярославль, Москву и Тулу в Воронеж на всем протяжении имелись нормальные арочные мосты из кирпича. Так что, за тот месяц, что его армия будет ползти до Воронежа уже и снег сойдет и земля подсохнет. А там уже и до Азова рукой подать, да еще со снабжением на лодках по реке.


        Однако это все не радовало Василия. Он выдвигался с тяжестью на душе, так как чувствовал всем нутром, что над ним и Софьей с каждым днем сгущаются тучи. Да, Голицын приложил все силы к тому, чтобы подготовить этот поход как можно лучше, но надежды все равно было мало. Возможно, Азов он и возьмет. Но что будет дальше? От армии осталось едва ли семьдесят тысяч после позора позапрошлого года, и она была уже не сильно то и лояльна его возлюбленной Софье Алексеевне. Особенно после того, как Петр вместо обещанных пятисот рублей выделил две тысячи. А потом сверх того, поставил амуниции на такую же сумму, только безвозмездно. И полковникам помог тканями и прочим для приведения войск в порядок еще на тысячу. В общей сложности — пять тысяч полновесных рублей вместо пятисот. Хотя с него по-хорошему не требовалось и копейки, ибо он сам находился по малолетству на содержании казны и снаряжение армии не его забота. И ведь помог не тихой сапой, а так, что теперь каждая собака в армии о том, кто главный благодетель этого похода, отрывающий от щедрот своих ради благополучия дела ратного.


        Голицын поежился как от пронизывающего ветра.


        Перед ним шли бодрые ряды солдат, стрельцов, рейтаров, поместного ополчения. Все, что с горем пополам он смог собрать за предыдущий год. В Москве же оставались только "потешные" части Петра, численностью уже под семь тысяч, да несколько инвалидных команд из числа стрельцов, не способных к походам. Тоже, кстати, созданные Петром Алексеевичем для поддержания порядка на улицах города, им снаряженные да поставленные на довольствие. Впрочем, Софья была неумолима, настаивая на том, чтобы Василий не отвлекался на второстепенные задачи. Но он сам понимал, что это — конец. Настоящий. Бесповоротный. И окончательный.


        Он обернулся и посмотрел на ее лицо. Такое любимое. Родное. Захотелось плюнуть на все и остаться рядом. Чтобы если уж суждено умереть, то вместе взойти на эшафот. Василий посмотрел ей в глаза, и у него защемило в груди от чувства жалости и бессилия, а на глазах едва не выступили слезы. Потом перевел взгляд на стоящего по правую руку брата и похолодел. Его черные глаза отдавали какой-то бездной, вечность, пахнувшей на него всем неописуемым ужасом пустоты. Словно не человек перед ним, а нечто невероятное. И в этот момент Петр улыбнулся. Вроде бы по-доброму. Но Голицына словно ошпарило. Он вздрогнул. Отвернулся. И незамедлительно выдвинулся, думая только об одном — чтобы сохранить приличие и не полететь галопом, стремясь поскорее убежать от этих жутких глаз.


        "Монстр! Чудовище! Исчадие Ада!" — проносилось в голове у Василия, едва сдерживающегося от нахлынувшего на него ужаса.


        Спустя три часа. Кремль


        — Государыня,  — вошел, поздоровавшись, Франсуа Овен.  — Ты звала меня?
        — Как продвигаются наши дела?  — Обеспокоенно осведомилась она. Очень уж странно повел себя Василий.
        — Все идет так, как мы и обговорили,  — вкрадчиво ответил иезуит.  — Я втерся в доверие к твоему брату, и мои люди потихоньку подкладывают яд в его пищу. Но подействует он не скоро. Нужно полгода. Ведь мы не хотим, чтобы кто-то что-то заподозрил? Внезапная смерть здорового и крепкого мужчины, вызовет слишком много подозрений.
        — Конечно, ты прав. Спешить не нужно.  — Поспешно согласилась она.  — Но как ты смог втереться к нему в доверие? Он ведь довольно подозрителен.
        — Все оказалось довольно просто,  — с улыбкой ответил иезуит.  — У Петра Алексеевича очень много торговых интересов в Европе, поэтому он нуждается в тех, кто смог бы проверять его компаньонов. И я предложил ему эти услуги, за определенную плату, разумеется.
        — Любопытно…
        — Весьма,  — кивнул Франсуа.  — Признаться, я и подумать не мог, что у него могут оказаться компаньоны даже в Новом Свете. Да не в Картахене или Нью-Йорке, а на самой Тортуге!
        — Тортуге? Что это за место? Никогда о нем не слышала.
        — О! Это, наверное, самый ужасный остров в мире. Так как на нем обосновались морские разбойники со всей Вест-Индии! Хуже и представить себе сложно.
        — И что же его там интересовало?
        — Вербовка разбойников, разумеется,  — пожал плечами иезуит.  — Что еще там может интересовать?
        — Погоди ка…  — произнесла Софья.  — Ты что, хочешь сказать, что он тут где-то собрался целый рассадник этой гадости?
        — На озере. Странно, я думал, что Государыня об это знает. Петр Алексеевич и не скрывает, что среди его моряков встречаются и те, что в прошлом грабили торговые суда на потребу своей черной души.
        — Все? Хм. И много их там?
        — Почитай уже шесть десятков. Большую часть он определил матросов гонять и учить абордажные партии.
        — Зачем ему они? Почему добрых моряков не набрал?
        — О том Петр Алексеевич помалкивает.
        — Это все очень плохо. Просто отвратительно…. Кстати, а как у него оказались компаньоны так далеко?
        — У голландцев сейчас далеко не самые лучшие годы. А Петр Алексеевич договорился с ними о продаже своих товаров. Несмотря на высокую цену здесь, в Москве, они все равно получают очень хороший навар. А главное — это все быстрее и безопаснее, чем плавать в Ост или Вест-Индию. В общем, они остро заинтересованы в сотрудничестве с ним и идут на многие уступки.
        — У тебя есть контакты этих голландцев?
        — Я могу на них выйти,  — чуть подумав, ответил Франсуа.  — Но зачем они тебе?
        — После того, как Петр умрет, кто-то должен будет пристраивать товар с созданных им мануфактур. Ты поможешь мне с этим?
        — Конечно, Государыня. Конечно…



        Глава 6


21 апреля 1689 года. Плещеево озеро. Учебно-тренировочный центр "Заря"

        — Государь,  — обратился к Петру Алексеевичу Федор Матвеевич Апраксин.  — Как ты и велел, я построил батальон морской пехоты для смотра. Они ждут тебя на плацу перед казармами.
        — Отменно,  — спокойно ответил юный царь.  — Комплект полный? Больные есть?
        — Никак нет. Было трое, но вчера в строй встали.
        — Выгнал что ли с госпитальных коек?
        — Боже упаси! Яков Федорович нам голову открутит, если узнает о таких проказах. Ты же сам ему о том напутствовал. Да и ты таких шалостей не простишь.
        — А Федора Юрьевича вы уже не боитесь?  — Усмехнулся Петр.
        — Так он мелочами столь незначительными не занимается. Это Яков Федорович въедливый и дотошный. За каждую полушку спрашивает.
        — Ладно,  — хмыкнул царь,  — пойдем, посмотрим на нашу морскую пехоту.


        Петр улыбнулся и глянул в сторону тихой, спокойной глади Плещеева озера.


        Три года уже тут его люди возятся. Целый городок вырос. Да настроили всякого. Вон, практически косу отсыпали с дорогой поверху, что уходила далеко в озеро и заканчивалась крепким, большим причалом на нормальных глубинах. Соорудили могучий отапливаемый эллинг для опытного судостроения и практических занятий будущих корабелов и прочих судостроительных специальностей. Артиллерийский полигон возвели вместе с целым комплексом тренировочных площадок. И так далее. В общем — не пересказать, как радовался Петр, наблюдая за всем этим великолепием.


        И тем неприятнее ему было заниматься делами, связанными с предстоящей "утилизацией" Софьи, которая все никак не желала успокоиться. Ведь не дура. Должна была уже все понять. А все одно — неймется ей. Все на что-то надеется. Сидела бы тихо, писала пьесы, занималась искусством — никто бы ее и пальцем не тронул. Напротив, Государь был бы только "за" и простил бы ей все старые прегрешения. Но нет… сама голову в петлю сует с упорством пьяного диплодока. Хоть и впрямь зайти к ней в гости и шепнуть на ушко что-то в духе "уймись дура". Но не поймет. Обидится. Еще сильнее с ума сходить станет. На днях он с Франсуа Овеном беседовал, так как тот тоже только вздыхает и разводит руками, дескать, не знает, как эту взбеленившуюся особу успокоить…


        Спустя три дня. Москва


        — Сынок, ты уверен, что нужно жениться столь поспешно? Не дожидаясь возвращения нашей армии из похода?  — Наталья Кирилловна была не на шутку встревожена, так как поняла: сын решил действовать.
        — Уверен. Сейчас самое подходящее время. Голицын покинул Воронеж и удалился от него на недельный переход. Я уже распорядился придержать все письма Софьи на конечной станции, дабы вручить ему по факту, когда возвращаться станет. Да и курьеров ее заворачивать, ссылаясь на татар, что совершенно перекрыли связь с армией. Пока он в неведении — глупостей наделать не сможет. Я уверен, что армию он не сможет развернуть на Москву, но кое-каких шальных вояк собрать может. Мы их, конечно, разобьем, но… оно нам нужно? Лишняя кровь землю не накормит и человека не украсит.
        — Но ведь Васька узнает все одно.
        — Узнает,  — кивнул Петр,  — но будет уже слишком поздно.
        — А коли узнает, так побежит, бросив армию. Неужели ты хочешь нового поражения наших ратных людей?
        — У меня все продумано,  — улыбнулся Государь.  — Васька куда побежит? Правильно, в Москву. Любит ведь он Софью до беспамятства. Души в ней не чает. То есть, в заботливые руки Федора Юрьевича, ибо нарушит наш с Иваном приказ — брать Азов. Так что, осудим его честь по чести, по боярскому приговору, да отправим в какой-нибудь далекий монастырь, грехи свои замаливать. Да разжаловав жену и детей его в простых мещан за измену мужа. А чтобы глаза родичам не мозолили, поселим где-нибудь на окраине. Хотя бы в том же Воронеже.
        — И ты думаешь, что Софья на то будет спокойно смотреть?
        — Софья в то время уже будет сидеть в монастыре, приговоренная еще раньше за измену и злонамеренные козни против своего брата. Или ты думаешь, я зря с иезуитами общаться начал? Пришли они ко мне. Сами. Повинились — сказав, что Софьи их попыталась нанять, дабы меня отравить. Письма показали. И пояснили, что таким богоугодным делом для добрых христиан заниматься не пристало.
        — Вот ведь…  — медленно и со вкусом выругалась Наталья Кирилловна.
        — Так что, мне и жениться нужно только для того, чтобы Софья формально более не имела никаких прав на регентство. Женюсь. Да и велю ей держать ответ да дела сдавать, в Думе, перед лицом бояр. Дескать, спасибо сестрица, да только дальше мы сами.
        — Ты думаешь, она придет?
        — Нет, конечно,  — усмехнулся Петр.  — Я уверен, что она в армию попытается сбежать. К возлюбленному своему. Но я к такому повороту дел готов уже сейчас. Мои конные егеря все дороги контролируют и днем и ночью. Да и иного пути, кроме как по моей дороге туда нет. Не по Дикому полю же она бежать решит? Татар-то оттуда еще не выбили.
        — Хорошо,  — кивнула Наталья Кирилловна,  — с этими … все понятно. А что с армией? Ты о ней подумал? Васька хоть и олух царя небесного, но голова. Без него кто руководить станет? Все дело ведь расстроится и опять многие тысячи рублей уйдут в бездну. Да жизни человечьи.
        — Подумал матушка. Конечно, подумал. Помнишь, как я настаивал на том, чтобы правой рукой Василия в походе стал Григорий Косагов? Он на голову толковее Голицына в делах ратных. Я с ним имел несколько разговоров и дал необходимые наставления, пояснив, какие сложности его ждут во время осады Азова. Кроме того, в сентябре я отправлю ему обоз с продовольствием, дровами, огневыми припасами и теплой одеждой.
        — Он знает, что Василий сбежит?
        — Я его предупредил, что это возможно и объяснил, что делать после того. Конечно, громкого успеха не будет, но Азов возьмут, что уже неплохо. В общем — у меня все продумано. Осталось только твоего благословления на свадьбу получить. Ради такого дела я готов даже на Прасковье Лопухиной жениться, не смотря на то, что она не только дура редкой чистоты, но и эта сама партия нам совершенно не выгодна.
        — Не выгодна?! Почему?  — Искренне удивилась Наталья Кирилловна.
        — Для чего ты присматривалась к Лопухиным?
        — Чтобы получить поддержку их рода….
        — Многочисленного, но захудалого рода,  — продолжил Петр.  — Среди них практически нет достойных мужей. Одни дурни бестолковые. Иначе бы не опустились столь низко. Тем более, имея столь великое число, хоть кто-то да мог пробиться и отличиться. Но нет. Бараны. Ну и какой смысл таких болванчиков брать в союзники? Помочь реально они ничем не смогут, ибо умом слабы, а в государственных делах это первое дело. Без ума тут даже полы мыть и то — не стоит. Им просто ничего доверить не получится без оглядки и постоянного контроля. Хороши союзники, ничего не скажешь. Но кормить их придется. Да местами хорошими награждать. Все-таки родичи — не поймут. Да и никто не поймет.
        — Но поддержка в Боярской Думе…
        — Думу, любезная матушка, я вот как держу,  — Петр сжал кулак.  — Там и без этих дубинушек голосов за меня достаточно. Лопухины станут в нашем деле только помехой. Представь только — сколько мороки будет потом их тихо убирать с этих должностей, затирая и отодвигая подальше.
        — И что ты предлагаешь?  — После минутной тишины спросила царица-мать.
        — Лучше всего сейчас взять в жены какую-нибудь сиротку. Просто для того, чтобы проблем меньше было.
        — А если бы сам выбирал?  — Лукаво улыбнувшись, спросила Наталья Кирилловна.  — Ведь наверняка сам уже кое-что присмотрел.
        — В предстоящей развязке очень сильно пострадают Голицыны. Это настроит их против нас. Что не очень правильно. Даже если и покарать только самого Василия Васильевича с детьми и женой, остальные на то могут обидеться, да не просто так, а затаив злость. Родич, как-никак. А они, в отличие от Лопухиных, род влиятельный. Там немало толковых и головастых людей, с которыми можно иметь дело. Поэтому я бы выбрал жену из их рода, но не из Васильевичей, а из других ветвей. Например, у Михаила Андреевича старшая Машка меня на год младше и свободна от обязательств.
        — Хочешь, чтобы они промеж собой дрались?
        — Именно,  — усмехнулся Петр.  — Именно по этой причине я хочу покарать, что Василия, что Софью честь по чести. Боярским приговором. Чтобы ни у кого никаких подозрений не было. Причем, я полагаю провести дело так, что бояре их к смерти приговорили, а я — помилую, заменив казнь постригом в монахи, да искуплением пожизненным в далеком северном монастыре.
        — Хорошо,  — чуть подумав, кивнула Наталья Кирилловна.  — Ты верное дело говоришь. А Лопухины… так я им ничего и не обещала. Одними намеками обходилась.



        Глава 7


8 июня 1689 года. Окрестности Азова

        Григорий задумчиво почесал бороду и глянул в сторону оборонительных сооружений Азова. Земляной редут, обильно поросший травой, был усеян малокалиберными пушками и людьми. За ним виднелись обветшалые стены старой каменной крепости. Ничего серьезного, но все равно картина не выглядела радужно — для пришедших с Голицыным войск такое штурмом не одолеть. Ведь даже если редут получится взять, то удерживать его придется под постоянным обстрелом из старой крепости, которую, не разбив стены, занять не выйдет. А ломовых пушек они с собой так и не привезли в достатке.


        Однако Василий этого не понимал или не хотел понимать. Он вообще словно с ума спятил после того письма, что получил несколько дней назад. Хотя и до того тревожный был много больше обычного. Подумаешь, племянница за Петра Алексеевича выходит. Радоваться ведь должен. Помирятся, наконец. А он — нет. Как с цепи сорвался. Вон, даже штурм решил проводить, лишь бы скорее с делом покончить…


        — Чего ждешь?!  — Раздраженно крикнул Василий Григорию.  — Вперед!  — Но Косагин ему ничего не ответил. Даже не взглянул. Лишь вздохнул, перекрестился и повел полки на приступ.


        "Безумный и бессмысленный штурм", - пронеслось в голове у Григория, прекрасно представлявшего диспозицию и расклад сил. В общем, так и получилось.


        Османы видели, что русские войска, стали строить полки для атаки, так что, едва только войска вошли в зону обстрела, как вся Азовская крепость окуталась белыми дымами от сгоревшего пороха, а по полкам ударили десятки ядер, отскакивающие от земли как резиновые мячики и выбивающих людей целыми группами.


        — Точно ведь бьют…  — С плохо скрываемым страхом, произнес старый друг Григория Иван.
        — Им теперь перезаряжаться минуту надо.
        — Как раз в картечь нас примут…
        — Если успеют.


        Успели. И не только на картечь принять, но и еще разок ядрами причесать. Оказалось, что, несмотря на старость и изношенность артиллерии, прислуга была вполне недурно обучена и применяла картузное заряжание, что не в каждом захолустье использовали.


        Когда грянул второй залп ядрами, спустя какие-то полминуты, Григория стал пробирать ужас. А секунды потянулись медленно и лениво. Одна за другой.


        Солдаты и стрельцы мерным шагом приближались к редуту по остаткам травы, чисто постриженной лошадьми, а османы заряжали пушки и выстраивали шеренги стрелков, проводя последние приготовления. "Идем как на убой…"


        Каждый шаг давался с трудом. И Григорий понимал, что ему ладно, а вот юные бойцы, что пороха не нюхали…. Хотя, наверное, они не представляют себе, что их ждет буквально через несколько мгновений.


        Хотелось бросить все и убежать. Или, на худой конец, упасть на землю и переждать. Но какой пример он покажет остальным?


        А на редуте уже все приготовили. Да и оставалось до них шагов сто — сто двадцать.
        — Ну, вот, и все…  — каким-то загробным голосом произнес Григорий и зажмурился, продолжая мерно вышагивать вперед, нашептывая одними лишь губами молитву и готовясь предстать перед Всевышним. Страх куда-то ушел. Вместо него возникло чувство покоя и обреченности. Он ничего не был в состоянии сделать. Все шло, как шло, всецело находясь в руках случая.


        Секунда.


        Вторая.


        Грохот, перемешанный со свистом пуль и криками людей, словно порыв штормового ветра ударил по нему вместе с какими-то брызгами.


        Он еще пару секунд простоял вот так — замерши, прислушиваясь к себе. Но новый залп, на этот раз мушкетов, вернулся генерала к реальности. Григорий открыл глаза и огляделся.


        Вокруг было настоящее побоище, вызванное артиллерийской картечью. Все в крови. То здесь, то там валялись оторванные руки и вывалившиеся внутренности. Ползали или вяло шевелились раненные. Дергались в агонии, отходящие в мир иной.


        Но главное — полки оказались деморализованы этим ошеломляющим ударом. Да и иного быть не могло. Атака в лоб на укрепленные позиции обычно ничем другим не заканчивалась. Никогда.


        Войска отступали. Кто откровенно бежал, побросав свое оружие и мечтая лишь спасти жизнь. Кто пытался вытащить раненного товарища…


        — Вот ведь…  — куртуазно обрисовал генерал ситуацию во всю мощь своих легких и последовал примеру подчиненных, за тем исключением, что организовал несколько десятков солдат собирать брошенное оружие. Тем более что османы, дав три залпа из мушкетов больше не стреляли. Видимо берегли огненный припас — отбили приступ и ладно. Да и забрать раненных и убитых дело важное.


        Впрочем, вернувшись в расположение русских войск, весь перемазанный кровью Косагин узнал совершенно ошеломляющие известия. Оказывается, Василий, когда увидел, что штурм с наскока не удался, совершенно тронулся умом и, прихватив полк рейтар, направился в Москву.


        — Дурак! Вот дурак!  — В сердцах крикнул Григорий.
        — Может послать за ним?  — Осведомился Иван.
        — Зачем? Хочешь, чтобы он вот такую бойню повторил? Видишь же, что не в себе человек.
        — А чего с ним?
        — За Софью переживает. Или ты о них не знаешь? Почитай только чудом еще дите не прижили.
        — Так ведь что переживать-то? Ну, женился Петр Алексеевич. Поди, не напасть, какая страшная.
        — После венчания Петра Софья потеряет право регентства. То есть, ей придется сложить полномочия. Ты же знаешь, для нее это хуже некуда. Своевольная баба. Вот и переживает за нее Василий. Даже бойню эту учудил, чтобы поскорее с делами тут разделаться и в Москву вернуться. Он-то в переговорах больше смыслит. Да и Мария, племянница его, теперь царица. Есть о чем беседу вести.
        — Хм. Так-то оно так,  — медленно произнес Иван.  — Но Петр Алексеевич ему не спустит то, что войска бросил.
        — Он ему и штурма не простит,  — усмехнулся Григорий.  — Я ведь с ним несколько раз перед походом чего разговаривал. О том речь и вели. Знал он, что Василий Васильевич не усидит, с ума пятить начнет. Оттого и давал мне советы дельные по осаде. Да просил держаться осадой до начала осени, когда он обоз новый пришлет, чтобы если и не летом, так зимой Азов взять. Измором.
        — И ты о том Василию не говорил?
        — Зачем? Он ведь меня и отправил на штурм, подозревая, что я слишком уж часто с Петром Алексеевичем беседы держал. А он с ним на ножах. Хочет Софью царицей видеть. А сам при ней.
        — Да… дурачок.
        — Я и говорю. Петр Алексеевич ведь ему дал попытку спасти свою шкуру. Сделал бы дело толком — никто против ничего не сказал. Погоревал о Софье и дальше жить стал. А так… все, почитай больше мы его и не увидим. Что он сможет сделать с полком рейтар, даже если они решатся против законного царя идти? Так. Баловство одно.
        — А мы чего будем делать?
        — Как чего? Готовиться к долгой осаде,  — пожал плечами Григорий.  — У меня… как их… инструкции от Петра Алексеевича на этот счет есть. Письменные. Вот делом и займемся. Батареи ставить нужно: напротив крепости и ниже по течению на излучине. Да лагерь укрепленный возводить, дабы татары не беспокоили…


        Через две недели. Воронеж


        Василий влетел в город на взмыленном коне, который держался из последних сил.


        Скорее. Скорее.


        Вон этот проклятый форт…


        — Поручик! Поручик!  — Зычно крикнул Голицын прямо от ворот форта, подзывая дежурного офицера.
        — Василий Васильевич,  — мягко и вкрадчиво произнес знакомый голос. Князь резко обернулся и увидел Аникиту Ивановича Репнина.  — Азов взяли и лично решили Петра Алексеевича порадовать?
        — Репнин…  — потеряно выдохнул Голицын.  — Что ты здесь делаешь?
        — Тебя жду.
        — Меня?! Что с Софьей?
        — Судили ее. Бояре. Приговорили к смерти за попытку убийства родного брата. Против нее иезуиты показания дали. Письма показали.
        — Казнили уже?
        — Зачем?  — Улыбнулся Аникита Иванович.  — Петр Алексеевич ее помиловал. Отменил приговоренное боярами усечение головы постригом в монашки. Она уже отбыла в тихий уголок за Северной Двиной.
        — Как вообще это произошло?
        — Как?  — Усмехнулся Репнин.  — Дура она, потому и произошло. И не смотри на меня так. Петр Алексеевич как женился, так и решил все честь по чести сделать. Собрал боярскую Думу, брата своего, Ивана Алексеевича, да ее, дабы Софья смогла спокойно и с почетом сдать дела, завершив свое регентство. А она, дура, бежать решила. Зачем? Куда? А…  — махнул он рукой.
        — Ко мне?
        — К тебе. В первом же форте ее и задержали. Других-то дорог у нас в эти земли нет. Только "петровская". Чем она думала — ума не приложу. Так ладно это. Как задержали ее, так она стала болтать глупости всякие…. Как есть дура. Петр ведь знал, что она против него злоумышляет. Но простить хотел. Не получилось. Бояре ответ потребовали, какого лешего эта дуреха в бега пустилась. Ну и пришлось все выдать. Потом ее расспросили, когда конные егеря ее в Преображенское доставили. Ох Вась, хорошо, что ты ее не слышал. Такое про брата и бояр говорила, что даже мне стыдно было!
        — А меня что ждешь?  — Спустя полминуты спросил князь совершенно потухшим голосом.
        — Так она на тебя показала, дескать, подельник ты. Вместе про иезуитов сговаривались. Да и еще много интересных вещей поведала. Вот и отправил меня Петр Алексеевич в Воронеж тебя дожидаться. Коли все честь по чести сделаешь, то и не трогать. А если бросишь армию и побежишь, то в кандалы заковать. Слышали?  — Репнин обратился к рейтарам, что хмуро на все это взирали.  — Али Василий, отпираться будешь, что бросил армию?
        — Иезуиты…  — тихо прошептал, убитый горем Василий.  — Я ведь ей говорил им не верить…. За что мне это? Господи! За что? Репнин не ответил. Он лишь кивнул своим людям и те сноровисто стащили не трепыхавшегося князя с коня, разоружили, "спеленали" и потащили куда-то в здание. Рейтары как стояли, так и остались стоять, не дергаясь и не спеша помочь Голицыну.
        — А вы отдохните денек и возвращайтесь. За вами никакой вины нет. Вы выполняли приказ. Надеюсь, этот олух не успел учудить ничего под Азовом?
        — Когда мы уезжали, шел штурм.
        — Штурм?  — Удивился Репнин.  — А чего же вы так спешно отбыли?
        — Так по всему выходило, что неудачный приступ. Там как османы дали залп картечью шагов со ста, так наши и встали. А потом пальбу из мушкетов начали. В общем — дело гиблое вышло. Просто людей положили.
        — Вот болван! Ладно. Размещайтесь на отдых. Отоспитесь. Коням передохнуть дайте. А послезавтра выдвигайтесь обратно. После чего Репнин развернулся и направился в то же здание, куда утащили связанного Голицына.
        — Что же ты Вася с ума-то пятишь?  — Спросил Аникита, оставшись с ним наедине.  — Вроде бы умный человек, а ведешь себя как отрок несмышленый.
        — Я не смогу без нее. Понимаешь?
        — Зачем тогда всю эту игру затеяли? Ведь уже пару лет назад было ясно, что проиграли. Петр не кровожадный. Лишней крови ему не нужно. Даже перед патриархом бы похлопотал, чтобы развод тебе дали да обвенчали с Софьей.
        — Чего уже об этом говорить…  — Буркнул Голицын.  — Застрели меня, а? Жуть как не хочется на эшафот идти. Толпа зевак радостно кричит, а моя голова катится по помосту. Позор-то какой,  — передернулся Василий.
        — Какая плаха?  — Усмехнулся Репнин.  — Никто тебе голову рубить не станет. Даже не надейся. Петр взял твою племянницу в жены. Думаешь, он решит сделать ей такой подарок на свадьбу? Так что, гнить тебе до конца твоих дней в каком-нибудь монастыре. Он сейчас узников всех туда справляет. Что приуныл? Все одно наказания не избежать. Так что, покайся честно во всех своих проказах. А я за тебя по старой памяти попрошу. Софью ведь в пустошь женскую отправили на далеком северном острове. Там и мужская есть рядом. Будете хорошо себя вести, может Петр Алексеевич и позволит вам видеться. Он ведь простить вас хотел, все зная, а вы, дураки… эх,  — махнул рукой Репнин.  — В общем, думай. Время пока есть.



        Глава 8


5 августа 1689 года. Москва

        Петр стоял на звоннице Ивановской колокольни и смотрел на Москву. Ему было не по себе. Столько лет напряженного труда. И снова он тут… в Кремле. Уже второй раз, но с все той же задачей…. Интересно, сколько раз ему еще придется перепеть на разные лады этот своеобразный "день сурка"?


        Он смотрел и пытался оценить фронт работ, казавшийся ему, на первый взгляд совершенно безграничным. Да и было с чего. После практически столетия, что он прожил в мире XXI века, находясь на весьма далеком от социального дна уровне, вид, открывшийся перед ним вгонял в уныние и печаль. Низкорослый город с кривыми улочками, лишенными хоть какого-то твердого покрытия, а потому превращающимися после дождя в натуральное болото. Лишь в отдалении лежал, резонируя с окружающий действительностью, созданный им Преображенский район из перестроенных деревень. Он просто бил по глазам ровными мощеными дорогами и строгой квартальной планировкой. Да и постройки там были повыше на пару этажей и исключительно из кирпича с доброй черепичной крышей. Этакий образцово-показательный городок недалеко от столицы, что напоминала скорее большую деревню, чем город своей приземистой разлапистостью.


        — Государь,  — на звонницу поднялся Меньшиков,  — брат твой, Иван Алексеевич, преставился не приходя в сознание.
        — Давно?
        — Только что. Сразу к тебе и побежал.
        — Что-то еще?  — С легким раздражением спросил Петр. Внезапная болезнь и смерть Ивана оказались для него неприятным сюрпризом. Он ему, конечно, не был нужен, но чувства мальца, принявшего его в этом мире, были к Ивану очень теплые. Петр до слияния сознаний любил его как брата искренне и совершенно без какой-либо дурной мысли, что не от Нарышкиных тот, а от Милославских.
        — Иезуиты прислали с посыльным сообщить, что Давида Иржи уже покинул Москву и больше не вернется. Да патриарху извинения принесли с подарками.
        — Отменно. Иоаким утих?
        — Поворчал, но остался доволен. Он знает о том, что ты с ними дела ведешь в вопросах денег и торговли.
        — Вот как? И много же людей о том знают?
        — Да почитай все, кому интересно.
        — Хм. Кстати о деньгах. Они что-нибудь сообщили толковое про серебро?
        — Сказали, что хотят завтра лично прибыть и все обсудить.
        — Нервничали?
        — Нет. Думаю, они деньги уже привезли. Они еще утром договорились о приеме.
        — Вот как? И почему я только сейчас узнаю?
        — Так ты уже второй день как мешком ушибленный. Секретаря послал подальше и тоскуешь. Аня за тобой на колокольню не полезет, с ее животом-то. Сам же с нас шкуру спустишь, если у нее выкидыш или еще какая неприятность случится. А матушка твоя уже не в том возрасте. А я в отъезде был.
        — А остальные?  — Удивился Петр.  — Что, боятся?
        — Леший их разберет,  — пожал плечами Александр.  — Не решаются тревожить. Маша так и вообще сказала, чтобы мы тебя не трогали и тебе нужно побыть одному. И Аню не пустила, которая было порывалась.
        — Умница она,  — усмехнулся Государь.  — Никогда бы не подумал, чтобы две женщины смогли договориться и не повыдергивать друг другу волосы из-за мужика. Чудно все это.
        — Так что, чудно-то? Они обе понимают, что если ты узнаешь, что кто из них другой козни строит, по голове не погладишь. Разговор у них был серьезный еще до свадьбы, там и договорились о чем-то. С тех пор как подружки ходят.
        — Иствикские ведьмы,  — усмехнулся Государь.
        — Ведьмы?
        — Да нет,  — хмыкнул Петр.  — Не ведьмы. История так просто называется, как у одного мужчины было три женщины, что вместо того, чтобы друг другу волосы рвать, стали лучшими подругами и вместе воспитывали его детей, что сами и нарожали.
        — Удивительно…
        — Но такое случается.
        — Да уж… а чего ты тут сидишь? Может лучше в баньку или еще чего?
        — Грустно мне Алексашка и тоскливо. Ты даже не представляешь сколько работы предстоит, а я уже как загнанная лошадь…  — Петр осекся, чуть не ляпнув про два века ударного труда на благо Отечества.
        — Эко тебе мысли в голову лезут. Это из-за сестрицы с братом?
        — Из-за них,  — кивнул Государь, мысленно выдохнув от того, что Александр сам предложил решение неловкости, и вроде как неплохое.  — Сестра дура набитая, сама ко дну пошла, так еще и возлюбленного с собой потащила и целую вереницу вполне достойных людей. Брата вот, в могилу свела. Нежный он у нас был. Не пережил потрясения. Он ведь думал о ней только самые светлые вещи, а оказалось, что она змея подколодная. Вот на здоровьице-то слабенькое и налегло то великое переживание.
        — Лекари только руками разводят, что наши, что иноземные.
        — Они и не могли ничего сделать. Не умеют еще лечить такое. А…  — махнул Петр рукой.
        — Думные сказывают, что Софью ты зря головы не лишил. Проверки, учиненные Яковом Федоровичем, показывают правоту ее наветов. Злодейства за ней немало числится. Сейчас уже свыше сотни человек повязаны.
        — Куда уж больше? Баба, мечтавшая о величии и славе, оказалась на глухом северном острове, где до скончания своих дней будет руду добывать из промерзлой земли. И ладно бы она просто грезила во сне сказочным могуществом. Нет. Софья уже на троне посидеть успела. Добрых семь лет. Удар по самолюбию такой страшный, что ей хоть десять раз голову сними — такого не добьешься. Хуже будет только за простого крестьянина отдать замуж, чтобы она от зари до зари работала по хозяйству, время от времени ловя вожжами вдоль спины за непослушание. А потом рожала ему детишек. Но на такое я пойти не могу. Не хочу. Всему есть пределы. Тем более что она — это прошлое. А нам с тобой дальше жить. Да и за одно дело дважды судить негоже.
        — Жить дальше — это хорошо,  — усмехнулся Меньшиков.  — Только ты, Государь, совсем печальный ходишь. Как же с таким настроем дела делать? Отчего уже полдня на колокольне сидишь? Хочешь край земли разглядеть?
        — Да нет. На Москву смотрю. Думаю. Видишь, как с высоты все хорошо видно. И улочки кривые. И домики низкие. Вот я и прикидываю, что да как поменять…. А вообще, ты знаешь, ты меня на мысль одну сподобил. Так. Слушай. Направь вслед за Софьей и Василием гонцов. Пускай воротятся. Да родичей Василия верни в Москву.
        — Успеем ли, Государь? Почитай не начало лета.
        — То дело не хитрое. Успеть должны. Телеграфом до последней станции за Вологдой отбейте, а оттуда гонцов уже по старым ямам. Полагаю, что Софья едва в Архангельский монастырь прибыла. Там в письме было сказано, что их немало приедет. Так что вряд ли ее одну повезут на остров. И Якова Федоровича ко мне с Федор Юрьевичем.
        — Что же ты удумал, Государь? Никак в толк не возьму.
        — Скоро узнаешь. Все. Беги. Найдете меня в кабинете. Мне кое-что нужно прикинуть и посчитать…


        Спустя месяц


        Петр разглядывал лицо Софьи, которая лютым волком на него смотрела, пытаясь прожечь взглядом дырку или хотя бы подпалить.


        — Мне сообщили, что вы уже успели добраться до Архангельского монастыря. Понравилось ли вам там?  — Поинтересовался Петр.
        — Очень, братец,  — елейным голосом произнесла сестра.  — Там просто сказочные места. Хотя настоятель монастыря успел нас обрадовать, в красках описав ту пустошь, куда нам предстоит держать путь на вечное поселение.
        — И ты, Василий, тоже хочешь вернуться?  — С притворным удивлением, поинтересовался Государь.
        — Ты вернул нас, чтобы покуражиться?  — Совершенно серьезно спросил тот.
        — Отнюдь. Хм. А ведь ты, наверное, всю голову уже себе сломал, пытаясь понять почему же так произошло и отчего мои шаги для вас были не ясны и не понятны до самого последнего момента?
        — Ты прав,  — кивнул Голицын со взглядом, в котором стало проступать любопытство.  — Мне действительно было интересно понять, что тобой двигало.
        — И к каким выводам пришел?
        — Ни к каким. Ты совершенно странный человек. Давно мог нас устранить, но ты игрался… да чего уж там — нянчился. Почему?
        — Все довольно просто. Интересы России превыше всего. То есть, ничто не может быть выше интересов России. Надо — отдам жизнь, хоть свою, хоть чужую. Полагаю, и ты, и сестренка отлично понимаете, что, как простой человек, я хочу мести. Черная, лютая ненависть к тебе, Софья, зародилась семь лет назад, когда стрельцы с твоей подачи устраивали погромы и убивали моих родичей. И усилились после того, как ты попыталась отравить меня и свела в могилу Ивана. Да. Не делай такое лицо. Наш брат не пережил той пьесы, что ты разыграла в Думе. Сжила ты его со свету своей ядовитой натурой. Однако — я, прежде всего, правитель, поэтому, интересы России должны быть выше моей ненависти.
        — Я тебя не понимаю,  — покачала головой Софья.  — К чему ты клонишь?
        — Расточительно таких людей морить на каторге. В наши годы найти образованных людей с каким-никаким, а опытом государственного управления весьма затруднительно. Да, вы были далеко не так совершенны, как хотелось бы. Да, наделали массу ошибок. Да, за личными амбициями потеряли ощущение реальности. Но все же, вы толковые мастера в вопросах управления людьми. А у тебя Василий, даже есть какой-никакой, а полководческий опыт. Поэтому я хочу предложить вам шанс изменить свою судьбу.
        — И в чем он будет заключаться?  — С подозрением осведомилась сестра.
        — Приняв постриг вы потеряли все, что имели в миру — имя, титулы и прочее. Вот эти бумаги,  — Петр Алексеевич вытащил из стола два листа,  — подписанные патриархом акты о вашем расстриге из монахов. Поэтому я предлагаю вам принять новые имена, обвенчаться и…
        — Обвенчаться?!  — Воскликнула Софья.
        — Ты думаешь, я не знаю, что вы с Василием любите друг друга? Последние два года за вами было очень плотное наблюдение. Это, конечно, некрасиво, но я знаю наперечет все ваши… эм… минуты любви. Удивительно, что ты от него до сих пор не понесла при такой страсти.
        — Настои,  — буркнула, покрасневшая сестра.  — Сам понимаешь, рожать мне было нельзя.
        — Понимаю,  — кивнул Государь.  — Так вот. Возьмете новые имена. Обвенчаетесь. И отправитесь в Тихий океан основывать колонию. Я для того уже начал переговоры с голландскими партнерами. Они готовы выделить пять больших флейтов.
        — Но зачем нам колония так далеко?  — Удивилась Софья.
        — Вообще-то твоими стараниями, сестренка, мы со дня на день заключим с Империей Цин договор, который очень серьезно ограничит нас в Восточной Сибири и на Тихоокеанском побережье. Ты знаешь о том, что все земли к северу от реки Амур — это дикие места с суровым климатом? Да еще и заселены чрезвычайно слабо. Морская навигация короткая. Зимы суровые и длинные. То есть, райские кущи вроде тех, где стоит Архангельский монастырь. И это в лучшем случае, на самом деле там много мест и много хуже. Я же хочу основать колонию на острове, который лежит напротив устья реки Амур. Его отличительная особенность заключается в том, что в его южной части есть большой незамерзающий залив, а в земле много угля. На текущий момент на этот островок облизываются маньчжуры, заправляющие в Империи Цин, но у них не хватает сил и средств. Вот и получается, что там хоть и живут дикие племена, но ни одно из государств на него прав не имеет. То есть, это самое южное и удобное место для проживания в тех краях из числа незанятых.
        — Но ты не ответил зачем он тебе,  — повторила свой вопрос Софья.
        — Мне? Мне он даром не нужен. А России там нужен порт. Имперскую дорогу я…
        — Какую?  — Хором переспросили оба.
        — Имперскую,  — невозмутимо ответил Петр.  — Так вот. Имперская дорога от Москвы дотянулась только до Нижнего Новгорода и сейчас ведутся работы по сооружению большого каменного моста через Волгу. Пока он не будет готов строительство не пойдет дальше. А от Нижнего Новгорода до побережья Тихого океана по меньшей мере пять с половиной тысяч километров. Реально же получится все шесть, а то и семь тысяч, так как дорога вряд ли пойдет по прямой.
        — Мне мало, что говорит семь тысяч километров,  — пожала плечами Софья.
        — Примерно в сорок раз больше, чем от Москвы до Тулы.
        — Ого!
        — Вот именно. Это очень много. И строить эту дорогу придется куда больше, чем десять лет. Тем более, что большая ее часть будет проходить в совершенно диких местах.
        — Но зачем нам вообще туда лезть?!  — Воскликнул Голицын.
        — Есть несколько причин. Первая — там довольно богатые места. Много зверя. Огромные запасы разных руд и прочее. Вторая — мы вышли к Тихому океану. Уже. И чтобы закрепиться там, нам требуется развитие и заселение тех земель. И без крепкого опорного пункта, куда смогут прибывать корабли и войска, мы мало на что сможем рассчитывать. Это — основные причины. На самом деле их больше, но вам лучше тем голову не забивать.
        — Хм…  — хмыкнула Софья, с большим интересом, рассматривая брата.  — Откуда ты все это знаешь? Про остров и вообще.
        — У всех свои тайны, сестренка. Возможно, когда-нибудь я тебе расскажу.
        — Не хочешь говорить?
        — Софья, Василий, каково будет ваше положительное решение?
        — Кем мы туда поедем?  — Не отвечая, поинтересовалась Софья.  — Ты ведь сказал, что после расстрига мы будет новыми людьми. Даже имен наших не сохранится.
        — Василий станет официальным начальником экспедиции и моим наместником в тех землях. Ты — его супругой.
        — У нас будет какой-нибудь титул?
        — Наместник. Что же до дворянского титулования, то пока спешить не будем. Вы должны доказать на деле, что способны не только интриги плести, но и пользу приносить Отечеству. Но если все пойдет хорошо, я одарю вас дворянскими титулами соразмерно вашим заслугам.
        — Но и как нам будут люди подчиняться?
        — Во-первых, выбирайте тех, которые вас уважают как с титулом, так и без него. Во-вторых, я вас официально назначу главными в экспедиции.
        — Все как-то запутано,  — отметил Василий.
        — То есть, вы не хотите соглашаться на мое предложение? Отказываетесь?
        — Еще чего?  — Фыркнула Софья.  — Разве у нас есть выбор?
        — Выбор есть всегда,  — улыбнувшись, произнес Петр.  — Впрочем, прошу к карте.  — Он встал и направился в соседнюю комнату, где остановился у кульмана с растянутой на ней зарисовкой всего Дальневосточного региона, воспроизведенного им по памяти настолько точно, насколько это было возможно.  — Уж извините, но точнее у меня ничего нет. Так вот. Вот, тот остров, который нас интересует. Одно из его названий — Сахалин, но вы, можете его именовать как сами пожелаете.
        — А это, тот самый залив, о котором ты говорил?  — Ткнула пальцем в карту сестра.
        — Именно. Тут горы. Уголь обозначен вот этими значками. Приблизительно, само собой. Через год-два я пришлю вам картографов и рудознатцев. Без добрых карт дела делать весьма затруднительно.
        — Сколько человек мы можем взять?
        — Я договорился с голландцами о пяти флейтах. Они хоть и вместительны для товара, но неудобны для перевозки людей. Сотню человек набирайте смело. На большее я бы не рассчитывал. И, кстати, не забудьте о женщинах. Если станете брать одних мужиков, то они там у вас либо на стены пялить начнут, либо тебя, сестричка по кругу пустят. Но то и сама должна понимать. Так что, берите либо пары, либо хотя бы примерно поровну. Так. Что еще? Новые фузеи, огневой припас, инструменты и прочее выдам в достатке. Отсыплю тысячу рублей мелкими монетами. Хм.
        — Флейты высадят нас и уйдут?  — Поинтересовался Василий.
        — Нет. Голландцы пробудут там от полугода до года. Займутся скупкой меха, жемчуга и прочего.
        — Неужели мех компенсирует им прибыль от торговли с той же Индией?
        — Мех добрый товар в Европе.
        — Но ведь его можно и в Северной Америке закупать.
        — Можно. Но там англичане с французами грызутся. Голландцам туда влезать не резон. Кроме того, я им буду платить за доставку товаров и людей вам. И не так уж и мало.
        — Платить? Мехами?
        — Нет. Товарами моих мануфактур. Серебряной сталью, хрусталем, фарфором, саржевой тканью и прочим. У вас же они по договору, обязаны покупать товары за звонкую монету. Так им будет проще и мне. Да и вы сможете начать торговать с соседями. Закупая продовольствие в той же Импери Цин.
        — Ведь это казне встанет в копеечку,  — покачал головой Голицын.
        — Поначалу — да. Но деньги у меня есть.
        — Эко ты размахнулся…  — тихо произнесла Софья, рассматривая карту Дальнего Востока.  — А не боишься, что я там свое царство создам?
        — Нет. Не боюсь,  — с хитрым прищуром ответил брат, твердо глядя ей в глаза. Да с такой интонацией, что поди разбери, чего конкретно он не боится. Василий же, не удержался и хмыкнул. Он почему-то подумал о том, что этот странный человек продолжает с ними играть, полностью контролируя ситуацию. Как сытый кот с малыми, измученными мышатами.



        Глава 9


15 сентября 1689 года. Окрестности крепости Азов

        Генерал задумчиво разглядывал слегка потрепанный долгим обстрелом земляной ров перед старой каменной крепостью. Уже не первый месяц ломовая артиллерия пытается разгрызть этот орешек, но ничего толком не получается. Очень уж слабое действие оказывают ядра на земляные укрепления. Каждое попадание — что слону дробина.


        — Гриша, к нам гости,  — заявил его друг Иван с весьма довольным выражением лица.
        — Опять татары? Им не надоело? Сколько мы их тут положили картечью?
        — Много Гриша, много,  — согласился друг.  — Но не татары. Там войска идут. С севера. Вроде бы наши.
        — Вроде бы?
        — Далеко еще.
        — Ладно, пойдем посмотрим.


        Уже немолодой Григорий Косагов взгромоздился на коня и выехал с полком рейтаров навстречу подходящим войскам. По-хорошему нужно было бы подождать, но никого кроме московских войск там идти не могло. Поэтому он и рискнул размяться.


        Первыми он встретил небольшой отряд в десять человек, одетых в характерную темно-лазоревую форму, что носили все войска, подчиненные лично Петру Алексеевичу. Причем, с отставанием в километр шел еще один такой же отряд. И только после него на некотором отдалении выползала голова походной колонны. Причем солдатики двигались не пешком и не верхом, а на хорошо узнаваемых повозках, что Государь применял для роты сопровождения. Только в этот раз, пехотные транспортеры, как их официально называли, шли попарно длинной вереницей вперемежку с прочими. Григорий никогда не видел, чтобы их было столь много. А справа и слева от них, на удалении более чем в шестьсот шагов двигались небольшие отряды конных егерей, по всей видимости, охраняющие пехоту на марше так же, как и два головных.


        — Сержант Светлов,  — козырнул старший отделения, подъехав с встречающим.  — Командир головного дозора.
        — Генерал Косагов,  — благожелательно кивнул Григорий, отмечая выправку и плавность движения сержанта.  — Что за войска?
        — Преображенский полк, господин генерал, с частями усиления. Конные егеря и артиллеристы. Идем с большим обозом и новой артиллерией.
        — Прекрасно! Кто старший?
        — Генерал Патрик Гордон.
        — О! Старый пенек снова в деле? Замечательно!
        — Господин генерал, я не смею задерживаться. Мне нужно выполнять приказ и двигаться дальше.
        — Добре,  — с удовольствием кивнул Косагов, отпуская сержанта и его людей.


        Спустя пятнадцать минут, там же


        — Ну, дружище, удивил. Удивил,  — с улыбкой Григорий направился навстречу Патрику.
        — Рад тебя видеть в добром здравии! Как у вас тут дела? Надеюсь никакого мора не случилось?
        — Бог миловал. Строго соблюдаю распоряжения Петра Алексеевича и в целом положение очень хорошее. Заболевшие, конечно, есть. Но не сравнить с обычным количеством. Так что, почитай, что и нету.
        — Превосходно!
        — Слушай, понимаю, что лезу не в свое дело, но скажи, чем там все закончилось?
        — Ты про Софью и Василия?
        — Слышал, что Ваську арестовали, а дальше — тишина. Софью вроде бы судили, но ничего толком узнать не удалось.
        — О! Ты многое пропустил. Об этом деле вся Москва судачит до сих пор. Да и, по всей видимости, не только Москва — вряд ли послы не сообщили в свои столицы.
        — Патрик, не томи.
        — Петр Алексеевич дважды нас удивил. Первый раз, когда мы все думали о том, что он сестрице голову снимет за проказы ее. Там ведь столько всего накопилось — не перечесть. Даже иезуитов хотела нанять, чтобы его отравили. В общем — злодейка еще та. Но он придумал ей такое изощренное наказание — мы все смогли лишь только подивиться.
        — Что же он такое удумал? Что может быть хуже смерти?
        — Наверное помнишь, что Софья рвалась царствовать. Просто грезила. А простой люд за скот говорящий почитала, как и труд простой. Вот Петр Алексеевич и лишил ее всего, постриг в монашки и отправил добывать руду киркой на далекий северный остров до скончания ее дней. Ох и взвилась она. Выла нечеловеческим голосом. Бежать пыталась и не раз. На караул бросалась в надежде, что ее убьют.
        — Да уж. Обломал он ее. Поди караул руки распускал, чтобы такую буйную упокоить?
        — И не раз. Били ее, конечно, аккуратно, но били. Государь ведь поставил туда людей, семьи которых семь лет назад потеряли кого во время бунта стрельцов и имели зуб на нее. Как ты понимаешь, обращались они с ней хуже, чем с бродяжкой.
        — Неужто и насильничали?
        — Слухи ходят, но не думаю. Всему есть пределы. Одно дело покуражиться, да пинка доброго отвесить. И совсем другое дело силой взять женщину царских кровей, пусть и наказанную сурово. Ох и сомневаюсь, что после такого ты вместе с ней на тот северный островок не отправишься. Раз она тебе так понравилась.
        — Сурово.
        — А чего ты хотел?  — Удивился Патрик.  — Они вели себя как умалишенные. Дел наворотили — не пересказать. Вон, Василий не стал запираться и во всем повинился. Так Федор Юрьевич свыше тысячи человек привлек к царскому суду.
        — Многих казнили?
        — Ни одного. Всех приговоренных к казни Петр Алексеевич на Новую Землю сослал, грехи с киркой в руке замаливать. Он вообще не стремится кровь пускать.
        — Да что он к тому острову привязался?
        — Там, как оказалось, есть свинцовые руды. Погода — дрянь. Жрать нечего. А разрабатывать их кто-то должен. Вот и договорился с патриархом там две пустоши поставить монашеские и вести добычу осужденными.
        — Остров и стал вторым удивлением?
        — Нет. Что ты,  — махнул рукой Патрик.  — Подождав пока Софья и Василий доедут до Архангельского монастыря и свыкнутся со своей судьбой, пережив массу "приятных" эмоций, он вернул их обратно и предложил искупить вину. Дескать, задумал он основать колонию в далеких землях и предложил им ее возглавить.
        — Что?!  — Вытаращил глаза Григорий.
        — Вот так и отреагировала вся Москва. Бояре так и вообще ходят с тяжкими думами. Он их ведь не только вернул, но и обвенчал. Хотя, конечно, княжеского достоинства не восстановил.
        — Опасно такое делать. Разве Петр Алексеевич не боится, что сестра его снова начнет глупости чудить?
        — Чего ему боятся?  — Улыбнулся Патрик.  — Главным назначил он Василия. Софья при нем только как супруга. Понятно, конечно, кто там всем заправлять станет. Но то не суть. Ведь детей и жену Василия Государь вернул из ссылки, вернул княжье достоинство и посадил в Москве. Но земли оставил в казне. Вместо них — положил твердую пенсию. То есть, Вася теперь у него на крючке сидит. Он ведь в детишках души не чает. А Софья… хм… уж не знаю, о чем они там говорили, да только последние пару недель, они немало времени проводили вместе.
        — Вот те раз…
        — И не говори. Причем общались много и с интересом. По всей видимости — помирились. Сломил он ее гордыню и заставил преклониться перед ним.
        — Чудеса… Как же он смог ее приручить?
        — И не спрашивай — не знаю. Пробовал с Васькой поговорить, но тот лишь улыбается.
        — А Москва что? Нормально отреагировала?
        — Конечно. Чего ей бузить? Самые дурные головы тут сидят. А там все схвачено — никто и не пикнул.
        — Инвалидная команда?
        — Она самая. Сама всех урезонила. Он ведь ее взял на довольствие. Впрочем, особого шума нет еще и из-за того, что в конечном итоге он Софье с Василием на свадьбу титул пожаловал и право вести переговоры в тех далеких краях от лица России и в ее интересах. Государь, конечно, не хотел, но все равно пришлось. Ведь наказание наказанием, а дела нужно делать. Сам подумай — кто из иностранных правителей с простым говорить станет? Хотя, после обращения "Государыня" слышать "княжна" Софье, наверное, тяжело. Но она не ропщет.
        — Чудны дела твои, Господи,  — произнес Григорий и перекрестился.  — А ведь не только новости неожиданные, но и вы. Мы ждали обычный обоз с огневым припасом, харчами и теплой одеждой.
        — Петр Алексеевич не думал, что пушки получиться отлить в этом году, но, с Божьей помощью, получилось. Вот и решили облегчить ваше дело. А то, поди, утомились на одном месте топтаться?
        — Есть такое,  — махнул рукой Косагов.  — Не осада, а стояние по соседству. Батареи на реке поставили, но толку мало. Галеры забирают к другому берегу и обстрел становится совершенно бестолковым. С двух с половины сотен шагов попасть по небольшим и довольно ходким кораблям непросто. А если и попадаем, то что одно ядро сделать может? Даже десяток.
        — Значит не перекрыли им снабжение?
        — Нет. Они тем пользуясь подвезли подкрепления и запасы.
        — Вылазки пробуют делать?
        — Пробовали, но у нас укрепленный лагерь. Такое с наскока не потреплешь. Довольно быстро отстали. Теперь только татары беснуются. Последний месяц так и вообще — словно с ума сошли. Если бы не наши земляные укрепления — то половины армии уже лишились бы от этих наскоков.
        — Вот как? Любопытно.
        — Да нет там ничего любопытного,  — хмыкнул Григорий.  — Знают они о том, что решили до зимы сидеть и по льду брать крепость. На вас, кстати, не нападали по дороге?
        — Пытались, но конные егеря их легко отгоняли. Они ведь все новыми винтовальными фузеями вооружены, бьющими на шестьсот шагов. Это пугает татар очень сильно. После первого же залпа отступают, оставив убитых и раненых на траве. Пока шли, почитай сотни три побили.
        — Отменно!  — С довольной улыбкой отметил Косагов.  — И мы еще тысячи две. Вон там хороним. Добрые у них потери. Непривычно для них такое.
        — Что же до льда, то есть у меня хорошая новость — в неделю, максимум в две крепость возьмем.
        — Да как же? Что, снова штурм самоубийственный?
        — Зачем? Видел с нами пушки прибыли?
        — Чего же не видеть? Видел. Четыре. Только чудные. И лафет странный, и они сами. Их что, из железа лили?
        — Из стали!  — Поучительно поднял палец вверх Патрик.  — Это новые нарезные пушки. Тяжелые бомбы с взрывателем, который поджигать не нужно, и, стало быть, нельзя потушить. В общем — секретная вещь, созданная чуть ли не из одних только новинок. Потому полк с ней и послали. Петр Алексеевич потребовал беречь эти пушки как зеницу ока. Если к врагу попадут — все — пиши пропало. Всем, кто отвечал за сохранность не сносить головы. Хотя, скорее всего, закончим свои дни на Новой Земле с кирками в руках или тачками.
        — Нарезные?  — С нескрываемым удивлением переспросил Косагов.  — Ты серьезно?
        — Пошли,  — бросил ему Гордон, направляясь к обозному фургону.  — Вот. Видишь какой снаряд? Длинная чушка. Вот кольцо с готовыми нарезами, обжатое на дне. Тут вот выемка протачивается, чтобы углубить, а сверху на горячую сажается кольцо так, что лишь шипы выступают. Так что, когда в ствол посылаешь, нужно с нарезами совмещать, зато все быстро и ловко можно проделывать. Вот сюда вворачивается взрыватель. Да, именно вворачивается. От греха подальше их везут отдельно. Ведь от удара могут сработать. А так — при выстреле взводятся, а потом, при остановке срабатывают. Петр Алексеевич их инерционными называет.
        — Так бомбы и без того дорогие, а эти вообще — золотые должны получиться,  — с подозрением разглядывая фугасный снаряд, отметил Косагов.
        — По словам Государя такие снаряды лишь вдвое дороже старых бомб такого же калибра выходят. А действие у них сильно лучше. И взрываются лучше, и действие доброе. Почитай пороху сюда вон сколько влезает. Не чета тому, что в шарик набить можно.
        — Он собирается всю армию такими вооружить?
        — Пока — нет. Они ведь опытные. Петр Алексеевич решил сэкономить и направить их в действующую армию. Нужно проводить всесторонние испытания. Выявлять недостатки. А бомбы, как ты заметил, не самые дешевые. Вот и решил совместить приятное с полезным.
        — Лафет тоже новый?
        — Тоже,  — кивнул Гордон.  — Все новое, секретное и, по всей видимости, весьма действенное. По крайней мере, я, когда был на приемных испытаниях, подивился.
        — Поживем — увидим,  — все также скептически ответил Косагов.
        — Так недолго ждать. С чего начнем?
        — Я бы с кораблей начал, совсем распоясались.
        — Как скажешь,  — улыбнулся Гордон.  — Прикажи своим помочь с размещением батареи. Вестовой! Передай майору Звереву, чтобы вел пушки куда генерал Косагов укажет.


        Спустя сутки. Русская батарея южнее Азова


        Довольно большая галера мерно выгребала против течения, идя вдоль правого берега, подальше от батареи русских. О том, что туда прибыли новые пушки еще никто не знал. Из крепости вообще не придали значения четырем пушкам на чудных лафетах, посчитав из-за малого калибра полевыми. В общем, так оно и было. Да только в сложившихся условиях и того оказалось достаточно.


        Поручик прильнул примитивному оптическому дальномеру — зрительной трубе с рисками на стекле, позволяющими примерно определять дистанцию, ориентируясь на средний рост человека.


        — Дистанция двести!  — Крикнул он.  — Упреждение полкорпуса.
        — Есть!  — отозвались хором командиры орудий.
        — Бей!  — Рявкнул офицер, командующий батареей. И чуть ли не хором дали залп все четыре пушки. После чего расчеты стремительно кинулись банить ствол и заряжать по новой.
        — Накрытие!  — Отметил заместитель командира батареи, стоящий на дальномере.
        — Заряжен!  — С небольшими перерывами отозвались командиры орудий.
        — Дистанция двести двадцать. Упреждение полкорпуса.
        — Есть!
        — Бей!


        В этот раз снаряды легли более удачно. Один перелет. Один недолет. И два вошли в нежное, деревянное тело галеры прямо по миделю. Шутка ли — стапятидесятимиллиметровая стальная чушка, пущенная пусть из примитивного, но нарезного ствола. В общем — от сквозного пробития галеры спасло только то, что взрыватели оказались довольно чувствительны. Хотя… называть спасением практически сдвоенный взрыв, буквально разломивший большую галеру пополам, наверное, все же не стоит.


        Косагов, да и практически все "старики" стояли на батареи и с открытым ртом наблюдали за стремительно уходящей под воду галерой. Минуты не прошло от начала открытия огня, как ее утопили. Причем в глаза сразу бросалось то, что это не случайность. Совсем не случайность.


        — Ну то, Гриша, понравились тебе новые пушки?
        — Да…
        — Теперь понимаешь, почему для их защиты целый полк выдвинули?
        — И далеко они могут так?
        — Майор,  — обратился к Звереву Гордон.  — Достанешь отсюда до крепости?
        — Поручик?
        — Сей момент,  — кивнул молодой парень со зрительной трубой и прильнул к ней.  — Дистанция тысяча восемьсот.
        — Достану, господин генерал.
        — Начинайте обстрел.
        — Есть!  — Козырнул командир опытной батареи и засуетился, разворачивая батарею на новое направление. Не прошло и трех минут как грянул первый залп, а на крепости разорвались первые фугасы. Хоть было прилично по дистанции, и снаряды практически теряли скорость, но довольно мощные пороховые заряды и надежные инерционные взрыватели доставляли защитникам крепости немало "радости". Ведь если такой гостинец попадал в земляной вал редута, то выворачивал приличную такую воронку. А тонкие каменные стены старой крепости так и вообще — осыпались в тучах пыли от каждого удачного выстрела.


        Нет, конечно, османы попытались отвечать, но отстреляв имеющиеся заряды и увидев, что ядра пролетают едва ли половину пути то кусачей батареи, бросили это дурное занятие. С мухобойкой на слона не ходят.


        — Сам бы не увидел — ни за что не поверил…  — тихо произнес Григорий, наблюдая за тем, что творится в крепости, под мерную работу орудийных стволов и расчетов.
        — Держи,  — протянул ему зрительную трубу Гордон.  — Так лучше видно. Признаться, я и сам впечатлен.
        — Две недели говоришь?  — Усмехнулся Косагов.  — Да они при таком обстреле до вечера сдадутся. Вон как забегали. А пушки добро бьют. Часто.
        — Могут и чаще, только оно не нужно. Им ведь еще несколько часов работать.
        — Ох сомневаюсь. Смотри что творится…


        Тяжелые шестидюймовые снаряды продолжали мерно перекапывать весьма посредственную крепость — раз в минуту прилетая увесистым залпом. Мощные взрывы стальных снарядов буквально доводили, непривыкших к такому людей, до безумия. А такая мелочь, как паника, началась в крепости после первых же взрывов. Особенно досталось тем, кто разместился в старой крепости, которая стала для многих из них могилой из-за завалов и вторичных снарядов, очень эффективно бьющих в скопления противника…


        После семьдесят второго залпа командование османов не выдержало и выбросило белый флаг. К этому моменту крепости уже не было. Руины. Разве что вал сохранился, но и он был изъеден крупными воронками, а добрая половина пушек, стоявших на нем, валялась рядом с разбитыми лафетами.


        — Ну как, добрые пушки удумал Государь? Или ты все также думаешь о том, что дорогие?
        — Не хотел бы я оказаться на той стороне. Страх берет от одной мысли.
        — Вот потому пушки и секретные.
        — Три сотни выстрелов не сделали, как крепость в прах обратили….
        — И сколько обычных бомб ушло бы? А ты говоришь, дорого. Цена-то выше, то бесспорно, но и польза всяко больше. Вспомни сколько пороха ушло на то, чтобы вы ломовыми пушками земляной вал ковыряли? А какая с того польза? Вот! Ладно. Пойдем гостей принимать. Вон — ишь потянулись.



        Глава 10


12 декабря 1689 года. Рим. Штаб-квартира ордена иезуитов

        — Ваше Высокопреосвященство, к вам глава Московской миссии.
        — Зови,  — кивнул генерал ордена. На что брат-иезуит сделал шаг в сторону, пропуская, стоящего за дверью Франсуа.
        — Ваше Высокопреосвященство,  — Овен вежливо поклонился главе ордена.
        — Заждался я,  — вместо ответной любезности выдал тот.  — Ты еще две недели как должен был прибыть.
        — Меня задержали дела в Вене. Австрийский монарх очень интересовался событиями в Москве.
        — Полагаю, ты ему сказал то, что он хотел услышать?
        — Конечно, Ваше Высокопреосвященство. Тем более, что войска Петра действительно взяли Азов, захватив три османские галеры и пару тысяч пленных. А значит, перед Веной минимальные обязательство выполнены.
        — Превосходно,  — кивнул генерал ордена и стал вышагивать по кабинету.  — Если верить твоему письму, то Петр смог полностью взять власть в свои руки и не только одержать верх над сестрой, но и подчинить ее себе. Дескать, она согласилась работать на него. Как это возможно?
        — Мне это не ведомо. Софья теперь отказывается с нами общаться, как и Василий. А Петр отметил что эти сведения никак не связаны с нашими делами, а потому нам не нужны.
        — Вот как? Хм. Петр. Что он за человек?
        — Он человек-тайна. Сами посудите. С одной стороны, ему всего семнадцать лет. А с другой — он прекрасно образован, уравновешен и рассудителен.
        — Прекрасно образован?  — Удивленно переспросил генерал.
        — Я помню, что сам думал о наставнике, направляющем его дела. Однако такого я найти в его окружении не смог. А вот наблюдать самостоятельное решение им проблем — вполне. Уровень его образования чрезвычайно высок. Судите сами. Во-первых, он написал все учебники для созданных им учебных заведения. По всем предметам. Во-вторых, организовал опытную и исследовательскую работу по целому перечню направлений самого разного характера. В-третьих, является автором целой россыпи изобретений. Например, секрет знаменитой серебряной стали открыл именно он. Точнее не открыл, а каким-то образом рассчитал. Петр — ученый-универсал с очень широким кругозором и поразительным уровнем образования.
        — Ты выяснил, кто его обучал?
        — Нет, Ваше Преосвященство. Однако узнал о легенде, в которую, по всей видимости, верит патриарх и приближенные к нему люди…
        — Давай обойдемся без легенд,  — оборвал его генерал.  — Надеюсь, ты понимаешь, что ситуация необычна, и мы должны знать все точно, чтобы не совершить ошибок. Пока мы имеем только то, что не знаем, кто и когда его учил.
        — И то, что этот кто-то смог совершить буквально чудо. Ведь Петр начал проявлять подобные успехи в науках в десять лет — практически сразу после коронации.
        — Вот как? Любопытно. Но на самом деле меня больше удивляет не это, а то, что он решил связаться с нами. Мало ли от природы одаренный талант. Всякое случается. А вот то, что он банк без нас мог создать и Софью подмять — это факт. В сущности, мы ему были не нужны.
        — Согласен,  — кивнул Франсуа.  — Меня это тоже насторожило.
        — Ты не интересовался — может он хочет стать католиком?
        — Интересовался. Явного желания Петр не высказал. Его вообще мало волнуют подобные дела.
        — Но ты ведь писал, что он довольно последовательный ортодокс.
        — Все верно. Соблюдая все приличия посещает службы и прочее, а в разговорах может свободно вворачивать цитаты из Святого писания. Но, это внимание к службам носит какой-то нейтральный характер, а цитаты он использует под стать нам — умело применяя для убеждения в своей правоте. Какой бы она ни была. Например, сейчас он продвигает среди духовенства ортодоксов тезис "образование — это свет" и без него невозможно достаточно развиться, чтобы по-настоящему познать и полюбить Бога. Его послания так ловко и грамотно составлены, что по ним совершенно ничего невозможно возразить.
        — Почему же он тогда не позволяет нам проповедовать?
        — Он ссылается на то, что любая явная активная деятельность по обращению в католичество будет встречена очень остро и болезненно патриархом, который имеет весьма солидный вес и власть. Поэтому, пока мы с патриархом и его окружением не подружимся, не нужно его втравливать в религиозные конфликты. Петр такую позицию сохраняет не только с нами, но и вообще с представителями всех религий. Верь во что хочешь, но держи при себе.
        — Хм…
        — Согласен. Необычная позиция. Однако, благодаря такому подходу в его окружении я заметил не только христиан разных мастей, но и мусульман, буддистов, иудеев и язычников. И все как-то уживаются, выполняя его поручения.
        — Интересный он человек…
        — В августе этого года Петр подписал приказ о начале строительства огромного православного храма в Москве. Я тогда попытался выяснить — зачем оно ему нужно? Ведь храмов и так в достатке, а он сам говорил о развитии промышленного производства и прочих полезных вещей.
        — И?
        — Оказывается, храм строится для решения кучи задач, в которые совершенно не входят духовное рвение и стремление спасти свою душу. Прежде всего ему нужно начать слом старой Москвы и ее полную перестройку. Ничто лучше храма в качестве повода не подходит. Кто же ему противиться станет? А большой храм требует освобождения значительной территории, от которой можно уже будет плясать и дальше. Например, тот, что начали строить сейчас, будет обладать большой площадью перед собой и целым архитектурным комплексом, окружающим его. Кроме того, Петр желает прикормить ортодоксов перед началом преобразований в церкви. Ведь ему нужно примирить эту, как он говорит, пустоголовую войну между старым и новым обрядом. А переговоры со старообрядцами уже ведутся. Тихо, аккуратно, но ведутся. Он торгуется, впрочем, как обычно. Также он стремится к получению опыта масштабного и высотного строительства. И все в том духе.
        — Деньги на него, как я понимаю, он собирается из патриархата брать?
        — Не без этого,  — улыбнулся Франсуа Овен.
        — Он так свободно об этом говорит? Не боится, что патриарх обидится на него?
        — Так он о том и не говорит явно. Это я вычленил из наших разговоров. Внешние приличия и правильную риторику он поддерживает в весьма богобоязненном ключе. Я подобные детали смог выделить с великим трудом.
        — Хм. Любопытно. А что его связывает с голландцами? Ведь и кроме них есть кому в Московию товары возить.
        — Россию.
        — Что?
        — Петр настаивает именно на таком названии государства. Россия. Что же до голландцев, то они на его взгляд самые покладистые и задают меньше всего ненужных вопросов. Кроме того, ему импонирует их подход к ведению дел. Как-то так сложилось, что ему с ними проще договариваться. Кроме них Петр стал плотнее и теснее завязывать отношения с Шотландией особенно с кланом Росс. Ведь его любовница из них.
        — Что такого в этой женщине? Почему она так его зацепила?
        — Смелая. Умная. Изящная. Он такие вещи ценит. Она ведь не только любовница, рожающая ему детей, но и важный и верный помощник. Да, да. Не удивляйтесь. Ходят слухи, что эта женщина — его личный финансист. Хотя, конечно, это преувеличение.
        — Она католичка?
        — Протестантка.
        — Хм. Если честно, мне описанная вами картина не очень нравиться.
        — Петр и его ближайшее окружение довольно умные люди, прекрасно знакомые с нашими методами и целями. Они и не скрывают этого. Поэтому нам, скорее всего не получится получить над ними контроль. Даже более того, мы сами у них под тесным наблюдением. За время работы в Москве я убедился в том, что Государь знает о каждом нашем шаге. Такой могущественной тайной службы я еще никогда не встречал. Даже не слышал.
        — И зачем тогда мы с ними связались?
        — Нам предложили взаимовыгодное сотрудничество. Вы ведь сами отметили, что Петр мог создать банк и одержать верх над Софьей самостоятельно. Так нет же, ввязал нас и показал в добром свете. По крайней мере, патриарх со мной стал общаться, тогда как раньше моего предшественника гнал взашей.
        — Сотрудничество… Это, конечно, хорошо. Но тебя не смущает тот факт, что Петр пророчит нам судьбу Тамплиеров?
        — Нет, Ваше Высокопревосходительство. Он ссылается на то, что начав открыто прижимать еврейские общины в Испании и Португалии, мы нажили себе могущественных врагов, которые так это не оставят.
        — И что же они сделают?  — Усмехнулся генерал.  — Мы успешно их давим, и ничто не говорит о том, что евреи способны нам отомстить.
        — Но разве осложнение нашего положения в протестантских странах не последовало довольно скоро после начала гонений на евреев на Пиренеях? Да и в курии к нам стали относится насторожено.
        — Глупости. Протестанты пугаются наших успехов, вот и злятся. А курия… тут всегда все друг к другу очень настороженно относятся. Это все глупые страхи. Однако закрепиться в этом банке действительно хорошая мысль. Петр не вечен, думаю, если мы хорошо себя зарекомендуем, то его наследник может оказаться более покладистым.
        — Я тоже на это надеюсь,  — смиренно кивнул Франсуа.
        — Кстати, а мы сможем расширить участие в банке?
        — Да. Петр предложил нам целый пакет любопытных услуг. В сущности, из-за них я и приехал.



        Часть 3 — Таврические страсти

        — Шо ж вы делаете, это же не наш метод!
        — А мешать водку с портвейном — наш метод?!
        — Это коктейль, это по-европейски!
    "Две сорванные башни" (с) Гоблин

        Глава 1


5 октября 1690 года. Воронеж

        — Ань,  — обратился Петр к своей вездесущей подруге,  — зря ты поехала за мной. Ведь родила не так давно. Отдохнула бы. Опять же я что, зря оздоровительный центр для тебя строил в Преображенском? Тренажеры выдумывал? Ты хочешь восстановиться после родов или нет?
        — Хочу, но не могу сейчас в Москве оставаться,  — робко улыбнувшись и пожав плечиками, ответила рыжая шотландка,  — без тебя я чувствую себя очень тревожно.
        — Это ты так испугалась того, что Маша должна родить со дня на день?
        — Конечно. Если с ней какая беда случится, то Голицыны на меня подумают. Я ведь тебе уже второго мальчика родила, а Маша только первое дитя и еще неизвестно, кто там будет. А они меня ненавидят. Настолько, что, если бы их проклятья имели силу — я бы давно умерла в жутких мучениях.
        — Хм. А у них есть повод переживать на эту тему?  — Прищурившись, поинтересовался Петр.
        — Петь, я что, дура? Мы с Машей подруги. Мы обе отлично понимаем, чем закончатся такие игры.
        — Но ведь боишься же.
        — Конечно, боюсь. После твоих рассказов о том, что творила твоя сестра с Василием Голицыным — я не удивлюсь, если они решат меня тихо удавить в уголке, чтобы для Маши больше не было соперниц. И ведь им все равно, что я простолюдинка, которая не может претендовать ни на что, ни для себя, ни для своих детей. Бастарды они всегда остаются только бастардами. Поэтому я решила оставить детей кормилицам и от греха подальше уехать.
        — Трусишка,  — ласково улыбнувшись, потрепал ее Петр за кудри.  — Ты же знаешь, что я любому за тебя голову оторву. Маша — это политика. Она хоть баба и хорошая, но люблю я тебя. И ты всегда будешь рядом. Как и наши дети.
        — Я тебя тоже люблю…  — нежно улыбнулась Анна.  — Но, мертвой мне это будет слабым утешением. Поэтому, лучше не лезть на рожон. Кроме того, это просто замечательный повод побыть с тобой вдали от всей это круговерти двора,  — заявила она, лукаво прищурившись.
        — Ань, всего несколько месяцев прошло. Я боюсь за тебя. Ведь роды выматывают и истощают женщину похлеще тяжелой работы. Может быть, повременим?
        — Петь… ты не понимаешь,  — чуть пожевав губы, улыбнулась она.  — Мне это нравится. Рожать детей любимому мужчине — это лучшее, что я только могла бы пожелать в своей жизни. Тем более такому, как ты.


        Вот какому мужчине такие слова не понравятся? Да и что на них возразишь? Так и Петр смог лишь крепко обнять и поцеловать свою кудрявую лисичку. Лукавит? Пусть. В любом случае, она не делает глупостей и всегда рядом. Верная подруга. Так что имеет право.


        — Пойдем в дом. Вон, продрогла вся.
        — Пойдем,  — охотно согласилась Анна.  — Слушай, а зачем ты вот так приходишь и наблюдаешь за стройкой? Уже ведь не первый раз.
        — Думаю. Ты ведь знаешь, что я не собирался брать Азов в прошлом году. Вот — пытаюсь понять, как из всей этой ситуации выпутаться.
        — Человек предполагает, а Бог располагает,  — пожала плечами женщина.  — Я вообще не понимаю, как ты умудряешься так точно соблюдать свои планы.
        — Ты не забыла о том, сколько мне лет и какой у меня опыт управления?  — Лукаво подмигнув, спросил Петр.  — Без малого две сотни лет — это совсем не шутки. Для меня многие вещи — обыденная рутина. Другой вопрос, что я слегка поотвык работать без современных для конца XXI века средств. Потому вот так и думаю.
        — Так ты и на колокольню за этим ходишь?
        — Конечно. Там тишина, покой, и хорошая возможность погрузиться в мысли. Так же я подобными вещами занимаюсь в комнате отдыха. Вроде как, развалившись, лежу на мягком диване, пью чай, курю кальян и бездельничаю. Но на самом деле — обдумываю дела. Особенно если перед этим распариться, получить часик доброго массажа и немного поплавать в бассейне. Скорее даже не поплавать, а полежать на воде. Это все очень сильно умиротворяет и выгоняет из головы всякие глупости. Позволяет, как бы взглянуть на ситуацию со стороны… сверху что ли. Охватывая много деталей разом.
        — Тогда что тебя беспокоит сейчас?  — Заинтересованно спросила женщина.  — Подумаешь вот так денек-другой и все придумаешь.
        — Не все так просто,  — грустно усмехнулся Петр.  — Понимаешь, я не планировал в минувшем году брать Азов. Мне было нужно, чтобы войска, что туда привел Василий, в полной мере ощутили свою никчемность. Ведь все познается в сравнении. Как они смогут понять, что предлагаемые мною решения намного лучше? Правильно. Только прочувствовав отсталость старой традиции. Да и себя нужно было зарекомендовать в самом лучшем свете. Дескать, помогал, как мог, а они все одно не справились.
        — Хм… странно. Мне казалось, что ты планировал участвовать в войне с Османской Империей.
        — Конечно, планировал. Но не вот так, с бухты-барахты, а подготовившись. Годиков через пять-шесть. Но проклятые австрийцы испортили мне всю задумку. Даже не австрийцы, а один посланник Священной Римской Империи, возомнивший себя самым умным. Ведь это надо было еще догадаться нанять дюжину ушлых ребят и начать по трактирам рассказывать легенду семилетней давности. Да так, что вся Москва зашевелилась в предвкушении, когда же я уже пойду и разгромлю османов Божьим благословлением. Все — от холопов до бояр. И про апостола Петра вспомнил, сволочь, и про мой обет. Помнишь же какой ажиотаж стоял в конце прошлого лета. А обманывать такие ожидания толпы нельзя — это чревато большими проблемами.
        — Но ты смог изящно выкрутится!  — Заметила Анна.  — Прислал четыре пушки и через полтора часа крепость упала к твоим ногам!
        — Это вынужденная мера. Я вообще эти пушки демонстрировать никому не хотел. Но других попросту не имелось в наличии. Ведь кампания должна была начаться более чем через пять лет. Вот и держал в закромах только экспериментальную артиллерию.
        — Странно,  — пожала она плечами.  — Если ты не хотел эти пушки никому показывать, то зачем послал?
        — Потому что иного выбора не было. Как еще быстро и эффектно взять крепость? Выслать большой огневой припас для старых пушек и пережечь тонны качественного пороха, который я с таким трудом собирал в арсенале? Тем более что обычных бомб у меня не было в наличии и стрелять пришлось бы ядрами — а это жуткая морока и глупость. Послать Преображенский и Семеновский полк и штурмом с нескольких направлений взять укрепления? Еще большая глупость. Я потратил не один год, чтобы этих людей обучить и подготовить. По плану они должны стать ядром новой армии. А тут такая бойня. В общем — как ни крути, а иного выбора у меня не было. Тем более что союзникам можно сказать, что мои люди просто удачно и результативно постреляли гранатами. Проверить-то такое они не в состоянии.
        — Тем более. Петь — ты все сделал правильно, даже несмотря на то, что тебя к такому поступку вынудили. Кстати, а куда пропал этот наш недалекий хитрец? Я его уже полгода как не вижу.
        — Отозвали в Вену. Я написал Леопольду о его проказах, пояснив, что он сорвал подготовку к серьезному походу и попросил такого впредь не допускать. Ведь мы союзники, а не враги.
        — Ха! А ведь он одним махом поставил Леопольда в весьма неловкое положение. Иной монарх мог и вспылить от таких проказ, да послать подальше подобных союзников.
        — Верно. Если говорить вежливо, то посланник поставил Леопольда раком, особенно учитывая международную обстановку. Полагаю, об этом глупом человеке мы больше никогда не услышим. Не удивлюсь, что его холодным молочком поутру напоят, а потом торжественно похоронят где-нибудь в овраге. Подставил он своего монарха очень сильно. Настолько, что тот даже обязался компенсировать мне непредвиденные расходы — вот, жду партию селитры и меди.
        — А дальше, что будет?
        — Ничего хорошего,  — грустно произнес Петр.  — К кампании 1695 года я собирался иметь в тылу солидные производства, обеспечивающие кампанию деньгами и всем необходимым. Качественные пиломатериалы, листовое стекло, саржевая ткань — вот основные экспортные статьи, дающие мне денег уже сейчас больше, чем нынешние налоговые сборы в казну. И денег должно быть вполне достаточно для того, чтобы продолжать энергичное промышленное развитие. Строить дороги, мануфактуры, форты и прочее. А теперь из-за этих…  — махнул рукой Петр.
        — Теперь ты будешь вынужден воевать в ущерб развитию,  — медленно произнесла Анна.
        — Верно. Вон, я хотел шхуны для пиратов строить со стальным набором и рангоутом. Но куда уж там. Мы одну едва построили на Плещеевом озере. Еще две в ближайшее время просто не потянем. Вот и придется строить их с деревянным набором, хоть и усиленным металлическими вставками. Кроме того, экипажи толком не готовы. Пехоты всего три полка. Конных егерей — пять рот, да и те — всю летнюю кампанию гоняли татар по степи, выдавливая на запад — юго-запад. И раньше, чем через год им пополнения не будет — слишком сложны в обучении и подготовке. Артиллеристов готовых к делу — одна только рота. Пушек нормальных нет. Фузей нового образца не хватает. В общем
        — одна сплошная проблема.
        — Так раз все плохо, то зачем нам вообще сейчас начинать воевать? Подождем эти несколько лет. Обязательства для вида перед союзниками ты выполнил. Так что время у тебя есть.
        — На самом деле — его уже нет. Я раскрылся и продемонстрировал, что могу успешно воевать. Это пока мы были немощными да убогими, наши союзники не рассчитывали на нас. Сдерживаем татар одним фактом своего присутствия — уже хорошо. Однако сейчас все изменилось. Франсуа Овен сообщил о переполохе в Вене, вызванном слухами о взятии Азова. Там никто на это не рассчитывал.
        — Ты думаешь, теперь на тебя станут давить?
        — Уже начали. Дело в том, что дела у Священной Римской Империи не очень хороши. В этом году они потеряли много крепостей. Конечно, войска османов тоже выдохлись, но закрепились на позициях. Теперь от нас будут любыми правдами и неправдами требовать наступления, чтобы Стамбул начал перебрасывать в Крым и Причерноморье подкрепления. Конечно, можно послать их к чертям, но без Вены нам будет сложно дипломатически оформить наши завоевания. С нами один на один Османская Империя может достаточно долго воевать, так что придется выручать этих горе-вояк.
        — Печально. Кстати, а почему ты собирался начать кампанию в 1695 году?
        — Потому что хотел помочь нашим заклятым друзьям в Вене, но, не рискуя получить османские подкрепления в Тавриде и окрестностях. То есть, стать последней гирей на весах этой войны, подойдя практически к дележу добычи. Впрочем, чего уж о том мечтать,  — тяжело вздохнув, произнес Петр.  — Теперь нужно действовать по обстановке и не терять время. Вон, даже шхуну, что на Плещеевом озере ходила, разобрал и сюда привез. По весне завершим сборку и отправим резвиться на просторы Черного моря.



        Глава 2


5 июля 1691 года. Азов

        — Государь,  — обратился к Петру дежурный офицер,  — прибыл гонец с пакетом, имеющим пометку: "Юстас Алексу". Вы просили о таком сразу сообщать.
        — Отлично! Неси скорее,  — произнес, улыбнувшись царь, понимая, что "лед тронулся".


        Как он и предполагал, в донесении агента, сидящего в Перекопе, было сообщение о прохождении через вверенный ему участок армии в пятьдесят тысяч.


        Это обрадовало безмерно. Настолько, что Петр просто расцвел. Ведь он хорошо знал, что хан мог выставить максимально только лишь восемьдесят тысяч, причем не только с Крыма, но и со всех вассальных земель включительно. То есть, без малого десять тысяч ногайцев, кочующих к юго-востоку от Дона, оказались отрезаны от метрополии его армией и егерскими разъездами. А западные причерноморские кочевья, безусловно присоединятся к армии хана позже. Таким образом в самом Крыму оставалось войск всего тысяч десять, а то и менее. Причем, весьма поганого качества, да еще разведенных по разным гарнизонам. И помощи в разумные сроки им ждать было неоткуда.


        — Зови Гордона!  — Не скрывая улыбки произнес Петр дежурному, дочитав письмо.  — И поживее!


        Такая ситуация стала возможна только после проведения грамотной дезинформации с целью введения как Бахчисарая, так и Стамбула в заблуждение относительно реального положения дел в России и планов Москвы. Причем не абы как, а по линии Священной Римской Империи, в различных государственных ведомствах которой имелось великое множество османских шпионов. Это Россия им была совершенно не интересна, а потому тех нескольких соглядатаев, что прислал в Москву Бахчисарай, отловили очень быстро и просто. А Габсбурги — старые и опасные враги.


        Вот и поплакался Петр в жилетку австрийскому послу, что на штурме Азова положил половину армии. Огненного припаса нет — все извели. С мушкетами да фузеями проблемы, больно изношены. Свинца на пули не хватает. Пушки хоть репой заряжай — все ядра извели. Да не просто так, а половину "старых, изношенных стволов, помнящих еще далекие древности" совершенно разорвало от напряженной пальбы. Причем Петр не просто так плакался, а еще и продемонстрировал совершенно потрепанные части стрельцов, которые возвращались из-под Азова.


        Само собой, это была "потемкинская деревня" наоборот. Набрали крестьян из-под Тулы, на вид напоминающих узников Бухенвальда, благо, что это было несложно. При том уровне урожаев и агротехники настоящей проблемой являлось найти крепких и здоровых "пейзан", а не наоборот. После чего обрядили их в обноски, собранные с добровольцев из старых полков, зачисленных в стрелковые роты. Выдали списанные мушкеты самого убогого вида, которые даже стрелять не могут. И пустили по тракту Воронеж — Москва. Да не просто так, а приставив для пущей солидности бравых генералов с именем и походное имущество.


        В общем, австрийскому послу хватило двух полков ряженых, чтобы уехать в Вену совершенно расстроенным. А уже через квартал Петру по линии иезуитов стало известно, что в Стамбуле очень обрадованы таким положением дел в армии далекой Московии. И уже назначили нового хана в Крым, дабы собрать все боеспособные части и вести их на помощь Мустафа-паше в Сербию под Белград.


        — Патрик!  — С довольной улыбкой воскликнул Петр, увидев стоящего за спиной дежурного генерал-полковника.  — Заходи. Садись.
        — Что-то случилось?  — На плохом русском поинтересовался шотландец, насторожено смотря на лицо русского царя, выражавшего необычайное довольство, чего обычно не наблюдалось.
        — Операция "Большой куш" начинается.
        — Но мы же не готовы…
        — Сколько у нас войск?
        — Три наспех развернутые пехотные бригады, батальон морской пехоты и шесть рот конных егерей. Суммарно около восемнадцати тысяч.
        — Вооруженных новейшими французскими фузеями со штыком нашего производства. А егеря так и вообще — нарезными штуцерами под секретную пулю. Да и новых пушек отлито изрядно.
        — И что с того? У Бахчисарая восемьдесят тысяч, да кое-что в османских гарнизонах.
        — Было.
        — Что было?  — Не понял Гордон.
        — Ушли войска хана на запад — под Белград. Пять дней назад как прошли Перекоп. Скоро начнут через Днепр переправляться. Не все, конечно, но через перешеек прошло около пятидесяти тысяч, включая три тысячи мушкетеров личной гвардии хана.
        — То есть…
        — Да. Мы со своими восемнадцатью тысячами не встретим там достойного противника. Главное позволить войскам Саадета уйти подальше. За Днепр, а лучше за Дунай. Надежный заслон у днепровских переправ мы поставим. Думаю, две роты конных егерей справятся. Заодно и прочих разбойников погоняем.
        — Но войска в пехотных бригадах не обучены совсем.
        — Они набраны из охочих стрельцов и старых полков нового строя. У всех за спиной от двух и более военных кампаний. Да, они далеко не так хороши, как нам хотелось, но ведь все должности от звеньевого до бригадного командира занимают наши люди. Так что, не все так плохо.
        — Эх… боязно мне. Очередной поход в Крым. Сколько их было?
        — Скажи, разве мы с тобой, когда проваливали начатое дело? Излишне не переживай, Бог даст накажем супостата…. Вернем ему все годы набегов на Русь сторицей. Я верю, что Бог всегда помогает правому.



        Глава 3


21 июля 1691 года. Керчь

        Стоял полный штиль. Теплая, нежная погода, буквально обволакивающая чуть маслянистым ароматом теплого моря. Три часа утра. Луны не было. Сплошная темень и тишина. Лишь на двух османских галерах, горели кормовые огни масляных светильников. Однако именно эта тишина и темнота скрывали от ненужных взглядов аккуратно крадущиеся малые галеры русских….


        Абдула сонно потер глаза и потянулся. Очередная вахта на этой вонючей лоханке его сильно раздражала, в то время как большая часть команды отдыхала в этом городишке. Да практически деревне! Три сотни жителей… С ума сойти! Но он не роптал на свою судьбу. После того, что он учудил в Стамбуле, хорошо, что просто сослали в эти дикие места. Могли и голову снять.


        Он стоял у борта и с довольным видом справлял малую нужду, наслаждаясь убаюкивающими звуками журчания струи. Но вот все закончилось. Османский моряк стряхнул свой "агрегат", убрал привычным движением в широкие шаровары и открыл глаза, намереваясь двинуться на свою лежанку. Но не тут-то было. Прямо напротив него из ночной черноты выплыло черное лицо незнакомца, сверкающего лишь зубами да белками глаз в отблесках тусклого фонаря.


        Абдула не успел даже крикнуть, как крепкие, практически заботливые руки зажали ему рот и быстрым движением перерезали горло. После чего аккуратно зажали, чтобы не дергался. Горе-моряк попытался, но куда там. Три крепких морских пехотинца знали свое дело, исполняя объект без лишнего шума.


        Не прошло и пяти минут с начала этого абордажа, как майор Гордеев вытер лоб от пота, выступившего от напряженного ожидания и приказал пускать красную ракету. Галеры были захвачены чисто и находились под контролем бойцов роты морской пехоты.


        — Как мы их!  — Довольно отметил командир первой роты, непосредственно выполняющей это задание.
        — Шалопаи какие-то,  — произнес Гордеев с недоумением и пожал плечами, вспоминая то, как их жестко гоняли в учебно-тренировочном центре "Заря" и к чему готовили.  — Наверное, нас не ждали. А может и вообще сброд.
        — Похоже на то,  — кивнул капитан, наблюдая за тем, как с шипением в небо уходила сигнальная ракета.


        Город вообще никак на этот микро-фейерверк не отреагировал, продолжая пребывать во сне, словно Османская Империя не воюет уже больше десяти лет практически на всех фронтах, а совершает визиты вежливости. Первая рота морской пехоты тем временем потихоньку "осваивала" трофеи, разворачивая их в сторону моря с помощью прикованных к скамьям рабов. Которые, кстати, даже не пискнули во время штурма и по возможности помогали, пару раз придерживая больно резво вырывающихся турок.


        Сорок минут спустя


        На востоке стала разгораться заря, посветлело небо, выхватывая из ночного сумрака спящий город. Все четыре галеры аккуратно отходили на север, дабы выйти из зоны действия одиноко стоящей, причем совершенно открыто батареи пушек.


        Вдруг, эту утреннюю идиллию буквально разорвал солидный грохот бомбической пушки, что получилось отлить из конвертерной стали. Это вышедшие на позицию канонерские лодки начали объяснять Бахчисараю (то есть, руководству ханства) самым доступным языком "политику партии и правительства".


        Что тут началось!


        Но обстрел был недолгий. Было бы чего рушить! Шестнадцать стальных шаров калибром в двести пятьдесят миллиметров, начиненных черным порохом, разорвалось в Керчи всего за четверть часа. А потом, пушки замолчали и к берегу двинулись малые галеры, несущие на себе еще две роты морской пехоты. Причем не скрываясь и весьма не спеша. Да и чего бояться? Ту импровизированную и совершенно необорудованную батарею накрыли уже третьим выстрелом, побив и разогнав проснувшуюся и метавшуюся на позициях охрану.


        Благодаря этому маневру городок оказался совершенно пустым, когда в него вошли морские пехотинцы. Абсолютно. Даже убитых не было, потому что канониры старались стрелять не в жилые дома.


        — Эх… всегда бы так,  — недоуменно посматривая на открытую калитку, произнес майор Гордеев, почесывая затылок.
        — Не война, а черт-те что,  — раздраженно фыркнул капитан.  — У нас один всего раненый, да и тот ногу зашиб, когда на галере турок резал. Темно ведь было, а там бардак, беспорядок. Черт ногу сломит.
        — Я хорошо помню кампании против Речи Посполитой покойного Алексея Михайловича…  — чуть подумав, отметил майор.  — Лучше так, чем как тогда в крови умывались. А вообще ты зря переживаешь. Все хорошо прошло. Вон, стрелки на стругах идут, а татар нет. Значит смогли их обхитрить. Значит не ожидали они нас. А это дорогого стоит.


        Спустя двое суток. Ак-мечеть


        Давлет Герай выхаживал с сильной нервозностью и раздражением, пытаясь собраться с мыслями. Только что прибыл гонец. Керчь пала. Быстро и бесславно. Но иначе и быть не могло. Кому ее защищать? Три сотни жителей и столько же солдат при нескольких пушках. Да еще дежурящие там две галеры для провинившихся моряков, которые, кстати, взяты на абордаж.


        Он калга хана — второе лицо после него на этой земле. Но хана нет. Армии тоже нет. И что делать в сложившейся ситуации он не понимал. Оттого и накручивал себя все сильнее и сильнее.


        — Брат,  — влетел к нему нурэддин,  — я привел с собой тысячу "сабель"!
        — Лучше бы ты вернул войско…  — покачал головой Давлет.
        — Увы, это не в моих силах. Они ушли уже очень далеко. Но корабль в Стамбул я отправил с просьбой прислать помощь.
        — Помощь…  — усмехнулся Давлен.  — Нам нужна не помощь, а флот и войско. Флот султана разбит и остатками пытается держать проливы. А армия ушла. Месяца не прошло, как ушла.
        — Я объявил общий сбор в Бахчисарае,  — с серьезным лицом сказал Фетих.  — Призвал всех мужчин, что могут держать оружие.
        — Ты думаешь их хватит? По слухам, у Петра почти двадцать тысяч.
        — Совершенно ни к чему не готовых оборванцев,  — усмехнулся нурэддин.  — Если уж Вена махнула рукой на таких воинов, а ей сейчас они ой как нужны, то сам подумай, что урусы выставили. А значит наших десяти тысяч хватит, чтобы разбить этот сброд. Да плюс неизвестно сколько добровольцев соберется. Может быть еще несколько тысяч.
        — Но они так быстро взяли Керчь…
        — А что там было брать? Крепости нет. Не город, а большая деревня с портом. С ее захватом справились бы и бродяги,  — фыркнул брат.
        — Мне бы твою уверенность,  — покачал головой Давлет.  — Ладно, у нас все равно нет выбора. Придется принимать бой.



        Глава 4


12 августа 1691 года. К северу от Кафы.

        Стоял ясный, солнечный день, тишина и полный штиль. Приторно яркое, голубое небо, казалось лишенным хотя бы даже какого-либо намека на облачко, пусть и самое крошечное. А жара с духотой были такие, что, казалось, даже мухи стараются забраться в тень и надеть панамку.


        Петр хмыкнул, оценив колорит погоды, поправил и без того превосходно сидящий китель, и вернулся к наблюдению за медленно приближающимся противником.


        — Давлет Герай смог превзойти самого себя,  — отметил царь с улыбкой.
        — Поразительно…  — согласился с ним генерал Гордон, также наблюдающий за врагом.
        — Двадцать тысяч собрал, хотя отсюда и не скажешь… если бы не егеря удальцы, ничего бы мы о противнике не знали и воевали по старинке… то есть, вслепую.
        — А у нас всего десять.
        — Вы боитесь?  — С легким удивлением, поинтересовался Петр.
        — Государь, это все совсем не игра…
        — Отчего же? Вполне игра. Только проигравший умирает. Впрочем, не переживайте. Сегодня мы проверим в деле нашу новую армию. Надеюсь, что все у нас получится.
        — А если нет?
        — То в Кафе нас ждут несколько кораблей. Или вы думаете я просто так выбрал себе диспозицию на холме, чуть в стороне от основных позиций?
        — Но конные егеря…
        — Все именно так и подумали,  — кивнул Петр.  — Получив ранение в руку, мы можем отступить и, зализав раны, продолжить войну. А лишившись головы — нет. Впрочем, я не сильно переживаю по этому поводу. Сами посмотрите на то, каких вояк собрали сын прошлого хана. Большая часть войска — это либо недоросли, либо старики в стеганых кафтанах да при копье. Сабли есть хорошо если у трети. Неорганизованную толпу в поле такая армия, возможно и побила бы. Но наши две бригады неплохо обучены, отлично организованы и вооружены. Неужели вы считаете, что численность определяет все?
        — Не все, но многое.
        — Спешу вас расстроить — численность войска, если верить "Запискам Цезаря о Галльской войне", всего лишь одно из условий. Одно из многих. И она дает решающее преимущество только тогда, когда во всем остальном армии равны. Вообще во всем — от выучки и характера солдат до походной кухни. Поэтому смотреть только на число и уповать на него, я думаю, довольно неразумно.
        — Не буду с тобой спорить, Государь,  — отметил Гордон, покачав головой.  — В твоих словах много здравого смысла. Но я все равно переживаю…
        — Эх… жаль ты уже не молод, друг мой,  — вздохнул Петр.  — А то бы я показал тебе, что такое настоящее "численное" превосходство. Столкновений с армией Империи Цин на востоке неизбежно. Она отвратительно вооружена, но невероятно многочисленна. Вот уж где придется попереживать. Один к двадцати — не самый страшный расклад сил будет. А тут… так… мелочи. Сам сейчас увидишь.


        И действительно — не раскачиваясь, эта плохо управляемая конная лава устремились на, показавшиеся им довольно хлипкими редуты и люнеты, выстроившиеся в виде эшелонированной системы на отрезке от холмов до берега Сиваша. Ядром обороны являлись довольно массивные редуты, вместившие в себя серьезные полевые орудия, бьющие вязаной в жестяной контейнер картечью на пятьсот метров с плотностью до трех выстрелов в минуту. Вся остальная армия, вооруженная легкими полевыми пушками, разместилась таким образом, чтобы прикрывать редуты и друг друга, поддерживая довольно протяженное пространство под перекрестным артиллерийским обстрелом.


        Кроме того, было нарыто довольно большое количество небольших канавок, не глубже чем на штык лопаты. Но для летящей галопом легкой кавалерии, устремившейся в проходы между валами укреплений, этого вполне хватало. Лошади спотыкались, падали, ломали ноги. В них влетали те, что шли за ними, образуя свалку. А с позиций русских войск каждые пятнадцать-двадцать секунд прилетали все новые и новые порции картечи.


        В общем — началось кровавое столпотворение.


        — Меня с Керчи не оставляет мысль о том, что это не война…  — тихо произнес генерал-полковник Гордон, наблюдая за тем, как под жесточайшим обстрелом гибнут люди.
        — Ты прав. Похоже на избиение младенцев. Но это и не армия. Так. Сброд, собранный с бору по сосенке.  — Согласился с ним Петр.
        — А что армия?  — С усмешкой спросил Гордон.
        — У хана ее нет. Они ведь последние несколько столетий вместо серьезных военных кампаний занимались практически исключительно грабежами и набегами. К регулярному бою совершенно не пригодны. Вон, сами посмотрите. Даже не слышали о том, что такое полевые укрепления и как их брать.
        — Но их много… Хан уже должен был узнать о нашем вторжении и повернуть войска назад. Пятьдесят тысяч! Да еще и ногайцы с Дуная.
        — А за нас неплохая выучка, превосходное вооружение и толковые командиры. И это, скажу я вам, очень даже внушительно. Впрочем, если османы войска свои сюда не поведут, то я за Крым не беспокоюсь. Мой расчет оказался вполне верным. Вон, полюбуйся на эту кровавую сцену…
        — Смотреть противно…
        — Верно. Зрелище не из приятных,  — кивнул Петр.  — Но это война. Современная война. Дальше будет только хуже…


        Тем временем пальба потихоньку начинала затихать. Стрелки добирали уже третий боекомплект. Пушки, перегревшиеся от напряженной стрельбы, остужали уксусом. А все пространство между укреплениями превращалось в земное олицетворение ада: трупы, кровь, раненые, бьющиеся в ужасе и агонии, внутренности, оторванные конечности… и небольшие, полностью деморализованные группы всадников, мечущиеся по этому крошеву. Да и пеших бойцов хватало, в том числе и увечных.


        — Труби,  — тихо произнес Петр, внимательно изучая панораму в английскую зрительную трубу.


        Приказ царя передали по инстанции и уже через несколько секунд две роты конных егерей, сведенных временно в батальон, устремились с холма к ставке противника. Само собой, по большой дуге, дабы, выйдя супостатам в тыл, окружить их полностью. Упускать такой вкусный улов Петр решительно не хотел. А то еще будут баламутить местных, прячась по подвалам. Да и отступавших с редутов татар требовалось отсечь и еще сильнее рассеять. Их, конечно, уходило немало, но степень деморализации была такой, что и две свежие роты легко могли с ними справиться.


        — Принимай пленных, строй их в колонну и двигай на Кафу,  — отдал приказ Петр, видя, что остатки войск либо бегут, надеясь скрыться, либо бросают оружие…
        — Что с ранеными делать? Не переживут ведь переход под Тулу.
        — Ты знаешь, что с ними делать. Ни лечить, ни кормить их нам нечем. Даже этих пленников еда ждет только в Азове. Смотри сам. Если легкие, то к остальным. Могут пережить переход. Если что-нибудь серьезное, то…
        — Ясно,  — подавленно произнес Гордон. Добивать пленников было не очень приятной обязанностью. Даже понимая, что большая часть из них и сама не доживет до утра.
        — И еще,  — продолжил Петр.  — Когда всех здоровых пленников соберешь, построишь, выступи, поведай им об их судьбе.
        — Прямо так и сказать, что они станут рыть канал лопатами?
        — И не забудь упомянуть, что те, кто будут работать плохо — не будут получать еды. А кто от этой глупости умрет, того не станут хоронить, а снесут в селитряную кучу, где ему предстоит гнить вместе со свиными тушами. Объясни почему мы даем им шанс, а не всех убиваем прямо тут, на поле, за века гадости и подлости с их стороны. Скажи, что все население Кафы и Керчи уже плывет к верховьям Дона на строительные работы. Да постарайся, чтобы прониклись они. После чего на переходе помоги паре сотен сбежать. Пусть разносят эту благую весть по округе.
        — Зачем?  — С некоторым недоумением спросил Гордон.
        — Чтобы они разбежались. Не гнать же их всех, в самом деле, на земляные работы. Там маленький лагерь. Тысячи три только может вместить.
        — Так ведь не пройдет и пары недель, как о своей предстоящей участи будет знать весь Крым.
        — И понимать, что защититься у них не получится, ибо нечем. Поэтому совершит единственный разумный в данном случае поступок — побежит навстречу своей армии, ушедшей в сторону Белграда. А так как времени на сборы особого не будет, то пойдут они все налегке, оставив здесь большую часть своего имущества.
        — А не получится ли так, что хан взбешенный подобным поступком, сможет привлечь на свою сторону дополнительные силы?
        — Тем лучше,  — улыбнулся Петр.  — Чем больше войск будет в его армии, тем скорее там начнется голод. С этим расчетом я и народ туда выгоняю, чтобы запасы хана поскорее закончились. Бросить своих жен и детей они не смогут. Кормить будет нечем. Очень маловероятно, что он с этим табором сможет добраться до Перекопа. Тем более, что наши две роты конных егерей будут его постоянно беспокоить, обстреливая передовые отряды и вынуждая останавливаться.
        — Государь…  — произнес, после небольшой паузы произнес Гордон.  — Тебе не кажется, что это…
        — Бесчестно?  — Улыбнулся Петр.  — Ни в коей мере. Ты видел рынок рабов в Кафе. Именно на нем несколько столетий продавали русских, которых захватывали эти бандиты в моих владениях. Но им повезло. Я решил возвращать им должок без процентов и дать шанс выжить. Если хан умный, то встретив эту армию беженцев, отвернет и двинется в Бессарабию, на поклон султану. Если же дурак, то его вина. Мое дело дать им шанс. А уж воспользуются они им или нет — их проблемы.



        Глава 5


28 ноября 1691 года. Вена

        Леопольд вновь взял с декоративного столика письмо и со сложным выражением на лице начал перечитывать, наверное, уже в десятый раз.


        "Дорогой мой друг и брат! Рад тебе сообщить, что наше совместное предприятие по выводу из игры Крымского ханства завершилось полным успехом.


        Когда в Стамбуле узнали, что мои военные возможности очень ограничены, то решили выводить с Крыма все хоть сколь-либо боеспособные войска. Я же, узнав об этом, выступил в Азов, дабы отрезать восточных ногайцев от основных слил, то есть, уменьшить армию, идущую под Белград на десять тысяч "сабель". Притом взял все, что у меня было — три пехотные бригады.


        Однако, когда войска хана переправились через Днепр, а ногайцы так и не решились воевать, я подумал, что таким замечательным обстоятельством грех не воспользоваться. Поэтому, посадив две свои плохонькие пехотные бригады на мелкие суда, выдвинулся в сторону Керчи, где меня совершенно никто не ждал. Само собой, озаботившись тем, чтобы к хану вестовой не добрался. Это оказалось несложно — достаточно было выдвинуть пару рот егерей по берегу Днепра, да огласить среди казаков награду, за каждого татарина-гонца.


        Скажу прямо — османские гарнизоны в Крыму меня сильно разочаровали — оказались много хуже моих, совершенно неспособных к делу стрелков. Видимо сюда ссылали самых неспособных к службе.


        Однако наступление оказалось не безоблачным. 12 августа к северу от Феодосии (Кафы) я встретился в открытом поле с кавалерийским корпусом Давлет Герая, имея десять тысяч "штыков" против его двадцати тысяч "сабель". Но удачный маневр легкими пушками позволил мне похоронить свыше шести тысяч его бойцов и чуть больше двух тысяч взять в плен.


        Когда битва закончилась я с ужасом увидел, что большая часть этого горе-воинства состояла из подростков и стариков. Сумасшествие! Какая жалость, что Давлет Герай сумел сбежать. Я с удовольствием бы призвал его к ответу за такое поведение. Он бы еще малых девочек вывел в поле на битву! Вандал! Варвар! Впрочем, к моему удовольствию, он, вероятно, осознал всю ничтожность такой затеи и более в боях участия не принимал, попросту сбежав из Крыма на османской галере.


        А 21 августа началось трехдневное сражение под Азовом, где пятитысячная пехотная бригада Косагова смогла отразить нападение десятитысячного конного корпуса восточных ногайцев, стремящихся прорваться в Крым на помощь Бахчисараю. Да не просто отразить, но и вынудить прекратить кампанию, выбив свыше двух тысяч всадников и до пяти сотен взяв в плен.


        Таким образом, разбив в двух сражениях силы, прикрывающие Крым от вторжения, я начал аккуратно продвигаться вглубь. Но тут случился конфуз. Кто-то начал распускать про меня ужасные слухи, будто я собираюсь вытворять с людьми какие-то совершенно чудовищные вещи. Из-за чего население стало разбегаться от моих войск, что оказалось очень удобно. Так что, я решил слегка сыграть на этом недоразумении и публично объявил о своем желании заставить их всех работать. После этих, весьма неосторожных слов, начался настоящий исход. Татары бросали все и налегке убегали, стараясь как можно скорее достигнуть возвращающейся армии хана.


        А потом, как ты, мой друг и брат, знаешь, на Днепре произошла грандиозная встреча возвращающегося ханского войска, огромной армии беглецов из Крыма и… как это ни прискорбно, войска нашего брата Яна, собравшего доброе ополчение шляхты. Видимо зря я его предупреждал о предстоящем столпотворении, ибо понял он это совершенно превратно.


        Понимаю, что мои слова могут показаться странными, но на мой взгляд эти почти триста тысяч человек очень бы пригодились под рукой у султана. Ибо большая часть из них — женщины и дети. Понятно, что наш любезный друг и брат захотел взять большой полон и приобрести в свои владения множество крепостных. В том числе и юных красавиц. Но повесив на шею султана эту прожорливую армию мы могли бы получить больше пользы. Ведь не бросился бы он их резать или в реке топить. Союзники как-никак. С одними так поступит — другие отвернутся. А положение Стамбула и без того очень сложное. Что же до армии, то, полагаю, мой пример хорошо демонстрирует ее ценность. Так что, на мой взгляд, наш брат оказал нам "медвежью услугу" из-за излишней жадности. Да и шляхты слишком много погибло, что тоже не может радовать. Ведь добрые же воины… были. В той бойне их много полегло. И заменить их в разумные сроки ему не удастся, как и помочь нам в Священной борьбе с османами.


        С уважением и наилучшими пожеланиями твой брат и друг Петр".


        — Ты что-нибудь понимаешь?  — Поинтересовался Леопольд у посла, привезшего ему это знаменательное письмо.
        — Мы выиграли,  — чуть подумав, произнес собеседник.  — Разгром Крымского ханства полный и окончательный. Для Стамбула это очень серьезный удар.
        — Но как? Ты сам мне рассказывал о том, насколько ничтожно выглядели русские войска! Как они могли победить крымских татар?
        — У меня только одно оправдание,  — пожал плечами посол,  — вероятно тут имеет дело гений Петра.
        — Гений? Военный?
        — Этого я сказать наверняка не могу, потому что под Азовом внушительного успеха добился не сам царь, а один из его генералов. Кто же на самом деле командовал армией под Феодосией, нам достоверно не известно.
        — На что ты намекаешь?  — Слегка напрягся Леопольд.
        — Наши люди в Стамбуле рассказывали о том, что недавно четвертованный Давлет Герай оправдывался тем, что называл армию Петра прекрасно подготовленной, снаряженной и вооруженной. Преувеличивал, конечно, однако, такой позиции держался не только он, но и добравшиеся до Стамбула участники битвы при Феодосии. Все как один говорят, что у нашего юного союзника небольшая, но очень сильная, прекрасно вооруженная армия с большим количеством добрых пушек.
        — То есть, Петр смог нас обхитрить?  — Прищурился Леопольд.
        — Скорее воспользоваться османскими шпионами, которых мы пригрели в Вене. Я бы сказал, что вся кампания Петра этого года выглядит хорошо поставленной пьесой, в которой мы играли свои роли. Обратите внимание, Ваше Императорское Величество, ведь он всем сказал и показал то, что нужно. То есть, позволил прочитать только свои собственные реплики, не ведая о том, что было в листках, поданных другим участникам представления.
        — Но откуда он мог знать, что в Вене есть шпионы султана?  — После долгой паузы спросил Император Священной Римской Империи.
        — Просто догадался,  — пожал плечами посол.  — Я общался с миссией иезуитов в Москве, которым мы жертвуем деньги на богоугодное дело поддержания страсти русских к войне с османами. И они мне отрекомендовали Петра как человека чрезвычайно одаренного и умного. Даже поведали кое-какие подробности из его противостояния с Софьей. В сущности, в военной кампании с Крымским ханством он только подтвердил свои способности. Ведь никто ни о чем не догадывался до того момента, пока ни стало слишком поздно что-то предпринимать.
        — А как тогда быть с Яном Собески? Ведь выходит, Петр промахнулся в своих расчетах.
        — Или изначально на это рассчитывал,  — улыбнулся посол.  — Мы ведь знаем из событий в Москве двухлетней давности, что он не склонен к лишней крови и насилию. И если есть возможность его избежать или перепоручить резню кому-то иному, то он так и поступает. Репутация кровожадного тирана — это не то, к чему он стремится. Даже преступников не казнит, а ссылает в монастырь на исправление.
        — Как необычно…  — удивленно покачал головой Леопольд.  — Кто бы мог подумать, что столь юный правитель будет отличаться таким миролюбием. Обычно люди его возраста склонны к резким поступкам.
        — Не все так однозначно,  — улыбнулся посол.  — Если бы меня просили выбрать участь для себя, то я бы выбрал казнь, пусть даже и повешение или пытки, чем эти монастыри. Он ведь специально договорился с клириками и оплатил возведение на далеком северном острове, где кроме льда и снега ничего нет, двух небольших монастырей: мужского и женского. Их исключительной особенностью является то, что кроме ужасной погоды круглый год все послушники, сосланные туда, занимаются добычей руды из мерзлой земли. Получая пожизненно адские мучения и унижение.
        — О!
        — Вот именно, Ваше Императорское Величество. В результате такого маневра, его врагов ожидают совершенно нечеловеческие муки на протяжении довольно длительного периода, принятые ими от рук священнослужителей. А он тут выходит как-бы и ни при чем. Кроме того, Петр с этого предприятия выгоду умудряется получать, там ведь добывают столь потребный Москве свинец.
        — Поразительно,  — покачал головой Леопольд.  — Этот юный царь — очень интересный человек. Он открывается для меня с совершенно неожиданных сторон. Кстати, а вы обсудили с ним кампанию на следующий год?
        — Он неохотно раскрывал свои планы, но заверил, что армия его чрезвычайно выдохлась, а казна пуста. Поэтому максимум, что он сможет сделать — совершить "дружеский" визит восточным ногайцам, да немного пошалить на Черном море.
        — Что значит пошалить?  — Переспросил Леопольд.
        — А вы не слышали? Еще несколько лет назад Петр нанял знаменитого пирата Даниэля Монбара, который наводил ужас на испанцев в Карибском море. Построил ему прекрасную шхуну и обязался выкупать все призы по вполне божеским ценам. Ходят слухи, что этому пирату даже эскадру собирают.
        — Но ведь у Стамбула еще остался флот. На что надеется этот пират в столь скромной акватории?
        — На то, Ваше Императорское Величество, что флот султана сильно побит и, опасаясь визита Венецианской или нашей эскадры, будет большей частью дежурить в Мраморном море. Ставить под удар столицу никто не рискнет. Так что, на борьбу с ним смогут выделить только малые силы, с которыми он вполне может справиться. Не зря же его испанцы так ненавидят.
        — Очень любопытно…  — задумчиво потер висок Леопольд.  — Много ли крымских войск ушло с той Днепровской бойни?
        — Около десяти тысяч, но они так и остались стоять в Бессарабии, опасаясь вторжения русской армии. Теперь ее показной слабости никто не верит.
        — А как Стамбул на все это реагирует?
        — Султан в ярости! Семнадцать человек четвертовали, три с лишним сотни повесили. Да там, по сути, натуральная паника. Люди опасаются попадаться на глаза Ахмеду. Потеря Крыма очень больно ударила по его престижу. Да и военное положение сильно ослабило, развязав руки Речи Посполитой и Русскому царству. Кроме того, неспособность султана защитить своих союзников от участи, которая постигла большую часть населения Крымского ханства, вызвала большую волну негодования и неудовольствия со стороны Египта и прочих, удаленных вассалов. Поговаривают, что кое-кто подумывает и о независимом правлении.
        — Про пирата он знает?
        — Конечно. И отлично понимает, к чему это приведет, из-за чего переживает еще сильнее. Если все пойдет так, как задумал наш юный друг, то в следующем году торговля в Черном море будет очень сильно затруднена и Великая Порта понесет колоссальные убытки от захваченных грузов и кораблей. Полагаю, что Петр смог сделать намного больше, чем мы только мечтали.
        — Да, вы правы,  — медленно произнес Император.  — Смертельно опасный юноша.



        Глава 6


5 февраля 1692 года. Москва. Малый дворец в Преображенском

        Петр хоть официально и переехал в Кремль, но больше времени, все же проводил именно в Малом дворце банально потому, что тот оказался лучше оборудован, теплее и удобнее, нежели кремлевские палаты, на перестройку которых у царя не было ни средств, ни желания. Да и особой нужды в том пока не имелось.


        Этот уникальный дворец к началу 1692 году был просто настоящим чудом, вобравшим в себя больше удивительных технических новинок, чем кто-либо еще. Да, по чести говоря, доброй половины из них больше ни у кого и не было. Водопровод, канализация, горячая и холодная вода в смесителях, Водяное отопление. Электрическое освещение свечами Яблочкова от небольшой электростанции, совмещенной с котельной. Резервное освещение керосиновыми лампами и парафиновыми свечами. Трехслойные стеклопакеты. Утепленный пол. И так далее. Пусть небольшой, но безумно высокотехнологичный домик выходил по тем временам.


        Мария Голицына лежала в теплой ванной, блаженно закатив глаза и наслаждалась. Приученная Петром и его любовницей к щепетильному отношению к чистоте и гигиене она почувствовала в это вкус и особое удовольствие. Поэтому редкий день не уделяла пары часов водным процедурам.


        Лежала и думала о том, как необычно сложилась ее жизнь. Еще несколько лет назад она слышала как про самого Петра, так и про Нарышкиных одни только гадости. А теперь она, Мария Голицына — царица, супруга и мать, родившая от столь ненавистного его семье Петра. И не только. Отец до сих пор ядом исходит, видя, когда она прогуливается вместе с Анной. Да и мать тоже. Хотя, признаться, она и сама поначалу ревновала, видя, что ее супруг открыто и не стесняясь, делит ложе не только с ней, но и со своей любовницей, родившей ему уже целую ораву детишек — таких же рыжих и кудрявых, как и она сама.


        Ключевым событием, переломившим изначальную прохладу и раздражение, стало то, что в один прекрасный момент, обсуждая детали эротических отношений с царем, Анна предложила все показать. Поначалу Марию от такого предложения бросило в жар, она покраснела и засмущалась, но уже через несколько суток, любопытство взяло верх и две юные женщины заглянули к Петру на огонек.


        Расчет Анны на то, что юной царице эта импровизированная оргия понравиться полностью оправдался. После первого похода был второй, потом еще, и еще, и еще…. В общем, на почве этих генитальных страстей девочки и сдружились, так как в Маше открылся талант большой затейницы в этом плане, и ей приходилось продумывать и проговаривать с Анной сценарии и сюжеты новой игры. Настолько сильно сдружились, что царь даже слегка стал переживать из-за этого, помня о замечательном кинофильме "Иствикские ведьмы" и судьбе главного героя. Причем степень переживаний была такова, что мысленно Петр зарекся даже от легкого флирта с кудрявыми брюнетками, ведь для полноты картины не хватало именно ее. А то уж больно спелись…


        Для всех остальных, непосвященных в подробности интимной жизни царя, эта феноменальная и непонятная дружба жены и фаворитки Петра оставались за гранью понимания, включая родителей Марии, терпящие Анну только из-за опасения царского гнева.


        Тем же временем, но в кабинете


        — Дорогой, я пыталась разобраться в одном вопросе, но, признаться, зашла в тупик и мне нужна твоя помощь.
        — Анют, зачем же так издалека? Что конкретно тебя тревожит?
        — Софья. Зачем ты ее оставил в живых? Она ведь не лишена честолюбия. Мягко говоря. Даже то, что ты лишил ее всех прав на престол, пропустив через монашество, может ее не остановить. Вплоть до восстания.
        — Так это и хорошо.
        — То есть?  — Удивленно переспросила Анна.
        — Вот смотри. У нас есть большой дом с множеством комнат и тихих закутков, в котором живет много мух. Как их всех извести? Бегать за каждой с мухобойкой? Это слишком долго и не продуктивно. Умаешься, но даже половины не перебьешь.
        — Но как же еще?
        — Повесить в самом большом зале бумажную ленту, измазанную клеем, пахнущим чем-нибудь безумно вкусным для мух. Можно, конечно, и испражнениями, но так как лента висит в жилых помещениях, то лучше использовать для этих целей варенье. Перспективу вкусной трапезы. Или просто перспективу, надежду. Ее аромат через некоторое время достигнет всех самых дальних уголков дома, и мухи сами слетятся на эту ленту, прилипнув к ней и оказавшись в ловушке.
        — Так Софья тебе нужна только в качестве такой ленты? Эм… варенья?
        — Отчасти. Понимаешь, с одной стороны, она хоть и не самая умная женщина, но имеет хоть какой-никакой, а опыт государственного управления. В той глуши его должно хватит. С другой стороны, она жива и при деле. Через пару лет я дарую ей новый дворянский титул, немалый, к слову. И вот тогда к ней потянутся ходоки и письма. То есть, она станет той самой липкой лентой, которая притягивает авантюристов и негодяев разного фасона.
        — И как ты их отследишь? Она ведь далеко.
        — Не далеко, а обособленно. Так специально задумано. Ведь все, что к ней доставляют, контролируют голландские моряки, которые заинтересованы в дружбе со мной. Поэтому там немало моих… эм… информаторов. На каждом кораблей есть несколько наблюдателей, готовящих мне подробных отчет о каждом плавании. По дням. Не бесплатно, конечно. Кроме того, на самом Сахалине, где она теперь "царствует", есть несколько моих людей, передающих отчеты через связных.
        — Оу…  — удивленно покачала головой Анна.
        — Да, вот так и живем. Впрочем, для Софьи это неплохой вариант. Потому что самая безобидная альтернатива — это пожизненно сесть в каком-нибудь монастыре. Не говоря уже о смертной казни или пожизненной каторги в адских условиях. Полагаю, что она через некоторое время все поймет, но дергаться не станет. Желание жить не позволит, причем не только за себя, но и за своих детей. Ведь первенца она уже родила.
        — Ты оставишь их ей на воспитание?
        — Зачем? Вот подрастут немного — заберу в Москву. Им нужно дать хорошее образование. Да и подальше от ее влияния убрать, чтобы годам к восемнадцати они были полностью лояльны мне.
        — А Софья там до конца своей жизни и будет сидеть?
        — Отнюдь. Если долго сидеть на одном месте, то хочешь-не хочешь, а обрастешь связями, совершенно не нужными при ее роли. Да и отслеживать заговорщиков так проще. Ведь одно дело, если к ней стараются подлизать, говоря глупости в угоду тщеславию, если что нужно на этом конкретном месте. И совсем другое, когда кто-то это продолжает делать независимо от должности.
        — И ты к этим людям начнешь присматриваться?
        — Конечно.
        — А не взбунтуют?
        — Ты знаешь, что я стремлюсь к тому, чтобы наказание за нарушение закона было неотвратимым вне зависимости от происхождения. Но контролировать все население не только глупо, но и не реально. Поэтому меня вполне устроит ситуация, при которой особое внимание будет уделяться моим политическим противникам.
        — Какая прелесть,  — с милой улыбкой Анна.  — А ведь столько всяких сказок народ навыдумывал о том, почему ты Софью головы не лишил, даже несмотря на то, что бояре этого хотели.
        — Конечно, они хотели!  — Усмехнулся Петр.  — Еще бы! Для них она очень опасный свидетель. Я ведь последние три года ее царствования тщательно за ней наблюдал. У меня есть стенограммы очень многих серьезных разговоров. Там половину бояр уже сейчас можно смело отправлять на Новую землю свинец добывать.
        — Но ты это не стал обнародовать…  — задумчиво произнесла Анна.  — Почему?
        — Потому что абсолютному большинству людей не нужна правда. И никогда не была нужна. Ведь правда, сама по себе, очень изменчива и противоречива, настолько, что у всех она своя. Из-за чего людям намного важнее, чтобы они хорошо жили, а уж правдой или хитростью — дело глубоко десятое. Хотя, конечно, красивые слова все горазды говорить про справедливость, истину и прочие умозрительные сказки. Вот скажи, обнародуй я сейчас все как есть, поддержат меня бояре?
        — Вряд ли,  — усмехнулась Анна.  — Думаю, что бунт поднимут, даже несмотря на победы над татарами.
        — Вот именно. Поэтому слона нужно кушать маленькими кусочками. Так что, я буду терпеливо ждать промахов в делах, далеких от политики, и, распутывая эти преступления, накручивать "товарищу" всю полноту ответственности. Само собой, всех одинаково топить тоже не нужно, чтобы не вызвать раздражение и панику в их нестройных рядах.
        — А если догадаются? Ведь могут же,  — с некоторым скепсисом спросила Анна.
        — Могут. Не спорю. Но чтобы эти мысли дальше беспочвенных догадок не пошли, нужно не забывать карать и лояльных представителей аристократии. Да, бить мягче, да не всех, но наказывать. Особенно за вопиющие вещи или то, что они попались. Как говориться, воруешь — воруй, но не мешай людям делом заниматься. Причем важно не забывать трубить об этих судах и всячески их выпячивать, а наказание политических противников подавать как заурядные вещи, не требующие особого внимания.



        Глава 7


7 мая 1692 года. Крым. Бахчисарай

        — Таврида,  — медленно произнес Петр буквально себе под нос, наблюдая за ярко красным закатом.
        — И ты завоевал ее,  — приобняв его со спины промурлыкала Анна, вновь сопровождавшая царя в походе.  — Мой победитель.
        — Скорее не завоевал, а захватил. Всего две битвы, причем далекие от генерального сражения, и много хитрых маневров, чтобы сохранить как можно больше своих солдат и ресурсов. Так не завоевывают.
        — А что, там,  — махнула головой рыжая шотландка,  — ее как-то иначе завоевывали?
        — Ты имеешь в виду, изменил ли я будущее?
        — Да,  — после небольшой паузы кивнула женщина.
        — Изменил и сильно. И довольно решительно. В том варианте развития истории Тавриду смогли подчинить власти царя только в конце следующего века, да не так, как я, а получив в подарок крымских татар, с которыми совершенно непонятно что было делать. Ведь поколения же выросли только на одном разбое и к честному труду совершенно не приучены. Натуральный рассадник проблем получился, а не народец.
        — Погоди-ка,  — ахнула Анна.  — То есть, ты смог захватить Крым почти на целый век раньше?
        — Можно считать, что так. Нам бы еще документы все оформить, но думаю, еще год-два и султан взвоет. А греки, армяне и евреи, что остались в этих моих владениях так и вообще довольны. По крайней мере, на мое предложение принять подданство они согласились поголовно, даже несмотря на то, что в условиях стояло изучение русского языка в десятилетний срок в обязательном порядке.
        — Понятное дело,  — улыбнулась Анна.  — Куда им идти? Здесь их дом. Ты от них невыполнимых вещей не требуешь. Веру менять не заставляешь. Налогами страшными не облагаешь. На мой взгляд, после завоевания Крыма их положение только улучшилось.
        — Да уж,  — задумчиво произнес Петр, переведя взгляд на внутреннее убранство ханского дворца.
        — Так чего ты такой задумчивый? Все же получилось намного лучше, чем ты думал. Наш пират потрошит османскую торговлю так, что только перья летят во все стороны. Земли занял с минимальными боями и потерями. Огромные, просто колоссальные трофеи, во много раз превысившие все затраты на войну. А с подачи пирата так и вообще — сильно окупят. Отчего ты грустишь?
        — Жаль оставлять эти города.
        — Так и не оставляй,  — пожала плечами Анна.
        — Это было бы не очень разумно. Крым России нужен, прежде всего, как морская база в Черном море. Все остальное глубоко второстепенно, а то и третьестепенно. Поэтому тратить ресурсы на возобновление деятельности Бахчисарая или иных крупных городов, удаленных от моря, нет никакого смысла. Кроме того, в Крыму очень мало пресной воды, из-за чего более-менее развитое сельское хозяйство тут весьма затруднительно, несмотря на неплохой климат. Сухо очень.
        — Но тут жило довольно много людей…
        — Не так, чтобы и много. Около четырехсот тысяч. И даже им уже не хватало воды. Кроме того, в Крыму нет нормальных рек, то есть, единственный нормальный транспорт в нашем случае — море. До появления железных дорог, разумеется. Помнишь, я тебе о них рассказывал?
        — Да, конечно,  — кивнула Анна.
        — Поэтому на начальном этапе освоения Крыма нам нужны в глубине только шоссе, уходящее через Перекоп в основные владения, да небольшие поселения.
        — Почему тогда ты начал строить новый город? Та же Кафа… эм… Феодосия, чем тебе не подошла?
        — Потому что Севастополь, о котором ты говоришь, обладает прекрасным расположением и лучшей бухтой на полуострове. Думаю, он и станет столицей полуострова. Впрочем, он уже им стал "де факто", так как больше половины оставшегося населения трудится или там, или в его интересах, разбирая строения внутренних городов. Прежде всего, дворцы старой ханской аристократии и мечети, которые тут все равно больше никому не нужны, а добрые камни очень пригодятся.
        — А ты не боишься, что султан рискнет и подойдет с остатками своего флота?
        — И что это ему даст?  — Улыбнулся Петр.  — Населения здесь нет. Только начали строить каменные постройки портовой администрации и складов, да пирс. Постреляет он немного. Люди отойдут в горы. Не будет же он тут сидеть вечно. Тем более что в любой момент может подойти пехотная бригада, которая легко сомнет любой десант. И что, это ему принесет? Только траты и риски. Ведь столица окажется оголена.
        — Да уж… покачала головой Анна.  — Что же до населения, то ты зря переживаешь. У меня на Родине, в горах Шотландии, несмотря на скудность еды и воды живет немало людей.
        — Анют, милая, в конце XXI века эту проблему так и не решили. Да, смогли обеспечить жизнь нескольких миллионов, но все равно. Несмотря на технологии и возможности, полноценно получилось запустить только побережье, да и то благодаря туризму и отдыху. Но и на это потребовалось очень много сил и средств. Поэтому лучше Крым использовать с учетом опыта будущего, который однозначно говорит о массе проблем, связанных с избыточным увеличением населения и размещением его в удалении от моря, которое было и есть главной дорогой полуострова.
        — Но…
        — И вообще,  — Петр повернулся к ней с заинтересованным видом.  — Ты мне подсказала одну очень интересную мысль.
        — Что именно?
        — Тебе давно пора давать титул, а то статус любовницы царя несколько неопределенный. Да и о наших детях нужно подумать.
        — Титул?  — Смутилась Анна.  — Но какой?
        — Помнишь, я в январе подписал новый указ "О Благородстве"?
        — Конечно,  — улыбнулась она.
        — Вот и будешь первым представителем нового обновленного дворянства,  — обнял Петр Анну, прижав к себе с нежностью заглянув в глаза.  — Анна Росс, Герцогиня Таврическая.
        — Герцогиня?  — Не поверила своим ушам женщина.
        — Для верной спутницы царя только самое лучшее! Кроме того, обращение от герцогини к лидерам твоего клана зазвучит намного существеннее.


        — Обращение?  — Недоуменно переспросила Анна, но спустя несколько секунд улыбнулась.  — Конечно, дорогой. Я думаю, что откликнутся многие, если им предложить переселиться и принять подданство на тех же условиях, что и остаткам старого населения Крыма.


        Петр был доволен и оптимистично смотрел на перспективу закрепления России в Крыму, так как все шло по плану или очень близко к этому.


        Всю осень, зиму и весну две пехотные бригады и шесть рот конных егерей наводили порядок, собирали трофеи и ловили "загулявших" кочевников по степи, благо, что те до сих пор не могли оправиться от разгрома на Днепре и все еще были сильно рассеяны. Да не просто ловили, а для того, чтобы направить в Маломосковский трудовой лагерь под Тулой, который ударно строил водохранилище и шлюзы, что должны будут объединить верховье Дона и один из притоков Оки. Но сюда попадали только те, что постарше. А дети с подростками отправлялись прямиком в монастыри, где их должны были слегка переформатировать под нормальную жизнь в России.


        Причем зачистка была такой добротной и качественной, что удалось отловить около сорока тысяч человек. Но, конечно, это были не все возможные кандидаты в "стройотряды им. Чингиз-хана", однако, выловить всех банально не хватило ресурсов. Ногайцы так испугались, что даже на разведку перестали хаживать. Да и не только они — даже казаки и те перебрались на другой берег Днепра или вообще ушли на Кубань да Яик.


        Так что, к началу мая 1692 года причерноморские степи, известные в прошлом как Лукоморье, стали девственно чисты и свободны. Разве что несколько строительных бригад трудились не покладая рук и ног над строительством имперских дорог с их опорными фортами. Ведь требовалось соединить Воронеж с Азовом, а тот с Перекопом и далее до Днепра вдоль побережья, а потом на Киев.


        А в самом Крыму весна началась с несколько необычной "посевной" — степи к югу от Перекопа начали засаживать полосами деревьев, используя заготовленные в прошлом году саженцы.



        Глава 8


5 августа 1692 года. Версаль

        — Ваше Величество,  — кивнул, здороваясь, входящий министр иностранных дел Франции Шарль Кольбер, маркиз де Круаси.
        — А, Шарль,  — улыбнулся Людовик XIV.  — Хорошие новости?
        — Я смог выполнить ваше поручение, Ваше Величество,  — чуть заискивающе произнес Шарль.  — И разузнал подробности о событиях в Московии.
        — Это интересно!  — Благосклонно произнес король.  — Продолжай.
        — Вена не зря встревожена. Их союзник — Московия, смогла очень успешно выступить против верного вассала Османской Империи — Крымского ханства, стремительно его разгромив. Да что разгромив — уничтожив. Столь страшного и стремительного опустошения те земли не знали никогда. И это при том, что раньше у Московии не получалось даже просто вторгнуться на просторы Крымского полуострова, хотя попыток предпринималось много и куда более значительными силами. Например, в 1687 году князь Василий Голицын, фаворит царицы Софьи, под своими знаменами привел больше ста тысяч. Но все было тщетно. В сущности, своим походом он смог только заблокировать выход ханского войска, уклонившегося от сражения, на Балканы, где в их помощи нуждались османы.
        — Очень интересно,  — заинтересованно произнес Людовик.  — И как же им это удалось?
        — По мнению Вены, все дело в гении нового правителя Московии — Петра, который в 1689 году сверг свою сестру Софью и захватил власть. Что само по себе весьма серьезный успех для юноши семнадцати лет. Причем захватил власть очень умно, избежав вероятной еще несколько лет назад гражданской войны,  — произнес Шарль и чуть запнулся.
        — Ну что же? Продолжайте. Это весьма занимательно.
        — Вся ситуация с разгромом и завоеванием Крымского ханства очень напоминает весьма сложную и многоходовую политическую комбинацию. Сначала Петр вел на удивление странную осаду Азова. Нет, для Московии до него ничего необычного в этом не было. Они плохо воевали. Поэтому османов это не удивило. Стамбул оказался пораженным тогда, когда к московитам подошли какие-то новые пушки и буквально за полчаса превратили крепость в руины.
        — Вы уже выяснили, что это за пушки?
        — Нет, Ваше Величество. Петр их никому не показывает и называет секретными. Впрочем, за исключением этих пушек армия московитов проявила себя очень плохо и слабо. Что усугублялось еще и тем, что царь показал послу Императора несколько полков, как позже выяснилось, ряженых. Настолько убогих войск, по его словам, он не встречал никогда. Так что, Вена решила не уповать на помощь Москвы, ибо той, по ее мнению, и с Азовом сильно повезло. Подобные слова, как несложно догадаться, дошли и до Стамбула. Причем довольно быстро. Поэтому султан принял решение выводить армию Крымского хана в поход на помощь османским войскам в Сербии. И вот, после того, как войска ушли достаточно далеко, Петр поставил по Днепру свои посты, ловящие курьеров, а сам малым войском внезапно вторгся в Крым.
        — И войско, как я понимаю, оказалось несколько иным, нежели он показывал Леопольду?
        — Совершенно верно, Ваше Величество. Небольшое, но прекрасно вооруженное, обученное и дисциплинированное. Конечно, до французской армии ему далеко, но для столь диких мест оно оказалось превосходным. В итоге, к лету текущего года, по истечении четырех сражений Крымское ханство прекратило свое существование.
        — Четырех? Ведь было же два,  — удивился Людовик.
        — Не совсем так, Ваше Величество. Битва при Феодосии, битва при Азове, Днепровская бойня и битва на Кубани. Этим летом генерал Патрик Гордон смог разбить последний осколок Крымского ханства — восточных ногайцев, вынудив их отступить за Кубань.
        — Но ведь бойню на Днепре проводил не Петр,  — удивился король.
        — Как мне удалось узнать, именно он, но чужими руками. Он ее подстроил.
        — Но зачем? Ведь он потерял жителей на завоеванной территории! Кому нужны пустые земли?
        — Пустые земли можно заселить,  — пожал плечами Шарль.  — А вот что делать с крымскими татарами даже я ума не приложу. Дело в том, что они практически ничего не производили и жили с набегов и работорговли, причем продавали пленников, захваченных в землях Московии. Не очень хорошие подданные, мягко говоря. Все ожидали от Петра резни в Крыму, но он эту благородную обязанность переложил на поляков, спихнув им триста тысяч совершенно ни к чему не пригодных людей.
        — Хороший подарок,  — улыбнулся король.
        — Лучше не придумаешь,  — согласился министр.  — Но это еще не все. Битва была подстроена таким образом, что Речь Посполитая потеряла в ней большую часть своей армии. Да, она победила, но эта победа оказалось Пирровой. Особенно учитывая то, какие трофеи их ожидали.
        — Так ведь Речь Посполитая союзник Московии!
        — Союзник. Сейчас. А незадолго до выступления плечом к плечу против османов, они воевали. И уже не первый раз. По чести говоря, Петр продолжает считать Речь Посполитую своим противником и не упустил возможности очень больно по ней ударить. Само собой — завуалированно. Да так, что сама шляхта осталась довольна. Столько рабов! Они еще просто не поняли, с чем столкнулись.
        — А Вена разве не возмутилась от такой выходки?
        — Ни в коем случае. Речь Посполитая еще худший союзник, чем старая Московия. Они практически ничем не помогли Вене в этой войне. А вот Петр помог. И сильно. Кроме того, в Вене подобный шаг царя считают справедливым. Почти десять лет от Речи Посполитой даже малого отряда не выступало в поддержку, ни единого обоза не подходило. Они просто сидели на попе ровно и ждали, когда их союзники победят, чтобы поживиться.
        — Не красиво,  — кивнул король.  — Что же до Крымского ханства, то оно достаточно далеко от основного театра военных действий. Его разгром выглядит болезненным, но не критичным. Османы все еще сильны.
        — Это ханство создавало определенные проблемы для Вены, вынуждая держать часть войск на восточных рубежах. Кроме того, Петр не ограничился захватом Крыма. Уже больше года на просторах Черного моря злодействует знаменитый пират Даниэль Монбар. Он настолько успешно грабит османские корабли, что в Московию уже потянулись и другие пираты из Карибского моря. Даже сейчас двух шхун, что имеются в руках Монбара, хватает, чтобы серьезно затруднить любые перевозки османов по Черному морю. Что будет, когда к нему присоединится еще несколько пиратов предположить несложно.
        — Как ты думаешь, Петр предпримет дальнейшее наступление?
        — На Балканы?
        — Да.
        — Маловероятно. У него, несмотря на громкие успехи, очень маленькая армия. Что-то около двадцати тысяч человек.
        — Сколько?!  — Удивился король.  — Так мало… невероятно…
        — Именно так, Ваше Величество. Что добавляет ему уважения в глазах Вены. В битве при Феодосии против его десяти тысяч пехоты хан выставил двадцать тысяч кавалерии и был на голову разбит, потеряв до половины армии убитыми и пленными. При Азове пять тысяч пехотинцев Петра сошлись с десятью тысячами всадников ногайцев. И снова грандиозная победа!
        — А при Кубани?
        — Там соотношение было иным. Он действовал не от обороны, а активно наступал. Причем быстро. Поэтому его десять тысяч пехоты и две тысячи кавалерии просто смяли восемь тысяч конных ногайцев. Разгром был таким сокрушительным и стремительным, что остатки войск и жители ушли за Кубань, бросив почти все свое имущество. И, к слову сказать, его армия вооружена новейшими французскими фузеями, которые правитель Московии называет лучшими в мире.
        — Это похвально,  — оживился слегка погрустневший король.  — А что у него при дворе?
        — Очень скудно. Петр не любит праздности и пышных одежд с украшениями. Костюмы своих солдат он придумывал сам. Довольно убого и серо. Все добротно, крепко и удобно, но без какой-либо красоты. Как портовые грузчики. Да и сам одевается, совершенно игнорируя нормы европейской моды. Его двор предельно скуп и лаконичен. Даже он сам, вместо того, чтобы поселиться в крепости, которая издавна являлась резиденцией правителей Московии, живет в основном в небольшой загородной резиденции — Малом дворце, правда, он никакого отношения к дворцу не имеет. Просто добротный, крепкий и просторный дом о двух этажах.
        — Фи…. Как общинник…  — скривился король.
        — Но голландцам оно нравится,  — вкрадчиво произнес Шарль.
        — Голландцам?! А эти как там оказались?
        — Петр с ними очень тесно сотрудничает. Ведь именно его мануфактуры поставляют дешевое и качественное листовое стекло, серебряную сталь и прочее. Голландцы просто мало кому о том рассказывают.
        — Вот как? Интересно. И в каких суммах выражается их дружба?
        — Мне это не известно. Петр скрытен и педантичен во всем, что касается денег. Однако, полагаю, учитывая заинтересованность Амстердама, речь идет о больших деньгах. Но голландцы еще полбеды. Я совершенно случайно узнал, что он еще и с иезуитами тесно общается. Настолько, что те оказались вовлечены в его финансовые проекты, войдя долей в учрежденный им банк.
        — Так вот оно что,  — улыбнулся Людовик.  — А я думаю, что это мне все напоминает…
        — Да, Ваше Величество, мне тоже кажется, что к этой блистательной победе юного Петра приложили руку иезуиты. И если не лично, то в качестве учителей и наставников. Я уже рекомендовал нашим османским друзьям выдворить со своей территории всех представителей этого змеиного ордена.
        — Это вряд ли уже что-то изменит. Если все то, что ты узнал о Крымском ханстве и Черном море, верно, то Стамбул проиграл войну. У него и без того имелось немало финансовых затруднений, а теперь они усугубятся. Тем более что с запада их подпирают Венеция и Вена, как на суше, так и на море. Теперь вопрос только в том, насколько сокрушительным будет это поражение. Ведь Петр может, пару лет потерпев, выступить на Балканы. И вот тогда может дойти и до взятия Стамбула. А этого нам допустить никак нельзя.
        — То есть, Ваше Величество, вы предлагаете нам помочь Стамбулу договориться с Веной?
        — Да. И, кстати, что можешь сказать о самом Петре?
        — Его личность окутана тайной. Высок. Худощав. Обладает поразительным, пронизывающим взглядом. Очень умен. Уважает и неплохо разбирается в естественных науках. Например, его Малый дворец, несмотря на убогость вида, набит техническими новинками как лавка алхимика чудными зельями. Причем значительную их часть изобрел лично он. Поговаривают, что серебряная сталь — тоже его рук дело. А в совсем юном возрасте, как мне сказали в Вене, он лично построил весьма дельный ткацкий станок. Кроме того, он интересуется финансами.
        — Любит женщин?
        — Вполне. Женат. Есть любовница, с которой он познакомился еще до свадьбы. Анна Росс. Очень интересная особа. Как и царь весьма худощава. Обладает изящной фигурой и небольшим ростом. Однако, несмотря на хрупкость, родила Петру уже троих детей, которые выжили и неплохо себя чувствуют. Двух мальчиков и одну девочку. Местные зовут ее рыжей бестией, боятся, но уважают. Очень умна. Хорошо разбирается в деньгах, по слухам, обучалась лично царем прямо в постели,  — с улыбкой произнес Шарль.  — Подлого происхождения — из семьи корабельного плотника. Шотландка. Этой весной за верную службу, Петр пожаловал ее дворянским достоинством. Теперь она герцогиня.
        — О! Он так ее любит?
        — Похоже на то. Говорят, что у них обоюдная и сильная любовь, длящаяся уже не первый год. Даже супруга не против этого романа.
        — Еще бы она была против!  — Усмехнулся Людовик.
        — В Московии довольно дикие нравы,  — чуть замявшись, произнес министр.  — Слово правителя не закон само по себе. Его вполне можно оспорить в Боярской думе. Так у них называется парламент. Кроме того, время от времени они собирают представителей со всех земель и обсуждают важные вопросы.
        — Действительно,  — кивнул Людовик.  — Дикари. И как он в таких условиях может править? Да-а-а. Странно. Почему тогда жена не против этого романа? Если бы я давал волю своим женщинам, то они просто перегрызлись бы как свора собак.
        — Они умудрились подружиться к удивлению даже родителей супруги, которые не понимают как это вообще возможно.
        — И выступают единым фронтом?  — Усмехнулся Людовик.  — Да, не завидую я ему.
        — Он пока справляется. Анна всегда при нем, как верный оруженосец. А Мария в Москве. Он ее старается привлекать вместе с сестрой Натальей к развитию культурной жизни. Сейчас в их ведении театр, консерватория и опера. Хотя, по мнению Вены, весьма убогие.
        — Значит он не совсем грубый солдафон, как я поначалу подумал,  — усмехнулся Людовик.  — Хотя удивительно его пренебрежение искусством и модой. Кстати, а сколько ему лет?
        — Двадцать, Ваше Величество.
        — Очень интересно… значит и листовое стекло, и серебряная сталь, и сильный политик, да и военная удача его не обходит стороной. Шарль, как мы могли упустить восхождение такой звезды на европейском небосводе? Да еще допустить, чтобы он связался с этими… голландцами,  — произнес Людовик, отметив последнее слово с особым омерзением.
        — Ваше Величество, это очень далекая и дикая страна. У нас там просто нет своих людей.
        — Так заведите!  — С легким раздражением произнес Людовик.  — А вообще отправляйте дипломатов. Пусть все разведают сами, а не со слов Вены. Если он действительно таков, каким, ты его мне описал, то, по всей видимости, Всевышний услышал мои молитвы. Это ведь шанс, Шарль. Хороший шанс сдавить Леопольда так, чтобы его Империя треснула как гнилая скорлупа. Ступайте, Шарль. И жду от вас результатов.



        Глава 9


10 октября 1692 года. Вена

        Леопольд задумчиво смотрел в окно, наблюдая за тем, как по слякотным улицам прохаживаются солдаты караула, ежащиеся от холодного мелкого дождика. Заканчивался очередной год — тяжелый, но вполне успешный.


        — Ты знаешь,  — тихо произнес Леопольд,  — я никак не могу понять, что я упустил что-то главное. Уже добрую неделю мучаюсь.
        — Главного в чем?  — Переспросила его супруга — Элеонора.
        — В прошлом году мы разбили войска султана, да так, что он вынужден отступить и сейчас зализывает раны. Поговаривают, что он слег и скоро умрет. Да с такой уверенностью, будто сами станут его ядом опаивать. Впрочем, это не исключено. Потеря Крымского ханства и полный разгром в Сербии совершенно подняли на уши весь двор Стамбула.
        — Священная Лига не могла проиграть,  — пожала плечами супруга.  — Слишком неравные силы.
        — Да, но с французами мы воюем сами. И, судя по всему, наши успехи в Пфальце будут иметь продолжение.
        — Ведь туда ушел наш лучший генерал — Людвиг Баденский, вместе с отборными войсками, закаленными в войне с османами. У него были все шансы на успех.
        — Верно,  — кивнул Леопольд.  — И я о том же. Все складывается как нельзя лучше. Но меня гложет ощущение, что я что-то упустил. Что-то безмерно важное…
        — Петр.
        — Что?
        — Эта деталь, которая тебя волнует, именуется Петром,  — с улыбкой произнесла Элеонора.  — Он ведь смог нас всех поистине удивить. Да так сильно, что им заинтересовался твой двоюродный брат.
        — Людовик?
        — В Парижских салонах "дикая Московия" и ее удивительно талантливый, но неотесанный правитель стал довольно популярной темой для дискуссий и стремительно обрастает ореолом романтичности. Некоторые дамы уже не скрывают своего интереса к нему, смакуя возможную поездку и то, как станут учить его хорошим манерам, дабы "талант засиял как самоцвет в изящной оправе".
        — О да,  — усмехнулся Леопольд,  — такие разговоры без заинтересованности со стороны Людовика вряд ли могли начаться. Хотя, зная Петра…  — произнес Леопольд и блаженно закатил глаза.
        — Я многое бы отдала, чтобы посмотреть на лица тех благородных особ, что попытаются приручить этого дикого … эм… медведя.
        — Медведя? Почему медведя?
        — Он у него изображен на личном штандарте.
        — А, ты про ту шутку.
        — Насколько я знаю, Петр совершенно не шутил. И продолжает использовать его в качестве личного штандарта.
        — Да уж…  — покачал головой Леопольд.  — Для утонченных натур из Парижских салонов такой… эм… солдатский юмор может оказаться слишком неожиданным. Хотя в этом весь Петр. Неожиданность. Непредсказуемость.
        — Его мотивы вполне понятны,  — отметила Элеонора.  — Вопрос в том, что при воплощении в жизнь своих планов он большой выдумщик. Этого у него не отнять. Впрочем, это в нем и ценно, наравне с удивительно расчетливым восприятием жизни.
        — И не говори. Умен, предприимчив, изворотлив. И такие успехи в столь юном возрасте.
        — Вот-вот. Успехи. Наши успехи в Пфальце явно не по душе Людовику, поэтому он начал искать союзника. Уверена, что Петр его заинтересовал именно в этом ключе. Ведь Речь Посполитая, несмотря на всю свою силу, весьма разобщена. Она настолько "хороший" союзник, что такого не грех и врагу уступить.
        — Но ведь они помогли нам снять осаду Вены и совершили поход в Бессарабию…
        — Осаду Вены снимали не только они. И отличились там только крылатые гусары, составлявшие малую часть войска. Остальные оказались обычным сбродом, прекрасно себя показавшим в Бессарабии. Когда я заинтересовалась тем походом, то мне такого рассказали, что …. А…  — махнула Элеонора рукой.  — Все никак не могли решить кто кому подчиняется. В итоге — доигрались. Уверена — мы справились и без них.
        — Но зачем ты настояла на их включении в Священную Лигу?
        — Из-за России. Ведь они воевали. И как ты видишь, мы не прогадали. Удар, нанесенный по Крымскому ханству и черноморской торговле османов просто сокрушителен. Не думаю, что они смогут в разумные сроки оправиться.
        — Девять лет… девять долгих лет Ян не может их собрать на войну, помогать в которой они обязались. Даже в Бессарабию, где особо и противника серьезного нет.
        — Зато как красиво они вляпались в ловушку Петра!  — Усмехнулась Элеонора.  — Вся Речь Посполитая в едином порыве бросилась захватывать дармовых рабов. Без какого-либо порядка и организации. Огромная неуправляемая толпа чванливых и недисциплинированных болванов,  — с легким омерзением отметила Императрица.  — Впрочем, свою роль они сыграли прекрасно, избавив Стамбул от пятидесяти тысяч озлобленных солдат. Пусть и дурно обученных, но верных делу.
        — Самое неприятное в этом деле то, что эти… союзники, понесли весьма серьезные потери и будут вопить по окончанию войны, что им причитается.
        — Хватит с них и плена,  — усмехнулась Элеонора.  — После Днепровской бойни у Яна практически не осталось крылатых гусар, а заодно и почти всей боеспособной шляхты. Полагаю, что это понимают и он, и Сейм. Учитывая их вклад в общее дело им и этой подачки более чем достаточно. А если кто-то не понимает, то мы намекнем.
        — А не развернет ли это Речь Посполитую против нас?  — Выгнув бровь, поинтересовался Леопольд.
        — Скорее всего так и будет.
        — Но… зачем нам это?
        — Как ты думаешь, чем Людовик попытается купить Петра?
        — Купить?  — Удивился Леопольд.
        — Конечно купить. Мы с тобой знаем, что Петр мальчик расчетливый и очень умный. Посмотри на то, как он провел Крымскую кампанию. Нам казалось, что он импровизировал. Однако если приглядеться, то окажется, что на самом деле он тщательно готовился. Все выглядит так, словно он знал наперед, что будет. Так вот — как он провел эту кампанию? Быстро, аккуратно и с минимальными затратами с одной стороны и очень большими трофеями с другой. Уже сейчас я думаю, что он полностью оправдал свои затраты на войну. И это — не считая того, какой урожай принесли ему пираты. Поэтому я уверена — не поняв, какие выгоды принесет ему война с нами, он в нее не полезет.
        — Но Людовику нечего ему предложить,  — развел руками Леопольд.
        — В том-то и дело,  — усмехнулась Элеонора.  — Если бы у Петра был нормальный выход в море, то купить его было несложно. А так…  — пожала плечами Императрица.  — В Черном море он заперт проливами. На Балтику выход запечатан шведами, да и потом, чтобы вырваться из Балтийской лужи на большую воду нужно дружить с датчанами, весьма любящими мзду. Архангельск находится очень далеко на севере, отрезанный от основных районов России, что делает его совершенно непригодным в качестве большого торгового порта. Да и далековато из него ходить. Поэтому, в сложившейся обстановке, я думаю, Людовик начнет играть от дипломатических посулов и каких-то эфемерных выгод.
        — Но Петру до всего этого мало дела.
        — Верно. Поэтому, рано или поздно, они начнут обсуждать Речь Посполитую. Ведь он явно обозначил свое желание продолжить традиционную для его дома политику противостояния со своим западным соседом.
        — Очень вероятно,  — кивнул Леопольд,  — но я не понимаю, как в этой ситуации может выкрутиться Людовик.
        — Основная проблема в том, что на ближайшие десять-двадцать лет как минимум, пока у Петра побережье пустынно, он может вполне выступать союзником Стамбула. После, безусловно, Москва начнет бороться за Босфор и Дарданеллы. Но это будет позже. Полагаю, что Людовик это тоже понимает. Поэтому, наша задача — занять нашего умного и, безусловно, талантливого союзника на этот срок с одной стороны, и сохранить хорошие отношения между нашими державами с другой.
        — Проливы…  — медленно произнес Леопольд, словно пробуя на вкус это слово.  — Ты думаешь это реально?
        — Ты мог подумать еще десять лет назад о том, что Крымское ханство будет совершенно разгромлено и опустошено? Причем столь быстро, изящно и малыми силами. Вот и я о том же. Петр — большой выдумщик. О том, что он уже сейчас внимательно смотрит в сторону Стамбула, говорят две вещи. Во-первых, его обет, данный в десять лет. Такие люди как Петр слова на ветер не бросают.
        — Но он был недоволен нашим напоминанием этого обета,  — возразил Леопольд.
        — Только потому, что наш посол поспешил. Петру требовалось несколько лет на подготовку. Он ведь начал готовиться за несколько лет до Азовской кампании.
        — То есть, мы сами себе навредили?
        — Можно и так сказать,  — чуть подумав, ответила Элеонора.  — И нам нужно как-то сгладить этот момент. Этот мальчик из неприметной пешки уже превратился в ферзя на шахматной доске Европы. Хм… так вот. Во-вторых, мы с тобой знаем, что он начал готовить так называемую морскую пехоту — специальные войска, предназначенные для десанта с кораблей на побережье. Как ты думаешь, зачем? Сейчас у него всего три роты морской пехоты, которая себя прекрасно зарекомендовала во время Крымской кампании.
        — Очень интересно…  — произнес Леопольд.  — Значит, Петр готовит решительный натиск на Стамбул с моря. А ведь если мы будем действовать заодно, то все может сложиться.
        — Уверена, что если он будет действовать достаточно стремительно, то он и самостоятельно справится. Другой вопрос, что он расчетлив. И вполне способен пойти со Стамбулом на кратковременный союз, если он будет сулить ему выгоду.
        — И ты предлагаешь его каким-то образом связать на эти десять-двадцать лет в Речи Посполитой?
        — А у нас есть иные варианты? При его деятельной натуре он сидеть спокойно не будет. И, я полагаю, что намек, который он нам всем дал Днепровской бойней, Людовик понял также хорошо, как и мы. Петр собирается по завершения этой войны вернуться к традиционной для Романовых политике противостояния с Речью Посполитой.
        — И первый удар он уже нанес, фактически уничтожив ее армию.
        — Вот именно. Причем времени до начала нового раунда у нас немного. Сколько еще продержится Стамбул? Год? Два? Слишком уж они выдохлись, да и потери безмерно велики.
        — Но Людовик же хотел использовать Речь Посполитую в борьбе против нас.
        — Хотел, но бардак, который творился в Сейме нарушил все его планы. И теперь ему нужен тот, кто сможет навести там порядок и поднять шляхту на нас.
        — Какое отношение Петр имеет к польскому престолу?
        — У Яна есть дочка — Тереза Кунегунда. Ей сейчас шестнадцать. Петр женат, но это не проблема. Уверена, что французские дипломаты найдут способ Марии Голицыной почить с миром.
        — Зачем ему связываться с соседями? Он, полагаю, отлично понимает, какие проблемы это влечет.
        — Если французский посол поймет характер нашего союзника, то ему банально могут предложить денег. Насколько я знаю, приданое Терезы сейчас составляет пятьсот тысяч талеров. Добавь Людовик сверху еще столько же, и я уже не буду уверена, что Петр устоит перед соблазном. Он ведь очень трепетно относится к деньгам.
        — А дальше, после смерти уже немолодого Яна в Сейме появится партия сторонников Петра…
        — Вот именно. И учитывая гений Петра, удар по Империи силами Речи Посполитой может стать по-настоящему сокрушительным.
        — Очень опасный вариант,  — кивнул Леопольд.  — Только зачем ему связываться с этим гадюшником? Одно дело благосклонно принять миллион талеров за заключение политически бесполезного брака. И совсем другое — согласиться на большую войну, которая принесет убытки при любом раскладе. Мне кажется, что Петр возьмет супругу, но от короны Речи Посполитой откажется.
        — А мы ему в этом должны помочь,  — улыбнулась Элеонора.  — Причем не только в Москве, но и в Варшаве, постаравшись протолкнуть на престол Речи Посполитой ярого противника России. Например, Лещинского, который не только ненавидит русских, но и является большим сторонником французской партии. Это, с одной стороны. А с другой — предложим свой союз против него.
        — То есть, ты предлагаешь нам всего лишь чуть подкорректировать план моего кузена, оставив на него всю грязную работу?
        — Именно так. Мы же останемся верными союзниками и друзьями Петра, что позволит в будущем рассчитывать на совместную войну против османов, которые помня урок Крыма, будут очень осторожны в отношении России.
        — В этом деле все хорошо, кроме девочки. Бедная Мария,  — покачал головой Леопольд.  — Жаль, что мы никак ей не сможем помочь…



        Глава 10


15 апреля 1693 года. Москва. Соборная площадь

        Пролетка мягко остановилась, чуть скрипнув стальными рессорами. Петр встал на подножку и на секунду остановился, оглядывая открывшуюся перед ним панораму.


        Красивые, аккуратно подогнанные плиты гранита, доставленные с Ладоги, покрывали простор весьма внушительных размеров площади, под которой, укрытые слоем битумной гидроизоляции, располагались три этажа подсобных помещений для будущей резиденции Патриарха. А вдали, метрах в ста пятидесяти высились уже совершенно завершенные стены "коробки" могучего собора.


        Работ еще предстояло много, но уже начинали проступать общие черты…


        — Монументально,  — тихо произнесла Анна.  — Куда как грандиознее должно выйти, чем в Риме.
        — А ты была в Риме?
        — Нет, но я читала…
        — Это похвально…  — кивнул Петр, продолжая со своей подругой удаляться от пролетки и почетного караула, оформленного в виде крылатых гусар.  — Ань, мне с тобой нужно поговорить о чем-то очень важном.
        — Да так, чтобы никто не услышал?
        — Именно.
        — Что случилось?  — Серьезно спросила женщина.
        — Ты знаешь, что пару недель назад прибыла французская делегация. Кроме того, произошло расширение представительства Вены. Это все очень плохо.
        — Они начали за тебя драться?
        — Что-то вроде того,  — кивнул Петр.  — Я думаю, что будут трупы. Под угрозой прежде всего Маша и ты.
        — Я?
        — Думаю, что удар будет нанесен прежде всего по Маше,  — спокойно произнес Петр, глядя прямо в глаза Анне.  — В дело вступили два ключевых европейских паука. Поэтому спасти ее очень сложно. Ведь им я нужен холостым.
        — Но почему?  — Возмутилась Анна, для которой Мария стала к тому времени настоящей подругой.
        — Нашим "друзьям" из Парижа и Вены нужно втянуть меня в застарелый конфликт между Габсбургами и Бурбонами. Единственный вариант у них заключается в попытке женить меня и через брак, вовлечь в большую тяжбу за наследство. Поэтому мою супругу постараются убрать, дабы место стало вакантным. Кто конкретно это будет делать и как — вопрос. Контрразведка работает, но уж больно много вариантов. Да и ее родители находятся вне зоны контроля. Вполне могут купить кого из прислуги или родича.
        — И ты готов пожертвовать жизнью Маши?
        — Я не могу открыто вмешиваться,  — пожал плечами Петр.  — Если пауки узнают, что я в курсе их планов, то начнут действовать намного осторожнее. И трупов, поверь, станет больше. Поэтому я и хочу, чтобы ты как можно скорее отъехала в Крым, где от моего имени какое-то время покомандовала.
        — Ты думаешь?
        — Убежден, что ты наиболее вероятный кандидат в козлы отпущения. У тебя ведь есть мотив, по крайней мере в глазах родичей Маши. Поэтому, твое участие нужно совершенно исключить даже теоретически.
        — Но ведь тогда они попробуют подставить кого-то еще!
        — Конечно. Но ты для меня очень важна. Намного важнее кого-то еще. Причем живой и здоровой. Кроме того, нас немного выручает беременность Маши. Вряд ли до родов они решатся на убийство, по крайней мере я на это очень надеюсь.
        — Хорошо, я уеду,  — кивнула она,  — но обещай мне, что сделаешь все, для спасения жизни Маши. Поверь, мне это очень важно. Я… я не знаю, как это объяснить.
        — Ань, я все понимаю. И обещаю — сделаю все, что смогу. Но надежды не так уж и много.
        — Послушай, что ты говоришь…  — грустно усмехнулась Анна.  — Неужели двести лет такой малый срок, чтобы научиться бить в интригах этих новичков?
        — Шантажистка,  — печально улыбнувшись, произнес Петр, понимая, что гибели Марии она ему не простит.



        Часть 4 — Reise, reise…

        Reise, Reise Seemann Reise
        Jeder tut`s auf seine Weise
        Der eine stt den Speer zum Mann
        Der andere zum Fische dann

        Глава 1


17 августа 1693 года. Новодевичий монастырь

        Мария задумчиво смотрела на лампадку, перебирая в руках четки. Еще весной этого года она не могла и подумать, что примет постриг, а теперь вот — новая жизнь, лишенная многих прелестей прежней. Но жизнь. А ведь прошла по самому краю.


        Она закрыла глаза, вспоминая в очередной раз взгляд своей умирающей сестры, решившей откушать из ее блюда в отчем доме. "Ужас и удивление. Софья все поняла…. Как же больно и стыдно…"


        — Не помешаю?  — Раздался от двери голос супруга… уже бывшего.
        — Ну что ты…  — грустно улыбнулась юная монашка.  — Когда ты мог мне помешать? Ты уже две недели меня не навещал. Я соскучилась…  — произнесла она как-то убито.
        — Все переживаешь из-за сестры?  — Спросил Петр, присаживаясь рядом.
        — Да,  — тяжело вздохнув, ответила она.  — Кроме того, я не понимаю, зачем мне дальше жить… я…
        — Маш,  — Петр обнял ее за плечи и прижал к себе.  — Я понимаю, что все это тебе чуждо, но мы не придумали иного способа сохранить тебе жизнь. В том хитросплетении интриг даже я с трудом разбирался и едва удерживал ситуацию под контролем. Ты должна жить. Ради наших дочек. Им нужна мать.
        — Ты не понимаешь,  — тоскливо взглянув ему в глаза, произнесла Мария.  — Я хочу, как и раньше, наслаждаться жизнью. Все вокруг вгоняет меня в тоску. Молитвы. Посты. Воздержание…. Господи! Даже сейчас, я просто хочу, чтобы ты овладел мною! Прямо здесь. Чтобы я стонала от наслажденья, наполняя жизнью эти мертвые стены! Это какое-то безумие…. Безумие…. Петь, я не выдержу. Или с ума сойду, или руки наложу на себя.
        — Маш, нам нужно просто немного выждать. После чего мы сможем вернуть все на круги своя.
        — А как же церковь?
        — Да чего ей станется? Если хочешь, дам почитать донесения моих разведчиков. Пожалуй, дам, и потребую прочитать! Ты должна понимать с кем тебе предстоит работать. В стенах церкви творится такое, что не пересказать. И пользование маленьких мальчиков умудренными опытом святыми отцами — далеко не самое страшное. Другой вопрос, что это все остается вдали от лишних глаз. Вот и я предлагаю тебе такой же подход. Выждем годик-другой, само собой, не забывая друг о друге.  — Произнес Петр, глубокомысленно улыбаясь.  — Я сделаю тебя настоятельницей монастыря. Ты все тут облагородишь…
        — Это замечательно!  — Воскликнула Маша, радостно сверкая глазами и прижимаясь к Петру.  — А к делам театра и музыки я смогу вернуться?
        — Зачем? Ты же видишь, насколько тяжелая и удушливая атмосфера в церкви. Общая подавленность. Раскаяние во всем, в чем только можно. В самой жизни! Самобичевание. И какое-то чудовищное уныние. В ней нет радости, света и позитива. Она не располагает к себе людей, у которых все хорошо, привлекая лишь тех, у которых все плохо. Поэтому ты можешь реально помочь и себе и людям, став моей рукой и верной соратницей в этом деле.
        — А это реально?  — Чуть подумав, спросила Маша.  — Найти что-то светлое и позитивное? Да и старые клюшки меня заклюют.
        — Даже у самого плохого человека можно найти что-то хорошее. Главное тщательнее обыскивать,  — с улыбкой произнес Петр.  — Что же до старых клюшек, то не переживай. Царицу, добровольно посвятившую себя церкви, да еще и сохраняющую хорошие, доверительные отношения с царем они не тронут. Испугаются моего гнева.
        — И как это будет выглядеть? Признаться, я не понимаю, что можно сделать с этим царством тоски и скорби…
        — Для начала провести ротацию. Потом все украсить, чтобы выглядело все свежо, светло и позитивно. Что еще? Ну, можно создать хор и оркестр для публичных выступлений. Подобрать песни. Музыку. Открыть типографию, где не перепечатывать унылые и грустные тексты, а постараться преподнести православие с его доброй, светлой стороны. Наверняка же такая имеется. Да не просто, а в картинках. Много что можно придумать. Не переживай, я помогу.
        — Меня точно отравят,  — усмехнулась Мария, явно ожившая от слов бывшего супруга.
        — Патриарх Иов мой союзник. Без него я бы не смог отменить законы, ущемляющие права раскольников. Да и диалог с ними не получился бы. Думаю, если у тебя что-то начнет получаться, я подключу его, и мы постараемся вывести эти процессы на общероссийский уровень. Церковь должна нести позитив и свет, а не угрюмую тоску. Тем более что сейчас уже идет тихая чистка в церкви, отправляющая наиболее реакционно и радикально настроенных иерархов обоих полов в лучший мир.



        Глава 2


5 ноябрь 1693 года. Стамбул

        Умиротворенный летний вечер одного из неприметных особняков на окраине Стамбула был нарушен тихой беседой двух старых знакомых.


        — … к сожалению, политическая обстановка в Европе складывается непросто. Успехи Имперских войск, выкупе с успешными кампаниями русских, ставит разумность продолжения этой войны под большой вопрос.
        — Но ведь Франция вторглась в Пфальц…
        — Да,  — кивнул француз,  — мы попытались помочь вам, согласно договоренностям. Однако удача не сопутствует нашим полководцам. Уже сейчас можно уверенно сказать — битва за Пфальц проиграна. Будет неплохо, если получиться свести ее к положению статус-кво.
        — У нас еще есть силы для наступления.
        — Возможно, но успеха вам добиться не получится. Даже если вы сможете разбить имперскую армию, оставшуюся прикрывать границу, вам в тыл ударят русские. И наоборот. К чему это приведет — не берусь даже гадать. Вплоть до осады Стамбула.
        — Русские…  — покачал головой уже немолодой осман с усталым лицом и умными глазами,  — неужели армия Петра действительно так хороша?
        — Три пехотные бригады и сводный полк конных егерей — да, очень хороши. Все остальное, как и раньше — отвратительно.
        — Но ведь это жалкие крохи…
        — Двадцать тысяч, превосходно вооруженных и обученных. Против той армии, что вы сможете выставить, справятся и при трехкратном численном превосходстве. Полагаю, что и больше, но тут все от полководца все будет зависеть. Считайте, что он выставляет против вас не двадцать, а шестьдесят тысяч. Кроме того, не забывайте, что время идет и у Петра есть время на увеличение армии. По крайней мере, наши люди в Москве говорят о напряженной работе, связанной с обновлением старой армии.
        — Может попробовать его отравить?  — Задумчиво произнес осман.
        — Мы полагаем, что это крайне затруднительно.
        — Почему же?
        — Так вы не в курсе последних событий?  — Улыбнулся француз.  — Сейчас идет большая игра за Петра. Первоначально его пытались просто отравить. Не получилось. Потом решили привлекать как союзника. В итоге, умереть должна была его супруга, но тоже не получилось. Причем так, что даже в Париже с определенным волнением стали смотреть в сторону Москвы. Возможно это случайность, а возможно и нет. Но, по всей видимости, он с самого начала отслеживал, как все попытки его отравить, так и желание устранить его супругу.
        — Мне кажется, мой друг, вы его демонизируете. Разве так может вести себя мужчина двадцати одного года от роду?
        — По нашим сведениям, за ним стоит орден иезуитов. И уж поверьте, они могут намного больше. Это искушенные интриганы. Скорее всего, именно они и оберегали своего сторонника от попыток отравления.
        — Но ведь они католики!
        — Мы не знаем условий их дружбы.
        — Иезуиты…. Да уж, не самая радостная новость. Я думал, что они играют значительно меньшую роль в этой игре.
        — Не только вы, мой друг.
        — Если началась борьба за Петра, то ради чего? Надеетесь, что он выступит против Священной Римской Империи?
        — Насколько мы смогли его узнать — нет. Это исключено. А вот вывести его из игры на какое-то время попытаться стоит. Буквально месяц назад мы смогли завершить первый раунд переговоров и добиться обручения Петра с дочерью Яна Терезой. Первоначальное приданое этой девушки составляло пятьсот тысяч талеров, что, согласитесь, немало. Однако царь стал хоть как-то нас слушать, только когда сумма перевалила за миллион, а согласился жениться лишь при обязательстве уплаты ему двух.
        — Сколько?!  — Ошалело переспросил осман.  — Двух миллиона талеров?
        — Именно. Само собой у Яна таких денег не было и нам пришлось ему помочь. Однако мы нащупали слабое место Петра. Он, как оказалось, очень жаден и любит деньги, ради которых пойдет на многое. Даже на настолько неудобный и совершенно ненужный ему брак.
        — Когда намечена свадьба?
        — В следующем году. Тереза уже переехала в Москву, и сейчас готовится к принятию православия.
        — Я так понимаю, вы хотите Петра втравить в борьбу за престол Речи Посполитой?  — С улыбкой произнес осман.
        — Именно,  — ответил француз.  — Главное, чтобы он завяз в этом гнилом болоте как можно глубже, лишив Вену сразу двух союзников. И вот тогда мы с вами сможем отыграться и разбить Священную Римскую Империю.
        — А вы не думаете, что Петр может справиться?
        — С чем? С наведением порядка в Речи Посполитой? Это исключено!
        — Хм… возможно вы и правы. Но если так, то Петр может и отказаться от дележа. Свои два миллиона талеров он уже получил.
        — В Речи Посполитой довольно сильны позиции ордена иезуитов. А в Москве, как мне кажется, решение принимает совсем не Петр.
        — Вот как?  — Усмехнулся осман.  — Тогда да, у нас есть шансы. Но Порте не хватит нескольких лет, чтобы привести армию и флот в порядок.
        — Мы это прекрасно понимаем,  — кивнул француз.  — Поэтому мой король уполномочил меня пообещать вам много французского оружия и пару сотен офицеров, которые подтянут ваших бойцов.
        — Это будет замечательно…


        Тем же вечером, в другом особняке


        — О чем сказал наш французский друг?  — На визитера уставилось два десятка умных глаз.
        — Он просил нас поскорее завершать войну.
        — Значит Ахмед…
        — Да. Потому как его брат не успокоится, пока не обожжется.
        — Что еще он сказал?
        — Порадовал нас тем, что Франция постарается вывести из игры Россию и Речь Посполитую, а также пообещал много хороших фузей, пушек и офицеров для подготовки нашей армии. Ведь скоро новая война…
        — Ты веришь ему?
        — Им нужно, чтобы в подходящий момент мы атаковали Вену с юга. Поэтому да, до этого момента — верю. Но как они поступят дальше — не представляю. Все слишком неопределенно.



        Глава 3


1 май 1694 года. Москва. Красная площадь

        Петр прикрыл глаза, вслушиваясь в звуки музыки Большого сводного оркестра. Играли "Прощание славянки", которую в этом мире знали под скромным названием "Пехотный марш". Совершенно резонирующая и непохожая на все современные концу XVII века военно-музыкальные композиции, она оставалась такой же сильной и мощной, несмотря ни на что. Сколько раз он ее уже слышал в столь разных ситуациях, что и не перечесть, но запомнился больше всего тот, по радио, в мае девяносто шестого… в своей первой жизни, когда лежал с тяжелым ранением в больнице…


        — Государь,  — обратился к нему Меньшиков,  — тебе плохо?
        — А?  — Очнулся Петр, скользнув взглядом на крепкую, рослую фигуру князя, не в пример тех образов, что рисовались в фильмах.  — Просто воспоминания. Они иногда тяжелы. Что у нас тут? Я ничего не пропустил?
        — Вошли первая и вторая пехотные бригады, третья втягивается,  — кивнул он на последние аккуратные ряды в темно-синих мундирах и черных лакированных шлемах при латунной оправе.
        — Хорошо,  — кивнул Петр, уже оправившийся от приступа неуместных воспоминаний.


        Прошло еще несколько минут, и "Пехотный марш" сменился "кавалерийским". За ними последовали "артиллерийский" и "военно-морской".


        Петр покосился на трибуну, забитую европейскими гостями из Франции, Дании, Речи Посполитой, Австрии, Саксонии и прочих государств. Очень неоднозначная реакция. С одной стороны они не привыкли видеть такую тусклую армию без пышных украшений и невнятной, но пафосной одежды. Войска Петра не производили впечатления успешных солдат. Где кружева? Перья? Леопардовые шкуры? Золотое шитье и пышные шляпы? С другой стороны — аккуратная, добротно пошитая крепкая форма, сидящая на каждом бойце безукоризненно. Хорошие сапоги единого образца. Каски из черненого чепрака с латунным убором. Ремни, ранцы, портупея и прочее снаряжение, вызывающее интерес. Превосходное оружие самого современного вида. Гости находились в смешанных чувствах…


        — Видишь Сашка, как напряженно лоб морщат,  — усмехнулся Петр.  — Все никак не отойдут от мысли, что армия может быть не только лишь пугалами ряжеными, но и дельным чем выглядеть.
        — Но поймут ли?
        — Поймут. Красоту формы делают не кружева с леопардовыми шкурами, а победы. Первая уже легла к нашим ногам. Не за горами и иные. Раз, другой, третий, а потом уже и посмотрим.
        — Так что же? Мы теперь после завершения каждой войны будем такое торжество учинять?
        — А почему нет? Народ должен знать своих героев. Вон, глянь, сколько обывателей уже набилось по краям площади. Да на крышах сидит. И по ходу частей стояло. Такие торжества нравятся людям. Так они чувствуют некую причастность к великим ратным делам, которые хоть и творятся где-то вдали, но так становятся ближе, наполняя их сердца радостью и гордостью.
        — Если так, то отчего мы каждый год подобным горожан не балуем?
        — Думаешь? А что, дело хорошее,  — кивнул Петр, вспоминая в какой замечательный культ обратилось "Девятое мая" для всех здоровых сил советского и постсоветского общества.  — Так и порешу. Каждый год первого мая праздновать в честь армии и флота России. Жаль, что не девятого… хотя, не суть.
        — Девятого?  — Удивился Меньшиков.
        — Да не обращай внимания,  — улыбнулся Петр,  — просто захотелось мне вдруг, чтобы праздник был девятого мая, а не первого. Но чего уж тут менять. И первого хорошо.


        А армия тем временем завершила втягиваться, выстраиваясь, согласно заранее размеченным участкам на брусчатке.


        Музыка утихла. И генерал-полковник Патрик Гордон на белом скакуне, приблизился к главной трибуне — к Петру, дабы рапортовать о том, что его приказ выполнен, Крымское ханство разгромлено и так далее. Коротко. Лаконично. С общей сводкой потерь убитыми и ранеными, а также нанесенного ущерба противнику в аналогичном выражении. Причем без особенной спешки, дабы переводчики успели донести его слова до послов европейских держав.



        Глава 4


12 мая 1694 года. Окрестности Москвы. Воробьевы горы

        По небольшой дороге к пригороду Москвы катилась несколько необычная пролетка, выбивавшаяся из общего вида странным поведением на дороге — она очень умеренно "козлила". Да и "на глаз" отличалась. Во-первых, сразу обращали на себя внимание чудные металлические колеса с массой спиц и резиновой покрышкой. Во-вторых, внимательно присмотревшись, можно было заметить весьма развитую систему подвески колес. Шутка ли? На дворе разгар конца семнадцатого века, у Петра в личной повозке не только прекрасные стальные рессоры, но и масляные гидравлические амортизаторы, из-за чего, вкупе с хорошими колесами, стальной сварной рамой и прочими любопытными "фишками" эта пролетка стала объектом самого пристального внимания практически всех послов, прокатившихся в ней. К счастью, они совершенно ничего не смыслили в технике, а потому даже догадаться о том, как все устроено не смогли, лишь облизываясь на желание иметь нечто подобное в своем пользовании.


        — Петь,  — спросила Анна, задумчиво хмуря лобик рядом,  — а ты уверен, что нам нужно спешить с открытием университета? Ведь еще ничего не готово.
        — Уверен,  — чуть подумав, кивнул царь.
        — Но почему? Ведь нас засмеют! Какой это университет? Летний дворец да несколько домиков вокруг. Не знаю как в Париже, но в Оксфорде весьма солидный архитектурный ансамбль. Мы будем на его фоне выглядеть бедными родственниками.
        — Да и пусть,  — усмехнулся Петр.  — По одежке встречают, но нас-то встречать никому не нужно. Мы для себя специалистов готовим. Вот подрастут немного — сами себе и спроектируют главное здание.
        — Но зачем спешить? У тебя и так масса учебных заведений: училищ, школ.
        — Понимаешь, сейчас все они завязаны строго на меня. Я их курирую неукоснительно. Даже учебные пособия пишу или корректирую. А это неправильно. Царь — это правитель государства, а не предводитель учащихся. С таким подходом я самым банальным образом зароюсь во второстепенных делах. Поэтому им нужна своя епархия, которую я лишь контролировать буду. А где ее взять? Тут только два пути. Или приглашать профессоров из Европы, или растить своих.
        — Так пригласил бы,  — пожала плечами фаворитка.  — Сейчас к тебе много кто поедет с радостью.
        — Кое-кого я действительно приглашу,  — кивнул Петр,  — но все дело в том, что уровень образования, который получают в моих училищах, превосходит в разы лучшие образцы современной европейской науки. Зачем мне эти профессора?
        — Превосходит?  — Скептически переспросила Анна.
        — Поверь, я в курсе их достижений. Специально полюбопытствовал в свое время.
        — Хм… но зачем тогда тебе эти самые "кое-кто"?
        — Просто умные ребята. Дай им другие возможности — они смогут серьезно раскрыться и многое сделать. Ведь я сам не ученый. Могу только подсказать некоторые фундаментальные вещи. А им разобраться будет в радость.
        — Но ведь университет не решит проблемы, о которой ты говорил,  — спустя несколько минут вышла из задумчивости Анна.
        — Сам по себе — нет. Но именно то, что он еще очень сырой позволит взрастить и выдвинуть не только толковых инженеров, архитекторов и прочая, прочая, прочая, но и главное — толковых управляющих от науки, на которых в будущем и ляжет бремя управления образованием. Ведь какой смысл это вешать на людей, ничего в подобном не смыслящих? Провалят. А тут — научатся в малом, а потом за большее примутся. Тем более что оснащение естественнонаучных факультетов современным оборудованием уже лучшее в мире. Таких лабораторий нет нигде. Так что и с научной деятельностью все будет хорошо.
        — И все равно, я считаю, что ты спешишь. У них и без того масса затруднений будет иметься. Зачем их вот так, почти в поле заставлять работать? Воробьев дворец ведь совершенно не пригоден для этих нужд. Да и мал.
        — Анют, вот скажи,  — с улыбкой произнес Петр,  — поехали бы вы с отцом в Россию, если бы у вас все хорошо было в Англии? Вот! И я о том же. Это называется выход из зоны комфорта. Если у человека все хорошо, то он не стремится к развитию или какому-то нестандартному решению проблемы. Он… хм… просто функционирует. Только столкнувшись с трудностями лицом к лицу, он начинает шевелиться и развивать бурную деятельность. Не нужно создавать тепличных условий. У них будет все, что потребуется и даже более того… включая серьезные задачи. Бездельничать они отлично могут и в Сорбонне с Оксфордом.



        Глава 5


1 июня 1694 года. Москва. Кремль

        Татьяна проснулась довольно рано, но Петра уже не было. И что самое удивительное — она не помнила, когда он ушел. А ведь засыпали вместе… да еще как…. От этих мыслей совсем юная полька покраснела и на несколько минут зависла в воспоминаниях.


        — Государыня?  — Донесся от двери голос этой ненавистной рыжей ведьмы, вырвавшей царицу из грез.
        — Что тебе?  — С легким раздражением отозвалась Татьяна. Она бы и рада ее просто выгнать, но ее влияние на супруга и уважение при дворе пугали. Хотя, конечно, сдерживаться было непросто.
        — Я хотела бы с тобой поговорить.
        — О Петре?
        — О нас.
        — О нас?!  — Искренне удивилась царица.  — Ну что же… изволь.
        — Я понимаю, что ты ревнуешь ко мне супруга, но … нам не нужно ссориться. Он не простит ни мне, ни тебе.
        — Он не простит то, что его законная супруга злится на его измены?!
        — Измены?  — Улыбнулась Анна.  — Ну что ты, какие измены. Я родила ему первенца восемь лет назад. Тебе тогда десять лет от роду было. И уверяю, ничего, угрожающего твоему положению в этом нет.
        — В самом деле?  — Усмехнулась царица.  — Ладно. Чего ты от меня хочешь?
        — Стать подругами.
        — Что?!
        — Тебе это нужнее и важнее, чем мне.
        — Вот как? И почему же?  — С легкой издевкой отметила Татьяна.
        — Давай я зайду слегка издалека. Хорошо. Тебе интересно, почему твой отец так неожиданно изменил свое желание относительно твоего брака?
        — Да, но как это связано?
        — Как ни странно — напрямую. Дело в том, что успех Петра в Тавриде вызвал обеспокоенность как в Вене, так и в Париже. Поэтому, Людовик решил… хм… вывести на какое-то время его из игры, заодно постаравшись укрепить свое влияние.
        — И что с того?
        — Слишком быстрые и решительные успехи Петра в Тавриде заставили Людовика переживать из-за его возможного союза с Веной против османов, которых вместе они могли совершенно разгромить. А значит, лишить Париж своего главного козыря — давления на Священную Римскую Империю с двух сторон. Но увести нашего царя от желания развить успех можно было только одним способом — вовлечь в такое дело, которое отнимет у него все силы и время. А именно распрю за престол Речи Посполитой. Ведь твой отец уже не молод. Не будем лукавить — ему осталось недолго. И после него начнется совершенно традиционная смута. Людовик решил, что если женить Петра на его дочери, то есть, тебе, и оформить из своих сторонников пророссийскую партию в Сейме, то…
        — Вот оно что…  — покачала головой Татьяна.  — Но зачем это понадобилось моему отцу?
        — Петр — хорошая партия. Беда в том, что он к тому моменту был уже женат. Ты даже не представляешь, какая тут была опасная и интересная игра. Париж стремился Марию отравить, Вена этому пыталась помешать. А Петр — аккуратно наблюдал, собирая материалы и время от времени вмешиваясь, и направляя ситуацию в нужное русло. И в итоге смог добиться того, что и волки оказались сыты, и овцы целы, то есть, развязал Гордиев узел.
        — Почему же он вообще допустил эту опасную игру?
        — Ты знаешь, сколько за тебя заплатили Петру?
        — Приданого?
        — Да.
        — Пятьсот тысяч талеров.
        — Два миллиона.
        — Сколько?!
        — Пятьсот тысяч дал твой отец. Еще полтора миллиона — Людовик. Кроме того, Петр смог в качестве дополнительных приятных моментов заключить очень выгодные контракты на поставку меди, свинца, селитры, серы и прочих стратегически важных товаров. Он отлично знал, что хочет Париж, и что желает Вена, а потому вполне сознательно стремился добиться максимальной выгоды. Ведь он никогда не ставил свои личные отношения выше государственной целесообразности. В сущности, он и не стал бы спасать Марию, если бы не две вещи. Во-первых, об этом его просила я. Во-вторых, она не была бесполезным балластом и старалась в меру своих возможностей продвигать искусство и культуру.
        — Ты? Но как? Ты же просто… эм…  — осеклась Татьяна.
        — Шлюха?  — Усмехнулась Анна.  — Отнюдь. То, что я рожаю Петру детей — это не более чем приятная награда. На самом деле у меня намного более приземленная роль — я его личная помощница. Адъютант. И задач, которые я решаю, довольно много. Обычно я его ни о чем не прошу, понимая, что, если что-то будет нужно — он сам даст и сам предложит. Но если уж попросила, то он не отказывает, зная о моем подходе.
        — Хм… но зачем ты о ней просила?
        — Потому что она была и есть моя подруга,  — спокойно и твердо глядя в глаза Татьяны, произнесла Анна.  — И даже более того. Мы вместе с ней делили ложе одного мужчины, любя и уважая его, рожая от него детей.
        — Не понимаю…
        — Петр принадлежит только высшей цели,  — пожав плечами, произнесла Анна.  — Добрые семейные принципы ему чужды и непонятны. Он легко пожертвует всеми нами, если это потребует благополучие России.
        — Ты хочешь сказать…
        — Я хочу сказать, что у тебя сейчас две задачи. Первая — стать подругой мне и Марии. Вторая — придумать, чем ты сможешь быть полезна. Потому что в ином случае, когда волею судьбы и интриг окажешься под ударом, он совершенно не обязательно станет спасать твою жизнь.
        — А мне сейчас что-то угрожает?
        — Петр — сильный правитель с большими амбициями и великой целью. Рядом с ним тяжело и опасно. Стрелять, конечно, не стреляют, но регулярно выносят безвременно усопших. Конкретно тебе сейчас смертельно угрожает Вена. Пока, я повторяю — пока Петр с ней смог договориться. Но кто знает, как начнут развиваться события. Ведь во всей этой идее — ты узкое место. Твоя смерть поставит точку в планах Людовика по вовлечению Петра в распрю Речи Посполитой.
        — А как вы стали подругами с Марией?  — Спустя пару минут задумчивого молчания, спросила Татьяна.
        — Она вышла за него совсем юной — шестнадцати лет. И я стала ее учительницей и наставницей в делах постели. Тем более, что уже не первый год была к нему близка и знала многое из того, что никто не расскажет.
        — Кхм,  — поперхнулась Татьяна, покраснев.
        — А потом мы стали вместе приходить к Петру. Да, звучит развратно, но нам это нравилось. Кроме того, когда ты втянешься в ту эстетику ухода за телом, что обязательна для супруги царя, то начнешь ощущать вкус чувственных удовольствий и эстетику красоты обнаженного тела. Античные традиции, которые наш царь стремится возродить, весьма привлекательны.
        — Но… я даже не знаю. Мне и в голову не могла прийти подобная мысль.
        — Понимаю. Если ты хочешь — я многому тебя научу и все что нужно покажу.
        — А он будет … но… я не понимаю… не могу…
        — Да. Если ты, конечно, окажешься умной девочкой.
        — Господи…  — тихо прошептала юная царица, зажав рот и сделавшись совершенно красной.
        — Тань — просто подумай над моими словами. Петр принадлежит только одной даме — России. Все остальные для него важны настолько, насколько они полезны.
        — Ты говоришь страшные вещи…
        — Я просто хочу помочь тебе выжить. Мы — его ближайшее окружение, бардак и распри здесь совершенно непростительны. У нас просто нет никакого иного выбора, кроме как подружиться. Стать очень близкими подругами.
        — Хорошо, я подумаю над твоими словами,  — серьезно произнесла Татьяна.
        — Отлично!  — С искренней улыбкой произнесла Анна.  — А пока я хочу тебя пригласить понаблюдать за новой забавой Петра.
        — Забавой?!
        — Не удивляйся,  — усмехнулась Анна.  — Он не такой расчетливый сухарь, как может показаться. Просто он живет великой целью. То есть, все увлечения, что у него есть, полностью с ней сочетаются. Впрочем, поспешим, а то пропустим…


        Спустя час Анна с Татьяной вышли на кремлевскую стену и задрав головы стали рассматривать воздушный шар, что поднялся в воздух уже на добрый километр, продолжая набирать высоту.


        — И что мы должны увидеть?  — Спросила после нескольких минут наблюдения Татьяна.  — Воздушный шар я уже видела.
        — Погоди… Вот! Вот! Смотри!  — Вскрикнула Анна, указывая куда-то вверх, где от шара отделилась небольшая черная точка и полетела вниз. Спустя несколько секунд свободного падения раскрылся белоснежный купол… и, спустя еще пару минут, на каменную брусчатку на Красной площади приземлился царь. Став, таким образом, первым парашютистом этого мира. Благо что стоял совершенный штиль и вероятности улететь на забор или крышу случайного домика практически не было, тем более для Петра, имевшего на своем счету несколько сотен прыжков в предыдущих жизнях.
        — Боже…  — только и смогла выдавить из себя Татьяна, таращась восхищенными глазами на супруга.
        — Я же говорила,  — заговорщицким тоном произнесла Анна,  — у него тоже есть увлечения. Просто они не расходятся с делами и общей, государственной пользой. Никто кроме него и не смог бы совершить этот прыжок.
        — Но почему? Это ведь было безумно опасно!
        — Ох Танюш,  — вздохнув Анна,  — я и сама переживаю, но он сам так считает. Кроме того, это не первый его прыжок. Если мне не изменяет память — десятый. Не считая двух десятков спусков груза на парашюте.
        — Ты говоришь, что все его увлечения как-то связаны с государственной необходимостью… но как это чудачество может помочь России?
        — Петр сейчас строит большой воздушный шар необычной формы, который сможет управляемо летать по воздуху без привязи, как сейчас. Да не просто так, а беря куда больше людей в корзину. И эти парашюты станут способом их быстрого спуска. Это новый род войск. Считай, что он создает новый род войск. Ты, наверное, уже слышала о морской пехоте?
        — Войска, подготовленные для высадки на берег с кораблей?
        — Именно.
        — Но ведь там… о Боже! Поняла! Это… это безумие! Потрясающее безумие… Ты поможешь мне уговорить? Я тоже хочу летать!
        — В этом нет необходимости. Подняться на шаре мы с тобой и так можем.
        — А прыгнуть вот так же?  — Спросила, с совершенно восхищенным взглядом Татьяна.
        — Не спеши. Я знаю, что подъем на высоту не все хорошо выдерживают. Некоторым становится плохо. Но если ты нормально высоту перенесешь, то мы вместе пойдем к нему и заявим, что не хотим отставать от него в столь зрелищных вещах.  — Произнесла Анна и тут оказалась в объятьях царицы, явно расчувствовавшейся от столь необычного зрелища. Ведь до этого момента она как-то и не воспринимала всерьез воздушные шары, полагая их развлечением в духе воздушных змеев. Баловством. И только сейчас, увидев, как лихо ее супруг приземлился и управлялся с парашютом, по-настоящему прониклась идеей освоения воздушного пространства.



        Глава 6


17 июля 1695 года. Москва

        Василий Иванович приехал в Москву из Иркутска для выправления бумаг о вступлении в Торгово-Промышленную палату. Впервые со времен Алексея Михайловича. А потому только сейчас смог увидеть то, как изменился город. В сущности, первое приятное удивление началось еще в Уфе, откуда начиналось шоссе с твердым покрытием. Да не обрывалось, а тянулось дальше в сторону Кургана, отмеряя столбиками километры от Москвы.


        — Дивно,  — соглашался тогда с ним его брат, с интересом рассматривающий опорный форт, к которому они подъезжали.  — И вышка чудна. Зачем такая большая? Вон как взгромоздились.
        — А ты погляди туда,  — указал рукой Василий в сторону видневшейся вдали такой же каланчи.
        — Вот оно что…  — покачал головой брат.
        — Да. Для сигналов каких они приспособлены. Хотя, как они это делают, не очень понятно.  — Но в этот момент на дальней вышке, стали вспыхивать едва видные огоньки, сливавшиеся во что-то одно. А потом послышалось шевеление и с ближайшей.


        В общем, "залипли" Василий с братом в том первом опорном форте очень основательно — аж на целых три дня, все выспрашивая и узнавая. Понравилось им все. Порадовало. Особенно возможность быстро передавать важные сведения на огромные расстояния.


        Следующим приятным удивлением стали мосты, что шли по всему ходу дороги. Крепкие, каменные, добротные и толково спроектированные. Таким были не страшны ни тяжелые повозки, ни гниль, ни ледоход. Особенно поразил Василия большой каменный мост через Волгу, что стоял у Нижнего Новгорода. Могучие быки. Массивные, крепкие перекрытия пролетов.


        — Послушай, служивый,  — обратился купец к сержанту дежурного патруля, проходящего по мосту.  — А давно ли мост стоит?
        — Так почитай года два как. Но говорят, что лет через десять переделывать станут. Вон,  — махнул он рукой на другой берег,  — уже работы идут. Сказывают, что дорогу подводят, дабы тяжелые грузы не переть в гору.
        — Да ведь и тут небольшой уклон. Что, из-за этой мелочи новый мост ставить?
        — Этот низенький. Слыхал я, что он временный. Уж больно требовалось дорогу провести дальше. А тот ставят основательно. На века. Сказывают, что и выше вдвое станет, давая свободный проход парусным судам. И куда как крепче да шире раза в четыре.
        — Зачем же тут такой большой мост?  — Удивился купец.
        — Э-э-э-х,  — махнул рукой сержант.  — Вроде и уважаемый человек, а таких вещей не знаешь. Царь-то наш считает эту дорогу, словно становую жилу, прохватывающую всю Россию, важнейшей задачей. Вокруг нее и города станут, и торговля. Уже сейчас поселенцы на восток потянулись. Жидко пока. Но то ли еще будет! Да и торговля сейчас как идет? Повозками. А ты же поди про паровой движитель и не слышал. В Москве таких уже несколько десятков работает.
        — Паровой движитель?
        — Механизм такой. Железка большая с топкой. В нее дрова закидываешь, они горят, а железяка сама чего-то там крутит.
        — А ты такой видел сам?
        — Разок взглянуть удалось. На фабрике ткацкой тогда служил. Ну и… Поначалу-то кажется, будто дьявольская механизма, а потом ничего, успокаиваешься. Ведь чего такого? Кормишь железный котел земляным углем там или горючей землей, а он в благодарность за тебя какое колесо вертит. Почитай, что живое. А мастера, что его обихаживают, так и вообще иногда уважительно и почтительно с такой механизмой беседу держат. Опять же, работает весь год без отдыха, а водяные мельницы от ледохода до ледостава.
        — Не слышал, такую приспособу купить можно?
        — Того не знаю. Их все царь наш для своих нужд делает. Лучше с теми, кто рядом дела ведут побеседовать. Но так вот. Сказывают, что хотят эту механизму на колеса поставить, чтобы за один раз она тянула не одну телегу малую, а целую вереницу куда более тяжелых. Вот под то и строят мост. И выше, и крепче, и вход на него ровнее — как проедешь на ту сторону, увидишь ту насыпь, уходящую натуральным хребтом вдаль…


        Но вот, наконец, и Москва. Василий смотрел во все глаза и не мог поверить… Большая, широкая лента шоссе без сужений и особых искривлений плавно входила в город, устремляясь к его центру и, пересекаясь там с такой же полосой, уходила куда-то на запад — в сторону Смоленска.


        Москва ударно перестраивалась. Вдали виднелся монументальный массив будущего кафедрального собора России, который уже был завершен в целом и отделывался, возвышаясь маковкой купола на две сотни метров. Учитывая "рост" столицы в один-два этажа этого мастодонта было видно практически отовсюду. А ведь это еще не установили крест, который планировал отвоевать еще три десятка метров. Огромный, колоссальный, невероятный — вот какие эпитеты посещали любого, кто видел этот собор. Особенно, когда он входил на соборную площадь перед ним, уже укрытую аккуратными кирпичиками мрамора и стремительно обрастающую настоящим архитектурным ансамблем. Не говоря уже о том, что эта площадь была самой большой в Европе и мире. Полтора квадратных километра!


        Василий стоял на ней и медленно собирался с мыслями.


        "Как же все поменялось… вон и так, кроме всего прочего, улочки, мощенные трамбованным щебнем, да домики кирпичные становятся один к одному. Деревянная Москва стремительно уходит в прошлое…"


        — Невероятно,  — рядом произнес брат.  — Своими глазами не увидел бы — не поверил.
        — Да уж… Ладно, пошли в палату представляться. Говорят, что они пока в простом кирпичном домике ютятся.
        — Если все так пойдет, то это ненадолго…  — усмехнулся Андрей.  — Экий размах. И откуда у царя деньги на всю эту красоту?
        — Так ты что, забыл, кто возглавляет золотую сотню палаты? У царя свои заводы, мануфактуры, как их, фабрики, мастерские и немало. Нитяное производство, тканевое, доски, брусья, фанера, стекло листовое, фарфор, кирпичные дела, железоварни и могучие прокатные станы… и многое другое. Так же он владеет дорогами и всеми опорными фортами, а в каждом фактория, почта, телеграф. Держит большую торговлю с голландцами и французами, которая только с листового стекла да серебряной стали дает возможность закупать за границей все, что ему угодно. Доходы у него такие, что никто не может даже подступиться! Почитай лучшая половина золотой сотни едва-едва с ним может сравниться, вместе взятая. Да еще и банк этот. Да приданое, что ему поляки за девицу свою отсыпали. Если так пойдет, то он всю Москву в мрамор одеть сможет и позолотой украсить.
        — А ведь совсем юный… и откуда такая хватка?
        — Кто же его знает? Да нам то и не важно. Ладно, поехали, а то застоялись.


        Но едва Василий с братом отъехали на наемной пролетке от Соборной площади, как наткнулись на новое диво — по земле шли четыре нитки железных брусков непривычной формы, по двум из которых катилась, ведомая крепкой лошадью странная повозка. Что-то вроде очень большого фургона, но с окнами и сиденьями. Причем она была буквально забита обывателями, ехавшими сидя и стоя в проходах куда-то по своим делам.


        — Что это?  — Спросили братья у извозчика.
        — Конка. Проезд стоит всего одну векшу. Зато можно быстро добраться из одного конца города в другой. Но сами видите — не протолкнуться. Все очень тесно. Да и на пролетке быстрее. И много удобнее.
        — И так всегда?
        — Забито?
        — Да.
        — Это еще хорошо. Видите — не все проходы забиты. Обычно — не протолкнуться. Ведь извозчика брать намного дороже. Говорят, что эту на пробу пустили. Только четыре экипажа ходят по одной дороге. В будущем, если царь решит, то проложат новые железные дороги,  — прохожий кивнул на нитки металлических брусков,  — да экипажей добавят. Пока четыре едва-едва справляются.


        Месяц прошел незаметно для иркутских купцов. Они выправили бумаги, получив удостоверения с очередным чудом — фотографией. Заодно и удостоверение личности — паспорт, тоже снабженный фотографией. Их пока выдавали только самым состоятельным и уважаемым людям, сделав сам факт обладания паспортом привилегией. Да и документ представлял собой не то, что к чему привыкли люди XXI века, а крепкую, небольшую книжицу. Полетали на воздушном шаре. Покатались на конке. Посетили несколько заводов и фабрик. Монетный двор. Понаблюдали за полетом дельтаплана на Воробьевых горах. Обзавелись новыми связями. Закупили много книг. Пишущих принадлежностей, включая новомодные стальные перья и десять литров петровских чернил.


        Но пора было и домой возвращаться, благо, что дела не ждали.


        — Москва изменилась… сильно…  — медленно произнес Василий, покачиваясь в купленном братьями дилижансе, взамен своей старой весьма сиволапой кареты, что в столице только на дрова и приняли.
        — А мне понравилось,  — отозвался Андрей.  — Вспомни как мы ехали до Уфы и как после. Небо и земля. Если до нашего родного Иркутска дойдет влияние новой Москвы, то я буду всецело за.
        — Не спеши,  — покачав головой произнес старший брат.  — У любых изменений всегда есть как минимум две стороны. Пока мы увидели только фасад. А что внутри? Чем за все это платят?
        — Если так думать, то скорее надо кумекать, что мы сможем с этого получить. Паровые машины, конка, воздушные шары… новинок великое множество. Да и инструменты. Пока в Иркутске обо всем этом ничего не знают. Так что, мы можем пользоваться. Должны.
        — И что ты предлагаешь?
        — Через год ехать снова сюда. Только при больших деньгах — закупать товар, нанимать людей. Мы не можем терять время. Когда Петр сам придет в Иркутск, то на коне окажутся купцы, давно с ним работающие, против которых мы не выстоим. Так что, нужно пользоваться.
        — А сейчас они, по-твоему, не сомнут?
        — Так они заняты. Таврида у их ног. Тишина на Днепре, ибо казаки подались на Кубань, Яик и в Сибирь. Огромные просторы стали тихими и свободными. Да не простые, а с богатой землей и дорогами, ведь туда Петр сразу потянул шоссе. Многие переселенцы, в том числе беглые, потянулись туда, дабы осесть в новых, просторных наделах. Почти вся золотая сотня между Волгой и Днепром мечется. Говорят, что богатые железные руды нашли, уголь земляной и прочее. Лет пять они там точно будут связаны по рукам и ногам. Если не успеем — сомнут.
        — Да и потом сомнут. Близость к царю многое дает,  — покачал головой Василий.  — Но попробовать нужно. Чем черт не шутит.



        Глава 7


9 мая 1696 года. Москва.

        Петр, неспешно и торжественно шел на кафедру, возвышавшуюся в наспех построенном здании-зале Земского собора. В сущности — гигантских размеров сарай с двухсегментной ступенчатой трибуной, имеющей по центру большой проход. Каждое место делегата было оборудовано небольшим откидным столиком дабы легче было читать и писать, а само помещение освещалось большими свечами Яблочкова со множеством стержней, позволяющих без замены работать по восемнадцать часов.


        Земский собор созывался царем полного состава, да без спешки и суеты аж с 1694 года, то есть, сразу после закрепления побед над Крымским ханством мирным договором. Две тысячи восемьсот двадцать три человека вышло. Важным моментом стало то, что в Земском соборе участвовали все сословия Российского царства (исключая крепостных), однако, весьма хитрым образом, благодаря чему при формальном и внешнем благоволении дворянам и боярам они оказались на соборе в меньшинстве и легко могли быть блокированы иными сословиями даже без создания коалиции.


        Единственным ограничением для делегата было установлено умение читать и писать. То есть, если сын боярский грамотой не владел, то и прав избираться не имел, в то время как крестьянский староста, разумеющий письмо и чтение, вполне имел шансы попасть в Москву выборным. Поначалу бояре возмутились, понимая, что многие дворяне и бояре разом отсекаются таким решением, но удалось все решить полюбовно, сославшись на большой объем работы с текстами, которые станут раздаваться выборным для осмысления. А как их прочесть, если выборный читать не умеет?


        В общем — собрались.


        Петр занял место за кафедрой и оглядел ступени трибуны, уходящие практически под потолок. Вздохнул и начал свое выступление.


        "Здравствуйте друзья!


        Я собрал всех вас, дабы совет держать по многим, накопившимся за минувшие годы вопросам.


        Вступив на престол, я обнаружил совершенный бардак в делах судебных и государственных. Нету порядка в нашей земле. Каждое дело тонет в ворохе указов и прочих бумажек самого разного вида. И не поймешь, так ли нужно поступать, либо все совсем наоборот, ибо упустили мы из вида какую малость, меняющую все самым решительным образом. Это неправильно.


        Путей решения этого затруднения я вижу два.


        Первый — по французскому манеру насаждать абсолютную власть царя, не ведающую ни законов, ни традиций, но живущую лишь по своей собственной прихоти. Не самый добрый путь. Но он позволит легко и непринужденно преодолеть хитросплетения бумажных нагромождений и косноязычной велеречивости.


        Второй — совершенно новый и никем не изведанный. Его смысл заключается в создании единой, простой и взаимосвязанной системы законов начиная с Конституции — главного документа государства Российского, объясняющего основные постулаты устройства нашего царства, и кончая кодексами, на откуп которым даны различные области такие как земельное устройство, сословное, судебное и прочее.


        Лично мне первый путь не нравится. Одно дело я и сейчас, вроде бы, слава Богу, по уму все делать стараюсь. А ну как в маразм впаду? Никто от этого не огражден. Или наследники мои вместо дел государственных охотой, балами, пирами или какой еще праздностью займутся. А то и вовсе — дуростью. Бывало ведь так, что царь на престоле государственными делами занимается без должного радения и трудолюбия? Бывало. И не только в наших владениях, но и в других государствах. Или может наследник больным каким уродиться. Вон, в Испанском королевстве как раз — беда такого рода. Выиграет ли Россия от того, что балбес или болезный станет на престоле с абсолютной властью в бирюльки играть? Или проиграет? Я полагаю, что проиграет. И хотя укрепление моей личной власти здесь и сейчас намного проще, благо, что за мной стоят громкие успехи, но заглядывая вперед, я считаю, что это слишком опасно — ломать ведь не строить. За десять лет дурости несложно развалить и вековые стены. Россия и ее благополучие для меня стоит выше всего. Поэтому я предлагаю вам идти дорогой, позволяющей выстраивать открытые, законные и честные
отношения…"


        В этот момент царь сделал паузу, дабы отхлебнуть воды, а зал, пораженный и потрясенный услышанным, разразился бурными овациями. Притом каждое сословие думало о своем. Бояре сразу представили себе Речь Посполитую, с ее обширной шляхетской вольницей. Купцы и промышленники стали прикидывать варианты в духе Голландии. И так далее.


        Одобрительные крики раздавались минут пять, пока, наконец, аудитория не утихла из уважения к царю, дабы он продолжил свое выступление. Но речь не продлилась долго, так как царь основные мысли уже сказал, сделав нужный "вброс", совершенно взбудораживший всех выборных и позволивший их в дальнейшим легко дожимать в нужную сторону.


        В общем и целом, Земский собор продлился всего двое суток — девятого и десятого мая, приняв за это время все, что от него хотел Петр. А именно Конституцию России и двенадцать кодексов и прочих решений, и постановлений, заранее заготовленных царем.


        Вечером одиннадцатого числа, Преображенское, Малый дворец


        — Только у меня осталось ощущение, что ты не давал Земскому собору опомниться от свалившегося на него счастья?  — С улыбкой произнесла Анна, прижимаясь к царю на диване в комнате отдыха.
        — Надеюсь, что да,  — усмехнулся тот.  — Хотя ты права. Давать им время на размышления было глупо. Я более чем уверен, что они передрались бы из-за каждого пункта. Выборные даже прочитать толком все тексты за эти дни не могли. Тем более, что кодексы и конституцию уже напечатали на особо качественной бумаге и переплели в дорогие, подарочные обложки. Жалко такой тираж сжигать.
        — А они не взбунтуются?
        — С какой стати? Как Земский собор порешил, так я и сделал. Именно об этом наши люди уже сейчас стали кричать на каждом углу, в том числе провокационные вещи. Кто же поверит, что я сам решился ограничивать свою власть? Значит собор заставил меня принять конституцию. И так далее. Сейчас — главное, донести содержание кодексов и конституции до широких масс. Чтобы, если кто и попытался что вернуть назад, то натыкался на глухую стену непонимания и неодобрения. Особенно это касается дворян и бояр. Купцы свои привилегии никому не отдадут без боя.
        — Ты же отдал,  — подмигнула Анна.
        — Ну что ты,  — улыбнулся Петр.  — Я просто оформил их законодательно. И теперь, если что не так, будем тыкать пальцем в какой-либо кодекс, принятый Земским собором, то есть, выборными от всей земли Российской. Как же так? Всем миром решили так, а ты против? Против народа идешь?  — Нахмурив брови произнес царь.
        — Но ведь ты спешил неспроста.
        — Верно. Там было очень много вещей, который вызвали бы как минимум дискуссии. Например, я знаю, что в будущем будет такая замечательная наука — генетика, которая докажет, что близкородственные браки очень вредны и способствуют вырождению рода. Но сейчас ведь этого нет. Как я это докажу? Никак. И Земский собор такое положение скорее всего не принял бы. Однако теперь, в спешке и суете, взбудораженные правильными речами и призывами, люди банально не заметили такой малости. Ты же сама говорила о том, что семейный кодекс практически никто так и не открыл. Вероятно, посчитали пересказом Домостроя. А ведь там стоит прямо — ограничение на заключение брака между родичами ближе третьего колена включительно и буквально "кары небесные" за нарушение. Им всем лучше почитать потом… когда остынут. Благо, что кодексы по всем спорным вопросам снабжены обширными справками и пояснениями.
        — И все равно, я не верю, что внедрение кодексов пройдет без возмущений. Взять тот же семейный кодекс. Ведь купцам и боярам с дворянами теперь придется многие свои планы пересматривать.
        — Конечно,  — кивнул Петр.  — Недовольных будет много. Однако, главное — мы сделали — все эти кодексы приняли, как и конституцию. Так что дальше мы с тобой уже находимся в куда как выгодном положении и можем совершенно законно и справедливо подвергать гонению недовольных. Ведь мы — стоим за волю всего народа Российского царства, а они, поганые отщепенцы, идут против царя и его верноподданных. Ату их! Негодяев!
        — Думаешь?
        — Уверен. Этим активно начнут пользоваться в политической и экономической борьбе. Сама же знаешь, как оживились купцы и промышленники, получив возможность брать в банке России дешевые целевые кредиты. Иногда и до драк доходит. Денег не так и много. Убежден, что любой из числа уважаемых людей, кто начнет выступать против царя, конституции и кодексов будет быстро заплеван и сдан в заботливые руки правосудия. Купцам и промышленникам выгодно со мной дружить. Так что ничего страшного…  — усмехнулся Петр.  — Прорвемся.



        Глава 8


5 августа 1696 года. Вена

        — Вчера прибыл наш посол в России с подробным отчетом,  — произнес Леопольд, обращаясь к жене.  — По всей видимости, мы зря опасались горячих амбиций Петра. Военные успехи не вскружили ему голову.
        — Но ведь на Терезе он женился.
        — Два миллиона талеров,  — пожал плечами Леопольд.  — Это очень весомый довод. Тем более, что судя по всему он обо всем знал.
        — То есть?
        — По мнению иезуитов он прекрасно представлял и наши интересы, и французские, а потому смог вывернуть ситуацию в свою сторону. В итоге теперь у него есть женщина, мать его детей, которой он спас жизнь в практически безысходной ситуации. Сейчас она еще слишком юна, чтобы это понять, но в будущем оценит.
        — И что с того? Она ведь стала монашкой.
        — Уже настоятельница монастыря, устроившая в нем большую чистку и большие преобразования. Не понятно, что Петр задумал, но явно это как-то связано с церковью.
        — Ха! А ведь получается, что он нами просто воспользовался,  — усмехнулась императрица.
        — Я тоже так думаю,  — печально улыбнувшись, кивнул Леопольд.  — Этот юнец обошел опытных дипломатов Империи и Франции, практически не затратив усилий. Единственный вопрос — это Тереза. Что он с ней собирается делать? Вряд ли он не понимает, что пока она жива, его будут вполне резонно втягивать в борьбу за польский престол. Ян умер. Сейм избрал Лещинского. И не без помощи Петра.
        — То есть, ты считаешь, что он помогал нам посадить на польский трон своего врага?
        — Конечно,  — все так же печально улыбнулся Леопольд.  — Он хоть и молод, но отлично представляет, какое "счастье" — править Речью Посполитой. Кроме того, судя по тому, что он учудил летом, царь Петр задумал очень серьезные реформы в России. Мне пока еще переводят законы, принятые на Земском соборе в этом году, но уже сейчас я вижу, что дел у него будет в излишке.
        — Почему? Что он такое принял?
        — Конституцию,  — покачал головой Леопольд.  — Сам себя, дурачок, решил ограничить. Похоже мы переоценили его.
        — Сам?!
        — В том то и дело. Причем в тот момент, когда самое подходящее время для укрепления трона было. Не понимаю, просто не понимаю зачем он это сделал…
        — Погоди, не спеши с выводами. Скоро законы эти переведут?
        — Обещают через две недели закончить.
        — Пришли мне копии. Сдается мне, что мы что-то очень важное упустили из вида.
        — Ты думаешь?
        — Помнишь, мы пришли к выводу, что за ним стоят иезуиты? Уж не их ли это проказы? Я слышала, что в Южной Америке на реке Парана они творят черти-что.
        — Вот ты о чем…  — тихо произнес Леопольд.  — Но в этом случае получается, что Петр — заложник обстоятельств. Может и вообще не самостоятельная фигура.
        — Заложник — может быть, а вот то, что он не самостоятельная фигура — вряд ли. Просто заключил сделку с дьяволом по неопытности, да никак выпутаться не может.
        — И как это проверить? Нам важно знать, с кем стоит вести переговоры.
        — Не спеши. Если Петр действительно самостоятелен, то он должен выкинуть какое-нибудь коленце. Но далеко не сразу. В любом случае, ни союзником, ни противником нам он пока стать не может. А с османами как поступать мы теперь знаем — у него научились.
        — И как долго это положение продлится?
        — Думаю, до начала войны за Испанское наследство. Есть у меня сильное подозрение, что Петр снова притворяется слабым и неспособным на быстрые и решительные шаги. Дескать — повязали по рукам и ногам. Конституцию ввели. И так далее. Ради чего? Неужели он не мог этого предотвратить? Думаю, что мог. Тогда что он хотел с помощью этого всего добиться?
        — Чтобы и мы и Людовик отстали от него?
        — Возможно…  — кивнула Элеонора.  — Поторопи переводчиков. Не исключено, что в этих законах таится разгадка…



        Глава 9


2 сентября 1696 года. Версаль

        Людовик XIV сидел в кресле и задумчиво смотрел в окно. Чистое голубое небо было завораживающим и манящим, наводящим на мысли о вечном.


        Рядом с унылым видом стояли несколько человек из посольства, отправленного несколько лет назад в Москву. Все не вернулись — продолжали работать. То есть, испугались предстать перед королем.


        — Сумасшествие… Как вы допустили, чтобы иезуиты вынудили принять Петра конституцию?! Это же уму непостижимо!
        — Они опирались на послов Священной Римской Империи и московских дворян, опасавшихся того усиления Петра, которое наблюдалось последние годы. Мы уверены, что сам царь следовал вашему примеру, но…
        — Понятно…  — покачал головой Людовик,  — опять оправдание.
        — Ваше Величество…
        — Не желаю слушать! Во сколько обошлась свадьба?
        — С учетом взяток и подарков — в два с половиной миллиона талеров. Иезуиты опутали царя и его ближайших родичей сетью своих людей, понимая, что зависят от них.
        — Безумие! Проклятье! Как они вообще туда пробрались?!
        — Не могу знать, Ваше Величество. Но очевидно, это проделки Леопольда Австрийского. Всем известно, что его воспитывали иезуиты. А значит, сохраняют с ним тесные связи. Это их традиционная практика.
        — Значит вы считаете, что Леопольд взял Петра под свой контроль с помощью иезуитов?
        — На это намекает он сам. В Москве существует легенда, распущенная царем, будто бы к нему явился его святой — апостол Петр и научил многому, вложив в его голову великие знания. Конечно, никакой апостол к царю не приходил. Это очевидно. Но если рассматривать эту легенду как аллегорию, то можно предположить, что иезуиты стали олицетворением апостола Петра, который, как известно, покровитель Римской католической церкви. И именно они обучали его, так как иных учителей нам не ведомо. Скорее всего, тайно, дабы не вызвать гнев патриарха и ортодоксального духовенства.
        — Тогда Петр должен быть католиком.
        — Или тайным католиком. Ведь он правит православной страной, в которой царь может быть исключительно православным. Но это не мешает иезуитам опираться на Петра и посредством него править. Скорее всего в Москве находится намного больше иезуитов, чем мы можем предположить, но они остаются в тени.
        — Значит все зря?  — С досадой спросил Людовик.
        — Польша, как и Испания — два королевства, в которых традиционно сильны иезуиты. Мы не исключаем, что Петр все же вступит в борьбу за престол Речи Посполитой, но тогда, когда ордену это станет удобно.
        — Или вообще не вступит, выжидая начала войны, дабы помочь Габсбургам удержать влияние в Испании и положение там иезуитов. Не исключаю того, что Леопольд смог что-то интересное им пообещать. Может расширение полномочий или земли.
        — В этом случае Петр не помогал бы Лещинскому занять престол Речи Посполитой. Он ведь его враг, о чем Станислав не раз говорил, называя русских варварами и дикарями. Намного удобнее царю было помочь Августу Саксонскому избраться на Сейме. Кроме того, насколько нам стало известно, у Петра завязалась весьма обширная переписка с наиболее влиятельными представителями русской партии в Речи Посполитой. Совершенно нейтральная деловая переписка. Кроме того, Тереза родила ему уже вторую девочку. Если бы он хотел просто взять деньги и держаться подальше от Речи Посполитой, то она умерла бы уже первыми родами или еще раньше.
        — Иезуиты… вот ведь змеи…  — с раздражением и нескрываемой злобой произнес Людовик.  — Хорошо. Вы свободны.
        — Ваше Величество,  — чуть замявшись произнес старший делегации.  — Посольство очень сильно поистратилось. Мы хотели бы просить у вас денег…



        Глава 10


12 декабря 1696 года. София

        — Идут! Идут!  — Вбежал с криком вестовой парнишка.
        — Чего ты кричишь? Кто идет?  — Одернула его баронесса Голицына.
        — Корабли, Софья Алексеевна. Корабли идут. Да не один-два как в былые годы, а целая эскадра!
        — Хорошо, ступай,  — произнесла она, выдержав марку спокойствия. После чего без малейшей спешки направилась вместе с супругом на смотровую башню, стоящую возле двухэтажного сруба, в котором они жили. Суетящийся правитель не к добру — это во все времена хорошо знали.
        — Странно, очень странно,  — отметил Василий, наблюдая в большую зрительную трубу на треноге.  — Действительно эскадра. Но два флейта, как и приличествует идут под голландскими флагами, а еще пять — под красными полотнами с золотым орлом.
        — Чего?!  — Удивилась Софья, оттеснив мужа от зрительной трубы.  — Кто это вообще такие?
        — Очень напоминает старый византийский стяг, как его описывали летописцы… но откуда ему здесь взяться? Померли все давно. А Царьград под магометанами.
        — Действительно, странно,  — согласилась Софья.


        Спустя четыре часа


        Бывшую царевну просто разрывало от любопытства, чтобы узнать кто и зачем прибыл под древними знаменами, но нормы приличия нужно было блюсти. Она же не девка дворовая, чтобы бежать встречать гостей, а владычица местная, да еще и благородного происхождения. Оттого и сидела как на иголках в своих покоях, создавая вид нарочитого пренебрежения.


        Петр Павлович Шафиров же не спешил, аккуратно сгрузившись основным людом, он построил своих людей и только через час, после того, как его нога ступила на землю Сахалина, направился к царскому наместнику представляться честь по чести. Само собой, развернув государственное знамя, которое надлежало вручить Софье и Василию.


        — Барон Петр Павлович Шафиров со свитой!  — Торжественно объявил слуга, пропуская всю процессию внутрь просторного деревянного особняка… то есть, просто большого сруба, первый этаж которого имел зал для приемов в половину площади.


        Спустя некоторое время, там же


        — Так зачем брат тебя послал?  — Внимательно смотря Шафирову в глаза, поинтересовалась Софья, когда формальная часть уже завершилась окончательно и все сели за стол праздновать удачный переход по морям "чем Бог послал".
        — Я же говорю — посмотреть, как тут дела, да с тобой побеседовать. Одно дело получить бумажку, и совсем другое — подробный и красочный рассказ.
        — О том, как протекает моя ссылка?  — Усмехнулась Софья.
        — Какая ссылка? Бог с тобой! Петр ведь не сослал тебя сюда, а дело важное поручил.
        — Серьезно?  — С максимально возможным сарказмом произнесла сестра царя.  — Что это, как не ссылка?
        — Зря ты так думаешь. Ты знаешь, что через десять-двенадцать лет царю будет нужен тут большой порт? Вот. Сообщаю. Да и какая может быть ссылка, когда он тебе шлет все необходимое на грани своих возможностей? Поселенцы каждый год прибывают по полторы-две сотни? Прибывают. А в этот раз за один раз триста человек на поселение, сто солдат да не просто, а при полном параде и шести полковых пушках! Кроме того, со мной прибыло полсотни специалистов: плотники, каменщики, кузнецы и прочее. Одних фузей, сверх штата доставил пять сотен. Да картечь железная, порох, свинец и прочее. Бумагу, чернила, стальные перья для письма, книги, ткани, топоры, пилы, ножи, сверла, долота и многое другое. Денег, опять же, немало — тысяч двести талеров в пересчете. Скажи — посылают ли такое ссыльным?
        — Нет…  — несколько неуверенно ответила Софья.
        — Вот и я о том же,  — кивнул удовлетворенный Шафиров.  — Говорю же тебе — у Петра большие планы и на этот остров, и на окрестные земли. Ты не ссыльная, а первопроходец. Конкистадор! Так что, не дуй губки и не обижайся. Никого другого он послать не мог. Ты ведь сестра ему, да не простая, а толковая. Он тебя ценит и доверяет большую и сложную задачу.
        — Ты действительно привез то, что перечислил?  — Уточнил Василий.
        — Конечно. Кроме того, мне надлежит вам вручить государственное знамя России, дабы в официальных церемониях участвовало, и сотню знамен попроще, на корабли вешать или еще куда. Да и флейты, на которых я пришел не все вернутся — три тут останутся с экипажами, действовать в интересах колонии.
        — Кстати, скажи, а откуда у Петра флейты? С Черного моря ему не выйти — османы крепко блокируют проливы. На Балтику не попасть — Орешек надежно закрывает Неву. Неужели в Холмогорах построил?
        — Так зачем самим строить?  — Улыбнулся Шафиров.  — У Петра очень добрые отношения с голландцами. В минувшем году он вошел долей в триста тысяч талеров в Голландскую Ост-Индскую компанию и теперь на правах совладельца может пользоваться их верфями. Холмогоры слишком далеко и неудобно расположены. Туда добраться сложнее, чем к вам сюда. Шоссе ведь еще не протянули.
        — Голландская Ост-Индская компания? А чего тогда на них российский флаг?
        — Если внимательно посмотрите, то и знамя компании флейты несут. Российский флаг — одна из привилегий. Все-таки триста тысяч талеров — это очень серьезная сумма, причем, по всей видимости, не последняя. А голландская Ост-Индская компания из-за конкуренции с английской и конфликтов с Францией сейчас испытывает определенные затруднения. Там не шуточная борьба и лишние деньги, как и лишнее влияние им совершенно не стало излишним. Все-таки держать в пайщиках целого царя, да не простого, а при деньгах и с серьезной армией — это вам не мелочь какая. После Крымской кампании о нем слухи по всей Европе пошли.
        — Понятно,  — кивнул Василий.  — Голландцам это выгодно. Но зачем оно Петру? Они ведь и так все, что ему требуется сюда возят.
        — Так я уже какой раз говорю, что ему все это очень важно? Он готов на это тратить деньги. И не малые.
        — Но откуда он их взял? Ведь вроде был в долгах как в шелках. Помню бояре похвалялись расписками.
        — Петр довольно мудрый человек и долги взял целенаправленно. Грубо говоря — обвел бояр вокруг носа, купив за дешево. Сейчас, когда это все стало не нужно, он, конечно, уже никому ничего не должен. Для него эти суммы — слезы. После учреждения Торгово-промышленной палаты он был единогласно избран ее предводителем, потому как, только объявленный капитал у него такой, что половина золотой сотни едва ли рядом сможет стать вся разом. А что на самом деле хранится у него в тайниках мало кому ведомо.
        — Но откуда все это?
        — А вы думаете почему голландцы позволили ему войти в компанию долей?  — Усмехнулся Шафиров.  — Он поставляет уникальные товары, которые раскупают быстро и за приличные деньги не только в Европе, но во всем остальном мире. Одно листовое стекло, оного он отгружает уже по десятку флейтов в год, стоит чего? Или совершенно уникальная, нержавеющая серебряная сталь? Да и с тканями у него все хорошо — уже почитай конкурентов в России и нету. Разве что сукном не занимается. А деревянные мануфактуры? Уже сейчас они не только почти полностью перекрывает все потребности в досках и брусе по центральным землям России, но и на продажу иноземную идут немалыми объемами. Качественные доски и брус, добро просушенный, пиленый и струганый — весьма ходовой товар. Тем более, царь стандарт держит изрядно.
        — Но на все это были нужны деньги…
        — А вы думаете, он в свои десять лет уехал в Преображенское в бирюльки играть? Он ведь практически в первый же год придумал и построил весьма совершенный ткацкий станок. И пошло-поехало…
        — Невероятно,  — покачала головой Софья.  — Так это он сам уехал в Преображенское?
        — Насколько я знаю — да. Лично уговаривал маму и дядю.
        — Десять лет! Ему ведь всего было десять лет!
        — Да, царь наш не по возрасту умен и хитер. Видимо правду говорят о том, что его посетил сам апостол Петр. Ведь кроме того, ходят слухи, что не только мастерскими и фабриками крепится мошна Петра. История год назад случилась, когда при нем зашел разговор очередной о кладе Сигизмунда III, дескать, неплохо было бы его отыскать. Ну и предположения строили, сколько там чего должно быть.
        — И что с того?
        — Так ведь Петр в то время был немного занят, отвлечен, и разговор слушал вполуха. Ну и ляпнул машинально, о том, сколько там серебра и сколько золота. Понятное дело, сразу поправился, дескать, он так полагает. Но все уже все поняли. Ведь предположения были какие? В возах или, в крайнем случае — в тоннах. А царь наш с точность до килограмма назвал, причем так, словно это хорошо известный факт. В общем — больше клад Сигизмунда на Москве никому не интересен, всем и так ясно, что он вскрыт царем.
        — Так вон оно что…. И много там было?
        — Если верить оговорке царя, то золотом и серебром — примерно на восемь миллионов талеров.
        — Ого!  — Хором произнесли Софья с Василием.  — Но зачем он их скрывает? Какой в этом смысл?
        — Петр вообще довольно скрытный человек. У него много тайн. Да и служб тайных. Анна ведь не так проста, как может показаться. Она не только за мошной царя приглядывает, но и, как я случайно узнал, руководит какой-то странной службой, на которую берут только женщин да с амбициями и красивых. Поначалу шутили, что Петр решил себе гарем завести, как османский султан, вот и набирает шлюх. Но уже сейчас так говорить опасаются. Да и вообще — к Анне даже Голицыны только уважительно обращаются.
        — Однако…
        — Да, дела в Москве творятся очень интересные. Но, в общем — это все не к спеху. Я же не завтра уезжаю. Теперь же лучше о вас давайте поговорим. Чем можете похвастаться? С какими проблемами столкнулись?
        — Да чем тут хвастаться?  — Вздохнув, произнесла Софья.  — Городок отстроили крошечный. Пять сотен жителей от силы. В ополчение можно две сотни выставить, благо, что фузеи для того имеются и люди обучены приемам обращения с ними. Причал… то есть, порт, ты и сам видел. Слезы. Пять малых рыболовных шхун. Ужасно не хватает рабочих рук. То, что ты привез триста поселенцев и сотню солдат — это просто замечательно. Особенно солдат.
        — Вот как? Что — были нападения?
        — Пару раз. Но залп из фузей остужал пыл туземцев. Теперь мы с ними дружим и торгуем. Они нам каменный уголь возят, благо его несложно добывать. Им и топимся, да запасы потихоньку делаем. А в нынешнем году нанимали полсотни для сельскохозяйственных работ за долю в урожае. Три фактории постоянные держим.
        — На большой остров, что южнее не ходили?
        — Не стали рисковать. Мало нас. Хотя с него приплывали к нам. Тоже немного торговали.
        — С толмачами все нормально?
        — Уже два десятка из местных держим, да наших десятка три потихоньку учит их язык. Чтобы хотя бы по-простому объясняться.


        — Я насчет южного острова не зря спрашивал. Петр прознал, что там, почитай, те же жители, что и на вашем Сахалине, но под рукой небольшого княжества. Флейты вам оставлены в том числе для того, чтобы все разузнать и присмотреться. Как я уже говорил — через десять-двенадцать лет Петру здесь понадобится большой порт, казармы, склады и прочее. В его планах — переброска сюда пехотной бригады при сильной артиллерии. А ее кормить нужно, да фуражом обеспечивать. Шутка ли — почитай шесть тысяч воинского люда.


        — Сюда?  — Удивилась Софья.  — Но зачем? Чтобы гонять туземцев хватит двух-трех сотен стрелков или егерей.


        — Все и проще, и сложнее. Дело в том, что рядом с островом находятся владения империи Цин, с которой Россия семь лет назад в Нерчинске заключила очень невыгодный договор. Вынужденный, безусловно. Да и без взяток там не обошлось. Но мириться с таким положением дел совершенно нельзя. Кто мы — великая держава или «дикая Московия»? Поэтому Петр начал в привычной ему манере готовиться к серьезному пересмотру этого договора, который ущемляет наши интересы. Например, от Москвы на восток со всей возможной скоростью строится шоссе, достигшее уже Уфы. То есть, пятая часть доброго и быстрого пути до Нерчинска уже построена. В саму Империю Цин направлена постоянная дипломатическая миссия, которая официально там занялась изучением культуры великой державы. Нам нужно знать, чем они живут и куда бить так, чтобы было больнее. Это было непросто, но удалось. Все-таки слишком закрыта для иностранцев Империя Цин. Ну и вы, то есть Сахалин. Это одно из важнейших направлений, потому что столица Империи Цин находится на берегу моря. Очень недальновидно с их стороны.


        — А вы не боитесь того, что я по секрету разболтаю нашим врагам эти весьма полезные сведения?  — С хитрым выражением лица, поинтересовалась Софья — Я ведь все же обижена на брата.


        — Нет,  — улыбнулся Шафиров.  — Вы умная женщина, а потому не станете принимать порывистых, эмоциональных решений. А значит будете просчитывать выгоды. Если все хорошо сделаете, то Петр пожалует вам титул герцогини… и герцога,  — поправился Шафиров, кивнув Василию.  — Серьезно поддержит финансами. Переведет в более интересное место. Ближе к цивилизации и деньгам. А что вы получите в результате предательства? Ну, кроме очень больших проблем. Ведь Петр все равно получит то, что хочет. Вопрос лишь в том, что при этом получите вы? Не нужно дергать тигра за усы — это может закончиться плачевно.


        — Разумеется,  — кивнула Софья с грустной усмешкой.  — Один раз я уже попыталась это сделать.


        — Только не тигра, а медведя,  — уточнил Василий.


        — Медведя?


        — Ты же видела, какой родовой герб Романовым он утвердил,  — от этого замечания Софья поморщилась как от зубной боли.  — Да и по характеру медведь ему больше подходит. Ведь это только кажется, что он медленный и неповоротливый… до тех пор, пока не становится слишком поздно.


        — Действительно…  — с печальным видом кивнула Софья.


        — Зря вы грустите. Сейчас, глядя на события тех лет без эмоций и так ясно, что вы не смогли бы удержаться на царстве. Так что, вы должны благодарить Петра за то, как он поступил. Редкий правитель в такой обстановке не жаждет крови. Я был в Европе и уверяю вас — там за меньшее на эшафот отправляют. А вы не только живете, но и с надеждой на будущее, вон и детей даже народили.



        Эпилог


1 января 1697 года. Москва. Преображенское. Малый дворец

        Несмотря на должное внимание, уделяемое Рождеству, Петр в малой компании продолжал упорно праздновать Новый год. Без особого шума и пафоса. Просто приятный вечер с музыкой и беседами. Причем без алкоголя, ибо пост. Но с весьма вкусными вещами к терпкому, ароматному чаю и хорошо сваренному кофе.
        Вот и сейчас — часы пробили полночь, а в зале Малого дворца продолжался вечер, посвященный Новому году, на котором кроме его супруги, Анны и Марии присутствовала его матушка, сестра Наталья, патриарх Иов, Франсуа Овен, Александр Меньшиков, Яков Федорович Долгоруков, Федор Юрьевич Ромодановский, Патрик Гордон, Яков Брюс и другие. Всего — полсотни человек. Только свои или близкие компаньоны.
        Царь слушал приятные звуки полноценного оркестра, оснащенного очень неплохо даже для конца XX века. Даже парочка электронных «примочек» имелось, изготовленных в лаборатории в опытном порядке. Слушал и смотрел на своих женщин. Рыжая, блондинка и брюнетка. Все кудрявые и хорошо ладят между собой. «Главное, чтобы колдовать не научились»,  — усмехнулся мысленно царь, в который раз поминая кинофильм «Иствикские ведьмы».
        — Государь,  — вырвал его из задумчивости Франсуа Овен.  — Ты позволишь мне неловкий вопрос?


        — Который напрашивался уже давно?


        — Да,  — с улыбкой кивнул француз.  — От тебя ничего не скрыть.


        — Я знаю его содержание, но озвучьте его для всех. Мне хотелось бы, чтобы эту беседу послушали все мои ближние люди.


        — Как тебе будет угодно,  — кивнул иезуит.  — Ты давно ведешь с нами дела и вполне лояльно относишься к католикам. Значит ли это, что в будущем мы сможем рассчитывать на право проповедовать католичество в землях России?


        — Зайду издалека. Ты слышал такую фразу: «Блаженны нищие духом, ибо их будет царствие небесное»?


        — Конечно.


        — Согласись — довольно непростая в понимании фраза. Трудно представить, чтобы Создатель привечал не удачные свои творенья, а — напротив, те, что вышли неудачным или по тем или иным обстоятельствам не смог раскрыться. Это не логично и противоречит здравому смыслу. Если из посева пшеницы отбирать дурные колосья для посадки, то через несколько циклов пшеница совершенно выродится, станет слабой. Ее начнет легко задавливать бурьян. Но к таким выводам можно прийти, только если пытаться понять текст прямо.


        — А ты предлагаешь использовать трактовку через образцы и аллегории?


        — Именно.


        — Что же, это вполне разумно, но не ново.


        — Разумеется. Но тут нужно помнить о том, что любой сложный образ или синтетическое понятие тесно связано с уровнем образования и кругозора того, кто его пытается понять. Да и умственные способности тоже окажутся совершенно не лишними. Если же эту же сложную мысль попытаться донести до плохо образованного человека, то что мы получим? Например, возьмем логарифмическую линейку. Вам она известна. А теперь возьмите ее и пойдите в глухую деревню, где едва ли один человек умеет читать, писать и считать. И попытайтесь ему втолковать что это и для чего нужно.


        — То есть, ты, Государь, намекаешь, на то, что многие церковные авторитеты…  — начал делать замечание иезуит, но царь его перебил.


        — Я намекаю на то, церковные авторитеты — дети своего времени. И воспринимать их нужно сообразно. Они были одним из наиболее образованных людей тех лет, но ничто не стоит на месте. Прошли годы. Мир изменился под влиянием людей. Мы стали знать и уметь больше. Кругозор и образование расширился. Сложные синтетические задачи, без которых невозможна тренировка и развитие ума, стали разнообразнее и многочисленнее. И теперь нам стал доступен новый уровень понимания аллегорий. Единственная досада в том, что святые отцы писали тексты не как есть, а стараясь максимально приблизить их к пониманию простыми людьми. Из-за чего искажали.


        — И как бы вы трактовали упомянутую выше цитату?  — Задумчиво спросил иезуит, время от времени поглядывая на сосредоточенного и внимательного патриарха Иова, который наравне со всеми остальными внимательно следил за беседой.


        — Кто есть нищий? В сущности, этот не тот, у кого чего нет, а тот, кому этого не хватает. Это человек, который алчет, жаждет.


        — Блаженны жаждущие духа…  — медленно произнес иезуит.


        — Как-то так. А если уж совсем переводить на русский язык, то получается, что блаженны те, кто постоянно стремятся к стяжанию духа. И в этой связи очень много аллегорий Святого писания получают совершенно иную окраску. Например, знаменитая антитеза между нищим и богачом. Как по мне, так я полагаю, что Всевышний привечает тех, кто постоянно стремиться к развитию, самосовершенствованию, двигая и себя, и все человечество вперед. У всех это развитие разное. Кто-то двигает науку, кто-то торговлю, кто-то производство, кто-то совершенствуется в области войны…. Вариантов масса. Но главное — если с этой точки зрения смотреть на христианство, то многие проблемы, с которыми столкнулись католики в Европе становятся очевидны. Как и успех иезуитов.


        — Да, пожалуй, здесь есть над чем подумать. Но вы не ответили мне на мой вопрос.
        — Для него и я давал эту прелюдию. Мне нужно католичество в России, которая безусловно останется православной. Это нужда взаимовыгодна. Конкуренция двух, наиболее могущественных ветвей христианства поможет им поддерживать друг друга в хорошей форме и не расслабляться. Оформит эту духовную нищету, которая заставит их развиваться и совершенствоваться. Мы ведь все христиане и должны помогать друг другу. Я из-за того и старообрядцем прекратил преследовать, дабы православие оживилось и прекратило уже затекать жиром. Огнем и мечом можно людям дать не веру, а страх. Сами понимаете, ничем хорошим это не закончится. Поэтому духовенство нужно выводить из покоя и благоденствия, ставя перед сложными задачами, требующими как-минимум ума, а то и находчивости. Сможет ли воин стать великим без битв? Впрочем, я сразу предупреждаю — я в несколько отдаленном будущем позволю вести обращение в католичество с учетом двух важных нюансов. Во-первых, аккуратно и без фанатизма. Любой фанатизм зло, ибо есть форма одержимости, а нам она не нужна. Во-вторых, вся деятельность католического духовенства должна быть направлена на
укреплении позиции России. Если же какие католики станут вреди и пакостить, то их вероисповедание станет отягощающим вину обстоятельством, особенно если это будут не простые прихожане, а клирики. Так что вам нужно очень внимательно следить за использованием католических священников врагами России и стараться не доводить до моего вмешательства. Я ответил на ваш вопрос?


        — Вполне,  — кивнул иезуит, переглянувшись с патриархом, выглядевшим явно озадаченным.


        — Государь,  — произнес Иов.  — Ты сказал, что единственный путь достигнуть царствия Небесного самосовершенствование. Но возможности человека довольно скудны…


        — Отнюдь, друг мой. Отнюдь. Что было сказано по этому вопросу в Бытие? Правильно. Господь наш сотворил человека по своему образу и подобию. А потому нет пределам совершенству. В этом деле главное — устремление.


        — Но человеческая жизнь коротка!


        — Так в этом и кроется главный секрет — развиваться нужно не в одиночку, а сообща. Помогая друг другу и правильно воспитывая детей с внуками, дабы они становились лучше нас. Ближе к совершенному образу, эталону.
        Наступила тишина — все переваривали услышанное.
        Петр же улыбнулся, встал и направился к роялю. За столь долгую жизнь у него была возможность научиться довольно сносно играть на этом инструменте. А так как он готовился к этому разговору, узнав через Анну о намерении Франсуа побеседовать с ним, то весь оркестр уже разучил мелодию одной песни, которая в свое время зацепила самого царя.
        Он сел. Кивнул музыкантам. И заиграл первый перебор, что вывело всех гостей из задумчивости, вновь приковав все внимание к своему царю:
        Когда-то давно, в древней глуши,

        Среди ярких звёзд и вечерней тиши

        Стоял человек и мечты возводил:

        Себя среди звёзд он вообразил.

        И тихо проговорил:

        ___ И может быть ветер сильнее меня,

        ___ А звёзды хранят мудрость столетий,

        ___ Может быть кровь холоднее огня,

        ___ Спокойствие льда царит на планете… Но!

        Я вижу, как горы падут на равнины

        Под тяжестью силы ручного труда

        И где жаркий зной, там стоять будут льдины,

        А там, где пустыня — прольётся вода.

        Раз и навсегда!

        По прихоти ума!
        Сильнее сжимались смерти тиски:

        Люди — фигуры игральной доски  —

        Забава богов, но кто воевал,

        Тот смерти оковы с себя гневно сорвал

        И с дерзостью сказал:

        ___ И может быть ветер сильнее меня,

        ___ А звёзды хранят мудрость столетий,

        ___ Может быть кровь холоднее огня,

        ___ Спокойствие льда царит на планете… Но!

        На лицах богов воцарилось смятенье,

        И то, что творилось на этот раз…

        Никто не мог скрыть своего удивленья,

        Как пешка не выполняла приказ.

        Среди разгневанных лиц

        Боги падали ниц!
        ___ И может быть ветер сильнее меня,

        ___ А звёзды хранят мудрость столетий,

        ___ Может быть кровь холоднее огня,

        ___ Спокойствие льда царит на планете… Но!

        Я вижу, как звёзды, падая градом,

        Открыли нам хитросплетенье миров,

        Небесная гладь приветствует взглядом

        Эпоху бессмертия наших сынов.

        Космических даров.

        Людей — богов?..



        СНОСКИ:


        — (1) М-робот — молекулярный наноробот.
        — (2) W-pc вариация носимых компьютеров с беспроводным интерфейсом коммуникации — управление синтетическое, основанное на отслеживания движения зрачков с помощью специальных линз, которые, по совместимости, являются дисплеями, и активности мозга. Каждый w-pc настраивается и калибруется после установки персонально, под индивидуальные особенности пользователя.
        — (3) В переводе с латинского "Первая победа"
        — (4) Автор в курсе, что именование "Владыко" ввели в 18 веке, но применил, ибо до того никакого толком именования не было.
        — (5) Цитата из Евангелие от Матфея — "Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят."
        — (6) На самом деле ткацкий станок Ричарда Роберте был создан в 1822 году и стал первым полноценным механическим станком современного типа, который смог добиться полной и окончательной победы над ручным ткачеством к 30-40-х годов XIX века. Однако изучив его устройство за то время, пока шла синхронизация сознаний Александр-Петр смог его с определенным трудом, но воспроизвести в 1682 году с помощью местных плотников и какой-то матери… безусловно благословенной.
        — (7) Челнок-самолет изобрел Джон Кей только в 1733 году.
        — (8) Петр по собственноручным эскизам и устным объяснениям смог начать выпускать в недавно открытой Амуниционной мастерской вполне годные германские маршевые сапоги времен Первой мировой войны.
        — (9) Петр запустил в Амуниционной мастерской производство поздних касок — пикхельмов из кожи самого компактного и аккуратного вида. Разве что двуглавого орла, отливаемого из латуни сохранил, однако и его сделал не современного по тем годам вида, а образца XXI века.
        — (10) Учебно-тренировочный центр "Заря" расположен на Юго-Западном берегу озера возле реки Еглевка.
        — (11) В Голландии тех лет действительно строили "на глазок" и никаких расчетов практически не вели. Да и вообще по миру максимум что имелось — пара пространных эскизов общего толка для понимания общего замысла.
        — (12) Махинами в те времена нередко называли станки.
        — (13) Имеется в виду технология получения карбида кальция и, как следствие, введение для своих нужд воздушно-ацетиленов сварки, автогена и ацетиленового фонаря, работающих от простого водного реактора с водяным же затвором.
        — (14) Петр с 1684 года организовал в Преображенском чертежную избу и ввел нормы черчения второй половины 20 века с легендой и прочим. Конечно, чертежник из Петра-Александра был неважный, но основные принципы он смог донести, зато документация получилась просто загляденье на фоне местной.
        — (15) Имеются в виду отопительные печи Бренеран. Но печи пока не делали, так как Петр не спешил заниматься сталью, чтобы не провоцировать сестру раньше времени.
        — (16) Имеется в виду пуля Нейслера.
        — (17) Новый тип дороги с водоотводами и гравийным покрытием, отсыпаемым на грунтовой подушке, Петр повелел называть шоссированными дорогами или шоссе, если попросту.
        — (18) Петр повелел называть пехотных солдат нового строя, которых он воспитывал в потешных ротах, стрелками, а не солдатами или стрельцами, дабы сохранить определенную российскую традицию, но противопоставить их отмирающей эпохе.
        — (19) Имеются в виду корабль HMS Britannia (1682) строившийся по программе "30-ти больших кораблей линии".
        — (20) Клад Сигизмунда III включал 973 подводы с разным добром: золотом, серебром, драгоценными камнями, жемчугом и мехами. Общий вес добра около 380 тонн из которых примерно половина — золото и серебро в виде монет, слитков, посуды, окладов икон, церковной утвари и прочего.
        — (21) Имеется в виду архипелаг Новая Земля.
        — (22) Si vis pacem, para bellum — (лат.) хочешь мира — готовься к войне.
        — (23) Имеется в виду эпизод из фильма "Эквилибриум".
        — (24) Имеется в виду генератор постоянного тока с параллельной обмоткой возбуждения.
        — (25) В те времена не было технологии очистки меди, из-за чего из нее было очень нежелательно делать обмотку для любой электротехники — неоднородная проводимость, создавала массу проблем. Золото — это единственный металл, который можно использовать для электропроводки без специальной очистки.
        — (26) Для оценки покупательной стоимости, пуд ржи стоил 5 копеек, топор — 7 копеек, замок — 5-10 копеек, корова или лошадь шли по рублю. Довольно дорого стоила одежда (как и ткань в целом). Простая сермяга обходилась крестьянину в 20-40 копеек.
        — (27) Самые большие копейки в ходу на указанный момент были Елены Глинской — 0,96 грамма, но их было очень мало, хоть и встречались, время от времени. Самые маленькие — Софьи — 0,38 грамма. Деньга составляла массы копейки. Полушка массы копейки. Иными словами — основная масса ходовых денег представляла собой совершенно невероятную кашу из миниатюрных чешуек массой меньше 0,5 грамма серебра.
        — (28) Даниэль Монбар — 1645-1707, более известен как Монбар Истребитель. Искренне ненавидел испанцев и прославился тем, что грабил их и убивал успешно, много и беспощадно. В 1688 году ему уже 43 года.
        — (29) Подразумевается 160 км, которые были установлены как стандарт для суточного перехода дилижанса, с восемью остановками в опорных фортах, отдаленных друг от друга на 20 км.
        — (30) Запущенный в 1687 году конверторный передел (по схеме Сидни Томаса) чугуна в сталь на заводе Демидова в Туле очень серьезно расширил возможности Петра. В частности, он решил начинать осваивать строительство кораблей с цельнометаллическим набором и стальным такелажем со шхун, которые предполагалось использовать в качестве легких крейсеров в предстоящей через несколько лет большой Османской кампании.
        — (31) 5000 серебряных рублей образца 1689 года — это примерно 22 млн. рублей образца 2011 года.
        — (32) Яков Федорович Долгоруков (1659-1720) близкий соратник Петра. Отличался чудовищной честностью и ответственностью, за что Петром и был любим. Хотя спорили они нередко и бурно. С 1687 года возглавляет счетную палату, занимающейся ревизионной деятельностью и общим аудитом.
        — (33) Мария Михайловна Голицына Старшая — 1673-1728, старшая дочь Михаила Андреевича Голицына. В реальности стала супругой Алексея Петровича Хованского (1685-1735). В 1689 году ей 16 лет. Петру — 17.
        — (34) Полки в Российском царстве до Петра состояли из рот, а не из батальонов и по своему функционалу и численности обычно батальону и соответствовали.
        — (35) Григорий Косагов был генералом в войсках "нового строя", которые к 1689 году составляли большую часть армии. В 1687 году командовал "генеральством" из нескольких полков отдельно от армии Голицына и достиг определенного успеха.
        — (36) В данном случае подразумеваются орудия класса "Parrott Rifle" середины 19 века. Заряжаемые с дула пушки с глубокими нарезами ствола и готовыми нарезами на донном пояске снаряда, а также примитивный инерционный взрыватель.
        — (37) Ак-мечеть — тюркское название Симферополя.
        — (38) В этой истории Давлет Герай не стал выступать против Саадет III Герая, так как оказался успокоен известиями из Стамбула о полной готовности Москвы к продолжению войны. А потому остался его калгой.
        — (39) Ахмед II — (25 февраля 1643 — 6 февраля 1695), османский султан, правивший с 22 июня 1691 года по 6 февраля 1695 года.
        — (40) См. приложение Указ "О Благородстве".
        — (41) Петр постарался сделать посадки смешанных типов, применяя, прежде всего, деревья тех видов, что хорошо переживаю засушливость. Тем более что Крымская степь еще не была изуродована интенсивным сельским хозяйством, превратившим ее практически в солончаки.
        — (42) Элеонора Магдалена Нойбургская — (1655-1720) была 3-ей супругой Леопольда I, Императора Священной Римской Империи. Активно занималась политикой при муже и после его смерти. Именно она была автором Священной Лиги вообще и вовлечения в нее России в частности. И вообще была весьма благожелательно настроена по отношению к Российскому царству, видя в нем союзника.
        — (43) Тереза Кунегунда Собеская — (4 марта 1676 — 10 марта 1730), дочь Яна III Собеского. Со 2 января 1695 года супруга курфюста Баварии Максимилиана II. В браке родила десять детей, шестеро из которых дожили до взрослого возраста.
        — (44) Reise, reise…  — отсылка к одноименной песне группы Rammstein.
        — (45) В отличие от реальной истории в 1690 году патриархом стал не Адриан, а Иов (ум. 3 февраля 1716), который являлся последовательным сторонником Петра и его начинаний.
        — (46) Талер — крупная серебряная монета. 2 млн. талеров равнялись примерно 131,5 млн. старых копеек Софьи или 12,5 млн. кун. Для сравнения в 60-е годы XVII века доходная часть бюджета России составляла около 1,3 млн. счетных рублей, в то время как Франция при Кольбере имела 40-50 млн. талеров доходной части бюджета (в 20-25 раз больше).
        — (47) Татьяна Федоровна — имя данное при крещении Терезе Кунегинде Собесской.
        — (48) Петр сразу внедрил мокрый коллодионный метод фотографии. К лету 1695 года в Москве уже существовало две мастерские, пять мобильных бригад для съемок местности и одна фотошкола для всех желающих.
        — (49) Петровские чернила — стало коммерческим названием анилиновых чернил, производство которых малыми партиями наладили на небольшом подмосковном заводике.
        — (50) Домострой — памятник русской литературы 16 века, регламентирующий в том числе и отношения в семье.
        — (51) София — столица русской колонии на острове Сахалин
        — (52) Петр Павлович Шафиров — (1669-01.03.1739), один из дипломатов Петра, происходит из польских евреев, переехавших в Смоленск. За успехи в заключение мира 1694 году пожалован в бароны России.
        — (53) Голландская Ост-Индская компания явилась по сути первой акционерной фирмой в мире.


        notes


        Примечания

        1

        М-робот — молекулярный наноробот.



        2

        W-pc вариация носимых компьютеров с беспроводным интерфейсом коммуникации — управление синтетическое, основанное на отслеживания движения зрачков с помощью специальных линз, которые, по совместимости, являются дисплеями, и активности мозга. Каждый w-pc настраивается и калибруется после установки персонально, под индивидуальные особенности пользователя.



        3

        В переводе с латинского "Первая победа"



        4

        Автор в курсе, что именование "Владыко" ввели в 18 веке, но применил, ибо до того никакого толком именования не было.



        5

        Цитата из Евангелие от Матфея — "Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят."



        6

        Челнок-самолет изобрел Джон Кей только в 1733 году.



        7

        На самом деле ткацкий станок Ричарда Роберте был создан в 1822 году и стал первым полноценным механическим станком современного типа, который смог добиться полной и окончательной победы над ручным ткачеством к 30-40-х годов XIX века. Однако изучив его устройство за то время, пока шла синхронизация сознаний Александр-Петр смог его с определенным трудом, но воспроизвести в 1682 году с помощью местных плотников и какой-то матери… безусловно благословенной.



        8

        Петр по собственноручным эскизам и устным объяснениям смог начать выпускать в недавно открытой Амуниционной мастерской вполне годные германские маршевые сапоги времен Первой мировой войны.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader . Для андроида Alreader, CoolReader, Moon Reader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к