Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Пасынок луны Тимофей Печёрин


        Он — оборотень. Простой парень днем и могучий опасный зверь ночью. За его нечеловеческую силу уплачено много… очень много — и немало предстоит уплатить еще. Если только цена эта не окажется слишком большой.


        Тимофей Печёрин
        Пасынок луны



        1. Маг и его слуга

        Мир состоял из запахов: из терпкого аромата орошенной травы, густого духа лесной земли, тягучего благоухания сосны и душистого — ели. И многих других, не всякой живой твари доступных. Запахов разных зверей, птиц… и запахов человека.
        Именно последние более всех прочих интересовали его — зверя величиною с медведя, но с мордой, похожей на волчью. Хозяин-маг велел отыскать шестерых людей, скрывавшихся в этом лесу, и зверь искал. Сквозь чащобу он пробирался совсем не подобающе для своих размеров: легко, стремительно и почти бесшумно.
        Те шестеро, как говаривал хозяин-маг, нанесли ему непростительное оскорбление. Пожаловав на днях к деревушке, расположенной недалеко от Рогатой Башни, они надругались над тамошними девицами, зарубили местного смельчака, пытавшегося помешать, а в довершение подожгли мельницу.
        Жители деревни платили дань магу, надеясь на его защиту, и вот настал черед оправдать их надежды. Приняв плачущих просителей, хозяин Рогатой Башни уверил их, что разбой не останется безнаказанным. Другое дело, что нести заслуженную кару самолично ему не пристало.
        Зачем — коли в услужении имеется столь могучее существо.
        Впрочем, зверю задумываться о том вовсе было и ни к чему. Ни слово «маг», ни слово «разбой» не были ему знакомы… как, впрочем, и другие слова людского языка. Их зверь предпочитал оставлять другому себе — тому, кто наделен был именем и обходился лишь парой ног, чтобы ходить. На долю же зверя пришлось ровно то, что велел ему хозяин: взять след и искать. Зверь и искал: рыща по ночному лесу и старательно вычленяя людские следы из моря разливанного запахов.
        Так продолжалось до тех пор пока ветер не донес до его ноздрей легкий горелый дух. Уцепившись за него как рыба за наживку, зверь метнулся навстречу. И вскоре среди темной мешанины запахов у него нашелся еще один проводник — мерцающее вдалеке пятно костра. К нему зверь и устремился, еще более прибавив в прыти.
        Костер горел посреди обширной поляны; едва достигнув оной зверь успел разглядеть сидящих у огня людей. Разглядеть — и узнать: именно их хозяин-маг видел в Серебряном Зеркале. А значит, именно этим людям надлежало понести наказание: жестокое и беспощадное. Ровно такое, которое они и заслужили опрометчивым своим поступком.
        Не хрустнуло ни ветки, когда зверь выскочил на поляну… и в прыжке повалил одного из разбойников, смыкая челюсти на его горле.
        — Караул, братцы!  — встрепенулись остальные. А двое даже кинулись на зверя с топором и мечом.
        Глупо! Не иначе, они приняли страшного ночного гостя за обычную лесную тварь. Не то бы знали, что простым оружием его не одолеть. Здесь разве только с серебром стоило на что-то надеяться… или разбойники догадались посеребрить свои железки? Посеребрить, а может — зачаровать?..
        Но ничуть не бывало! И меч, и топор оказались просто-напросто мечом и топором — отобранными, вдобавок, у кого-то, владевшего ими не в пример лучше. Бессильно скользнули они по мохнатой темной шкуре… а чиркнуть хотя бы еще раз зверь уже не позволил. Его огромная когтистая лапа одним ударом снесла голову незадачливому мечнику, а затем распорола живот разбойнику с топором.
        Пропал втуне и нож, брошенный еще одним из людей, прежде чем тот кинулся в чащу. Вернее, мог бы кинуться, не нагони его зверь единственным исполинским прыжком.
        — Оборотень!  — окликнул его пятый разбойник, оказавшийся подогадливей остальных,  — ну… меня-то так просто не возьмешь!
        Свои слова он подкреплял горящей головней, коей размахивал перед собой. Что было прескверно, ибо огня боялись даже самые грозные из хищников. Даже зверь поневоле попятился, чуя близость смертоносного жара… А затем решился на еще один прыжок — только не напрямик, а немного в сторону: туда, куда не доходил свет ни от костра, ни тем паче от головни.
        — Не подходи! Сожгу!  — вопил разбойник, мечась и озираясь, да размахивая головней,  — сожгу, тварь!
        На какой-то миг он все же упустил чудовищного противника из виду; повернулся-таки к нему спиной… и зверю того хватило сполна. Головня полетела в траву, а сам разбойник — прямиком в костер. Зверь едва успел отскочить, в то время как поверженное тело уже занялось, источая запах горелого мяса.
        Еще раз осмотрев поляну… оборотень не смог удержаться от того, чтобы призвать в помощь хотя бы одно из умений людской своей стороны. Он пересчитал тела лежащих на траве разбойников — и заметил, что их не шестеро, а всего пятеро. Иначе говоря, один из этих подонков предпочел сразу спастись бегством, а не принимать заведомо безнадежный бой.
        Отпускать живьем хотя бы одного из приговоренных никак не годилось. Суд хозяина-мага был не только скор, суров и не лишен справедливости — вдобавок, он слыл еще и неотвратимым. То есть, не делающим исключения ни для кого, и особенно для бродячего отребья. Так что коли уж верному слуге было велено покарать шестерых разбойников, то даже один, ушедший от наказания, для зверя был равноценен ослушанию. Тягчайшему из проступков.
        Допускать подобного зверь не собирался и потому в отчаянии снова впился ноздрями в море запахов — пытаясь ухватиться за след беглеца. А ухватившись, бросился по свежему следу… и быстро нагнал удравшего разбойника.
        Быстро и без особого труда: беглец не различал запахов столь же четко, как зверь. Отнюдь не облегчала бег по лесу и ночная темнота — так что удирал разбойник по большому счету вслепую и наудачу. И удача изменила ему, подставив под ноги ствол упавшего дерева. Подняться беглец уже не успел.
        — Нет! Нет! Пощади! Не надо!  — закричал он, почувствовав приближение зверя,  — у нас деньги есть… немного… но ты можешь взять все. Только не убивай!..
        «Так я и не убиваю,  — мог сказать зверь, находись он в дневной своей ипостаси,  — я исполняю приговор, приношу наказание». Только сейчас он не умел говорить… да того и не требовалось. Слова были лишними; оборвать земной путь последнего из разбойников зверь смог и молча.
        Сквозь просвет между древесными кронами и облаками, застилавшими ночное небо, на несколько мгновений проступил серебристый круг луны. Воздев к нему голову, зверь огласил окрестности протяжным воем. Значившим для него столько же, сколь для войска сигнальный рог или боевой клич.

* * *

        Прилегший на траву Фангор со стороны напоминал молодого пастуха — из-за вынужденного безделья коротающего время ровно так же: поплевывая в небо да считая ворон. И едва ли кому-то могло прийти в голову, что не от праздности этот паренек расположился на зеленой лужайке в тени Рогатой Башни. Во всяком случае, не только и не столько от праздности… тем более что подопечного скота поблизости не имелось.
        Припав к земле и стараясь лишний раз не шевелиться… Фангор отходил. Так же, как пьяницы отходят от хмеля, а пылкие любовники — от давешней страсти. Причем, первое из названного подходило ему гораздо больше, ибо даже тени наслаждения лежащий на траве парень не испытывал.
        Куда там! Каждую пядь тела ломило, так что даже лишний раз шевельнуться Фангору было в муку. Озноб чередовался с мгновеньями жара. В горле пересохло, на зубах скрипел невидимый песок. Казалось, парень мог теперь выпить хоть колодец — не сделалось бы ему лучше даже тогда. Солнце слепило глаза, а временами прошибал пот. Хуже Фангора, наверное, чувствовал себя разве что его аппетит: не то что вид, а даже запах еды рождал теперь тошноту.
        Но, как ни странно, все с этим человеком было в порядке — пускай и порядок этот временами рождал в его голове даже мысли о самоубийстве. Хоть редко, но рождал…
        Своим теперешним состоянием Фангор платил за силу: за способность ночами превращаться в огромного зверя, могучего и неуязвимого для оружия. В непобедимого грозного зверя на службе у хозяина Рогатой Башни. Выполнив очередное поручение которого, Фангор мог быть уверен в завтрашнем дне… а именно, в том, что день этот будет наполнен для него муками.
        По меньшей мере один мучительный день — в обмен на ночь нечеловеческой силы. Не самая плохая цена; другое дело, что в теперешнем своем состоянии Фангор был беспомощен, как больной ребенок или старик. Беспомощен настолько, что вздумай кто-нибудь с ним поквитаться, препятствий к тому совсем бы не оказалось. Не считая, конечно, страха перед гневом Арвана, хозяина и опекуна молодого оборотня.
        Однако чужак, замеченный Фангором на подходе к Башне, грозного мага, похоже, не боялся. Нападать, впрочем, он тоже не спешил, а просто остановился, принявшись разглядывать диковинное строение. Не то любуясь жилищем Арвана — не то ужасаясь темно-серым камнем его стен и «короной» из четырех огромных кривых клыков (а может и рогов), венчавших плоскую крышу.
        Подобные же клыки-рога, только много большие, торчали из-под земли, окружая Башню словно гнутые чудовищной силой колонны. Их испещряли вырезанные в камне магические знаки, могущие светиться в темноте… а по уверениям хозяина — не только. Ибо украшения, пустые и бесполезные, Арван презирал всем своим, очерствевшим за годы, сердцем мага.
        Насмотревшись вдосталь, чужак направился прямиком к Фангору… однако, вопреки его опасениям, враждебности все равно не проявил. Напротив, пришелец начал говорить, и первой его фразой была «не бойся — я не причиню тебе вреда».
        — Так я и не боюсь,  — пробормотал Фангор, приподнимаясь на локтях и присматриваясь к чужаку.
        Тот неожиданно показался смутно знакомым: худощавый, темноволосый, лохматый и со слегка раскосыми глазами. Подобным образом слуга Рогатой Башни мог описать и себя… если не считать разницы в возрасте. Пришелец выглядел, самое меньшее, лет на двадцать старше Фангора, а лицо его украшала солидная окладистая борода. А не темная клочковатая щетина, сбривать которую молодого оборотня время от времени заставлял хозяин.
        Но главное, что должно бы броситься в глаза: непрошеный гость явился к Башне безоружным. Если не считать таковым тяжелый посох, на который он опирался при ходьбе.
        — Чего бояться-то?  — хмыкнул Фангор с деланным пренебрежением,  — здесь владения великого мага Арвана. Если надо, он тебя…
        — …я знаю: превратит в лягушку и сварит на обед,  — бесстрастно молвил чужак,  — что ж, постараюсь не гневить грозного волшебника… Дай руку.
        — Чего?  — переспросил Фангор, в душе которого уже рождались пугающие подозрения. «Уж не пожаловал ли один из недругов хозяина — и тоже маг? И не замыслил ли недоброе?»
        В таком случае даже отсутствие оружия было вполне объяснимо.
        — Руку дай!  — повторил чужак веско и сам схватил кисть Фангора. Рука его оказалась сильной, хватка — крепкой по крайней мере, для ослабевшего оборотня.
        И тотчас же мир померк, сменившись невесть откуда явившимся зрелищем. Фангор увидел обширное поселение… но не совсем обычное. Вместо привычных этим краям изб, рубленых на века, жилища в нем сплошь были временными. Палатки, в лучшем случае — землянки, а то и вовсе крытые повозки.
        И в то же время ни одной лошади или быка; вообще ничего, подобающего слову «скот» молодой оборотень не приметил. Однако и не удивился, вмиг догадавшись о причине этой странности. Просто жители поселения были опасны мирным обладателям копыт… пребывая в зверином облике Катить же повозки сил хватало и им самим — правда, опять-таки, лишь в обличье зверей.
        А вот огня в очагах эти странные люди не чурались: над поселением во множестве поднимались столбы дыма. И немудрено, ведь большую часть своей жизни проживали все-таки людьми. Коим не по вкусу есть сырое мясо.
        Затем последовала вспышка — и картину эту сменила другая. Фангор смотрел вблизи на одну из повозок: из нее как раз доносился мучительный стон, вскоре сменившийся громким криком новорожденного. Песней торжества жизни… только звучавшей почему-то не в радость ни ему, ни рядом стоящим людям. И сморщенный, сгорбленный, поседевший до белизны старик мрачно провозгласил, держа в руках мокрого розового младенца: «он будет проклят!»
        Хватка разжалась, виденье погасло… а Фангор, сам того не ожидая, почувствовал себя много лучше.
        — Ну!  — в нетерпении крикнул пришелец,  — ты видел?
        — Видел,  — парень вздохнул,  — я все равно догадывался, что не один такой… А с младенцем… который проклят, так и не понял.
        — Значит, я не ошибся. Тот младенец — это ты, мой мальчик,  — чужак грустно усмехнулся,  — я твой отец… хоть и не надеюсь, что ты меня признаешь. Ну а насчет проклятья… скажи, как ты себя чувствуешь? Всякий раз, когда вновь превращаешься в человека?
        В ответ Фангор лишь сморщился, точно от зубной боли. Впрочем, назвавшийся его отцом понял без слов.
        — Это оно и есть — проклятье. Обычно мы, Лунный Народ или Дети Луны, переносим превращение безболезненно. Но ты… видишь ли, у нас принято рожать ночью, в облике зверя. Чтобы с первых же дней приучать дитя к превращению. Особенно хорошо, если роды случаются в полнолуние: тогда новое Дитя Луны вырастает особенно здоровым и сильным.
        Но ты, мой мальчик… тебе угораздило появиться на свет днем. Ну ладно, вечером — и все равно: твоя мать тогда выглядела как человек. Вот потому превращение и сопряжено для тебя с муками. Потому что претит тебе.
        — И поэтому ты меня бросил,  — не спросил, а лишь дополнил сказанное отцом Фангор,  — подкинул в деревню… к простым людям, чтоб выходили.
        С этими словами он кое-как поднялся на ноги и направился в сторону Рогатой Башни. Настроения только услышанная история парню отнюдь не прибавила.
        — Если ты пришел только за этим,  — проговорил он, едва обернувшись,  — то не стоило натирать ноги. Мой дом здесь. А не с тобой… и не в том племени, что выкинуло меня как дохлую крысу.
        — Подожди. Постой,  — пришелец схватил его за локоть,  — конечно же, не за этим. Не только за этим. И я не призываю тебя вернуться — сам понимаю, что это невозможно. Я лишь хочу помочь.
        — Да ну?  — недоверчиво нахмурился Фангор,  — и чем же?
        — Для начала хочу проверить: все ли ты понимаешь. Вот скажи, что такое, по-твоему, способность превращаться в зверя? Которая дана только Детям Луны, а на все прочие народы только страху нагоняет?
        — Дар,  — отвечал Фангор коротко,  — и хозяин так же считает. А муки мои — это что-то вроде платы. Как говорится, любишь кататься, люби и конюшни чистить.
        — Дар, значит,  — назвавшийся его отцом хмыкнул,  — как же, как же… Тогда ответь, мой мальчик: коли уж последствие этого «дара» так тебя мучат — не мог бы ты отказаться от него по собственной воле? Просто перестать превращаться, и все?
        — Пробовал. Не получается,  — Фангор покачал головой,  — опять же хозяину пришлось бы не по нраву.
        Правда заключалась в том, что в полнолуние он мог превратиться внезапно, помимо воли. Да вдобавок утопить рассудок в собственной звериной ярости — особенно если сдерживался перед этим слишком долго. Собственно, первое его превращение было ровно таковым, а случилось еще в возрасте двух лет. После чего крестьяне, поначалу приютившие Фангора как простого человеческого ребенка, готовы были его даже убить. И убили бы, не зайди по счастливой случайности в деревню местный маг. Мигом смекнувший, сколь полезным могло ему стать это необычное дитя.
        — А раз нельзя отказаться — тогда какой это дар?  — вопрошал пришелец нарочито ворчливым тоном.
        Фангор недоуменно пожал плечами.
        — Объясни, коли знаешь. Чего спрашивать-то?..
        Назвавшийся отцом присел на траву, поджав под себя ноги. Чуток подождав, Фангор последовал его примеру.
        — Ну слушай,  — начал пришелец,  — главную тайну нашего народа.
        Видишь ли, мой мальчик, больше тысячи лет назад мы жили далеко отсюда: за горами — там, где сейчас Южная Пустошь. И еще не называли себя Лунным Народом. Но главное не это: важно, что в ту пору мы едва избежали истребления. На нас напирали со всех сторон… сразу несколько племен, куда более сильных и многочисленных.
        Наших предков спас тогда вождь Шозем, заслуженно прозванный Великим. Но как спас — в обмен на силу… на так называемый дар, он заложил души нашего народа Зел-Гароту… что значит Повелитель Ночи. Бессмертному чудовищу, почитавшемуся в тех землях за божество.
        И вот они, плоды той сделки. Наши древние недруги сгинули, не оставив после себя ничего кроме руин… да еще земли, превращенной в Пустошь. А наш Народ, сделавшийся Лунным, до сих пор топчет землю. Сила, полученная от Зел-Гарота хранит нас пуще самой прочной крепости — однако и жизнь при этом осложняет. Не говоря уж про смерть.
        — Не понимаю,  — все более настораживаясь и внутренне холодея, молвил Фангор,  — насчет смерти.
        — Эх, так ты и об этом не знал,  — вздохнул его собеседник,  — ладно, проясню. Хотя по молодости ты вряд ли задумываешься о подобных вещах. Но все равно, чтобы вопросов не было… по условию той сделки душу каждого из нас пожирает Зел-Гарот, чтобы вроде как стать сильнее. А мы исчезаем навсегда… без всякого посмертия, что сулят простым людям жрецы. Без всякой надежды.
        — Пока кто-нибудь не расторгнет эту сделку,  — осторожно предположил Фангор.
        — Именно,  — с готовностью подтвердил пришелец,  — хоть это и не так просто. Прежде всего скажу, что решать за все племя ты не сможешь — такое доступно лишь вождю… и уж точно не изгою. А едва ли найдется вождь, который бы решился пожертвовать силой своего народа. Случись такое, бедняга мог позавидовать даже тебе.
        И еще: грубая сила здесь не поможет. Даже самый могучий воитель — просто пылинка рядом с Повелителем Ночи. Свою душу можно лишь выкупить… точнее, выменять. На другую… если не на две. Зато ежели вы с Зел-Гаротом придете к согласию, ты, мой мальчик, станешь обычным человеком. Ты не сможешь больше превращаться в зверя… однако в том уже не будет нужды. И главное, никакие муки в качестве платы тебя больше терзать не будут.
        — Я понял,  — Фангор кивнул, сам еще до конца не зная, что делать с услышанным.
        — Хорошо, если так,  — молвил пришелец с удовлетворением,  — тогда последний совет… если все-таки надумаешь идти в Пустошь, к храму Зел-Гарота. Не рассчитывай на этого своего мага — даже в качестве залога. Даже не вздумай. Свою душу такие как он наверняка продали уже давно.

* * *

        — Ну и кто это был?  — поинтересовался Арван, едва Фангор переступил порог Башни.
        При давешнем разговоре маг разумеется, не присутствовал, однако знал об оном наверняка — благодаря хотя бы Серебряному Зеркалу. Да и не ему одному, наверняка. И не похоже было, чтобы встреча двух оборотней порадовала его. Говорил Арван спокойно, пускай и без привычного пренебрежительного тона. Зато взгляд просто-таки излучал злость.
        — Мой… отец,  — нерешительно молвил оборотень.
        — Неправильный ответ,  — отчеканил Арван,  — то приходил шелудивый кобель, породивший тебя своей звериной похотью. А после бросивший на произвол судьбы — за ненадобностью.
        Отповедь мага, короткая, но резкая, неожиданно разозлила Фангора, и рука его сама сжалась в кулак. Хоть и уступал парень хозяину Башни в росте на целую голову, зато сбит был заметно крепче И оттого понадеялся, что против грубой силы даже Арван не устоит со всей своей волшбой. Против лома ведь нет приема, как говорили в деревне.
        Как оказалось — есть. Лица мага фангоров кулак не достиг, угодив во что-то невидимое, но непреодолимое. Да так и повис бессильно в воздухе, не в силах двинуться с места. Сам же парень при этом сделался похожим не то на статую, не то на огородное пугало, накренившееся от ветра.
        — Я не договорил,  — все так же спокойно молвил Арван,  — хочу напомнить тебе одно: то, что ты сейчас едва ли осознаешь. Ты мог и не дожить до своих теперешних лет. Ты мог погибнуть — причем, еще в младенчестве. Если бы люди… простые, а не твои соплеменники — не приютили тебя. Так что своему так называемому народу ты не должен ни-че-го. Это понятно?
        Фангор дернулся, невольно всхлипнув — попробовал вырваться. Но безуспешно. А маг продолжал, будто не обращая внимания на эти жалкие попытки сопротивления.
        — Почти все, что есть у тебя, дал я. Даже имя: это я нарек тебя Фангором, что значит «Железный Клык». И когда толпа, суеверная и невежественная, готова была разорвать тебя… ребенка, просто оказавшегося не «как все» — кто тогда спас тебя? Кто понял, что твоя неправильность суть дар, а не порок? Отец? Дети Луны?
        — Дар…  — с обидой и злостью процедил Фангор,  — да ты хоть понимаешь?..
        — Представь себе — понимаю,  — заявил Арван,  — хоть и не перекидываюсь ночью в чудище и не страдаю от этого на следующий день. И тем не менее, прекрасно понимаю… что ничего не дается просто так. Это лишь отпрыски знатных семейств с рожденья могут жить в роскоши, не пошевелив и пальцем. Тогда как остальным приходится проливать пот, а порой и кровь. Чтобы просто выжить… я уже не говорю о чем-то большем.
        — Что-то большее — уж не ты ли?  — злобно прошептал оборотень.
        — А хоть бы и так. И дерзить не надо,  — голос мага слегка дрогнул,  — я постигаю тайны мира, учусь использовать их… учусь всю жизнь! И потому не могу позволить себе жениться, создать семью. Это ты понимаешь? Мне недоступно то, что считается обычным делом у последнего землепашца! Хотя я знаю и умею больше… несравненно больше любого из них!
        На крик Арван так и не сорвался. Однако голос его звучал с каждым словом все суровей, все более угрожающе.
        — Так тебе непонятно? Есть преимущество над простыми смертными — и есть плата за него. Что суть неприятная неизбежность. Причем, не такая уж непосильная… коли ты еще жив. Твой так называемый отец подсказал, как можно избавиться от твоего преимущества? Что ж, представить последствия легко. Ты становишься обычным двуногим: не самым умным, не самым красивым и сильным. Да и происхождения далеко не знатного. И кому тогда ты будешь нужен? А сейчас ты нужен хотя бы мне.
        — А как насчет души?  — не унимался Фангор,  — я не хочу, чтобы ее… то есть меня, сожрала какая-то злобная тварь.
        Даже бессильный, даже прочно удерживаемый волшбой Арвана, оборотень все равно не желал теперь ни уступать, ни склонять перед хозяином повинную голову. Он словно наслаждался первым в своей жизни бунтом, невзирая на полнейшую и очевидную его безнадежность.
        — Сожрала? Тварь?  — маг усмехнулся,  — ты что же, думаешь — такой исход наихудший? Уверен? А как насчет… ну хотя бы Мира Льда? Где вечный холод, от которого никуда не деться. Или… неужели ты подумал, что после смерти тебя ждут прекрасные сады и толпы наложниц? Даже не думай об этом, ты же убивал людей! Забыл? Впрочем я сам не лучше…
        «Свою душу такие как он наверняка продали уже давно»,  — вспомнил Фангор слова отца.
        — Только пойми, я не осуждаю и не пугаю,  — разводя руками и словно оправдываясь, говорил Арван,  — просто еще раз пытаюсь вдолбить тебе все ту же простую истину. Ничего. Не дается. Просто. Так. Чем-то всегда приходится жертвовать. Я это понял уже давно; ты — нет. И именно поэтому я хочу оградить тебя от величайшей глупости в твоей жизни.
        — А надо ли… ограждать?
        — Ну а как иначе? Я в ответе за тебя… мой мальчик,  — сознательно или нет, маг повторил слова человека, назвавшегося отцом Фангора. Только, в отличие от последнего, прозвучали они теперь донельзя фальшиво.
        — То есть?..
        — То есть, я не допущу, чтобы ты отправился в Пустошь, выторговывать свою душу. И не потерплю от тебя неблагодарности — я уже сказал, почему. Дальнейший разговор считаю бессмысленным, так что… отдыхай до нового распоряжения.
        Рука Фангора наконец-то обрела свободу, однако воспользоваться ею как ему хотелось, юный оборотень не успел. Еще что-то невидимое, сродни исполинской ладони, отодвинуло его в сторону, на миг прижав к ближайшей стене. Отодвинуло бережно: чего-чего, а увечить и калечить собственного слугу Арвану было не с руки. А вот оставить чувство унижения; чувство, достойное побитой собачонки — в самый раз.
        Бунт кончился. Хозяин и слуга вернулись к прежним, за годы сложившимся между ними, ролям. Однако возврата к тем же отношениям не было и быть не могло. По крайней мере, для Фангора.
        Оборотень-изгой, подкидыш и приемыш понял, что жизнь в Рогатой Башне и служение ее хозяину — не единственная тропка, доступная ему в жизни. Что он мог бы жить иначе, что превращение в зверя и уничтожение недругов Арвана не есть неизбежность. Не говоря уж о набившей оскомину «плате» за столь сомнительный дар.
        Преданность и чувство благодарности к хозяину-магу отступило в душе Фангора перед жаждой мести. Ну или хотя бы расплаты… которая, как оказалось, пришла и довольно скоро.

* * *

        Случилось это в конце седмицы: ночью, когда на Рогатую Башню и ее окрестности обрушилась гроза. Буйство стихии для невежд и редкая возможность для мага приумножить свою силу и знания. Во время гроз становилась зыбкой и истончалась граница между мирами или, как говорят просвещенные мужи, Ярусами. Примерно то же происходило и во время землетрясений, только случались они реже. И подобной приязнью со стороны волшебников по понятным причинам не пользовались.
        Грозу Арван по обыкновению проводил на крыше, покрытой магическими фигурами. И чувства испытывал примерно те же, что рыбак, сидящий на берегу. Удочкой магу служили каменные «рога», за которые Башня получила свое прозвание: емкие поглотители и надежные хранители силы из других миров.
        Ни молний, ни тем паче Арван маг не страшился: уж от напастей своего Яруса он защищен был надежно. Опасаться следовало разве что враждебной сущности, могущей прорваться через прохудившуюся границу при очередной «поклевке». Враждебной — и слишком мощной, чтобы удержать ее каменными «рогами». Однако даже зная о таковых маг был уверен: чутье и везенье не подведут его и на сей раз. Как всегда.
        Он ошибся, поняв это слишком поздно, чтобы что-то предпринимать. Арван успел лишь пожалеть, что великим магом на самом-то деле никогда не был. Да, опытным; да, довольно грозным и сильным — по крайней мере, для местных крестьян. А больше ему в этих краях испытывать свое могущество было не на ком.
        Каким угодно, но только не великим: великие не погибают столь нелепо.
        Жизнь хозяина Рогатой Башни оборвалась ровно в тот миг, когда одна из молний сверкнула особенно ярко… и близко. Совсем рядом с крышей и стоявшей на ней долговязой фигурой мага. Была она из тех редких, но жутчайшего вида, молний что всегда повергали ниц простых смертных — заставляя их молиться и дрожать от суеверного страха. И надо сказать, что страх этот в подобных случаях был совершенно оправдан. Потому как непростая была эта молния. Далеко не из простых.
        Единственным своим ударом она смела не только защиту мага. Даже «рога», призванные удержать гостью с иного яруса, не выстояли под ним. На мгновение раскалившись докрасна, они рассыпались и рухнули вниз каменным крошевом… выпуская на волю весь прошлый улов Арвана.
        Сам маг к тому времени успел уже превратиться в горсть пепла… но даже пеплу этому покой был заказан. Словно подхваченный ветром, он поднялся над камнями крыши, затем устремившись внутрь Башни. На последнем ее этаже маленькое пепельное облачко начало расти — прирастать пылью, скопившейся в углах, на ступеньках и старых вещах.
        Собрав пыль наверху, гость из иного мира спустился на этаж ниже. Ростом он сделался теперь в полчеловека и походил на каплю чернил, попавшую в воду. В зыбком бесформенном теле подрагивали, вспыхивая, крохотные молнии.
        Фангор почуял живое облако, едва то оказалось на одном этаже с его комнатой. Несмотря на поздний час, спал оборотень плохо: ночь взывала к звериной его части — добро хоть делала это пока не слишком навязчиво. Не подвело и звериное же чутье, слабое подобие которого было доступно Фангору даже в шкуре человека.
        Поднявшись с кровати и осторожно выглянув за дверь, парень сразу приметил виновника своих тревог. Разглядеть черное и неуклонно растущее облако не составило труда — благо, вместо неверного огня факелов Башня освещалась магическими кристаллами огнельда. И освещалась довольно ярко, пускай выходил свет холодным и каким-то неживым.
        Ни на миг не пришлось Фангору задумываться и о дальнейших своих действиях. Хоть и не был его хозяин сосредоточием вселенской мудрости, но и в недостатке дальновидности упрекнуть его было сложно. Ибо предусмотреть Арван сумел многое. В том числе и собственную гибель от непреодолимой силы, и вторжение оной в его жилище.
        Случись такое, верному слуге мага надлежало немедленно запечатать Башню тремя печатями: в виде звезд с четырьмя, пятью и шестью концами. Ровно в такой последовательности — и покидая жилище Арвана не иначе как спускаясь вниз. Искать печати тоже долго не понадобилось: своего часа они ждали под кроватью Фангора.
        С печатями в руках парень прошмыгнул через короткий, загнутый в дугу коридор к лестнице вниз. Облако, выросшее к тому времени до размеров коровы, разумеется, почуяло его — и сверкнуло молниями, издав громоподобный звук. Однако сделать ничего не успело: Фангор спешно захлопнул дверь, отделявшую коридор от лестницы, а затем наложил на него первую из печатей.
        Вскоре дверь содрогнулась под ударом нечеловеческой силы… но осталась стоять — печать не подвела. Гром не то гнева, не то разочарования огласил Башню, в то время как Фангор достиг уже следующего этажа. Наконец последнюю печать он наложил уже снаружи: прямо на входную дверь.
        Рогатая Башня дрожала, озаряемая вихрем холодного пламени, сиявшим над нею в небесах. Фангор догадывался, что значит это сияние: похоже, стараниями хозяина прямо над Башней открылась дверь между мирами. И теперь через нее прорываются силы, опасные для всего живого. Прорываются… чтобы навеки застрять в жилище покойного мага. Ну, пусть не навеки, а насколько продержатся три печати.
        Если повезет — сущности из других Ярусов так и останутся в Башне, наглухо отрезанные от внешнего мира. Лишь бы стенам достало крепости… и лишь бы захожий искатель сокровищ и приключений не вздумал печати сорвать. За надежность же самих звезд волноваться не следовало. Все-таки созданы они были не абы кем, а Румаром Вечным: магом, сумевшим прожить больше тысячи лет. Тот же Арван не годился этому легендарному волшебнику и в подметки.
        Не стоило, правда, исключать и совсем уж катастрофический вариант: если дыра не закроется даже с окончанием грозы. Тогда ни стены, ни печати не помогут: Башня просто переполнится изнутри и лопнет, подобно крынке с нагретым молоком. На месте же ее, по словам Арвана образуется сквозной прокол меж Ярусами. И уж через него сюда пожалуют такие гости, что живое облако покажется забавным недоразумением. Вроде птичьего помета на макушке.
        Исключать не стоило и такую возможность — признавая правда, что шансы ее крайне малы. Все-таки магией люди занимаются не первый век, однако мир погубить за этим делом так до сих пор и не сподобились. И проколы, если они и случались, то выходили тоже не очень-то долговечными.
        Дождь уже стихал — во всяком случае, больше не лил как из ведра. Еще раз глянув на печать, на Башню и на разноцветное сияние над ее крышей, Фангор зашагал прочь. Очень быстро смекнув, что ничего больше в этих краях его не держит. А значит и не помешает отправиться хоть в Южную Пустошь, хоть и вовсе на край света.
        Впрочем, далеко отойти от Башни юный оборотень не успел. Навстречу ему, загораживая дорогу, двигалась толпа крестьян. Некоторые из них держали в руках серпы и вилы — и явно не за тем, чтобы поработать среди ночи. Едва ли они захотели бы разнообразить таким способом свою жизнь.
        «Экие вы сегодня воинственные,  — подумалось Фангору,  — встретили бы разбойников так — и те шестеро ублюдков сразу в штаны могли напустить…»
        Но тогда жители деревни предпочли отсидеться каждый в своей хижине. А потом ползти на карачках к Рогатой Башне, моля Арвана о возмездии. Слезно так моля, жалко — не в пример себе нынешним.
        — А ну, скажи-ка, паренек,  — обратился к Фангору самый рослый из крестьян,  — что это над Башней за диво?
        И показал рукой на злосчастное сияние, видное даже издалека.
        — Вторжение,  — коротко пояснил оборотень,  — из другого мира. Но вы не волнуйтесь: Башню я запер. И никаких чудищ к нам оттуда не вырвется.
        — А маг?  — поинтересовался еще один из крестьян.
        — Погиб,  — отвечал Фангор,  — собственно, потому такое и случилось.
        Крестьяне переглянулись. Один даже злорадно ухмыльнулся.
        — Вон оно что,  — проговорил рослый,  — ну раз так… держи его, ребята! Оборотня проклятого!..
        На миг Фангор даже опешил — так неожиданно прозвучала для него последняя фраза. Хоть он и понимал, что оборотней не любят и боятся, да и сам, сказать по правде, излишком милосердия не страдал. Когда, например, загрыз старосту за то что деревня не заплатила Арвану дани, кивая на недород. Видел парень и угрюмые взгляды крестьян, когда он являлся в деревню и брал что хотел то в кузнице, то в лавке. И не платя, разумеется, ни гроша.
        Фангор знал: крестьяне, что однажды едва не убили его, терпят оборотня только из страха. Страха прогневить его могущественного хозяина и, по меньшей мере, остаться без защиты. Знал — и все-таки, из-за юношеского простодушия, надеялся, будто помощь, оказанная им деревне, перевесит ненависть к оборотням.
        И теперь оказалось, что надежды были напрасны. Более того, избавившись хотя бы от одного из поводов к страху, крестьяне осмелели; если не сказать — обнаглели. Завидев странные огни над грозной Башней, они быстро догадались, что к чему. Вот и пришли удостовериться… а заодно избавить себя от еще одного страха.
        И даже неприятная особенность Фангора по сравнению с другими Детьми Луны, не стала для них секретом. Более того, ее крестьяне не иначе как задумали даже обратить себе на пользу. Коли оборотень мучается после каждого превращения, рассудили они, значит и превращается он с крайней неохотой. Так что вряд ли прибегнет к нечеловеческой силе, когда его будут вязать. Правда ведь?
        Крестьяне не ведали, что желания Фангора может и не понадобиться. В смертельной опасности зверь способен пробудиться сам. И никакая человеческая часть оборотня, с ее разумом и страданиями, помешать тому не сможет.
        Первыми с жизнью расстались два ближайших к Фангору крестьянина — те, что схватили его за плечи и за руки… неожиданно превратившиеся в могучие лапы. Затем настал черед приземистого мужика, целившего вилами в живот оборотню. Фангор дождался, когда этот дурак без всякого толку ткнет в него, а затем одним ударом выбил вилы из рук.
        Затем последовал короткий прыжок — и давешний обладатель вил пал на землю, не успев ни дать деру, ни хотя бы отскочить. Остальные крестьяне бросились наутек, зачем-то побросав свои жалкие подобия оружия.
        Преследовать их Фангор не стал — даром что в облике зверя мог разделаться хоть со всей деревней. Вместо этого оборотень кинулся к лесу, рванувшись через него насквозь… и к рассвету успел достичь Большого Тракта.
        Там-то рано утром грязного, одетого в рваное тряпье и еле живого парня подобрал караван, шедший в Ак-Давэр. Подобрал не просто так. Хозяину каравана слабенькая, но могущая быть убедительной, колдунья посулила удачу в пути, если он бескорыстно спасет хотя бы одного человека. А поскольку разбрасываться удачей среди караванщиков могли разве что особо отчаянные безумцы, Фангора довезли бесплатно до самых ворот великого города. Да еще накормили несколько раз.
        Насколько оценили такую заботу о чужом человеке высшие силы — так и останется загадкой даже для величайших из мудрецов. Впрочем, как бы то ни было, а никакое отребье, охочее до чужого добра, каравану до Ак-Давэра так и не встретилось.



        2. Оборотень и воровка

        «Опять пришлось уходить несолоно хлебавши!» — подумала Нарра… в то же время понимая, сколь сильно приукрасила эта фраза теперешнее ее положение.
        Это для прежних вылазок воровки-неудачницы сетования подобного рода могли быть уместными. Например, после встречи со сторожевой собакой. Или когда хозяин дома, облюбованного для ночного промысла, оказывался слишком бдительным — и встречал воровку отнюдь не с распростертыми объятьями.
        Тогда да: уходить стоило, и как можно быстрее. Не рассчитывая более на добычу… по крайней мере, до следующего раза. Все обстояло именно так, до тех пор пока Нарра терпеливо довольствовалась лишь домами простолюдинов.
        Совсем иначе обернулся визит юной воровки в покои Наместника. Иначе настолько, что о добыче надлежало думать разве что в тысяче первую очередь, если думать вообще. Все что оставалось Нарре после обнаружения, это не «уходить ни с чем», а драпать без оглядки. Не особенно надеясь даже на извечный свет в окошке любого поборника удачи — этот пресловутый следующий раз.
        Стоя на карнизе в десятке аршинов над землей и судорожно прижимаясь к холодному камню дворцовой стены, Нарра сама себе напоминала кошку, забравшуюся на дерево, дабы спастись от своры собак. Сходство с этим маленьким зверьком, расхожим любимцем детей и отшельников, придавал ей и собственный небольшой рост. А также юркость, ловкость и гибкость… не очень-то, увы, помогавшие, когда юная воровка шла на дело.
        Внизу бесновалась стража, бестолково звеня оружием. В сторону Нарры полетели несколько стрел… и вдесятеро больше проклятий. Цели не достигли ни те ни другие.
        Осторожно переступая вдоль карниза и шепотом умоляя капризную стерву Удачу в кои-то веки встать на ее сторону, Нарра одновременно кляла собственную бестолковость. Проявившую себя, кстати, далеко не сегодня. Ведь не глупость ли — начать лазать в чужие дома просто потому, что срезать кошели в толпе ей видите ли надоело! Что это-де скучно, однообразно и работа для детей, относить себя к коим Нарра уже считала за унижение.
        Так гордыня юности отняла у воспитанницы клана Ночных Крыс удобную нишу для прокорма, даруя взамен лишь промах за промахом. И неизбежный позор, за всяким неуспехом следующий. Позор, насмешки, ироничное сюсюканье… из-за которых Нарра и решилась влезть во дворец Наместника. Проникнуть во дворец, тайком перебравшись через его ограду — и вынести одну из цацек, в коих тот жирный боров любит «выходить в народ». То есть, разгуливать по городу не иначе как в окружении целой когорты стражей и телохранителей, вооруженных до зубов.
        И ведь затея-то почти удалась! Во всяком случае, потоптать ковры, устилавшие пол дворца, Нарра все же смогла. Хоть и не более того; как ни крути, а рассчитывать на успех там, где пасовали и более удачливые из собратьев по ночному ремеслу, право же, не стоило. Во всяком случае, не ей — соплячке, на большее, чем срезание кошелей, оказавшейся не способной.
        Но в противном случае…
        Не решись Нарра на эту вылазку, иных шансов произвести впечатление на клан у нее бы не оказалось. Жизнь юной воровки так текла бы и дальше: под насмешки других Ночных Крыс и шелест ветра в собственных же пустых карманах. Впрочем, карманы волновали Нарру все равно меньше уязвленной гордости. Ведь у членов клана принято было помогать друг другу. Помогать — и в то же время самоутверждаться за счет ближнего своего.
        Так что во дворец Нарра полезла вовсе не наживы ради. Все что хотела — лишь показать, что и она чего-то стоит. Что она не дитя и не жалкая неудачница. О том же, что цена такого самоутверждения может оказаться слишком высокой, по юности лет незадачливая воровка не задумывалась.
        Еще одна стрела вылетела на охоту за незваной гостьей. Стены она достигла всего в пальце от Нарры, заставив ту резко отпрянуть. Неестественно резко для столь ненадежной опоры, коей являлся дворцовый карниз. Нарра рванулась, уходя от выстрела, и одновременно заворачивая за угол стены.
        Выдохнув и прислушиваясь к стуку собственного сердца, воровка осмотрелась, быстро приметив крышу ближайшего из домов. Дом действительно располагался недалеко, благо, Ак-Давэр уже много лет рос не вширь, а в вышину. В силу чего свободного места в нем оставалось с каждым годом все меньше… зато все больше находилось возможностей перемещаться по городу, даже не касаясь стопами земли.
        Чтобы добраться до крыши, Нарра прибегла к самому тяжелому из предметов своего снаряжения — крепкой веревке с железным крюком. Перебросив ее через ограду и удачно зацепившись, воровка преодолела этот тончайший мостик с изяществом уличной акробатки. Стрела, призванная было остановить ее, благополучно пролетела мимо. Не помог и топор, брошенный одним из стражей в надежде перерубить веревку.
        Впрочем, чаяния ее преследователей Нарру интересовали меньше всего. Тем более что кое-какие надежды не были чужды и ей самой. Так, к примеру, воровка надеялась уйти от погони, всего лишь преодолев дворцовую ограду… однако, надеялась, как видно, напрасно. Ибо цепные псы Наместника и не думали отпускать дерзкую девчонку столь легко.
        Обернувшись в сторону дворца, Нарра видела, как расходятся створки широких железных ворот, и стражи в неком подобии строя выходят на улицу. А затем устремляются не иначе как к тому самому дому, на крышу которого она и находилась.
        Один из преследователей тащил с собой веревку, вроде той, что помогла беглянке перебраться через ограду. Метнув крюк и зацепившись им за край крыши, страж попробовал было вскарабкаться наверх, за Наррой. И почти сумел добраться до воровки-неудачницы… не останови его нога в башмаке из мягкой кожи. Хоть и была кожа мягкой, но наступила беглянка изо всей силы — и прямиком на кисть руки, едва показавшейся у края крыши.
        С воплем боли и обиды, страж отпрянул и едва не сверзился на камни мостовой — удержавшись в последний момент и повиснув на веревке. В отместку его товарищи снова взялись за луки, однако ни одна из стрел Нарру так не достала. Воровка уже кинулась наутек и вскоре перескочила на крышу соседнего дома. Тот стоял почти вплотную, так что даже спасительный крюк не понадобился.
        Но вот удержаться на новой крыше оказалось гораздо труднее: очень уж она оказалась крутой и тесной — да к тому же довольно скользкой. Нарра наверняка сорвалась бы… но к счастью, успела ухватиться за печную трубу.
        Даже в столь неудобном состоянии перевести дух ей было некогда. Нарре пришлось уходить, да еще поспешая, ибо заметили ее очень быстро. И отставать не желали.
        Так началась эта ночная гонка: незадачливая воровка перескакивала с крыши на крышу — стражи следовали за ней… ну или хотя бы пытались. Нарра, как могла, затрудняла им погоню, меняя очередной дом все более случайным и абсурдным образом. Движение же напрямик, как кратчайший способ закончить путь, было в ту ночь забыто. Ибо конец пути для Нарры был равноценен и концу собственной жизни.
        Ну а стражи… стражи не теряли надежды, что рано или поздно дерзкой воровке все-таки придется ступить на землю. Ни на что более рассчитывать им не приходилось; во всяком случае, новых попыток вскарабкаться на крыши они не предпринимали.
        Окончилась погоня неожиданно, причем для обеих сторон. Стражам не пришло… точнее, не успело прийти в голову, что беглянка не станет мотаться по крышам бесконечно. То есть прийти-то такая мысль пришла с самого начала, да только виделась подобная возможность преследователям совсем по-иному. В свете опять-таки надежды — причем снова напрасной. Надежды на то что вконец измотанная беглянка спустится вниз, покоряясь воле преследователей.
        Нарра же и сама додумалась до этого шага лишь в последний момент, что называется — на лету. Когда, добравшись до края очередной крыши, приметила окно с чуть приоткрытыми ставнями. Тогда-то воровка и решилась не продолжать череду прыжков и хождений по веревке, а поискать убежище внутри дома… оказавшегося, как вскоре выяснилось, постоялым двором.
        Свесившись с кровли, Нарра зацепила ступней одну из ставен, растворяя ее пошире. А затем, зажмурившись и едва не вскрикнув, одним ловким движением проскользнула внутрь. Ловким, опасным… впрочем, бывшим не намного опаснее, чем хождение по веревке.
        Финт сей проделан был Наррой столь стремительно, что для преследователей он остался незамеченным. Стражи лишь сильно удивились, не обнаружив беглянку на крыше того дома, в сторону которого она вроде как направлялась.
        Зато почти сразу Нарру обнаружил Фангор — собственно, и проживавший в комнате, как раз находившейся с внутренней стороны окна. Спал юный оборотень, по обыкновению, чутко, не говоря уж о том, сколь тревожным выходил у него сон под чужой крышей.
        Надо сказать, что в Ак-Давэре бывший обитатель Рогатой Башни успел устроиться более-менее сносно. Готовясь к походу в Пустошь, он пытался запастись провизией, а с этой целью — подзаработать денег. Ни дня у Фангора не проходило в бездействии: парень подметал и мыл полы, разгружал повозки богатых горожан, чистил рыбу, и не чурался даже вывоза нечистот.
        Однако наполнялись его карманы до отчаяния медленно. Большая часть заработка уходила на плату за комнату на постоялом дворе, а также на пропитание. Ибо голодная смерть грозила Фангору не только в Пустоши, увы.
        Потому-то вот уже вторую седмицу парень трясся над каждым заработанным грошиком — и оттого люто ненавидел воров. Этих мерзких человекообразных тварей, не умеющих работать, а способных только брать. Обирать тех, кто живет своим тяжелым трудом. О, в сравнении с охотниками до чужого кармана даже оборотень-изгой сам себе казался гораздо большим человеком!
        Так что в непрошеной гостье, ночью пролезшей в его комнату, Фангор сразу же распознал воровку. И естественно воспылал к ней ненавистью — даром что явилась оная воровка отнюдь не по его жалкие сбережения.
        — Эй! Ты кто такая?!  — крикнул он, поднимаясь с кровати.
        — Стой! Тише! Спокойно!  — торопливо зашептала Нарра, одновременно переводя дух,  — мне нужна помощь… пожалуйста…
        Затем, под ошарашенным взглядом Фангора, она поспешно юркнула под одеяло — устраиваясь на единственной, стоявшей в комнате, кровати. Что враз сделалась слишком тесной для двоих.
        Зашуршала одежда, от которой ночная гостья начала понемногу избавляться. Ну а юный оборотень в тот момент даже подумал, что лучше б она и впрямь явилась к нему за поживой.
        Не то чтобы Фангор чурался прекрасного пола — вовсе нет. Опасался оборотень другого: внезапного пробуждения своей звериной части. Что уже случалось с ним — еще в прежней жизни, когда он отправился на сеновал с одной из деревенских девушек.
        Закончилось то свидание хуже некуда: подружка Фангора бросилась наутек в чем мать родила, оглашая окрестности истошным визгом. Ну а ее односельчане в очередной раз вздумали разделаться с оборотнем. И разделались бы, кабы не спасло того заступничество хозяина-мага — тоже в очередной раз.
        Менее всего Фангор желал повторения этого случая. Тем более что и без того юного оборотня страшило хотя бы приближающееся полнолуние. Фангор понимал: скрывать свою сущность в городе, среди множества людей, ему будет неизмеримо труднее, чем в окрестностях Рогатой Башни. Не говоря о том, что могущественного защитника, вроде мага Арвана, здесь у него не было.
        — Ты… не обольщайся,  — сердито прошептала меж тем Нарра, словно угадав его мысли,  — на кой ляд ты мне сдался — увалень деревенский?
        Слова, даром что грубые, возымели-таки действие. Стеснение перед этой незнакомой девушкой, а также страх перед самим собой покинули душу Фангора. И уступили место обычному возмущению.
        — Ты!  — рявкнул он, отталкивая Нарру и спихивая ее с кровати,  — как ты… смеешь врываться ко мне… просить о чем-то… и еще грубить! Да я!..
        — Что — ты?  — нахально переспросила воровка, встав посреди комнаты растрепанная и полуодетая, и уперев руки в бока,  — выгонишь меня? Ну, попробуй…
        Внезапно для Фангора, но не для Нарры за дверью послышались тяжелые шаги. Затем последовал настойчивый стук — пока лишь в одну из соседних комнат.
        — Помоги!  — мигом переменившись в лице, зашептала девушка, зачем-то хватаясь за руки оборотня,  — ложись… но ничего не делай. Понял, о чем я? Если эти… придут — пусть думают, что у нас любовь, лады?
        — Зачем?  — не понял Фангор.
        — А затем,  — Нарра зашипела словно рассерженная кошка,  — затем, что иначе я им скажу, что мы с тобой — подельники. Ты ведь не из местных, так? Представляешь, что ждет чужака-ворюгу?
        «Представляю,  — подумал Фангор, охотно соглашаясь,  — тем более, такого чужака, как я!»
        — Лучше быть влюбленным, чем соучастником,  — заключил он вслух.
        Потому-то, когда кулаки дворцовых стражей загрохотали уже по его двери, а голос, привыкший командовать, рявкнул «именем Наместника!», оборотень знал, что делать. Дверь он приоткрыл совсем чуть-чуть — просто, чтобы выразить свое возмущение. И сам к тому времени уже не мог пожаловаться на избыток одежды.
        — Чего надо? Я тут… с девушкой.
        — Милый! Кто это?  — игривым писклявым тоном отозвалась Нарра, смущенно кутаясь в одеяло.
        — С девушкой, значит,  — хмыкнул, малость смягчившись, один из стражей,  — знаем мы таких девушек: в подворотне продаются… по медяку за час. И, кстати… сынок, на самом-то деле они уж давно не девушки.
        Но поймав на себе гневный взгляд Фангора, страж предпочел дальше этот вопрос не обсуждать:
        — Впрочем, дело твое… молодое.
        Обыскивать комнату люди Наместника так не решились — все равно б это ничего не дало. Никаких вещей, способных изобличить ее, Нарра вынести из дворца не успела; не знали преследователи воровку и в лицо. И уж тем более не могли предположить, что кто-то из постояльцев вздумает прикрывать ее, да по доброй воле.

* * *

        Как гласит летопись, Ак-Давэр был основан больше двух тысяч лет назад по велению Шардора Лучезарного — мудрого правителя, непобедимого полководца и человека, славного своим великодушием. Если верить одной легенде, не был он чужд и магии. Другими словами, служил средоточием качеств, редких в нынешние времена даже по отдельности.
        По замыслу Шардора, Ак-Давэр должен был стать городом всеобщего достатка, просвещения и добропорядочности. Особым местом для жизни праведников, в коем не могло быть ни тирании, ни нищеты, ни каким-либо преступлениям перед законом и совестью. И, конечно, такому городу надлежало быть красивым — не иначе как иноземцам на зависть.
        Насколько правдивы были эти сведения, прошедшие через века на пергаментных страницах — Нарре вот, например, было неведомо. По ее разумению достоинства того же Шардора древними летописцами были сильно преувеличены. Из корысти, например… ну или страха перед топором палача, с коим «мудрый правитель» грозил познакомить их слишком близко. Если посмеют увековечить его в недостаточно выгодном свете.
        Правители — они ж обидчивые, словно дети!
        Как бы то ни было, а нынешний Ак-Давэр походил на мечту Шардора Лучезарного не больше, чем на любую другую мечту воплощение оной в жизни. За две тысячи лет померк белый камень стен, окружавших город; обветшали и стояли в запустении многие из древних дворцов. Зато лавки разномастных стяжателей и лачуги бедняков плодились не хуже крыс на городских помойках. И вовсю теснили сооружения прежней эпохи.
        За многовековую свою историю так и не удалось Ак-Давэру избежать ни тирании, ни нищеты, ни тем паче преступлений. В преумножение последних свою лепту внесла и сама Нарра, воспитанница Ночных Крыс. Одного, но далеко не единственного из кланов, живших облегчением чужих карманов.
        В убежище своего клана горе-воровка и направлялась — после неудачной вылазки во дворец Наместника и неожиданно успешного бегства. Скоротав остаток ночи в комнате Фангора, Нарра покинула ее на рассвете. Благодарности приютивший ее парень так и не дождался… если не считать за таковую пренебрежение его кошелем: легко обнаруженным, однако смотревшимся очень уж жалко.
        Под солнечными лучами разгуливать по городу, не вызывая подозрений, было гораздо легче чем в ночной темноте. Нарре не составило труда смешаться с толпой, начавшей понемногу наполнять городские улицы. В толпе, как она узнала по собственному опыту, нелегко было заметить и кражу, а не то что безобидную беглянку.
        Помотавшись по городу, Нарра рассталась с толпой лишь когда достигла цели своего пути. Промежуточной цели: захудалой харчевни с покосившейся вывеской. А также тяжелым противным запахом из кухни и тараканами да крысами на правах наиболее частых гостей.
        Хозяин этого, просто-таки излучавшего безнадежность, заведения, впрочем не спешил ни искать себе иных заработков, ни покупать на последние деньги пеньковую веревку. Ибо клан неплохо платил ему — в том числе и за то, чтоб харчевня и дальше сохраняла свой затрапезный вид. Не привлекающий к себе излишнего людского внимания… и именно тем ценный. Ведь кому-кому, а клану обитателей городского дна внимание вообще-то было без надобности.
        Едва ступившую на порог Нарру первым делом поставили перед выбором: отведать здешней тошнотворной стряпни или назвать пароль. Последнее предложение вслух, разумеется, не называлось, однако воровка предпочла именно его. Вымолвив некую велеречивую и не нагруженную смыслом фразу.
        Хозяин, столь же обшарпанный и побитый жизнью, как и его харчевня, в ответ лишь одобрительно кивнул. После чего повел девушку через кухню к чулану. В последнем, как было известно Нарре, помещалась потайная дверь: прежде чем открыть ее, потребовалось еще раз назвать пароль — теперь уже члену клана, караулившему у входа.
        Оказавшись по другую сторону двери, Нарра обменялась с караульщиком дежурными приветствиями, а еще — услышала фразу, поначалу принятую ею за столь же дежурную и бессмысленную.
        «А Данар уже тебя ждет…»
        Других Данаров в клане не имелось: имя это носил лишь его предводитель, бывший также и наставником Нарры. Так что в напоминании, высказанном караульщиком, нужды на первый взгляд и не было: юная воровка все равно намеревалась наведаться в «берлогу» Данара.
        Спустившись по узкой каменной лестнице, Нарра оказалась в одном из многочисленных туннелей городских катакомб. Почти не уступавшие возрастом самому Ак-Давэру, скопом они еще именовались Подземным Городом.
        В былые времена здесь укрывалась даже знать, спасаясь от иноземного вторжения или гнева своего же, время от времени бунтовавшего, народа. И все-таки чаще всего подземелья под Ак-Давэром заменяли дом именно городскому отребью. Ворам, наемным убийцам, попрошайкам и уличным шлюхам — в общем, всем тем, кто не имел ни настоящего дома… ни права на жизнь, по большому счету.
        В лабиринте туннелей легко было заблудиться; легче легкого — забрести во владения чужого клана: причем, непременно враждебного и беспощадного. Но все это с непривычки; Нарра же, обитавшая в катакомбах с детства, успела привыкнуть к ним и ориентировалась ничуть не хуже, чем на городских улицах.
        «Берлогой» предводителю клана Ночных Крыс служила весьма просторная комната — ярко освещенная огнем факелов и свечей, роскошно обставленная… но почему-то округлая, словно котелок.
        Сам Данар, слегка сгорбленный старик, заросший клочковатой бородой, сидел на одном из топчанов, устланных перинами. Лицо предводителя клана было столь мрачным, будто он только что вернулся с похорон лучшего друга. И оно изменилось не в лучшую сторону, как только Данар поднял глаза на вошедшую… и узнал в ней свою воспитанницу Нарру.
        — Кто ты?  — недовольно вопрошал он,  — кто такая? Уходи, я тебя не знаю. Здесь владения клана Ночных Крыс, и чужаков здесь мы не потерпим!
        — Я не…  — пробовала было возразить Нарра, но вовремя осеклась. Среди умений, преподанных ей жизнью воровки, помимо прочих числилась и способность читать по губам. Она-то более всего и пригодилась теперь: благодаря оной девушке удалось разобрать единственную короткую фразу, беззвучно произнесенную предводителем.
        «Они здесь!»
        Кто это именно — «они», уточнять и не требовалось. Тем более, как оказалось, времени на то и не было.
        Из «берлоги» вели две двери: в одну только что прошла Нарра, а из-за другой, внезапно распахнувшейся, показались вооруженные люди. С привычным для себя возгласом «именем Наместника!».
        С быстротой вспугнутой кошки, Нарра метнулась к маленькому столику, подхватив с него пару ножей. Их девушка метнула навстречу преследователями: промахнувшись одним, зато вторым угодила прямиком в глаз одного из стражей.
        Людей наместника к Данару в гости пожаловало не меньше десятка — слишком много, чтобы дать им отпор всего двумя ножами. Зато благодаря этим маленьким железным друзьям Нарра сумела выиграть немного времени. Вполне достаточно, чтобы броситься наутек и очень скоро скрыться в переплетении туннелей.
        Не преминула незадачливая воровка и подивиться столь неожиданному визиту. Ибо и на Подземный Город, и на его обитателей власти Ак-Давэра не один век смотрели сквозь пальцы. А в крайних случаях пытались чинить расправу над некоторыми из них: наименее удачливыми и оттого попадающимися в сети правосудия там, наверху. Да еще сетовали на невозможность извести это гнездо порока сполна.
        Все изменилось, едва кое-кто из обитателей катакомб посягнул на покой и имущество самого Наместника. Вот тогда-то вожделенная возможность и появилась; не помешали никакие укрытия и потайные двери.
        Поняв, что засада не удалась, разгневанный десятник подошел к Данару, ухватив того одной рукой за волосы. Второй, размахнувшись, он ударил предводителя Ночных Крыс в лицо.
        — Что, старик?  — процедил страж злобно,  — никак решил нас обмануть? Или поиграть вздумал? Это с нами-то!..
        А затем, повернувшись к своим людям, коротко скомандовал.
        — Убить! Всех здесь — убить!
        И сам показал пример, как и подобает командиру. Первым достав меч, десятник пронзил Данара насквозь.

* * *

        Дыра считалась единственным местом в Подземном Городе, вход куда был открыт для всех. Здесь не считалось за диво даже когда члены враждующих кланов сидели за одним столом. Ну а коли сидеть рядом они все-таки не желали, требовалось хотя бы забыть свою вражду. И не выражать ее столь явно, чтобы та ненароком не помешала отдыху других гостей.
        Оружие, как и обоюдную ненависть надлежало оставить у порога этого заведения, а попытки затеять драку пресекались двумя здоровяками-вышибалами. Пыл особо рьяных дебоширов еще охлаждали в подземном озере, плескавшемся посреди круглого как арена зала.
        При этом нельзя было сказать, что Дыра совсем уж чуралась насилия. Вовсе нет… только вот допускалось оно в строго отведенном месте. В большой железной клетке, стоявшей у стены. Тем самым любители помахать кулаками не наносили заведению ни малейшего ущерба, но напротив, обеспечивали его посетителей дополнительной забавой.
        Бои проводились каждую седмицу, на участников их ставились деньги; тем же, кому денег было жалко, хотя бы подбадривали драчунов одобрительными выкриками. В последнем более всего преуспели девицы — включая тех, кто здесь же, при Дыре и работал. По-своему услаждая гостей.
        Но сегодня клетка пустовала, возле нее не теснилась толпа; никто не орал, выражая восхищение или досаду. Девицы тоже не разгуливали по залу, высматривая гостей посостоятельнее. Даже любителей просто выпить да посидеть без дела нашлось в этот час всего ничего. Зато, как почти сразу заметила Нарра, нужный ей человек присутствовал.
        Звали его Шобар, а прославился он в пределах Дыры нередким своим участием в здешних боях. Делал он это давно уже не под пьяную лавочку и не ради вымещения злости. Для Шобара драки в клети служили одним из заработков — пускай и не основным. Ибо делать ставки можно было и на себя, и этой особенностью местных правил он охотно пользовался. Сам стараясь себя же не подводить.
        Кстати, основной источник пополнения Шобаровых карманов также был связан с драками: покидая Подземный Город и пребывая в городе обычном — том, что сверху, он обыкновенно забредал в кабаки. Там Шобару всякий раз удавалось устроить дебош и потасовку, тем отвлекая внимание посетителей. Давая возможность напарнику, прозванному Червяком за маленький рост и незаметность, обчищать кошели любителей подобных зрелищ.
        Однако на сей раз, похоже, махать кулаками Шобару не хотелось вовсе. Как не желал он ничего иного, кроме как опустошать уже третью кружку пива. Лет на десять старше Нарры, с роскошными черными усами и уже изрядными залысинами, смотрелся этот человек почти благообразно… если бы не взгляд. Человеку знающему он легко выдавал в Шобаре хищника, даром что мелкого. Мелкого хищного зверька, денно и нощно высматривающего добычу.
        На подошедшую к его столику Нарру он посмотрел так, будто его взору не то явилось приведение, не то оживший мертвец. И незадачливой воровке не составило труда понять — почему.
        — То есть, ты уже знаешь,  — вместо приветствия молвила она, садясь за тот же стол.
        Шобар кивнул.
        — Если ты о том, что вляпалась по горло — то да,  — сказал он с грустной усмешкой,  — одно не пойму: на кой ляд ты вообще в это полезла. Ну, к Наместнику во дворец?..
        Вместо ответа Нарра развела руками: какая мол теперь-то разница.
        — А мне гораздо важнее, что делать дальше,  — тихо проговорила она.
        — Так я один что ли знаю?  — буквально взвился Шобар,  — что делать… да много чего! Можно утопиться… да хотя бы вон в том озере, только там мелко — придется… хе-хе, постараться. Можно повеситься; можно поручить этот неблагодарный труд людям Наместника. Явившись к нему с повинной. Тогда, глядишь, никто больше и не пострадает от твоей глупости. Клан пощадят… да и всех остальных здесь.
        — Хороши же твои советы!  — сказала Нарра с изрядным сарказмом в голосе,  — я-то думала, мы друзья… А клан мой, похоже они и так… того.
        И она провела пальцем у горла.
        — Друзья!  — это слово вылетело изо рта Шобара как плевок,  — деточка, Наррочка, аль ты первый день в катакомбах? Нет ведь… Так пора бы уже усвоить, что друзей у таких как мы не бывает. Есть клан… а в твоем случае — был. Но ты его крупно подставила. Всех, включая и того придурка, что наверняка тебя сдал. Стукачи, знаешь ли, погибают первыми… надеюсь, хоть это тебя утешит.
        На миг прервавшись и одним глотком осушив кружку, Шобар продолжил:
        — Да и без надобности мне друг, из-за которого я и сам влипнуть могу. И много кто еще. Наместник-то — он ведь тебе не купчишка какой-нибудь! С рук ничего так просто не спускает.
        — И что же?  — все еще не понимала воровка,  — по-твоему люди Наместника могут как нечего делать разгуливать по Подземному Городу? И убивать кого ни попадя?
        — Почему нет?  — с совершенно неподобающим спокойствием отвечал Шобар,  — что им помешает? Или кто? Чего бояться-то?
        — Ну например… войны,  — осторожно предположила Нарра.
        Шобар рассмеялся.
        — С кем же? О, ты наверное думаешь, весь Подземный Город в едином порыве выступит на защиту тебя… супротив Ак-Давэра? До победного, хе-хе, конца. А не забыла ли ты, что от Ак-Давэра мы все здесь — кормимся? А значит зависим. Так что война, о которой ты по дурости своей девичьей заикнулась, для нас даже не убийство курицы, несущей золотые яйца. Это самоубийство… независимо от исхода. Победить, чтобы умереть с голоду — на кой ляд это кому надо? Ни Крысам; ни нам, Кротам, и ни-ко-му.
        — То есть, ты мне не поможешь,  — заключила Нарра, вставая из-за стола.
        — А как?  — усмехнувшись, проговорил Шобар своим уже заплетающимся языком,  — советом разве что… нет, двумя. Дружескими, коль ты настаиваешь. Совет первый я уже тебя дал: сдавайся. Не обязательно же тебя на плаху потащат… вдруг Наместник смилостивиться и… ну, в рабство, например, продаст. Или у себя поселит во дворце. Так, по крайней мере, в живых останешься… а в рабстве-то, поди, не так все и плохо.
        — Только не надо этого,  — сердито молвила Нарра,  — мы оба понимаем, что в рабстве все гораздо хуже. Хуже чем на воле — и даже чем мы можем себе представить. Особенно, если продадут в какую-нибудь задницу мира.
        — Тогда второй совет… вольнолюбивая ты моя! Сбеги из города. Да-да, сбеги! Побыстрее и подальше. Наместник-то он только в Ак-Давэре — наместник. А дальше ручонки у него коротки. Эх ты, а ведь могла бы и сама догадаться!
        — Спа… сибо,  — осторожно пролепетала Нарра, осознавая правоту его слов; особенно последней фразы. И запоздало удивляясь собственной несообразительности.
        — Да не за что,  — лишь отмахнулся Шобар.

* * *

        Капризная судьба вновь свела их на пропитанных пылью и суетой улицах Ак-Давэра — на сей раз под вечер. Как раз когда Фангор разделался с тачкой фруктов, которую ему велели отвезти к дому какого-то богатея. У последнего намечался какой-то праздник и пир горой, а раз так, то и на оплату он не поскупился. Даром что большая часть заработка причиталась продавцу фруктов.
        Присев на ступеньки крыльца ближайшей лавки Фангор пересчитывал полученные от заказчика деньги, пытаясь прикинуть свою долю. За этим-то занятием его и застигла Нарра, цепким взглядом выхватившая недавнего знакомца из уличной толчеи.
        — Эй! П-привет,  — с робкой неловкостью в голосе окликнула она парня, направляясь в его сторону и махая рукой.
        Оглянувшись на зов, Фангор тоже узнал свою незваную ночную гостью, однако радости от встречи не разделил.
        — Виделись уже,  — мрачно бросил он, встречая Нарру не менее мрачным взглядом,  — странно, ночью-то ты небось… посмелее была.
        Один из прохожих усмехнулся, краем уха поймав Фангорову колкость. И истолковав ее по своему… а точнее, ровно так, как и подобает нормальному человеку. Вполне добропорядочному и ни разу не прятавшему у себя дома беглых преступников.
        — Слушай,  — все так же осторожно и с деланным смущением начала Нарра, подойдя к своему собеседнику почти вплотную,  — а ведь мы даже не познакомились…
        — Фангор,  — коротко и по-прежнему без тени дружелюбия бросил парень,  — теперь-то, надеюсь, твоя совесть чиста?
        От него не укрылся взгляд, ненароком брошенный Наррой на монеты в его руках. На монеты, ради которых пришлось тащиться с фруктами через полгорода, обливаясь потом…
        Руки Фангора самопроизвольно сжались в кулаки, скрывая блестящие кругляши от посторонних глаз. Однако нужды в подобной предосторожности не было — Нарру они все равно не интересовали. По крайней мере, на сей раз.
        — А меня Наррой зовут,  — проговорила воровка, улыбнувшись.
        — Очень приятно,  — буркнул Фангор, поднимаясь с крыльца и уже готовясь уйти.
        — Подожди!  — почти выкрикнула Нарра, заступая ему путь,  — Фангор… в общем, ты знаешь такой обычай? Тот кто спас человека, отвечает за него до конца жизни.
        — Мне плевать на обычаи,  — холодно отвечал оборотень,  — потому что один из них лишил меня семьи. У тебя — все?
        — Нет-нет… погоди!  — умоляюще воскликнула Нарра,  — помоги мне! Тебя мне не иначе послала судьба — чтобы ты спас меня! Все равно ты нездешний, терять нечего… Помоги мне… выбраться из города!
        «С какой стати?» — едва не ответил Фангор, присовокупив к этой отмашке какую-нибудь грубость. Или вообще нарочитое ругательство из тех, что были в ходу в деревне близ Рогатой Башни.
        Однако вовремя осекся — пускай и чувство сострадания было здесь ни при чем. Да и судьба с ее капризами волновала оборотня не особо. Просто неожиданно оборотень понял, что его новая знакомая может и пригодиться. Что и сама может оказаться полезной… хотя бы в порядке расплаты за свое спасение. И еще как полезной!
        — Так… пожди,  — немного смягчившись, произнес Фангор,  — ты объясни вначале, в чем беда-то?
        «Свою душу можно лишь выкупить… точнее, выменять,  — так кстати вспомнились слова отца,  — на другую… если не на две». Так что, сумей он удержать эту привязчивую девицу подле себя, и нашлось бы, что предложить Зел-Гароту на выкуп. Хоть и ни ахти какое предложение — однако выбирать-то Фангору больше было не из чего.
        Ответить Нарра не успела: вскоре невдалеке показались два стража — при мечах, а также с луками, закинутыми за спину. На горожан, суетящихся вокруг, они бросали взгляды одновременно презрительные и оценивающие, алчные и снисходительные.
        В Ак-Давэре только младенцы и умалишенные не знали о прибавках к жалованью, что самовольно и негласно устанавливали себе эти вооруженные до зубов молодчики. Бремя же уплаты таких «прибавок» целиком ложилось на плечи уличных попрошаек, факиров и торговцев; иногда — владельцев небольших лавочек.
        А вот с крупными купеческими домами стражи если позволяли себе связываться, то лишь в полдень, после дождичка в четверг и непременно при полной луне. Ибо последние сами держали целые отряды вооруженных наемников, в силу чего напугать их было неизмеримо трудней. Дрогнуть и заставить верхушку торгового сословья раскрыть карманы могла заставить алчность разве что людей посолиднее — Наместника, например. Или какого вельможи.
        Приближение стражей Нарра заметила издали и потому, не тратя времени на объяснения, кинулась в ближайший переулок — из тех, что поуже и потемнее. Причем не забыла вцепиться в рукав и потянуть за собой Фангора.
        Лишь углубившись в спасительный полумрак; лишь в окружении покосившихся лачуг и луж благоухающих помоев, она наконец-то позволила себе объясниться. Что и немудрено, ведь произносить подобное на людях не решился бы и самый отчаянный из храбрецов.
        — Я забралась во дворец Наместника,  — сообщила воровка,  — без приглашения, как понимаешь… Ничего не украла, но этот козел, похоже, зол на меня из-за самой попытки. Так что теперь меня ищет весь город… а мой клан, скорее всего, перебили или бросили в темницу. Больше надеяться не на кого; остается бежать из города. Но если я попытаюсь… одна… у городских ворот ведь стражники стоят — и они скорее всего меня узнают и схватят. Ну… так как? Поможешь мне? Не испугаешься?
        — Не испугаюсь,  — отвечал Фангор, хоть легонько, но уколотый последней фразой,  — только… все дело в том, что помочь тебе я смогу только ночью. Иначе никак.
        В душе он уже смирился с предстоящей необходимостью — прорываться через стражей в облике зверя. И сносить все муки, подобающие ему за превращение.
        — Ночью!  — вскричала Нарра в отчаянии,  — ты смеешься… да я могу не дожить до ночи! Меня могут схватить в любой миг! Где мне прятаться — ночи дожидаясь?
        — Надо подумать,  — вздохнул Фангор, по привычке морща лоб,  — с постоялым двором второй раз не выгорит…тем более что платить поди за двоих придется. Здесь…
        — Как же!  — воровка хмыкнула,  — ты бы еще путь запоминал по телеге, у обочины поставленной! А еще сегодня я узнала, что даже катакомбы под Ак-Давэром больше не надежны. Хотя когда-то думала, что стражи боятся туда ходить… или вообще не знают про наши убежища. Так нет же, как оказалось, все они знают… твари! И ни капельки не боятся.
        — Погоди,  — перебил ее Фангор, внезапно осененный,  — я, кажется, кое-что вспомнил. Хоть ты права, я нездешний и, быть может, чего-то не понимаю. Но тем не менее: видел я в городе, в разных его частях, руины… больших красивых дворцов. В которых, что странно, никто не живет. И, похоже, давно.
        — Считается, что на каждом из этих дворцов то проклятье лежит, то призраки прежних владельцев обитают,  — пояснила Нарра,  — а позволить себе жить в таких домиках у нас может — кто? Правильно, богатые купцы и богатые же сановники. И те и другие привыкли полагаться на удачу, а значит суеверны.
        — А ты?  — поинтересовался Фангор,  — вам… ворам, ведь тоже без удачи никуда.
        — Скажу честно, я не в восторге,  — призналась девушка,  — только выбора, похоже у меня… то есть, у нас нет. Кстати, а сам-то ты не боишься?
        Оборотень в ответ лишь уклончиво мотнул головой. Годы службы у мага Арвана отучили его смеяться над тем, что порой с презрением кличут «суевериями». Привидения из детских сказок-страшилок и чудища-персонажи застольных баек казались самой безобидностью рядом с тварями из иных Ярусов, что время от времени тревожил хозяин Рогатой Башни. Да и сам Фангор воплощал в себе одно из самых расхожих суеверий — иначе бы в деревне к нему относились гораздо добрей.
        Посему, к словам товарки по несчастью надлежало отнестись хотя бы с толикой серьезности. И быть готовым встретиться в руинах не с каким-то привидением, выдуманным людской молвой, но кое с чем пострашнее. И главное — существующим, увы, в действительности.
        Однако при всем том выбора у них, как правильно сказала Нарра, не было. Оставалось лишь принять руины дворца в качестве убежища как суровую необходимость. Как неизбежное… и очевидно меньшее из зол.



        3. Дворец и проклятие

        Вот как бывает: делает жизнь резкий крен или даже крутой вираж — и все, досель казавшееся главным, таковым быть по меньшей мере перестает. А то и вовсе грозит обратиться в ничто, в пыль под ногами.
        Подобные резкие перемены успели произойти с Фангором дважды за всего одну неполную луну. Сперва он лишился хозяина — и тем избавился от нужды подстраивать под него всю жизнь; жить с оглядкой и зависеть от воли грозного мага. Пусть и не был оный маг ни тираном, ни сумасбродом, пусть и не досаждал как-то особенно слуге-оборотню, а вот покинуть Рогатую Башню без спроса Фангор не мог. И уж тем более сказать ей «прощай!».
        А не мог он, как оказалось, ровно до тех пор пока хозяин-маг сам не оставил этот мир, превратившись горсть пепла и пыли. Разрешение спрашивать теперь стало не у кого. И отныне Фангор был волен идти хоть в Южную Пустошь, а хоть и за тридевять земель. Туда, где, как принято думать, даже люди не живут, но обитают лишь диковинные создания. Карлики, великаны и иже с ними.
        Беда в том, что любое путешествие могло закончиться и много раньше, чем хотелось — если незадачливый путник отправился в дорогу налегке. И не припас достаточно провизии, чтобы не умереть с голоду. Быстро поняв эту простую истину, Фангор за тем и задержался в Ак-Давэре: надеялся обеспечить себя припасами и зарабатывал деньги. Ибо задаром снабжать его соглашались лишь крестьяне, соседствовавшие с Рогатой Башней. Да и то при жизни Арвана.
        Так Фангор, как щепа в реку, угодил в стремнину городской жизни. Жизни, почти целиком заполненной трудовым потом, мозолями, и звоном монет в качестве ложки меда на дне бочки дегтя. Затем случилась встреча с Наррой — и вопросы вроде «где заработать денег?» и «сколько проесть, а сколько отложить?» отошли далеко не на первый план. Ибо душа, уготованная на обмен, значила для оборотня много больше, чем удобство собственного бренного тела.
        А коли так, то смысла горбатиться на Ак-Давэр дальше не было. Даже невзирая на еще не слишком отягощенные монетами карманы. Большой, древний и шумный город более не являлся для Фангора ни местом жизни, ни источником заработка. Через него предстояло прорываться. Силой. И в облике, далеком от человеческого.
        Ну а вопрос с пропитанием в пути оборотень теперь надеялся решить опять же в зверином обличье. По-звериному, не по-людски. Пусть и приятного в том ожидалось немного, но потерпеть стоило. Потому как души для обмена на дороге не валяются.
        Конечно, еще оставался вопрос, как удержать шуструю воровку у себя, оказавшись по ту сторону городской стены. Однако и здесь Фангор не терял надежды… равно как и не стремился забегать вперед. Намереваясь найти решение потом; прежде же предстояло хотя бы выбраться из Ак-Давэра. А еще раньше — дождаться ночи, укрывшись от посторонних и враждебных глаз.
        Убежище Нарра и Фангор присмотрели как можно ближе к городским воротам. Заброшенный дворец, что даже спустя, наверное, не один век после смерти последнего из жильцов, не утратил ни величественности, ни красоты. Особенно издали.
        Сквозь остатки ограды, по камушку растаскиваемой горожанами, проступало широкое крыльцо с колоннами из белого мрамора. Увитые плющом, те смотрелись точно сошедшие с полотна великого художника. Стены сплошь были украшены барельефами, изображавшими людей и животных; со временем те совсем не утратили форму.
        Из четырех башен, возвышавшихся над конической крышей, уцелела всего одна — однако и ее хватало, чтобы оттенять дворец на фоне нынешних городских построек. Подчеркивать убожество и суетливую временность последних рядом с древним величием.
        — А вот интересно, и кто же тут жил?  — вслух пробормотал Фангор, когда они с Наррой подходили к дворцу.
        — Какой-нибудь богатый жлоб, не иначе,  — хмыкнула та, ничуть не разделяя такого интереса,  — из тех, кто смотрит как на ослиное дерьмо на всякого, у кого нет хоть одного сундука золота. То есть, на таких как мы… Еще у него собака, наверное, жрала больше, чем большая часть горожан.
        Ну и причудой какой конечно страдал — как же без этого! С собственной дочкой… хе-хе, чудил; с сестрой или с молоденьким слугой, в женское платье наряженным. Да и хоть бы и с собакой той же… И не делай глаза, как будто живого оборотня увидел. Это ж все по обычаю родовому и древнему. И никак иначе. Жаль только, что боги не оценили такой верности старине — вот и послали кару на весь род.
        — Да что богам возня смертных…  — небрежно бросил Фангор, не горя желанием обсуждать нравы знати и дальше.
        О том же, что как раз оборотню-то он мог удивиться в последнюю очередь, парень и вовсе предпочел пока молчать.
        Еще меньше древние руины интересовали других ак-давэрцев — если интересовали вообще. Во всяком случае, обходить дворец те предпочитали как можно дальше. И потому жались к противоположному краю улицы, тянувшейся мимо.
        Ну а причину такого отношения Фангор и Нарра начали понимать уже позднее. Когда обошли остатки ограды и переступили через пару валунов, поросших травой.
        Вблизи древнее строение уже не казалось красивым. Напротив, огромный, щербленный и изувеченный временем, каменный труп источал затхлость и буквально сочился тоской. Довлея над мелкими двуногими букашками, вздумавшими потревожить ее покой, каменная громадина понемногу рождала в их душах страх — правда, страх, пока слабый и безотчетный.
        Этот-то страх и остановил их. Очень скоро и Фангор, и его спутница-воровка поняли, что не в силах сделать хотя бы еще один шаг. Оба замерли в нерешительности перед позеленевшими от времени ступенями крыльца. Да так, видно, и остались бы стоять, не выведи их из оцепенения близкий окрик.
        — Эй, вы! Отойдите… там опасно!
        Спасительный голос принадлежал городскому стражу — как раз шедшему ближайшей улицей и заметившему возле руин двух человек. Люди добропорядочные, благонадежные и законопослушные наверняка вняли бы его совету… но не два беглеца, коим грозила плаха. Те, напротив, едва обернувшись и узнав в кричавшем блюстителя порядка, кинулись вперед. На неровные, подернутые мхом и плесенью ступени. В спасительную темноту входного проема. И с прытью, достойной едва угощенных кнутом лошадей.
        Погони, как и следовало ожидать, не было. А дворец встретил первых за столетья гостей, чем смог: сыростью, пылью и полом, усеянным каменными обломками. Ну и, конечно же, темнотой — с непривычки показавшейся полной и безраздельной.
        К счастью, Фангор догадался прихватить кремень с кресалом, припасенные им же самим в дорогу. А Нарра, в свою очередь, так же припасла факел. Вещь далеко не бесполезную хотя бы в прогулках по Подземному Городу.

* * *

        Поначалу отходить сколь-нибудь далеко от входа беглецы не собирались. Смысла не было — коли уж никто не взялся их преследовать. Однако, устоять надолго на одном месте ни Нарра, ни Фангор неожиданно для себя не смогли.
        Та же таинственная сила, что поначалу не хотела пускать их на порог, действовала теперь с точностью до наоборот, исподволь вынуждая беглецов переходить с места на место. И стоило Фангору и Нарре задержаться хотя бы на миг дольше отведенного, как темнота принималась стремительно окружать их, если не сказать — поглощать. Вернее даже не темнота, а чернота, из глубин которой буквально веяло страхом.
        Огонь факела ненадолго отгонял темноту — заставляя ее отступить с пути двух человек. Но лишь отступить и исключительно с пути. То есть, ровно до тех пор пока этот путь продолжался. Едва же беглецы останавливались, как огонь начинал медленно, но верно тускнеть. А темнота, напротив, чуть ли не наливалась густотой. И в ней, почти не проницаемой, Нарре и Фангору принимались мерещиться зловещие шепотки, осторожные шаги и шорох, похожий на скрежет когтей по камню.
        Выдержки и смелости двух беглецов хватало ненадолго. Не желая и дальше этого сомнительного удовольствия — общения с темнотой, они вновь и вновь отправлялись в бессмысленный путь. И все дальше углублялись в каменное нутро дворца, проходя коридор за коридором, от залы к зале.
        Огонь факела выхватывал из темноты отдельные предметы убранства: барельефы и фрески на стенах, запорошенные пылью зеркала, какие-то скульптуры, оплетенные паутиной. Вдоль стен стояли глиняные урны, ржавые сундуки, каменные и деревянные лавки.
        Блуждание по дворцу закончилось неожиданно — причем без малейшего облегчения для Нарры и Фангора. Сначала свет факела ненароком выхватил из темноты мумию человека, распятую на стене. И высохшую настолько, чтобы стать похожей, скорее, на куклу, чем на труп некогда живого существа. А когда Нарра с факелом подошла поближе, мумия неожиданно моргнула — и огонь отразился в ее вполне живых глазах. Затем она приоткрыла рот, полный мелких темных зубов, и рассмеялась колючим стариковским смехом.
        Завизжав точь-в-точь как девица знатного рода при виде таракана или мыши, незадачливая воровка кинулась наутек. Скрываясь в темноте… и унося с собой единственный источник света на весь дворец.
        — Стой… погоди!  — Фангор спешно зашагал следом, однако догнать пугливую спутницу так и не сумел.
        Внезапно на его пути выросла стена: настоящая, каменная и твердая — никакого отношения к магическим иллюзиям не имевшая. И тем не менее она именно выросла: в считанные мгновения, прямо из пола. Отделив от зала небольшую комнатушку и встала непреодолимой преградой между двумя беглецами.
        Едва не врезавшись в эту стену, Фангор в бессилии ударил по ней кулаком.
        — Ну что, парень,  — донесся до оборотня все тот же старческий голос,  — поиграем?..
        — Послушай, мразь,  — со злобой начал Фангор, двинувшись в сторону мумии,  — твой балаган меня не напугает. Если ты сейчас же…
        Он не успел ни дойти, ни тем более, договорить. Словно огромная невидимая ладонь оказалась между ним и распятым на стене трупом. Огромная… и смутно знакомая ладонь. Одним ударом она отбросила парня к противоположному краю комнаты.
        — Не ожидал?  — голос, затем услышанный Фангором, оказался знаком ему как никакой другой. Что и немудрено: ведь обладатель оного, как ни крути, заботился о юном оборотне большую часть его жизни. И именно благодаря этому человеку изгой и подкидыш едва не поверил, что на самом деле не хуже, но лучше простых смертных.
        Поднимаясь с пыльного каменного пола, куда он был брошен невидимой рукой, Фангор смог и увидеть нового своего собеседника. Ошибиться было невозможно: перед ним стоял не иначе как сам Арван, хозяин Рогатой Башни. Все такой же высокий и худощавый; все в том же темном балахоне, что был на маге во время ночных бдений на крыше. И с неизменными прядями волос, выцветших до белизны и спадавших до плеч.
        Еще белее было легкое сияние, обрамлявшее мага, и очень четко выделявшее его из темноты.
        — Что же это получается,  — проговорил Арван со злым сарказмом,  — я спас тебе жизнь, я сделал из тебя человека — и как же ты отплатил мне? Бросил в беде?
        — Я сделал все что ты сам не приказал,  — не полез за словом в карман Фангор,  — там был прорыв из других Ярусов — что еще я мог сделать? Только запечатать Башню…
        — Запечатать Башню,  — с горечью передразнил маг,  — а убегать разве я тебе велел? А губить и пугать моих данников? А помогать беглой преступнице? Я уж молчу о том, что запретил тебе идти в Пустошь, но ты все равно…
        — Что — все равно?  — хмыкнул оборотень,  — я вообще-то ни в какую Пустошь еще не отправился. Разве нет?
        — Только вот не надо мудрствований,  — процедил сквозь зубы, маг,  — не отправился — но собираешься ведь. Разве нет?
        Последовал новый удар невидимой руки… только на сей раз Фангор сумел-таки устоять, удержаться на ногах.
        — А если подумать, так что мне оставалось,  — отвечал он заметно осмелевшим тоном,  — раз уж ты, премудрый хозяин, вообще-то говоря… погиб. По-гиб, ясно? Тебя нет в живых… так что я не понимаю, почему мы вообще сейчас говорим!
        Под этими словами маг дрогнул, промолчав, и даже попятился, сжался. А Фангор продолжал — обрадованный и воодушевленный своим маленьким, но успехом:
        — Или ты предпочел бы, чтоб я лег на пороге Башни и умер? Как верный пес на могиле хозяина? Тогда так и скажи, что тебе нужен был именно верный пес! Который служил бы тебе — и никому больше. Зачем говорить, что-де человека из меня сделал? Человеком я стану только если выкуплю душу… но этого-то ты как раз и не хотел! А хотел и дальше меня использовать. Как слугу! Как пса!
        Белое сияние меркло, фигура мага скукоживалась под градом гневных слов — в то время как град этот становился все сильнее. Фангор говорил и говорил, все распаляясь и повышая тон.
        — Но ты погиб, ясно? Ты мне больше не хозяин! Ты и вреда мне причинить не можешь — раз я-то еще жив! А значит вправе распоряжаться жизнью… как и всякий человек! Чем я хуже, а? Вот потому мне не стыдно! Ты слышишь? Не-стыд-но!
        Арван исчез… или, скорее, погас.
        — Ишь! Не стыдно ему…  — с досадой и сожалением вымолвил старческий голос.
        — Ты еще здесь?
        Двинувшись ему навстречу, приблизившись к стене с распятой мумией и протянув в ее сторону руки… Фангор нащупал в темноте лишь камень. В то время как голос никуда не девался — продолжая звучать буквально из пустоты.
        — Значит ни бельмеса ты не понял, парень. Видать, нет у тебя совести… а может и просто ума. Или в молодости все дело… мне-то вас, молодых понять теперь совсем и невозможно.
        — Кто ты?  — вопрошал Фангор.
        — И что прикажешь с тобой делать?  — вопрос на вопрос отвечал голос,  — с таким молодым, бесстрашным… бесстыдным?
        — Предлагаю отпустить,  — осторожно проговорил оборотень,  — и отвалить. И… где Нарра, кстати?
        — Нарра, Нарра,  — повторил голос,  — важна тебе так эта Нарра?.. Оно и понятно… да. Ладно, будет тебе Нарра. Ступай с миром!
        Стена, еще миг назад казавшаяся непоколебимой, растаяла словно утренний туман. Свет факела, ранее ею закрываемый, показался теперь непривычно ярким. Свет отражался от лица Нарры: как видно далеко убежать воровка не успела. Или вовсе ждала спутника по ту сторону стены…
        — Ну,  — проговорила она, улыбнувшись как ни в чем не бывало,  — идем, что ли?

* * *

        Если верить покойному (и так внезапно помянутому) Арвану, всякая болезнь поначалу сталкивается с сопротивлением тела, имевшего несчастье ее принять. Ибо всякий здоровый человек на самом деле внутренне очень силен и всю силу свою, сам того не подозревая, обрушивает на ненавистный недуг. Последний при этом почти всегда вынужден отступать; будь иначе, люди умирали бы даже от насморка.
        И лишь, наверное, в одной из сотни таких схваток болезнь оказывается сильнее. Вот тогда-то, и именно тогда, телу требовалась помощь в виде снадобий и прочих целительских средств.
        Эти рассуждения вспомнились Фангору не только под впечатлением от встречи с погибшим хозяином — даром что встречи на самом деле мнимой, внушенной. Само столкновение с заброшенным дворцом навевало соответствующие мысли и воспоминания. Дворец казался юному оборотню почти живым существом, и существо это воспринимало посетивших его людей не иначе как источник недуга. Вот и боролось с ним всеми доступными ему способами.
        Свои соображения на этот счет Фангор изложил Нарре, пока они оба плутали по темным пустым коридорам. Плутали как будто по кругу, ибо окружающий вид почти не менялся, а выход наружу не маячил и вдалеке. Да что там выход — из внешнего мира в эти мрачные руины не проникало даже тоненького лучика света.
        — Ты прав, тут действительно все как-то странно,  — проговорила Нарра, выслушав спутника,  — кстати, а ты не говорил, что якшался с магами. Небось и сам волшебством кое-каким владеешь… или нет?
        — Нет,  — вздохнул Фангор с ноткой сожаления,  — чтобы волшебством владеть, нужно учиться много, работать… да и мозги требуются посильнее моих. Слугой я был у мага. Грязную работу делал, о которую Арвану даже руки марать было не к лицу.
        О какой именно работе шла речь, оборотень предпочел умолчать.
        Еще некоторое время двое беглецов прошли молча. До тех пор пока Нарра уже не обмолвилась — невзначай и вроде бы без подоплеки.
        — Все-таки я многого не знаю о тебе, Фангор.
        Не удержался со своей стороны и спутник-оборотень. Точнее, того словно дух злой за язык дернул:
        — Так тебе и ни к чему. Какая разница? Нам ведь только город покинуть — и мы расстанемся.
        — Правда?  — Нарра посмотрела на него как-то подозрительно, с неким неожиданно недобрым прищуром,  — тогда зачем же ты мне помогаешь? Зачем жертвуешь спокойной жизнью, чтобы спасти едва знакомого человека? Не объяснишь? Только учти: лапша про любовь и все такое прочее не прокатит. Уши у меня для того… скользкие слишком.
        — Ну… это…  — от неожиданности смутился и замялся Фангор. Вопросы спутницы-воровки немало ошеломили его, застав врасплох. Что ответить на них, он не представлял, хоть даже и знал ответ. Поскольку предпочел бы отложить его как можно дальше. Что называется, до последнего.
        — Тебе не стыдно?  — вопрошала Нарра сердито,  — тут магом премудрым не нужно быть, чтобы догадаться. У тебя на мой счет какие-то планы, задумки… но какие именно, ты скрываешь. Я права?
        — А пусть бы и так,  — хмуро парировал Фангор,  — какая разница? Я помогаю тебе — и что плохого, если ты поможешь мне? Будем в расчете…
        — И все-таки тебе и сейчас… совсем не стыдно,  — заметно погрустнела воровка,  — тогда может и совсем обойдемся без уверток, а? Думаешь, я не знаю, какая именно «помощь» тебе нужна? А если и не знаю — и не догадаюсь? Сколько ты собираешься скрывать это? Уж не до самой ли Пустоши… и до капища Зел-Гарота?
        — Что? Да… откуда ты?..  — залепетал Фангор, поперхнувшись,  — как ты узнала?
        — Так ты бы все равно об этом сказал,  — Нарра усмехнулась недобро и язвительно,  — шила-то в мешке не утаить, как ни старайся. Разумеется, ты надеешься, что я и слова поперек не скажу. Из чувства и-и-искренней благодарности… Так как, стыдно ли тебе сейчас?
        Последнюю фразу она произнесла, с силой вцепившись собеседнику в плечо. Грубо так вцепившись и неожиданно крепко.
        Ответить Фангор не успел: Нарра исчезла, обратившись в маленькое облачко дыма. А затем появилась вновь — посреди зала, лежа связанная на каменном алтаре, невесть откуда взявшемся.
        — Ты так себе это представляешь?  — выкрикнула она со злобным визгом,  — так приступай! Не тяни! Отдай меня Повелителю Ночи — я ж ведь всю жизнь об этом мечтала. Всю свою короткую жизнь… Эй, ты не уснул там? Давай! Не будем ждать!
        У края алтаря лежал нож: крепкий, остро наточенный и сработанный из хорошей стали. Просто удивительно, как смог он сохраниться в таком виде в этом на века заброшенном месте.
        Осторожно коснувшись рукояти ножа, Фангор смог увериться, что он — настоящий. А не плод грез наяву. Сталь была тверда и слегка холодила кожу ладони, но убедительнее происходящее оттого так и не сделалось.
        — Опять глупые игры,  — прошептал Фангор с усталостью и раздражением,  — и как не стыдно тебе… дворец? Тысяча лет ведь уже… наверное. А ведешь себя как младенец. Не хочу я с тобой играть — это глупо и мерзко.
        С этими словами он вонзил нож в тело, распростертое на алтаре. Брызнула темная кровь, коей оказалось неожиданно много.
        — Верни. Настоящую. Нарру,  — повторял и повторял Фангор, нанося по телу все новые удары,  — хватит! Отвяжись. Отстань. Верни.
        На каждый удар двойник Нарры отвечал новыми брызгами крови. Темная жидкость залила уже весь алтарь, начав растекаться по полу зала.
        — Мне. Не. Стыд-но. Мне. Не. Стыд-но,  — раз за разом бормотал оборотень, словно заклинание произнося,  — и твои жалкие фокусы меня не проймут. Ты понял?
        Вымолвив последние две фразы, Фангор отложил наконец нож и вытер пот. А истерзанный труп, лежащий на алтаре, все так же смотрел на него — по-прежнему живыми глазами.
        — Ладно, будь по-твоему,  — проговорил он знакомым, скрипучим старческим голосом,  — отстану. И Нарру настоящую верну… она, кстати, не таким отродьем как ты оказалась. Посообразительнее хотя бы. Только…
        — Что еще?  — спросил Фангор недовольно.
        Рука, невесть как еще державшаяся на истерзанном теле, приподнялась над алтарем, погрозив оборотню пальцем.
        — Только с настоящей Наррой все равно объясниться надо будет. Рано или поздно.
        В следующий миг исчезли и рука, и алтарь с телом, ну и конечно же кровь, затопившая уже ползала. Даже нож Фангору неведомый дух дворца решил не оставлять. Сколь ни тверда была сталь, но и вместо нее мгновение спустя оборотень ощутил в руке пустоту.

* * *

        А тем временем «настоящая» Нарра мчалась через темный коридор, подгоняемая страхом. Вполне естественным после встречи с ожившей мумией — и усиленным здешними недобрыми чарами.
        Коридор вился и сужался, уводя беглянку вглубь дворца: в неизвестность, затопленную непроглядной темнотой. И лишь факел оставался последней ниточкой, связывающей Нарру с внешним миром, живым и светлым. Выпустить его из рук не заставил даже страх.
        Коридор закончился, упершись в роскошную дверь: двустворчатую и позолоченную… а может и впрямь сработанную из чистого золота. От столь некогда богатого жилища ждать стоило и не такого.
        Обойти дверь девушка не могла. И уж тем более не хотелось ей поворачивать назад. За спиной чернел коридор, за коридором остались страхи, терзавшие Нарру с первых ее шагов по дворцу. Зато позолоченная дверь страха не внушала. Ну разве что самую чуточку — и то неизвестностью, ожидавшей по другую ее сторону. Вот потому, переведя дух и немного подумав, незадачливая воровка все-таки решилась. И потянула за тяжелое металлическое кольцо, отодвигая одну из створок.
        Та поддалась неожиданно легко.
        Увиденное за дверью заставило Нарру обомлеть — если не сказать грубее и схоже по звучанию. После ожившей мумии даже ходячие скелеты не удивили бы ее настолько.
        Взору беглянки предстал роскошно обставленный и ярко освещенный зал. После темноты других, давно заброшенных, помещений дворца он казался совершенно и до неуместности неожиданным. В то время как именно этот зал бросать никто, похоже, и не думал.
        По мохнатым и шелковистым коврам причудливой расцветки переступали… гости — целая толпа нарядных людей. Время от времени некоторые из них подходили к длинным столам, заставленным напитками и блюдами с яствами. Там они слегка подкреплялись, чтобы вскоре вернуться к основному своему занятию: беседе, неспешной и непринужденной.
        В углу зала, на небольшом помосте восседал невысокий юноша, потихоньку и ненавязчиво бренчавший, перебирая струны. Там же извивались в каком-то иноземном танце две смуглые девицы — украшений на которых находилось заметно больше, чем одежды.
        Растрепанная, взмокшая от бега и обликом и без того не блещущая — в этом месте Нарра сама себе показалась чуждой и неуместной. Пуще чертополоха в саду Наместника… последнего, кстати, девушка заметила и здесь. Причем, оказался правитель Ак-Давэра вовсе не таким «жирным боровом», как его окрестили в народе. Просто коренастый и немолодой мужчина, изнеженный роскошной жизнью.
        Свою лепту в порчу наместничьего облика вносили и украшения; «знаки отличия», один из которых Нарра и попыталась вынести из его покоев. А также белая хламида, слишком широкая и бесформенная. Из-за нее Наместник казался еще объемнее, чем был на самом деле.
        А рядом с Наместником обнаружился не кто иной как Данар. Предводитель Ночных Крыс и наставник Нарры, живой и здоровый. Облаченный в лучшее из своих одеяний, он мирно беседовал с тем, чьи люди всего лишь несколько часов назад нагло вторглись во владения клана.
        — А, вот и ты, егоза!  — молвил Данар, увидев свою ученицу, робким кошачьим шагом переступавшую по залу,  — да проходи, не бойся. Разговор к тебе есть.
        — Так это она,  — не спрашивая, а скорее уточняя, произнес Наместник — спесиво и с легкой небрежностью.
        — Что здесь происходит?  — вполголоса проговорила Нарра, совершенно сбитая с толку.
        Однако призыву наставника все же вняла, немного ускорив шаг.
        — Об этом-то мы и говорим,  — слегка ворчливо отвечал Данар,  — о том, что происходит… о поступке твоем. Самой-то не стыдно, а? Разве этому я тебя учил?
        — Этому,  — Нарра робко кивнула,  — воровать…
        — Во-ро-вать,  — передразнил Данар с отвращением,  — да, воровать… чтобы выжить! Чтобы принести пользу клану. А теперь скажи, Нарра, много ли пользы ты принесла Ночным Крысам, когда полезла в покои достопочтенного господина? А умерла бы с голоду, если бы не полезла? То-то же. Воровство ради воровства… или для глупого тщеславия нам ни к чему. Особенно неудачное…
        — Надо знать, у кого можно красть, а у кого нельзя,  — с выражением значительности заключил Наместник… чем внезапно вывел Нарру из себя.
        — Так я знаю,  — со злостью парировала она, из последних сил сохраняя спокойствие,  — потому и полезла… именно к тому, к кому можно. И нужно.
        Зал, как по команде, притих. Гости покосились на разъяренную девчонку будто на навозную кучу — как если б та вдруг выросла прямо на ковре. А Нарра продолжала, только больше входя в раж:
        — Вы… все,  — заговорила она, аж кожей ощущая недовольные взгляды десятков людей,  — вы знаете, какие они — настоящие воры? Настоящие воры живут не в катакомбах… а во дворцах. И рядятся в шелка и золото. Не-е-ет… они не заморачиваются с взломом замков или срезанием кошелей. Ибо горожане сами несут им денежки.
        И уж тем более настоящие воры не прячутся по подземельям. Чего им прятаться-то? Чего бояться? За ними ведь не гоняются стражи, им ведь не грозит виселица. О, я больше скажу: ни виселица и вообще ничего плохого им не грозит даже если по вине настоящих воров гибнуть честные горожане. Например, когда оказываются на пути их роскошных повозок… Зато если какой-нибудь дерзкий бедняк хотя бы запустит грязью вслед настоящим ворам — его непременно сгноят в темнице. Или на месте зарубят.
        Уж не оттого ли и я сама стала сиротой?
        Да, мне стыдно… за то что я потерпела неудачу. Умения не хватило… в противном случае Наместник и знать бы не знал, кто похозяйничал в его покоях. А клан, что вырастил меня, мог бы мной гордиться… вместо того чтоб страдать из-за моей неумелости. Но за саму вылазку в покои… к этому борову мне не стыдно. Ибо воровала я то, что украдено раньше.
        На свою гневную отповедь Нарра ожидала многого. В том числе и стражи, ломящейся в зал, дабы заткнуть зарвавшейся воровке ее дерзкий рот. Навсегда. Уж с кем, а с вольнодумцами в Ак-Давэре поступали суровее даже, чем с обитателями Подземного Города. Одного из таковых — уличного поэта, неприличными и насмешливыми стишками поносившего знать, стражи обезглавили прямо на площади. На глазах толпы… и Нарры в том числе.
        Однако отреагировал Наместник гораздо спокойнее, если не сказать — с благосклонностью.
        — Так-так-так,  — произнес он уже без прежней спеси, куда естественней и человечней,  — не ожидал, что ты придешь к этому… так скоро. Да, девочка, ты права: обитатели дворцов гораздо хуже вас, воров и убийц. Хоть и украшают свою жизнь… аж из шкуры вон лезут.
        — Чего?  — не поняла Нарра, смутившись.
        В следующий миг она заметила, что Наместник — единственный человек в зале, способный двигаться и разговаривать. В то время как и Данар, и остальные гости, и музыкант с танцовщицами застыли на месте. Сделавшись больше похожими на картинные образы, чем на живых людей.
        — Хозяева этого дворца — не исключение,  — продолжал Наместник,  — они были богаты, знатны… даже приходились родне тогдашнему правителю Ак-Давэра. Хотя чем-чем, а родней правители редко бывают обделены. Много желающих находится…
        Но слушай дальше. Не одно поколение здешние хозяева проводили жизнь в праздности, да в весельях. Ну и пресытились в конце концов… захотели от жизни чего-то новенького.
        — А разве это плохо?  — спросила Нарра, уже догадавшись, что беседует отнюдь не с Наместником.
        — Когда как,  — был ответ,  — и для кого. Если бы эти высокородные мрази просто пошли искать приключений на свои задницы — была бы то их беда и ничья больше. Но вот кому-то из них пришло в голову, что нет большей радости, чем сделать игрушку… из живого человека.
        — Рабство?
        — Его отменили уже в те времена. Но никто не помешал и не запрещал взять с улицы бездомного нищего. И поселить во дворце — вроде как приютив. Только не как живое существо… тем более человека, а лишь в качестве игрушки. Редкой дорогой игрушки, способной испытывать боль, страдать, кричать.
        — И что было потом?  — спросила Нарра,  — ну когда они его взяли.
        — Да ничего хорошего,  — ответил ее собеседник,  — для него… то есть, можно сказать, для меня. Хотя то был все-таки человек, а не… В общем, над тем беднягой издевались все, кому не лень. Даже кое-кто из прислуги. Его подвешивали на стену… да еще голым, на всеобщее обозрение. И оставляли так не на один день, даже пить не давали. Его хлестали плетками… кидали камни и выливали на голову содержимое ночных горшков, приговаривая «дождик лей, веселей!». Еще была фраза: «ну что, поиграем?». С нее, собственно, издевательства обычно и начинались.
        Ну а в те дни когда с хозяевами случался приступ неестественной доброты, от человека-игрушки требовались сущие мелочи. Например, бегать на четвереньках и лаять. Или передвигаться по дворцу не иначе как на коленях.
        — А что сам человек-игрушка?  — спросила Нарра,  — почему он позволял все это? Почему ничего не сделал? Не сопротивлялся? Боялся что ли? Так по мне ведь лучше уж смерть…
        — Да-да, смерть лучше,  — вымолвил ее собеседник с иронией и усмешкой,  — до тех пор, пока не грозит именно тебе, и именно здесь и сейчас. А человек… он делал то единственное, что мог сделать без страха. За свою единственную, как он привык считать, жизнь. День за днем, в ответ на каждую свою муку и унижение, он слал проклятия мучителям. Призывая к ним кары, небесные и преисподние, за все пороки.
        — Глупо,  — коротко молвила воровка.
        Собеседник кивнул.
        — Может быть,  — согласился он с грустью,  — ибо хозяева все жили и как сыр в масле катались. И уж во всяком случае, легко пережили свою игрушку. Собственно, протянул тот бедняга едва несколько лет. Зато перед смертью успел произнести проклятье громко, вслух. Прямо в лицо тем ублюдкам во время очередной их «игры». Хе-хе, а они-то даже не сразу сообразили, что он помер.
        — И как? Помогло?
        — Трудно сказать,  — существо с внешностью Наместника развело руками,  — да, уж то проклятие возымело действие, это правда. Хозяева дворца передохли за пару лет — кто от несчастного случая, кто от болезни. Неизлечимой, понятно… Та же судьба ждала наследников, дальних родичей. Они ж, радостные до колик, притащились сюда из какого-то городишки… ну и наслаждались наследством от силы год.
        — Но…
        — Но беда вся в том, что проклятье-то оказалось — обоюдным! Из-за него человек-игрушка стал… мной. Не то духом бесплотным, не то пес знает кем. И чем.
        — И теперь ты пугаешь всех, кто заглядывает во дворец,  — Нарра нахмурилась,  — отыгрываешься на них. За свои мучения.
        — А вот и нет,  — мотнул головой двойник Наместника,  — не отыгрываюсь. И не в запугивании дело. Я лишь пытаюсь снять проклятие. Покой обрести, тебе ясно? Освободить себя… и тебя заодно, с дружком твоим. Или еще не дошло? Пройдя на порог этого дворца, вы тоже стали частью проклятия. И останетесь здесь навеки. Или до тех пор…
        — …пока проклятье не будет снято,  — догадалась воровка, и собеседник в ответ кивнул,  — и как это сделать?
        — Я тоже думал об этом. И понял следующее: проклятье родилось оттого, что хозяева дворца безнаказанно творили зло. Безнаказанно… и упиваясь безответностью жертвы. Ведь настигни их возмездие при жизни человека-игрушки — и тому не пришлось бы просить об отмщении высшие силы. Да еще в последние мгновения перед смертью. Так что корень зла в безнаказанности.
        — Ничего не скажешь, о-о-очень полезные сведения!  — с сарказмом протянула Нарра,  — ну знаем мы, что дело в безнаказанности хозяев — и толку? Теперь-то что поделаешь? Коли они мертвы давно…
        — Огонь горит на сухих дровах,  — с видом мудреца изрек ее собеседник,  — рыба плавает лишь там, где есть вода. Это обязательное условие: достаточно нарушить его… смочить дрова или высушить реку — и пламя не загорится, а рыба передохнет. Так же и с проклятьем; есть условие, породившее его… то есть безнаказанность преступлений. И чтобы снять проклятье, нужно условие это — нарушить.
        Ко мне, я тебе скажу, за века успели заглянуть многие. Воры и убийцы, скрывающиеся от властей. Искатели сокровищ. Неверные супруги, нашедшие дворец лучшим местом для тайных свиданий… для сокрытия своей похоти от посторонних глаз. И к каждому из них я так или иначе обращался с одним вопросом: стыдно ли им за содеянное. Признают ли они за собой вину — и главное, готовы ли понести заслуженную кару в земной своей жизни, вместо того чтобы маяться вечно среди этих руин.
        — И что же?
        — Да как видишь,  — ответил двойник Наместника с заметной обидой,  — кто-то просто не верил, пытался найти выход. Кости этих упрямцев до сих пор гниют по углам… Кто-то так вовсе целое представление передо мной разыгрывал. Столько слов красивых наговорил — лишь бы убедить меня, что виноваты все вокруг, а он-де чистенький. Что просто вынужден был так поступить. Или умничать принимался, себя обеляя. Что еще хуже.
        С этими словами двойник Наместника подошел к «гостям», указывая на двоих из них: на нарядного господина средних лет с неподобающе небритым и обветренным лицом, и на его спутницу — черноволосую красотку лет на десять младше.
        — Вот как эти — видишь? При жизни он был легендарным Динияном Расхитителем Гробниц, а она его напарницей-любовницей по имени Арла. Оба притащились сюда аж из далекой Амирии. Тамошний люд вообще-то охоч до чужого добра, так что ни тени раскаяния я от этих двоих не добился. Напротив, все ту песню старую затянули, что мертвым-де все равно, что сокровища нужны живым. Пришлось сделать этих искателей сокровищ… своими игрушками. Чем-то вроде кукол в представлении для вновь прибывших.
        — Навечно,  — уже зная ответ справилась Нарра.
        По-человечески ей хотя бы этих двоих было жаль. Ведь несмотря на ремесло свое, позорное даже для воров, злодеями они не выглядели. Просто сильные и красивые люди, пожелавшие от жизни недозволительно много.
        — Пока не уйдет проклятье,  — молвил ее собеседник,  — точнее, пока ты его не снимешь. Да-да, я сейчас обращаюсь именно к тебе. Скрывать и отрицать бесполезно: ходоков сюда я вижу насквозь. Ты пришла не без греха, дружок твой — тоже. Но он слишком упрям и уверен в своей правоте… так что кукла из него получится отменная. Но ты! Ты-то готова раскаяться и покинуть дворец? Чтобы понести заслуженную кару?
        — А… Фангор?  — робко осведомилась Нарра, хоть смутно, но уже понимая, каков будет ее выбор.
        Как бы ни пугали воровку-неудачницу мечи стражей и суд Наместника, но еще меньше ей хотелось оставаться во дворце. В этом жутком месте между мирами мертвых и живых. Не желала девушка и подобной участи для товарища по несчастью. Того единственного на весь Ак-Давэр человека, что согласился прийти ей на помощь.
        Ответ развеял остатки сомнений.
        — Когда проклятье разрушится, удержать ни тебя, ни твоего дружка здесь будет нечему. Будто сама не знаешь. Так что я повторяю вопрос: согласна ли ты…
        Чтобы сказать «да» много времени не потребовалось.
        Хватило одного мига, чтобы зал опустел и погрузился в темноту, подобно другим помещениям дворца. А следом, распахивая створки двери с облупившейся позолотой, на порог буквально влетел Фангор. И прямо вцепился в Нарру, при виде спутника едва сдержавшую слезы.
        В следующее мгновение стены дворца с грохотом задрожали, крошась и разламываясь. С потолка посыпались мелкие камушки; одна из колонн, подпиравших его, обвалилась. А через пролом, образовавшийся в одной из стен во дворец уже заглядывал дневной свет. Дневной! Без малейшего намека на ночь!
        — Отсиделись, называется,  — проворчал Фангор. Затея с бегством из Ак-Давэра в зверином обличье пошла прахом.
        — Да ладно,  — с совершенно неуместной казалось бы беззаботностью бросила Нарра,  — хорошо хоть живы остались… Да пошевелись: надо выбираться отсюда. Пока все не рухнуло.
        И первой устремилась к пролому, расширявшемуся на глазах.

* * *

        От дворца они успели отдалиться на пару кварталов — бежали, не разбирая дороги и не единожды едва не столкнулись с прохожими. Однако стражи все равно настигли Нарру и ее спутника… точнее даже не настигли, а вышли навстречу. И на беду оказались теми же самыми, что уже едва не сцапали дерзкую воровку в «берлоге» Данара.
        Так что Нарру по крайней мере десятник узнал в лицо — да почти сразу. Вместе с воровкой взяли и ее спутника, не особенно волнуясь насчет невиновности последнего.
        Наказание, предложенное в заброшенном дворце, все-таки пришло.



        4. Плен и побег

        Невольничий рынок, именуемый еще «ак-давэрским», от самого города отстоял в добрых трех часах пути. Настолько удалили, и уж тем более не выставили посреди города его по примерно тем же причинам, по каким в домах не принято располагать уборную у парадного входа. Или свалку возле самого крыльца.
        Да и в самом выражении «невольничий» присутствовала изрядная доля все той же ханжеской стыдливости. В городах рабский труд уже не один век как пребывал вне закона, окончательно уступив место правилу «ты мне — я тебе». Когда продавалось буквально все, исключение хотя бы для рабочих рук выглядело попросту неестественным.
        Зато вне каменных стен со столь же давних пор пестовалось понятие «невольник». Что не есть раб, а просто преступник, искупающий вину свою тяжким трудом. На рудниках, например, или в любом другом малоприятном месте, где люди живьем выдерживают от силы несколько лет. И куда свободного человека по доброй воле не заманишь никакими деньгами.
        А главное отличие невольника от раба заключалось в том, что последнему в жизни все равно оставались какие-никакие шансы. Например, угодить к добренькому богатею, холящему и лелеющему свою живую покупку, точно любимую собаку или кошку. Не стоило исключать и смену хозяина при перепродаже… а то и вовсе возвращение в мир свободных людей — опять-таки по хозяйской воле или веленью правителя.
        Невольник же ни о чем подобном не смел и мечтать. Раз угодив в колодки и цепи, из рода людского он тем безвозвратно вычеркивался. Ибо, не признавая подневольного труда, этот самый род не желал и мириться с преступлениями против себя любимого. Ни мириться, ни прощать. И коли хоть раз украв и убив перестать быть вором и убийцей уже невозможно — то так же нет никакой возможности вновь обрести свободу. Избавиться от участи невольника.
        Именно такое наказание Нарре и Фангору назначил Наместник, предварительно продержав пару дней их в темнице. Провести остаток жизни в колодках — взамен топора палача, ожидаемого неудачливыми беглецами. Возможно, правитель Ак-Давэра смилостивился, пребывая в добродушном настроении. Хотя с другой стороны, милость выходила по меньшей мере небесспорная. И кто-то наверняка предпочел бы закончить жизнь мгновенно и на плахе, чем протянуть еще год-другой бесправным и всеми презираемым существом.
        Кто-то… но не Нарра. Та сразу поняла: приговор Наместника был не чем иным как наказанием, на которое она сама же и согласилась. Чтобы снять проклятие — и тем спасти себя и Фангора. И коли уж неизбежно скорую смерть наказание это не сулило, значит погубить воровку и ее спутника высшие силы не желали точно. Оставляя хоть крохотные, но шансы на спасение.
        На рынок Фангора и Нарру привели с целой толпы осужденных — закованных в цепи, пешком и под вооруженным конвоем. В путь двинулись после полудня, когда и без того жаркое летнее солнце взбиралось повыше на небесный свод и принималось палить совсем уж без намека на пощаду.
        В такую погоду даже поденщики и чернорабочие Ак-Давэра старались укрыться в тени или держаться поближе к какому-нибудь источнику воды. Работой себя, разумеется, не перегружая. Но вот невольникам ничего подобного не светило: дорога их пролегала через скошенный луг и зеленеющие поля, где самая длинная тень не доставала и до колена.
        Жарой мытарства невольников не ограничивались. Их, взмокших и изнуренных, донимал гнус. Не выказывали щепетильность и воины конвоя — конные, они постоянно жаловались на медлительность подопечных, потому как и сами страдали и от гнуса, и от зноя. За что и кляли чуть ли не ежеминутно то невольников, то жару, а то и службу свою, разумеется. Однако злость срывали исключительно на людях в цепях.
        А хуже всех приходилось Фангору — тот даже в людском облике предпочитал все-таки ночь дню и луну солнечному свету. В бытность слугой мага, дни вроде этого он проводил все больше в тени деревьев или развесистых кустов. А то и вовсе не покидая Рогатой Башни.
        — Это ты виновата,  — прошептал он Нарре, шедшей неподалеку,  — если бы я не связался с тобой…
        — А разве я предложила отсидеться во дворце?  — девушка пожала плечами, спокойная, словно кладбище,  — это тебе приспичило туда лезть. И вообще… зачем-то ночи дожидаться.
        — При чем тут дворец?  — не понял Фангор. Ни о проклятии, ни о договоренности Нарры с его воплощением он не знал. А рассказать о том попросту случая не представилось.
        — Эй вы, двое!  — рявкнул один из конвоиров,  — а ну заткнулись, твари!
        И не забыл подкрепить свои слова коротким щелчком плетки. Фангор замолчал, не открыв больше рот до конца пути.
        Несмотря на название, с обычным местом торговли невольничий рынок общего почти не имел. Собственно, некоторое подобие торговой площади занимало лишь небольшую часть отведенного под него пустыря. В остальном же так называемый рынок являл собой целое поселение, застроенное постоялыми дворами и кабаками. Имелась также парочка мастерских и загон для скота. Без последнего не обойтись было покупателям из некоторых диких земель, где до сих пор расплачивались не звонкой монетой, а стадами баранов или конскими табунами.
        И загон для людей имелся тоже: открытый участок, огороженный частоколом. Здесь, невзирая на дождь или стужу, полагалось держать невольников, не нашедших покупателя в первый день.
        Часы пешего похода под палящим солнцем сменились часами ожидания — столь же долгими. И если людям Наместника дозволялось скоротать их хотя бы под утлым навесом, то невольники продолжили жариться в солнечных лучах, буквально сочась потом. Многие притом еще не понимали, что страдания их только начинаются.
        Кто-то из приговоренных на продажу очень скоро должен был отправиться на каменоломню или железный рудник. Где, в холоде, духоте и сырости подземелья умереть через несколько лет. Еще кого-то ждали хлопковые поля, весло галеры или место в гареме иноземного князька-извращенца.
        Кроме того, насколько было известно Фангору, некоторую часть невольников скупали для опытов маги. Точнее, особая их порода, рядом с которой, например, покойный Арван мог показаться прямо-таки добреньким волшебником из сказки. Тем самым, что по ночам насылает хорошие сны и подсовывает подарки послушным деткам.
        Еще кого-то сегодня неизбежно ожидал загон. И новый день стояния на площади — до тех пор покуда судьба невольника наконец не решится. Пока же возможные покупатели неспешно прохаживались около живого товара, прицениваясь и вполголоса переговаривались. И время от времени бросали бесстыдно-оценивающие то на мужчин, то на женщин. Невольников, в отличие от людей свободных и благонадежных, стесняться не подобало. Как и думать об их задетом достоинстве.
        Так продолжалось не меньше часа — по мере того как живой товар дурел от жары и вынужденного бездействия. Затем тихая вялость летнего дня была внезапно нарушена. Громко и грубо.
        С шумом и гвалтом на площадь пожаловали несколько человек: не слишком высоких, но коренастых и не по-здешнему скуластых и смуглых. Переговаривались они нарочито громко и отрывисто, на местном наречии, но с изрядным вкраплением иноземных словечек… бывших, по видимости, ругательствами.
        Во главе группы не шел — важно шествовал могучий мужчина с черными, седеющими усами, свисавшими чуть ли не до подбородка. Другим украшением его головы служила толстая коса, длине которой могла позавидовать добрая половина местных женщин.
        Своим присутствием ак-давэрский невольничий рынок почтили не кто иные как кочевники из степей востока. Было время, когда они захаживали в эти земли отнюдь не с добром, а дабы грабить города и сжигать деревни. Продолжалось это до тех пор покуда местные жители не научились давать им отпор — хоть оружием, а хоть и крепнувшей магией. Что уже успела далеко продвинуться в сравнении с потугами деревенских гадалок и знахарей.
        Не питая склонности к самоубийству, кочевники более-менее присмирели, ныне предпочитая не воевать, а торговать. Последнее, однако, не помешало им хотя бы промеж собой именовать даже торговые визиты походами, а приобретенный товар — добычей. Да и вести себя соответствующе: нахально, презрительно, с вызовом… пускай в основном и безвредно.
        Кроме того, как гласила пословица, там где есть один кочевник, найдется и тысяча. В земли оседлых соседей гости с востока никогда не являлись поодиночке или небольшими группами — ибо число свое полагали признаком величия. Вот и на сей раз они наверняка заставили своими шатрами окрестности рынка чуть ли не на полверсты. И попортили местных девок… вернее, попортили бы, не держись невольничий рынок подальше от прочих людских селений.
        Во многих селениях детей до сих пор пугают ордами кровожадных степняков. Потому и неудивительно, что не по себе при появлении кочевников сделалось теперь и взрослым — из числа покупателей живого товара. Кто-то из них замолчал, опасливо косясь на крикливых иноземцев, а кто-то предпочел вовсе покинуть площадь.
        Тем временем предводитель степняков осматривался — храня, не в пример своим людям, гордое молчание. Тяжелым, суровым и угрюмым взглядом озирал он площадь, выставленных на продажу невольников и продавцов под навесом.
        В какой-то миг этот взгляд остановился на Фангоре; вперился ему в лицо, будто силясь кого-то опознать в юном оборотне. Затем, все так же не произнося ни слова, предводитель указал в его сторону пальцем.
        — Эй, вы!  — звонко воскликнул один из кочевников,  — Шарук-бар желает заполучить этого парня!
        Оговорка не была случайной: именно «заполучить», а не «купить». Степнякам, привыкшим брать силой, законы купли-продажи глубоко претили. В то же время кочевники не видели ничего зазорного для себя… в подношении даров. В знак благодарности, например. Или просто кому-то, очень уважаемому — хоть соплеменнику, хоть иноземцу.
        Вот потому товар, купленный на чужбине, в родных степях почитался наравне с добычей при набегах, а ценности, отданные в уплату, подавались как дары могущественным соседям. Главным было соблюсти обычаи, что стоили несравненно дороже всех товаров мира.
        И к чести кочевников, на дары они не скупились. Потому и немудрено, что представитель Наместника на невольничьем рынке тотчас же воспрял духом. И принялся просто-таки мед и патоку источать перед иноземными покупателями.
        — О, могучий Шарук-бар,  — начал он угодливым тоном и с таким же лицом прожженного торгаша,  — паренек этот — дерзкий ворюга и разбойник, повинный в преступлении против досточтимого господина Наместника…
        Шарук-бар пробормотал что-то неслышное ближайшему из своих людей. После чего тот резко оборвал излияния продавца.
        — Шарук-бара не интересует прошлое раба. Прошлое бывает лишь у свободных людей — раб же его лишается. И, если нужно, лишен будет силой.
        — Я все понимаю,  — уже поспокойнее молвил представитель Наместника,  — просто осмелюсь спросить… а не желает ли могучий Шарук-бар заодно взять и пособницу дерзкого вора?
        И он указал рукой в сторону Нарры. Девушка подобралась словно кошка на борту черпнувшей воды лодки.
        Подойдя к ней почти вплотную, Шарук-бар без тени стеснения ощупал незадачливую воровку. Затем он кивнул и вновь обратился к одному из своих людей. Говорил на сей раз предводитель кочевников заметно дольше, чем раньше.
        — Шарук-бар говорит,  — начал степняк,  — девка-воровка бесполезна как женщина, слишком юна, строптива и пуглива. Так что пригодиться она сможет лишь будучи превращенной в манкурта.
        — В манкурта — так в манкурта,  — небрежно отмахнулся продавец, не особенно вникая в его слова. Все что интересовало этого человека — возможность за раз сбыть как можно больше живого товара. И избежать лишних хлопот, вроде ночевки на одном из здешних постоялых дворов. Впрочем, понять и его было можно: хлопоты ведь не нужны никому.
        — Шарук-бар хочет сказать,  — продолжал меж тем степняк,  — что это бремя бледный господин коварно переложил на наши плечи. Шарук-бар опечален поступком бледного господина, как опечалил бы его родной брат, сказавший о Шарук-баре хулу…
        А вот это уже было не очень хорошо. Печаль предводителя кочевников неизменно выражалась в меньшей ценности даров, подносимых им «бледному господину» — в данном случае Наместнику. Проще говоря, степняки доросли до того, чтобы пробовать уже торговаться. И пытались хотя бы сбавить цену на заведомо неходовой товар.
        С другой стороны, особой неприятности представитель Наместника в том не видел. Потому как и не думал ограничиваться продажей лишь двух из вверенных ему невольников. О, уж кому-кому, а кочевникам он надеялся сбыть их как можно больше.
        Между тем Шарук-бар вновь проявил интерес к юной воровке. Подойдя к ней, он схватил Нарру за подбородок, внимательно всматриваясь в лицо. А девушка едва удержалась, чтобы не плюнуть в один из раскосых злых глаз.
        «Я просто принимаю наказание,  — беззвучно повторяла воровка,  — я заслужила… я сама на это согласилась. Наказание, которое не убьет меня…»
        Зато спутник и товарищ по несчастью подобных настроений не разделял. Мельком бросив на него взгляд, Нарра заметила, как смотрит Фангор в сторону нее и Шарук-бара. Лицо парня выражало злость — почти не скрываемую и какую-то… нечеловеческую, что ли? Живо напомнившую девушке оскал хищного зверя.

* * *

        Копыта стучали по земле, выбивая пыль. Отряд под предводительством Шарук-бара двигался на восток — спеша достигнуть зеленого моря степей, где и присоединиться к своему племени. Смысла особого, впрочем, спешка не имела: вслед всадникам тянулись (и изрядно их задерживали) возы с поклажей. С товаром, приобретенным у оседлых соседей. В том числе и живым товаром.
        Собственно, посадив невольников в повозки, степняки вовсе не проявили тем самым заботы о них. Но напротив, стремились лишний раз унизить, подчеркнув незавидное положение будущих рабов.
        В племенах, где верхом ездить учатся с малых лет, трудно придумать большее унижение, чем передвигаться на колесах. Если ходить пешком считалось просто признаком бедности, то место на возах в этих племенах отводилось лишь старикам, беспомощным детям, ну и конечно вещам. И то, что иная вещь способна была дышать и самостоятельно двигаться, сути не меняла.
        Тем более что удобством в повозке для невольников и не пахло. Не могло — учитывая, что вместе с Фангором и Наррой Шарук-бар приобрел для племени целый десяток рабов. Именно рабов: кочевники все больше называли вещи своими именами, а не придумывали им прозвища-украшения.
        Трясясь в повозке и неловко заслоняясь от дорожной пыли, Нарра сидела молчаливая и отрешенная. Происходящее, казалось, ничуть ее не волновало; в голове же занозой засела одна-единственная мысль: она заслужила наказание и теперь просто отбывает его.
        Совсем иначе полагал Фангор: с нетерпением ждал он захода солнца, дабы осуществить наконец то, чего не удалось ему в Ак-Давэре. Бежать… и по возможности прихватить с собой Нарру. Хотя, в последнем устремлении он уже не слишком рассчитывал на успех.
        Мысли оборотня о побеге словно бы угадал один из товарищей по несчастью — верзила с давно не чесаными и грязными рыжими патлами, обрамлявшими крысиную физиономию. Фангор невзначай поймал его взгляд: одновременно хитрый, кровожадный и… одобрительный. Словно говоривший: «хорошее дело задумал».
        Впрочем, рассчитывать на взаимность верзила едва ли мог. Впечатление на самого Фангора он произвел донельзя отталкивающее. Такое, что оборотню даже подумалось: а ведь кое-кто угодил на невольничий рынок вполне заслуженно. Не рассчитывал Фангор и на его… и вообще на чью-либо помощь в побеге. Потому как не привык надеяться на кого-то, кроме себя.
        Под вечер отряд остановился на ночевку. Шатры себе кочевники предпочли ставить сами — не доверяя пленникам свое хоть неказистое, но жилище. В остальном же они не церемонились, и перво-наперво велели какому-то согбенному и коренастому мужику почистить походные котлы. Еще трех невольников послали к реке: напоить лошадей да натаскать воды. Под присмотром, разумеется.
        Не теряли степняки времени и сами. Присмотрев среди невольников не слишком молодую, но неплохо сохранившуюся женщину, они не преминули, что называется, взять ее в оборот. Двое держали невольницу, пока третий рвал, сдергивая, на ней одежду. Женщина брыкалась, пробовала вырваться ну и, конечно, изрыгала из себя ругательства как поврежденный нарыв — гной.
        Но все было тщетно: попытки сопротивления лишь раззадоривали насильников. И уж тем более не останавливала их стеснительность — бытующая у оседлых соседей, но, как видно, совершенно чуждая вольнолюбивым сынам степей.
        Лишь на миг глянув и их сторону, Фангор с омерзением отвернулся. И, сам того не ожидая, встретился лицом к лицу с давешним рыжеволосым верзилой.
        — Не нравится,  — промолвил тот голосом, еще менее приятным, чем его облик,  — так подружку твою ждет то же самое. Или даже тебя… И не делай зверский взгляд: все равно не страшно — ни им, ни, тем более, мне. Просто скоты эти… ну, неразборчивы очень в таких делах. Им и овца сойдет… сам видел. Тем более что ты… скажем так, молод еще, и недурен собой. Сойдешь степнякам, я думаю.
        — В деревне, где я вырос,  — глухо проговорил Фангор,  — за такие слова могут дать в морду.
        И в подтверждение сжал кулаки на стесненных цепью руках.
        — Так было бы странно,  — верзила недобро ощерился,  — если б люди, да за правду, в лицо высказанную — и цветы подносили. С кубком вина в придачу… С правдой так всегда: хорошо, если сразу морду не бьют. Но ты не волнуйся, парень, и не переживай…
        Потеряв терпение на этих словах, Фангор все-таки замахнулся, звякнув цепью. Удар, правда, вышел совершенно неловким: рыжий парировал его одним небрежным движением и даже не прерывая разговора:
        — …потому что еще раньше, чем эти кучи конского навоза посягнут на твою невинность, тебя отучат думать и переживать. Хоть по этому — хоть по любому другому поводу. Уж на это степняки горазды… вернее, шаманы ихние. Ты знаешь, парень, что такое манкурт?
        — Я слышал это слово,  — мрачно кивнув, ответил оборотень.
        — Слышал звон, как говорится…  — хмыкнул верзила,  — а знаешь, что оно значит — словечко это?
        Фангор пожал плечами: откуда, мол.
        — Так в степях называют совершенного раба,  — собеседник его перешел на зловещий шепот,  — представляешь, что это за совершенство? Ни разума, ни воли, ни памяти с чувствами. Лишь полное повиновение хозяину. Вот взять, к примеру, ту бабенку.
        И верзила бесстыдно покосился на невольницу и насильников.
        — Была б она манкуртом, порыва жаркой страсти эти твари, конечно, от нее б не добились. Но хотя бы облегчили себе дело. Впрочем, кто их знает — может, степняков забавляет такое сопротивление… заранее обреченное. Так же вот кошка с мышью играет.
        Фангор промолчал, судорожно сглотнув. В то время как собеседник его продолжал — тоном столь беззаботным, будто речь шла о пересказе застольной байки.
        — Слышал наверное: жрецы говорят, будто наши души живут даже когда тела умирают. Так вот, манкурта можно назвать мертвецом наоборот: его тело живет, в то время как душа мертва. А хочешь знать как убивают душу? Так я тебе сейчас расскажу.
        Этот ритуал тамошних шаманов я наблюдал не раз… а однажды еле избежал в нем участия. Будущего манкурта сковывают-спутывают настолько, что он не то что пошевелиться — даже упасть толком не может. А голову обривают наголо и обматывают, сдавливая, шкурой… то ли конской, то ли верблюжьей.
        И вот в таком виде беднягу оставляют в степи. На несколько дней. Солнце печет, шкура сохнет и сжимается, а вдвоем они вместе выжигают-выдавливают душу. Двое из трех при этом обычно копыта откидывали; третьего приводили, но… о, я тебе скажу: ему стоило бы завидовать двум другим! Если б он мог, конечно — завидовать и вообще чувствовать.
        Но нет, увы и ах! Манкурт только издали может сойти за человека. А вблизи… поверь, пустой взгляд, постоянное молчание и движения как у куклы на веревках заметны сразу. Не скрыть — как портки обмоченные!
        — Вот ты мне все это рассказываешь,  — Фангор нахмурился,  — а как сам-то? Не боишься?
        — Я?  — верзила мерзко захихикал,  — а мне зачем? Мне не впервой к степнякам попадать. Не говоря уж о том, что Индар Огонь подолгу нигде не задерживается. Ни на рудниках, ни на галерах, ни в степи. Уразумел?
        — Сбегу,  — вместо ответа коротко бросил Фангор.
        — Здравая мысль, парень,  — Индар одобрительно кивнул,  — рад, что слова мои пошли впрок. Только… не надейся, что помогу. В смысле, чем-то большим, чем словами. Я… понимаешь, повременить хочу немного: пока степей не достигнем. По кумысу ихнему соскучился… напиток такой — из лошадиного молока готовится.
        Тем временем трое насильников вынуждены были прервать свои забавы. Подошедший к ним Шарук-бар принялся распекать подчиненных на своем языке. Те отвечали короткими возгласами, похожими на тявканье собак.
        То ли предводитель велел попусту не тратить силы, то ли советовал потерпеть, покуда строптивицу не сделают манкуртом. Так или иначе, но женщину кочевникам пришлось оставить. Та поспешно отошла, кое-как прикрывшись подхваченными лохмотьями и со злобой оглядываясь на обидчиков. Те принялись озираться, словно ища себе иное занятие.
        — Сбегу,  — шепотом повторил Фангор. О подобных ритуалах он слышал от Арвана — свои приемы подавления чужой воли имелись и у магов. Только вот считались среди них же запретными. Как ни странно.
        — Сбегу…  — и осмотрелся в поисках Нарры.
        Та нашлась, в одиночестве сидевшей на краю повозки. Причем вид имела столь безучастный, что оборотню даже подумалось: с ней жуткий ритуал степных шаманов может оказаться даже лишним.

* * *

        Лагерь успел затихнуть к тому времени, когда в небе показалась луна — «око Зел-Гарота». Степняки разошлись по шатрам, оставив снаружи пару дозорных. Невольникам же не осталось иного, кроме как лечь спать вповалку, на небольшом пятачке, да под открытым небом. Ибо даже единственного шатра им никто, конечно, не выделил.
        Последнее, впрочем, Фангору не только не досаждало, но было даже на руку. Когда ничего не застит оборотню луну, последней легче пробудить звериную его часть. Оттого, видно, соплеменники Фангора и избегали городов. Предпочитая скитаться по миру и строить разве что шалаши и землянки — дабы от дождя укрыться.
        Сам Фангор, конечно, оборотнем был необычным. Неправильным. Тело в очередной раз (и так некстати) припомнило ему всю ту боль, что оно испытывало, возвращаясь в человечий облик. И все же никакая боль не могла заставить юного оборотня передумать. Страх перед изуверским обрядом оказался сильнее, уступая лишь неприятию ужасных его последствий. Будущего в качестве безвольного существа — и для себя… и для Нарры.
        Поймав себя на мысли, что он думает и переживает теперь уже за них двоих, Фангор хмыкнул. Открытие это его, разумеется, не порадовало: вся затея с выкупом души грозила пойти прахом, стоило оборотню перейти некую незримую черту. За которой орудие в достижении цели становилось для него уже не орудием, а чем-то иным. И гораздо большим.
        «Главное — выбраться,  — как узел разрубил Фангор мешанину сомнений и праздных мыслей в собственной голове,  — а там видно будет». И устремил взор к луне. Ее свет только простым людям казался бледным и робким — оборотня же он пронизывал насквозь. Туманил разум, давая волю звериным чувствам. И исподволь будил жажду крови.
        — Эй, ты чего?  — раздался совсем близко недовольный голос Нарры — проснувшейся и обнаружившей спутника сидящим и молча, неотрывно смотрящим в небо,  — спи, давай…
        Фангор не шелохнулся. А свет луны, обращенный этой ночью, казалось, лишь к нему одному, вскоре сделал свое дело. Людской облик парня исказился, скрываясь под черной мохнатой шкурой, а сам он начал стремительно увеличиваться в размерах. Превращение довершили когти — твердые и острые, словно кинжалы. Они проросли прямо сквозь шкуру, украсив могучие, уже звериные, лапы.
        Над лагерем простерся, устремляясь к небу, гулкий протяжный вой. Так оборотень славил Повелителя Ночи в благодарность за дарованную им силу. За воем последовал испуганный визг Нарры, а затем крики и других разбуженных невольников. Однако Фангора они не отвлекли ни на миг.
        Прыжком достигнув ближайшего из дозорных, оборотень распорол ему живот одним ударом лапы. Второй степняк, не иначе как от невежества, кинулся на зверя, пыряя его копьем. Железный наконечник уперся в шкуру оборотня, точно в каменную стену, так что кочевник лишь потерял время. Которое могло пригодиться ему, например, при спасении бегством.
        Вонзая клыки в шею человека, Фангор… нет, зверь наслаждался вкусом теплой крови и свежего мяса. Когда как память людской его части стремительно слабела, словно туманом подернувшись.
        Тем временем, лагерь окончательно проснулся. Вылезая из шатров, степняки без толку стреляли в зверя из луков, тыкали копьями, швыряли дротики, топоры и камни. Без толку… однако ж до поры и безнаказанно. Ибо чересчур увлекшись нечаянной своей трапезой, зверь почти не обращал внимания на эти атаки. На столь жалкие попытки причинить ему вред.
        Самым сообразительным оказался тот из кочевников, кто кинулся на зверя с горящим факелом. Сообразительность оного, правда, возместилась неловкостью. Существенного урона огонь причинить не успел, а вот сам степняк полетел на влажную от росы траву, отброшенный ударом лапы.
        К тому же эта попытка, отчаянная и бесплодная, лишь заставила зверя обернуться к двуногим противникам. И теперь он смотрел на них, злобно и глухо рыча, и словно раздумывая — кого убить первым.
        Кочевники испуганно попятились… а затем неожиданный окрик и властный голос Шарук-бара заставили их расступиться. Предводитель неспешно двинулся на оборотня, сжимая в руке кривой, как и принято у степняков, меч. Узнав Шарук-бара даже в зверином обличье и уже не рыча — взревев, Фангор ринулся навстречу.
        Предводитель кочевников встретил его одним коротким ударом — не слишком прицельным, зато выполненным с заметным опытом и умением. Кривое лезвие достигло звериной шкуры… и на миг прошло через нее, казавшуюся непроницаемой. Оборотень взвыл от нахлынувшей боли, столь редкой для него в облике зверя.
        А Шарук-бар, под свист и радостные возгласы соплеменников, воздел окровавленный клинок над головой. В лунном свете тот едва заметно блеснул серебром.
        Теперь уже Фангору пришлось отступать и пятиться, в то время как предводитель кочевников вновь пробовал достать его — не столь, впрочем, успешно. Имея совсем немного шансов в схватке с опытным и вооруженным бойцом, зверь все же превосходил его в ловкости. В силу чего легко уходил от новых ударов.
        Быстро смекнув, Шарук-бар коротко пролаял какие-то команды, мимоходом обращаясь к степнякам. Те кинулись на помощь, на ходу похватав из костра головни и поджигая палки. А затем, со столь опасным всему живому огнем в руках, пробовали окружить оборотня, закрывая путь к отступлению.
        — Стойте!  — это крикнула Нарра, бросившись им навстречу,  — вы же убьете его!
        Один из кочевников грубо рассмеялся и пинком отбросил от себя столь жалкую преграду. Вернее, хотел отбросить: не раз уворачивавшаяся даже от стрел, девушка избежала удара и на сей раз. И попалась на глаза почти окруженному оборотню — вмиг вернув ему людскую память.
        Резко метнувшись (и тем немало испугав степняков), Фангор ухватил Нарру зубами за шиворот. И держа ее словно тряпичную куклу, прыгнул в сторону. Туда, где противников с горящими палками виднелось меньше всего.
        Кто-то вскрикнул от страха и боли, оказавшись прямо на пути огромного зверя. Не помог и огонь: временами даже на него оборотень просто не обращал внимания. Особенно на ходу.
        Так, с Наррой в зубах, Фангор скрылся в темноте, провожаемый криками и досады, и торжества. Кого-то из степняков радовало само бегство чудовищной твари; кто-то же предпочел бы не оставлять оную тварь в живых. Слышались и возгласы злорадства — не иначе как со стороны невольников. Те веселились от посрамления хозяев и от нанесенного им урона.
        Впрочем, ни Фангору, ни Нарре до того уже не было дела.
        Погоня, если и отправилась за ними, то успеха не имела. Скорее всего, пару юных невольников степняки не сочли такою уж большой ценностью, чтобы рыскать ради них в темноте. А тем более лезть на рожон, и без того уже потеряв не то двух, а не то и трех воинов.
        В конце концов восемь из десяти будущих манкуртов довезти до своих стойбищ люди Шарук-бара все-таки рассчитывали. Разница небольшая; к тому же не лишенные сметки кочевники надеялись покрыть ее в следующий свой приход.

* * *

        Вкрадчиво журчал ручеек, огибая поляну, поросшую мягкой травой. На траве этой, да в тени раскидистого дерева на редкость приятно прилечь в жаркий день. Приятно для кого угодно, кроме порочного оборотня. Ему, едва вернувшемуся в людское обличье, оставалось принимать такое место для отдыха лишь как меньшее зло. В том смысле, что под деревом хотя бы отходить было легче; терпеть все сопутствующие тому страдания.
        — А ты не говорил, что оборотень,  — не без ехидства обратилась к нему Нарра. И тем самым невольно напомнила своего двойника из заброшенного дворца.
        К чести незадачливой воровки, обретя свободу, та вновь воспряла духом. Сбросила, как зверь старую шерсть, совсем недавнюю покорность судьбе.
        И главное — Нарра не осталась неблагодарной. Она перевязала оборотню рану, нанесенную клинком Шарук-бара. Самому Фангору в его состоянии было не справиться — во-первых. А во-вторых, на перевязку требовались лоскуты, а их девушка отрывала и от своей одежды тоже.
        И даже теперь, когда кровь удалось унять, Нарра все равно не упускала случая проявить заботу о спутнике. То подносила ему воды из ручья, то норовила подложить под голову охапку травы и листьев. Еще в ближайшем лесочке ей посчастливилось раздобыть несколько крупных грибов. От них Фангор, впрочем, отказался: аппетит, в отличие от жажды, после превращения совсем его не мучил. Даже наоборот.
        И все равно столь неожиданной о себе заботе оборотень был рад. Хоть от иных слов незадачливой воровки ему становилась немного не по себе. Точнее, от совпадения их с уже слышаными.
        — Все-таки я многого не знаю о тебе, Фангор.
        — Что правда, то правда,  — согласился оборотень, привставая,  — еще ты не знаешь, что я служил одному магу… не злому, но и не шибко доброму. Ну, как служил: был у него кем-то вроде наемного убийцы. Только денег не брал.
        — Как интересно! Чтоб наемный убийца — и не брал денег,  — усмехнулась Нарра.
        — Да ничего тут нет интересного,  — пояснил Фангор,  — давал мне хозяин кров, да кормил — и на том спасибо. Причем даже не сам кормил, а крестьяне его кормили, ну и меня заодно. Только теперь маг мертв: сам себя и погубил, с опытами своими.
        — Жаль, жаль,  — как-то наигранно промолвила девушка,  — выходит и ты сирота… Как я же: своих родителей не помню, меня клан растил. А теперь и клана нет: наверняка всех люди Наместника перебили. Кстати, а я раньше не знала, что оборотни мучаются потом. Ну, после превращения. Да и другие люди не знали. А то ведь…
        — …рано или поздно всех нас перерезали,  — вставил оборотень, огорошенный таким поворотом разговора,  — подобрались бы в удобный момент — и перерезали. Только должен разочаровать: я единственный такой. Из ныне живущих, по крайней мере. Проклят потому что.
        — Проклят? И что же, твой хозяин-маг так и не снял — проклятье?
        — Куда ему,  — Фангор хмыкнул,  — проклятье-то родовое… Тут и представить трудно, каким могущественным надо быть, чтобы снять…
        Если юный оборотень и покривил душой, то не сильно. Арван действительно не мог избавить своего слугу от мук отхождения. Другой вопрос, что хозяин-маг должен был хотя бы попытаться. Но вместо этого завел любимую свою песню — про то, что ничего-де не дается просто так.
        Потому, под силу ли было хозяину Рогатой Башни сладить с проклятьем или нет — так и останется загадкой. Неразгаданной, да и бесполезной.
        О своей неправильности Фангор рассказал, надеясь облегчить душу. Хотя бы ей, незадачливой воровке и неожиданной попутчице. Еще он думал, будто интерес Нарры к этому, малоприятному для него, разговору наконец пропадет, и девушка оставить оборотня в покое. Наедине с его мыслями и муками. Ведь нытики и несчастные редко бывают кому-нибудь интересны.
        Однако он ошибся: Нарра оказалась как раз из тех, кто отделяет вышеназванное «редко» от «никогда». В силу любознательности, наверное, столь обычной для юного возраста. А может, сказалась и рядовая скука, и оттого — готовность болтать о чем угодно и с кем угодно. А также сколько угодно… но лучше б побольше.
        — Как понимаю, про родителей тебя вообще нет смысла спрашивать,  — молвила девушка осторожно,  — вот и выходит, что оба мы — сироты. Одиночки, никому не нужные. Как сорная трава. Хотя… если будем держаться вместе, то уж одиночками нас будет уже не назвать. Ты как думаешь?
        Фангор молча пожал плечами: как хочешь, мол. Хотя внутренне порадовался, что спутница его решила таковой и остаться. А не развернуться и уйти, не видя больше для себя опасностей. И не нуждаясь в его, Фангора, помощи.
        — Ты бы охотиться мог,  — проговорила Нарра, мечтательно улыбнувшись,  — ну, в зверя превратившись. Я бы потом готовила то, что ты принес. Готовить я умею… да и не очень-то приятно сырое мясо жевать. Так как? Что скажешь? Не пропадем?
        — Не пропадем,  — вздохнув, согласился оборотень,  — я вот за горы собираюсь… Ты не против?
        Горные вершины он заранее приметил на горизонте. А заодно прикинул по солнцу, поняв, что расположены они в направлении на юг. То есть как раз на пути к Южной Пустоши.
        — Говорят, там диковинная страна лежит,  — залился соловьем Фангор,  — со зверями странными… с лесами как сады. Там люди не знают, что такое деньги… и нет никаких наместников.
        В следующие мгновения он мог видеть, как меняется в лице Нарра. Как стремительно тает ее улыбка — словно горсть снега на раскаленной жаровне.
        — Что за чепуха?  — сказала девушка тихо и с немалым удивлением,  — разве ты не знаешь? Разве тебе не рассказывал хотя бы этот твой маг?
        — Что?  — не понял Фангор.
        — А то, что в Ак-Давэре даже воры и попрошайки знают,  — молвила Нарра с обидой,  — за горами никакой чудо-страны нет! Там Пустошь… там люди и не живут почти. Только чудовищные твари, руины всякие древние… и мертвяки, говорят. Целые своры ходячих мертвяков. Днем они в развалинах отсиживаются или в землю закапываются, а по ночам разгуливают, как коровы по лугу.
        Фангор не нашел, что ответить — так сразили его слова Нарры. А девушка не унималась: она, похоже, вздумала сразить оборотня еще раз. Так, чтоб добить.
        — Или… есть еще что-то, о чем я не знаю?
        И словно колючий старческий голос в тот миг прозвучал в голове Фангора: «Только с настоящей Наррой все равно объясниться надо будет. Рано или поздно».
        Оказалось, скорее рано.
        — Да,  — тяжело вздохнув, ответил оборотень,  — есть. Мне сказали, что я могу снять проклятье, обменяв свою душу на чужую… твою, например. Чтоб ее сожрал Зел-Гарот… храм которого расположен как раз в Пустоши. Правда, я перестал бы от этого быть оборотнем… В общем, потому я и помогал тебе, чтобы потом… использовать.
        Ответа на свои объяснения, стыдливые и сбивчивые, он ожидал любого. Что Нарра заедет ему в морду, пользуясь почти беспомощным положением. Или пырнет заранее припрятанным ножиком — с нее, как с воровки, станется. Покроет отборной бранью, наконец… но вышло совсем иначе.
        — Дур-рак,  — сухо молвила девушка, одновременно вставая с примятой травы,  — более того: дурак дважды. Просто круглый дурак. Ты в самом деле думал, что мы дошли бы до этого храма — живьем? Через Пустошь… я уж не говорю про горы.
        Нет, дорогой мой звереныш, ты ошибаешься. Лучше прыгни голой задницей на ежа — так выйдет и полезней, и безопасней. Во всяком случае, для тебя нынешнего: скажем прямо, сопляка, ни магией, ни оружием не владеющего. И не надейся на звериный облик; в Пустоши твари и пострашней найдутся. И немало, причем.
        — А если?..  — спросил было Фангор, но Нарра, перебив, опередила его.
        — «Если» для тебя может быть только одно: напроситься, например, к шиванитам… их еще называют «многорукими мечниками». К «плясунам смерти»… или в любую другую воинскую школу. Еще ты можешь выбить из головы эту дурь с проклятием и просто жить. Кому-то ведь потруднее тебя приходится: калекам, например, или слепым. Но ничего ведь! Живут!
        — А ты?  — робко осведомился оборотень.
        — А я поясню тебе, почему ты дурак еще и дважды. Видишь ли, мы, воры, презираем писаные законы… и потому жить вынуждены по неписаным. Когда все держится в прямом смысле на честном слове. На доверии друг к другу. И если уж действуем заодно, то ни обманывать, ни скрывать что-то не вправе. А то придумал тоже — «диковинная страна»!
        — Так если бы я признался раньше…
        — То что?  — Нарра нахмурилась,  — ты уверен, что я бы точно отказалась? Я же не без греха, забыл? И в моем случае быть просто сожранной после смерти вряд ли хуже, чем то, что обычно ждет воров.
        К тому же… ты не думал, что если меняешь меня на себя, если перестаешь быть оборотнем — то оборотнем становлюсь я? Что было бы неплохо, признаться честно.
        Но увы: раз ты обманул, то иметь с тобой дело не с руки — ни мне, ни любому другому обитателю дна. Поищи лучше спутников среди знати: там поведение как у тебя в порядке вещей. Или иди куда знаешь, мне уже все равно. Небо тебе в помощь.
        С этими словами Нарра пошла прочь. И успела сделать несколько шагов, прежде чем Фангор окликнул девушку, заставив хотя бы обернуться.
        — Неужели ты так меня бросишь? Я же спас тебя! Ты просила, и я…
        — Так и я тебя тоже,  — парировала воровка,  — тогда, во дворце. Я согласилась понести наказание, чтобы разрушить проклятье. А не то оно бы ни тебя, ни меня не выпустило. Неужели до сих пор не дошло? В общем, мы квиты и… позаботься о себе сам. Не маленький. Ведь не впервой у тебя муки от превращения? Так что, я думаю, справишься. Прощай, Фангор!
        4 МАРТА — 14 АПРЕЛЯ 2013 Г.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к