Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ЛМНОПР / Мах Макс / Квест Империя: " Эпоха Мечей Короли В Изгнании Времена Не Выбирают Время Жить Время Умирать Сборник " - читать онлайн

Сохранить .
Эпоха мечей: Короли в изгнании. Времена не выбирают. Время жить, время умирать Макс Мах
        Квест империя #0
        Если существует дверь, то, возможно, она открывается с обеих сторон. И если есть два ключа, то почему бы не быть и другим? Посетив иные реальности, Виктор и Макс дали толчок новой цепи событий, ведь если ты зашел к кому-то в гости, следует ожидать ответного визита. Так устроен человеческий мир, таковы его законы. Приключения героев романов «Квест империя» и «Короли в изгнании» продолжаются. Им и их друзьям предстоят захватывающие приключения тела и духа на трех Землях, в космосе и во времени, потому что роман «Времена не выбирают»  - это еще и книга о времени и о судьбе. И о том, что время, несмотря на все свое могущество, не всесильно, потому что есть в этом мире нечто, что сильнее времени и пространства, судьбы и обстоятельств. Это Любовь, Дружба, Честь и Долг, и пока они существуют, человек непобедим. Это главное, а остальное - всего лишь рояли в кустах.

        Итак, квест продолжается, и наградой победителю будет не только империя.

        Макс Мах
        Эпоха мечей: Короли в изгнании. Времена не выбирают. Время жить, время умирать

        
* * *

        Короли в изгнании

        Он ищет не любовниц, не вина,
        Но многие края и племена
        Изведает беглец неугомонный…

    Дж. Байрон. Паломничество Чайльд-Гарольда

        Увы, Любовь, весь мир в твоих руках:
        Ты - слабых власть и сильных укрощенье!

    Дж. Байрон. Дон Жуан

        О походах наших, о боях с врагами
        Долго будут люди песни распевать.
        И в кругу с друзьями часто вечерами
        Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать…

    И. Френкель

        От автора

        Автор обращает внимание читателей на тот факт, что в целях сокращения количества сущностей, с которыми приходится иметь дело, везде, где это возможно, используются земные аналоги представителей животного и растительного царств, а также социальных, культурных, религиозных и экономических явлений и понятий в применении к иным мирам и народам, их населяющим.
        Отдельно следует сказать несколько слов относительно личных имен и части географических названий. Как часто случается и в земных языках, перевод имен собственных невозможен в принципе. Но и то, как произносится имя на том или ином языке и как оно звучит, скажем, по-русски, «две большие разницы». Так, например, следует иметь в виду, что верхнеаханский - так называемый блистательный - диалект общеаханского литературного языка включает 18 йотированных дифтонгов - гласных звуков (типа я, ё, ю). Кроме того, имеются три варианта звука й и 23 гласных звука (типа а, о, у), различающихся по длительности (короткий, средний, длинный, очень длинный). Соответственно, то, что мы, к примеру, можем записать и произнести по-русски, как личное имя Йя, есть запись целой группы различных имен. В данном случае это четыре личных имени, три из которых женские, а одно - мужское, и еще два слова, одно из которых существительное, обозначающее местный кисломолочный продукт на северо-западе Аханского нагорья, а второе - глагол, относящийся к бранной лексике. Соответственно запись имен и географических названий, данная в
тексте, есть определенная форма графической и фонетической (звуковой) условности.
        Другая трудноразрешимая проблема касается отдельных религиозных, исторических и литературных реалий миров империи. Автор решает ее некоторым количеством сносок в тексте.

        Глава 1. Вербовка
        - Здравствуйте, Игорь Иванович,  - сказал за спиной Кержака нежный женский голос.
        Кержак не остановился и не обернулся. Он сделал как бы по инерции еще два-три шага и только после этого начал медленно поворачиваться на голос. Голос окликнувшей его женщины ему не понравился. Не то чтобы голос был неприятный или интонации какие-то особые, угрожающие, например. Напротив, хороший это был голос, чистый, красивый, но не здешний, «не тутошний», и интонация как бы не сегодняшняя, не обыденная. Так, наверное.
        Поворачивался он медленно, всем телом, по-стариковски. И то сказать, в его возрасте вполне легитимно. Между тем и женщина проявила завидное терпение, удивительный такт или, может быть, выдержку и ничего к сказанному ранее не добавила, а стояла там же, откуда окликнула Кержака, и молчала.
        Игорь Иванович мазнул взглядом вдоль улицы и углядел припаркованный неподалеку «ауди» с тонированными стеклами и примечательной парочкой, курившей у открытой водительской двери. И опять же, как и с голосом окликнувшей его женщины, имело место вопиющее нарушение стандарта, принципа, стиля, если хотите. Ведь у нас как? Если «ауди» последней модели, то и персонажи у этой оперы должны быть узнаваемые, свои. Быки, скажем, или солдаты. На худой конец, «джентльмены» в траурных тройках, но не две барышни невиданных даже в нынешней скоробогатой Москве статей. Высокая брюнетка, судя по первому впечатлению, Шемаханская царица на каникулах, во всем черном, и невысокая блондинка в белом и голубом («Вот тоже мне израильская патриотка нашлась!»), скандинавское происхождение которой только что на лбу у нее не было написано большими такими рунами.
        «А пожалуй, что темненькая и не азиатка вовсе,  - догадался Кержак, упираясь наконец взглядом в женщину, которая с ним поздоровалась.  - Русская она. Вот черт!»
        Перед ним стояла высокая, на голову выше Кержака, которого за глаза называли карликовым сибиряком, рыжеволосая женщина в костюме из светло-коричневой замши. Зеленые глаза с насмешливым интересом наблюдали за маневрами Игоря Ивановича, и он с неудовольствием понял, что дамочка видит его насквозь.
        «Вот же тварь!»  - зло подумал Кержак, ответно рассматривая неведомую диву. Была она не просто красива, а вызывающе, запредельно хороша. И все было при ней, и рост, и стать, и внешность не рядовая, и что, пожалуй, важнее и того, и другого, и третьего - стиль. И еще кое-что углядел Игорь Иванович, прежде чем произнес на автомате дежурное: «И вам здрасьте, барышня, коли не шутите». Поза. То, как она стояла, как было расположено в пространстве ее тело,  - положение рук и ног, наклон головы - все выдавало бойца высочайшего уровня. Но среди женщин Кержак бойцов такого класса до сих пор не встречал.
        Рыжая стерва улыбнулась Кержаку и сделала пару шагов навстречу. В буквальном смысле, перетекла с одного места в пространстве улицы в другое, продемонстрировав Игорю Ивановичу такую технику, которую опытный Кержак в жизни не видывал и увидеть не предполагал. И вдруг преобразилась. Он не успел даже понять, когда и как это произошло, но вот уже стояла перед ним обыкновенная, пусть и безобразно молодая и бешено красивая русская женщина, а не какая-то экзотическая птица нездешнего полета.
        - Не бойтесь, Игорь Иванович,  - сказала она, и тень улыбки коснулась ее полных губ.
        - Пустое,  - неискренне ответил Кержак, который на самом деле был готов сейчас к любым неприятностям, в том числе и крупным.  - Я свое уже давно отбоялся. Позвольте полюбопытствовать…
        - Позволяю,  - царственно улыбнулась женщина.  - Называйте меня Катя.
        Эта женщина была изменчива, как речная гладь под облаками. Она все время менялась, представая перед Кержаком то такой, то эдакой, но никак не давая ему себя понять.
        - Катя,  - повторил Кержак, как бы пробуя имя на вкус, и пришел к выводу, что оно липовое.
        - Катя,  - подтвердила женщина.  - У меня к вам дело.
        - Дело,  - кивнул Кержак, не успевший еще решить, что бы все это могло значить, и соответственно не выбравший подходящей тактики.
        - Вам привет от Федора Кузьмича,  - сказала Катя, и Кержак почувствовал, как моментальной болью свело желудок.
        Ему стоило огромных усилий - в его-то возрасте!  - справиться с потрясением и не показать собеседнице, что она сумела-таки взять его за «мягкое».
        - Это какой Федор Кузьмич?  - спросил он с видимостью заинтересованности в голосе.  - Чугуев? Или Кобзев?
        - Нет,  - снова улыбнулась Катя, вот только глазищи ее зеленые стали вдруг пристально внимательными.  - Суздальцев.
        - Помню,  - спокойно сообщил Кержак (а боль между тем начала медленно охватывать грудь, и застучало в висках).  - Был у него на похоронах в семьдесят первом. Достойный был человек.
        - Да, Федя чудо,  - согласилась с ним Катя.  - Игорь Иванович, вы уверены, что вам не стоит принять лекарство?
        - Благодарю вас, Катя,  - сухо ответил Кержак.  - Это лишнее. Я чувствую себя превосходно.
        На самом деле он чувствовал себя отвратительно. Вот только показывать этого не хотел. Не мог. Не привык.
        Кержак был одним из очень немногих людей, доподлинно знавших, что генерал Суздальцев не умер. Более того, именно он, Игорь Иванович Кержак - в ту пору молодой энергичный подполковник - и «похоронил» генерала Суздальцева. Кержак был доверенным лицом Федора Кузьмича на протяжении многих лет, до и после мнимой кончины последнего. И если вначале старик тривиально держал его за яйца (потому что провалы такого уровня, какой по молодости и глупости допустил однажды Игорь Иванович, контора рассматривала как предательство, и обычно не без оснований), то позже Кержак вполне оценил своего шефа и работал на него уже не за страх, а за совесть. Из любви к искусству, так сказать.
        Но все это кончилось однажды ночью, десять лет назад. Федор Кузьмич позвонил Кержаку на мобильный телефон, о существовании которого он один и знал, и спокойным голосом сообщил, что умер окончательно и в последний раз. И все. Исчез.
        Утром стало известно, что дача Федора Кузьмича сгорела дотла, а еще через неделю примерно, по смутным и плохо поддающимся проверке данным, Федор Кузьмич, если, конечно, это был все-таки он, появился на подмостках действительно в последний раз. В компании невыясненных личностей числом от трех до пяти он прилетел в Питер из Мюнхена на частном самолете, зафрахтованном на имя леди Виктории Хаттингтон - старой английской аристократки, жившей в Греции, и… Дальнейшее тонуло в тумане неопределенности. Даже Кержаку - с его-то связями и опытом - так и не удалось узнать, что же на самом деле произошло в тот давний уже вечер в гостинице «Невский Палас». Определенно там произошло боестолкновение нешуточного масштаба. Но кто, как и почему перебил в гостинице массу служилого и очень неплохо обученного народа во главе с полковником Казиным, так и осталось Игорю Ивановичу неизвестно.
        В определенных кругах, впрочем, циркулировали две передаваемые почему-то шепотом версии - чеченская и мафиозная, из которых ни одна не казалась Кержаку реалистичной. Но факт. Если Федор Кузьмич там все-таки и был, то после боя в гостинице он быть где-нибудь еще перестал. Исчез. А учитывая возраст генерала, теперь, в 2010-м, привет от него звучал несколько странно.
        «Из ада она проклюнулась, что ли?  - с поразившим его самого ужасом подумал Игорь Иванович.  - А что, если да?»
        «Ну не из рая. Это точно»,  - обреченно констатировал он, припомнив мимолетно дела, которыми занимался при жизни Федор Кузьмич. Некоторые из дел, а именно те, о которых Кержаку было позволено знать.
        - Да, Федя чудо,  - сказала рыжая Катя.
        - Ну и как он там?  - кисло улыбнулся Кержак.
        - Вашими молитвами, господин Кержак. Вашими молитвами. Помолодел, поправился.  - Казалось, что женщина говорит серьезно.
        - Допустим,  - задумчиво протянул Кержак.  - Серные ванны… то да се. Тепло опять же. Но вы, кажется, говорили о деле?
        - Да, о деле,  - кивнула Катя.  - Мне нужна ваша помощь.
        - Милая девушка,  - сказал устало Кержак (силы вдруг покинули его, и он вполне почувствовал свои не очень здоровые семьдесят пять лет).  - Вы знаете, сколько мне лет? Я не просто на пенсии, я давно на пенсии.
        - Возможно, это даже к лучшему.  - Женщина не шутила, она размышляла вслух. При этом ее глаза, казалось, проникали под его черепную коробку и читали там подробную летопись жизни Игоря Ивановича Кержака, написанную его собственным крупным и разборчивым почерком прямо на обоих полушариях головного мозга.
        «Се ля ви,  - подумал он с тоской.  - Вот так живешь, грешишь, а потом приходит ангел смерти с зелеными глазами и передает привет от покойного начальника».
        - Тогда излагайте,  - сказал он, чтобы что-нибудь сказать.
        - Мне надо сколотить небольшую армию,  - как о безделице, сообщила ему Катя, снова ставшая «обыкновенной» женщиной.
        «Воевать, значит, собрались. Котлы не поделили?  - хотел спросить он.  - Или дрова?»
        Но сказал, естественно, другое.
        - Всего-то делов!  - усмехнулся Кержак.  - Теперь, Катя, это не так уж и просто.
        - Было бы просто, я бы к вам не обратилась,  - объяснила она, как если бы речь шла о починке какого-нибудь электрического утюга.
        - Лет десять назад,  - сказал задумчиво Кержак, на самом деле вспомнивший те былинные годы.  - А еще лучше, в середине девяностых… А теперь - увы. И я не тот, и страна не та.
        - Не верю,  - возразила Катя.  - Вы только не обижайтесь, Игорь Иванович, но я вам не верю. Федя ясно выразился: «Кержак может все».
        - Так и сказал?  - Игорь Иванович удивлялся самому себе. Каким-то неведомым образом эта рыжая чертовка смогла втянуть его в совершенно невероятный, булгаковский какой-то, разговор. Вот и боль оставила, и спокойствие неведомо почему вернулось, и интерес нешуточный пророс на бесплодной, казалось, почве его старой души.
        - Так и сказал?
        - Так и сказал,  - подтвердила женщина.  - И потом, я к вам, Игорь Иванович, не за солдатами ведь пришла, а за командирами. Не может быть, чтобы вы так уж никого подходящего и не знали. А возраст - в пределах разумного, конечно,  - и состояние здоровья препятствием для меня не являются. Главное, опыт и характер. Вы меня понимаете?
        - Возможно,  - сказал Кержак, мысли которого лихорадочно метались сейчас, как сумасшедший голубь, сдуру залетевший в комнату и ищущий путь назад, на свободу.
        - Допустим,  - сказал он осторожно, решив все-таки бросить пробный шар.  - Вот есть такой полковник ВДВ Икс. Сорок восемь лет, без обеих ног, хронический алкоголик… Подойдет?
        - Знания? Опыт? Характер?  - быстро спросила Катя, и у Кержака снова скрутило кишки.
        «Неужели да?»  - веря и не веря, и страшась заглянуть во внезапно открывшуюся перед ним бездну, и страстно этого желая, подумал он.
        - Боец,  - сказал Кержак вслух.  - Первоклассный. Полк доверил бы, не глядя. Бригаду тоже, но…
        - Имя, адрес.  - Катя не шутила. Впрочем, об этом Кержак догадался уже несколько минут назад. Но с другой стороны, он ведь только хотел ее спровоцировать, не так ли? И про Васю Никонова только потому и вспомнил. Ведь Вася давно и надежно был списан в безвозвратные потери, но эта тетка, похоже, так не считала.
        - Вы серьезно?
        - Вполне.
        - Без ног.
        - Это не ваши проблемы, господин Кержак.
        - Литовченко,  - севшим от напряжения голосом сказал Игорь Иванович, пытаясь дожать там, где, интуиции следуя, дожимать не стоило.  - Спецназ ГРУ. Майор. Семь лет в отставке. Нет левой руки и глаза.
        - Вы его рекомендуете?  - Голос у Кати стал теперь насквозь деловым.
        - Рекомендую.  - Кержаку снова стало трудно дышать.
        «Помру сейчас»,  - обреченно подумал он и полез в карман за таблетками.
        Женщина терпеливо ждала, пока он проглотит крохотную таблетку и сунет другую - валидол - себе под язык.
        - Он…  - Кержак с трудом проглотил мятную горечь слюны.  - Он действительно вас послал?
        - Нет.  - Женщина правильно поняла его вопрос.  - Он занят сейчас. Немного.
        Какая-то тень или тень тени стремительно пробежала по ее лицу, промелькнула и исчезла. И снова ее лицо выражало только безмятежный покой.
        - Но он много рассказывал о вас, Игорь Иванович, а мне как раз срочно понадобилась помощь.
        Странно, но именно такой ответ направил мысли Кержака в неожиданном, но вполне определенном направлении, и направление это оказалось совершенно непредсказуемым. Для него самого, Игоря Ивановича Кержака, непредсказуемым. Но прежде чем сделать то, что он решил, решился, ну почти решился сделать, Кержак совершил последнюю попытку «пролить свет» и расставить хоть какие-нибудь точки над некоторыми «i». Среди обрывков слухов, витавших, словно слабый дымок над остывшим уже пожарищем, над событиями десятилетней давности, был один…
        «Рыжая,  - сказал себе Кержак.  - Она рыжая».
        - Скажите, Катя,  - спросил он.  - Вы были тогда в гостинице?
        - Была,  - ответила она сразу, и глаза ее стали такими холодными, что от их взгляда оказалось трудно дышать, как на сорокаградусном морозе. И Кержак понял, что эта женщина не только первоклассный боец. Это очень и очень непростая женщина, и служить под ее началом…
        - А старому разведчику в вашей армии…  - медленно начал Кержак.
        - …найдется и место и дело,  - закончила за него Катя.  - Я просто постеснялась вам это предложить с самого начала.
        «Нет, милая,  - грустно констатировал Кержак.  - Ничего ты не стесняешься и не стеснялась, ты меня вербанула на раз, а я… тут же на цирлы встал, как так и надо».
        - Но знаете, Игорь Иванович…  - Голос ее сейчас напоминал мурлыканье сытой, довольной жизнью кошки.
        «Только,  - отметил Кержак,  - не маленькой домашней кошечки, а такой кошки, с которой не приведи господь встретиться на тропе войны».
        - Но знаете, Игорь Иванович,  - сказала Катя и улыбнулась,  - давайте зайдем куда-нибудь, посидим в покое, позавтракаем… поговорим.
        - В семь утра?  - усмехнулся Кержак.
        - Самое время,  - снова улыбнулась рыжая Катя.  - Не знаю, как вы, а я всю ночь на ногах. Ну так как?..
        - Согласен,  - сказал Кержак и понял, что попался, как дите малое. Теперь к нему и силу применять не надо, сам согласился «пройти».
        «Ну так, значит, так,  - сказал он себе.  - Значит, пришло время. И ведь когда-то это должно было случиться? Вернее, могло случиться, и не раз».
        Но женщина поняла его и на этот раз.
        «Мысли мои она читает, что ли?»  - удивился он.
        - Не волнуйтесь, Игорь Иванович,  - сказала она.  - Если бы вы были жертвой, вы бы ею уже стали.
        И она приглашающе взмахнула рукой, указывая на «ауди». «Успокоила»,  - мысленно усмехнулся Кержак и решительно направился вслед за рыжей к ее машине.
        - Разрешите представить вам, дамы,  - сказала Катя, подойдя к автомобилю, и Кержака удивил выспренний характер фразы.  - Игорь Иванович Кержак. Игорь Иванович, познакомьтесь. Это Клава, а это Ира.
        Кержак сдержанно поклонился брюнетке, носившей редкое ныне в Москве имя Клава, и блондинке, у которой оказалось вполне привычное русское имя.
        Женщины улыбнулись в ответ.
        - Приятно познакомиться,  - пропела Клава.
        - Будем знакомы,  - решительно протянула ему руку Ира.
        Рукопожатие Иры оказалось крепким, а говорила она с сильным, но совершенно незнакомым Кержаку акцентом.
        - Да, кстати,  - сказала Катя, когда все уже расселись в машине.  - Ира - супруга Федора Кузьмича.
        И у Кержака в третий раз свело мгновенным спазмом внутренности.
        «Что происходит?  - спросил он себя.  - Что за фантасмагория?»
        Кузьмичу, как ни крути, должно было быть теперь сильно за сто. И даже если он был действительно жив и жил в какой-нибудь далекой Аргентине, то и тогда навряд ли мог не то чтобы жениться на молодой и красивой женщине, но вообще мысль о женитьбе не могла бы посетить его плешивую голову. И женилка отсохла давно, и в голове уже должен оставаться один маразм.
        «А ведь она не шутит,  - думал он с удивлением и почти со страхом.  - Она не шутит, но тогда…»
        Машину вела Ира. Манера вождения у нее, как автоматически отметил Кержак, была резкая, напомнившая ему Костю Лифарева - вертолетчика, с которым он много летал в Афгане, а потом плотно общался в Москве. К сожалению, Кости давно уже не было в живых, а то бы…
        «Что?  - спросил он себя.  - Что мешает им вернуть и его? Нет,  - напомнил он себе.  - Они ведь никого не знают. Они здесь чужие и потому пришли ко мне. А там… Кто знает, какие мы там?»
        Каких бы чудес ни ожидал Кержак или, напротив, какие бы прогнозируемые или не прогнозируемые ужасы ему ни мерещились, но приехали они в самое обычное место. Машина остановилась около ничем не примечательного дома на Плющихе, и квартира, куда его пригласили, тоже оказалась самая обычная. Это была одна из тех квартир, которые с незначительными изменениями пережили и демократизацию с гласностью, и период первоначального накопления капиталов, и новый порядок. Узнаваемая хоть в советские, хоть в постсоветские времена квартира со старой, еще гэдээровского производства гостиной, чешской стенкой и почти наверняка венгерской спальней, которую Кержак, впрочем, воочию не видел. Когда-то роскошная, а ныне такая же никчемно старая, потасканная и, пожалуй, даже обветшалая, как и те люди, что состарились в то же время.
        Проводив Кержака в гостиную и усадив его в кресло у журнального столика, Катя и Ира исчезли, и с Игорем Ивановичем осталась одна только Клава. Судя по звукам, доносившимся из кухни, находившейся по другую сторону длинного коридора, дамы взялись собирать завтрак. Впрочем, слух уловил и приглушенный мужской голос, но обладателя этого голоса представлять Игорю Ивановичу не спешили.
        «Ну нет, значит, нет,  - решил Кержак.  - Захотят, представят, а не захотят… не захотят, не представят».
        - А вы, Клава, откуда родом будете?  - спросил он.
        Кержак обратил внимание, что в комнате имелось как минимум три пепельницы, и во всех трех наличествовали окурки. Так что изображать интеллигента и спрашивать, можно ли закурить, он не стал.
        - С Кубани,  - спокойно ответила женщина.
        Войдя в квартиру, Клава сбросила тонкий кожаный плащик и осталась в облегающих черных штанах и тонком свитерке того же аспидно-черного цвета. На ногах у нее были сапожки незнакомого Кержаку фасона, впрочем, в этих делах он ориентировался не ахти как. Зато в драгоценностях Игорь Иванович толк знал и сразу же отметил, что надетые на Клаву камешки тянут на целое состояние. Не рядовые безделушки украшали незаурядное тело этой кубанской казачки.
        - Казачка, значит,  - кивнул Кержак.
        - Да нет,  - улыбнулась Клава, показав два ряда ослепительно белых зубов.  - Я русская.
        - А казаки, что ж, не русские?  - удивился Игорь Иванович.
        - Казаки, Игорь Иванович,  - наставительно сказала Клава,  - они казаки и есть. А я русская. Была…  - добавила она после секундной паузы, как если бы обдумала сказанное и пришла к выводу, что есть нечто, что следует уточнить.
        Вот это была вздернуло расслабившегося было Кержака, как доза боевого стимулятора.
        - И давно быть перестали?  - как можно более небрежно спросил он.
        Но Клаву вопрос не удивил и не смутил.
        - Давно,  - равнодушно повела она плечами.  - Лет с полста будет как.
        «То есть как?»  - хотел спросить Кержак, но не спросил.
        Перед ним в кресле напротив,  - так близко, что протяни руку и дотронешься,  - сидела молодая, максимум лет тридцати от роду, ухоженная красавица с черными как смоль волосами, темными миндалевидными глазами и точеными чертами лица. То есть сидела перед ним вылитая Шемаханская царица или царица, скажем, иудейская, если, конечно, у иудеев были свои царицы, но в любом случае царица, украшения которой как раз царицам и впору, благоухала какими-то дорогими духами, и эти вот изящного рисунка губы - полные жизни, между прочим,  - только что произнесли фразу, смысл которой при любой интерпретации был более чем странен. Мягко говоря.
        - И что же, если не секрет, случилось пятьдесят лет назад?
        - Вы, Игорь Иванович, с какого года в Конторе?  - вопросом на вопрос ответила Клава.
        - С шестидесятого,  - почему-то искренне ответил Кержак, чувствуя, как пересыхает его рот.
        - Ну тогда вы этой истории не знаете,  - раздумчиво сказала Клава.  - Хотя… Фамилия Чертков вам что-нибудь говорит?
        - Георгий Борисович?  - холодея, спросил Кержак, который эту, именно эту конкретную историю, по случаю, знал.
        - Да,  - кивнула как ни в чем не бывало Клава.  - Георгий Борисович. Мне говорили, он застрелился в пятьдесят девятом?
        - Застрелился,  - как эхо, повторил за ней Кержак, уже зная, что за этим последует, вернее, предчувствуя и боясь услышать то, что ему, вероятно, предстояло услышать.  - Вы…
        - Я,  - снова кивнула Клава.
        - Вы капитан Фролова?  - У Кержака поплыла перед глазами комната, хотя он и полагал, по самонадеянности, наверное, что уже принял предложенные ему «правила игры».
        - Бывшая капитан,  - уточнила Клава.
        И в этот момент в комнату вернулись Катя и Ира.
        Кержак взглянул на сервировочный столик, который вкатила в комнату Ира - он видел сейчас все, как сквозь воду,  - отметил, что кроме тарелочек и вазочек с закусками имелись там и несколько бутылок, и решил, что семь бед один ответ и что двум смертям не бывать, а одной не миновать.
        - Катя,  - сказал он.  - Вы бы меня уж познакомили со всеми.
        - Как скажете,  - усмехнулась Катя, на лице которой появилось какое-то - «предвкушающее», что ли,  - выражение.  - А не страшно?
        - Не страшно,  - ответил Кержак. Он был искренен.
        - Миша!  - позвала Катя.  - Иди сюда. Игорь Иванович хочет с тобой познакомиться.
        Скрипнули половицы, и в комнату вошел высокий широкоплечий блондин. В следующее мгновение Кержак, зрение которого наконец прояснилось, понял, что показалось ему не так при первом взгляде на Мишу.
        Миша был… Ну как объяснить словами, чем был Миша? Белой горячкой, ночным ужасом или плодом фантазии голливудских режиссеров? Если не считать лица, он был вполне человеком, но звериная морда в сочетании с голубыми глазами и волнистыми волосами цвета созревшей пшеницы… это было уже слишком. Тем не менее Игорь Иванович воспринял явление монстра гораздо спокойнее, чем можно было ожидать. В конце концов, ужасный Миша демонстрировал простой, наглядный ужас, тогда как великолепные дамочки своими намеками и недоговоренностями ввергали Кержака в ужас абстрактный. Что тут лучше, а что хуже, вопрос дискуссионный, но Кержаку, человеку насквозь земному и реалисту, по факту переварить Мишу оказалось проще.
        - Доброе утро,  - сказал на чистом русском языке монстр Миша.  - Меш.
        Он подошел к вставшему Кержаку и протянул могучую руку.
        - Кержак,  - представился Кержак.  - Игорь Иванович.
        Рукопожатие Миши («Но он, кажется, сказал - Меш?») оказалось крепким, но щадящим. Силач показал, что понимает, с кем имеет дело.
        - А по отчеству, простите?  - поинтересовался Кержак, получая свою руку обратно. В целости и невредимости.
        Миша посмотрел на него с интересом. Во всяком случае, Кержак оценил выражение его глаз именно так.
        - Меш Жуашевич Нош,  - сказал монстр после секундной запинки и усмехнулся.
        «Интересно,  - с удивившим его самого равнодушием подумал Кержак.  - Это я в штаны наложил, или только кажется?»
        От улыбки Меша Жуашевича можно было не только обделаться, но, кажется, все обошлось, только трусы прилипли к вспотевшей заднице, а рубашка к спине.
        Между тем под любопытствующими взглядами дам Кержак вернулся в кресло, а Миша взял с сервировочного столика бутылку какого-то вина и стал изучать этикетку.
        - Что скажешь?  - спросила Катя, закуривая какую-то толстенькую лиловую сигарету.
        - «Вайоц Дзор»,  - прочел вслух Миша.  - Что это за символы?
        - Это армянское вино,  - ответил ему Кержак.  - И написано там по-армянски, я думаю.
        - Кто такие армяне?  - Миша взял штопор и в несколько отточенных стремительных движений освободил бутылку от пробки.
        - Армяне - это народ,  - объяснила Клава, подставляя свой бокал.
        - На кого они похожи?  - Миша налил ей и себе и вопросительно посмотрел на Кержака.
        - На меня,  - сказала Клава.
        - Спасибо,  - отказался Кержак.  - Я предпочитаю их коньяк.
        - Такие же красивые?  - с иронией в голосе спросил Миша, возвращая бутылку на место.
        - Ты не ответил на мой вопрос,  - сказала Катя.
        - Нет, такие же черные,  - сказала Клава, принюхиваясь к вину.
        - «Хеннесси» подойдет?  - спросил Миша, беря в руки другую бутылку.
        - Вполне,  - кивнул Кержак.
        - Мне тоже,  - нарушила молчание Ира.
        - И мне,  - сказала Катя.
        - Где они живут?  - спросил Миша, разливая коньяк по толстостенным стаканам.
        Лил он щедро, грамм по сто пятьдесят, как прикинул Кержак.
        - Армяне живут на Кавказе,  - сказала Катя, беря один из стаканов.  - Это…
        - Я знаю, моя королева,  - галантно перебил ее Миша и отпил из бокала.
        - Вино не очень,  - сказал он, покатав напиток в своей пасти.  - Но пить можно.
        - Пил бы ты коньяк, Миша, и не было бы у тебя забот,  - улыбнулась Катя.
        - Ничего неожиданного,  - сказал Миша.  - Сердце, печень, почки, все не очень, но не смертельно.
        - Да? Это обнадеживает.  - Катя поднесла ко рту стакан и начала пить.
        Она пила коньяк, как пьют воду или, скорее, горячий чай - маленькими неспешными глотками,  - и на ее лице явственно проступало выражение довольства.
        - Неплохо,  - сказала она, выцедив весь стакан.  - Не «Леро»[1 - Коньяк «Леро» («Lheraud», Grande Champagne).], но тоже ничего. Система кровообращения?
        «О чем они?»  - с удивлением подумал Кержак, отпивая из своего стакана.
        - Не знаю, но точно, что ничего смертельного,  - ответил Миша, наливая ей еще коньяка.
        - Тогда полечим его пока домашними средствами, а лоск наведешь попозже, когда время будет,  - решила какую-то не вполне понятную Кержаку проблему Катя и принялась за второй стакан.
        «Не закусывая»,  - отметил Кержак.
        Сам он, сделав пару небольших глоточков, отставил стакан и, зажевав коньяк ломтиком севрюги, наконец позволил себе закурить. Курил Кержак всю жизнь, чуть ли не со дня рождения, и, дожив до времени, когда врачи категорически запретили ему курить, вовсе курить не бросил, но, сократив количество выкуриваемых сигарет до минимума - десять, мучительно переживал такое ограничение в житейских радостях.
        - Нас вызывают!  - неожиданно встрепенулась Ира, стоявшая до этого у окна и с отрешенным видом отпивавшая понемногу из своего бокала.
        - Слышу,  - невозмутимо откликнулась Катя и тут же что-то сказала прямо в воздух на каком-то очень странном, на слух Кержака, языке.
        «По-китайски она, что ли?  - удивился он.  - Нет вроде. Может быть, это какой-то из индийских?»
        Он с интересом прислушивался к певучей, но при этом чуждой русскому слуху речи Кати, которая явно вела с кем-то оживленный разговор. Кержак уже понял, что Катя говорит посредством какого-то очень портативного прибора связи.
        «Скорее всего, ушной телефон,  - прикинул он.  - И микрофон в… ну, микрофон может быть и в серьге, и в зубе… и еще где-нибудь».
        - Так,  - сказала наконец Катя по-русски.  - Один из наших «друзей» только что связался напрямую с крейсером.
        - Значит, у них есть что-то посерьезнее радаров ПРО,  - сразу же откликнулась Ира.
        - Чего он хочет?  - спросила Клава.
        - Все то же,  - пожала Катя великолепными плечами.  - Он желает говорить с Дефризом.
        «Дефриз!»  - с изумлением констатировал Кержак и тут же заметил, что Катя смотрит на него с тем вниманием, за которым обычно скрывается знание.
        «Вот так и лажаются»,  - грустно подумал Кержак и сказал:
        - Так я вам, Катя, поэтому нужен был? Могли бы сразу сказать, а не ломать комедию.
        - И поэтому тоже,  - ничуть не смутившись, ответила ему та.  - Но все наши планы остаются в силе. И даже больше того.
        Она насмешливо взглянула на него, но ее усмешка, отметил про себя Кержак, была не добрая, но и не опасная. И Игорь Иванович успокоился окончательно. Он понял, женщина не шутит, но и не обманывает.
        - Подождите, пожалуйста, Игорь Иванович, я сейчас вернусь,  - сказала Катя и вышла из комнаты.
        Ждать ее действительно пришлось недолго. Она вернулась через считанные минуты, Кержак как раз докурил свою сигарету. Остальные, не обращая на него внимания, подкреплялись и выпивали, изредка обмениваясь ничего не значащими репликами.
        Вернувшаяся Катя подошла к Кержаку и протянула ему на ладони ампулу с темно-синей прозрачной жидкостью.
        «На медный купорос похоже»,  - подумал он скептически, беря ампулу.
        - Это очень сильное лекарство,  - сказала Катя, глядя прямо в глаза Кержаку.  - У вас таких еще нет.  - Она выделила слово «вас» особой интонацией, и Кержак понял, что Катя имеет в виду не только русских.
        - Это средство поддержит вас, Игорь Иванович, до тех пор, пока мы не сможем предпринять более действенных мер по вашему оздоровлению. Будете принимать по два раза в день в течение недели.  - И она протянула ему другую ладонь, на которой лежал довольно длинный «патронташ» из какого-то пластика с такими же, как и первая, ампулами.
        - Ампулы из пластика. Так что не бойтесь, не разобьются,  - объяснила она серьезно.  - А головка просто свинчивается. Там есть резьба, только ее не видно.
        Кержак взял ампулу, она была легкая и прохладная на ощупь.
        «Так просто?  - спросил он себя, рассматривая лежащую на его ладони вещицу.  - Всего-то и дел, что это вот принять? И как же быть тогда с данайцами и их дарами?»
        Но на самом деле он уже все решил. Ну какие, на хрен, могли быть здесь сомнения? Все ведь было до ужаса просто, как дважды два или еще что-нибудь в этом же роде. Достаточно было всего лишь взглянуть на себя честно и беспристрастно, и правда - вся, как она есть, вставала перед ним, нелицеприятная, как зеркало утром после загула. Еще несколько часов назад Кержак был несчастным стариком со славным прошлым и, по-любому, без всякого будущего. Он, конечно, держал марку, изображая по привычке и из гордости стареющего джентльмена, но на самом деле он был уже вне нормального ритма жизни. Одинокая старость - страшная вещь. Это болото, вонючее гнилое болото, в которое ты погружаешься медленно, но неумолимо. И сам знаешь, что тонешь, и душа рвется завопить от ужаса перед неизбежным, от тоски и отчаяния, но вопить бесполезно, потому что это ничего не изменит. А эта вот рыжая Катя, кем бы она ни была на самом деле, предложила ему, Игорю Кержаку, будущее. Будущее, которое стоило любых усилий. Ну почти любых. И Кержак все это прекрасно понимал и готов был платить. Не всякую цену, положим, но почти любую. А
продавать родину его пока никто не просил. И не факт, что попросят. Интуиция подсказывала, что не тот это случай.
        «Ну на кой ляд сдалась им моя Родина?  - грустно усмехнулся Кержак, вполне оценивший собственный маразм.  - Вот ведь как вколотили в нас весь этот бред. О Родине вспомнил, а о душе вечной - нет».

        Глава 2. Будни марсианского агента

        Кержак проснулся среди ночи. В доме явно что-то происходило, слышалась тихая возня и приглушенные голоса, поскрипывал под осторожными шагами пол. Интуиция подсказывала, что это серьезно, но не опасно. Во всяком случае, речь не шла о непосредственной опасности.
        «Это не захват»,  - решил Игорь Иванович и взглянул на часы.
        Было около трех. 2:47, если быть точным. Он сел на кровати, взглянул в окно, где в лунном свете серебрились усыпанные цветами кусты сирени, и решил, что имеет право на нормальное человеческое любопытство. Он взял со стула у кровати брюки и, встав, стал одеваться. Получалось у него это легко и непринужденно, как если бы дело происходило лет тридцать назад, а то и поболее. Силы возвращались к Кержаку настолько быстро и демонстративно, что это уже не столько радовало, сколько пугало. И то сказать, за три дня, что миновали с момента «исторической» встречи с рыжей Катей, Кержак если и не помолодел внешне, то уж случившиеся с ним внутренние изменения иначе, как драматическими, назвать было сложно. Силы возвращались, возвращались забытые уже подвижность суставов, скорость и выверенность движений, ясность мысли, выносливость и много чего еще. «Медный купорос» в пластиковых ампулах оказался таким же противным на вкус, каким, по мнению Игоря Ивановича, и должен был быть купорос настоящий. Но действие на организм Катин эликсирчик оказывал совершенно фантастическое. Права, ох, права была Катя, когда сказала,
что таких лекарств у них еще нет. Нет таких лекарств на Земле. Это Кержак знал и без ее объяснения. Есть, конечно, всякие экзотические средства, дорогие, как ракетные крейсера, и не менее сложные в применении, требующие времени и большого штата квалифицированных специалистов, но даже они, насколько знал Кержак, не гарантируют такого эффекта. И так быстро. И так просто. А у него уже позавчера ночью… И смех и грех! Тоже ночью проснулся - не здесь еще, а на городской квартире - и с ужасом понял, что у него снова стоит. И как стоит! Вроде бы от счастья до потолка прыгать надо было, а он растерялся. Перед чудом растерялся.
        Кержак хмыкнул, осознав, о чем думает, и, застегнув рубашку, направился к двери.
        Перебраться за город, между прочим, была его идея. И дом этот нашел тоже Кержак. Это был, можно сказать, его первый вклад в общее предприятие, каким бы оно ни было, а он так до сих пор и не понял, во что же на старости лет вписался. Но вернее, наверное, было бы определить это как первый платеж за самый дорогой и ценный в мире товар, за молодую силу, за новую жизнь.
        Его наниматели были люди странные и страшные, не в том смысле страшные, что опасные для него лично, но интуиция подсказывала, что не дай бог иметь их врагами. Лучше уж самому руки на себя наложить.
        Но при всем том в некоторых вопросах были они наивны, как дети, и в жизни современной России ориентировались почти так же, как какой-нибудь австралиец, взявший тур, чтобы подивиться на аутентичную Русь-матушку. Вот и начал Кержак понемногу помогать, очень быстро поняв, однако, что наивными-то его знакомцы как раз и не были. То есть, по большому счету, наивность их видимая была следствием обычного незнания, но, в отличие от настоящих валенков, эти ребята и сами знали, как мало они знают. Так и вышло, что какие бы планы по отношению к Кержаку они ни лелеяли, для начала они вполне трезво эксплуатнули его опытность и ориентированность. А потому позавчера уже вся немаленькая их компания переместилась в этот старый подмосковный особнячок, потасканный, не без этого, но зато удобно расположенный и спрятавшийся от чужих глаз на большом, заросшем неухоженным садом, участке. Здесь, по-любому, было и уютнее и удобнее, в смысле, просторнее.
        Кержак вышел в коридор, прошел к лестнице, кивнув по дороге крепкому рыжему парню из охраны, дежурившему на втором этаже, и стал спускаться в залу. Он шел нарочито медленно. Под ногами по-домашнему поскрипывали рассохшиеся ступени, и по мере спуска ему постепенно открывалась диспозиция «тайной вечери». Внизу присутствовали все основные персонажи той пьесы абсурда, в которую нежданно-негаданно встроился старый разведчик Кержак. Рыжая Катя, одетая в изумрудную блузку тончайшего шелка и обтягивающие, как чулки, кожаные штаны, но при всем том босая («Если бы только босая!»), сидела в кресле у разожженного камина, курила пахитоску («Эти сигареты, Игорь Иванович, называются пахитосы, или пахитоски, слышали, наверное?»), а в руке держала большой шарообразный бокал, наполненный на две трети темно-коричневой жидкостью.
        «Коньяк употребляем»,  - удовлетворенно отметил Игорь Иванович, успевший за время знакомства узнать, что все «три грации» пьют часто, помногу и с видимым удовольствием, но без видимого эффекта. Но даже на их фоне брутальная Катя выделялась недюжинными способностями в этом непростом и, по мнению многих шовинистов, исключительно мужском виде спорта.
        Итак, великолепная Катя сидела в кресле перед камином. А Ира столбом стояла в темном углу, как всегда, одетая по всей форме и в одной и той же цветовой гамме. Сейчас на ней были белые кроссовки, белая же мужского покроя рубашка и голубые джинсы. Выражения ее лица было не разобрать из-за тени, падавшей ей на лицо, но Кержаку показалось вдруг, что выражение это должно быть сродни равнодушию камня или каменной статуи.
        А вот выражение лица бывшего капитана Фроловой было очевидно. Клава волновалась, и сильно. Одета она была в одну полупрозрачную ночную сорочку, едва доходившую до середины ее великолепных бедер, но столь легкомысленное одеяние, насколько понимал Кержак, ее ничуть не смущало. И не смутило бы, будь здесь даже полно особей противоположного пола, а не они двое, он - Кержак - да страхолюдный Миша, сидевший сейчас на стуле у круглого стола и меланхолично употреблявший какое-то очередное экзотическое вино, до которого он был сильно охоч.
        - Доброй ночи,  - сказал Кержак, входя.  - Не помешаю?
        - Присоединяйтесь, Игорь Иванович,  - не оборачиваясь, сказала Катя.
        Остальные кое-как кивнули ему, но и то сказать, всего три часа, как разошлись по кельям.
        «Виделись».
        Кержак неторопливо подошел к столу, нашел чистый стакан и плеснул себе немного Kilbeggan[2 - Ирландский виски.], который углядел среди разномастных бутылок, украшавших собой стол в эту ночь. По части выпивки, а впрочем, и других прелестей жизни тоже, его наниматели были людьми со вкусом и выдумкой. Они, как он уже успел убедиться, могли обходиться малым, но если имелась такая возможность, то никогда не отказывались от скрашивающих унылое существование излишеств. А возможности у них были не рядовыми.
        «И откуда только деньги берутся?»  - равнодушно подумал Кержак, которого на самом деле вопрос о деньгах совершенно не волновал. Есть, и слава богу. Не было бы, была бы очередная головная боль. А так что ж! Когда деньги есть, отчего бы и не быть сибаритом? Все бы были, если бы средства позволяли.
        Пригубив виски и закурив сигарету - теперь он мог себе снова позволить курить «от пуза»,  - Игорь Иванович озвучил наконец свое недоумение:
        - Что-то случилось?
        - Пожалуй,  - после паузы откликнулась Катя.
        - И что, если не секрет?  - поинтересовался Кержак.
        В комнате повисла напряженная тишина. Что бы это ни было, это затрагивало так или иначе всех присутствующих. Так понял ситуацию Кержак. Мотивы, однако, у всех присутствующих были разные. Это он почувствовал тоже.
        - Видите ли, Игорь Иванович,  - сказал наконец Миша, когда молчание затянулось дальше некуда,  - некоторое время назад нам пришлось разлучиться с близкими нам людьми.
        Миша встал из-за стола, аккуратно поставил на стол большой хрустальный фужер, наполненный гранатово-красной жидкостью, и повернулся лицом к Кержаку.
        - Так сложились обстоятельства…  - объяснил он обтекаемо.  - Теперь эти люди прибыли и должны вот-вот появиться здесь.
        - Но?..  - спросил Кержак, в очередной раз восхитившись безукоризненным русским монстра.  - Я так понимаю, что имеется некое НО.
        - Да,  - подтвердил его догадку Миша.  - Мы ожидали, что прибудут все, но двое не прибыли.  - Миша внимательно посмотрел на Кержака и добавил:  - Это вызывает определенную обеспокоенность, хотя, я полагаю, совершенно излишнюю. Эти люди не пропадут.
        Последнее явно было адресовано не Кержаку, а женщинам, и Кержак понял. Конечно, исходных данных было мало, но интуиция великая вещь и в жизни разведчика играет порой не меньшую роль, чем знания, умения или опыт.
        У них там, где-то - где бы то ни было - случился большой облом, понял Кержак. Что-то до крайности серьезное, и им пришлось уходить в спешке, если и вовсе не с боем. В ходе отступления, как бы это ни выглядело на самом деле, они разделились. И вот теперь сюда добралась вторая группа, но без двоих, и эти двое собравшимся здесь, скажем мягко, не безразличны. Вот и объяснение той тяжелой атмосферы, что сгустилась в комнате. Однако в чем тут дело, в смысле подробностей, он, естественно, не знал и соответственно не мог оценить полностью важность происходящего на его глазах. Впрочем, уже через несколько минут он смог убедиться в том, что, как бы ни был он прозорлив, по-настоящему этих людей не знает и, значит, не понимает.
        Следующие полчаса прошли почти в полной тишине. Молчание, воцарившееся в комнате, было тяжелым, давящим, изматывающим. Никто ничего не говорил или, вернее, почти ничего. Так, слово здесь, короткая реплика там. Кержак, что естественно, тоже не встревал. Не его это были проблемы, но и уйти теперь он не мог. Неудобно было.
        Кержак пристроился в уголке на диванчике-двойке, сидел там тихо, попивал свой виски, покуривал и наблюдал. Впрочем, ничего определенного углядеть было невозможно. Эти люди великолепно собой владели, и Кержак не сомневался - будь им надо, были бы здесь сейчас и веселые пикировки, и разговоры зазвучали бы о том и о сем, и смех. Но они здесь были все свои, а его или не стеснялись, или просто за человека не считали, вот и позволили себе раскрыться, но и то лишь на самую малость.
        Катя все так же сидела спиной ко всем в кресле перед камином, протянув к огню свои голые ступни. Ноги у нее были длинные и красивые, но Кержак обратил внимание не на них, а на то, как близко к огню находились сейчас ее ноги. На его взгляд, Кате должно было быть «жарковато», но ее это, по всей видимости, совершенно не волновало.
        За прошедшие дни Кержак немало думал о своих новых знакомых. Он успел немного приглядеться к ним и кое-что, как ему показалось, понял, хотя вопросов по-прежнему было много больше, чем ответов на них.
        Так, например, он решил для себя, что все они - даже страхолюдный монстр Меш - люди.
        «Люди, люди,  - сказал он себе почти уверенно, понаблюдав за их поведением в тех или иных обстоятельствах.  - Не ангелы, но и не черти, а люди».
        Во всяком случае, человеческого он в них видел гораздо больше, чем нечеловеческого. А в Мише так и вовсе поболее, чем у иных москвичей или у тех же Кати или Иры. Скорее всего, решил Кержак, они какие-нибудь инопланетяне - хотя бы некоторые из них - или, что дела сильно не меняло, выходцы из какого-нибудь параллельного мира, или еще что-нибудь в этом роде. В качестве рабочей гипотезы такое предположение его вполне устраивало. На первый случай, разумеется. Но для начала и этого было достаточно. А там, глядишь, и разъяснения могли случиться.
        Катя была у них главной. Тут и гадать не приходилось. Короля играет свита, ведь так? А Катю играли вполне даже отчетливо. Но с другой стороны, кем бы она там ни была, ее отношения с Клавой, Ирой и Мишей были все же скорее дружескими, чем наоборот.
        Вот охрана, тут дело другое. Совсем другое! Эти крепкие, не шибко высокие и не сильно могучие на вид парни и девушки почему-то напомнили Кержаку виденный им в начале девяностых израильский спецназ. Саерет маткаль[3 - Саерет маткаль - разведка Генерального штаба, подразделение 262, ответственно за антитеррористические операции за рубежом (вне границ Израиля).] называется. Только те потемнее были, а эти почти все, как на подбор, были блондинами, а которые блондинами не были, те были рыжими. И вот охрана дистанцию держала четко. Вот они Катю играли, так играли.
        А Катя… Кержак коротко взглянул на Катю и сразу же отвел взгляд.
        Очень необычная женщина. Какие-то оговорки, детали, вернее, детальки вроде бы указывали на ее земное происхождение. И даже более того, было у Кержака ощущение, что она местная. В смысле, не просто человек, земная женщина, а русская из России.
        Но было в ней и другое, много другого, странного, порой притягательного, порой пугающего, но тоже притягивающего, манящего, как манит бездна или бушующее пламя. В ней был аристократизм, причем аристократизм, какого не только что на этой несчастной земле, но и в благополучной Европе теперь не сыщешь. Давно повывелся на старушке Земле этот редкий зверь, который живет не в титулах, а в крови. Какие там аристократы?! Где она, голубая кровь? Одни нувориши да выродки остались. А тут… Кержак понял наконец, что означает слово «порода» в применении к таким людям, как Катя. Вот порода; неведомая, не здешняя, не знакомая, но узнаваемая - не умом, а шестым чувством узнаваемая - говорила в Кате во весь голос. И голос этот был сродни и победительной песне боевых труб, и перекличке охотничьих рожков, но и к сладостной грезе клавесина или рыку охотящегося зверя был он близок тоже. Вот и думай теперь, что она такое и кто?
        Но дело даже и не в том, как она себя ведет, с какой естественностью переходит из одного состояния в другое, хотя и в этом конечно же тоже. Есть и еще кое-что, от чего оторопь берет и мураши бегут по коже. Вот, например, как сидит она сейчас, индифферентная ко всему вокруг, замкнутая, закрытая, вся в себе, а между тем ее голые ступни едва не купаются в огне. Того и гляди, штаны загорятся, а ей хоть бы что. Сидит, курит, выпивает потихоньку, равнодушная ко всему, безмятежная, как дерево или цветок.
        А вот Клава другая. В ней тоже, конечно, чего только не намешано. Но Шемаханская царица была Кержаку гораздо понятнее и ближе, даже несмотря на непроясненность истории с капитаном Фроловой. Дикой истории, если по правде. Ведь тогда, в далеком уже, былинном, как Киевская Русь, пятьдесят девятом, случилось что-то настолько странное, из ряда вон выходящее, что и спустя год-два отголоски той истории продолжали звучать в коридорах Конторы, так что и до молодого Кержака добрались. Дело в том, что в кабинете застрелившегося полковника Черткова, в его сейфе, следственная группа обнаружила документы, свидетельствующие о том, что покойник вел операцию не больше, но и не меньше как против мирового кагала[4 - Кагал (на иврите какал, букв. «община»)  - в широком смысле община, в более употребительном - форма ее самоуправления.]. Простенько и со вкусом. Несанкционированную операцию! Семь лет! И заслал, судя по всему, в этот самый кагал лучшего своего агента, капитана Фролову. С концами заслал, так что с тех пор ни слуху, ни духу той несчастной дуры нигде не наблюдалось.
        И вот спустя полстолетия капитан Фролова вернулась. Не постарев, не изменившись - если только к лучшему,  - вернулась и о прошлом говорит, как о чем-то обыденном. Но и сидит она, и пьет, и, вообще, ведет себя, как человек. Не простая барышня. Красивая и опасная, и все-таки скорее человек, чем нет. Даже наверняка человек. И Ира тоже человек. Хотя Ира и другая. Снова другая. Демонстративно жесткая, холодная и как бы даже равнодушная, но все это могло быть и напускным, а вот аристократизм ее был естественным, как дыхание.
        Вот так и сидел Кержак в тихом уголке, стараясь слиться с окружающей обстановкой. Пил виски, курил и думал о своем, об актуальном.
        А потом все как-то вдруг подобрались. У Кержака не нашлось другого слова, чтобы обозначить произошедшую перемену, хотя и оно, это слово, действительности соответствовало только отчасти. Не то чтобы перемена в поведении присутствующих была так уж заметна, но Кержак кожей почувствовал - сейчас!
        И в самом деле, в дверь позвонили. Последовал короткий энергичный диалог Клавы с кем-то из наружной охраны - все на том же неизвестном Кержаку языке, и дверь открылась. Сколько народу находилось сейчас в обширном вестибюле дома, Кержак не знал, но почувствовал, что четырьмя вошедшими список не исчерпывается.
        В комнату вошли три мужчины и женщина, одетые вроде нормально, но как-то так, что сразу было видно - одежда не родная. Впрочем, к женщине это не относилось. Пепельноволосая красавица была не просто хорошо одета, но, в отличие от своих спутников, умела эту одежду носить.
        Все четверо были высокими, сильными и молодыми если и не по возрасту - тут можно было и засомневаться,  - то уж точно по состоянию тела и души.
        «Ну да,  - грустно усмехнулся Кержак, рассматривая атлетически сложенных мужчин и невероятной красоты женщину.  - Эти птицы ведь из одной стаи. Тут и гадать нечего».
        Между тем Игорь Иванович обратил внимание на то, что никто в комнате не двинулся, не изменил позы, не сказал ни одного слова. Создавалось впечатление, что на пришедших демонстративно не обращают внимания. Но и члены «делегации» вели себя так, как если бы все это было в порядке вещей. Вот только напряжение в комнате сгустилось до того, что, казалось, первое произнесенное слово или повиснет в спрессованном этим напряжением воздухе, как муха в янтаре, или, напротив, взорвет его к чертовой матери, как искра бензиновые пары.
        Пауза продлилась несколько секунд и была прервана женщиной, которая заговорила все на том же странном их «индийском» языке. Кержак, естественно, ничего не понял из тех трех-четырех фраз, которые прозвучали в предгрозовой тишине, упавшей на комнату. Но он был совершенно очарован голосом женщины. Так, вероятно, поют птицы в раю.
        Она сказала, и ей ответила Ира, продолжавшая стоять в тени. Ира сказала что-то короткое и резкое, прозвучавшее, как удар бича. Высокая пепельноволосая женщина заговорила снова, сопроводив свои слова сложным жестом правой руки и одновременно коснувшись указательным пальцем левой руки своей левой брови. Однако Ира снова произнесла что-то короткое и решительное. Тогда заговорил один из мужчин.
        Он был старше всех в этой комнате, кроме Кержака, разумеется. Впрочем, в этом Игорь Иванович не был до конца уверен. Однако у мужчины, у единственного, черные длинные волосы были густо забелены благородной сединой. Он был величествен и красив, как какой-нибудь римский сенатор из американского блокбастера. У него был красивый «располагающий» голос, и он долго - минуты две как минимум - говорил что-то всем присутствующим, но глядел при этом только на Катю. Когда он закончил, в комнате снова воцарилась тишина.
        Пауза тянулась, как мертвые пески пустынь, и у Кержака возникло даже нехорошее предчувствие.
        «Жаль, языка не знаю!  - в который раз посетовал он на судьбу.  - Тут, похоже, такая драма, что Шекспир с Шиллером отдыхают. Дай бог, чтоб не трагедия!»
        На этот раз паузу прервала Катя, которая во все время разговора, если обмен репликами можно, конечно, счесть разговором, продолжала смотреть на огонь в камине, не вмешиваясь и, казалось, даже не обращая ни на кого внимания. Теперь, нарушив молчание, она сказала что-то тихим голосом, и один из вошедших мужчин, не мешкая, приблизился к столу, достал из кармана какой-то предмет и положил его на столешницу. Мужчина, в котором, несмотря на «партикулярное платье», Кержак сразу же признал военного в немалых чинах, постоял секунду возле стола, как бы не зная, что ему теперь делать, но, в конце концов, все-таки вернулся на прежнее место.
        В следующую секунду Игорь Иванович Кержак пережил чудо.
        Он все еще разглядывал предмет, лежащий на столешнице,  - серый каменный диск диаметром сантиметров в десять, когда Катя тихо и, как показалось Кержаку, торжественно произнесла одну короткую фразу. Что она сказала, он не знал, но, к своему удивлению, понял, что, что бы она ни сказала сейчас, все это абсолютная правда.
        Кержак не знал, откуда пришло это странное знание, но он не сомневался - все сказанное ею ПРАВДА. Озадаченный, он перевел взгляд с диска на Катю, все так же безмолвно сидевшую в кресле и смотревшую в огонь, и пропустил что-то важное, что как раз в эту секунду произошло в комнате. Он успел ухватить только какое-то общее впечатление, и в следующую секунду стал свидетелем совершенно невероятных событий.
        Пепельноволосая красавица - на вид ей было лет тридцать, но Кержак был в этом до конца не уверен - плавно приблизилась к Катиному креслу, неуловимым движением опустилась на колени и, взяв левую руку Кати в свои руки, поднесла ее к губам. А Катя погладила склоненную голову женщины правой рукой и что-то тихо и нежно («Нежно? Ну, пожалуй, что и нежно») сказала. Женщина поднялась с колен и, нагнувшись к Кате, прижалась на мгновение щекой к ее щеке. Потом, услышав еще несколько обращенных к ней слов, отстранилась и, обойдя кресло, встала справа от него. В ту же секунду, к немалому удивлению Кержака, которому только и оставалось, что удивляться, к женщине стремительно приблизилась суровая Ира, обняла, коротко прижавшись к ней всем телом, резко отстранилась и, встав рядом, замерла.
        «И что у них тут за отношения?  - спросил себя Кержак.  - Вроде бы только что собачились, а теперь обнимаются».
        А на коленях перед Катей уже стоял «римский патриций». Он удостоился только нескольких произнесенных Катей слов и, встав с колен, занял место за ее левым плечом. То же произошло и с двумя другими мужчинами: коленопреклонение, поцелуй руки, несколько Катиных слов и позиция слева от кресла.
        «Цирк!  - подумал Кержак, с интересом наблюдавший эту диковатую сцену.  - Но, похоже, у нас новый крестный отец. Вернее, мать».
        Впрочем, спектакль еще не закончился. Теперь в комнату вошла еще одна, на этот раз более молодая женщина. Она была высока, и волосы ее, стянутые в толстую длинную косу, были черны, как ночь, но кожа ее была бела, как снег. Кержак залюбовался красавицей, однако почувствовал, что женщина эта не только красива, но и необычна в каком-то не вполне понятном ему, но тем не менее интуитивно улавливаемом смысле. Женщина подошла к Кате, встала перед ней и, помолчав секунду, произнесла несколько слов. И тут Катя поднялась из кресла и встала лицом к женщине, что позволило Игорю Ивановичу оценить истинный рост незнакомки. Она была под два метра, не меньше.
        «Ну ни хрена!  - только что не присвистнул Кержак.  - Где же обитают такие дивные птицы?»
        Незнакомка между тем что-то сказала и, неожиданно достав из складок платья кинжал с чуть изогнутым лезвием, протянула его Кате ручкой вперед.
        «А это что за хрень?»  - устало подумал Кержак, который, кажется, все понял правильно, поскольку сцена была предельно лаконична, но именно поэтому сам себе и не поверил.
        Между тем Катя взяла кинжал, попробовала пальцем клинок и в следующее мгновение быстро и технически грамотно полоснула стоящую перед ней женщину по горлу. Как бы полоснула, потому что кинжал стремительно прошелестел в миллиметрах от горла, но следа на белой коже не оставил.
        Последовала короткая реплика Кати, и женщины, синхронно качнувшись навстречу друг другу, прижались одна к другой и замерли в неподвижности чуть ли не на минуту. Только после этого обладательница сказочной косы быстро опустилась на колени, поцеловала Катину руку и, получив причитающуюся ей ласку, отошла за правое Катино плечо, где уже стояли две другие женщины.
        «Мальчики налево, девочки направо»,  - констатировал Кержак, подозревавший, однако, что за позицией стоящих кроется и какой-то иной, не связанный с половыми различиями смысл. Но, увы, в тайны «мадридского двора» он посвящен не был.
        Тут, очевидно, имели место какие-то непростые личные отношения, тесно увязанные, впрочем, даже переплетенные, наверное, с отношениями, скажем для простоты, служебными. Но что мог поделать Игорь Иванович, если он изначально ничего не знал об этих людях. Потому и было все тут неясно для него и непонятно, потому и оперировал он противными его природе расплывчатыми определениями, типа кто-то, что-то, где-то и как-то.
        А потом в комнату вошли девочки. Их было трое, девочек-подростков, и две из них - шатенка и брюнетка - обещали вскорости «опериться» и «встать на крыло» в той же райской стае, к которой принадлежали взрослые женщины, находившиеся сейчас в комнате. А третья - блондинка - оказалась сродни монстру Мише. Те же самые голубые глаза и золотые, цвета спелой пшеницы, волосы, и те же, скажем мягко, особенности строения лицевых костей.
        Катя приголубила всех троих, как родных, хотя перед этим девочки проделали тот же церемониал, что и взрослые: преклонить колени, поцеловать руку, услышать пару слов. Вот только ласки Катины были в этом случае гораздо более очевидными.
        «Как дочек привечает,  - отметил Кержак.  - По-матерински».
        И глядя на то, как обнимает и целует Катя девочек, Кержак понял вдруг, что ему нечего здесь больше делать. Он вполне оценил широкий жест Кати, позволившей ему увидеть то, что он увидел, но он ощутил, что его время кончилось и ему следует уйти. Он встал с дивана и тихо вышел. Никто не обратил на него внимания, а он сам был настолько занят идеей «побыстрее покинуть подмостки», что, только поднявшись к себе, обнаружил зажатый в левой руке стакан с недопитым виски.
        Он подошел к окну, закурил и долго стоял, глядя на залитый лунным светом неухоженный сад, покуривал тихонько, отпивал малюсенькими глотками виски из стакана и думал об этих людях, его нанимателях. Ничего нового он, естественно, не надумал, даже после спектакля, увиденного им этой ночью, но одну мысль, которая начала созревать у него еще в пору их первого разговора с рыжей Катей, он наконец сформулировал для себя со всей возможной ясностью. Кто бы они ни были - порождения ада или пришельцы из иной вселенной - ему с ними интересно, и они вызывают у него скорее симпатию, чем наоборот. Следовательно, у него нет никаких очевидных причин отказываться от сотрудничества. Напротив, у него уже есть достаточно причин быть честным со своими щедрыми нанимателями. Кажется, они предложили ему приключение, от которого трудно было отказаться.
        Кержак усмехнулся своим мыслям и, поняв, что спать уже не будет, решил выйти в сад. В прямом смысле, а не в переносном - выйти на улицу, подышать предрассветной прохладой.
        «Ну что, пошли, власовец,  - сказал он себе.  - Погуляем».
        На самом деле это и был единственный пункт в его отношениях с Катей, который по-настоящему тревожил Кержака. Но опасных симптомов пока не наблюдалось, и значит, совесть его могла спать спокойно.
        Он снова вышел в коридор, но пошел не к лестнице в «залу», а в обратную сторону, где за близким поворотом имелась еще одна лестница - едва ли не винтовая, которая выводила в заднюю часть дома и соответственно к дверям во двор. Здесь, внизу, тоже была охрана - совсем молоденькие на вид парень и девушка, сидевшие на табуретках в маленьком предбаннике перед кухней. Кивнув им, Кержак вышел во двор, и неторопливо пошел, огибая угол дома и углубляясь в заросли одичавшего сада. Он прошел несколько метров, когда около рассохшегося теннисного стола увидел еще одну диву из Катиной охраны. Девушка была ладненькая, как и все остальные девушки в странном Катином спецназе, хотя об этом приходилось скорее догадываться, потому что барышня была одета в широкие штаны и какую-то бесформенную рубаху, доходившую ей до колен. Но когда она делала резкие движения, а она их делала, так как Кержак застал ее за выполнением комплекса упражнений, напоминавших одновременно йогу, тэквондо и художественную гимнастику; так вот, когда она делала резкие движения, фигура ее, вернее, детали этой фигуры проступали мимолетно здесь и
там, так что, имея воображение, об остальном можно было догадаться. У Кержака воображение имелось, и он несколько секунд не без удовольствия понаблюдал за девушкой, делавшей удивительные вещи. Но поскольку долго стоять и пялиться на занятого делом человека было неудобно, Игорь Иванович, тяжело - в душе - вздохнув, отвернулся и сделал уже шаг прочь, однако далеко не ушел.
        - Кержак,  - сказала блондинка ему в спину.  - Ты что здесь делаешь?
        - Ничего,  - пожал плечами Кержак, снова поворачиваясь к девушке.  - Подышать вышел. Или нельзя?
        - Можно,  - улыбнулась девушка, и в свете уходящей луны ее зубы засветились, как две нитки голубоватого жемчуга.  - Ты же сам по себе, Кержак. В автономном режиме.
        Если не обращать внимания на странный, незнакомый, но не сильный акцент, барышня говорила по-русски вполне сносно, достаточно правильно, но, главное, разборчиво. Только Кержак ее все равно не понял.
        «Что значит в автономном режиме?»  - задумался он.
        - Кержак,  - спросила между тем девушка, рассматривавшая его с видимым интересом.  - Я тебе нравлюсь?
        Вопрос был неожиданный, и Кержак растерялся.
        «Нравится?  - спросил он себя.  - А как, скажите на милость, такая может не нравиться?»
        - Нравишься,  - сказал он вслух, думая о том, что, вероятно, за всем этим что-то кроется, и разговор начат неспроста, потому что затевается какая-то интрига. Но через считанные секунды уже понял, что если и затевается, то скорее не интрига, а интрижка, в том самом, простом и незатейливом первоначальном смысле этого слова.
        Дама его, Кержака, незатейливо клеила, а он разведывательные подходы искал.
        «Придурок!»
        - Идем,  - сказала девушка и, повернувшись, зашелестела между кустами сирени.
        Потоптавшись секунду на месте, все еще ничего толком не понимающий Кержак поплелся за ней. Буквально в метре-полутора, за кустами, точнее внутри зарослей сирени, обнаружилась крохотная полянка, на три четверти занятая неведомо когда и как попавшей сюда кроватью. К удивлению Кержака, кровать была застелена. Впрочем, в этом он мог и ошибиться, все-таки ночь на дворе. Но одно из двух: или кровать действительно была застелена бельем аспидно-черного цвета, или это у него воображение разыгралось.
        Между тем блондинка («Ее зовут Тата,  - вспомнил он.  - Тата Кээр».) подошла к постели, если, конечно, это все-таки была постель, и повернулась к Кержаку лицом.
        Как исчезла с нее одежда и куда, Кержак заметить не успел. Но факт, вот она стоит перед ним, одетая в свои широкие штаны и бесформенную робу, и вот уже она нагая - белое тело, кажется, фосфоресцирует в лунном свете - делает шаг ему навстречу.
        Взгляд Кержака непроизвольно уперся в густо заросший курчавым волосом лобок девушки. Если лунный свет не обманывал, Тата и в самом деле была блондинкой.
        - Ну же, Кержак!  - сказала Тата, нежно и повелительно одновременно.  - У вас что, принято выдерживать паузу?
        - Нет,  - ответил Кержак, с трудом протолкнув слово через мгновенно пересохшее горло.  - У нас…
        «Ох, черт!»
        Тата решила оставшиеся нерешенными проблемы сама. У нее оказалось упругое и горячее тело, и двигалась она грациозно и в то же время стремительно. Кержак просто за ней не поспевал, но ее это, кажется, совершенно не беспокоило, потому что понятно было - ему понятно, а уж ей тем более,  - что это не он ее имеет, а она его. По полной программе.
        Впрочем, очнувшись от нежданно свалившегося на него наваждения,  - уже под ласковыми солнечными лучами - Кержак с чистой совестью мог сказать хотя бы самому себе, что ни о чем не жалеет. Тата, по-видимому, тоже осталась довольна, но ее рядом с собой он не обнаружил.
        Хмыкнув, Кержак поднялся с постели - это все-таки была именно постель,  - собрал с кустов разбросанные в спешке детали своего гардероба и быстро оделся. Не хотелось предстать с голым срамом перед кем-нибудь еще. Только приведя себя в божеский вид, Кержак позволил себе закурить. Он снова присел на кровать - обычная такая полутораспальная кровать, даже новая, кажется,  - вытащил из кармана пиджака пачку «Мальборо», на которое подсел еще в восьмидесятые, выудил сигаретку и прикурил от зажигалки.
        Наступило утро. Уже было не только светло, но и стало заметно теплее.
        «А кстати,  - лениво подумал Кержак, затягиваясь.  - Как мы с Татой не замерзли? Ночью, поди, градусов пятнадцать-шестнадцать было!»
        Он посидел немного, покуривая, потом посмотрел на часы - было 7:20 утра, пожал плечами и, встав с кровати, неспешно пошел к себе, раздумывая о том, будет или не будет у них, в свете ночных происшествий, традиционная «семейная» трапеза, в данном случае завтрак? И что ему делать, если нет? В том смысле, что удобно ли заявиться на «господскую» половину в поисках «хлеба и питья насущных»?
        Раздумывая об этом, он миновал пост охраны, поднялся наверх, заглянул в уборную - отлить и лицо сполоснуть - и, так ничего и не решив, вернулся в свою ком-нату.
        Но, как оказалось, приключения, начавшиеся еще ночью, отнюдь не закончились. Он только собрался пойти принять душ, переодеться и побриться, а там, глядишь, и вопросы с завтраком как-нибудь прояснятся, когда в дверь вежливо постучали.
        - Войдите,  - предложил Кержак, оборачиваясь к начавшей открываться двери.
        За нею в коридоре обнаружились давешние ночные гости. Мужчины. Все трое. Руки у них были заняты, потому что в руках гости держали массу разнообразных вещей: кофейник, чашки, какие-то кувшинчики, сделанные из желтоватого поделочного камня, хрустальные стаканы и что-то еще.
        «Ну что же,  - решил Кержак.  - Похвально. Пришли знакомиться не с пустыми руками».
        - Мы не знакомы,  - словно читая его мысли, сказал тот, что постарше.  - Разрешите представиться, Йёю.
        Это был высокий представительный мужчина, но не грузный, а, наоборот, поджарый, подтянутый. Кожа у него, как и у его спутников, была смуглая, и до того, как он начал седеть, Йёю был жгучим брюнетом. Эдакий француз или итальянец, но из южных, разумеется.
        - Йёю,  - сказал гость.
        - Йёю?  - удивленно переспросил Кержак.
        - Да, просто Йёю,  - подтвердил тот.  - Но, если вы предложите какой-нибудь аналог в русском языке, я возражать не стану.
        У Йёю был красивый «бархатный» голос - баритональный бас - и интересное лицо, а глаза его были внимательны и выдавали наличие недюжинного интеллекта.
        «Непростой дядя,  - отметил про себя Кержак.  - И сколько же раз мне еще придется употреблять это поганое словечко ”непростой”?»
        - Да нет, отчего же!  - якобы смутился Кержак.  - Йёю. Это я могу запомнить. Ну а я, стало быть, Игорь.
        - Очень приятно, Игорь,  - склонил голову Йёю. Жест был вроде бы знакомый, естественный, но выполнен как-то не так. Не по-человечески.
        - Мы подумали, что вы не спите уже, и решили зайти. Разрешите?  - Йёю говорил по-русски, как иностранец, выучивший язык в тиши лингафонных кабинетов, где-нибудь в Оксфорде или Йеле, но никогда в России не бывавший.
        - Проходите, пожалуйста,  - сразу же ответил заинтригованный Кержак.
        И они вошли.
        - Счёо,  - представился второй мужчина. Он тоже был высок,  - худощав и подтянут, но по-другому, иначе, чем Йёю. Кержаку он чем-то напомнил пародийного немца из старых советских фильмов, только монокля не хватало, да волосы были темно-каштановыми, а не белесыми.
        - Скиршакс,  - сказал третий. Этот, несомненно, был военным, как установил для себя Кержак еще ночью.
        - Очень приятно,  - ответил им Кержак.  - Игорь. Да проходите же! Ставьте все на стол,  - предложил он, видя, что гости не знают, как распорядиться принесенным с собой имуществом.
        Мужчины не заставили его повторять приглашение дважды и, войдя в маленькую комнатку Кержака, ловко по ней распределились, так чтобы не мешать один другому, и споро расставили многочисленные предметы на крошечном столике.
        - У вас отменно вкусный кофе,  - сделал комплимент Йёю, разливая горячий - над ним поднимался ароматный пар - кофе по маленьким фарфоровым чашечкам.
        - А это наш, как сказать?..  - Скиршакс запнулся, подыскивая подходящее слово в чужом языке.  - Коньяк? Бренди? Да, так. Попробуйте, Игорь.
        Скиршакс взял один из кувшинчиков, разлил «коньяк»  - напиток насыщенного чайного цвета - по стаканам и один из них протянул Кержаку. Кержак попробовал. «Коньяк» оказался неплох. Резковат, пожалуй, несколько прямолинейно крепок - градусов под пятьдесят, не меньше!  - но вкус и запах имел вполне достойный.
        - Отличный бренди,  - похвалил он, доставая из кармана сигареты.  - Не возражаете?
        - Ни в коем случае,  - ответил Йёю, в свою очередь доставая из внутреннего кармана темно-серого пиджака толстую черную сигару.
        Комната, в которой жил Кержак, была уютная, но маленькая. Кроме кровати, шкафа и низкого столика, целиком занятого сейчас разнообразной посудой, в ней имелось только два стула. А собравшихся было четверо.
        - Садитесь, господа,  - предложил Игорь Иванович, делая широкий жест рукой.  - Правда, стульев у меня маловато, так что кому-то придется сесть вместе со мной на кровать.
        Скиршакс кивнул и сел на кровать. Остальные тоже сели.
        - Игорь,  - сказал Йёю, сделав глоток кофе и секунду с видимым удовольствием смакуя его вкус,  - вы ведь разведчик, не так ли?
        - Ну, где-то так,  - уклончиво ответил Кержак, повторив любимую присказку своего учителя.
        - Не прибедняйтесь,  - усмехнулся в ответ Йёю.  - Я правильно сказал? Вы генерал.
        - Генерал-лейтенант,  - уточнил Кержак.  - В отставке.
        - Мы все в отставке,  - сухо сообщил Счёо.
        - Я даже два раза.  - Йёю был невозмутим.  - Я, Игорь, пережил два переворота, но жизнь от этого стала для меня только интересней. Поверьте!
        - У вас там переворот?  - поинтересовался Кержак. Разговор принимал очень интересный оборот. Очень.
        - У нас там…  - Йёю отметил слово «там» грустной улыбкой,  - у нас там, Игорь, тотальная война и переворот одновременно.
        - Плохо дело,  - обтекаемо отреагировал на новость Игорь Иванович.  - А с кем воюете?
        - С врагами.  - Ответ Скиршакса был предельно лаконичен.
        «Ну что я, в самом-то деле?!  - остановил себя Кержак.  - Можно подумать, что я знаю, о чем идет речь».
        - Не обижайтесь,  - сказал Йёю, который, по-видимому, все понял.  - Еще успеете разобраться. Все равно ведь придется разбираться.
        - Полагаете, придется?  - Такого оборота Кержак, признаться, не ожидал.
        - Разумеется,  - поддержал Йёю Счёо.  - Ведь вы теперь с нами. А мы с вами.
        Он улыбнулся. У Счёо была странная улыбка. Скорее это был намек на улыбку, но намек блеклый, неживой, как свет болотных огоньков.
        - До переворота я стоял во главе Личного Его Императорского Величества Информационно-аналитического бюро,  - продолжил Счёо.  - Это была личная разведка покойного императора. Так что мы коллеги. Правда, воинского звания у меня не было.
        - У меня тоже,  - кивнул Йёю.  - Я делал то же самое для предыдущего императора.
        «Вот оно как!  - не очень сильно удивился Кержак, чего-то в этом роде и ожидавший.  - Интересно, как часто у них меняются императоры?»
        - А я был командиром гарретских стрелков,  - сказал Скиршакс.  - Гвардии полковником.
        Кержак из его слов ничего не понял и вопросительно посмотрел на Йёю.
        Йёю не заставил себя просить дважды и тут же пояснил:
        - Гарретские стрелки - это название гвардейского полка. Гвардейский полк - это примерно то же самое, что корпус спецназа, а звание гвардии полковника соответствует армейскому званию генерал-лейтенанта.
        - А теперь, значит, к нам прибыли,  - вроде бы нейтрально, но на самом деле с вполне определенным подтекстом подытожил Кержак и сделал глоток кофе.
        Кто бы его ни варил, кофе вышел хороший. Без дураков.
        - Вам не следует об этом беспокоиться.  - Йёю понял и контекст, и подтекст правильно.  - Ваша планета - нейтральная территория.
        Он втянул в себя дым сигары - Кержак успел уже заметить, что Йёю затягивается по-настоящему,  - выпустил его и продолжил:
        - Наша цель, Игорь, империя, а не Земля.  - Он посмотрел Кержаку в глаза и кивнул, как бы подтверждая этим свои слова.  - Мы хотим вернуться, и на Земле нам делать нечего. Отдохнуть, набраться сил, это да, но не более. По некоторым обстоятельствам, о них позже, мы не можем включить Землю в состав империи. Таково условие, но!..
        Йёю выделил это свое «но» интонацией, и Кержак догадался, что именно он сейчас услышит.
        - Но,  - сказал Йёю,  - это условие не распространяется на некоторых людей. На вас, например.
        Кержак сказанное оценил. Вполне. Его приглашали на танец. Ну, по сути, он уже и так танцевал, ведь разговор с Катей состоялся несколько раньше. Но теперь, кажется, дошло уже и до деталей. А вот детали могли изменить благостную картину, которую рисовал ему Йёю, самым кардинальным образом.
        - Вы можете не доверять моим словам,  - сказал Йёю. В его голосе не было ни раздражения, ни желания убедить в своей искренности. Просто констатация факта.  - Однако вопросы доверия зачастую решают все, не правда ли?  - казалось, Йёю просто размышляет вслух.
        - Истинная правда,  - поддержал его Кержак, размышлявший над тем, какой ход имеется в запасе у этого «гладкого» господина. Ну не стал бы Йёю, велеречивый аристократ от разведки, начинать такой разговор, не имея туза в рукаве.
        Так думал Кержак, и, разумеется, он был прав.
        - Я рад, что мы понимаем друг друга.  - Йёю выпустил изо рта очередную порцию густого сигарного дыма и сделал маленький глоток бренди.  - Признаться, у меня были опасения, что разница в культурных традициях не позволит нам достигнуть взаимопонимания.
        «Чешет, как по писаному!  - искренне восхитился Кержак.  - Прямо как писатель какой-нибудь, а не шпиён».
        - Так вот.  - Йёю взял со стола кофейник - Еще кофе, Игорь?
        - Нет, спасибо,  - отказался Игорь Иванович.  - А вот от бренди не откажусь.
        Скиршакс тут же, но без суеты, взял со стола кувшинчик («А кстати, почему не бутылка?») и наполнил стакан Кержака на треть.
        - Прозит!  - сказал Скиршакс.
        - Нет, полковник,  - возразил молчавший до сих пор Счёо,  - в этом случае следует говорить «на здоровье!». Ведь так?
        - Давайте оставим филологию филологам,  - усмехнулся Кержак.  - Главное, что я вас понял, господин Скиршакс. Этого достаточно.
        - Так что там у нас с доверием?  - спросил он, снова поворачиваясь к Йёю.
        - С доверием у нас все просто,  - чуть улыбнулся Йёю.  - У нас, к счастью, есть прибор, позволяющий отличать правду ото лжи. Вы, кажется, присутствовали при его использовании, не правда ли?
        И верно: ночью Кержак видел этот или подобный ему прибор в действии.
        - Правда,  - согласился Кержак.  - Было что-то такое.  - Он сделал неопределенное движение рукой:  - Предлагаете попробовать еще раз?
        - А что нам мешает?  - Йёю повернулся к полковнику.  - Полковник, будьте любезны.
        И снова, как давеча ночью, Скиршакс подошел к столу и выложил на столешницу серый каменный диск. Теперь все присутствующие, и Кержак тоже, смотрели на ни чем не примечательную вещицу, лежащую среди стаканов и чашек.
        - Я, адмирал Йёю,  - сказал Йёю торжественно,  - обещаю говорить вам сейчас только правду.
        «Врет»,  - сейчас же понял Кержак. И снова, как это случилось с ним ночью, он не мог бы объяснить, откуда взялось это знание, но он знал, доподлинно и однозначно: услышанная им фраза содержит ложную информацию.
        Между тем Йёю помолчал секунду, внимательно следя за реакцией Кержака, и произнес ту же самую фразу еще раз, правда, изменив свое титулование:
        - Я, герцог Йёю, обещаю говорить вам сейчас только правду.
        «Он говорит правду»,  - как и в прошлый раз, Кержак был потрясен.
        Встреча с чудом - это ведь нелегкое испытание.
        - Итак?  - спросил Иёю, дав Кержаку переварить случившееся.  - Вы готовы?
        - Да,  - просто ответил Кержак.
        - Тогда слушайте. Я, герцог Йёю, даю вам слово, Игорь,  - медленно и внятно произнес Йёю,  - что ни у меня, ни у моих друзей нет никаких планов относительно Земли. Мы не собираемся ее завоевывать или покорять, подчинять, закабалять каким-либо иным способом. Мы не планируем никаких враждебных, опасных, недружественных действий в отношении планеты Земля и населяющего ее человечества.
        «Смешно,  - подумал Кержак, внимательно выслушав слова нового знакомого.  - Как просто могут решаться вопросы доверия. Смешно».
        - А скажите, герцог,  - усмехнувшись, спросил он,  - что вам сказала Катя, когда вы прилетели?
        Ответом ему было молчание.
        Молчал Йёю. Молчали и двое других. И Кержак почувствовал, что за этим молчанием, как за завесой плотного тумана, прячется бездна, шагнув в которую, он уже никогда не сможет вернуться назад. Никогда.
        Туман, обрыв и полет в один конец.
        «Зачем же я спросил?  - Мысль была необязательная.  - Затем, что, как выясняется, именно этого я и хочу».
        - Если я вам скажу, вам придется принять на себя определенные обязательства.  - Голос Йёю был ровен, но дело было в другом. Его покинула жизнь, эмоции умерли, и их место заняли холод выстуженных равнин и равнодушие вечных льдов.
        - И у вас имеется способ наложить их на меня?  - как можно более равнодушно спросил Кержак.
        - Да, имеется,  - просто ответил Йёю.  - Лояльность в такого рода делах обязательна.
        - Я согласен.  - Кержак едва не засыпал, когда-то он был хорошим игроком.  - Накладывайте.
        Кержак уже все для себя решил, так стоило ли волноваться о формальностях.
        - Вот.  - Йёю указал на диск, все еще лежащий на столе.
        - Вы хотите, чтобы я поклялся не разглашать доверенную мне тайну?  - полюбопытствовал Кержак.
        - Нет,  - остановил его Йёю.  - Эта вещь, Игорь, гораздо более замечательная, чем вы можете себе представить. Очень редкая и ценная вещь, Игорь, поверьте мне на слово. Это просто удача, что она у нас есть.
        Кержак, заинтригованный словами Йёю, снова посмотрел на диск. Ничего особенного в нем не было. Во всяком случае, Кержак ничего такого в нем не обнаружил. Диск. Из камня, как кажется. Из серого пористого минерала. Сантиметров десять-двенадцать в диаметре и два-три сантиметра толщиной. Все.
        - Если вы, Игорь,  - Йёю посмотрел ему прямо в глаза,  - если вы коснетесь ее пальцем и обещаете, что все услышанное вами здесь и сейчас останется тайной для непосвященных, то так оно и будет.
        - И все?  - удивленно спросил Кержак. Он был озадачен. Вроде бы именно это он и предложил несколько секунд назад.  - И все?
        - Все,  - подтвердил Йёю и неожиданно усмехнулся:  - Но не так просто, как вам показалось. Видите ли, Игорь,  - Йёю сделал вынужденную паузу, снова затянувшись дымом сигары.  - В этом случае вопрос не стоит о вашей искренности. Вопрос касается сохранения конфиденциальной информации.
        - И что же будет на этот раз?  - поинтересовался заинтригованный Кержак.
        - Печать.  - Йёю на секунду задумался, вероятно, подыскивая подходящие объяснения.  - Камень наложит печать… на ваш мозг. Так будет правильно. Вы, Игорь, просто не сможете никому ничего рассказать, даже если захотите или вас очень об этом попросят. Никогда и никому.
        «Никогда и никому».  - Кержак принял сказанное за данность и попытался представить, что это значит. Представлялось с трудом. Это была сказка, но сказка не детская, а страшная сказка и жестокая, как жизнь.
        «Ну что ж,  - решил он наконец.  - Чему быть, того не миновать».
        - Хорошо,  - сказал он вслух и положил руку на диск, как кладут руку на Библию, когда клянутся в суде «говорить правду, только правду и ничего, кроме правды».
        «Интересно,  - мелькнула в голове дурацкая мысль.  - А почему Хозяин не ввел и у нас такой же обычай,  - вполне можно было заменить Библию на первый том ”Капитала” или на ”Краткий курс”?»
        - Клянусь,  - сказал Кержак вслух,  - что все услышанное мной от вас останется нашей тайной. Этого достаточно?
        Но уже спрашивая, Кержак понял - достаточно.
        «Черт!»
        Он понял, еще даже не услышав ни одного слова из тех, что должен был сказать ему Йёю, что никогда и никому из непосвященных не сможет не то чтобы их пересказать, а даже намекнуть на что-то, с ними связанное. Ни при каких обстоятельствах. И уж точно, что не по доброй воле.
        «Ужас!»
        Йёю ничего на его вопрос не ответил, потому что все это знал заранее, и ощущения Кержака знал тоже.
        - Я вас слушаю,  - обреченно сказал Кержак, подозревая, что услышит сейчас что-то вполне сенсационное, но втайне опасаясь, что получил пломбу на память из-за какой-нибудь глупой ерунды.
        - Хорошо,  - кивнул Йёю и сделал еще один крошечный глоток кофе.  - Итак. Мы все жители империи, Игорь. Это очень большая страна. Много планет, вращающихся вокруг многих солнц. Вы понимаете? Так вот. Сейчас империя переживает не лучшие дни. Плохое время, Игорь, очень плохое. Смутное время.
        Йёю снова сделал глоток кофе и посмотрел на Кержака.
        - Война,  - сказал он.  - Это во-первых. У нас, Игорь, сильный враг, и он имеет самые решительные намерения. И, во-вторых, переворот внутри империи. Детали пока вам ни к чему, но главное в том, что империя может лишиться самой своей сути. Стать чем-то другим, возможно, даже лучшим, чем то, что было до сих пор, а может быть, и худшим. А может быть, она и вовсе не уцелеет. Трудно сказать, трудно предполагать, но тем не менее одно очевидно. Что бы это ни было, оно неприемлемо для нас и многих других. Это, как вы понимаете, преамбула. Теперь о словах Кати.
        Тут уже имелся явный подтекст. Йёю было не просто называть Катю этим именем. Кержак это почувствовал и не удивился. Что-то такое он и сам для себя уже вывел.
        - Империя, Игорь,  - снова заговорил Йёю,  - существует три тысячи лет, и все это время империей правила одна и та же династия. Понимаете? В глазах очень многих людей империя и ее императоры неразделимы. Это одно целое. Но…
        Договорить Йёю не успел. Его прервал Скиршакс.
        - Извините, господа,  - неожиданно сказал Скиршакс.  - Но этот разговор нам придется продолжить в другое время и в другом месте. Получен приказ на срочную эвакуацию.
        Он был явно озабочен, но отнюдь не растерян.
        - Что случилось?  - спросил Счёо, опередив Йёю, который, по-видимому, тоже собирался об этом спросить.
        - Сорок минут назад на границе системы появился неопознанный корабль. Приборы крейсера зафиксировали след выхода из прыжка, но он пока далеко, и сказать о нем что-нибудь определенное невозможно.
        «Ну началось,  - решил Кержак.  - Жили сами по себе и горя не знали. А теперь что? Проходной двор какой-то получается».
        А в доме уже поднималась узнаваемая деловитая суета. Эвакуация!

        Глава 3. Страна Утопия
        - Ну,  - сказал Виктор, проходя сквозь «дверь».  - Раз не пидорас, два не считается, а на третий раз…
        Макс, прошедший следом, только хмыкнул и решительно направился к лестнице, ведущей из подвала, в котором они оказались. В подвале было темно, это становилось уже традицией - попадать при переходе из света во тьму, но рассмотреть, что это помещение является подвалом, Виктор мог. Точно так же он достаточно отчетливо видел и крупные предметы - в данном случае бочки с пивом, загромождавшие подвал,  - чтобы на них не налететь. О том, что именно зреет в бочках, ему поведал недвусмысленный пивной дух, стоявший под низким сводчатым потолком, такой густой, что сразу захотелось на воздух и кружку пива в придачу.
        - На засов закрыта,  - сообщил сверху Макс, обследовавший дверь.  - Снаружи. И дверь железная.
        - А на дворе ночь.  - Виктор обнаружил маленькое глубокое оконце под потолком. За окном было чуть светлее, чем в подвале, но все равно темно.
        - Наследим,  - без особого сожаления в голосе подвел итог Макс.  - Но не сидеть же нам здесь до утра?
        Он достал из кармана свой УРИ, и тут же тьма шарахнулась от Макса, взорванная лучом ослепительного бело-голубого лезвия, в центре которого, если приглядеться, отчетливо проступал густой фиолет. Виктор отвернулся и задействовал свой коммуникатор в режиме приема. Впрочем, пока вычислитель перебирал доступные радиочастоты, он достал из наплечной кобуры подаренный Гиди длинноствольный револьвер.
        «Береженого Бог бережет, не так ли?»  - подумал он, прислушиваясь к шумам исследуемого коммуникатором эфира.
        К тому времени, когда Макс справился с дверью, Виктор услышал достаточно, чтобы понять - они находятся, как и было обещано, в Амстердаме. Немногочисленные радиостанции ночного эфира вовсю трепались по-фламандски. Голландского Виктор не знал, но опознать среди других языков германской группы мог. Впрочем, когда он стал подниматься по лестнице наверх, к гостеприимно распахнутой Максом двери, коммуникатор зацепил несколько более слабую, чем голландские, но устойчиво принимаемую станцию, вещавшую на немецком языке. Виктор уже прошел внутрь закрытого на ночь паба, когда завершилось исполнение какого-то местного шлягера, в котором фигурировал любимый исполнительницей Ганс и не любимый ею Дитрих, и начались беседы в прямом эфире. В неведомом далеке прорезался писклявый голосок юной и, как почему-то подумалось Виктору, наверняка прыщавой Бригитты из Лейпцига, которая интересовалась, можно ли быть коммунаром-спартаковцем и одновременно лесбиянкой? Ведущий ночного эфира для неспящей продвинутой молодежи полагал, что одно не мешает другому, потому что… Но слушать этот бред Виктор счел излишним и запустил
коммуникатор на дальнейшие поиски. Русское радио он поймал как раз тогда, когда, вскрыв кухонную дверь, они с Максом выбрались в темный и пустой задний двор. За подворотней лежала неплохо освещенная и тоже пустая улица, а дикторша с красивым грудным голосом рассказывала полуночникам о трагической и прекрасной судьбе и духовных исканиях поэта Николая Клюева.
        «Кучеряво!  - восхитился Виктор, осторожно выглядывая из подворотни на улицу.  - Хорошо, хоть пролетарским поэтом не обозвали. А так что ж, можно и Клюева».
        Улица была пуста. Они вышли из подворотни и неторопливо пошли туда, где за домами угадывалось мерцающее, далекое еще марево огней и где соответственно предполагался городской центр. Итак, они в Амстердаме, и хотя это был совсем не тот Амстердам, который давно и совсем не плохо знал Виктор, само имя города направило его мысли по вполне определенному руслу. По сути, это были мысли не о том месте, где они находились с Максом сейчас, и даже вовсе не актуальные мысли, если честно, а воспоминания о мыслях, имевших место быть давным-давно и совершенно по другому поводу. Дело в том, что парадоксальным образом в сознании Виктора всегда уживались, не мешая один другому, но и не смешиваясь, не пересекаясь, два совершенно не совпадающих образа этого города.
        Один - исключительно абстрактный, почерпнутый в основном из литературы, рассказов других людей и прочих тому подобных источников. Образ шумного сумасшедшего Амстердама-Вавилона, где в кофе-шопах явственно ощутим сладковатый запах граса, где узкие ночные улицы полны искателей приключений на свою голову, текущих плотной толпой мимо витрин с неаппетитными «девочками»; города, где крутятся большие деньги, где работает казино, где голландское пиво и шотландский виски пьются легко и в больших количествах вместе со всеми другими возможными в данных обстоятельствах напитками. Но параллельно этому веселому и беспечному Амстердаму в сознании Виктора существовал и другой Амстердам, город кровавых схваток с агентами семи разных разведок; схваток, в которых поучаствовал Виктор лично в долгое и бурное предвоенное десятилетие. И темный, суровый, выстуженный дождями и ветрами Амстердам сорок второго, в который занесла его нелегкая во время страшного «транзита в Непал», за который он получил в сорок четвертом орден Ленина, а в сорок шестом чуть не получил двадцать лет лагерей или шесть граммов свинца в затылок.
Такой Амстердам Виктор помнил тоже…

        Утро они встретили в харчевне для шоферов и портовых рабочих, которая то ли вовсе не закрывалась на ночь, работая в круглосуточном режиме, то ли открывалась настолько рано, что в шесть часов утра низкое, но обширное полуподвальное помещение было уже затянуто плотными клубами табачного дыма. Здесь царила полумгла и играла громкая музыка: кто-то что-то пел, вернее быстро и неразборчиво произносил ритмичным речитативом по-голландски. Народу было немного, и они легко нашли себе столик, стоящий как бы в стороне и в тени, хотя и под окном, косо уходящим вверх сквозь толстую кирпичную стену. Они сели, и Виктор сразу же закурил, предпочитая дышать своим дымом, а не чужим.
        Деньги и одежду они добыли два часа назад старым испытанным способом, вскрыв двери пары магазинчиков в темных переулках старого города. Так что обмундированием они не выделялись; копейки на первый случай имелись, а в смысле документов решено было ими озаботиться, но несколько позже, а пока, если что, косить под русских товарищей. Русские товарищи должны были по идее быть и в этом мире такими же разгильдяями, как и в их собственном, если, конечно, здесь не произошло каких-то по-настоящему драматических изменений в национальной психологии.
        Макс подозвал официантку, не отпуская ее, быстро просмотрел меню и заказал две порции жаркого с картофелем и брокколи.
        - И пиво,  - сказал он в завершение, ткнув пальцем в меню.  - Вот это и еще, пожалуй, это. Две порции. Вы меня понимаете?
        Он говорил по-немецки, но, как видно, немецкий кельнерша знала или хотя бы понимала, потому что слушала Макса со вполне осмысленным выражением лица и кивала в строго положенных местах.
        - Что означает это и это?  - уточнил Виктор, когда кельнерша, перезревшая девушка лет тридцати, неторопливо отплыла от их столика и растворилась в дымной, подсвеченной желтоватыми лампами полумгле зала.
        - А черт его знает,  - пожал плечами Макс.  - Пиво называется Mestreech Aajt, темное, но я такого сорта не помню. Я «Хайнекен» пил, а водку помню - гадость, но пить можно. «Кетель». Впрочем, у нас она называлась как-то по-другому. «Кетель оне», может быть? Биться об заклад не буду.
        - И не спорь,  - согласился Виктор.  - Идеи имеются?
        - Поедим, отдохнем,  - предложил Макс.
        - Погуляем по городу, осмотримся,  - продолжил Виктор в той же тональности.
        - Часов до десяти.
        - Почему именно до десяти?
        - Университетская библиотека уже наверняка откроется.
        - А!  - сказал на это Виктор.  - Пожалуй, это лучше, чем покупать книги в магазине. Мы в магазине купим тетрадки и ручки.
        - Будем конспектировать,  - поддержал его Макс.  - До вечера надо снять девочек.
        - Вот в библиотеке и снимем,  - согласился Виктор.  - Не может быть, чтобы у них в библиотеке не оказалось парочки шмар. Амстердам все-таки. Или при советской власти все повывелись?
        - В СССР не было проституток?  - усмехнулся Макс.
        - Были, но нам ведь не проститутки нужны, а…
        - …студентки,  - закончил за него Макс.  - А строй у них народно-демократический, если я ничего не путаю.
        - По большому счету…  - начал Виктор, но тут вернулась давешняя кельнерша, оказавшаяся на редкость оперативной. Она принесла мясо, пиво и водку и даже пожелала им приятного аппетита на вполне сносном немецком языке.
        - По большому счету нам не стоит болтаться в одном и том же месте больше одного дня,  - сказал Макс и отхлебнул из бокала.  - Нормально,  - сказал он спустя секунду.
        - Да,  - подтвердил Виктор, которому пиво тоже скорее понравилось, чем наоборот.  - Вполне. Как тебе идея идти морем?
        - Боюсь, что для этого нам сначала придется долго изучать ситуацию и навигацию, а это было бы неприятно.
        - Увы, ты прав, Макс,  - грустно усмехнулся Виктор.  - Это я так не смешно шучу. Просто домой ужас как хочется, а здесь по прямой до Питера всего ничего.
        - Да,  - кивнул Макс, взявшийся между тем за мясо.  - Я тебя хорошо понимаю. Я тоже соскучился…
        В харчевне, «за водочкой и пивком», они просидели почти до восьми, но в конце концов вынуждены были выйти на свет. Не то это было место, чтобы сидеть в нем до бесконечности, не вызывая при этом опасного в их положении любопытства. И они отправились гулять. Они неспешно дошли до Нового Рынка, а там было уже рукой подать до Дамрак, куда они было уже и направились, когда Виктор углядел впереди группу туристов. Туристы глазели по сторонам, фотографировали все подряд и громко выражали свои мысли и эмоции вслух на великом и могучем русском языке.
        - Ты когда последний раз по карманам шарил?  - спросил он, задумчиво изучая туристов.
        - Не помню,  - откликнулся Макс.  - Думаешь?
        - Думаю,  - подтвердил Виктор, решивший, что не может быть, чтобы среди двух десятков туристов не нашлось ни одного, похожего, пусть и отдаленно, на него или Макса.  - Иди-ка ты, Макс, в библиотеку, разбирайся в ситуации и ищи ночлег, а я займусь документами.
        - Можно и наоборот,  - предложил Макс.
        - Можно,  - согласился Виктор.  - Но я первый предложил.
        - Хорошо,  - кивнул Макс.  - Встречаемся в шесть вечера у вокзала.
        - Почему у вокзала?  - не понял Виктор.
        - А где?  - с интересом спросил Макс.
        - А!  - понял Виктор.  - Ну да. Вокзал, он всегда вокзал. Ладно. У первой платформы.
        И Виктор стал неторопливо нагонять туристов. Сделать это было тем более просто, что уж эти-то точно никуда не спешили. Впрочем, эта первая на его пути группа оказалась практически бесполезной. В ней не нашлось никого, кто бы ему приглянулся, но вместе с шумной компанией тамбовских рабочих Виктор проник уже ближе к обеду в огромную гостиницу, где не только пообедал на халяву, но и порезвился от всей души среди простых и сердечных соотечественников.
        День удался. К четырем часам дня Виктор оказался обладателем двух комплектов надежных документов и довольно крупной суммы денег в рублях, гульденах и «сосках», как называли советские товарищи денежные знаки Совета Социалистической Кооперации, имевшие хождение во всех странах социалистического содружества. За время блужданий по городу он выяснил, что вокзал остался в Амстердаме на прежнем месте и никакого другого, нового, вокзала в городе не появилось, так что где искать Макса, он представлял, и по случаю - конечный пункт его затянувшейся прогулки находился совсем недалеко от Центрального вокзала. Поэтому оставшееся до встречи время Виктор использовал с толком и со смыслом. Он постригся по местной моде, то есть так коротко, как «не стригся» со времен, когда был полностью лыс. Затем он переоделся, честно купив одежду в большом универмаге на Niewezijds на уворованные у тружеников города и села деньги, выпил кофе с рюмочкой французского коньяка в bruin cafe[5 - Bruin cafe - «коричневое» кафе; заведения, напоминающие лондонские пабы.] на Stromarkt и без четверти шесть уже прогуливался по Stationplain
вдоль дивной красоты фасада старого вокзала.
        «Жизнь прекрасна»,  - решил он, с удовольствием щурясь на заходящее солнце.
        Погода вполне соответствовала его настроению, она была не по-амстердамски ясной и теплой. Виктор чувствовал, все будет хорошо. Все просто обязано было быть хорошо, но будет, он знал, еще лучше, потому что он - Виктор. А Виктор означает победитель.
        «Пришел, увидел, победил,  - усмехнулся он, затягиваясь.  - Нет, не так. Пришли, увидели, победили. Мы с Максом. Виктор и Макс это вам, хлопцы, не Бонни и Клайд. Мы круче будем!»
        В этот момент он увидел Макса и получил, таким образом, еще одно подтверждение своей теории. Судя по всему, Макс тоже выполнил все стоявшие перед ним задачи на ять. На обеих руках могучего Макса висело по упитанной блондинке, вокруг шеи был повязан черный платок, а длинные волосы были собраны в понитейл. Макс тоже переоделся и выглядел сейчас, как преуспевающий деятель культуры. Ну где-то так.
        - О!  - сказал Макс, приближаясь. Он говорил по-немецки.  - Вот и он! Знакомьтесь, это…
        - Георгий,  - шутейно поклонился Виктор.  - Но вы можете звать меня Гошей.
        - Хейди,  - сказала левая блондинка.  - Ты русский?
        - Лин,  - представилась правая.  - Хейди, Макс же сказал, что его друг русский.
        Обе говорили по-русски с очень сильным акцентом, хотя и правильно. Обе были студентками и, по-видимому, были не против немного погулять. Во всех смыслах.
        Ну а дальше все пошло своим чередом, то есть как по писаному. Амстердам и в этой реальности остался самим собой. Ему даже народная демократия не смогла мозги вправить. В смысле, черного кобеля добела отмывать замучаешься.
        «А все-таки интересно,  - думал Виктор, когда, перезнакомившись, они отправились гулять по городу.  - В чем тут дело? Ведь северный вроде народ?»
        Но с другой стороны, продолжал он рассуждать про себя, ведя одновременно непринужденную светскую беседу, которая по необходимости состояла из сплошных неприличных анекдотов, в их родной реальности именно немцы, шведы и прочие голландцы едва ли не первыми на Западе отшумели свою великую сексуальную революцию.
        «И может быть, они-то и были правы. Живут как люди, и все им по барабану!»  - решил он и уже полностью переключился на беседу.
        Между тем погода, как это часто случается в Амстердаме, начала портиться, и начавшийся чуть погодя дождик загнал их в бар. Для полноценного загула время было еще детское, но вместе с кофе они употребили по паре бокалов бренди, так что настроение - если иметь в виду девушек, конечно,  - начало стремительно подниматься, хотя и так не на нуле стояло.
        - Нет,  - объяснил Виктор, покуривая русскую папироску - земляки угостили его пачкой одесского «Беломора»,  - мы не исторический роман пишем. Мы с коллегой Максом работаем в жанре альтернативной истории.
        - Ja, ja!  - весело подтвердил Макс.  - Die alternative Geschichte[6 - Альтернативная история (нем.).]. Это про то, что могло бы быть, но чего не случилось никогда.
        - А зачем же про это писать?  - удивилась несколько прямолинейная Лин. Более простодушной Хейди на эти философские тонкости было наплевать.
        - А затем, что, во-первых, это интересно,  - наставительно поднял палец Виктор.  - Игра ума, полет фантазии… Ну ты понимаешь?
        - О да! Да, я понимаю!  - У Хейди был грудной голос, полный обещания претворить понимание в действие так скоро, как только будет возможно.
        Бренди разогрел девушек, дождь временно перестал, но хмурое небо обещало холодный и дождливый вечер, и компания решила перебраться под надежную крышу квартиры, которую снимали в Амстердаме Хейди и Лин.
        - Итак, я продолжаю,  - сказал Виктор, когда, покинув бар, они под легким моросящим дождем отправились на квартиру к девушкам. Виктор был рад, что удалось найти такую удачную и, похоже, напрочь лишенную актуальности тему, как альтернативная история.
        - Про интерес я вам уже говорил,  - сказал он, а его рука между тем начала неторопливое путешествие по спине Хейди сверху вниз. Плавно, медленно, но неумолимо.  - Это во-первых, а во-вторых, это ведь весьма эффективный метод моделирования исторических процессов.
        - Но этим, кажется, занимаются историки, разве нет?  - спросила Лин, которая, судя по всему, была из тех людей, которые никогда не путают дело и «потеху». Огромная ладонь Макса, как-то ненароком сместившаяся с ее плеча на полную грудь, ей не мешала, но и на ход ее мыслей, по-видимому, не влияла.
        - Нет, сладкая моя,  - возразил Виктор.  - Историки лишь пытаются воссоздать ход реальных событий. Реконструировать то, что уже случилось. Мы же пытаемся понять, как складываются исторические события. Случайны ли они, или неизбежны. Детерминизм и неопределенность, как единство и борьба противоположностей.
        Макс с интересом посмотрел на Виктора, но ничего не сказал, предоставив Виктору витийствовать и дальше.
        - Но Гегель…  - Лин была не намерена сдаваться без боя, во всяком случае, не в концептуальной дискуссии.
        - А зачем нам сейчас Гегель?  - искренне удивился Виктор.  - Мы, между прочим, не решили еще, что будем пить.
        Дискуссии по этому поводу, однако, не получилось. Девушки предложили шнапс, но в результате с легкостью согласились на русскую водку. Макс с видимым и понятным только Виктору облегчением оставил в покое выдающуюся во всех отношениях грудь Лин и отправился покупать водку, пока Виктор и девушки покупали хлеб, сыр и ветчину. Четыре бутылки «Юбилейной», небрежно схваченные за горлышки могучими пальцами Макса, произвели на Хейди и Лин сильное впечатление.
        - Не волнуйтесь, барышни,  - поспешил успокоить их Виктор.  - Три бутылки выпьет Макс, еще одну - я, а вам, боюсь, придется пить воду из-под крана.
        Девушки шутку оценили и тут же начали смеяться, но им было неведомо, что в этой шутке, как и следует быть, было место и шутке и истинной правде. И чего в ней было больше, могло показать только время. Или опыт. Которые в данном случае были одним и тем же.
        «Надо было брать пять»,  - с сожалением подумал Виктор, которого, как истинно военного человека, вопросы логистики и снабжения всегда волновали как бы и не поболее, чем тактические и стратегические изыски.
        - И все-таки,  - продолжала допытываться Лин, когда, поднявшись на четвертый, последний, этаж, они расселись вокруг небольшого стола в крошечной гостиной их квартиры.  - И все-таки! Чем тогда социалистическая по форме и содержанию альтернатива должна отличаться от буржуазной? Она же должна чем-то отличаться, ведь правда?
        «Вот ведь настырная девка!  - подумал с раздражением Виктор.  - Если она еще и в постели такая же зануда, я Максу не завидую».
        Но вслух он этого, естественно, не сказал, тем более что инициативу перехватил почувствовавший его состояние Макс.
        - Правда,  - кивнул Макс, принимая эстафету, и начал разливать «Юбилейную» по низким тяжелым стаканам с толстым дном.  - Мы рассматриваем варианты, а американцы пишут о несбывшемся. Ты чувствуешь разницу, Лин?
        - Но ведь и вы пишете о том, чего не было!  - Лин так просто угомониться не могла.
        - Так, да не так,  - усмехнулся Макс.  - Прозит!
        Он опрокинул в глотку полный стакан «огненной воды», «закусил» восхищением в глазах обеих фемин и продолжил объяснять Лин основы социалистической теории альтернативной истории.
        - Вероятности - вот ключевое слово.  - Макс назидательно поднял указательный палец. Палец у него, как с усмешкой отметил Виктор, был таких размеров, что с легкостью мог привлечь внимание не только двух захмелевших девиц, а смеяться мог заставить целую толпу дураков.  - Мы занимаемся исследованием вероятностей и вариантов, притом вариантов обязательно убедительных, выдерживающих проверку реальными, объективными фактами истории.
        Макс сделал короткую паузу, разом уполовинив содержимое стакана, и продолжил:
        - Вот вам, девушки, навскидку два примера о роли личности в истории. Вы знаете, кто такой Ленин?
        - Ленин?  - переспросила Хейди, которая, судя по выражению ее лица, про Ленина услышала впервые в жизни.
        Но вот Лин, изучавшая социологию и историю экономических учений, как оказалось, кое-что о Ленине знала.
        - Ты имеешь в виду Ульянова?  - деловито спросила она.  - Он, кажется, был членом ВРК вместе со Свердловым и Дзержинским?
        - Да,  - усмехнулся Макс, бросив мимолетный взгляд на Виктора. В его взгляде было столько иронии, сколько поместилось.  - Да, Лин, он был тогда в Петрограде. И был он, между прочим, первым предсовнаркома Республики.
        - Bay!  - Хейди удивленно раскрыла свои небесно-голубые глаза, в которых, впрочем, было сейчас больше алкогольного энтузиазма, чем здравого смысла.
        - Точно,  - нахмурила лоб Лин, пытавшаяся, видимо, припомнить стершиеся из памяти за ненадобностью подробности.
        - Именно,  - подтвердил Макс.  - И это был, девушки, очень и очень многообещающий политик. И не погибни он летом восемнадцатого, кто знает, какими путями пошла бы в дальнейшем история русской революции.
        - А разве у революции могли быть другие пути?  - Хейди, кажется, даже протрезвела от такой крамольной мысли.
        - А почему нет?  - пожал плечами Макс.
        - Да,  - неожиданно поддержала его Лин.  - Могли. Ульянов же был за военный коммунизм и против НЭПа, ведь так?
        - Ну где-то так,  - вынужден был согласиться Виктор, ругая в душе Макса на чем свет стоит за то, что тот полез в такие дебри. Черт их знает, этих нынешних европейских коммунистов, что они там, вернее здесь, себе думают.
        - Вот видите,  - усмехнулся Макс.  - Та же революция, в той же самой стране, одни и те же люди, но замена одной ключевой фигуры на другую, возможно,  - я уточняю, возможно не значит обязательно - могла изменить ход событий самым драматическим образом. Или нет.
        - Красиво,  - согласилась Лин и подняла свой стакан.  - За вариативность истории, геноссен, и за то, что все состоялось так, как состоялось.
        Тост всем понравился, и они дружно выпили за неизменность исторической последовательности.
        - А второй пример?  - вспомнила Лин, глаза которой блестели теперь так же, как и глаза Хейди.
        - Второй?  - задумчиво переспросил Макс, откидываясь на спинку стула.  - Извольте, есть и второй.
        Он разлил водку по опустевшим стаканам и продолжил свой мысленный эксперимент с двумя историями одной и той же революции. Виктору показалось даже, что Макс получает от этого какое-то извращенное, по мнению Виктора, удовольствие.
        «Ну-ну,  - подумал он с сарказмом,  - чем бы дитя ни тешилось! А девки все равно пьяные, им чего не расскажешь, все будет в струю».
        - Второй пример относится к тому же времени, что и первый. К лету тысяча девятьсот восемнадцатого.
        Макс замолчал на секунду, видимо, формулируя свою «гипотезу».
        - Ну же!  - попросила Лин, придвигаясь ближе и заглядывая снизу вверх то ли в глаза Максу, то ли ему в рот.  - Ну же, гер профессор!
        - Летом восемнадцатого,  - немецкий акцент Макса стал отчего-то более жестким, очевидным,  - обострились отношения между большевиками и левыми социалистами-революционерами.
        - Эсерами,  - блеснула неожиданной эрудицией Хейди и пьяно засмеялась, довольная собой.
        - Эсерами,  - согласился Макс, одобрительно кивнув смешливой девушке.  - Причины разногласий были, естественно, исключительно идеологического характера, но в подоплеке имел место личный конфликт, я бы сказал, личностная несовместимость того самого Ульянова, о котором мы уже говорили, и некоторых лидеров социалистов. Так вот, конфликт интересов едва не привел к военному мятежу, но в последний момент Дзержинскому удалось договориться с Александровичем, и кризис был преодолен. Эсеры остались в правительстве, а правительство, в свою очередь, осталось коалиционным, но ситуация в июле восемнадцатого была очень и очень напряженная. Еще чуть, и полыхнуло бы!
        - Не преувеличивай, Макс,  - возразил Виктор, тоже помнивший это место в «Кратком курсе».  - Ну какая такая большая беда могла бы случиться? Отодвинули бы эсеров, и всех дел. Их и было-то всего ничего.
        - Не скажи.  - Макс взял со стола пачку «Беломора», выудил одну папиросу, обстоятельно обстучал ее о ноготь большого пальца («И где только научился, мерзавец!»  - восхитился Виктор.), закурил.  - Ты не забыл, часом, кто командовал РККА в освободительном походе?
        - А!  - понял Виктор его логику.  - Вот ты о чем.
        - Именно,  - подтвердил довольный Макс.
        - Вы о чем?  - поинтересовалась Лин.
        - О том,  - объяснил Макс,  - что главкомом Красной армии в тридцать девятом - сороковом годах был маршал Муравьев[7 - Муравьев Михаил Артемьевич (1880 -1918)  - левый эсер, подполковник Царской армии, с 13 июня 1918 года главнокомандующий войсками Восточного фронта. После левоэсеровского мятежа 1918 года в Москве Муравьев поднял мятеж в Симбирске. Убит при вооруженном сопротивлении аресту.], а он, между прочим, в тысяча девятьсот восемнадцатом еще большевиком не был. Муравьев был как раз эсером, как и начальник Генштаба, маршал Егоров, кстати. И вот представьте, сложись дела не так, как сложились, как бы повели себя эти двое? Муравьев ведь тогда фронтом командовал…
        - Ты думаешь, маршал мог поднять мятеж?  - с ужасом спросила Хейди.
        - Вот этим и занимается социалистическая альтернативная история,  - усмехнулся ей в ответ Макс.  - Она исследует возможности, варианты событий, проверяет историю на прочность. Теперь понятно?
        Он выпил водки и, загасив папиросу в пепельнице, перешел ко второй части вопроса.
        - А вот буржуазные альтисторики по своей природе реваншисты. Они сублимируют в своих фантазиях собственный комплекс неполноценности. Свое ощущение обреченности и тотального поражения в историческом споре с социализмом.
        «Что он несет?  - с опаской подумал Виктор, принимая на себя функции разливающего.  - А если нет?»
        Но оказалось, что опасался он напрасно. Макс попал в точку.
        - Ты имеешь в виду «Два Торнадо» Бёрчера?  - спросила Хейди, до этого игравшая роль пассивного слушателя.
        - И его тоже,  - уклончиво ответил Макс, который, как и Виктор, понятия не имел, кто такой этот Бёрчер («Bircher, надо полагать») и что за книгу он там написал.
        - Да, возможно, ты прав.  - Лин задумчиво сделала несколько глотков из своего стакана и поперхнулась.
        - А мне фильм понравился,  - сказала Хейди, перелезая со стула на колени к Виктору.  - Я книжку не читала, а фильм смотрела, когда была декада американского кино.
        - Мне тоже,  - оживилась откашлявшаяся наконец Лин.
        Она посмотрела на то, как уютно устроилась в объятиях Виктора Хейди, и, по-видимому, решила не отставать.
        - Особенно мне понравилась Кенди Райз в роли пилота Спитфаера[8 - Спитфаер - Supermarine SPITFIRE Mk. II - Mk.47, английский истребитель Второй мировой войны.],  - сказала она, непринужденно пересаживаясь на колени Макса.  - А тебе, Макс, фильм понравился?
        - Нет, не понравился,  - твердо ответил Макс, разливая «Юбилейную» по стаканам.  - Идеологически чуждый, игра актеров никакая, и секс, между нами, какой-то простой.
        - Ну тут ты не прав,  - возразил Виктор, опрокинув в себя очередную порцию и вслушиваясь в то, как жидкий огонь пронзает его сверху донизу.  - Секс он и есть секс. Или так, или раком.
        Его реплика послужила сигналом к окончанию дискуссии. Опасный разговор - а опасными для них, если честно, были все без исключения разговоры - угас сам собою, сменившись нечленораздельными репликами, вздохами, шуршанием одежды и, наконец, стонами.
        «Хочешь жить, умей!..»  - мимолетно подумал Виктор, упираясь взглядом в белый упругий зад Хейди…

        Он проснулся рано. Его внутренние часы еще не успели настроиться на местное время - «Даст бог, и не надо будет!» Но общее ощущение было именно такое, часов на шесть утра. Так оно примерно и оказалось. 06:47.
        «Ну не то чтобы так уж и рано,  - решил он, бесшумно покидая постель, где тихо посапывала во сне совершенно голая Хейди.  - Вполне».
        Виктор аккуратно накрыл девушку одеялом и стал быстро одеваться. Это не заняло у него много времени, чай, не парадный мундир черного полковника, и уже через минуту он был в гостиной, где его ждал одетый и умытый Макс. Собственно, осторожные движения Макса Виктора и разбудили. Кивнув другу, Виктор так же бесшумно проскользнул в ванную и быстро умылся. Им обоим не мешало бы и побриться, но это можно было сделать и позднее, в какой-нибудь парикмахерской, типа той, где он стригся накануне.
        Они покинули квартиру, предоставившую им вполне приличный ночлег, так и не потревожив спящих девушек. Оно и к лучшему. Продолжения у этого приключения быть не могло.
        Погода снова была приличной, и они, не торопясь, пошли в сторону центра.
        - Я так понимаю, у тебя есть план,  - сказал Виктор, раздумывая над тем, закурить ли ему натощак и всухую, или подождать, пока на их пути не появится какое-нибудь рано открывающееся кафе.
        - Непременно,  - сразу же откликнулся Макс.  - Мы уезжаем.
        - Куда? Когда? И как?  - поинтересовался Виктор, решивший, что ждать не будет.
        - В Берлин,  - ответил Макс.  - Не озирайся, тут есть кафе, которое открывается в семь. Я вчера по дороге заметил.
        - Значит, на поезде поедем,  - кивнул Виктор, закуривая.
        - Это ты решил, потому что мы идем, к вокзалу?  - хмыкнул Макс.  - Зря. С Центрального вокзала можно и в Схипхол[9 - Схипхол - аэропорт Амстердама.] ехать.
        - Тоже мне ребус.  - Виктор вернул Максу ухмылку и затянулся.  - Если бы мы собирались лететь, ты бы так и сказал: улетаем. А ты сказал: уезжаем.
        - ОК,  - Макс не стал спорить.  - Как у нас с документами?
        - Есть у нас документы.  - Виктор достал из внутреннего кармана пиджака краснокожий паспорт и протянул Максу.  - Как тебе?
        Макс раскрыл паспорт, внимательно изучил первую страницу с фотографией, пролистнул страницы.
        - Гусаров Петр Аркадьевич,  - произнес он вслух, как бы пробуя имя на вкус.  - Хорошо. А тебя как зовут?
        - Золотников,  - представился Виктор.  - Виктор Сигизмундович.
        - Что, правда?  - удивился Макс.
        - Правда,  - смущенно подтвердил Виктор.  - Такое, понимаешь, совпадение.
        - Ну-ну,  - усмехнулся Макс.  - Бог шельму метит, не так ли?
        - А ты, оказывается, талантливый ученик,  - рассмеялся Виктор.
        Макс тоже рассмеялся, а тут как раз и кафе обещанное на их пути возникло, так что обсуждение дальнейших планов и деталей их осуществления они продолжили в полупустом по утреннему времени кафе. А уже через три часа желтый с синей полосой экспресс уносил их прочь от Амстердама.
        Они устроились на втором этаже вагона для курящих, бросили рядом с собой легкие дорожные сумки и отдались извечной магии пути. Все у них было сейчас не настоящее, хотя бы те же сумки, приобретенные всего за час до отъезда, в которых кроме самых необходимых вещей в основном лежали газеты и журналы. И прессу они тоже купили перед самым отправлением в киоске напротив станции. Но дорога-то была настоящая. Настоящий поезд стучал колесами, настоящие люди ехали кто куда, и вместе с ними куда-то - в Берлин!  - ехали и они с Максом.
        За окном проносились пейзажи, которые, с одной стороны, были точно такими, какими Виктор их помнил, но к которым, с другой стороны, он относился сейчас совсем не так, как к обычным видам знакомой страны. Он ведь оказался в ином мире, в иной реальности; и пейзажи эти были, следовательно, пейзажами иного мира. Ну, типа, «первые люди на Луне» или «этот маленький шаг…». В таком разрезе.
        Газеты, к его удивлению, в большинстве своем носили те же названия, что и в их мире, и писали, в общем-то, о том же самом, о чем писали у них дома. Во всяком случае, десять лет назад писали. Впрочем, имелись конечно же и различия. В Италии, к примеру, на носу были выборы, и в «Берлинер цайтунг» живо обсуждался вопрос противостояния коммунистов социалистам, объединившимся с христианскими демократами. Автор редакционной статьи полагал, однако, что после трех лет правления социалистического правительства избиратель проголосует за коммунистов, идущих на выборы в коалиции с левыми радикалами и анархистами.
        «Веселые люди эти итальянцы,  - с уважением подумал Виктор.  - Умеют жить нескучно…»

        Берлин встретил их моросящим дождем, который, впрочем, успел иссякнуть к тому времени, когда Виктор и Макс выяснили, что билеты есть только на экспресс «Красная Заря», следующий из Парижа в Дзержинск через Берлин, Варшаву и Троцк. Увы, до отправления поезда оставалось еще больше восьми часов, и за неимением других идей они решили прогуляться по городу, благо и дождь перестал.
        Здешний Берлин производил очень странное, если не сказать тягостное, впечатление. С одной стороны, Виктор с удивлением и даже, пожалуй, с оторопью узнавал тот старый довоенный кайзеровский еще Берлин, который успел застать и запомнить по началу тридцатых годов. А с другой стороны, даже его, Виктора, хорошо помнившего и Берлин социалистический, восточный, ужасно раздражала новая застройка города, которая нисколько не делала его лучше, чем он был когда-то, но уж точно уродовала его еще больше. Кроме того, если в Амстердаме признаки социализма хоть и присутствовали, но существовали как бы вторым планом, не мешая и не раздражая, то немцы, как, впрочем, и следовало ожидать, оказались б?льшими коммунистами, чем их советские товарищи. Бесконечные монументы, обелиски, памятные знаки и мемориальные доски вполне ожидаемого содержания буквально вгоняли в тоску. А обилие кумачовых транспарантов на улицах, по которым они с Максом шли, заставляло задаваться совершенно дурацким вопросом, не перепутал ли Виктор даты, и не Первое ли мая на дворе? Макс, по-видимому, чувствовал себя не лучше. В конце концов,
помаявшись на серых с красным берлинских улицах пару часов, они решили сходить на Унтер-ден-Линден, посмотреть на старые липы, если те, конечно, сохранились, и ехать обратно на вокзал. На такси, естественно. Потому что смотреть Берлин «ногами» уже не хотелось.
        Перекусив в каком-то безликом, но чистеньком кафе на Потсдамер-плац, они пошли дальше по Лейпцигер-штрассе, чтобы по одной из перпендикулярных улиц выйти потом к Унтер-ден-Линден. Однако на Лейпцигер-плац их ждала встреча с еще одним образцом монументальной пропаганды, но таким, что мимо него они пройти просто не могли. У основания высокого гранитного обелиска в форме трехгранного штыка застыли приподнятые над землей и устремленные вверх, как будто в боевом порыве, танки БТ-7 и Т-34. Надпись на двух языках, врезанная золотом в темно-серый гранит, сообщала, что 17 июня 1940 года первыми ворвались в Берлин танкисты, кавалеристы и пехотинцы Второй ударной армии под командованием командарма второго ранга Чайковского. Ниже перечислялись соединения РККА, участвовавшие в достославной операции, фактически положившей конец Второй мировой войне и завершившей освободительный поход Красной армии. Виктор внимательно просмотрел список. Некоторые имена, как он и ожидал, оказались знакомыми. Были среди них и комкор Рокоссовский, и комдив Жуков, и комбриг Павлов, но были и другие, не то чтобы совсем уж не знакомые
- что-то такое ворохнулось в памяти, но и не из тех, что на слуху. Комкор Магер, комдив Евдокимов, комдив Грачев, комдив Давидовский…
        - Поехали на вокзал, Федя,  - нарушил молчание Макс.  - Ну их на хрен, эти липы гребаные! А на вокзале должен быть ресторан. Посидим, выпьем… Об альтернативной истории поговорим.
        Виктор не удивился. Макс озвучил и его мысли, и даже, что характерно, его собственными, Виктора, словами. И в самом деле, на что им эти липы сдались!
        - Поехали,  - согласился он. На душе было пасмурно, как и в небе над Берлином. Муторно было. Неоднозначные чувства всколыхнула в его душе короткая, в общем-то, прогулка по столице социалистической Германии.

        Глава 4. Предчувствие

        «Что было, я знаю,  - сказала она себе.  - Что будет, не знает никто. А чем сердце успокоится?»
        Сердце, счастливое сердце Лики, бившееся сильно и радостно все десять имперских лет, певшее у нее в груди веселую и пряную песню любви и победы, снова узнало тоскливую прозу тревоги, познало горечь поражения и бегства, вспомнило давнюю печаль, наполнилось гневом и тоской. Но сейчас, сегодня и здесь, дело было не в этом. Дело было не в том, что жизнь Лики снова изменилась. Это ведь не сегодня случилось и даже не вчера. Жизнь изменилась, совершив крутой поворот, и - в который уж раз!  - изменилась она сама, побывав за Краем Ночи. С этим всем Лика уже научилась жить, признала и приняла, как принимает рожденный под небом необоримое тяготение земли. Со всем этим она могла жить и жила уже долго - ведь разлука умножает печали и растягивает время,  - жила, потому что ее держали безмерная любовь и безмерный гнев. Гнев стал лейтмотивом ее новой жизни, наполнил ее смыслом, облек плотью.
        Изгнание не вечно, а жизнь… Жизнь продолжается.
        «Которая по счету?  - с горечью подумала она.  - Сколько жизней у кошки? Семь или девять? И ведь барс тоже кошка, не так ли?»
        Лика закрыла глаза, хотя с тем же успехом могла их и не закрывать. Мелькающие за тонированным окном дома и машины ей не мешали. Чтобы вспомнить, как стояла она, объятая холодом наступающей зимы, одиночеством и ощущением поражения; стояла на голой скале, торчащей из свинцовых вод Ледяной, закрывать глаза или делать что-нибудь еще в том же роде ей было совершенно необязательно. Стоило только захотеть, и она снова была там и тогда. Ощущения были отчетливыми и яркими, такими настоящими, что страшно делалось, и приходила знобкая мысль, воспоминания ли это? Ничто из того, что определяло ее состояние тогда и там, где и когда она решалась на безнадежный по логике вещей отчаянный бросок «на прорыв», никуда не исчезло. Не ушло в забвение. Не было утрачено. Даже самая малость, ничтожная деталь, тень мысли или мимолетное ощущение - все это и много больше этого, войдя в нее однажды, осталось навсегда.
        Лика поежилась - пусть и незаметно для окружающих, но поежилась,  - представив в очередной - какой по счету?  - раз, что в той особой грани реальности, тогда и там, она так и будет вечно стоять на высоте, под начавшим моросить холодным дождем, и с тоской и гневом прислушиваться к тому, как бьются в едином ритме три сердца. Тогда… Но продолжить мысль она не успела. Что-то опять случилось с ней и с ее миром.
        Она почувствовала вдруг что-то такое, как будто птица коснулась сердца крылом. И больно и сладко. Ей захотелось засмеяться и одновременно закричать.
        Что?
        Она бросила взгляд в окно. Мимо пронеслась улица Маяковского. Маяковского? Там, в глубине, если вернуться и свернуть, находилась Снегиревка. И что? При чем здесь родильный дом? При том, что в нем когда-то родилась она сама? Или дело в другом? Лифшиц? Но Лифшиц ей не нужен. Ведь это смешно. На самом деле смешно. Что она скажет маленькому сухонькому Лифшицу? «Здравствуйте, Александр Исаакович,  - скажет она ему.  - Вы меня помните, профессор? Я Лика, я у вас училась… У меня, видите ли, возник вопрос. Возможно ли?» О господи! Ну конечно, невозможно. Вот профессор-то удивится! Да и жив ли Лифшиц вообще?
        «Нет,  - решила она.  - Не то. А что тогда?»
        Что-то…
        - Стой,  - сказала Лика водителю, и Дима Чалик, не переспрашивая и не ожидая дополнительных инструкций, резко и рисково - хотя тут как сказать, на их-то танке - вывернул из потока и плавно затормозил, притерев огромный «хаммер» к обрезу мостовой.
        Стараясь не обращать внимания на взгляды Вики, Кержака и Скиршакса, Лика бросила короткое «Прогуляемся» и выбралась из салона на залитый солнцем Невский. Сейчас они находились всего метрах в сорока от устья улицы Бродского.
        «Или ее уже переименовали обратно? Неважно,  - отмахнулась она.  - Какая разница, как она теперь называется. Туда? Можно и туда,  - в раздражении подумала она, оглядывая улицу.  - А можно…»
        Погожий день с ясным голубым небом и не по-весеннему жарким солнцем - такой редкий, нежданный-негаданный в сыром и хмуром большую часть года Питере заставил горожан раздеться и переодеться. Но и это не помогло. После империи ощущение было такое, что городу и людям не хватает света и цвета. Краски были приглушенные и тяготели к простой дихотомии: черный - белый. А вот темп движения был непривычно, все еще непривычно, быстрым. Люди шли быстро. Может быть, они спешили, а может быть - нет, но в любом случае их было слишком много, и двигались они, с точки зрения Лики, слишком быстро. Улица («Ну да, я помню, что проспект!») буквально выдавливала чужаков, не готовых принять правила ее игры, на периферию, в сторону, в переулки.
        «Суета,  - подумала она с тоской.  - Все это суета. Вот как это называется».
        «Езжай к Спасу»,  - мысленно проартикулировала Лика, зная, что адаптер передаст распоряжение в систему речевой связи обеих машин, и направилась к «Европейской». За спиной обозначились вышедшая на режим боевого взвода Викина Маска и присутствие еще двух очень разных, но одинаково встревоженных сознаний. Вика догнала ее уже на втором-третьем шаге и пошла плечом к плечу, Скиршакс с Кержаком, дипломатично приотстав, шли в нескольких шагах позади. Метрах в пятидесяти от них две симпатичные девушки - блондинка и рыженькая, выпорхнувшие из другого чёрного «хаммера», оживленно обсуждали, куда бы им направиться теперь, туда, туда или сюда?
        «Уписаться можно от их конспирации,  - раздраженно подумала Лика, вслушиваясь в корявый русский своих мечей.  - Но ведь покупают!»
        Прохожие покупали. Лица мужчин - всех до единого - были обращены к девушкам, и оживившиеся взгляды самозабвенно ласкали все, что у них выступало и круглилось, а этого у ее волчиц имелось в избытке. По местным понятиям, конечно. Впрочем, и по имперским стандартам обе были вполне ничего себе.
        Лика шла не торопясь, не ускоряя шаг, отмечая мимолетно краем сознания волны внимания и отнюдь не праздного интереса, накатывавшиеся на них с Викой со всех сторон. Им тоже доставалось. Вернее, им в первую очередь. Она буквально физически ощущала пряную смесь вожделения, восхищения и раздражения, клубившуюся вокруг них. А душа дрожала, встревоженная непонятно откуда пришедшим посланием, и недоумение и нетерпение гуляли в крови, как алкоголь или наркотик.
        - Можно узнать, что случилось на этот раз?  - сухо спросила по-английски Виктория, добавив к интонации вопроса пару-другую нот раздражения и даже сарказма. Конечно, английский не Ахан-Гал-ши, но кое-что ей передать удалось.
        - Не знаю,  - честно призналась Лика. Она ведь и в самом деле не знала, и это незнание раздражало и утомляло, но было, как видно, частью игры. Предвидение - странная вещь. И страшная.  - Не знаю,  - повторила она.  - Я что-то чувствую,  - попыталась она объяснить подруге.  - Только еще не поняла что.
        Она помолчала секунду, пытаясь сформулировать свое невнятное озарение.
        - Что-то происходит.  - Она почти машинально достала из кармана пиджака кожаный портсигар и покачала его на ладони, как будто взвешивая.  - Или произойдет в ближайшее время. Где-то здесь.  - Лика сделала жест, приглашающий Вику оглядеться, и сама как будто впервые посмотрела вокруг, но новых подсказок не нашла.  - Точнее не скажу. Пойдем.
        Лика посмотрела в глаза Виктории и улыбнулась, как бы извиняясь за сумбурность своего ответа. И Вика вернула ей улыбку и протянула руку к портсигару.
        - Дай и мне, что ли,  - пропела она как ни в чем не бывало. Она теперь научилась петь и по-английски. Лика не понимала, как это возможно. Ей казалось, что английский язык приспособлен для этого гораздо хуже какого-нибудь итальянского или, скажем, русского языка. Тем более это не был Ахан-Гал-ши. Но Вика пела.
        Они остановились на секунду, закуривая,  - Кержак, уловивший причину задержки, догнал их и галантно щелкнул своей зажигалкой - и пошли дальше. И тут слабый порыв теплого, пахнущего бензином ветра донес до нее едва уловимый запах кофе. Откуда? С чего бы? Но факт! И Лика сразу же захотела кофе и что-нибудь сладкое и жирное к нему. Вероятно, пирожное с кремом. И не одно. Мысль показалась ей соблазнительной, и отказывать себе в удовольствии было вроде бы не с чего. Ведь так? И она сразу и решительно изменила направление движения, свернув к гостинице. Сейчас ее вел аромат кофе, становившийся все более отчетливым с каждым шагом.
        Миновав швейцара и каких-то дрейфующих по лобби отеля охранников, которые и представить себе не могли, какой ужас только что прошел мимо них в образе двух молодых и фантастически красивых женщин, Лика вывела всю компанию в кафе-дворик, совершенно не представляя при этом, куда идти и где тут что находится.
        «Великая все-таки вещь инстинкт»,  - невесело усмехнулась она, рассматривая неожиданно открывшийся перед ними зал.
        - Сядем здесь, если не возражаете,  - сказала она Вике и мужчинам, указывая на приглянувшийся ей столик.
        Они расселись без суеты, а к ним уже спешила издалека - зал был велик - официантка, и несколько пар мужских глаз - в кафе в этот час находилось очень мало посетителей - уставились на нее. На них. Но через минуту примерно объявились в кафе весело щебечущие блондинки и оттянули хоть немного одеяло на себя.
        Лика раскрыла папку меню, пробежала быстрым взглядом позиции, не разбирая, где написано по-русски, а где по-английски, прислушалась к своим ощущениям и, улыбнувшись официантке, сказала:
        - Три двойных маленьких эспрессо… нет, пожалуй, четыре, и попросите сварить как следует, я заплачу.
        Официантка начала было что-то говорить о том, что у них всегда делают хороший кофе, но Лика отмахнулась от ее слов, как от назойливого насекомого.
        «Ну что, в самом-то деле?!»
        - Полно,  - сказала она строгим голосом.  - Я же сказала, что заплачу.
        Она внимательно посмотрела в глаза девушке, и та, кажется, поняла, что слова имеют не только прямой смысл.
        «Будем надеяться, что поняла».
        - И пять пирожных,  - снова смягчившимся, «бархатным» голосом сказала Лика и подвигала в воздухе пальцами левой руки, пытаясь обозначить нечто не выраженное в словах.  - Разных, на ваше усмотрение, но обязательно с кремом, пожалуйста.
        - Сию минуту, господа,  - пролепетала официантка, которая с перепугу, кажется, вообразила себя в каком-то фильме «про старую жизнь» и хотела уже отойти, но не тут-то было.
        - Куда же вы, милочка?  - промурлыкала Вика.  - Вы же еще у нас заказ не приняли.
        Совершенно обалдевшая официантка осталась на месте и приняла заказ еще на семь пирожных - три для Вики и по два для мужчин - и на несколько порций кофе. (Скиршакс захотел капучино, но остальные согласились на эспрессо.)
        - И три коньяка,  - закончила Вика.  - Какой у вас самый хороший?
        - «Хеннесси»,  - обреченно отрапортовала девушка.
        - Что значит - «Хеннесси»?  - вмешался Кержак.  - «Хеннесси», он, знаете ли, разный бывает.
        - V.S.O.P.[10 - VSOP (Very Special Old Pale)  - возраст коньяка не менее 4,5 лет.] - В глазах у официантки плескалось раздражение вперемежку с желанием угодить серьезным клиентам.
        «Ты бы, милая, что-нибудь одно выбрала - или крестик снять, или трусы надеть! А коньяк… что ж, это хорошая идея. Могла бы и сама…»
        - О!  - сказала она капризно в спину официантке, которая только и успела, что отвернуться от их столика.  - Но я тоже хочу коньяк.
        - Коньяк,  - согласилась официантка обреченно и снова повернулась к ним лицом.  - Значит, четыре по пятьдесят.
        - Пятьдесят?  - удивилась Лика.  - Почему пятьдесят? Ты просила пятьдесят?  - спросила она Вику.
        - Нет,  - улыбнулась та как ни в чем не бывало.  - Я просто забыла уточнить.
        - Двести,  - мурлыкнула Вика официантке.  - И?..
        - Сто - сказал Кержак.
        - Сто - это вот так?  - спросил его Скиршакс, показывая пальцами.
        - Нет,  - покачал головой Кержак.  - Это максимум восемьдесят.
        - Тогда и мне сто,  - согласился Скиршакс и достал из кармана свою трубку с длинным чубуком.
        «Запорожец хренов»,  - усмехнулась про себя Лика.
        - Двести,  - сказала она вслух.  - Мне тоже двести.
        «Пять пирожных,  - подумала она с вожделением, представляя себе пять пирожных на серебряном - почему серебряном?  - блюде и провожая официантку нетерпеливым взглядом. Официантка не спешила, и это раздражало.  - Пять пирожных и много крепкого горячего кофе!»
        Рот наполнился слюной, и на душе стало чуть легче. Она усмехнулась мысленно, поражаясь тому, как такие маленькие, в сущности, вещи - кофе и пирожные, например, и богатое воображение в придачу, могут повлиять на психическое состояние человека.
        «Все мы рабы физиологии,  - уныло признала она.  - Даже наиболее продвинутые из нас, гуляющие в волшебном Золоте».
        - Игорь Иванович…  - начала Лика, поворачиваясь к Кержаку. Ее пальцы между тем автоматически достали из портсигара пахитоску, и Лика прикурила от поднесенной Кержаком зажигалки. Получилось, как если бы она просила прикурить, но она хотела спросить.
        - Игорь Иванович,  - сказала она, затянувшись и выпустив дым.  - А почему именно Ленинград?
        Но ответить Кержак не успел. Пока он собирался, Лику окликнули.
        - Лика?!  - В голосе окликнувшего ее мужчины смешались удивление, недоверие, даже неуверенность, и еще, кажется, оттенки радости примешивались к хаосу эмоций, прорвавшемуся в этом голосе.
        Взгляд в спину нервировал ее уже секунд сорок, и не только ее. И Вика и Тата тоже его почувствовали и напряглись, хотя истины ради стоит отметить, что никто из троих опасности во взгляде не почувствовал. Если бы почувствовали, бедный Вадик был бы уже трупом и его кисочка тоже. Теперь она его узнала. То есть то, что интересный и хорошо одетый мужик, пьющий с утра пораньше шампанское («Ну и кто ты теперь, Вадик, аристократ или дегенерат?») в компании ухоженной брюнетки, ей знаком, Лика поняла сразу, как только вошла в кафе. Но узнала она его только теперь, услышав голос.
        Пятнадцать лет назад Вадик Ставров был веселым красивым парнем. Ну пусть не парнем, а молодым мужчиной - он учился на три курса старше все-таки,  - но используемые термины дела не меняют. Он был молод, весел и все было при нем. Высокий, с темно-русыми волнистыми волосами, голубоглазый атлет, он просто не мог не нравиться женщинам. И он им нравился. Всем. Ну, пусть не всем, но большинству - это уж точно. К тому же и не дурак, что тоже было не характерно. Книжки почитывал, на премьеры захаживал, выставки посещал… А Лика… Лика была Ликой, одной из энного количества дур и дурех, которые ведь и знали наперед, «чем сердце успокоится», но и устоять перед очарованием Вадика не могли.
        - Лика?!  - воскликнул Вадик, и Лика обернулась.
        Она обернулась медленно, чтобы Тата в излишнем рвении не пристрелила красавца, и успела заметить мелькнувший в глазах Кержака нешуточный интерес - еще бы, ему ведь ужасно хочется знать о ней как можно больше, чтобы понять, кто она или что.
        Вадик уже был на ногах и шел к ней.
        - Лика!  - повторил он, радостно и потрясенно вглядываясь в ее лицо.  - Это ведь ты? Ведь правда?
        «Нет, ну что за дурак! Нет, Вадик, это не я, это тень отца Гамлета».
        - Правда,  - ответила Лика, рассматривая Вадика. Он заматерел и превратился в интересного мужчину («По местным понятиям, разумеется»,  - отметило ее циничное сознание), к тому же успешного, судя по костюму и аксессуарам.
        - Ты шикарно выглядишь!  - Вадик был потрясен, но для нынешней Лики это уже было не актуально. Во всяком случае, в том давнем смысле слова. Однако…
        «Он?  - удивилась Лика, прислушиваясь к своим ощущениям, столь неожиданно погнавшим ее ”погулять”.  - Нет, навряд ли. Он никакой».
        Действительно, кроме равнодушного интереса к призраку из прошлого, она ничего не чувствовала. Ничто не шелохнулось в душе, и сердце по-прежнему ритмично качало кровь. Или это Маска гнала кровь по ее телу? Неважно. Разделить их теперь было уже невозможно. Никто не смог бы этого сделать. Даже Меш, и тот не мог объяснить того страшного чуда, которое совершил на пару с Саркофагом.
        Вадик уже стоял перед ней, растерянно улыбаясь и буквально раздевая ее своим ставшим вдруг жадным и липким взглядом. Его воодушевление позабавило ее на мгновение, но на смену иронии быстро пришло раздражение.
        - Иди, Вадик,  - сказала она холодно и затянулась.  - Иди! Не маячь, а то кто-нибудь из моих людей может тебе что-нибудь сломать. Будет больно. Ты же врач.  - Она смерила его взглядом и пришла к выводу, что не ошибается.  - Хоть и бывший. Должен знать.
        Потеряв к внезапно сдувшемуся, ставшему каким-то мятым и блеклым, как использованный презерватив, Вадику интерес, она снова повернулась к Кержаку.
        - Извините, Игорь Иванович,  - улыбнулась она Кержаку.  - Нам помешали.
        Но им помешали опять. Неожиданно быстро вернулась официантка. Вернее, теперь их было две, и третья спешила следом.
        «Дошло наконец,  - удовлетворенно констатировала Лика, увидев этот парад, но тут же поморщилась, уловив сквозь сложные запахи кофе («Терпимо») и пирожных («То, что доктор прописал, хотя могли бы быть и свежее») дуновение коньячного аромата.  - Ну что за люди!»
        Первая официантка - та самая - уже расставляла на столике чашечки с кофе, сахарницу и прочие причиндалы.
        - Милочка,  - Лика выстудила голос так, что ей самой стало знобко и неуютно,  - если я заказываю коньяк, то я ожидаю, что его мне и подадут. Она смотрела на вторую официантку, на подносе которой, собственно, и стояли коньячные бокалы.
        - Но…  - начала отвечать стремительно краснеющая девушка, однако Лика не дала ей продолжить.
        - Передайте, милочка, бармену,  - сказала она сухо,  - что у каждого напитка есть свой вкус и запах. То, что вы принесли, это не V.S.O.P. и даже не V.S.[11 - V.S. (Very Special)  - возраст коньяка не менее 2,5 лет.]. Это бренди. Неплохой, положим, даже французский, но бренди, а не коньяк. Вы меня поняли?
        - Да,  - пролепетала девушка. Руки у нее начали трястись, и бокалы, оставшиеся на подносе, тихо позвякивали.
        - Идите,  - милостиво отпустила Лика официантку, а взгляд ее между тем скользнул по зеркалу в глубине зала. Растерянный Вадик возвращался за свой столик к ждущей его раздраженной, если не взбешенной брюнетке. Но на свою даму Вадик не смотрел, он все время оглядывался на Лику.
        - Я, конечно, тоже не подарок,  - сказала по-французски Вика.  - Но ты стерва.
        - Стерва?  - переспросила Лика, которая думала сейчас о другом, о том, почему так маятно на душе и что это может означать?
        - Стерва,  - подтвердила дама Виктория, закуривая.  - Это диагноз.
        Лика посмотрела на ее сигарету, вспомнила о своей пахитоске и, решительно ее затушив, взялась за эклер.
        - Вернемся к нашим баранам,  - сказала она, оборачиваясь к Кержаку.  - Нам снова помешали, но меня с мысли не сбить. Почему Ленинград?
        Кержак помолчал немного, не без удовольствия наблюдая, как исчезает пирожное в Ликином рту («You are welcome, дорогой товарищ!»), а затем, усмехнувшись, прокомментировал:
        - Вы очень вкусно едите, Катя, или правильнее - Лика?
        - Лучше Катя,  - быстро сказала Вика.  - Для вас лучше,  - пояснила она, видя, что Кержак не смог расшифровать ее интонацию.
        «Заботливая,  - поморщилась в душе Лика.  - Неужели я такая страшная?»
        - Извините,  - Кержак сказал это вполне серьезно. По-видимому, он понял, что коснулся чего-то, чего касаться не следовало.
        - Принято,  - сказала Лика.  - Так почему все-таки Ленинград?
        - Катя,  - быстро ответил Кержак,  - этот город называется Санкт-Петербург. Давно уже.
        Кержак старался не ронять достоинства и делал это неплохо, иногда даже очень хорошо. Он сделал еще одну короткую паузу, дождавшись кивка Лики, и продолжил, понизив голос и стараясь не шевелить губами:
        - Рябов ушел в отставку в две тысячи втором. Не по возрасту, а по состоянию здоровья, хотя здоровье у него, насколько я знаю, и сейчас дай бог любому.
        - Можете говорить нормально, Игорь,  - снова мягко вступила в разговор Вика.  - Я включила глушилку, и губы ваши тоже ни одна камера заснять не сможет.
        - Спасибо,  - как ни в чем не бывало, кивнул Кержак, который тоже умел держать лицо.  - Так вот. Рябов был последним начальником группы Ё…
        - Ё?  - встрепенулась Лика.  - Вы сказали Ё?
        - Ну да,  - удивился Кержак вспышке ее интереса.  - То есть это не то чтобы официальное название - я официального и не знаю. Наверняка какой-нибудь номер. А это их самоназвание, так сказать.
        «Ё,  - думала между тем Лика.  - Не может быть! Или просто совпадение?»
        Но ведь зачем-то же она приехала в Ленинград? Конечно, их поездка была спланирована, и у нее как будто имелась конкретная цель. Вполне здравая цель. Хотя… Вот в этом «хотя» и скрывалась проблема.
        До сих пор в ее действиях прослеживалась определенная логика. Во всяком случае, Лика хотела верить, что это именно так. Она ведь не собиралась принять то, что произошло в империи, как данность. Принять и бежать. О нет. Лика не могла и не хотела смириться с тем, что произошло. И забыть не могла, и простить тоже. Поэтому она рассматривала свое возвращение на Землю не как бегство, но как отступление. Как ретираду, если уж она теперь Катя. То есть исключительно как тактический ход в длинной игре, которую ей предстояло вести. А игра эта суть война. И на войне как на войне. Во всех смыслах. Это она для себя решила еще тогда, когда стояла на дворцовом балконе и наблюдала за казнью мятежников.
        Тогда все было ясно, да и позже тоже. Сомнения если и посещали ее, то касались в основном частных вопросов, способов, но не целей. И прибыв на Землю, она делала все для того, чтобы вернуться. И, казалось, ей казалось, все правильно делала. И сделала уже столько, что самой не верилось. Ведь и трех месяцев не прошло, а первые две гвардейские дивизии уже сформированы и тренируются на «Вашуме», на Марсе и в Южной Америке. И флот начинает возрождаться. Во всяком случае, первые три «Шаиса», как утверждает Йфф, можно ожидать уже через четыре месяца. Вербовка и базы, формирование и финансирование, снабжение… Десятки, сотни, если не тысячи малых и больших дел. Но ее штаб работал, и она не щадила себя. Крутились тяжелые колеса мобилизации, воссоздавая на пустом месте императорские армию и флот. Теперь уже ее армию и ее флот. И каждое дело, которое они делали, было необходимым и логичным шагом, деталью конструкции, которую Лика строила здесь и сейчас. А вот решение заняться делом Дефриза было - ну как бы это сказать?  - необязательным, что ли. Блажь и только. А в отсутствии Макса - «О господи! Макс, ты
просто обязан прийти!»  - и того более. И все-таки она вдруг решила им заняться, именно им, этим говенным делом ветхозаветной эпохи торжествующего социализма. Не ревнителями, не Домиком в Нигде, а именно семейным делом Макса, которое если и имело какую-нибудь ценность, то, скорее всего, только историческую. Почему? Внутренняя потребность. И что?
        «И что?»  - спрашивала она себя, направляясь в Питер, и здесь, в Питере, все время возвращалась к этому вопросу. Что это такое, ее внутренняя потребность? Возможно, интуиция, прозрение? Все возможно. Но вот теперь это. То, что заставило ее бросить машину и пуститься в «свободное плавание», отдавшись на волю эмоций и интуиции. Возможно, все это неспроста, и своему чутью она доверяла, но и логикой поверить гармонию чувств не мешало. Макс бы точно не оставил вопросов без ответов.
        Обо всем об этом она и размышляла все время, ведя мысль параллельно всем прочим мыслям, простым и сложным, действиям и словам. Вела вторым планом, не бросая, но и не озвучивая. Потому и спросила Кержака, пытаясь понять, случай или Провидение привели ее нынче туда, где она находится, где пьет кофе («Так себе напиток, если честно») и ест пирожные («Ну хоть калории, и на том спасибо!»).
        - А это их самоназвание, так сказать,  - сказал Кержак.
        - А,  - сказала в ответ Лика, чувствуя, как в ней поднимается привычная уже тоска.
        «Это надо же, чтобы такое совпадение! Ё!»
        - И?..  - спросила она Кержака, принимаясь за буше.  - Что дальше?
        - Дальше? Секунду.  - Кержак кивнул в сторону спешащей к ним официантки, которая несла злополучный поднос с коньяком.
        Они помолчали, пока подошедшая к ним девушка расставляла бокалы и ретировалась прочь, так быстро, как могла, не нарушая приличий. Лика вдохнула аромат коньяка и осталась довольна. На этот раз их обманывать не стали.
        «И правильно, чего дурочку-то валять! Попробовали один раз и хватит».
        Она сделала длинный глоток, и на душе немного полегчало.
        Кержак между тем продолжил с того места, где его прервали:
        - Группа закрылась еще в девяносто первом, и Рябов каким-то образом «приватизировал» часть их архива, в том числе и дело Дефриза.
        Было видно, что Кержак и сам не знает содержания этого дела, но, во всяком случае, он знал его название. И это было очень кстати.
        - Ну а в две тысячи втором, когда он уходил, о группе вообще никто уже не помнил.  - Кержак тоже пригубил коньяк.  - Я обо всем этом от Федора Кузьмича знал и вел Рябова тихонько, как Федор Кузьмич меня и просил. А Рябов съехал в Питер, купил здесь дом и живет вроде бы тихо, но я знаю определенно, Михаил Юрьевич приторговывает информацией, за которую получает большие деньги. Зять у него бизнесмен, а у дочки такие бриллианты… Не как у вас, конечно, но по нашему уровню очень даже неплохие. Вот, собственно, и все.
        «И это все?  - Лика не была уверена, что это то, что она искала; более того, причина поездки в Санкт-Петербург уже не казалась ей основательной и достаточной, чтобы сорваться вот так, как сорвалась она, бросив на своих помощников массу текущих дел.  - Нет, все не так, и дело не в этом старом пне, который держит у себя дело Дефриза!»
        Лика допила коньяк и встала.
        - Игорь Иванович и вы, полковник, мы с Викой вас оставляем. Через…  - она задумалась, пытаясь найти в сердце ответ на простой вопрос,  - через два часа встретимся у машин.
        - Не возражайте!  - осадила она Скиршакса.  - Со мной пойдет только дама Э.
        Лика сделала короткое движение кистью левой руки - выражение было жестким, даже грубым, но как иначе было добиться результата?  - и ее мечи тоже остались сидеть, когда они с Викой направились прочь из зала.
        Они вышли на улицу и пошли навстречу аникушинскому Пушкину. Улица оказалась все-таки Михайловской.
        «Значит, переименовали»,  - усмехнулась Лика, сворачивая налево. Вика шла рядом, настороженная, готовая ко всему, но внешне безмятежная. Надо было быть Ликой, чтобы знать, чувствовать, до какой степени напряжена и взволнована дама Виктория.
        На Итальянской в глаза Лике бросилась реклама магазина, торгующего DVD и MP-дисками. Стрелка приглашала заглянуть под арку, во двор на задах «Европейской».
        - Зайдем?  - неуверенно спросила она Вику.
        - Зайдем,  - согласилась та. Судя по всему, ей не хотелось проявлять инициативу. Она поверила Лике, вот в чем было дело. Ну а если поверила, то, естественно, опасалась своей инициативой «сбить стрелку компаса», ведь кто его знает, что ведет Лику и куда.
        Дворик оказался чистенький, вылизанный, вполне себе цивильный дворик. А вот магазин, состоявший из трех практически изолированных друг от друга отсеков («Какие-то выгородки, как при военном коммунизме»), был так себе.
        Лика пробежалась взглядом по бедноватым полкам с фильмами и прошла в «зал» музыкальных дисков. Тут тоже не было ничего интересного, и она решила уже уходить, когда взгляд ее упал на один из дисков, стоявших на нижней полке.
        «Хава Альберштейн[12 - Хава Альберштейн - израильская певица.],  - прочла она, и сердце дрогнуло.  - Хава…»
        «”Каждый час поцелуй”… О господи!»  - Она вспомнила и песню о лучшем лекарстве от всех недугов, и то, когда она вспоминала о Хаве Альберштейн в последний раз.
        «Лемеле,  - прочла Лика на диске.  - Песни на идиш. И это тоже случайность?»  - спросила она себя.
        - Я беру это.  - Она бросила на маленький прилавок несколько скомканных кредиток. Там было много больше, чем надо, но в ней снова поднялось нетерпение, и, не дожидаясь сдачи, она выскочила на улицу.
        - Туда,  - сказала она Вике, кивая на канал.
        Вероятно, Маска среагировала на какой-то нервный импульс, порожденный смятенной душой Лики, но, выходя на набережную канала Грибоедова, она почувствовала неожиданный для нее самой моментальный взлет. Шум улицы превратился в далекий ровный гул, в котором чуткое ухо искало и не находило опасных звуков. Мир вокруг Лики стремительно замедлился, и она увидела сразу множество вещей, которые могли быть интересны кому-нибудь другому, но не ей. Не сейчас. Ее не затронуло затейливое изящество церкви и не заинтересовал пистолет в наплечной кобуре, скрытой под пиджаком встречного мужчины, и острый запах пакетика с дурью, засунутого в трусы рыжеватой блондинки, идущей в трех шагах впереди, тоже оставил ее равнодушной.
        Огромным усилием воли Лика сбросила наваждение.
        «Не то!»  - сказала она себе и Маске, и Маска согласилась, отпуская удила.
        Мир дрогнул и вернулся к самому себе, вернув себе заодно с ритмом звук и цвет обычной интенсивности.
        «Ну почти обычной»,  - согласилась Лика с ею же самой высказанным возражением. Ее, Ликино, восприятие мира вполне человеческим перестало быть десять лет назад. И таким, как было когда-то, никогда уже не будет. Никогда.
        Она усмехнулась в душе простой констатации факта, который когда-то сводил ее с ума, но вот теперь был просто данностью. Данностью, для осознания которой уже требовалось особое усилие. Или из ряда вон выходящий случай, или еще что-нибудь в этом же роде. Но и после того никаких особых эмоций этот факт у нее не вызвал.
        Мысль была мимолетной, необязательной, и Лика уже было отпустила ее в полет, но в следующее мгновение, когда, перейдя узкую проезжую часть, они подошли к мосту через канал, в ушах Лики зазвучала вдруг странная музыка. Эта музыка… Ну что сказать? Как будто тысячи крошечных серебряных колокольчиков тренькнули слаженно и запели, повели мелодию одновременно чудесную и тревожную. Воздух вокруг нее стал прозрачнее, и солнце засияло ярче. Все осталось таким же, как и было, но стало другим. Это было бы непросто объяснить тому, кто сам, своими глазами, не видел этого чуда. Но Лика никому объяснять ничего не собиралась, не должна была, да и не смогла бы, даже подумай она об этом и захоти это сделать. Но и подумать об этом, вообще, осмыслить увиденное Лика просто не успевала, потому что чудо уже созрело и вершилось вокруг нее и перед ней. Вдоль канала навстречу Лике шел высокий сероглазый мужчина в белой рубашке и кремовых брюках. Он ничем не отличался от других людей, оказавшихся в этот день и в этот час на набережной канала Грибоедова. Еще секунду назад не отличался, как отметила в ней бесстрастная, не
подверженная эмоциям часть ее души. Но что-то уже изменилось в мире. Мужчина посмотрел на Лику, их глаза встретились, и он улыбнулся той особой улыбкой, в которой жила светлая печаль человека, прозревшего будущее и принявшего это будущее, как оно есть. Искра мгновенного узнавания пронзила все ее существо, и все, что было связано с этим человеком, ожило в ней, снова стало ярким и актуальным. Прошлое - какое? чье?  - вернулось и положило руку ей на плечо.
        «Здравствуй, сестра»,  - сказал Вер, подходя и останавливаясь перед ней.
        «Здравствуй, брат»,  - ответила она.
        «Ты вырвалась, разве это не чудо?»
        «Чудо. Скажи… ты знаешь, что случилось с графиней?»
        «Знаю. Она погибла… за четыре часа до меня».
        «Как?»
        «Зачем тебе?»
        «Я ведь тоже графиня Ай Гель Нор».
        «Уже нет, ваше величество, теперь вы королева. Или даже?..»
        «Нет, князь, я только королева и останусь королевой гегх. Мне этого вполне достаточно. У императорского трона есть другой хозяин».
        «Значит, вы уже все обдумали, ваше величество? Что ж, решение принимаете вы, хотя мне было бы приятно увидеть на этом троне гегхскую королеву».
        «Я так решила».
        «А я с тобой и не спорю, сестра, решаешь ты, хотя не все в руках человеческих».
        «Так ты или вы? Вы все время меняете обращение, князь».
        «Решать вам или тебе…»
        «Тебе!»
        «Да будет так. Ты уже решила судьбу второго?»
        «Его трон пустует уже две тысячи лет».
        «Надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, сестра, этот трон…»
        «Я знаю. Как она погибла, Вер?»
        «Она… у аханков были тяжелые сабли… Она умерла у меня на руках. Так сложилось… Когда мы пробились к ней, там уже почти не оставалось живых. И рейтары, и сабельщики, и их кони лежали вперемешку… Но я ее нашел».
        «Вы встретились?»
        «Я же сказал, что нашел графиню».
        «Я имела в виду другое».
        «А другое тебе знать не положено, сестра. Твое время еще не пришло».
        «Зачем тогда ты пришел?»
        «Просто повидаться».
        «Повидаться?»
        «Да. Удачный случай, не более. Но раз уже я здесь… Иди, куда идешь! У тебя вещее сердце, ему ты можешь верить».
        Вер улыбнулся и исчез. Остался сероглазый высокий мужчина в белой рубашке и кремовых брюках, который шел ей навстречу, занятый какими-то своими мыслями и едва ли заметивший ее. Лика недоуменно смотрела на него мгновение, но взгляд издалека отвлек ее и заставил отвернуться. С противоположной стороны канала на нее смотрели двое. Пожилой негр в костюме-тройке и женщина, типичная бизнес-вумен, в сером деловом костюме. Они, вероятно, только что вышли из ресторана и остановились на пороге, глядя на нее.
        «Ты все сделала правильно»,  - сказала Сцлафш.
        «Спасибо,  - ответила Лика.  - Я очень старалась».
        «Я знаю,  - улыбнулась принцесса.  - И ведь было ради чего, не так ли?»
        «О да!  - усмехнулась Лика.  - Есть».
        «Ты на верном пути, девочка»,  - сказал колдун.
        «Да, ты умеешь чувствовать путь»,  - добавила Сцлафш.
        «Иногда я начинаю в этом сомневаться»,  - призналась Лика.
        «Напрасно,  - возразил колдун.  - Здесь на Сайёр ты должна чувствовать себя увереннее».
        «Сайёр?»  - удивилась Лика, которой слово показалось странно знакомым, притом, что она была уверена, что никогда прежде его не слышала.
        «Сайёр,  - подтвердил колдун.  - Ты просто забыла, но это поправимо. Вестник уже в пути, и ведь ты об этом знаешь».
        «Значит, я почувствовала это?»  - спросила Лика.
        «И это тоже,  - улыбнулась принцесса.  - Доверяй своему сердцу, оно знает больше тебя. Прощай».
        «Постойте,  - неимоверным усилием воли, не представляя даже, что и как она сейчас делает, Лика задержала готовое исчезнуть мгновение чуда.  - Ты знала?»
        Она не уточнила, что имела в виду, но Сцлафш ее поняла, и улыбка, появившаяся на ее губах, была сродни улыбке Вера.
        «Я чувствовала,  - сказала она.  - Это не одно и то же, не то же самое, что знать, но это больше, чем незнание, ведь так?»
        Негр что-то сказал своей спутнице, та кивнула и достала из сумочки связку ключей. Темно-синяя машина, припаркованная у решетки канала, мигнула габаритными огнями, и двое шагнули на проезжую часть.
        - Что-то не так?  - с тревогой в голосе спросила Вика.
        - Нет, все замечательно,  - задумчиво откликнулась Лика.  - Сколько это продолжалось?
        - Секунду с четвертью,  - не задумываясь, ответила Виктория. В ее глазах застыл вопрос.
        - Все нормально,  - улыбнулась подруге Лика, стараясь ее успокоить.  - Пойдем, нам туда.
        Она кивнула на переулок на противоположной стороне канала. Сейчас она чувствовала странную уверенность в том, что все делает правильно. Они прошли по мосту, пересекли проезжую часть и по короткому переулку вышли на Малую Морскую. Лика секунду изучала улицу, пытаясь «поймать» направление, потом решительно свернула направо в сторону Шведского переулка. Там в торце улицы стоял бронзовый полицейский - или это был жандарм?  - а за его спиной находился вход в кафе. Именно туда ей и надо было идти. Во всяком случае, так она чувствовала. Вика молча шла рядом, ничего больше не спрашивая, но готовая в любой момент прийти на помощь.
        Они подошли к входу в кафе, и Лика почувствовала - здесь. Ее сердце откликнулось и рывком подняло ритм.
        «Сейчас!»
        Лика вошла, спустилась по короткой лестнице вниз и повернула налево. Перед ней открылся небольшой вытянутый в длину зал кафе. То, что она здесь увидела, было неожиданно. Честно говоря, она не знала, чего ожидать, и все-таки что-то смутное брезжило в ее душе, разбуженное разыгравшейся фантазией. Но вот этого Лика не ожидала никак.
        За столиком в дальнем конце зала сидели двое мужчин. Тот, что сидел к ней лицом, курил трубку, в руке у него была кофейная чашка. Увидев Лику, он удивленно поднял бровь и начал медленно подниматься из-за стола. На Лику он больше не смотрел, его взгляд был направлен за ее правое плечо, туда, где стремительно вызревал смерч вышедшей на боевой максимум Серебряной Маски. Но Лика отметила все это только краем сознания, потому что второй мужчина - гигант, сидевший к ней спиной,  - уже был на полдороге к ней. Каким-то образом он обогнал время и едва не опередил реакцию Маски, успев обернуться, увидеть, понять и броситься к Лике раньше, чем осознание того, что она видит, приобрело силу свершившегося факта.

        Глава 5. Кержак

        Дамы ушли. Кержак проводил их долгим взглядом и посмотрел на Скиршакса.
        - Что-то происходит,  - сказал он, маскируя за видимостью спокойствия чувство неуверенности, которое в последнее время стало, пожалуй, слишком часто посещать Игоря Ивановича.  - Вы не находите, генерал?
        - Нахожу.  - Скиршакс задумчиво рассматривал девушек за столиком у колонны.  - Но нам все равно ничего не скажут. Пока или вовсе. Я правильно сказал? Так говорят?
        - Говорят,  - успокоил его Кержак, любовавшийся Татой.  - Правильно.
        - Как вы полагаете, Игорь, не пригласить ли нам дам? Им ведь тоже сейчас нечего делать.
        - Давайте,  - сразу согласился Кержак, получивший уже две улыбки от Таты и полагавший, что в его возрасте от такого счастья не отказываются. Счастье. Именно что счастье, как это ни смешно. Тата была не просто молодой и красивой женщиной. Тата была прелесть. Нет, не так. Тата была такой прелестью, какой Игорь Иванович в жизни не встречал. Это было особое, очень специальное диво, со стальным стержнем внутри и потрясающей наружностью.
        Скиршакс кивнул, встал и неторопливо направился к мечам.
        «Мечи!  - усмехнулся про себя Кержак.  - Это же надо! Мечи. Меч!»
        Он перевел взгляд с девушек на гвардейца и снова усмехнулся:
        «Н-да… Ну что тут скажешь?»
        У Скиршакса была весьма своеобразная походка. Он так и не научился ходить по-человечески и шел сейчас своим особым гвардейским шагом, который представлял собой сложный гибрид «боевой побежки» и парадно-церемониального шага. Такая манера ходить, как уже знал Кержак, отличала всех гарретских стрелков, так же, как и выводившая его из себя манера говорить сквозь зубы, не разжимая челюстей. Впрочем, с этим последним недостатком Скиршакс как раз справился, а вот ходить по-людски так и не научился. Теперь все не занятые каким-нибудь полезным делом посетители и работники кафе буквально пялились на Скиршакса, как на невидаль заморскую, пытаясь, вероятно, понять, каким таким особым видом спорта занимается этот высоченный мужик?
        Между тем Скиршакс дошел наконец до девушек, улыбнулся, наклонившись вперед с грацией спортсмена и лоском аристократа, каковым он в принципе и был, и сказал что-то приятное феминам, от чего те разулыбались, а Тата послала Кержаку третью улыбку. Через секунду - без суеты, разумеется, и даже видимости поспешности - мечи королевы переместились за их столик. Был сделан дополнительный заказ - шоколад, еще раз шоколад и коньяк, разумеется,  - и время понеслось вскачь. С девушками два часа пролетели, как одно длинное сладкое мгновение, наполненное теплом, смехом и алкогольными парами, смешивающимися с феромонами. Но внутренний сторож не дремал, и в какой-то момент Кержак понял, что сказка закончилась, потому что вышло время. Как видно, бес времени сидел не только в нем. Кержак поднял взгляд на Скиршакса, а тот уже, оказывается, искал глазами его глаза. И девушки как-то сразу подобрались. Одним словом, время.
        - Вероятно, нам пора идти,  - рассудительно сказал Игорь Иванович и, достав из кармана портмоне, стал вынимать и выкладывать на стол бумажные денежные знаки Российской Федерации.
        Оставив деньги на столе, они все вместе вышли из кафе, а затем и из гостиницы и через несколько минут уже увидели стоящие на набережной канала машины эскорта. Чалик, которого иначе, как по фамилии, никто не называл, и второй водитель - Гера Дорофеев, которого, напротив, все звали просто Герой, курили у парапета. Все правильно, солдат курит, служба идет, но Кержака это насторожило и даже встревожило. Катя сказала, два часа, и эти два часа только что, в эту самую секунду, истекли. Он бросил взгляд на часы и удостоверился в том, что чувство времени не подвело его и теперь. Конечно, и Катя и Вика могли постоять за себя и сами, но он чувствовал себя ответственным за их безопасность и соответственно не тревожиться просто не мог. Служба такая. Вот и все.
        «Глупости,  - сказал он себе, непроизвольно обшаривая пространство вокруг себя ищущим взглядом.  - Катя не обещала вернуться через два часа. Она сказала, часа через два, кажется. А это не одно и то же. И потом, что с ними может случиться?» Действительно - что? Питер не Бомбей какой-нибудь, а Катя с Викой не Красные Шапочки в дремучем лесу.
        «Да и не завидую я тому волку»,  - успокаивая себя, подумал Игорь Иванович. За сорок девять дней своей новой службы («И двух месяцев нет!»  - покачал он мысленно головой) Кержак успел многое увидеть и понять про этих людей вообще и про королеву Катю («Или все-таки Лику?») в частности. Но сейчас, на набережной канала Грибоедова, вспомнился ему один конкретный день. Возможно, причиной тому было присутствие здесь Таты и Скиршакса, но также возможно, что дело было в силе и первичности впечатлений того дня. Он вспомнил («Такое разве забудешь?»)  - свой первый день на крейсере.
        «Шаис», тогда это был еще просто «Шаис», напомнил он себе.

        Это случилось уже после авральной эвакуации, так некстати прервавшей беседу старых разведчиков; и после того, как неопознанный корабль был наконец опознан и оказался яхтой королевы со странным названием «Чуу»; когда улеглись страсти и стало понятно, что ничего трагического не произошло и можно возвращаться «домой». Но Катя решила, что торопиться некуда, и объявила двенадцатичасовой тайм-аут на «тихий отдых и сон». И вся их сильно разросшаяся за последние сутки компания - дело было как раз после прибытия «Шаиса», да и с «Чуу» народ подвалил - отправилась обедать. Ну, просто сказать, обедать, значит, ничего не сказать. Кержак и так уже находился в состоянии тяжелого обалдения от всех впечатлений дня, доставшихся на его долю. Здесь было все - и новые лица, и открывшиеся ему нечаянно или намеренно сложные и непонятные отношения, связывающие между собой этих более чем неординарных людей и… не людей. Не людей тоже. И непростой разговор с Йёю и Скиршаксом, так неожиданно прерванный тревогой. И Тата… И Тата, конечно. Тата в первую очередь, наверное. Но ведь был еще и взлет на инопланетном космическом
челноке, и полет сквозь атмосферу в черное ничто открытого космоса, и крейсер, огромный, как город, звездный крейсер, прячущийся от земных наблюдателей на темной стороне Луны, и… Да что говорить? И можно ли перечислить все впечатления, обрушившиеся тогда на Кержака штормовой волной и не убившие его по чистой случайности? Так что обалдение его было вполне понятным и простительным, но день еще не закончился, этот длинный день, начавшийся, по сути, накануне. Теперь на повестке дня стоял Обед. И это был действительно Обед с большой буквы. Здесь поражало все. И обеденная зала, перед которой меркла роскошь Эрмитажа и Версаля («И это боевой корабль?»), и фантастические блюда («Вероятно, это съедобно, а это?»), и сервировка, и слуги («Рабы?!»  - ужаснулся тогда Кержак), и музыка. Очень странная, непривычная, но при этом какая-то знакомая, что ли? Как будто бы слышанная когда-то где-то, забытая, но не вовсе чужая.
        На таком Обеде, что, впрочем, не удивительно, Кержак присутствовал впервые.
        «Теперь и помереть можно»,  - сказал он себе тогда, но при этом знал, что лукавит. Теперь-то как раз помирать и не стоило. Не хотелось помирать. Хотелось досмотреть эту сказку до конца. Ну пусть не до конца, а сколько позволят, но чтобы подольше… Подольше!
        Но всего этого было много даже для Кержака, и Игорь Иванович впал в прострацию, сродни алкогольному опьянению или «пароксизму сытого довольства», наступающему после бесконтрольного и бессистемного поглощения больших количеств пищи.
        Он очнулся, как будто вынырнул вдруг из морока, как раз к десерту. Видимо, тренированная нервная система, приведенная в порядок чудесными эликсирами Кати, все-таки справилась наконец с информационным обвалом, рухнувшим на его бедную голову. Переварила хотя бы начерно весь этот неподъемный массив фактов и впечатлений, и Кержак, проснувшийся от очарованного сна, вновь осознал себя как свободную личность и независимый интеллект. Придя в себя, он первым делом осторожно огляделся вокруг. Трапеза, любая трапеза, а такая тем более, позволяет многое увидеть в людях, которые собрались за столом. И Кержак, пропустивший «по болезни» значительный отрезок времени, пребывая в прострации, так сказать, желал теперь «восполнить пробелы» и «наверстать упущенное». Многое из того, что он увидел, было ему уже так или иначе известно, и если все-таки непонятно до сих пор, то хотя бы знакомо. Катя сидела во главе стола, и тут не могло быть никаких сомнений, это - королева. Дело ведь не в титуле, а в том, что все здесь замыкалось на нее и вокруг нее вращалось. По-прежнему непонятными, однако, оставались для Кержака ее
отношения с двумя прибывшими прошлой ночью женщинами. Дама Э, потрясающая платиновая блондинка, которая при росте под два метра обладала еще и фантастической фигурой, относилась к Кате как подруга. Может быть, даже как старшая по возрасту и опыту подруга, но все-таки даже она умело и, по-видимому, намеренно, на публику, демонстрировала некую дистанцию между собой и королевой. Небольшую, но отчетливую. А вот другая - красавица с глазами такой глубокой синевы, что они порой казались черными, и с черными, как ночь, волосами - была одновременно и ближе к королеве (Почему? Как?), и значительно дальше от нее. Такое у Кержака создалось впечатление.
        Из вновь прибывших обращала на себя внимание рыжеватая невысокая блондинка с жестким взглядом холодных, оценивающих голубых глаз. Эта женщина - княгиня Фата Рэй - держалась не как аристократка, а как боевой генерал.
        «Да,  - подумал тогда Кержак.  - Точно! Генерал!»
        Ее вид, поведение, характер движений и реакций вызывали в воображении образ эдакого крутого, как крутые яйца, генерала спецназа, из тех, которые лично водят своих людей в бой. Вот такого, только что вышедшего из боя фронтового генерала и напоминала эта симпатичная молодая женщина, которую королева посадила за столом рядом с красавицей Ё.
        Кержак много еще чего увидел на этом сказочном банкете и услышал тоже, хотя напрочь не помнил, кто и когда прицепил ему на ухо прибор-переводчик; но две сцены почему-то особенно запали ему тогда в душу. Рядом с Мешем сидела женщина с фигурой богини и таким же жутким, как и у Меша Жуашевича, лицом. Но то, как смотрела на монстра Мишу эта женщина и как смотрел на нее он, было настолько по-человечески понятно, выразительно и даже поэтично, в хорошем смысле этого слова, что двух мнений быть не могло - это любовь. Причем такая любовь, что завидки брали, глядя на эту парочку. И на другую пару обратил внимание Кержак и, признаться, удивился, потому что именно от этих людей такого никак не ожидал. Шемаханская царица Клава и вельможный господин Йёю, с которым Игорь Иванович успел познакомиться ночью, сидели, держась за руки, как дети малые, и смотрели друг на друга с такой нежностью, что слезы на глаза наворачивались даже у несентиментального Кержака. Ну что тут скажешь?
        «Возможно,  - осторожно предположил Кержак, рассматривая друзей королевы в естественной среде обитания,  - возможно, эти люди умеют не только красиво жить, но и любить умеют, как надо. Во всю силу! Или они вообще все так делают? Или по максимуму, или никак?» И вот о чем он тогда подумал. Каким же должен быть тот, кого любит и ждет королева? А в том, что такой человек существует, Кержак уже не сомневался.
        Но стоя сейчас в ожидании Кати и Вики в тени Спаса-на-Крови, Кержак вспомнил тот день и тот обед не поэтому, а потому что после обеда ему привелось - вернее ему разрешили - увидеть нечто настолько необычное, что и на фоне ярких впечатлений того дня выделялось своей нездешностью и невероятностью. Он узнал тогда, на что способны его работодатели. В индивидуальном порядке, так сказать. Сами по себе, без техники и других своих инопланетных штучек. До этого Кержак только предполагал, а вот теперь сподобился увидеть. Незабываемое зрелище, если честно, а ведь он много чего в жизни повидал. Такая у него была специальная жизнь, а все-таки предполагать, что такое возможно, и увидеть воочию - две совершенно разные вещи.
        После обеда, или, вернее, в его конце, кто-то из гостей,  - кажется, это был монстр Миша - предложил «размяться». Во всяком случае, Кержаку запомнилось именно это слово. «Размяться». Так его перевел Игорю Ивановичу вставленный в ухо автоматический переводчик. Нельзя сказать, что все присутствующие встретили предложение с энтузиазмом. Дама Э, например, отнеслась к нему довольно прохладно и сразу сказала, что она «пас». Но другие… Кое-кто из других принял идею «размяться», что называется, на ура. И через пару минут оживленно, хотя и без ажитации переговариваясь, вся компания проследовала в спортивный зал. Вообще-то, и зал был не спортивный - он назывался Дуэльным полем, не больше и не меньше - и проследовали, это мягко сказано, потому что им пришлось пройти несколько впечатляющих своей отделкой коридоров корабля-дворца и дважды воспользоваться лифтами. Но, в конце концов, они попали в огромный круглый зал с купольным потолком и паркетным полом. Все в зале, кроме темно-коричневого паркета, было белоснежным, даже удобные кресла в ложах для зрителей, расположенных вокруг выложенной деревом арены. И еще
здесь было очень много света. Яркий свет заливал арену, возникая прямо из сияющего знобкой белизной купола потолка.
        Войдя в зал, Игорь Иванович замешкался было, не зная, куда ему теперь идти и что делать, но неслышно возникшая рядом с ним Тата уверенно взяла его за руку и провела в одну из лож.
        - Садись, Кержак,  - сказала она на своем корявом, но приятно звучавшем для его уха русском.  - Смотри! Такое даже в империи редко увидишь.
        То, что она, по-видимому, права, он понял уже в следующую минуту. Он увидел, как сбрасывает одежду Йёю. Ну, в том, как раздевается Йёю, ничего особенно интересного не было, кроме самого факта, разумеется. Впрочем, брови Кержака непроизвольно взлетели вверх, когда он увидел, как герцог сооружает из шейного платка что-то вроде набедренной повязки, совершенно игнорируя тот факт, что делает он это на глазах у всех. А в следующую секунду Игорь Иванович увидел Клаву, идущую к центру арены с противоположной стороны. Клава была ослепительна. Она была чертовски хороша, но Кержака, как школьника, бросило в краску, когда он осознал, что Шемаханская царица не оставила на себе ни одной даже самой маленькой тряпочки. Для вида, не говоря уже о приличиях. Но, как уже знал Кержак, понятия о приличиях у этих людей были весьма своеобразными.
        Между тем Иёю закончил «туалет» и тоже отправился к центру арены. Он очень красиво шел. Мягко и легко, грациозно, если такое определение было здесь уместно. Йёю остановился напротив Клавы, поклонился и отступил на шаг назад. Капитан Фролова - «Без вести пропавшая, помнится»  - улыбнулась ему в ответ и тоже сделала шаг назад. А потом внезапно, без видимой подготовки, без сигнала или еще какого-нибудь знака два тела рванулись навстречу друг другу и вверх. Кержак уловил серию быстрых ударов, ударов, нанесенных обоими участниками спарринга с такой немыслимой скоростью, что он был способен лишь засечь движение, но никак не оценить его направление и характер. Он только понял, что стремительно и легко, взлетая на фантастическую высоту - метра три!  - как если бы гравитация для них перестала вдруг существовать, Клава и Йёю не только успели нанести друг другу множество неуловимо быстрых ударов, но, что характерно, и парировать их тоже. Кержак не мог этого знать точно, но предположил, что и сила ударов была нешуточная. Но время, отпущенное ему для того, чтобы увидеть, понять и оценить, было настолько
кратким, что он просто ничего не успел. Ни увидеть толком - увидеть, рассмотреть, воспринять - ни понять то, что увидел, ни оценить. А бойцы уже упали на арену, как будто непринужденно сошли с неба на землю, и закружились в стремительном и головоломном танце, каждый в своем, и оба вместе. Общее впечатление было такое, что он видит какой-то балетный танец, красивый до безумия и эстетичный до вычурности. И очень быстрый. Настолько стремительный, что Кержак мог говорить только об общем впечатлении. Никаких деталей он просто не видел.
        Бой продолжался две минуты, не больше, но у наблюдавшего его Кержака дыхание было сбито напрочь, как если бы он сам махался на арене, и не две минуты, а час или два. А бойцы… Они прекратили схватку так же внезапно, как и начали, и, судя по ним, не только не устали, но даже не запыхались. И не вспотели. Это Игорь Иванович видел вполне отчетливо.
        «Ну ни хрена себе!»  - это было единственное, что он мог сказать по поводу увиденного. Однако это были всего лишь цветочки, ягодки ожидали его впереди. Бой Меша со Скиршаксом оказался совсем коротким. Гвардеец просто ничего не успел, а Кержак не успел увидеть и понять, что там произошло. Но вот противники стоят один против другого, а в следующее мгновение на месте стоит только Меш, а Скиршакс летит, вернее, уже падает на паркет арены метрах в пятнадцати от того места, где только что стоял. Однако, несмотря на мгновенный ужас, испытанный Кержаком при виде этого падения, ничего страшного с генералом не произошло. Упал, «отжался», как говорится, улыбнулся Мешу, поклонился и пошел одеваться.
        «Как с гуся вода, а ведь его…»  - Но мысль свою Игорь Иванович не додумал.
        На арену вышли Катя и черноволосая красавица с нездешним именем Ё. Эта Ё была изысканно красива. Кержак просто не мог подобрать другого слова, чтобы определить, обозначить ее красоту и особую грацию. Но пока Ё медленно выходила к центру арены, Кержак увидел и другое. Она была смертельно опасна, эта молоденькая Ё. Опаснее всех бойцов, которых Игорь Иванович видел в своей жизни, опаснее всего, что он мог себе вообразить. Это был просто воплощенный ангел смерти какой-то, а не живая женщина. А вот отчего он так решил, как увидел в ней это, как разглядел, он объяснить, пожалуй, не смог бы. Просто увидел. Уловил как-то. Понял и сразу принял, как данность. И вместо нормального мужского интереса, возбуждения и обалдения при виде нагой красавицы Кержак испытал мгновенный ужас, морозом прошедший по его позвоночнику и сжавший стальными пальцами низ живота.
        А вот Катя была просто красива. Она была диво как хороша, и ее нагота была удивительно уместной, если так можно выразиться. А как сказать иначе? Как объяснить? Ее нагота не была ни вызывающей, ни вульгарной, но Катей хотелось любоваться, ее хотелось ласкать взглядом, хотя и не более того. Как это возможно? И ведь не было в ней, как в Ё, этой жуткой ауры смерти, жестокой холодной силы тонкого и изящного, но предназначенного для убийства стального клинка. Не было? Кержак оторопел, поняв, что на его глазах свершилась мгновенная метаморфоза, и последние шаги навстречу сопернице делала уже не милая и соблазнительная женщина, а… пантера? Барс? Тигр? Во всяком случае, кто-то в этом роде. Кто-то, кем, как барсом, например, можно, конечно, любоваться, но рядом с которым лучше не стоять. Особенно если зверь голоден.
        «О чем я?  - удивился Кержак, поймавший себя вдруг на том, что начал мыслить какими-то совершенно несвойственными ему, непривычными, но странно поэтичными категориями и образами.  - О чем это я?»
        А поединок, вернее то, что Кержак успел и смог увидеть, поединок и словами-то нормальными описать было невозможно. Так он и остался в памяти Кержака, как яркий, но невнятный образ. Ощущение осталось. Удивление. Восторг. Недоумение. Они летали, кажется. Может ли человек летать? Может ли женщина взлететь вверх на шесть или семь метров? Без напряжения, без подготовки, разбега… Без ничего. С места. Может? А ведь они вроде бы летали во всех плоскостях; стремительные и неуловимые для глаза, как стрелы, или правильнее, наверное, как пули, и в то же время легкие, как пушинки. Такое впечатление возникло. Какие-то удары, похожие на индийский танец рук, только очень быстрые, какие-то повороты, па, в общем, движения… Осталось впечатление чего-то томительно красивого, изящного до вычурности, чего-то такого. Но Кержак не сомневался, любой из этих ударов убил бы его на месте. Скиршакс, конечно, может быть, и выжил бы, а он - нет. Это он твердо понял.
        А потом две сказочные девы-воительницы снова взлетели в невероятную высь и стремительно рухнули вниз. Кержак не успел рассмотреть, что и как там случилось, но Ё упала на спину, а Катя оказалась верхом на ней. Взметнулась Катина рука, обозначая какое-то не то колющее, не то рубящее движение - Игорь Иванович был уверен, таким ударом можно снести голову с плеч, как мечом или секирой,  - и пальцы убивающей руки остановились, легко коснувшись белой кожи под подбородком поверженной навзничь Ё. Катя улыбнулась и что-то сказала. Ё ответила и тоже улыбнулась, и тогда Катя стремительно наклонилась и поцеловала женщину в губы.
        «Они, случайно, не?..»
        Кержак находился под впечатлением этого поединка весь «вечер». Это Йёю сказал ему, что теперь вечер, сам бы он не узнал, время на крейсере отсчитывалось не так, как на Земле. По его впечатлениям и часам, сейчас уже была глухая ночь, но спать он не хотел, оглушенный - да, но одновременно перевозбужденный сверх всякой меры. И предложение Йёю закончить разговор Кержак принял с облегчением. Оставаться одному в роскошной, но какой-то нежилой каюте - цветное стекло, металл, полированный камень - ему не хотелось. Однако «впечатление» жило в нем, никуда не уходя и не оставляя его, и во время разговора, и во время принятия «присяги», произошедшего отнюдь не в торжественной обстановке перед строем, а как-то буднично, по-дружески, «в тесном мужском кругу». И даже тайны империи, сухо изложенные ему герцогом Йёю, не произвели на Кержака того впечатления, которого они, по-видимому, заслуживали, потому что впечатление было сильнее. Его не заслонила даже Тата, пришедшая к Кержаку поздней ночью.
        «Ну это ты загнул, приятель,  - усмехнулся Кержак.  - Тата кого хочешь заслонит!»

        Он улыбнулся приятному воспоминанию и непроизвольно нашел Тату взглядом. Она вместе с Нетой Ноэр стояла метрах в десяти от него. Девушки ели мороженое.
        «И куда только влезает?»  - подумал он, привычно оглаживая взглядом сложную топографию тела Таты Кээр.
        Его взгляд поймал мгновение, когда девушка внезапно среагировала на что-то, что происходило за его спиной, и Кержак стремительно обернулся, а его рука уже летела за спину, где под пиджаком за брючный ремень была заткнута девятимиллиметровая «беретта». Конечно, он не мог соперничать с Катиными мечами. Куда там! Но и он кое-что умел, а теперь и мог. Снова мог. Руку Кержак успел остановить, потому что все было штатно. Просто из ближайшего переулка выходили Катя и Вика, и они были не одни. Рядом с королевой мягко шагал огромный и, судя по всему, невероятно сильный мужчина, а рядом с Викой… У Кержака сжало сердце, потому что этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Такого молодого и здорового Федора Кузьмича Кержак застать не успел. Тот Суздальцев, которого знал он, был уже не таким. Впрочем, того Федора Кузьмича, которого он знал, больше не существовало. Он умер. Давно. Десять лет назад. Это Кержак понял сейчас вполне определенно. А этот высокий стройный мужчина был кем угодно, но только не Суздальцевым, хотя и Суздальцевым он был тоже.
        - Здравствуй, Игорь,  - сказал Федор Кузьмич, подходя.  - Ты молодец, все правильно сделал.
        «Сколько ему лет?  - автоматически спросил себя Кержак, внимательно рассматривая бывшего генерала.  - Лет тридцать пять? А на самом деле?»
        - Здравствуйте, Федор Кузьмич,  - сказал он вслух, стараясь, чтобы голос не выдал охватившего его волнения.  - Рад вас снова видеть.
        - А я-то как рад!  - знакомо хохотнул Федор Кузьмич, оборачиваясь к Вике.  - Ты даже не представляешь себе, Игорь, как я рад!
        Федор Кузьмич вдруг оборвал смех, резко повернулся к Кержаку и заглянул ему прямо в глаза.
        - Власовцем себя считаешь?  - спросил он тихо, а глаза, только что полные смеха, стали холодными и неумолимыми, как оружейная сталь.
        - Да уж не знаю, что и думать,  - почти спокойно ответил Кержак, внутренне напрягаясь.
        - И не думай,  - покачал головой Суздальцев.  - Не успеешь. А главное, зачем?  - Он усмехнулся, показав Игорю Ивановичу крепкие белые зубы.  - Со мной, Игорь, работать не зазорно, вот с этими…  - Он повел рукой, как бы охватывая движением кисти набережную, город, страну.  - Лучше уж в бардак, вышибалой. Не находишь?
        Хотя вопрос был, по-видимому, риторическим, Кержак был готов ответить, но не успел.
        - Хватит!  - Это прозвучало резко и однозначно, как приказ. Приказом и было.
        Катя подошла к ним почти вплотную. Еще секунду назад ее лицо светилось счастьем, и королева этого не скрывала, и скрывать не собиралась. Сейчас она была серьезна.
        - Игорь Иванович, вы получили разъяснения от господина Йёю?
        - Да,  - согласился Кержак, начиная отходить.
        - Великолепно.  - Катя смотрела на него холодно и безмятежно.  - У вас возникли недоумения. Они разъяснятся, но я хотела бы вам напомнить, что вы принесли присягу. Я не ошибаюсь?
        - Нет.
        - Тогда успокойтесь, пожалуйста,  - сказала она, не меняя тона.  - И ты, Федя, тоже. Нечего мне ценного кадра пугать,  - улыбнулась королева.
        - Кержак, между прочим, мой кадр,  - добродушно улыбнулся ей в ответ Суздальцев.  - Или уже нет?
        - Извините,  - буркнул Кержак, сам удивляясь своей неожиданной вспышке.
        - Твой,  - снова улыбнулась Катя.  - Извиняю. Но постарайтесь, Игорь Иванович, чтобы такое больше не повторялось. Макс, познакомься, это Игорь Иванович Кержак.
        - Очень приятно,  - мягко сказал гигант, который как-то незаметно оказался рядом с Кержаком. Он говорил так, как говорят люди, непоколебимо в себе уверенные. Таким, судя по всему, он на самом деле и был. Притом, что уверенность, которую он излучал, распространялась на все, что его окружало, не умаляя, впрочем, и не унижая других людей.
        «Да, таким и должен быть Катин принц-консорт… Или бери выше?»
        - Взаимно,  - поклонился Кержак, отмечая фантастическую грацию, с которой двигался великан, и легкий немецкий акцент в его абсолютно правильной русской речи.
        - Вы, возможно, догадались, Игорь Иванович,  - как ни в чем не бывало, продолжила Катя,  - что те, кого мы ждали, вернулись, и теперь все в сборе.
        Она говорила спокойным ровным голосом, передававшим минимум эмоций, и о том, что творилось в это время у нее в душе, Кержак доподлинно знать не мог. Тем не менее он догадывался, что для нее этот разговор являлся лишним, ненужным и обременительным чрезвычайно. Но она знала, что такое долг и обязанность, и, по-видимому, полагала, что разъяснения должны быть даны. И это его тронуло до глубины души. Нет, не так. Его проняло. Так правильнее.
        - Разрешите представить вам, Игорь Иванович, господина Ё,  - сказала Катя, делая плавный жест рукой в сторону великана.  - Вы можете называть его Максом Давыдовичем.  - Она улыбнулась вдруг, но улыбка была почти мимолетной, и через мгновение королева снова была серьезна.  - На данный момент господин Ё является по законам Аханской империи хранителем сердца империи, то есть, по-русски выражаясь, Местоблюстителем Престола.
        Кержак с новым интересом посмотрел на гиганта и получил в ответ вежливую улыбку. У господина Ё было красивое выразительное лицо и внимательные серые глаза.
        - Федора Кузьмича вы знаете, так что представлять вас друг другу надобности нет. Но я хотела бы довести до вашего сведения тот факт, что, как старший по званию, Федор Кузьмич автоматически становится исполняющим обязанности главнокомандующего вооруженными силами империи. Соответственно вы, Игорь Иванович, снова поступаете в его распоряжение. Это главное. Остальное лирика. И вот лирикой…  - Катя, более не сдерживаясь, улыбнулась так, что Кержаку показалось - на улице стало светлее. Значительно светлее.  - И вот лирикой мы и собираемся теперь заняться.  - Она оглянулась на своего Ё, и теперь уже расцвел улыбкой Макс Давыдович.  - Так что мы уезжаем, а вы, Игорь Иванович, свободны…  - она задумалась на секунду, вероятно, что-то высчитывая в уме,  - на сорок восемь часов.
        Она снова улыбнулась:
        - Отдыхайте!
        «Лирика…»
        Кержак проводил взглядом удаляющихся в направлении машин небожителей. Они шли в нормальном темпе, но его не оставляло ощущение, что они торопятся.
        Отпуск. Правильнее, конечно, увольнительная, но сути дела не меняет. Сорок восемь часов полной свободы.
        «Свобода»,  - сказал он себе, непроизвольно любуясь летящей походкой королевы.
        «Сорок восемь часов?  - Его ужаснула перспектива остаться наедине с самим собой на целых сорок восемь часов. И именно сегодня.  - Но ведь это приказ, или я чего-то не понимаю?»
        Хлопнули дверцы, глухо взревел мощный мотор, и машина королевы плавно тронула с места, с изяществом крупного, но ловкого зверя вписываясь в узость проезжей части. Вторая машина присоединилась к первой с секундной задержкой.
        Кержак проводил взглядом удаляющиеся «хаммеры» и огляделся. На набережной он остался один. То есть народу здесь было много, но свои все испарились. По-видимому, уехали во второй машине. Игорь Иванович снова посмотрел вдоль набережной, проследив ее всю до торчащего в недалекой перспективе края Казанского собора, и полез в карман за сигаретами.
        «Сорок восемь часов»,  - повторил он, закуривая, и, развернувшись на месте, неторопливо пошел по направлению к Михайловскому саду. Идти ему, собственно, было некуда. И плана, как убить неожиданно свалившиеся на него сорок восемь часов непрошеной увольнительной, не было. И, значит, идти он мог куда угодно. Ведь не на месте же стоять? А сад, вот он, рукой подать.
        Ненавязчивый взгляд в спину он почувствовал, уже входя в сад, но решил игнорировать.
        «Легитимно,  - пожал он мысленно плечами.  - Нешто не понимаем? Понимаем, не маленькие. Доверяй, как говорится, но проверяй. Проверяйте!»
        В саду было хорошо и прохладно. Легкий ветерок тревожил зеленоватый воздух, наполнявший пространство между старыми деревьями. Кержак прошел в глубину сада и сел на скамейку недалеко от пруда. Он закурил новую сигарету и попытался «отдышаться».
        «Что, собственно, произошло, гражданин Кержак?  - спросил он себя строго.  - Что ты психанул-то, как, прости господи, не знаю кто?»
        Он усмехнулся мысленно, хотя ухмылки и не получилось. Не до смеха ему было. Совсем. Потому что все было не так и нехорошо, вот в чем было дело. И разборки душевные - раздрай, разброд - были ему почти что в новость. Не привык он к этому и никогда не был склонен к рефлексии, иначе и не состоялся бы ни как человек, ни как разведчик. Он давно ведь позабыл уже, что это такое - быть с самим собой не в ладу. И вдруг такое! Бред.
        И встреча с генералом Суздальцевым не была ведь для него вовсе неожиданной. С тех пор как давным-давно - сорок девять дней тому назад - он встретился с Катей, образ «покойного» Федора Кузьмича не раз и не два проходил стороной, как какая-нибудь тень отца Гамлета. Присутствие генерала за кулисами спектакля вполне ощущалось. И дело было даже не в том, что валькирия Ира числилась его законной супругой («А Вика тогда здесь при чем?»), и не в том, что королева Катя («Правильнее, наверное, Екатерина?»), сказала ему, Кержаку, со всей определенностью, что Федор Кузьмич жив и здоров, «чего и всем нам желает». Дело было в том, что Суздальцев жил в словах, в повседневной речи, так сказать. Кержак постоянно его слышал, то есть не самого Федора Кузьмича, конечно, но его своеобразные словечки и присказки в репликах Кати и Вики, и Иры тоже. Даже монстр Миша нет-нет да закладывал на своем превосходном русском языке какой-нибудь незабываемый оборот, от которого за версту несло духом Суздальцева.
        И вот теперь Суздальцев вернулся. И смутные предположения, начавшие складываться в голове Кержака в самом начале этой истории, получили зримое и вполне материальное подтверждение. Ох, не прост был Суздальцев! Это-то Кержак знал всегда. А теперь вот понял, что был Федор Кузьмич куда более сложной фигурой, чем представлялось ему раньше, в бытность его, Кержака, правой - и левой тоже - рукой генерала.
        Но с другой стороны, не лишним было бы задать самому себе простой вопрос - ну и что? Что такого произошло сегодня, что ты впал вдруг в эдакий экстаз?
        «Пятачок, мля, старый»,  - в сердцах подумал он.

        В шестидесятые годы прошлого уже столетия, когда Игорь Иванович только начинал свою карьеру разведчика, он женился. Все женились, да и для личного дела было полезно. Вот и он женился. В 1963-м. И детки вскоре народились. Двое, с разницей в один год. И Игорь Иванович - по мере возможности, конечно,  - проявлял себя примерным семьянином, мужем и отцом. Не то чтобы это было внутренней потребностью. Скорее, это была привычка все делать как положено, чувство долга, если хотите, но судят-то по результату, не правда ли? И в те редкие вечера, когда по какой-нибудь случайной причине Кержак оказывался дома, он деток своих и мыл, и кашей кормил, и книжки им читал. И вот среди тех книжек, которые читал детям Кержак, попалась ему однажды читанная и самим Игорем Ивановичем в детстве, но давно позабытая книжка Милна про медвежонка Пу. Впрочем, тогда Кержак называл медведя еще по-русски, Винни-Пухом, это потом - в далях и весях закордонной разведки - он привык к исходному Пу. Так вот, перечитывая книгу, Кержак наткнулся на массу замечательных цитат, которые стал использовать и на службе, подражая все тому же
Суздальцеву. И чаще других цитировал он тогда историю про Пятачка и голубые помочи Кристофера Робина. Любое чрезмерное возбуждение коллег по любому поводу он комментировал именно отсылкой к маленькому Пятачку. Выходило смешно и по сути правильно. А теперь получалось, что и сам он попал в точно такое же положение. Ужас!
        Действительно ужас, но воспоминания позволили Игорю Ивановичу собраться с мыслями, сняли эмоциональный накал, и он, успокоившись, наконец мог неспешно и обстоятельно разобраться и с собой и с миром вокруг себя.
        Выходило, что с ним просто случился срыв. Обыкновенный нервный срыв, которого и следовало ожидать, если не быть чрезмерным оптимистом. Неприятно, но не смертельно и объективно даже хорошо. Потому что если уж это должно было произойти, то чем раньше, тем лучше. Произошло и прошло.
        Кержаку по паспорту было семьдесят пять. Это он стал забывать в последнее время, что семьдесят пять, но факт-то бесспорный. По человеческим меркам, возраст солидный и даже для здорового хорошо тренированного человека пограничный. Еще год, два, ну пусть пять лет, и все. Маразм. Без всякого сарказма. А Кержак здоровым не был. По молодости лет схватил в паре горячих инцидентов пульку-другую да малярию в Анголе подцепил, хорошо хоть не СПИД. Так что он в свои семьдесят пять был уже на пределе. Из последних сил, можно сказать, держался. И вдруг такое. И сразу. И много. Чего же удивляться, что нервная система дала сбой? Этот вот момент господин Гете в своем бессмертном «Фаусте» не разработал. Не хватило у гения психологического чутья. А каково это, получить второй шанс? Когда возвращаются силы, когда начинаешь забывать, что это такое, ощущать свое тело, свой сраный организм? Все время ощущать. Не зря ведь и шутка такая среди старых пней ходит: дескать, если проснувшись утром, ты не чувствуешь, что где-нибудь болит, значит, ты уже умер. Нет, неспроста. Потому что правда. А он стал забывать. Но психику-то
не обманешь. Нет, ее на кривой не обойти. И Тата ему нелегко далась. То есть отдалась-то - или, правильнее, взяла?  - как раз легко, но психологически вся эта история, длящаяся уже почти два месяца, простой для него не была.
        Моральных проблем она не породила. В этом как раз виноват был его возраст. Жена Кержака умерла пятнадцать лет назад. Верность ей он не хранил и при ее жизни, как, впрочем, и она ему,  - об этом Кержак знал наверное - так что тут сложностей не предполагалось. Парни его выросли. Обоим уже к пятидесяти подходит, и оба давно уже живут, как им самим нравится, и об отце вспоминают только по праздникам. Но вот для него самого переход из разряда «уже не актуально» в категорию «все, как у людей»  - вернее, много лучше, чем в среднем у людей - такой переход был ох как не прост.
        И это ведь тоже еще не все. Потому что встреча с инопланетянами - это вполне экстремальный опыт и сам по себе. Даже для бывшего разведчика, который на самом деле разведчиком быть не перестает никогда. А Кержак еще и на службу к ним поступил, к пришельцам этим. Вот тут как раз и поднялись было в полный рост моральные императивы. И хотя достаточно быстро сомнения его были разрешены, полностью они никуда не исчезли. Это вообще тот еще был казус. С одной стороны, чужие в городе, а с другой стороны…
        Кержак понял, что сидеть и дальше на скамеечке в саду ему не хочется. Планов на все сорок восемь часов у него по-прежнему не было, но вот на ближайшие час-два план появился. Ничего оригинального, просто он вспомнил вдруг, что в окрестностях полно кабаков, а думать за чашкой кофе или бокалом пива куда как приятнее.
        «И музыка опять же»,  - сказал он себе, вставая и направляясь к выходу из сада.
        В результате вместо кофе или пива он пил коньяк, устроившись за дальним от входа столиком в маленьком полупустом кафе. Это было четвертое заведение, в которое он заглянул, и оно ему понравилось тем, что свет здесь был приглушен и играла тихая музыка. И не просто так, а джаз, который Кержак всегда предпочитал новомодной попсе. Вот классику он так и не полюбил, хотя честно пытался к ней привыкнуть, а джаз как начал слушать в пятидесятые еще, когда за это можно было и схлопотать, так и продолжал до сих пор. Он заказал сразу двести граммов, чтобы «не напрягаться», дагестанского коньяка, получил заказ на удивление быстро, сделал первый глоток, оценивая качество напитка, признал его достоинства - средний, но не беда - и закурил очередную сигарету. После второй затяжки Кержак понял, что все кончилось.
        «Перебесился,  - констатировал он не без одобрения.  - И правильно. Чего блажить?»
        Он был прав, когда решил, что это стресс из него так выходит. Не было настоящего повода для вспышки. Не было. Просто перегрелся. Бывает. Даже с самыми крепкими и тертыми случается. Вот и с ним случилось. Неприятно, но что поделаешь. Жалко только, что королеву задел, да еще в такой день, в такую минуту.
        Он вспомнил свет счастья на Катином лице, сияние ее глаз, и ему стало даже неудобно. И перед ней, и перед этим ее огромным Ё, который Кержаку понравился. Серьезный мужчина. И дело не в его размерах, а в сути, которую Кержак успел почуять за считанные минуты знакомства.
        «А кстати, кем приходится этот Макс Давыдович Ё нашей красавице Ё?»  - Кержак хотел пригубить из стоящего перед ним бокала, но обнаружил, что «тара» пуста. Пуст был и графинчик. Зато в пепельнице лежало уже пять окурков. Думая о своем, он незаметно и, кажется, даже нечувствительно, выпил все. Кержак мужественно выдержал удивленный взгляд девушки-официантки, улыбнулся ей успокаивающе и заказал еще двести граммов. Девушка улыбнулась ему в ответ, подняла брови в притворном восхищении и пошла выполнять заказ.
        «А ведь там еще девочка имеется»,  - вспомнил вдруг Игорь Иванович.
        С детьми, прибывшими на «Шаисе», он виделся редко. На Земле они бывали нечасто и оставались обычно ненадолго, да и тогда ими занимались совсем другие люди. Дети находились не в его компетенции, а на «Шаисе», который теперь назывался «Вашум», редко бывал Кержак. Ему просто нечего там было делать. И сейчас, с чувством законного раздражения, Кержак понял, что девочку совершенно не помнит, что было явным упущением. Но сколько Кержак ни напрягал память, ничего, кроме образа высокой и тонкой черноволосой девчушки, в памяти Игоря Ивановича не всплыло. Увы.
        С сожалением оставив бесплодные попытки вспомнить то, что не запомнилось, Кержак вернулся к королеве. Катя Игорю Ивановичу нравилась. Она понравилась ему с самого начала, с их первой встречи, когда запугала Кержака почти до инфаркта. Ему тогда действительно стало страшно, даже жутко, но при этом Катя произвела на него впечатление. Сильное впечатление. Даже очень сильное. И потом он в ней не разочаровался. Одним словом, королева. Королева и есть. Красавица и умница, и характер, и внутренняя сила. Все было при ней. И еще одно качество, которое много послуживший Кержак умел понимать и ценить, имелось у Кати. Она умела одновременно держать дистанцию и в то же время быть рядом. Это не простое умение, особенно когда дистанция велика. Ведь если она действительно королева - а похоже, что это именно так - то кто он, Кержак, по отношению к ней? Так, мелкая сошка. Чиновник средней руки. Тем не менее, с тех пор, как он поступил к ней на службу, она всегда говорила с ним исключительно вежливо, уважительно даже, не обижая и не помыкая. А это дорогого стоит!
        Поражал и размах. Что такое два месяца? Смотря для чего. За два месяца можно и жениться и развестись, это правда. Но вот родить никак не удастся. И армию создать - пусть даже маленькую армию - крайне затруднительно. Но Катя была женщиной необычайно энергичной. И взявшись за дело, перла, как, извините за выражение, бульдозер, и не успокаивалась, пока не доводила дело до конца. Конечно, у нее были хорошие помощники, огромные ресурсы и материал отменный. Во всяком случае, те люди, которых нашел для нее Кержак, были элитой. А ведь не один он старался. Видел Игорь Иванович разок одного из закордонных контрагентов Кати и, признаться, страшно удивился, опознав в лощеном бизнесмене из Швейцарии бывшего командира израильских коммандос. «И откуда у нее только такие связи?»  - подумал он тогда с удивлением. Действительно, откуда? Но всех тайн королевы он не знал и вряд ли когда-нибудь узнает. Не его уровень. А Катя… Что ж, даже с такими помощниками и с такими ресурсами можно провалить любое дело. Имелись прецеденты, и немало. Если есть проблемы в консерватории, ничего не поможет. Но у Кати таких проблем не
было.
        А что касается того, что они тут все делают, так от Земли не убудет. Может быть, в результате и прибудет. Было у Кержака такое ощущение, что к добру все это, а не ко злу. Кроме того, сами же земляне, и не вообще земляне, а самые что ни на есть русские земляне, среди пришельцев этих тоже ведь имеются. В этом Кержак не сомневался. Ну а если и этого мало, то ведь возможности у Кати таковы, что захоти она - непонятно, правда, с чего бы, но пусть!  - так вот, захоти она, мощи одного «Шаиса» хватило бы, чтобы здесь всех раком поставить. А ведь у нее было два крейсера, а скоро будет целых пять. Для Земли явный перебор, так что, если бы Кержак даже и не получил в свое время «исчерпывающих разъяснений», которые на поверку могли оказаться и липой, логика событий, как видел их Кержак в течение уже двух месяцев, была проста. Эту армию не для Земли готовят. Для Земли у Кати сил хватило бы и без Кержака.
        И тут Кержак обнаружил, что у него опять закончился коньяк. Он с удивлением посмотрел на пустой графин и решил сменить место дислокации. Четыреста граммов в одном месте, без закуски и не в компании были явным перебором. Он вежливо поблагодарил официантку, расплатился, оставив много больше десяти процентов чаевых, и пошел «думать» дальше. Неспешные размышления привели его сначала в какой-то незнакомый ресторан на Невском, затем в кафе на Петроградской стороне, куда он приехал на такси - хотя куда он ехал, вернее, куда собирался ехать на самом деле, Кержак успел забыть по дороге, а закончился этот день на тихой и темной улице, названия которой Игорь Иванович не запомнил. Он только твердо знал, что это Васильевский остров, и уже это было достижением, потому что количество выпитого им в течение дня коньяка и виски измерялось уже литрами, а съеденной еды - граммами. Ну, может быть, сотнями граммов. Пилось на редкость легко. Кержак так не пил уже много лет, а так, чтобы почти не пьянеть - ему определенно казалось, что он совершенно трезв,  - и вовсе никогда. Но и этот бар ему, в конце концов, надоел,
тем более что Кержаку очень не понравилась компания каких-то очень уж серьезных молодых людей, которые старательно делали вид, что не обращают на Игоря Ивановича никакого внимания. Признак был нехороший, и Кержак решил уйти от греха. Прожив почти всю сознательную жизнь за рамками закона и совершая конкретно сейчас явно противоправные действия, среди которых, помимо всяких мелочей, числились и создание незаконных воинских формирований, и такой же насквозь незаконный оборот оружия, Кержак себя никогда - и теперь тоже - с миром криминала не соотносил. Напротив, он люто ненавидел всю эту уголовную шваль, и парни, сидевшие за двумя сдвинутыми вместе столиками метрах в десяти от Кержака, заставили его насторожиться.
        Он расплатился, на этот раз стараясь не демонстрировать публике свой портмоне, и без суеты вышел на темную улицу. На улице было пустынно, даже машины почему-то не проезжали.
        «Придется драться»,  - с тоской подумал Кержак, окидывая взглядом поле боя. Куража, как следовало бы ожидать от человека в состоянии острой алкогольной интоксикации, не было и в помине, а стрелять ему не хотелось.
        «Может, отдать им бумажник на хрен, и пусть катятся?  - спросил себя Кержак, быстро протирая пистолет носовым платком и засовывая его за мусорную урну.  - Но черт их знает, что у них на уме, у этих уродов».
        Уроды не заставили себя ждать. Они неторопливо вышли из бара, резонно полагая, что далеко клиент уйти не успел, и очень удивились, обнаружив «терпилу» ожидающим их на противоположной стороне улицы. Тем не менее удивление не изменило их планов, и, разойдясь «цепью», охватывающей Кержака и отсекающей его от обоих возможных путей бегства, парни двинулись на Игоря Ивановича. Их было семеро, но напасть на него все сразу они не могли. Кержак занял единственно правильную позицию - спиной к стене дома. И тактику он выбрал единственно возможную в данной ситуации. У него была небольшая надежда, что кто-нибудь в баре заметит драку и вызовет милицию. Но сильно он на это не надеялся, а потому атаковал первым. Поскольку никаких переговоров не предполагалось, так как никаких формальных претензий ему предъявлено не было, Кержак, дождавшись, пока первый из бандюков приблизится на расстояние удара, вмазал ему ногой в пах и моментально переключился на другого. Того, что был справа от страдальца. Этот яйца прикрыть успел, но зато открыл лицо, в которое и врезался с силой левый кулак Кержака. И понеслось. Удары
сыпались со всех сторон, знай только уклоняйся и держись на ногах, потому что если упал, то все. Конец. Забьют насмерть.
        К сожалению, Кержак ночных охотников недооценил. Оправившись от неожиданности, они действовали грамотно и выучку демонстрировали недетскую. Как ни был занят Кержак процессом, он успел отметить, что как минимум трое из них успели, видимо, отслужить в каком-нибудь спецназе. Причем отчетливые признаки модифицированного тэквондо достаточно внятно указывали на морскую пехоту. Увы. Кержак крутился, как мог, но его доставали все чаще и чаще, и все чаще он с трудом сохранял после пропущенных ударов вертикальное положение и темп. А милиции все еще не было, и можно было предположить, что и не будет. В очередной раз пропустив болезненный удар в плечо, Кержак качнулся к стене, отбил следующую атаку ударом ноги, и тут к нему пришла неожиданная помощь. Стремительная тень материализовалась внутри группы нападавших, и Кержак увидел, как вываливается из боя худощавый высокий парень, тихо и страшно сипя перерезанным горлом. Пораженный Кержак пропустил удар в грудь и с силой приложился спиной о стену. Но это было последнее, на что оказались способны нападавшие. Бесшумный и трудно уловимый взглядом вихрь прошел
сквозь их ряды, и все кончилось. Кержак стоял, прислонившись спиной к стене, о которую только что основательно приложился, а перед ним на тротуаре и проезжей части улицы лежали мертвые и умирающие люди.
        Асфальт был залит кровью. Крови вообще было много, потому что Тата действовала двумя тонкими стилетами, которые в обычное время служили каркасом ее маленькой сумочки из крокодиловой кожи. Вытерев клинки об одежду лежавшего у ее ног без движения парня, Тата вставила их обратно в сумочку, по-прежнему висевшую у нее на плече, и посмотрела на Кержака:
        - Почему ты не позвал меня, Кержак?
        - А надо было позвать?
        - Конечно. А почему не стрелял?
        - Не хотел привлекать к нам внимание,  - устало ответил Кержак, доставая из-за урны спрятанную там «беретту».
        «Да уж, не привлекли внимания,  - подумал он, оглядывая поле боя.  - О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?»
        - Ты знал, что я иду за тобой?  - спросила Тата.
        - Знал, чувствовал,  - слукавил Кержак, который на самом деле чувствовал только чье-то присутствие за своей спиной, но не знал чье.  - Пойдем отсюда, а то милиция скоро набежит.
        - Пойдем,  - согласилась Тата.  - У меня машина за углом.
        Судя по тому, что он чувствовал, у него было сломано и порвано все, что только можно сломать или порвать. Разум и опыт утверждали обратное. Будь он так искалечен, как ему казалось, он не смог бы сейчас идти. Даже ползти не смог бы. А Кержак шел и еще находил в себе силы на неспешный разговор о том о сем. В общем, держал лицо, как говорят его работодатели.
        Он хорохорился, конечно, но чувствовал себя отвратительно. Все-таки, как ни крути, он был уже не молод, а так драться ему не приходилось, считай, лет полста. Он мимолетно вспомнил Бейрут шестьдесят третьего года, но настроения и дальше вспоминать те славные времена у Игоря Ивановича не было. Кержак собрал все силы и дошел до машины, которая действительно оказалась припаркована в совсем уже темном переулке за углом. Вполне сносно дошел. И в машине, которую Тата вела, как истребитель в бою, Кержак тоже не показывал вида, насколько ему плохо. Видела Тата что-нибудь или не видела, было ему сейчас неважно, но и открыто демонстрировать перед ней свою слабость он не хотел. К счастью, дорога не заняла много времени. Тата привезла его на одну из опорных точек, в большую ухоженную квартиру на Московском проспекте. Игорь Иванович, скрипя и стеная мысленно, разумеется, только мысленно, поднялся на третий этаж, зашел в квартиру и сразу же «бегом» направился в кухню. Только выпив полстакана холодной, из холодильника, водки, он нашел в себе силы добраться до ванной. Он закрыл за собой дверь, на которой не
оказалось ни крючка, ни задвижки, постоял минуту, привалившись к ней спиной, и только отдышавшись немного, преодолел наконец мизерное, в сущности, расстояние до большой облицованной цветным кафелем ванны и пустил воду. Пока в ванну набиралась горячая вода, Кержак сидел на краю и пил из принесенной с собой из кухни бутылки холодный боржоми. Ополовинив бутылку, он достал сигареты и закурил. Раздевался он медленно, то и дело прерываясь на то, чтобы глотнуть воды или сделать затяжку. Когда наконец разделся, Кержак увидел в большом, в полстены, зеркале плоды своих ратных трудов. Никаких кровоточащих ран он не нашел, но синяков и ссадин было много. Очень много. Скептически покачав головой, Кержак допил боржоми и кряхтя полез в воду. Горячая вода оказалась верным решением, но вполне насладиться ванной ему помешали. Он только что допил воду и докурил сигарету, когда, как будто дождавшись именно этого момента - а возможно, что и дождавшись, в ванную вошла Тата. Дверь открылась, и Кержак увидел стоящую на пороге Тату. Тата была, что называется, в чем мать родила, но костюм Евы, как уже успел убедиться Кержак,
ей очень шел. Тата была восхитительна, вот только Игорь Иванович был сейчас не в форме. Он был никакой. Так, наверное, правильнее.
        Тата молча постояла в проеме двери, глядя на Кержака, который тоже молча смотрел на нее, потом вошла, закрывая за собой дверь, и подошла к Кержаку почти вплотную.
        - Кержак,  - сказала Тата, присаживаясь на край ванны,  - давай я выйду за тебя замуж?
        У Таты был приятный грудной голос, от которого Игоря Ивановича и так в жар бросало. Но то, что сказала ему Тата сейчас, его чуть не убило. Он просто не был к такому готов. Он даже не знал, что могут с ним сделать эти простые слова, произнесенные ее голосом. Он обмер. Сердце остановилось или что-то в этом роде, но только он почувствовал, как сжимается все в груди, и разом не стало в легких воздуха, и перед глазами туман. Но даже сквозь туман он видел ее глаза, голубые, как мечта.
        Он все-таки справился, прорвался сквозь слабость и оторопь и даже смог заговорить, но чего это ему стоило, знал только он один.
        - Тата,  - первое слово далось с трудом.  - Ты знаешь, сколько мне лет?
        «Господи! Ведь я действительно старый хрен, я…»
        - И ведь я не из ваших,  - он улыбнулся грустно, потому что кроме грусти, кроме тоски, ему ничего не оставалось.  - Это у вас подолгу живут. А у нас… восемьдесят лет, ну, девяносто, и все. И ведь это уже глубокая старость.
        Он говорил, а она смотрела на него, без улыбки смотрела, серьезно, внимательно.
        - Катя подарила мне отсрочку,  - сказал он.  - Я ей очень благодарен. За тебя, Тата, благодарен, но отсрочка - это всего лишь отсрочка. Понимаешь?
        - Нет,  - Тата осталась совершенно серьезной.  - Нет, не понимаю. Королева подарила тебе шанс, а не отсрочку. Ты знаешь, кто я? Я меч королевы. Восемнадцатый меч! Ты просто не знаешь, Кержак, что это такое - восемнадцатый меч. Это первые тридцать. Мы умрем последними, когда у королевы уже не останется никого. Ты понял? Мы ее последний щит и последний меч. И первые в дни мира. Кержак. Ты понял?
        Она протянула к нему руку и закрыла пальцами рот, не давая вставить даже одного слова.
        - Королева не оставит тебя. Она умеет быть верной и платит верностью за верность. Нор великая королева, Кержак, если ты еще не понял. Но я и сама смогу о тебе позаботиться, Игорь. Я ведь не только меч, я баронесса Кээр, Кержак. Выйду за тебя замуж, ты тоже будешь бароном. У нас хватит денег на полное омоложение. У нас на все хватит денег. Я не покупаю тебя, Кержак, я тебя люблю. Королева сказала, что у нас могут быть дети. Если я не погибну, если не погибнешь ты, мы вернемся на Ойг. В излучине Зеленой реки стоит мой дом, а вокруг тайга, Кержак, триста тысяч квадратных километров тайги.
        Она улыбнулась мечтательно, по-видимому, вспомнив свою землю. И снова улыбнулась, но уже по-другому. Улыбнулась Кержаку.
        - У меня большой дом,  - сказала она.  - У нас будет большой дом, Кержак. Я рожу тебе детей, которые наполнят дом смехом, а потом они будут служить королеве и императору, как и положено баронам Кээр, гегхским мечам и ноблям империи.
        - Кержак,  - сказала она через минуту.  - Ты плачешь?
        «Я плачу,  - признался себе Кержак.  - Я плачу…»
        - Спасибо, Игорь,  - тихо сказала Тата.  - Спасибо, но я этого не заслужила.
        - О чем ты?  - удивился Кержак, старавшийся взять себя в руки.  - О чем?
        Ему вдруг увиделась вся эта сцена, как она выглядит со стороны, и ему стало жарко от стыда. Сидит голый мужик в ванной и плачет, а рядом сидит - близко, только руку протяни - красивая и тоже совершенно голая девушка и благодарит его за слезы. Ужас!
        «За эти слезы, Эмма, я люблю тебя еще больше».
        Стыд помог ему справиться со слабостью. Только в голове шумело, а так вполне.
        - О чем ты, Тата?
        - Ты не знаешь,  - улыбнулась она, а голубые глаза были полны… мечтательной неги? Возможно.  - У гегх есть старинная песня о слезах, которые дарит возлюбленной воин. И она принимает их, как бесценный дар, потому что их подарил ей тот, кто никогда не плачет. Ни от боли, ни от обиды, ни от чего.
        - Я возьму тебя в жены, Тата Кээр, если ты готова взять меня в мужья.  - У Кержака тривиально кружилась голова. Но он был счастлив. Господи, как он был счастлив!

        Глава 6. Королева

        А потом она встала и тихо ушла в ванную. Не потому что устала, разве можно от этого устать? Умереть можно. А устать - нет. Она ушла, потому что нельзя. Невозможно. Нехорошо. Неправильно. Так много счастья не положено даже обычным женщинам. Что уж говорить о королевах. Потому что счастье, да еще в таких масштабах, кружит голову и делает людей легкомысленными. А ее удел - война.
        «Глупости!  - остановила она себя.  - Что ты городишь?! Успеешь еще навоеваться! О да!  - При мысли о войне перед глазами встал кровавый туман.  - О да! Я буду их… Остановись!  - приказала она себе.  - Сорок восемь часов! Имею я, в конце-то концов, право на счастье или уже нет?»
        Но что бы там ни было, она оставила спящего Макса и ушла в ванную. Ванная комната была просторной и неплохо оборудованной. Не роскошно, но вполне терпимо. Хотя, возможно, им следовало сразу же отправиться на «Чуу». Вот только встреча после разлуки - после такой разлуки - не оставляла времени на правильные решения. Они и до этого-то дома едва дотерпели. Чалик, надо отдать ему должное, шестым - шоферским - чувством ухвативший идею, гнал, как сумасшедший, и довез их сюда за рекордные тридцать пять минут. Лика усмехнулась, вспомнив этот заезд наперегонки со временем и дорожной службой, и, тихо прикрыв дверь, прошла к столику с напитками, который ее люди - по аханской традиции - поставили и здесь. Она опустилась в кресло и прислушалась к себе. Теоретически ей пить не следовало и курить тоже, но Маска привычно уже ответила на невысказанный вопрос. Можно. Все можно.
        «Нам, монстрам, можно все»,  - сказала она себе без прежней грусти и сожаления и посмотрела на свое отражение в зеркале. Увиденное ей понравилось. Как всегда. И подмигнув самой себе, сидящей в чем мать родила в кресле около крошечного, вполне аханского по виду столика, потянулась к бутылке.
        «Нам, монстрам, законы не писаны. Даже законы физиологии. На то мы и монстры, чтобы все мочь».
        Коньячных бокалов на столике не оказалось («Выпорю бездельников!»), и Лика налила коньяк в стакан для виски. Зато пахитоски в коробке были настоящими. Она закурила, и в этот момент в комнату вошел Макс.
        «Я милого узнаю по походке…»
        Смешно. Макс был единственным известным ей человеком, которого она «не слышала». Пока он не открыл дверь и не вошел, для нее он продолжал спать. Лежал на спине, расслабив свои потрясающие мускулы, и почти неслышно дышал носом. Но теперь она не была уверена даже в этом. Спал ли Макс, когда она от него уходила? Спал. Или не спал.
        Макс вошел, остановился напротив Лики и улыбнулся.
        «Я говорила тебе, Макс, что когда-нибудь умру от твоей улыбки? Нет, конечно. Не говорила».
        - Привет,  - сказал Макс. Он умел говорить очень мягко, что при его-то басе было настоящим искусством. А еще он умел говорить так, что у нее начинала сходить с ума Маска. Или это она сама начинала сходить с ума? Лика никак не могла вспомнить, бывало ли с ней такое до того. Но все, что она могла сказать, это то, что любила его всегда. Они были нераздельны и неразлучны, ее любовь и Макс, хотя сами они, Макс и Лика, прожили в разлуке больше времени, чем вместе.
        - Добро пожаловать в город-герой Ленинград,  - сказала она и улыбнулась в ответ.
        - Мне понравился твой город, королева.
        «И что конкретно ты имеешь в виду?»
        Макс подошел к столику, взял бутылку, которая показалась совсем маленькой в его могучей руке, и одним ловким движением, не пролив ни капли, наполнил свой стакан до половины.
        «Красиво».
        - Мне очень тебя не хватало,  - сказала она вслух.
        Это было правдой. Но это была, кроме всего прочего, такая особая правда, которую мог понять и оценить только он. В любом другом случае ее слова прозвучали бы или как простая констатация очевидного, или как двусмысленность. Макс ее понял.
        - Я же сказал тебе тогда,  - на мгновение Макс стал совершенно серьезен,  - все будет хорошо. Ты видишь, я не обманул.
        Он снова улыбнулся. Как тогда. Как всегда.
        - Вижу. Знаю. Будем говорить?
        «Боже! Только разговора по душам мне сейчас и не хватало!»  - подумала она, понимая, впрочем, что и поговорить им надо тоже.
        - Если ты не против.  - Он сел во второе кресло и закинул ногу на ногу.  - Пустить воду?
        - Как хочешь.
        - Я хочу.  - Он взял со столика пульт дистанционного управления и, быстро просмотрев меню, нажал на кнопки.  - Ты даже не представляешь, Лика, где нас с Федей носило!
        «Представляю».
        Неожиданно ей тоже захотелось в горячую воду, а еще она поняла, что проголодалась.
        «Еще час, ну два, и надо будет позвать слуг».
        Из кранов хлынула вода, а Макс, отложив пульт, сделал глоток коньяка. Количество жидкости в стакане сократилось ровно наполовину.
        - Ты знаешь, там, где мы были, тоже есть «Мартель».
        - Не заговаривайте мне зубы, мой смарагд,  - улыбнулась Лика.  - Пахитосу хочешь?
        - Не хочу. Ты беременна?
        «Ну вот. Вопрос задан. А ты что думала? Он же бес, а не мужик, хоть и без Маски».
        - Тебя это тревожит?
        - Меня это радует.  - Макс смотрел ей прямо в глаза и улыбался.
        - А если это не твой ребенок?  - Лика взгляда не отвела, но улыбаться перестала.
        - То я все равно рад.  - Макс тоже стер улыбку с лица.  - За тебя… в первую очередь, и за империю - во вторую.
        - Ты знал о?..
        «Ну что тут скажешь? Он знает!»
        - Только догадывался.  - Макс протянул руку и нежно тронул кончиками пальцев ее щеку.  - Во всяком случае, я думаю, что ты не позволила бы себе родить от кого-нибудь еще.
        - Например, от тебя!  - От его прикосновения ее снова обдало жаром, как будто бы и не было безумного вечера накануне. И Маска откликнулась моментально, раздувая вспыхнувшее пламя желания.
        - Себя я в виду не имел,  - сказал Макс, вставая и наклоняясь к ней.  - Я вне конкуренции.
        Он легко, как пушинку, и нежно, как цветок, достал ее из кресла и прижал к себе.
        - Или ты будешь спорить?  - шепнул он ей в ухо.
        - Не буду.  - Слова сорвались с ее губ вместе со стоном, а в следующее мгновение Макс уже закрыл ее рот поцелуем. Больше она ничего сказать не могла. Но говорить она и не хотела. Она хотела кричать и кричала, когда его губы позволяли ей это. В какой-то момент, как иногда с ней случалось, она взлетела так высоко, что, кажется, душа отделилась от тела. И она увидела, как бы со стороны или сверху, два причудливо переплетшихся тела и услышала свои стоны. И даже подумала, как хорошо, что работает глушилка, «а то мои вопли перепугали бы все ФСБ». Но мысль эта была легкая, не обязательная. Она ничего в ней не затронула и ничего не изменила. Появилась и исчезла, а Лика уже снова взлетала под облака…
        Она окончательно пришла в себя в ванне.
        Горячая вода обнимала ее со всех сторон, и пузырьки воздуха, стремительно «взлетавшие» сквозь толщу воды, ласкали ее расслабленное тело. И руки Макса, нежные, как дуновение весеннего ветра, его могучие и смертельно опасные руки лучшего танцора империи ласкали ее. Ей было дивно как хорошо в горячей воде. Ей было замечательно хорошо у него на коленях. Ее истома была отсветом той неги, которая, верно, ожидает людей в раю, и даже Маска притихла, как разнежившийся на солнышке сытый зверь.
        «Она часть меня, а я… часть нее»,  - лениво подумала Лика, «просыпаясь», материализуясь, возникая из сладкого небытия в комфортном, но все-таки вещном мире.
        - Ты страшный человек, Макс,  - сказала она и услышала в своем голосе знаменитое норовское мурлыканье сытой и довольной жизнью кошки. Но не той домашней кошечки, которая только притворяется хищником, а сильного и по-настоящему опасного охотника, каким является барс.  - Ты чудовище, Макс. Я чудовище, и ты чудовище. Мы разные чудовища, но я тебя люблю.
        - Нет, милая, это я тебя люблю,  - сказал над ее ухом Макс. Он умел говорить даже банальности так, что она сразу и безоговорочно верила каждому его слову. Тем более что она знала наверняка, эти его слова - правда. Все, кроме первого, потому что ни один мужчина - и Макс тут не исключение, хотя он и исключительный мужчина во всех других отношениях - так вот, ни один мужчина не может любить так, как любит женщина. А так любить, как любит она, не может вообще никто.
        - Стыдись, Макс, ты говоришь с королевой!  - сказала она и счастливо засмеялась.  - А королева остается королевой даже нагишом.
        - Нагишом ты даже больше королева, чем в коронационном платье. Но!  - Его ладонь ласково коснулась ее груди.  - Но…
        - Моя грудь маловата для твоей ладони?  - прыснула Лика.
        - Но, ваше величество,  - как ни в чем не бывало продолжил он, опуская между тем руку ей на живот.  - Если вы настаиваете, я готов на компромисс.
        - Макс!
        - Компромисс…
        - Остановитесь, сударь! Ваши векселя могут оказаться…
        - Мои векселя?  - Его голос набрал мощь, а рука сместилась еще ниже.
        - Верю!  - потрясенно призналась Лика, почувствовавшая, что его… что он всегда знает, что говорит.
        «Но это в последний раз,  - решила она.  - Пока я не поужинаю, не позавтракаю и не пообедаю, ничего больше!»
        Она взлетела над ним в вихре брызг («Сейчас ты узнаешь, Макс, на что способен влюбленный барс! Сейчас ты узнаешь!»), развернулась в воздухе и упала снова к нему на колени, охватывая его торс ногами и сжимая ладонями его могучие плечи.
        - Ты сам этого хотел!  - выдохнула она, заглядывая в его потрясающие серые глаза.  - Сейчас мы узнаем, из какого теста выпечен наш жемчужный Ё!
        Она отпустила Маску и одним невероятно легким движением впустила его в себя. Такого безумства они не знали никогда. Просто потому, что Маска если и участвовала в их играх, то только - и всегда - как доброжелательный друг, но никогда не была полноправным участником. А сейчас… Сейчас Ликина страсть кипела в холодном и разрушительном Зазеркалье времени внутри времени, и это, несмотря на все ее опасения, была вовсе не чужая, заемная страсть. И наслаждение не было краденым. И блаженство было ее собственным, и ничьим больше. Оказалось, что возможно быть хозяином положения - «Хозяйкой!»  - и при этом не потерять ничего из того, что могла ей дать близость с ее Максом. И Макс! Она видела - и глазами, и своим нечеловеческим видением - он с ней, он переживает то же, что и она, он чувствует, взлетает и падает вместе с ней, потому что они одно. Сейчас, в эти волшебные мгновения, они одно целое, как и тогда, в страшный миг прощания, когда она думала, что обнимает его сквозь время и пространство в последний раз. Одно. Целое.
        - Сейчас я вызову слуг, и мы будем обедать,  - сказала она непререкаемым тоном, когда все закончилось.  - Если я не пообедаю,  - добавила она извиняющимся тоном,  - я начну есть себя… или тебя.
        Она рассмеялась, и он засмеялся вместе с ней.
        - Тогда зови слуг,  - решительно заявил он, поднимаясь на ноги. Вода стекала по его великолепному телу и сверкала в лучах ярких ламп.
        Она тоже поднялась, на секунду задержалась рядом с ним, любуясь двойным отражением в стенном зеркале, усмехнулась, встретив там пьяный и ликующий взгляд своих ошалевших от счастья глаз, и решительно переступила через край ванны. Первым делом она нажала клавишу вызова слуг на дистанционном пульте и только потом, наугад выхватив из стенного шкафа первый попавшийся под руку халат, набросила его на себя.
        - Твоего размера у меня ничего нет,  - сказала она, в тревоге изучая содержимое шкафа.
        - Не страшно,  - возразил, подходя к ней, Макс.  - У тебя есть простыни. Я сооружу себе тогу.
        Он взял с полки одну из махровых простыней и в несколько движений одел себя в некое подобие римской тоги.
        - Вполне,  - улыбнулась Лика, открывая дверь и выходя навстречу ночным служанкам.
        - Я хочу есть,  - сказала она возникшим перед ней девушкам.  - Мы хотим есть. Накройте в столовой и разожгите камин. Быстро!
        И добавила уже в спину убегающим служанкам:
        - Разбудите повара, я хочу горячего мяса.
        - Они не гегх,  - задумчиво произнес Макс, появляясь в спальне.  - И не…
        - Они украинки,  - объяснила Лика.  - Но с ними занимались мои люди… И потом… Ты не поверишь, но «Пленитель Душ» может творить настоящие чудеса.
        - «Пленитель Душ»?  - Макс подошел к креслу, на котором валялись наспех сброшенные сюда еще вечером его вещи, и достал из кармана куртки пачку сигарет.  - Значит, он все-таки уцелел.
        Он покачал головой и, достав из пачки сигарету, закурил.
        - Последний раз он упоминался в связи со сражением на Легатовых полях,  - ответил он на вопрос, вспыхнувший в глазах Лики.
        - Я видела,  - тихо сказала она.  - Я была там, Макс.
        И она начала рассказывать о своем путешествии за Край Ночи. Конечно, она не могла ему рассказать все, и потому, что многое было невозможно облечь в слова, и потому еще, что некоторые воспоминания могли принадлежать только ей. А еще там, в ее путешествии, было много такого, что и сама она еще не полностью поняла и осмыслила. Да и в любом случае, чтобы рассказать все, и целого дня было бы мало, и двух дней, и трех тоже. Об этом им еще предстояло много и подробно говорить, обсуждать и думать, но сейчас она спешила рассказать главное. Главное для нее, главное для него, главное для них всех. Она пожалела было, что здесь нет Феди, но потом поняла, что это не страшно и даже хорошо. Во-первых, потому что все основное ему наверняка расскажет Вика - или уже рассказала,  - а во-вторых, потому что сейчас она говорила с Максом, и ее рассказ был поэтому очень личным, интимным, можно сказать. Так говорить при Феде она бы не смогла.
        Лика говорила, а Макс слушал. Он умел замечательно слушать, ее Макс. Он слушал, не перебивая и не мешая ей, лишь изредка, только когда это действительно было необходимо, задавая уточняющие вопросы или вставляя свои короткие реплики. Он слушал, и выражение его лица, любовь, которую он не скрывал, и деятельное участие, которое светилось в его глазах, все это помогала ей рассказывать о таком, что и словами-то передать было сложно. Она прервалась только тогда, когда служанки пригласили их за стол, но не прекращала говорить и за столом, автоматически поглощая пищу, вкуса которой она сейчас не ощущала. Она ела, потому что хотела есть. Она что-то пила, потому что Макс наливал что-то в ее бокал. Но занята она была только своим рассказом. Удивительно! Ведь она уже рассказывала об этом и Вике, и Йфф, и даже Ё, но так, как она рассказывала это Максу, она не рассказывала об этом еще никому. И дело тут было не в дозировании информации, а в том, что сейчас, с Максом, она заново переживала весь свой страшный и прекрасный квест сквозь Другую Сторону Ночи. Вот это и было главным в ее рассказе. Неповторимая
близость рассказчика и слушателя. Открытость, невозможная ни с кем другим. Откровенность, возможная только в присутствии любви. Такой любви и такого доверия.
        - Значит, он погиб, как мужчина,  - сказал Макс, кладя зажженную сигарету в пепельницу. Он взял со стола бутылку и разлил коньяк. Вид при этом у него был… задумчивый? Наверное, так.
        - Выпьем за Вашума,  - предложил он, поднимая бокал.  - Пусть Добрые Духи не оставят его на Посмертных Полях.
        «Спасибо, Макс. Ты… Ты очень добр ко мне и к нему тоже». Она подняла свой бокал, посмотрела Максу в глаза и выпила. Сразу и до дна, сколько там ни было.
        - Ты любила его?  - тихо спросил Макс, ставя бокал на место.
        - Не знаю,  - честно ответила она и поняла, что этого недостаточно. Нет, не так. Она почувствовала, что Максу она должна сказать все, что ему она может рассказать сейчас все, как оно есть на самом деле, как было.
        - Ты знаешь, что у меня было несколько любовников.  - Она не спросила его, а просто озвучила то, что являлось правдой, и о чем, как она полагала, он знал тоже.
        - Знаю,  - улыбнулся Макс, не принявший заданного ею серьезного тона.  - Одна очень жемчужная дама целую ночь исповедовалась мне в своей горячей любви к некой королеве…
        - Оставь,  - отмахнулась она.  - Я не Ё имела в виду.
        «Не Ё, не Фату, не Йфф… Господи, какая насыщенная половая жизнь!»
        - У меня были и мужчины,  - сказала она, криво усмехнувшись.
        - Я знаю.
        - Еще бы тебе не знать, двоих ты убил сам.
        - Одного. И не за это. Граф Щецс слишком много разговаривал. А второго убила Ё. Он тоже был болтун.
        - Ё убила Таэра?  - Это было для нее новостью.
        - Его так звали? Да, она его убила.  - Макс усмехнулся и снова разлил коньяк.  - Видишь ли, милая, дама Ё полагает, что забота о тебе ее святая обязанность, как сестры и как… подруги.
        - Она славная.  - Лика подняла свой бокал, но пить не стала.  - А с Вашумом у меня никогда ничего не было.  - Она помолчала, держа бокал на весу и не отрывая глаз от глаз Макса, потом отпила глоток и закончила:  - А в последнюю встречу… Ты знаешь, он никогда не давил на меня. Я знала, что он меня любит - ну, как он умел, так и любил, но любил - и знала, что он меня хочет, но он никогда даже намеком… При его-то власти! Только предложения руки и сердца. В тот раз он снова сделал мне предложение, и я ему опять отказала. А потом… Это было как прозрение, предвидение… Не знаю, но я осталась у него.
        - Значит, ты носишь последнего из рода Йёйж,  - задумчиво сказал Макс.
        - Откуда ты знаешь, что это мальчик?  - удивилась Лика.
        - А я и не знаю,  - усмехнулся Макс.  - Я что, угадал?
        - Почти.  - Лика вдруг поняла, что не знает, как ему это сказать.
        - Что значит почти?  - Ей таки удалось его обескуражить.  - Постой! Ну да! Ты же сказала, три сердца. У тебя двойня?
        - Я сказала?
        - Милая,  - покачал головой Макс.  - Ты чуть не убила меня своим объятием.
        - Серьезно?  - Удивительно, но она сразу поняла, о чем он говорит, и испугалась.
        - Ерунда,  - улыбнулся он в ответ на ее испуг.  - Ты же видишь, я жив, и я здесь, потому что ты меня тогда обняла. И поэтому тоже.
        - Вот как…  - Она была растеряна и обрадована.  - Что ты услышал?
        - Много чего,  - пожал плечами Макс.  - Хотя почти ничего не понял, кроме того, что ты прощаешься, а потом ты вроде бы решила не умирать. А еще там было про Черную Гору и три сердца. Итак, их двое?
        - Двое,  - согласилась Лика.  - Макс, они от разных отцов!
        Она в раздражении опрокинула в себя все содержимое бокала, но даже не почувствовала вкус коньяка.
        - Это не повод…  - начал было Макс, но она его перебила:
        - Я врач,  - сказала она сухо.  - Может быть, дерьмовый врач, но не настолько, чтобы не знать - это невозможно. Физиологический нонсенс! Но я беременна, и я точно знаю, что их двое, и что девочка от Вашума, а мальчик… Мальчик от тебя, Макс.
        Последние слова она сказала шепотом. У нее вдруг не стало сил, и в голове зашумело, и все поплыло перед глазами, как будто весь выпитый за ночь коньяк материализовался сразу, одномоментно в ее крови. Она покачнулась, но огромная стремительная тень была уже рядом. Она почувствовала, как он поднимает ее на руки и прижимает к своей широкой груди.
        - Ну и что у нас на этот раз?
        Но все уже прошло. Проснулась Маска и моментально привела все в норму. А где, спрашивается, она была до того?
        - Спасибо, Макс,  - сказала она тихо, прижимаясь к нему, чувствуя тепло, идущее к ней от его большого сильного тела.  - У нас будет сын.
        - А у него - сестра.
        - Ты?..
        - А ты что думала?
        - Не знаю. Но как это возможно?
        - Раз есть, значит, возможно. У тебя же не просто Маска!
        - Вероятно… возможно… Не знаю.
        - И я не знаю, но это ровным счетом ничего не меняет. Есть он, и он наш сын. И есть она, его сестра, и, значит, точно такая же моя дочь, как и он мой сын.
        Макс говорил тихим убаюкивающим голосом, голосом успокаивающим, разрешающим проблемы. Он сказал ей главное, о главном для них двоих. О том, что она от него ожидала услышать и боялась не услышать. Сказал так, как ей хотелось, чтобы он сказал. Во всяком случае, теперь ей казалось, что именно этих слов она от него ждала. Но теперь, когда их личные проблемы были так или иначе разрешены, вступали в игру совсем другие силы, иные резоны, чужие интересы, которые уже давно перестали быть чужими, став частью их собственной жизни.
        Политика.
        «Политика! Политика, черт ее подери!»
        Ну что тут скажешь? Скажешь - тяжела ты, шапка Мономаха? Скажешь и будешь прав. Она тяжела.
        «Господи! Как она тяжела!»
        Но что тут поделаешь? И надо ли что-нибудь делать? Такие шапки снимают только вместе с головой. И значит… Значит, не зря она работала, как бешеная, строя свою армию. Не зря рвала жилы и понукала всех и каждого. Не напрасно впрягала в эту тяжеленную повозку и Вику и Йфф. А теперь будут вкалывать и Макс с Федей. Потому что…
        «Нет,  - поняла она.  - Теперь как раз и настало время решать».
        Перед ними лежало множество дорог. Каждая из этих дорог вела в свое особое будущее. Оставалось лишь выбрать одну из этих дорог и сформировать то будущее, которое они себе пожелают. И ключевым здесь было слово «они». Они, не она. Не одна она, а только они - все четверо, вместе - могли и должны были решить, что делать дальше.
        - Хочешь, я их разбужу?  - спросил Макс.
        «Господи, он что, мысли мои читает?»
        - Не надо,  - покачала она головой.  - Они уже идут.
        В то же мгновение раздался аккуратный стук в дверь.
        «Ну что? Теперь, кажется, и я смогла тебя удивить, любимый?»
        Она почувствовала Вику еще десять минут назад. Вика не спала, она… Неважно! Дама Виктория обладала редким даром «ощущать» своих. Лику она порой слышала за десять-двадцать километров. Это не было чтением мыслей. Это была… Как назвать то, для чего в земных языках не было слов? Пожалуй, это была эмпатия, доведенная до совершенства. И сейчас Вика услышала ее, почувствовала, что они должны быть вместе. А Лика узнала, что Виктория не спит и чувствует ее, Лики, нужду быть вместе. Все это было запутано и невнятно, но Лика уже несколько минут слышала, как Федя и Вика собираются, одеваются, идут, тихо переговариваясь по-английски, и сейчас они были уже за дверью.
        - Войдите!  - крикнула Лика.  - Не заперто.
        Федя был в серых джинсах, но босиком и в расстегнутой почти до пояса темно-синей рубашке.
        - Ничего, что я без галстука?  - спросил он озабоченно, предлагая руку Виктории, на которой был точно такой же халат, как на Лике, только не персиковый, а канареечный.
        - Проходи, Федя,  - сказала Лика.  - Не стесняйся. Здесь все свои. Доброй ночи, Вика. Спасибо.
        - Не за что,  - пропела Вика и скользящим шагом проследовала к столу. А Лика перехватила восхищенный взгляд Федора, которым он ее, Вику, провожал.
        «Н-да! Мы все сумасшедшие. Все четверо».
        - Но вы уже все съели!  - обиженно заявила Вика, осматривая стол.
        - И выпили,  - поддержал ее Федя.  - Непорядок. У нас в России так гостей не встречают.
        - Ты не гость,  - остановила его Лика.  - Но если вы хотите есть, я сейчас распоряжусь.
        Она снова вызвала служанок, и через считанные минуты стол был накрыт. К тому же выяснилось, что мясо, заказанное Ликой, давно уже готово, и повар, который, не получив других указаний, не знал, чем бы ему еще заняться на боевом посту, приготовил и другие вкусности-разности и теперь готов был их подать на стол королевы.
        - Все на стол!  - скомандовала Лика.  - И все свободны!
        Еще через две минуты они наконец остались одни.
        - Под мясо - только водку,  - наставительно сказал Федя, разливая водку по стопкам.  - А стопочки-то какие ностальгические! Ты помнишь, Макс?
        - Помню.  - Макс взял восьмидесятиграммовую хрустальную стопку, и она полностью исчезла в его сжатой ладони.  - За нас!
        - А я думал, за прекрасных дам!  - усмехнулся Федя.  - Ладно, если девушки не обидятся, за них следующая.
        - Не обидимся,  - улыбнулась Лика.  - За нас!
        - За нас!  - поддержала тост Вика, и они выпили.
        - Итак?  - Федор уже разливал по новой, хотя никто и не подумал закусить.
        - Ты знаешь, что я беременна?  - ровным голосом спросила его Лика и потянулась за пахитоской.
        - Знаю,  - кивнул Федор и посмотрел на Лику с интересом. Он ждал продолжения.
        - У меня двойня,  - Лика продолжала говорить все тем же ровным голосом.  - Срок около трех месяцев. Девочка от Вашума и мальчик от Макса.
        - Об этом ты мне не говорила!  - Потрясенный Федор переводил взгляд с Вики на Лику и обратно, успевая между делом глянуть на Макса, сидевшего за столом с выражением полнейшего спокойствия на лице.
        - Не актерствуй, Федя,  - попросила Лика.
        - Он только на тридцать процентов играет, остальное - аутентично,  - усмехнулась Вика.  - Не расстраивайся, Витя, я сама не знала про мальчика.
        - А это вообще-то возможно?  - Теперь Федор смотрел только на Лику.  - Я имею в виду - от двух отцов? Ох!  - спохватился он.  - За это же выпить надо! Мои поздравления, королева! Ну и там… Не знаю, что в таких случаях говорят… Легких родов? Ну в этом духе.
        Он поднял стопку по-флотски на открытой ладони и, не чокаясь - по-ахански,  - выпил водку одним глотком.
        - Нам следует решить, что мы делаем дальше,  - сказала Вика, выпив.  - Я правильно поняла твои сомнения. Лика?
        - Да,  - Лика отставила пустую стопку и закурила.  - Что теперь?
        - А что теперь?  - удивился Федор.  - Теперь-то как раз все ясно. У нас есть, то есть будет, наследница престола. Дочь императора и королевы гегх легитимна до кончиков ногтей! Империя пойдет за нами на ура. Хранитель сердца империи есть…
        - Хранители,  - поправила его Лика.  - У нас целых два уцелевших представителя Первой Дюжины: сенатор Ё и первая Э.
        - Тем более,  - кивнул Федор.  - И принц на подходе.
        - Нет,  - покачала головой Лика. Она уже думала об этом и пришла к выводу, что такого безобразия она не допустит.  - Нет. Они брат с сестрой. Я этих египетских штучек не допущу!
        Она вдруг замолчала, потому что почувствовала какую-то необычную реакцию Вики на ее слова, ее беспокойство, ее смятение…
        - Вика?!  - спросила она почти с испугом.
        Ничего не понимающие мужчины переводили удивленные и встревоженные взгляды с одной женщины на другую.
        - Я…  - сказала Вика и начала стремительно краснеть. Та, кого никто из них никогда не видел. Казалось, способность краснеть вообще отсутствовала среди эмоциональных реакций Вики.  - Я…
        Она смотрела сейчас только на Федора. Глаза в глаза.
        - Я… Ну я полагаю, что семь часов назад мы зачали мальчика. То есть я знаю это совершенно определенно.  - Она остановилась, и выражение ее лица было такое, как будто она прислушивается к тому, что происходит сейчас внутри нее.  - Примерно семь часов назад. Мальчик.
        - Я обалдеваю. Я… Я!..  - Федор встал.  - Сладкая моя!  - завопил он так, что тренькнули хрустальные подвески старомодной люстры на потолке.  - Зачали!
        Он сграбастал красную, как рак Вику в охапку, не без усилия, но все-таки поднял из кресла и, прижав к себе, закружился по комнате.
        - Зачали!  - орал он.  - Мальчик! Солнце мое! Йфф сойдет с ума от радости! Мальчик! Зачали!.. Шампанского! Море шампанского!
        - Витя, милый…  - Вика не скрывала своего счастья.
        Лика и Макс молчали. Они тоже встали и стояли теперь, потрясенно наблюдая за скачущим по комнате Федором, держащим в руках счастливо улыбающуюся Вику.
        - Ты не устал, милый?  - нежно мурлыкнула Вика минуты через три.
        - Я?!
        - Мы не одни, мой дорогой.
        - Ах да!  - Смущенный Федор остановился, глянул на друзей и, выпустив наконец из своих объятий Вику, поставил ее на пол.  - Извините.
        - О чем ты, Федя?  - всплеснула руками Лика, подходя к Вике и обнимая ее.  - Я так рада за вас.
        - Вика, Федя! За вас!  - Макс уже разливал водку.
        - И за вас!  - сказал Федор серьезно, беря свою стопку.  - Ты права, королева! За всех нас!
        - Теперь я хочу услышать грязные подробности этого дела,  - заявил он, когда все расселись.  - Начнем с вас, государи мои. Вы были первыми.
        - Я не знаю,  - честно сказала Лика.  - Макс думает, что это из-за Маски, то есть не из-за самой Маски, а из-за того, что мы с ней… Ну ты же знаешь, Федя. Меш…
        Она вдруг поняла.
        - Меш?  - спросила она Вику.
        - Меш и Риан,  - кивнула Вика.  - Девочка намного сильнее Меша, но она еще маленькая. Он ее поддерживал и направлял. И… Да, и еще Саркофаг, конечно.
        - Ну вы даете!  - Федор покачал головой и повторил:  - Ну вы даете!
        - Вернемся к делам,  - предложил Макс.  - Теперь у нас есть еще и принц.
        - Э,  - кивнул Федор соглашаясь.  - И Йя.
        - Не только,  - улыбнулась Лика.
        - Ну, Яагши и Варабы в этом случае отдыхают,  - отмахнулся Федор.
        - А Рюриковичи?  - тихо спросила Лика.  - А Гедиминовичи?
        - Откуда ты?..
        - Я, Федя, много чего теперь знаю,  - грустно улыбнулась Лика.  - И об империи, и о Земле, и о нас, грешных.
        - Так,  - понял Федор.  - Значит, мы снова возвращаемся к судьбе Земли.
        - Возвращаемся,  - усмехнулся Макс.  - Мое мнение - нечего ее жалеть, не маленькая!
        Он громыхнул голосом, отмечая последнее слово, усмехнулся, видя реакцию друзей, и вытащил из пачки сигарету.
        - Уточни свою позицию, Макс,  - попросила Лика.  - Пожалуйста.
        - Пожалуйста,  - снова усмехнулся Макс и прикурил от свечи.  - Люди наделали уже столько безобразий…
        - И продолжают,  - поддержал его Федор.
        - Да, и продолжают. Я полагаю поэтому, что гуманизм, в современном европейском смысле этого слова, можно со спокойной душой оставить борцам за права белых мышей.
        - Коллега, где вы учились так афористично выражать свои мысли?
        - Не юродствуй, Федя! Скажешь, я не прав?
        - Прав!
        - Ну вот. Земля… Земля должна стать частью империи, как мы и планировали еще десять лет назад.
        - Ну, те планы!  - улыбнулась Лика.  - Мы же всерьез и не задумывались, как их реализовать.
        - Прожекты,  - подтвердил Федор и посмотрел на Вику:  - А ты что молчишь?
        - Я пас,  - улыбнулась ему Вика.  - Во-первых, Макс еще не закончил свою мысль, а во-вторых, я не человек, и не мне решать судьбу Земли.
        - Вах!  - усмехнулся Федор.  - Какие мы благородные! Ты права, сладкая моя, только относительно Макса, а в остальном чушь! Ты моя жена и мать моего ребенка, и ты не человек? Я вот завтра, нет, сегодня уже - поправился он, взглянув на часы,  - возьму и предъявлю претензии на русский престол. И будешь ты, радость моя, царицей Викторией!
        - Браво!  - залилась смехом довольная его ответом Вика.  - Но ты забыл, что у тебя уже есть жена.
        - Пустяки,  - отмахнулся под общий хохот Федор.  - Как вы ее тут окрестили? Иркой? Вот и чудно! Будет царицей Ириной. Введем для царей институт многоженства… для укрепления устойчивости русской монархии.
        - У меня есть другой вариант,  - предложила Лика, пытавшаяся подавить клокочущий в горле смех.  - Виктория будет замужем за тобой, как за русским царем, а Йфф - как за великим князем Литвы и Польши. Или королем, если хочешь.
        - Вот!  - вскинулся Федор.  - За это надо выпить. Ну-ка, где у нас тут что?
        - Витя,  - попросила Вика.  - Дай Максу договорить!
        - От него не убудет!  - возразил Федор, разливая водку.  - Свои же люди! Сейчас выпьем, и пусть говорит. Ну, за победу! За нашу победу! Вот,  - сказал он, опрокинув стопку.  - Теперь вы можете продолжать, геноссен.
        - Продолжаю,  - усмехнулся Макс.  - Стратегическая цель - триединая империя. Аханки, той’йтши и люди. Еще в более далекой перспективе и ратай, поскольку они такие же люди, как мы и аханки. А тактически первый этап - захват власти в империи для возвращения власти законной династии. Лика, чем мы реально располагаем?
        - База на Марсе,  - ответила Лика, которая так или иначе, но уже начала воплощать этот план в жизнь.  - Легион, по-видимому, планировал что-то подобное. Но это мы вам потом расскажем. Меш нашел архивы… Потом,  - решительно закрыла она тему, останавливая поднятой рукой оживившихся при ее словах Макса и Федора.  - Всего, что мы узнали, все равно за одну ночь не рассказать. На Марсе стапели и конструктивные элементы для сборки боевых кораблей. Семь «Шансов», девять легких рейдеров класса «Кот», два тяжелых крейсера класса «Леопард», шесть военных транспортов. Их, правда, собрать еще надо - стапели-то одни и специалистов мало,  - но Йфф говорит, что за год-полтора они справятся, тем более что и экипажи еще обучать. Оружие, снаряжение… на сто тысяч человек. Есть еще одна база на Венере, но там в основном лаборатории. Это исследовательский центр. И мы его пока не трогали. Стоит законсервированным. На Луне маленький разведывательный центр. Там у нас сидит группа разведчиков барона Счёо. В поясе астероидов - три добывающих корабля и перерабатывающий центр. Их мы запустили на «малых оборотах», металлы и
уран могут пригодиться. Есть еще один крейсер на ходу и наш «Шаис». Он теперь называется «Вашум». И моя яхта. Это все.
        - Ну что ж,  - кивнул Макс.  - Для локальной операции достаточно. Для большой войны - нет. Как полагаешь, адмирал?
        - Ты прав. Для большой войны придется поставить под ружье всю Землю. А это значит, что сначала ее придется захватить.
        - Вот,  - согласился с Федором Макс.  - Об этом я и говорил. Чтобы открыть Земле имперское будущее - что гуманно,  - нам сначала придется вывернуть ей руки…
        - И отодрать,  - хмыкнул Федор.
        - Что не есть гуманно, но не землянам на такую антигуманность кивать.
        - Золотые слова и мои собственные мысли! Я - за.  - Федор встал и прошелся по комнате.  - Я - за!
        - Вика?  - спросил Макс.
        - За.
        - Лика?
        - Я уже в деле,  - усмехнулась Лика.  - И Вика тоже. Но у меня есть несколько уточнений. Макс, налей мне, пожалуйста, коньяку, терпеть не могу хлебную водку.
        - Это потому, что школа у тебя не та,  - объяснил ей Федор и налил себе еще водки.  - Вика, будешь? Или тебе теперь…
        - Не дури!  - рассмеялась Вика.  - Мне все можно. Пока. Так что налей мне коньяку.
        - Ты говорила об уточнениях,  - напомнил Макс, подавая Лике бокал с коньяком.
        - Уточнения?  - переспросила Лика.  - Ах да! Уточнения.
        Она отпила из бокала терпкую ароматную жидкость и почувствовала, что теперь все будет хорошо. Они сделают и это. Она улыбнулась, ощущая, как уверенность наполняет ее тело веселой ликующей силой. Она снова была самой собой. Она снова была королевой Нор, не только по закону и праву, но и по внутренним ощущениям. Она подошла к столу, взяла очередную пахитоску, прикурила от свечи и повернулась наконец к ожидавшим ее слов друзьям.
        - Виктор,  - она едва ли не впервые назвала его сейчас настоящим именем,  - в каждой шутке есть доля шутки.
        - Ты что, серьезно?
        - Вполне. Я абсолютно серьезна сейчас. Хватит экспериментов. В России должен быть царь, и этим царем должен быть ты. А твоей официальной женой - во всяком случае, здесь, на Земле,  - должна быть Вика. Потому что нам нужен порядок и потому что моей дочери нужен венценосный жених. Я ясно излагаю?
        - Куда уж яснее…  - Виктор посмотрел на Вику, как будто ожидая от нее помощи. Но если он и ожидал от нее такой помощи, он ее не получил.
        - Лика права,  - сказала Вика спокойно.  - Если начинать дело, то делать его надо по всем правилам.  - Нам нужен контроль над Землей и абсолютный монарх одной восьмой части суши… У вас так говорят, кажется?
        Она улыбалась.
        - Ладно,  - подумав секунду, согласился Виктор.  - Уговорили, но тогда я требую сатисфакции!
        - Какой?  - спросила его Лика.
        - Макс…
        - Ах это!  - усмехнулась Лика.  - Не бойся, Витя, тебе будет кого приглашать в гости.
        - Лика!  - протестующе поднял руку Макс.  - Ты в своем уме? Ты представляешь, что тут начнется?
        - С трудом,  - улыбнулась ему Лика.  - Но их проблемы меня не касаются. Я хочу, чтобы в Иерусалиме снова был царь!
        - А храм отстроить не хочешь?  - ехидно улыбнулся Виктор.
        - Представь себе, хочу,  - ответно улыбнулась она.  - Будет в Иерусалиме царь и будет храм. Со временем,  - добавила она, секунду подумав.
        - И союз церквей…  - потирая руки, в тон ей продолжил Виктор.
        - Замечательная идея!  - подхватила Лика.  - И союз церквей. А несогласных отправим осваивать Марс!
        - Ну ты, гляди, и в самом деле королева!  - восхищенно не то сказал, не то пропел Виктор.  - Ох и тяжко придется некоторым под твоим скипетром.
        - Под твоим, Витя,  - тихо сказала она.  - И под твоим, Макс. На земле я не королева. Мое королевство - Ойг. А землей будете править вы. Так что впрягайтесь, господа старые коминтерновцы. Эпоха коммунизма завершилась. Капитализма - тоже. Наступает эпоха просвещенного абсолютизма.
        - Макс,  - сказал, выслушав ее, Виктор.  - Где ты нашел такую ведьму?
        - В Израиле,  - улыбнулся Макс, вставая.  - И я ее очень люблю!
        С этими словами он подошел к Лике и поцеловал ее в губы. В ответ на прикосновение его губ в голове у Лики тут же начался фейерверк и заиграли многочисленные оркестры. Она почувствовала, как сильные руки подхватывают ее и возносят вверх, и последнее, что она услышала сквозь сладкий шум, не только заполнивший ее слух, но и охвативший все ее тело, были слова Вики:
        - Поцелуйте меня, ваше величество!

        Глава 7. Все, как оно есть
        - Не царское это дело,  - меланхолично заметил Меш, отправляя в пасть очередную греческую маслину.
        - Царское не царское, а этого жука я сам трахнуть хочу.  - Виктор от своих планов отказываться не собирался. Он предвкушал.
        - Это называется зоофилия, кажется,  - не меняя выражения «лица», сказал Меш и взял из вазочки еще одну маслину.
        Лика прыснула.
        - При чем здесь зоофилия?  - озадаченно поинтересовался Виктор, который шутки не оценил, потому что не понял. Он был занят своими мыслями. Представлял, как будет брать Рябова за яйца и как…
        - Потому что трахать надо меня,  - наставительно сказала Вика.  - И чем больше, тем лучше, а Рябова своего оставь Фате или Скиршаксу. Да вот хоть Кержаку поручи с его баронессой, они его быстро к порядку призовут.
        - А!  - сказал Виктор.  - О! Я понял.
        - Нет,  - сказал он, обдумав все еще раз.  - Нет. С ним я поговорю сам. А потом можно и на трон.
        Они сидели в вишневой гостиной на «Чуу» и «пили чай». Сорок восемь часов на лирику, объявленные Ликой, плавно перешли в сто часов на «Чуу», в своей компании и в изысканном комфорте ее Малого Дома. Конечно, эти дни нельзя было назвать каникулами в полном смысле этого слова. Они успели побывать и на Марсе, и на Венере, и в пояс астероидов заглянули, и новые крейсера проинспектировали. И серьезных разговоров состоялось немало. И все-таки это были каникулы. По настроению, по состоянию души. Дивные дни, когда нет надобности разбираться, день нынче или ночь, потому что желание сильнее обстоятельств. Особенно если обстоятельства заранее организованы таким образом, чтобы желаниям не мешать. Славные сто часов, пристегнувшиеся к феерическим сорока восьми часам, им предшествовавшим. Чудное время, проведенное к компании симпатичных и практически родных людей, ведь и Меш с Сиан были теперь Виктору вроде как родственники. По жене, так сказать. А как скажешь иначе? Но все проходит, как давным-давно заметил один из мудрых пращуров Макса. Прошли и эти дни, и настало время переходить к действиям. И перед тем как
начать реализовывать план «Родина»  - программу-минимум, сформулированную ими еще в ту ночь в Питере,  - Виктор собирался закрыть некоторые счета, оставшиеся им в наследство от прошлого. Дел было немного. Два. Во-первых, он хотел получить у Рябова дело Дефриза, которое сам же и начал бог знает сколько лет тому назад. Дело это лично ему было уже совершенно неинтересно, но он хотел подарить его Максу. «От нашего стола - вашему». Презент, так сказать. И, во-вторых, он собирался встретиться с ревнителями. Ничего личного. Теперь уже нет. Но и эту историю следовало закрыть. Эту историю как раз закрыть было необходимо в первую очередь, чтобы не оставлять за спиной никаких непроясненных моментов, чреватых неприятностями.
        Между тем в гостиную вошел Макс, облаченный в бирюзовую шелковую пару. Он оглядел собравшихся за столом, оценил выражение их лиц и спросил:
        - Я что-то пропустил?
        - О да!  - ответила ему Лика, губы которой все еще были полны смехом.  - Витя собирается трахать жуков.
        Она снова засмеялась, и Виктор улыбнулся тоже.
        «Смейтесь, смейтесь, королева, но факт! Ты стала называть меня Виктором, не так ли?»
        - Не жуков, а одного конкретного жучка,  - сказал он ворчливо и, на всякий случай, уточнил:  - В фигуральном смысле, естественно. Это я для тех, у кого совсем уже крыша поехала.
        Он послал воздушный поцелуй Вике и подмигнул Максу.
        - Рябова?  - спросил Макс, усаживаясь за стол.
        - Рябова,  - кивнул Виктор.
        - Витя прав!
        «О!  - восхитился Виктор.  - О! Еще один!»
        - Я с тобой, если не возражаешь.
        - Не возражаю.
        - Заодно и ревнителей навестим.  - Макс внимательно осмотрел стол, но, видимо, он недавно плотно позавтракал, так как остановил свой выбор на орехах, что было для него не характерно.
        - Ты что, Моз, мысли читаешь?
        - Нет,  - покачал головой Макс.  - Не читаю, а жаль. Кстати, можешь не напрягаться. Я вполне нормально отношусь к имени Макс. Привык.
        Он взял графин с коньяком, подержал в руке, рассматривая на свет, потом вынул пробку и понюхал.
        - Это что такое?  - спросил он, с видимым удовольствием вдыхая коньячные пары.
        - «Де Люз»,  - ответил Виктор, с интересом наблюдая за действиями друга.
        - «Де Люз»,  - повторил Макс.  - Нет, не помню, но пахнет хорошо. Будешь?
        - Это когда это большевики пасовали перед вызовами эпохи?  - усмехнулся Виктор и подвинул к Максу пустой бокал.
        - А вот интересно,  - спросила Вика, тоже пододвигая свой бокал.  - Ты как, ячейку компартии при дворцовом министерстве образуешь или в Думе будешь состоять?
        - В жандармском управлении,  - в тон ей ответил Виктор и взял наполненный бокал.  - За вас, красавицы!  - провозгласил он и пригубил коньяк. Коньяк был хороший. Правильный.  - Ну так,  - сказал Виктор, возвращая бокал на стол.  - Какие у нас планы? В смысле, кто куда, и если не на Землю, то не подбросит ли нас хозяйка до ближайшей остановки автобуса?
        - Подброшу,  - улыбнулась Лика.
        - Подожди, адмирал,  - неожиданно вмешался Макс.  - У нас есть еще одно дело, которое не стоит откладывать.
        - А именно?  - насторожился Виктор. «Что еще за дело вдруг нарисовалось?»
        - Я полагаю,  - спокойно объяснил Макс,  - что нам троим, я имею в виду тебя, Вику и себя, пора выяснить, что лежит у нас под печатями.
        «И вправду!  - сообразил Виктор.  - Об этом-то я как раз и забыл. А зря!»
        Он моментально понял, о чем говорит Макс. Несмотря на то что в голове у него стояло очень много неснимаемых печатей, поставленных за многие годы двумя императорами, контрразведкой Гвардии и Легионом, сейчас речь могла идти конечно же только о «Слепом Пятне»  - пробелах в памяти, которые по странной случайности у всех троих приходились на один и тот же период. Что случилось тогда, перед самой отставкой, можно было уже и догадаться в свете новых данных. Но догадка хорошо, а уверенность лучше.
        - А их можно снять?  - спросил он о самом главном.
        - Меш берется попробовать,  - кивнул Макс на смаковавшего какое-то красное вино Меша.
        - И?..
        - Полетим на «Вашум»,  - сказал Меш, отставляя бокал.  - Риан уже там. Попробуем Улитку и Пирамиду. Мне кажется, у нас должно получиться.
        Он помолчал секунду, видимо решая, стоит или не стоит об этом говорить, но в конце концов решил, по-видимому, что стоит:
        - Есть еще «Пленитель Душ». Вдвоем с Ликой я мог бы попробовать и его…
        - Ну что ж,  - согласился Виктор.  - Я не против.
        - Я тоже,  - поддержала Вика.
        - А я уже сказал,  - усмехнулся Макс.
        - Когда мы там можем быть?  - спросил Виктор.
        - Через час,  - усмехнулась Лика.
        - Так вы что, заранее сговорились?
        - Вроде того,  - улыбнулся ему Макс.
        - Эх вы!  - притворно нахмурился Виктор.  - Никакой коллегиальности!
        Он встал и обвел всю мужественно борющуюся со смехом компанию грозным взглядом.
        - Сплошные заговоры и интриги!  - заявил он и, сложив руки на груди, замер в позе оскорбленного величия.  - Вот оно, лицо вашего просвещенного абсолютизма. Dixi, я все сказал.
        - Хорош?!  - восхищенно спросила Вика.
        - Великолепен,  - согласилась Лика.
        - Ерунда!  - небрежно бросил Макс.  - Вы не видели его в роли религиозного еврея! Сказка! Качалов и Зускин в одном лице.
        - Ты что, видел Зускина?  - удивился Виктор, выходя из образа.
        - В двадцать девятом в Москве,  - пожал плечами Макс.  - А что?
        - Ничего, просто не сообразил, откуда ты его можешь знать,  - объяснил Виктор.  - А вообще… Эх, не видели вы «пробуждения в узилище». Вот там я сыграл так сыграл! Сам поверил.
        - А что это за пьеса?  - подозрительно спросила Вика.
        - А вот не скажу!  - ухмыльнулся Виктор.  - Заслужите сначала.
        - Ты хочешь меня прямо сейчас!  - нежно пропела Вика, вставая и начиная медленно спускать платье с плеч.  - Прямо здесь!
        - Вика!  - завопил Виктор, испугавшийся того, что может сейчас произойти. Честно говоря, за эти дни они оба уже успели слететь с тормозов, но устраивать оргию на глазах у всех? Это был бы перебор.
        - Вика!
        Вика залилась таким радостным смехом, какой можно услышать только от качественно нашкодивших злых детей. Она смеялась. И он засмеялся тоже, поняв, как ловко, но главное примитивно, она его сделала.
        - Браво!  - сказал он, отсмеявшись. Он смеялся до слез и был последним в компании, прекратившим надрываться от хохота.  - Браво! Я тебе поверил!
        - Ты что, думаешь, я шутила?  - удивленно подняла бровь Вика. На ее сказочных губах блуждала улыбка «сытого довольства».  - Ты так думаешь, милый?
        Он не успел ответить, как платье - само собой!  - соскользнуло с нее, и Вика сделала шаг навстречу Виктору, небрежно переступив через комок алого шелка на полу. Белья на ней, разумеется, не было.
        - Я никого не шокирую?  - спросила она, оглядываясь через плечо.
        - Нет, нет,  - улыбнулась Лика.  - Продолжай, пожалуйста. Я вся внимание.
        - Спасибо,  - сказала Вика и сделала еще один шаг.
        Виктор видел, сейчас она не шутит. То есть, возможно, и шутит, только это уже такие шутки, что… Действовать надо было быстро и не откладывая.
        - Любимая, я весь горю!  - завопил он, стремительно подскакивая к ней и хватая ее в охапку. В следующее мгновение он уже мчался к двери, совершая титанический рывок на прорыв. Он достиг двери в три прыжка, не чувствуя тяжести притихшей у него на руках Вики, вихрем пролетел две смежные комнаты, выскочил в спиральный коридор и ощутил, наконец, что несет на руках добрых девяносто килограммов очень дорогого для него веса, только на пороге собственной спальни…

        Все это уже было однажды. Ну конечно. Все так и было. Почти так… Только тогда он смотрел на нее через камеры внутреннего контроля «Шаиса», а сейчас он был рядом. Руку протяни, и вот она, его красавица, самая красивая женщина вселенной. Хочешь гладь, а хочешь… не гладь.
        «Диалектика!»  - усмехнулся Виктор своему «юношескому» максимализму.
        «А для Макса самая красивая - Лика,  - признал он, лаская Вику взглядом.  - И Йфф красивая… и я даже ее люблю, но все равно…»
        Он уже привык. Привык за эти годы. Привык? Ну почти. Наверное, правильнее - принял. Принял и потом уже привык. Привык любить двух этих блистательных, очень разных, но таких близких, родных ему женщин. Делить любовь. А ее можно разделить?
        «Смешные вопросы задаете, дорогой товарищ!»
        Разве можно разделить душу? А сердце?
        «Вот ведь бред!»  - сказал он себе в сердцах, но этот бред на поверку оказывался самой настоящей правдой. Он любил их обеих, и он принимал это. Принял. И многое другое тоже принял. Привык делить неделимое, делить между ними свою любовь и делить их с… Ну да. Да! Он знал, что Вика спит с Э. И не из чувства долга или притворства ради, а потому что считает это правильным и нормальным. И пусть не любовь, но уж симпатию точно она к этому давно мертвому Э испытывала. И удовольствие получала. Иначе не стала бы с ним спать. Или все-таки стала бы? Для дела? Приходилось признать, что ответ на этот вопрос - честный ответ - мог ему и не понравиться. Это тоже было правдой, которую пришлось - приходилось - принять, как и известие о том, что Йфф спит с Ликой.
        «Вот, елки зеленые, Содом и Гоморра!»
        И ведь в империи этим действительно никого было не удивить. Он знал из самых достоверных источников, что и их с Максом отношения трактуются многими самым недвусмысленным образом.
        «Ну и кто ты после это? Пассивный гомосексуалист или старый большевик? Суки!»
        На Земле, в прошлой жизни - и в этой новой жизни, что начиналась сейчас,  - порвал бы, как жучку, а там, тогда, жил себе и в ус не дул. Улыбался только над наивностью людей. И все. Вот какие удивительные вещи творит с нами бытие и как странно порой определяет оно наше бедное сознание. Да, в империи это все было нормально, но сейчас-то они были не в империи! И он мог сказать себе со всей определенностью: другие пусть делают, что хотят, и живут, как пожелают, а он так не может. Никому никогда не скажет - даже ей, но это его право - ревновать. Ревновать их и мучиться из-за своей собственной разделенности.
        «Мое право! Как хочу, так и схожу с ума, а другие…»
        Макс, возможно, смотрит на это по-другому.
        «Царь Иудейский! Вот ведь жуть какая. Узнал бы Берзин, что Византиец… А про меня что сказал бы? Одним словом, просвещенный абсолютизм».
        Вика повернулась к нему лицом и улыбнулась сквозь струи падающей на нее воды. И у него перехватило дыхание. Как в первый раз. Да хоть в сотый раз! У него всегда будет перехватывать дыхание, когда она будет на него вот так смотреть и так улыбаться. И всё, что он думал, не стоит гроша ломаного. Дерьма кошачьего не стоит, потому что одна ее улыбка важнее всех его умствований и душевных терзаний. И если что-то все-таки изменилось («Я изменился, она изменилась, мы изменились, и мир вокруг нас тоже»), то изменения эти касались именно их двоих, их отношений, их общего Мы.
        Его взгляд совершенно непроизвольно сместился вниз, скользнул по роскошной Викиной груди, по животу, по густым по имперской моде зарослям светлых, едва ли не седых, волос на лобке, и Виктор понял, что изменилось. Он поймал себя на том, как смотрит туда, и неожиданно все понял. У них будет ребенок. Мальчик.
        «Зачали!»  - подумал он потрясенно.
        - Только не говори, что ты опять хочешь в постель!  - не скрывая удовольствия, заявила Вика и выключила воду.  - Через десять минут причаливаем, а я еще не одета.
        - Одевайся, кто тебе мешает.  - Виктор встал из кресла и покинул ванную. Ему тоже следовало одеться. Он прошел в спальню, открыл шкаф и бегло просмотрел свой жалкий гардероб. За час до отлета на «Чуу» они успели купить только самое необходимое. А переодеваться в аханские тряпки, как Макс, он не хотел, хотя их здесь было как раз много - старые запасы, прежние времена… Впрочем, Виктор никогда не был модником - ни здесь, ни там - и привередливым не был, ни в еде, ни в вещах. Так что ему хватило и того, что было. Джинсы, ботинки, рубашка - Что еще нужно нормальному человеку, чтобы прикрыть срам?
        Пока он одевался, пока ждал неторопливо приводившую себя «в порядок» Вику, пока перебирались они на «Вашум», мысли его переключились с личных дел на дела общественные, так сказать. Вероятно, он просто пытался защититься от слишком сложных даже для него перипетий своей интимной жизни, точно так же как и от мыслей о предстоящем взломе печатей. А вот мысли о деле были, как ни крути, гораздо менее эмоционально остры. Дело, оно и есть дело. Эмоции тут только мешают. А подумать было о чем, путешествие на «Чуу» («Инспекция») подарило ему массу, скажем так, разнообразных впечатлений.
        «Будем откровенны,  - сказал он себе, по многолетней привычке выстраивая внутренний монолог как диалог.  - Впечатляет! Одно слово, наши люди! Но с другой стороны… С другой стороны, тоже наши люди».
        Увы, но это было правдой. Люди не меняются, и люди, которые - земляне, и все другие люди тоже. Такие уж мы создания. Разум делает нас такими или еще что, сути дела не меняет. И в добре, и в зле мы только то, что мы есть. Из того, что они уже знали и о чем узнали теперь благодаря Мешу, с очевидностью вырисовывалась вполне знакомая - и по земной истории и по истории Аханской империи - картина заговора внутри заговора. Банальная интрига, если честно, но что случилось, то и есть. Легион готовил переворот. Теперь в этом не могло быть никаких сомнений. Рекеша был прав, он действительно почувствовал опасность, но даже не представлял, какого масштаба достиг заговор Легиона. Еще пять, ну пусть десять лет - и было бы уже поздно. Никто и ничего не смог бы сделать с такой мощью, но главное, что в империи была бы уже создана полноценная пятая колонна, которая сделала бы любые попытки противодействия Легиону бессмысленными. Это был заговор. Настоящий - без дураков - заговор Легиона, и он провалился по чистой случайности. Во всяком случае, так это выглядело. Однако внутри этого заговора существовал другой
заговор - заговор землян. Возможно, что существовал и еще один заговор. Имелись тут и там кое-какие нестыковки в общей схеме событий, как видел их Виктор, кое-какие намеки на неясные и непроясненные обстоятельства. Но все это лежало уже за пределами той информации, которой они располагали. Об этом можно было, конечно, думать; об этом можно было фантазировать сколько душе угодно, но спекулировать здесь было пока нечем.
        «Быть может, позже,  - подумал он.  - Когда выяснится, какая мерзость лежит под этими гребаными печатями? Может быть».
        А пока достоверно было известно только о заговоре землян. Чего хотели земляне? К чему стремились? Тут все было вполне ясно и очевидно. Земляне хотели не просто власти в Легионе и империи, они - во всяком случае, значительная их часть - хотели пристегнуть к империи свою родную планету. Возможно - и даже наверняка - одними из них двигали нормальные шкурные интересы. Земля - это ведь огромная сила. В умелых руках, разумеется. Другие хотели блага именно своей Земле, своему собственному роду людскому. Тоже легитимно. Возможны были и другие варианты, на это тоже как будто имелись намеки. Но в любом случае заговор землян имел место. И надо отдать землякам должное, легионеры-земляне действовали упорно, целенаправленно и с размахом. Базу на Марсе они заложили, например, еще в начале двадцатого века и затем постоянно ее расширяли и пополняли. Но и они не успели, как и весь Легион, в целом. Вероятно, что-то такое они почувствовали - недаром же в точке ожидания оказался «Шаис» с Камнями на борту - однако Черная Гора успела их упредить. Их всех. И теперь все это богатство перешло по наследству, так сказать, к
ним четверым. А наследство было богатое. Тот еще рояль в кустах! В двадцатые годы - как раз тогда, когда они с Максом начинали на Земле свою новую жизнь - на Марсе было выкопано 187 километров одних только подземных галерей; достроены стапели для сборки тяжелых кораблей; смонтированы три автоматических завода и построен учебный центр, в котором можно было развернуть целую дивизию. С размахом действовали! И с каким размахом!
        Виктор мысленно покачал головой, вспомнив все еще пустынные коридоры марсианской базы, транспортные галереи, грузовые лифты, энергоблоки, погружённые в недра Красной планеты на километровую глубину, бесконечные залы синтезаторов. Да, с размахом и воображением потрудились там наемники-земляне. А ведь это была только первая очередь. В трехстах километрах от стапелей уже были заложены - в пятидесятые годы, как можно было понять - второй сборочный комплекс, а еще севернее - и третий. Осмотрев их, Виктор пришел к выводу, что с наличными силами их можно было бы достроить за год-два. Другой разговор, надо ли? Ведь у них нет такого количества конструктивных элементов, чтобы загрузить работой целых три комплекса. Тем более через два года. За два года и на одном комплексе можно собрать все имеющиеся в запасе корабли. Если, конечно, постараться. Но, с другой стороны, если готовиться к большой войне… Да, в этом случае верфи пригодятся, но тогда только промышленность Земли способна была обеспечить необходимое число деталей и компонентов для сборки крейсеров, рейдеров и войсковых транспортов. Однако Виктор
вполне представлял себе, что это значит - задействовать Землю. Прежде всего, ни один даже самый современный завод на Земле не был в состоянии произвести с ходу даже самый простой из конструктивных элементов того же «Шанса». Даже имея чертежи (которые у них были) и детальное описание технологических процессов (которое также имелось), запустить производство было невозможно. Сначала надо было перевести «тексты» на доступный язык, обучить инженеров и техников, а заодно и рабочих - куда без них?  - и наконец, выпустить на земных заводах станки и машины, с помощью которых можно было бы сделать те «механизмы», которые и начнут производить требуемое. И это только крошечный пример из того списка проблем, которые им предстояло разрешить, если, конечно, они все же решат играть по-крупному.
        «Но мы ведь уже решили, не так ли?»
        Следовательно, в дело пойдут и добывающие комплексы в поясе астероидов, и база на Венере. Но все равно главным в этом случае окажется то, что они будут делать на Земле. Как ни крути, что ни предпринимай, а Земля - это ключ ко всему.
        Виктор прикинул, не в первый раз, впрочем, и не в последний, вероятно, что можно и нужно сделать для развертывания полноценного флота и настоящей боеспособной армии, которые нужны будут не только для овладения империей, но и для противодействия экспансии ратай. Представил, и ему стало не по себе. Объем работы был огромен, а времени до ужаса мало. И в этом свете упавшие им в руки ресурсы богатством уже не казались. Потому что все опять-таки упиралось в Землю. Можно было, конечно, совершить пару рейдов в империю, на Ойг или еще куда - и они их непременно совершат, потому что деваться-то некуда - и привезти сюда еще пару-другую тысяч специалистов, и что-нибудь из техники украсть, но… Но в конечном счете и бойцов и технику придется создавать самим здесь, на Земле. И вот это будет труд так уж труд. Та еще работенка предстояла им в самом ближайшем будущем. Им четверым и всем остальным, кто волею судьбы и аханской истории оказался в их «тесном кругу».

        Глава 8. Снятие печатей под гарантию
        - Ну и как оно?  - спросил Виктор, но Макс ничего не ответил, только покачал головой и показал рукой на дверь, типа «ваша очередь, дорогой товарищ». А у самого глаза совершенно сумасшедшие, то ли от того, что вспомнил, то ли от самой процедуры. Иди знай, каково это - снимать печати? Может быть… Но деваться уже было некуда, не Ди же перед собой посылать, в самом деле. И так уже вторым шел.
        «Ну, с Богом!»  - сказал он себе, взглянул быстро на Ди, окунулся на мгновение в пронизанный любовью свет ее огромных серых глаз и, ободряюще улыбнувшись, шагнул в дверь.
        - Так,  - сказал он, деловито осматривая Малахитовые покои.  - Консилиум в сборе?
        Это была овальной формы комната, пол которой был выложен мраморными плитками нескольких оттенков зеленого - от светлого до темного, а стены и куполообразный потолок действительно были малахитовыми. В центре покоев, в широкой их части, стояли пустое кресло и высокий бронзовый пюпитр. Кресло, вероятно, было предназначено для него. В паре метров от этого кресла, около пюпитра, на котором лежала Улитка, стояли Меш и Риан. Лица у обоих были сосредоточенные, глаза усталые. А чуть в стороне, сгорбившись, сидела в другом кресле Лика и держала на коленях серый каменный шар. «Пленителя Душ» Виктор увидел впервые, и его буквально передернуло от отвращения, когда он вспомнил, что ему рассказала об этом шарике Ди. «Вот же мразь какая!»
        - Ну,  - сказал он, отпуская напускную браваду.  - Чего делать-то?
        - Садись в кресло,  - ответил Меш, поднимая на него взгляд.  - Если хочешь, закрой глаза, но это не обязательно. И помолчи. Хорошо?
        - Как скажешь.  - Виктор прошел к пустому креслу - другой мебели в Малахитовых покоях не было - и сел.
        Риан глаз на него не подняла, а Лика даже не пошевелилась. Как сидела, когда он вошел, так и продолжала сидеть. Виктор вздохнул поглубже и закрыл глаза. Ему вдруг вспомнился какой-то то ли английский, то ли американский роман, читанный бог весть когда,  - а может быть, это и вовсе была пьеса?  - но суть дела там состояла в том, что один солдат потерял на войне память. Контузия или еще что, но память прошлого он потерял. Вообще. Не помнил даже, как его звать и откуда он родом. И разные семьи предполагали в нем, в этом молодом симпатичном мужчине, совершенно разных людей, своих сыновей, женихов, братьев, пропавших на войне без вести. А война там, кажется, была еще Первая мировая, но не в этом суть, а в том, что все эти люди пытались оживить в нем, в этом солдате, память. Хотели, чтобы он вспомнил. В конечном счете солдат вспомнил-таки, кто он, и оказалось, что был он таким говном в своей прошлой жизни, что дальше ехать некуда. И вот он, ставший теперь совершенно другим человеком, выбирает себе чужую судьбу. Зная, что это чужая жизнь, решает на самом деле стать другим, потому что прежним, настоящим
собой, ему быть не хочется. Такая история. Ерунда, конечно, но, с другой стороны…
        «Господи! А если там действительно?..»
        И в этот момент… Перед глазами вспыхнуло северное сияние, не яркое, не раздражающее, но многоцветное и изменчивое. Вспыхнуло и погасло так же внезапно, как возник и исчез в ушах глухой посторонний гул. Но зато Виктор почувствовал, как что-то мягкое, невесомое коснулось его мозга. Можно было сколько угодно убеждать себя, что мозг ничего не может чувствовать, потому что в нем нет нервных окончаний. Можно было повторять это себе, как Отче наш, но что это могло изменить, если он это чувствовал? Ощущение было отвратительным, мерзким, таким, что все содержимое желудка потянулось вверх, норовя выйти обратно тем же путем, каким зашло туда во время завтрака. Виктор усилием воли подавил рвотный позыв и тут же о нем забыл, потому что…

        Они стояли на Скале Прощания, а вокруг неистовствовала штормовая ночь. Небо было затянуто тучами, и луны видно не было. Ветер рвал с них плащи, а под ногами, в невидимой бездне, волны грудью штурмовали скалы Приюта, и их грохот сотрясал небо и камни. Скала Прощания. Прощание… Все было уже позади, и семьдесят лет жизни в чужом мире и в чужом обличье, и формальности, и даже могилки схронов - все уже осталось в прошлом. Последняя ночь на Курорте, а завтра… Завтра даже это все станет смутным воспоминанием, как неверные впечатления раннего детства.

        Они стоят на Скале Прощания. Ветер пытается сорвать с нее темный тяжелый плащ, приносит водяную соленую взвесь.
        - Мне нечего делать дома, милый. Что я буду там делать, скажи, пожалуйста. Ты знаешь, как мы живем? У нас Средневековье, милый. И потом, кому нужна такая уродина, как я?
        - Ты красавица!
        - Да, в твоих глазах, милый. Но мои сородичи смотрят другими глазами. И потом, там не будет тебя.

        «Не будет меня,  - повторяет он про себя и понимает, что это значит.  - Не будет меня у нее, и не будет ее у меня. Не будет нас».
        - Прости меня. Я спросил, не подумав. Я глупею рядом с тобой, ты знаешь? Я так тебя люблю, что ни на что больше не остается места.
        - Я знаю, милый. Но мы будем вместе. Вместе состаримся и умрем. И с нами будет Ё.
        - Его зовут Макс.
        - Макс… Странное имя. Мне кажется, я уже его слышала когда-то. Знаешь, мне все время кажется, что я что-то забыла, что-то важное…
        - Брось, Йя, как ты могла забыть? И что? Мы же еще не проходили демобилизацию.
        - Наверное, ты прав, Абель. Кстати, меня зовут Ди. Ди - это мое подлинное имя, его можно доверить только самым близким людям. Так у нас принято.
        - Спасибо, Ди. А я Виктор. Это мое настоящее имя.
        - Виктор… А как будут меня звать там, у вас?
        - Не знаю. Наверное, наши подберут тебе подходящую биографию. И имя подберут.
        - И все-таки что-то не так. Я чувствую. Я же колдунья Сойж Ка, Виктор. Я могу… Иногда я могу чувствовать что-то, что не чувствуют другие.
        - И что же ты чувствуешь?
        - Не знаю. Что-то. Как будто я забыла что-то, но не до конца. Кто такая Нор?  - спросила она вдруг.
        - Нор?  - удивился Виктор.  - Ты имеешь в виду графиню Ай Гель Нор?
        - Графиня… Не знаю. Я вспомнила только это - Нор. Кто она?
        - Ее уже нет, Ди. Это была гегхская графиня. Я спас ее когда-то на Сцлогхжу[13 - Сцлогхжу - коронная провинция Аханской империи и одноименная планета.], лет десять назад, но она умерла здесь, на Курорте. Спасти ее не удалось. Ты же помнишь, какой ужас устроили там ратай.
        - Умерла? Не знаю. У меня такое ощущение, что она еще не родилась, но с ней что-то будет связано. Что-то важное, только не сейчас, а потом. Потом, когда-то, где-то… Не знаю. Возможно, это предвидение. У нас это случается.
        Огромная волна ударила в скалу. Дрогнула скала, камни ударили по ногам, как будто норовя сбросить их вниз, и мгновенная, как вспышка света во тьме, волна мелкой дрожи прошла через все тело Виктора, заставив его закричать от боли и ужаса. Он попытался открыть глаза, вырваться из водоворота воспоминаний, затягивающих его все глубже и глубже в омут прошлого, но…
        - Если ты перестанешь орать, я тебе объясню.  - Лотман, куривший толстую черную сигару, набрал полный рот пахнущего степным пожаром дыма и замолчал. Первый Первый Глаза был невозмутим. Он вообще редко выходил из себя, Генрих Самуэль Обадия Лотман, начальник собственной разведки Легиона.
        Виктор смерил его нарочито оценивающим взглядом и погасил гнев.
        - Говори,  - предложил он, демонстрируя образцово-показательное спокойствие.  - Говори.
        - Вот что значит профессионал,  - заметил Лотман с очевидной иронией и снова замолчал, затягиваясь.
        - Ты хотел что-то объяснить. Объясняй.
        - Ты прав,  - согласился Лотман, меняя модус операнди с такой изящной простотой, что впору, позавидовать.  - У нас очень мало времени. Я украл эти полчаса у Легиона, и даже моих прав и возможностей не хватит на большее. Увы. Так что к делу. Если хочешь, кури, ешь, пей. Но боюсь, когда ты поймешь, о чем я говорю, аппетит у тебя пропадет. Извини.
        - За меня не бойся,  - отрезал Виктор и демонстративно налил себе бренди в чашку для омовения пальцев.  - Говори.
        Они сидели в небольшом конференц-зале, куда Виктора доставили прямо из карантина. На краю круглого яшмового стола для заседаний были заранее приготовлены напитки и закуски, и именно с этого края они и сидели. Больше в помещении никого не было, и Виктор был уверен, что никаких иных свидетелей их разговора - ни живых, ни мертвых - в природе не существовало. Уж об этом Первый побеспокоился наверняка.
        - Приказ на прекращение операции поступил от Лорда Директора, лично,  - сухо сказал Лотман и с интересом посмотрел на Виктора.
        - Старик что?..
        - На старика нажали,  - объяснил Лотман и добавил, опережая следующий вопрос:  - Его убедительно попросили об этом люди, которым он не мог отказать: Гранд-Мастер и Штаб-Адмирал.
        «Неужели они знают? Но как? Откуда?»  - Виктор почувствовал, что… Впрочем, он успел остановить реакцию потоотделения, а вазомоторику он держал под контролем и так.
        Оба, и Гранд-Мастер (Второй Первый Головы) и Штаб-Адмирал (Первый Первый Десницы) были лидерами имперцев. Притом что Гранд-Мастер Маклеланд был землянином, а адмирал Ф’Чуеш - той’йтши, в этом вопросе они были едины. Как и другие имперцы, они полагали, что Легиону невыгодно и не нужно менять правила игры, во всяком случае, до тех пор, пока императоры позволяют Легиону быть тем, что он есть. А Лорд Директор… Как известно, такой должности штатное расписание Легиона не предусматривало. Более того, и тот человек, которого имел в виду Лотман, тоже не существовал. Его не было, хотя, разумеется, он был.
        Бывший командир Легиона Ннаршц, прослуживший в этой должности почти полстолетия и удостоенный за верность и эффективность дворянского звания, умер тридцать два года назад. Виктор хорошо помнил эти похороны. Как и любые другие государственные похороны в империи, они сопровождались сложным и пышным церемониалом, основанным на древних традициях Легиона и империи. Зрелище было не рядовое, хотя граждан империи удивить такими вещами было сложно. Но командир Легиона - пусть даже не имперский дворянин, а Ннаршц им был - фигура знаковая, и его смерть - всегда значительное событие. На самом же деле…
        На самом деле не только рядовые легионеры, но и большинство младших командиров даже не догадывались об истинном могуществе Легиона, а о существовании Ордена знали совсем уж немногие из действующих наемников. Только посвященные бывали на Курорте, и только посвященные высоких степеней ведали, что база на северном континенте - это лишь верхушка колоссального айсберга, имя которому Орден Легиона. Заводы и верфи располагались на западном континенте, лаборатории и исследовательские центры - на островах Гряды, а штаб-квартира Ордена была построена на Копыте - острове, плывущем в полярных водах Курорта. Там, на Копыте, и жил последние тридцать лет Лорд Директор Чулков. Виктор видел Чулкова всего несколько раз, и, надо сказать, впечатление от этих встреч осталось у него очень сильное.
        Чулков был высоким, жилистым и, очевидно, все еще крепким стариком. В его возрасте, а он принадлежал к поколению первых рекрутов-землян и как-то обмолвился, что успел поучаствовать еще в Семилетней войне, воюя под знаменами фельдмаршала Румянцева; так вот, в его возрасте даже омоложение не позволяло достигнуть большего, чем дать человеку силы жить. Замаскировать возраст оно не могло, тем более повернуть время вспять. К тому же, как догадывался Виктор, Иван Никаноров сын попал в Легион уже зрелым мужиком, а не мальчишкой, как большинство других наемников. А степеней посвящения, гарантировавших доступ к самым дорогим и соответственно наиболее эффективным технологиям, достиг еще позже. Поэтому и старик. Но старик крепкий, как мореный дуб, умный, сильный. Во всех отношениях сильный. Склонить старика Чулкова к чему-либо было задачей непростой, и власти, чтобы такие попытки даже не возникали, ему хватало вполне. Но в том, что касалось подковерной борьбы интересов, Лорд Директор традиционно находился над схваткой, хотя, как догадывался Виктор, и сочувствовал «землякам». В отличие от имперцев, земляки, к
которым, в свою очередь, принадлежали и Виктор и Лотман, исходили из предположения, что империя в нынешнем своем состоянии себя исчерпала, и хотели не только перехватить власть, но и трансформировать империю во что-то другое, в другую империю например. Самое любопытное, что в движении земляков, как и в среде имперцев, наемники-земляне великолепно уживались с легионерами-той’йтши, хотя справедливости ради надо отметить, что земляки тоже разными бывали.
        - Расклад такой.  - Теперь Лотман был деловит и собран.  - Или вы трое что-то узнали о них, или они узнали что-то про нас, конкретно про вас. Я думаю, что верны оба предположения.
        Лотман внимательно посмотрел на Виктора и снова затянулся.
        - Ничего я…  - возразил было Виктор и вдруг сообразил, что может означать заявление Лотмана:  - Мне что, поставили печати? Без моего ведома?
        - Догадался,  - кивнул Лотман.  - У меня нет доказательств, Виктор, и я не могу предъявить официального обвинения. Но мой эксперт нашел следы вмешательства у всех вас. У всех троих. То есть между захватом и карантином вам нелегально поставили печати, причем печати не обычные, а неснимаемые печати категории «Кольцо».
        - «Кольцо»?  - Виктор даже не знал, что существует такая категория печатей.
        - Никогда не слышал?
        - Нет.
        - Очень серьезные печати, Виктор, сложные технологически и скверные по результатам. Они обеспечивают блокирование строго определенных информационных массивов, причем так, что сам носитель об этом ничего не знает. Ни о печатях, ни о скрытой информации. И другим их обнаружить очень сложно. Почти невозможно, если честно. Просто нам повезло. Печати свежие, и у меня есть один уникальный нюхач, который ментальные операции чувствует на расстоянии. К сожалению, его чутье к делу не подошьешь, и во внутреннюю безопасность с этим я пойти не могу.
        Лотман налил себе немного бренди, понюхал и отставил нефритовую чашечку в сторону.
        - Это не все,  - сказал он, глядя Виктору в глаза.  - У «Кольца» есть несколько особых свойств. Видишь ли, такие печати склонны к экспансии. Они часто распространяются на связанные с исходным информационные поля. Иногда это результат развертывания заложенной в «Кольцо» программы, а иногда - спонтанная агрессия самой печати. В общем, скверная штука и непрогнозируемая. Одно то, что вам ее поставили, много говорит о характере закрытой информации. Там лежит что-то уж очень скверное для них, если они решились на такой шаг. И на такие издержки. Но, с другой стороны…
        - А не легче было нас всех?..  - перебил Лотмана Виктор.
        - Практически невозможно.  - Лотман понял вопрос правильно.  - Одного можно было бы. Двух - сложно. Трех - исключено. Посуди сам. Три легионера, а вы к тому же не рядовые бойцы. Было бы расследование. В дело пошли бы все технические средства не только дознавателей контрразведки, но и всего Легиона. Три агента-нелегала вашего уровня просто так умереть не могут. И исчезнуть не могут тоже. Так что нет. К слову, то, что они не пошли на убийство, означает, что и второе мое предположение правильно. Они знают про нас вообще и про вас в частности достаточно, чтобы понимать - такое мы бы им не спустили, и за вас они заплатили бы слишком большую цену.
        Виктор слушал Лотмана и вроде бы слышал, даже соглашался и с его доводами и с его выводами, но притом думал о своем. Ситуация чем дальше, тем больше ему не нравилась.
        - Это что же выходит,  - наконец спросил он, наливая себе еще бренди,  - оно мне еще чего-нибудь сотрет? И что это будет?
        - Непременно,  - кивнул Лотман.  - Сотрет. Это ответ на твой первый вопрос. Не знаю - это на второй. Одно могу обещать: в идиота ты не превратишься. Только утешение это слабое, потому что вам ведь и еще одно «Кольцо» будут ставить. И это уже официально.
        - Что?  - Виктор не поверил своим ушам.  - Это за что же нам такая честь? По уставу вроде бы не полагается.
        - А ты слушай и не перебивай,  - устало вздохнул Лотман, и Виктор увидел, что Генрих и сам скорее старик, чем пожилой мужик. Тощий длинный старик с лысой как бильярдный шар головой, крючковатым носом и усталыми карими глазами.
        «Сколько ему лет?»  - спросил он себя и затруднился с ответом, потому что пятьдесят лет назад, когда Виктор был еще только Вторым Двенадцатым Правой руки, Лотман был уже Вторым Вторым Глаза.
        - Ты, вероятно, помнишь, что у нас всего полчаса времени. Было,  - поправил себя Лотман, взглянув на проекцию.  - И ни с Максом, ни с Ди я уже поговорить не смогу. Только с тобой.
        - Кто это Ди?  - спросил Виктор, предполагая, впрочем, что так Лотман назвал… Йя?
        «А как ее зовут на самом деле?  - спросил он себя, понимая с ужасом, что не помнит, как ее зовут.  - Но она же мне наверняка говорила! Не может быть, чтобы не сказала!»
        - Не помнишь? Н-да,  - покачал головой Лотман.  - Это младшая Йя. Ее настоящее имя. Ты помнишь, что она?..
        - Той’йтши? Да. И она… Она мне говорила, наверное, как ее зовут.
        - Наверняка.
        - Продолжай,  - угрюмо предложил Виктор, необходимости в уточнениях уже не было. Он все понял.
        - Ваше изъятие было мотивировано возникновением опасности для Легиона со стороны Информационно-аналитического бюро.
        - Глупости!  - возмутился Виктор.  - Йёю недвусмысленно предложил Максу сотрудничество.
        - Это я и сказал на Совете,  - кивнул Лотман.  - Но видишь ли, такой контакт можно трактовать по-разному. Это объективно, и они эту возможность использовали. Их версия, что Йёю с Максом играет, как кот с мышью. Вернее, с вами всеми, а не только с Максом, потому что наверняка уже всех вас вычислил. Через Макса, естественно. Как ты понимаешь, я возражал, и ведь это моя епархия, и мне виднее. Но их поддержал мой собственный заместитель, С’Зуёш. И Лорд Директор вынужден был дать добро. Ну, это ты уже знаешь. Яхта жемчужного Ё взорвалась, а вы оказались в карантине. Теперь другое. На Совете они предъявили доказательства вашего участия в движении земляков. Ничего по-настоящему криминального, но достаточно, чтобы подверстать к делу. Официально их позиция такова. Ваши, так сказать, политические взгляды ваше личное дело, и, пока вы остаетесь солдатами Легиона, они никому не мешают. Типа чем бы дитя ни тешилось. Но оказавшись на Земле, вы можете неправильно интерпретировать свои взгляды и начать свою игру. Поэтому - «Кольцо». Формально первое, а по факту - второе, а ведь впереди еще демобилизация с
сопутствующими процедурами.
        - Я понял,  - грустно кивнул Виктор.  - Нас пускают в расход.
        - Еще нет,  - покачал головой Лотман.  - Но могут. На Совете Первых Первых выступил Первый Желудка Сантос и сказал очень странную вещь. Обрати внимание, Виктор, заявление и в самом деле неординарное. Я такого от него услышать не ожидал, тем более что он человек. А сказал он вот что. Он, дескать, как землянин, хорошо понимает те настроения, которые, к сожалению, имеют место в среде легионеров-людей - это почти дословно, но он обеспокоен впадением некоторых землян в экстремизм. Дескать, по его данным, экстремизм этот получил закономерное воплощение в создании тайной организации землян-националистов, и что вы трое, хотя он и затрудняется это формально доказать, принадлежите к указанному подполью.
        - Ну да, особенно Ди!
        - Ну тут как сказать,  - возразил Лотман.  - Не забывай, что Ди твоя любовница. Об этом знают все, а она к тому же уже заявила, что полетит с тобой на Землю.
        - Сильно.
        - Не то слово. Но ты послушай дальше. Подполье планирует в ущерб всем остальным легионерам вступить в союз с аханками, и что Дмитриев и Прагер играют в этом деле не последнюю роль, недаром же вся история началась с контактов между Прагером и Йёю.
        - Бред!
        - Бред,  - согласился Лотман.  - Но бред, звучащий очень логично, особенно из уст Первого, который и сам землянин. Многие приняли его слова близко к сердцу, так что Сантосу поручено создать на Земле Единицу Безопасности, неподконтрольную Смотрящему. На всякий случай. Например, если мы вас попытаемся активировать.
        - Расстрельная команда, значит.
        - Да.  - Лотман снова взглянул на проекцию и покачал головой.  - Они оживут, если вы вдруг начнете действовать не штатно.
        - И кто?
        - Увы, не знаю, но попробую узнать.
        - Но это же нарушение прав легионера!  - Виктор был искренне возмущен. Все и так было скверно, но последние новости были уже и вовсе паскудные.
        - И да и нет. Формально-то вы получаете все, что положено, а Единица Безопасности - это только подстраховка, не более.
        - Ну да, ну да,  - покивал Виктор.  - Почему тогда вообще отпускают?
        - А ты сам подумай! Кому нужен взрыв внутри Легиона? У вас ведь и друзей немало - это все знают, и сторонники имеются, и не все они на виду.
        - Я понял,  - сказал Виктор.  - Что-то еще?
        - Да. Мы попробуем вмешаться на стадии постановки «Кольца» и тоже подстрахуемся от всяких неожиданностей. Ну и, естественно, сделаем все, чтобы вы вернулись.
        Виктор обдумал слова Лотмана и понял, что ему в них мешает.
        - Почему?  - спросил он.  - Зачем вы все это делаете? Зачем, например, ты со мной сейчас говоришь? Я ведь все равно обо всем забуду.
        - Правильный вопрос,  - кивнул Лотман.  - О дружбе и солидарности я помолчу, но есть и кое-что еще. У Лорда Директора есть Камень. Он называется «Роза». Хороший оператор может делать на нем предсказания высокой степени достоверности. Не часто. Иногда. Но когда Камень все-таки позволяет, получаются сбывающиеся предсказания. Понимаешь, что это такое? И это не сказки, я знаю о пяти случаях за семьсот лет, но всего, как ты, вероятно, догадываешься, не знаю даже я. Зато мне известно, что Чулков умеет работать с «Розой» и никому, естественно, о результатах не докладывает. Однако три дня назад, когда вы уже были в карантине, он неожиданно допустил к Камню моего эксперта. Того самого.
        - Ты его просил об этом?  - спросил заинтригованный Виктор.
        - В том-то и дело, что нет. Он сам предложил. Из чего я сделал вывод, что Лорд Директор получил какое-то предсказание… Мой эксперт тоже получил предсказание. О нем сейчас знают считанные люди, включая Чулкова, естественно. С ним я не мог не поделиться. Теперь о самом предсказании: Это не текст, это образы и ощущения в интерпретации человека. Человека, бесспорно, одаренного, уникального нюхача, но все же человека. Понимаешь?
        - Да.
        - Тогда смотри и слушай, Виктор. И думай.
        Лотман достал из кармана крошечный вычислитель, повозился с кодами допуска и активировал мнемограмму. Над столом возникла проекция: полноватый немолодой человек - по виду типичный тхоланец-северянин - сидит с закрытыми глазами и курит трубку с длинным чубуком. На проекции виден только он и широкая спинка кресла, в котором он сидит. Помещение, где велась запись, и люди, которые там наверняка находились, в проекцию не попали или были из нее изъяты. Человек сидит в кресле и молча курит трубку, явно наслаждаясь самим процессом. Потом он начинает тихо говорить:
        - Я думаю, это будущее… Далекое близкое. Не знаю, что это значит, но у меня возникло ощущение времени, его протяженности далеко вперед. Но в то же время я знаю, что это близко. Вероятно, можно сказать так, это будущее, которое связано с нами. Я имею в виду наше поколение. Я думаю, речь идет об отрезке времени в пятьдесят-сто лет. Далеко, но в пределах жизни нашего поколения. Далекое близкое. Пожалуй, так.
        Мужчина говорил на Ахан-Гал-ши с типичным для северян носовым произношением гласных. Говорил медленно, не торопясь, как будто вглядываясь во что-то, что видит только он один там, за смеженными веками своих глаз. Человек пытался передать смутные образы своих видений, интерпретировать их и облечь в слова, что в свою очередь требует уточнений и объяснений.
        - Двое мужчин. Две женщины. Мужчины… Я бы сказал, что один из них похож на жемчужного Ё. Я не могу этого утверждать со всей определенностью, но это предположение не вызывает у меня чувства протеста. У Камня тоже. Ё? Да, скорее всего. Второй… Я его не вижу, но он военный… Да, он верк гарретских стрелков. Это определенно так. Я вижу, как он открывает схрон, достает контейнер… Да, в контейнере лежит налобная повязка верка и… и коллекция трубок.
        «А ведь это он про меня говорит,  - понял Виктор.  - Определенно про меня».
        - Это происходит в будущем. Не сейчас. Долго вперед, но на дистанции жизни. Не знаю, как сказать лучше. Далекое близкое. Я так чувствую.
        Две женщины. Одна… у нее серебряные волосы… Что-то такое, но это не седина. Старое серебро, платина… Не знаю. Знаю только, что ее образ двоится, как будто она не одна. Два образа сливаются в один. Это все. Вторая… Она из гегх, вероятно. Я думаю, что из гегх. Не знаю, почему я так думаю, но у меня такое впечатление. Возможно, это потому, что у нее зеленые глаза. И еще потому, что ее зовут Барс. Нет, не так, ведь это гегхское имя. Нор? Мне кажется, Камень хочет, чтобы я называл ее так. Нор.
        Они вместе, эти люди. И они… Тут есть какой-то сложный образ. Вероятно, его следует понимать, как слитность, неразделенность судьбы… судеб… неразрывной связи… Нет, не так. Тхолан, Той’йт и еще одна планета, на которой тоже живут аханки. Мне кажется, это аханки, но Камень так не считает. Он не принимает моего толкования. Планеты… они связаны как-то, и четверо людей тоже связаны со всем этим. И будущее… То будущее, которое наступит после этого далекого близкого будущего, зависит от того, что сделают или не сделают эти четверо.
        Мнемограмма завершилась, и изображение исчезло. Лотман спрятал вычислитель в карман и посмотрел в глаза Виктору:
        - Вы трое и Земля. Это очевидно. Мои эксперты единогласны. Но кто четвертая?
        - Не знаю,  - устало ответил Виктор.  - Нор? Была такая графиня, но… Ты думаешь, мы вернемся?
        - Не знаю,  - покачал головой Лотман.  - Но ты слышал то, что слышал. И поэтому мы будем иметь вас в виду - всех троих - во всех наших планах, как если бы ничего не случилось.
        - Не люблю я эту мистику.
        - А кто же ее любит? Впрочем, это не мистика. Камни не сказочные амулеты, и предсказание, сделанное Камнем, это такая вещь, что ее не выбросишь. Оно уже есть. Потому я с тобой и говорил. Кто знает, может быть, ты все это когда-нибудь вспомнишь?
        Вспомню… Вспомнил… О господи.
        Желудок свело мгновенным спазмом, и воздух стал горячим, как расплавленный металл…
        - Моя светлая госпожа.  - Абель Вараба коснулся кончиками пальцев правой руки своей левой щеки в знак восхищения, поднял плечи, выражая смущение, граничащее с извинением в дерзости, и поклонился, обозначая дистанцию.  - Разрешите представиться, аназдар Вараба, черный полковник. К вашим услугам, жемчужная госпожа!
        Он говорил, старательно размыкая челюсти, но никто из слышавших его слова не усомнился бы сейчас в том, что это говорит настоящий гарретский стрелок.
        - Полно, аназдар.  - Ее голос был прекрасен, как песня птицы солнечным утром в плавнях Голубой, ясен и прозрачен, как само утро, искрился, как живая вода в протоках, благоухал, как напоенный ароматами цветущих лилий воздух над бегущей водой.  - Полно! Не утруждайте себя. Мне нравится гарретский говор.
        Она стояла перед ним нагая. Высокая, одного с ним роста, стройная и сильная, женщина-богиня. Ее серые глаза излучали свет воли и мужества, и еще пряного и пьяного веселья. Таким взглядом, верно, глядят на тварный мир Духи Верхнего Мира, так смотрят на мир простых смертных одни лишь Жирные Коты.
        - Анайша![14 - Анайша - ликующая (староаханский язык), титулование богинь, приобретшее со временем функцию обращения к даме в высоком стиле.] - сказал он, чувствуя, как растворяется в свете ее глаз.  - Ликующая! Я потрясен! Ваши поединки заставили мое сердце петь. Я…
        - Вам понравилось, как я танцевала?  - выражение интереса и… благодарности? Ее голос виртуозно передавал даже смыслы четвертого уровня выражения!
        «Она сказала, что готова танцевать со мной танец Нья?[15 - Танец Нья - эвфемизм, принятый в высоком стиле для обозначения сексуальной близости.] Она сказала это мне? Со мной?»
        Полковник Вараба ошалело смотрел на младшую Йя и не мог найти достойного ответа. Он! Не мог!
        «Она сказала это, или я грежу наяву?»
        Но выходило, что Среброкудрая Койна[16 - Койна - богиня (высокий стиль).] сказала именно то, что он услышал, потому что, по-видимому, услышал это не только он один. Краем сознания Вараба отметил, как неожиданно сменился тон и ритм беседы за его спиной. А там, за спиной полковника, беседовали вполголоса люди, которые и сами были способны подниматься на самую вершину пирамиды смыслов. Ё Чжоййю и средний Э очевидным образом демонстрировали, что слышали и услышали, как младшая Йя только что в их присутствии пригласила гвардейского офицера в свою постель.
        Исчез шум трибун, исчезло и само Дуэльное поле, и восемь смертельных схваток, которые блистательно пропела бирюзовая Йя. Все это более не имело значения, потому что остались только он и она. Она и он. Одни во всей невообразимо огромной вселенной.
        - Я дорога под твоими ногами, Великолепная,  - выдохнул он, чувствуя, как хмель любви и яд страсти кружат ему голову.  - Я тень твоей улыбки, Бирюзовая Дева.  - Он понял, что бросился в омут, а попал в водоворот.  - Я пью твое дыхание, жемчужная госпожа, я плыву в сиянии твоих глаз, я…
        - Ты истинный рыцарь, солдат.  - В ее голосе, опустившемся в грудь, запели боевые трубы бесчисленных сражений, в которых побеждали и умирали ее предки, жемчужные господа Йя.
        - Я…
        - Ты и я,  - сказала она и протянула ему свою божественную руку.  - Пойдем со мной, солдат. Пока я буду одеваться, ты расскажешь мне о сражении за Перо…
        Боль, и ужас, и смертельная тоска, а еще отвращение, вызвавшее сильнейший приступ тошноты, и безмерное одиночество человеческого существа, затерянного в невообразимой сложности лабиринте своего собственного Я.
        «Бога! Боже! Я…»

        Хрустальный салон был наполнен искрящимся светом пронзительно-ясного утра. Солнце играло на гранях полированного горного хрусталя, заставляло светиться мозаичные панно, составленные из всех известных в империи драгоценных и полудрагоценных камней, жило своей собственной отраженной жизнью в серебряных и платиновых элементах декора и деталях мебели, сделанной из легкого и светлого дерева двирианской березы.
        Ди отошла от широкого и выпуклого панорамного окна и, повернувшись к ним лицом, улыбнулась Виктору. За ее спиной сиял под солнцем Фейтша[17 - Фейтш - коронная провинция Аханской империи и одноименная планета.] Безымянный залив.
        - Тебя ждет любовь, Макс,  - сказала Ди, переводя взгляд своих чарующих глаз с Виктора на Макса. Сейчас она была задумчива и, возможно, грустна.
        - Ты смотрела в «Камень Судьбы».  - Макс не спрашивал, он знал.
        - Я смотрела в «Камень Судьбы»,  - сказала Ди, и от ее улыбки, в которой жила грусть, Виктору стало нестерпимо тоскливо. Ради нее он был готов разрушать города и убивать ее врагов голыми руками, но правда, печальная и жестокая правда дня, заключалась в том, что сейчас он ничего сделать не мог. Они проиграли, все трое и еще, возможно, множество других людей и… не людей.
        - Я смотрела в «Камень Судьбы»,  - сказала Ди.  - Я говорила с Матерью. Я прощалась с собой.
        - Прощалась,  - Виктор чувствовал, что еще немного, и он сам бросится навстречу судьбе. Просто, чтобы не ждать.
        - Прощалась,  - повторил за ней Макс. Он был задумчив.  - Все так плохо? Но тогда о какой любви ты говоришь?
        - Нет,  - покачала головой Ди.  - Возможно, и даже, скорее всего, мы переживем этот день, и тогда у всех нас будет будущее. Две дороги. Две возможности. Или - или.
        - Тогда к делу,  - предложил Макс и стал набивать свою трубку.  - Последние двенадцать часов мы находимся в полной изоляции. Кто-то отрезал нас от всех каналов связи. Мы даже думали, что ты не придешь.
        - Видимо, они хотят взять всех нас вместе,  - усмехнулся Виктор.  - Вот тебя, Ди, и пропустили.
        - Да,  - согласилась Ди.  - Они вели меня от самого Той’йта. И приказ, переданный от имени Первого Первого Уст, был недвусмыслен - следовать на Фейтш.
        - Мы догадались, что это «дружественный огонь».  - Макс был невозмутим.
        «Вот же статуй железный!»  - в очередной раз восхитился другом Виктор и, покачав головой, полез в карман за собственной трубкой.
        - Вероятно,  - сказал он,  - убивать нас не будут. Это был бы перебор, как считаете?
        - Пожалуй,  - кивнул Макс.  - Впрочем, это зависит от двух обстоятельств. Знают ли они, кто мы на самом деле, и узнают ли они, что нам известно.
        - А что нам известно?  - быстро спросил Виктор.  - Лично мне известно только то, что за спиной имперцев есть кто-то еще.
        Он внимательно и со значением посмотрел на Макса, перевел взгляд на Ди, улыбнулся ей и снова посмотрел на Макса:
        - Слушаю вас, коллега.
        - Моя группа на планете Дье обнаружила отлично сохранившиеся останки вуспсу,  - неторопливо, как если бы и не было загонщиков, нетерпеливо дышащих им в спину, ответил Макс.  - Группу перехватили и уничтожили при возвращении, но они успели передать экстренное сообщение. Сюда, на Фейтш. Здесь мы и должны были с ними встретиться. Сигнал был передан четыре дня назад, то есть до того, как нас блокировали, а сегодня ночью приемник-накопитель оказался внутри кокона, в который нас упаковали, и я смог получить сообщение.
        «Вот так просто. И что же такого ужасного принесла птичка в клювике?»
        - Не тяни,  - попросил Виктор и сделал первую затяжку.
        - Вуспсу были той’йтши,  - спокойно закончил Макс.  - Несколько выше нынешних той’йтши и массивнее, но родовое сходство несомненно, и генетический анализ образцов не оставляет места для сомнений - той’йтши.
        - Бред,  - покачал головой Виктор.  - Как это может быть?
        - Не знаю, а ты что думаешь, Ди?
        - На Той’йт есть легенды. У нас, у Сойж Ка, есть легенды о Королях Но, наших предках - небесных королях. Ты уверен, то есть твои люди уверены? Прости. Они были уверены в том, что это той’йтши?
        - Теперь их не спросишь, но в сообщении звучала полная уверенность.
        - Ну что ж.  - Ди взяла из украшенной изумрудами папиросницы, стоявшей на хрустальном столике, длинную алую сигарету и закурила.  - Ну что ж. Возможно, Той’йт был каким-нибудь центром отдыха, охотничьей фермой, детским садом… чем-нибудь таким, где жили вуспсу, но где не было развитой инфраструктуры, промышленности, ничего, что позволило бы воссоздать цивилизацию. Если правда, что аханки, сумев перехватить власть, уничтожили всех вуспсу, то… На Той’йт случайно уцелела маленькая нежизнеспособная - в цивилизационном смысле - колония. Когда это могло произойти?
        - Три-пять тысяч лет назад, если верить официальной истории империи. Но я не стал бы на нее полагаться, ее переписывали несколько раз.
        Макс подошел к столику для напитков.
        - Вам налить? Это виноградная водка с Сше[18 - Сше - коронная провинция и одноименная планета в Аханской империи.]. Очень хорошая.
        - Наливай,  - согласился Виктор.  - Но тогда, выходит, в империи известно, что вуспсу и той’йтши - один народ?
        - Мне тоже,  - кивнула Ди.  - Не обязательно. Заметь, что на всех изображениях вуспсу похожи на аханков. Аханки или настолько серьезно изменили свою историю, что уже не помнят, как выглядели вуспсу, или никогда их не видели.
        - Я думаю, что второе предположение более соответствует истине.  - Макс разлил водку по серебряным чашечкам и подал их друзьям.  - Тут простая логика. Еще три тысячи лет назад аханки были дикими варварами, куда им было тягаться с космическими путешественниками? Вероятно, вуспсу погибли по другой причине, а аханки лишь приписали себе эту победу. Тогда все сходится. Той’йт был открыт тысячу семьсот восемьдесят лет назад, и если аханки не знали о родстве вуспсу и той’йтши, то они должны были вести себя именно так, как и повели.
        - Тогда за что же нас в расход?  - удивился Виктор.  - Ведь ясно же, что все закрутилось из-за этой экспедиции поганой, или имело место несчастное для нас стечение обстоятельств?
        - Стечение? Да, пожалуй,  - согласился Макс.  - Ди ведь посетила Той’йт. Они могли подумать… Впрочем, все равно непонятно, при чем здесь той’йтши?
        - При том…  - на его, по всей видимости, риторический вопрос ответила Ди.  - Я говорила с Матерью.
        - И что?  - насторожился Виктор.
        - Я не единственная той’йтши, кто прошел большую пластику. У меня уже были какие-то, правду сказать, смутные, предположения, но с теми людьми я редко встречаюсь и мало времени нахожусь рядом, так что мне сложно было судить. С одной стороны, возможно, они меня избегают, но с другой стороны, они занимают в Легионе такое положение, что я и объективно - по уровню допуска - такой возможности не имею.
        - Кто?  - спросил Макс. Он спросил так быстро, что опередил даже быстрого Виктора. Когда он хотел, он мог быть стремителен. Одно слово, лучший танцор Тхолана.
        - Кто?
        - Маклеланд, Ширер и Сантос.
        «Гранд-Мастер, Первый Первый Уст и Первый Первый Желудка… Все считаются людьми, и все трое имперцы».
        - Они что, хотят вернуть власть той’йтши?  - спросил потрясенный Виктор.  - Они боятся, что мы раскроем их авантюру раньше времени?
        - Я думаю, именно так,  - мягко сказала Ди.  - Вероятно, они видят в вас конкурентов, ведь земляне неотличимы от аханков.
        - А ты? Ты что думаешь?  - через силу спросил Виктор.
        - Ты мог бы и не спрашивать, милый,  - с укоризной в голосе ответила Ди.  - Я ездила прощаться… С собой, с Той’йт… Я выбрала свою дорогу.
        - Прости!
        - Прощаю,  - улыбнулась она.
        - Они вертят имперцами как хотят,  - как ни в чем не бывало сказал Макс.  - А поскольку среди имперцев много землян, земляки на их фоне выглядят на редкость скверно.
        - Да уж,  - признал Виктор.  - Ну что ж, во всяком случае, теперь понятно, во что мы вляпались,  - кивнул он после паузы.
        - Они знают, кто мы,  - добавила Ди.
        - Скорее догадываются,  - поправил ее Макс.  - Знать наверняка они просто не могут, если только среди земляков не сидит крот. Но это вряд ли. Нас бы уже давно разгромили. Но убить нас они побоятся.
        - Тогда что?  - спросила Ди.
        - Печати,  - пожал плечами Макс.
        - Но печати не гарантируют,  - возразил Виктор.
        - Смотря какие,  - не согласился Макс.
        - «Кольцо»?  - ужаснулся Виктор.
        - А какой у них выход?
        - Но они же нам все, к чертям, сотрут, и то, что надо, и все, что не надо!
        - Сотрут,  - согласился Макс.
        - Я могу попробовать…  - тихо сказала Ди.
        - Что?  - встрепенулся Макс.
        - У тебя же есть здесь Камень,  - объяснила Ди.  - «Мышь», ведь так? Я могу попробовать прикрыть главное. Наши убеждения, наши чувства, наши отношения. Это называется «Паутина Оберега»… Сильные колдуньи накладывают ее без помощи Камней, но я так не смогу.
        - Сколько времени тебе понадобится?  - спросил Виктор.
        - Десять-пятнадцать минут на каждого из вас и минут тридцать для себя.
        - Что скажешь, успеем?  - Макс смотрел на Виктора, который разбирался в таких вещах лучше них всех.
        - У нас часа два. Это по минимуму. Они просто не успеют подготовить захват раньше.
        - Тогда расскажи нам сначала о «Камне Судьбы»,  - попросил Макс Ди.
        - Я уже сказала,  - сразу же ответила Ди.  - У нас есть шанс, и это не только наш шанс. Каменьсказал, от нас зависят судьбы трех планет.
        - Планет?  - переспросил Виктор.
        - Не в космологическом смысле,  - объяснила Ди.  - Правильнее, наверное, сказать - судьба трех цивилизаций.
        - Не слабо,  - усмехнулся Виктор.
        - Да, это серьезно,  - согласился Макс.
        - Мы трое и еще один человек,  - сказала Ди.  - Камень сказал, что тебя ожидает любовь. Это как-то связано, но я не знаю как. Может быть, женщина, которую ты полюбишь, и есть этот четвертый человек? Не знаю.
        Она обвела их взглядом.
        - Еще одно. Я слышала имя, но оно мне незнакомо. И я даже не знаю, об одном ли человеке идет речь, или о трех разных.
        - Какое имя?  - спросил Макс.
        - Нор.
        - Нор?  - удивился Виктор.  - Нор - это гегхская фамилия. Графы Ай Гель Нор. Но эта ветвь пресеклась. Последняя графиня Ай Гель Нор умерла на Курорте десять лет назад.
        - Не знаю,  - как бы извиняясь, улыбнулась Ди.  - Это все, что сказал Камень…

        Виктор открыл глаза. Меш и Риан по-прежнему стояли, возложив руки на Улитку. Выглядели они сейчас еще хуже, чем когда он вошел в Малахитовые покои. Виктор перевел взгляд на Лику; казалось, она ссутулилась еще больше. Волосы упали ей на лицо, пальцы, сжимавшие шар «Пленителя Душ», побелели.
        На секунду он снова закрыл глаза. Ему было плохо. Так плохо ему, кажется, не было никогда в жизни. В голове туман и гул, тошнота сжимает горло, тело какое-то невесомое, легкое, ненадежное, и мокрая, насквозь мокрая от пота одежда, раздражающая это скверное и ненадежное тело.
        Виктор с усилием открыл глаза и попытался встать. Встать получилось только со второй попытки, но он все-таки встал и, ничего не говоря, пошел прочь.
        Маленькая ночная серенада. Тень отца Гамлета

        Дверь открылась, пропуская в новый просторный кабинет Виктора очередного посетителя, закрылась, оставляя их наедине.
        - Здравствуйте, Виктор Викентьевич,  - сказал посетитель тихим хрипловатым голосом и неуклюже потянул с седой головы старую кепку.
        - Здравствуйте, Иван Никанорович!  - ответил Виктор, с интересом наблюдая за трансформацией. Робкий проситель стремительно превращался в… равного партнера?
        «Пожалуй, так»,  - решил он наконец.
        - Проходите, садитесь, пожалуйста,  - сказал он вслух, указывая на журнальный столик в углу.  - Сердечно рад вас видеть.
        - А чего же тебе не радоваться,  - ворчливо ответил старик, проходя к столику и усаживаясь в предложенное ему кресло.  - Чай, не с пустыми руками пришел.
        - Не сомневаюсь,  - снова улыбнулся Виктор, он действительно был рад видеть старика, и не только потому, что тот был «богатым женихом».  - Выпьете что-нибудь, или вы уже в полной завязке?
        - А что у тебя есть?
        - Почти все, а чего нет, достанем. Вы же ко мне не на пять минут пришли?
        - И не на десять,  - хмыкнул старик.  - А пить будем вот это.
        Он вытащил из кармана потертого пиджака полулитровую флягу, обтянутую выцветшей кожей, и торжественно водрузил в центре полированной столешницы.
        - Стопки есть?
        - Найдутся.  - Виктор подошел к бару и взял два граненых «ностальгических» хрустальных стаканчика.
        - Подойдут?  - спросил он, возвращаясь к столу.
        - Вполне,  - кивнул старик и стал свинчивать крышечку.  - Садись, чего стоишь!
        Виктор сел. Перед ним по другую сторону низкого столика сидел высокий жилистый старик. Лицо у старика было темное, задубевшее на солнце и морозе, обветренное, глаза светлые, почти прозрачные, но по-прежнему ясные и внимательные. Одет он был просто, как небогатый сельский пенсионер, сохраняющий форму и уважение к себе. На улице, в метро или электричке на него, пожалуй, никто и внимания особого не обратил бы. А между тем это был некогда всесильный Лорд Директор Ордена Легиона Чулков. Впрочем, Виктор подозревал, и не без оснований, что и сейчас, на Земле, этот «старичок» мог без труда помериться силой и с иными правительствами, и с всесильными, как им самим кажется, корпорациями и спецслужбами.
        Когда десять минут назад секретарша положила на стол перед Виктором список посетителей, он сразу мгновенно выцелил девятую позицию: Чулков - бывший директор. Вот так, без изысков. Бывший директор. Простенько и со вкусом. Самое интересное, что Виктор не удивился. Чего-то в этом роде он, грешным делом, и ожидал. И даже надеялся подсознательно: ведь вероятность того, что Чулков уцелел, не казалась теперь исчезающе малой. Напротив, теперь она представлялась ему и всем остальным тоже достаточно высокой. Логика тут была проста и незатейлива. Покойный адмирал By Дайр Ге - ни дна ему, ни покрышки!  - обрушил на Курорт испепеляющую мощь целого ударного флота. Это факт, причем давно уже факт истории. Но когда Ге вколачивал Курорт в мезозой, он отрабатывал, прежде всего, по материковым базам и по системе планетарной обороны. И это тоже факт, ведь, разрушь адмирал планету до основания, им просто некуда было бы потом высаживаться. Ге просто не знал, что есть еще и острова Гряды, а уж обнаружить Подкову - крошечный скалистый и, по виду, необитаемый остров, затерявшийся среди сотен подобных ему промороженных
лютой стужей островов полярной зоны, обнаружить штаб-квартиру Ордена, даже не зная о ее существовании, было не под силу никому. И они, грешные, только что очнувшиеся от летаргического сна длиною в жизнь, не искали и не нашли на Курорте исследовательские центры Легиона и штаб-квартиру Ордена тоже не нашли. Они о них забыли, вот и лазили по выжженным пустошам в районе бывшей базы, а океаны… Что с них взять, с океанов, катящих свои радиоактивные волны к пустынным берегам? Но вот когда упали печати и память об отставке и обо всем, что ей сопутствовало, вернулась к ним троим, тогда и подумалось: а что, если кто-то все же уцелел? Они даже экспедицию на Курорт уже спланировали, но Чулков их опередил - объявился сам. Чулков - бывший директор.
        Между тем старик разлил по стаканчикам прозрачную жидкость и, взяв сильными пальцами свою стопку, поднял ее почти на уровень глаз.
        - Ну, за встречу!
        - Будем!  - согласился Виктор и опрокинул в себя содержимое стаканчика.
        Восемьдесят граммов крепкой водки, настоящей хлебной, нечувствительно пролетели пищевод и прошли волной доброго пламени по желудку.
        - Недурственно,  - кивнул Виктор.  - Сами гоните или кто помогает?
        - Сам,  - хмыкнул старик, разливая по новой.  - Ну и против кого будем дружить?
        «Хорошее начало,  - мысленно кивнул Виктор.  - Вполне».
        - В империи война,  - бросил он пробный камень.
        - Значит, против ратай.  - Чулков взял из вазы яблоко и положил его с краю стола.  - Приемлемо.
        - В империи переворот,  - продолжил Виктор, с интересом ожидая реакции Чулкова.  - Мятеж Позвонков.
        - А император?  - старик спросил о главном.
        - Император убит, все члены фамилии тоже.
        - И о чем ты мне недоговариваешь?
        - Иван Никанорович!  - театрально всплеснул руками Виктор и потянулся за стопкой.
        Он не смотрел сейчас на Чулкова, но взгляд старика чувствовал. Тяжелый взгляд.
        «А куда ты, на хрен, денешься!  - подумал он с привычным цинизмом.  - Не просто же так вылез из норки? Скучно тебе на пенсии сидеть, Иван Никанорович, вот в чем дело».
        - Камень есть, или мне свой доставать?  - угрюмо спросил Чулков.
        - Есть, как не быть,  - Виктор встал, подошел к письменному столу, открыл сейф, вмонтированный в тумбу, и достал из него небольшой плоский Камень. Вернувшись к Чулкову, он положил Камень на столешницу рядом с чулковской флягой и кивнул:
        - Прошу вас, Иван Никанорович, стандартной присяги пятого уровня будет достаточно.
        Виктор улыбнулся, а старик только головой покачал. Еще бы, пятый уровень такие тайны предполагал, за которые в былые времена планетами расплачивались и княжескими титулами, если до того голову не снимали с плеч. Головой покачал, но всю присягу, не ерепенясь, прочел от первого до последнего слова. Наизусть.
        - Ну?  - спросил он, завершив формулу.
        - У императора остался наследник,  - после секундной паузы сказал Виктор.
        - Сын?
        - Принцесса.
        - Кто мать?
        - Графиня Ай Гель Нор.
        - Нор,  - повторил за Виктором старик.  - Ты знаешь о предсказании?
        - Да,  - кивнул Виктор.
        - Значит, Лотман успел. Молодец.  - Старик не скрывал удовольствия. Не хотел скрывать.
        - Это вы положили контейнер с архивом разведки в схрон Макса?  - Это пришло в голову Виктора спонтанно. Что-то было такое в интонациях старика, что-то такое…
        - Я,  - кивнул старик.  - Ну не сам я, конечно, а мой человек, работавший у Лотмана, но можно сказать и так. Я.
        «И это вам зачтется»,  - мысленно усмехнулся Виктор и взял со стола свою стопку.
        - Нор получила корону гегх из рук императора,  - сказал он и выпил.
        - А кто она на самом деле?  - поинтересовался Чулков, возвращая на стол свой только что опустевший стаканчик.
        - Землячка.
        - Хорошо,  - сказал старик и, взяв из вазы еще одно яблоко, положил его рядом с первым.  - Если договоримся («А разве мы еще не договорились?»), ты мне потом всю историю расскажешь, с подробностями. А пока скажи, пожалуйста, ты знаешь, за что вас съели?
        - А вы?  - вопросом на вопрос ответил Виктор.
        - Не знаю,  - вздохнул Чулков.  - Хочешь - верь, хочешь - нет, но я так и не понял, с чего имперцы так всполошились. И спросить было не у кого, не их же самих спрашивать?
        - А следовало бы спросить!  - жестко определил свою позицию Виктор.
        - Умный больно!  - фыркнул старик.  - Сказано, не мог, значит, не мог! Тогда все очень не просто сложилось, а Лорд Директор должен быть над схваткой. Положение обязывает. Так что там было не так?
        - А все,  - усмехнулся Виктор и полез в карман за трубкой.  - Все не так.
        Он демонстративно медленно набил трубку, прикурил от зажигалки и сделал первую затяжку. Все это время Чулков так же демонстративно ждал, не проявляя и тени нетерпения. Только водку разлил по стаканчикам и ждал.
        - Имперцы имперцами, Иван Никанорович, но среди них прятались и настоящие враги,  - сказал наконец Виктор, выдохнув дым.
        - Не интригуй, Виктор Викентьевич, рассказывай!  - Старик был серьезен.  - Кто?
        - Той’йтши,  - коротко ответил Виктор и снова затянулся.
        «Той’йтши,  - в который уже раз удивленно подумал он.  - Ну кто бы мог подумать? Той’йтши!»
        Но вот старик, похоже, не удивился.
        - Той’йтши,  - повторил он за Виктором.  - Значит, это правда, что вуспсу были той’йтши?
        - А вы откуда знаете?
        - Был слушок, но данных у меня…  - Чулков выделил голосом это меня, показывая, что хотя и был он Лордом Директором, но всесильным и всемогущим не был,  - данных мало было.
        - А если конкретнее?
        - Мы, разведчики Легиона, если точность соблюсти, нашли на Йяфте[19 - Йяфт - коронная провинция и одноименная планета в Аханской империи.] - давно уже, еще до меня дело было - старый отчет о генетических исследованиях.  - Чулков задумчиво покатал по столешнице одно из двух отложенных им в сторону яблок.  - Предположительно это были останки вуспсу. Но только предположительно, потому что это я громко сказал, отчет. Обрывки отчета, если честно, фрагменты… Потом там что-то не так пошло. Я деталей не знаю… или не помню, но все это добро пропало. Однако факт лег в архив. Немного, конечно, но вполне достаточно, чтобы зародилась легенда.
        - Ну так это не легенда,  - криво усмехнулся Виктор.  - Это именно что научный факт, Иван Никанорович. Более того, один наш друг,  - теперь уже Виктор сыграл интонацией, показывая, что он не один,  - уже теперь, буквально полгода назад, нашел на Той’йт древнее захоронение вуспсу. Целое, с артефактами. В идеальной сохранности, потому что внутри Камня. А тогда информацию получил Макс. Его люди обнаружили целый костяк, ну и… Мы, естественно, знать о том, что на самом деле произошло с вуспсу, не можем - пять тысяч лет прошло все-таки или шесть.  - Виктор решил не рассказывать Чулкову о визите в Черную Гору, во всяком случае, пока.  - Но на Той’йт они сохранились. Выродились, конечно, одичали, но вуспсу - это той’йтши. Вернее, наоборот.
        - Вот как!
        - Вот так. Той’йтши - это деградировавшие вуспсу, ставшие рабами своих бывших рабов. И кто-то из них, нынешних, я имею в виду, этот факт узнал раньше нас и сделал соответствующие выводы.
        - Наследие предков вернуть решили?  - понимающе кивнул Чулков.
        - Вероятно,  - пожал плечами Виктор.  - Моча от гордости в голову ударила, к тому же их испугали мы. Я имею в виду людей, в смысле землян. А ну как мы договоримся с аханками? И ведь не на пустом месте их страхи выросли, если честно.
        - Не на пустом,  - согласился Чулков.  - Говорил я Лотману, что кое-кому не мешало бы языки пообрезать, да он думал, пустяки. Ан нет, не пустяки, как оказалось.
        - Вообще-то теперь трудно сказать наверняка,  - сказал Виктор, немного помолчав.  - С чего там у них все началось, мы уже вряд ли узнаем. Но нас они прищемили как положено.
        - А в результате прищемили всех нас,  - грустно усмехнулся Чулков.  - Доигрались, называется. Ну да ладно, давай выпьем за упокой души бойцов Легиона.
        Они подняли свои стопки и молча, не чокаясь, выпили.
        - Маклеланд,  - сказал, помолчав, Чулков. Вероятно, он все это время прокручивал в голове полученную от Виктора информацию.  - Почти наверняка.
        - Точно,  - подтвердил его догадку Виктор.
        - Так ты знаешь фамилии?
        - Знаю.
        - Кто еще?
        - Ширер и Сантос.
        - Вот же суки! Но каковы! Провернуть большую пластику втайне от всех… Да! А ты откуда знаешь?
        - А за что нам «Кольцо» поставили?
        - За это?
        - Думаю, да. Ди узнала фамилии, а Макс получил информацию о вуспсу. Стечение обстоятельств и наше собственное ротозейство. Следили они за нами, вот что получается.
        - Получается,  - согласился Чулков.  - Ну да что теперь! Дело прошлое.
        Он демонстративно достал из вазы третье яблоко, положил его рядом с двумя прежними и поднял взгляд на Виктора.
        - Поговорим о настоящем, если не возражаешь. Какие у вас планы?
        - Наполеоновские,  - усмехнулся Виктор.  - Ах да! Вы же про Наполеона…
        - Знаю я про Наполеона,  - отмахнулся Чулков.  - Конкретнее.
        - А что конкретнее? Большая программа земляков.
        - Значит, нейтралитет Земли отменяется?
        - А куда нам деваться?  - развел руками Виктор.  - Ресурсы Земли нам так и так нужны. Иначе в империю и соваться нечего. Армия нужна, флот. Анонимно такой проект не поднять. Значит, придется раскрыться.
        - Ну да,  - понял его Чулков.  - Тогда или колонизировать Землю, или…
        - Мы выбрали или.
        Чулков помолчал, видимо, обдумывая слова Виктора, потом кивнул, соглашаясь.
        - Кто рулит?  - спросил он, переходя к главному пункту переговоров.  - Вы трое? Ах, прости, четверо! Четверо, как я мог забыть! Нор?
        - Да,  - усмехнулся Виктор.  - И еще у нас есть пара компаньонов-аханков и той’йтши тоже есть.
        - А я?
        - Заходите, гостем будете,  - снова усмехнулся Виктор.
        - А не обманешь?
        Вместо ответа Виктор положил руку на Камень и произнес именно те слова, которые так хотел услышать сейчас Чулков.
        - Спасибо, Виктор Викентиевич,  - улыбнулся старик.  - Тогда к делу. Я ведь не с пустыми руками пришел.
        - Догадываюсь. А кстати, вы давно на Земле?
        - Восемь лет.
        - А почему тогда?..
        - А ты не в курсе, что тут было трое ревнителей?
        - Трое? Были?
        - Двоим я голову свернул, хотя, бог видит, кровью умылись, пока их ломали. А третий ушел, затаился и уже года два себя не проявляет. Может, сам издох?
        «Не издох,  - с ощущением гадливости подумал Виктор.  - Но лучше бы он сдох, честное слово».
        Виктор и сейчас, а ведь прошло уже почти три месяца, не мог без отвращения вспоминать единственную и, даст бог, последнюю встречу с ревнителем.
        Это было жалкое существо. Человеком его назвать было сложно, потому что ничего человеческого в нем уже не осталось. Да и было-то немного. Сила, дарованная ему однажды, много лет назад, колдовской мощью Черного Камня, вычеркнула его из списков людей, сделав тем, чем нормальный человек не захотел бы быть ни за какие деньги. Но то, что не могут сделать деньги, может сделать вера. Прав был Рекеша, всему есть своя цена. И силе, позволяющей творить чудеса в мире, не знающем магии и волшебства, тоже имелась цена. Этот бывший монах заплатил свою страшную цену за возможность читать других людей, как открытую книгу, за право повелевать ими, превращая в послушные его воле инструменты. Сила выела его изнутри, съела, искорежила, выжгла. Но по-прежнему ревнитель буквально излучал ужас. Неоформленный, неопределенный и беспредметный ужас и чувство омерзения, вызывавшее рефлекторную тошноту, появились, как только они приблизились к этому одиноко стоящему в лесу дому, и нарастали по мере того, как они приближались к комнате, в которой умирал ревнитель. В конце концов, даже «железный» Макс начал тоскливо материться
по-русски и по-немецки, так скверно им стало. Если бы не Меш, они, скорее всего, бросили бы свою затею, ушли бы, убежали с полдороги, так и не поговорив с бывшим врагом. Но Меш их поддержал, и коньяк с сигаретой оказались вполне сносной защитой от беспричинного ужаса, накатывавшего на них волна за волной, как прибой какого-нибудь загаженного отходами и отравленного смертельной химией моря. Как могли жить в этой атмосфере его слуги, было непонятно. По мнению Виктора, даже зомби сошел бы с ума, находясь двадцать четыре часа подряд рядом с этим монстром. А если недели, месяцы, годы?
        «Да, вот это действительно ужас!  - подумал тогда Виктор, подходя к двери в комнату-убежище.  - А то заладили, понимаешь, ужас, ужас. Не знаете вы, дорогие товарищи, что такое настоящий ужас!»
        В комнате было темно - ревнитель уже не переносил света, никакого, ни солнечного, ни электрического - и омерзительно пахло: его организм разлагался. И не было на Земле - да и в империи не было - таких лекарств, которые могли бы остановить этот ужасный процесс. Так что, войдя в комнату, где прятался от мира и света ревнитель, разглядеть что-нибудь они не смогли. Поэтому и остался навсегда в памяти Виктора только образ чего-то темного, более темного и плотного, чем окружающая их тьма, да вспоминался невзрачный и незапоминающийся человек, зашедший однажды во время допроса Виктора в кабинет дознавателя на станции Форт Б.
        А разговора, как такового, не случилось. Ревнителю нечего было им сказать, да и просить их теперь было не о чем. И у них, как оказалось, не было больше вопросов, которые следовало бы ему задать. Был враг, да весь вышел. Секрет его был им известен, и как гонял он их по Земле, как мог столь стремительно брать под контроль спецслужбы самых разных государств и заставлять работать на себя, было понятно. Оставались лишь несколько фигур вежливости да пара необязательных, факультативных вопросов, которые можно было бы и не задавать, но можно было и задать, раз уж все равно пришли.
        Они, говорил Макс, передали ревнителю привет и благословение от Рекеши, и буквально физически почувствовали вспышку холодной, нечеловеческой благодарности. А выполнив долг, и спросили. Интересовало их, в сущности, всего две вещи: где остальные ревнители - «Умерли»,  - прошелестел мертвый голос,  - и как их вычислили? А их, оказывается, и вычислять не надо было. На борту транспорта, захваченного Мясниками Лабруха, в вычислителе были записаны их метки.
        «Ну, не бином Ньютона!»  - с привычным чувством тоски подумал Виктор. Стечение обстоятельств, и ничего больше. Имперцы готовились к прыжку, погиб Карл, и земляки решили ускорить свое выступление. Лотман - по-видимому, это был все же Лотман - снарядил транспорт на Землю с приказом о мобилизации и заложил в вычислитель их метки, чтобы посланные люди не ошиблись, возвращая, как и было обещано, их в строй. Но не сложилось. Начался переворот, и Ярш, сукин сын, отправляя вместе с Мясниками к Земле, к неизвестному ему Смотрящему Ходящего в Тени, дал тому еще одно маленькое поручение: послать закодированный сигнал с орбиты. Ходящий сделал все, что мог. И борт взорвал, и до Смотрящего добрался, но до того, как он добрался до Виктора - а это, как ни считай, от трех до шести дней, сигнал с орбиты активировал Группу Контроля - Ольгу и Олафа, и понеслось.
        Ну да всего этого ревнители, конечно, не знали, они только по несчастливой для легионеров случайности получили из вычислителя транспорта метки, позволявшие пеленговать Виктора, Макса и Ди, да фамилию Дефриз - вот откуда в вычислителе взялась эта фамилия, было действительно непонятно. А потом уже, позже, в ходе начавшейся охоты, пересеклись с Олафом, оценили его задание и включили в свою собственную игру, манипулируя Группой Контроля, как манипулировали они и другими людьми, в отчаянной попытке захватить Смотрящего, за которого ревнители ошибочно приняли Макса, и получить корабль.
        «Воистину все сложное на поверку оказывается на удивление простым. И хорошее и плохое».
        - Значит, вам удалось убить двух ревнителей?  - переспросил он Чулкова.  - Не просто, должно быть?
        - Если бы не они, Виктор Викентьевич, мы бы несколько по-другому сейчас беседовали,  - усмехнулся в ответ Чулков.  - Они меня будь здоров как погоняли! У меня ведь ресурсы на тот момент были ограниченные, так что сам должен понимать, как это - бодаться теленку с дубом.
        - А что случилось с вашими ресурсами?  - искренне удивился Виктор.
        По его прикидкам, ресурсов у Чулкова должно было быть немеряно. По земным меркам, конечно.
        Теперь удивился Чулков. Он поднял на Виктора изумленный взгляд и даже брови, седые, клочковатые, поднял.
        - Ты что же, Виктор Викентьевич, думаешь, я сюда с целой эскадрой прибыл?
        Он покачал головой, как бы сетуя на недомыслие своего собеседника.
        - Если так, то это ты, не подумав, решил.  - Чулков говорил медленно, обстоятельно доводя до сведения Виктора фактическое положение дел.  - Когда флот отбомбился, на Курорте климат испортился настолько, что на поверхности жить уже было нельзя. Но ты ведь там был, должен и сам понимать. Однако Гряда почти совсем не пострадала, там все в скалы вмуровано, так что не сразу и найдешь, даже если заранее знаешь, что и где искать. Это плюс. Но есть и минус. Мы к такому повороту событий готовы не были. Всего, как ты понимаешь, не предусмотришь. Вот и не предусмотрели. Запасов на островах было чуть, и если с водой и воздухом проблему решили быстро, то с едой дело обстояло хуже некуда. Аварийные запасы - мизерные, а синтезаторов там не было. Быстро их создать из имеющихся деталей тоже не получилось, и народ начал роптать. Дело дошло до того, что появились желающие позвать на помощь, тем более что патруль - вот он, на орбите висит. Решили, видимо, что власть Легиона кончилась, и очень зря, как ты догадываешься.
        Старик замолчал, вздохнул тяжело и потянулся за своей флягой. Он разлил водку, поставил флягу на место, но заговорил только после того, как опрокинул стопку себе в рот.
        - Мое счастье, Виктор Викентьевич, что они о Подкове не знали. Вернее, кое-кто там знал, но не где я сижу, а что я где-то там - в пространстве немереном пребываю. Вот что они знали, но связаться со мной не могли. Я Лорду Администратору Гряды приказ сидеть тихо сбросил сразу, как изверги в системе появились, а на Подкове объявил режим два нуля - полная изоляция, и сидел, как мышка в норе. Мотивы мои объяснять надо?
        - Нет,  - покачал головой Виктор, хорошо представлявший ситуацию, сложившуюся тогда на Курорте.  - А кто работал на Гряде?
        Он уже понял, что людей этих давно нет в живых, и даже поверил Чулкову, что другого выхода у Лорда Директора не было, но…
        «Вот именно, что но!»
        Чулков смерил его взглядом, зло усмехнулся и сказал:
        - Не боись, Виктор Викентьевич, это не легионеры были, а если бы и легионеры? Знаешь, что там, в тех лабораториях, делалось?
        - Ладно, Иван Никанорович, извините,  - примирительно сказал Виктор.  - Я вас внимательно слушаю.
        - Вот и слушай. Контрактники там работали; правда, контракты у них были без права прекращения, но они об этом, когда на работу нанимались, не знали. Аханки, Виктор Викентьевич, все, как один, аханки, кроме нескольких наших людей в администрации. Да и где было еще взять ученых? Не на Земле и уж точно, что не на Той’йт. Аханки.
        - И чем же вы их?..
        - А тебе это надо, Виктор?  - Старик впервые назвал его по имени и внимательно следил за тем, как Виктор отреагирует.
        «Систему отношений строит,  - понял Виктор.  - На вшивость проверяет».
        - Не надо.
        - Вот и правильно. Этот грех на мне, а тебе, Виктор Викентьевич, и своих хватает. Зачем душу лишним грузом обременять? Так вот, после того, как их не стало, осталось нас сто семь человек, включая меня. В основном старики администраторы, несколько ученых, экспертов, а оперативников всего девятнадцать душ. Патруль ушел спустя год, но мы еще полгода сидели в своей щели и не суетились. Кораблик у нас был. Один и маленький, но на сто семь человек - вполне. С собой в дорогу взяли самое ценное, но не много. Остальное там и лежит, на Курорте.
        Старик снова помолчал, но, видимо, решив, что договор подписан и темнить смысла нет, добавил:
        - Еще есть кое-что. Заначки на черный день. Орден, Виктор Викентьевич, не один день строился, так что директора не одну сотню лет распихивали нужное про запас. В основном по необитаемым мирам, по окраинам. А в свете ваших наполеоновских планов и общей технической отсталости Земли десяток-другой автоматических заводов и добывающих комплексов лишними не будут. И кораблики есть. Не много, всего двадцать три борта, но, как у нас с вами на Родине говорят, на безрыбье и рак - рыба. Согласны?
        - Да,  - кивнул Виктор.
        Он и в самом деле был согласен. Визит Чулкова многое менял в их планах. Очень многое.
        «А ведь я был прав»,  - понял он вдруг, вспомнив давний уже разговор у костра, произошедший сразу после коронации Лики.
        Или боги Ахана, или их грозный земной Бог, но кто-то ворожил им так, что дух захватывало, когда он пытался представить себе вероятность происходивших на его глазах событий. Оно, конечно, удача сопутствует смелым, но, с другой стороны, сколько роялей в кустах может случиться в жизни одного, отдельно взятого, пусть и чертовски удачливого сукина сына? Сколько раз явление бога из машины может быть оправдано теорией вероятности?
        - Мы просто обречены на победу, не правда ли, Иван Никанорович?  - спросил он, улыбаясь.
        И увидел, как загорелись глаза старика.
        - Непременно,  - ответил ему Чулков и снова потянулся за флягой.

        Времена не выбирают

        Любовь - имперское чувство.
    И. Бродский

        Что ни век, то век железный,
        Но дымится сад чудесный,
        Блещет тучка; обниму
        Век мой, рок мой на прощанье.
        Время - это испытанье.
        Не завидуй никому.

    А. Кушнер

        Пролог. Время грамматическое

        Глава 1. Коронация. Когда-то потом. Будущее ультимативное

        Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…
    П. Герман

        Здесь бой, где ждет нас победа иль гибель,
        Игра, где корону получит счастливый.

    Г. Гейне

        Когда опричники, веселые, как тигры…
    К. Бальмонт

        Пятый день второй декады месяца птиц 2998 года от основания империи (апрель 2016, Вербное воскресенье), Москва, планета Земля
        Первый удар колокола застал Кержака в лифте. Тяжелый и долгий голос недавно установленного Князя достал его даже сквозь толстые кирпичные стены старого здания, ударил и прошел сквозь него, заставив напрячься и без того взведенную до упора нервную систему. А когда Игорь Иванович достиг заветной двери на шестом этаже, гремели уже десятки, если не сотни колоколов новой Москвы.
        «Сорок сороков?  - спросил он себя, останавливаясь перед дверью.  - Аллилуйя?!  - Глубокий вдох, длинный выдох. И еще раз. И еще.  - Сорок сороков, говоришь? Будет тебе праздник! Будет тебе Вербное воскресенье».
        Кержак плавно отжал ручку двери и также плавно, замедленно, как будто плывя в густом вязком воздухе, вошел в кабинет.
        Сукин Сын сидел на стуле напротив стола. Руки его были скованы за спиной и пристегнуты к ногам, прикованным, в свою очередь, к задним ножкам стула. Неудобная поза и унизительная, но Кержак на Сукина Сына как бы и не смотрел. Он поздоровался - через всю комнату - с дамой Ноэр, курившей сигару у высокого узкого окна («Доброе утро, Наталья Петровна, рад вас видеть»), пожал руку Шця («Как жизнь, Шалва Георгиевич?») и кивнул невысокому крепкому парню, стоявшему за спиной у вынужденно сидевшего Сукина Сына.
        «Как его? Рэр, что ли?»  - подумал он с раздражением, пытаясь вспомнить имя этого темного блондина, с серыми внимательными глазами, и никак не вспоминая.
        Между тем Кержак подошел к столу и присел с краю, прямо на столешницу, не забыв, впрочем, поддернуть брюки. Вот теперь он посмотрел, наконец, на Сукина Сына открыто. Сукин Сын, как и докладывали, оказался молодым мужиком - от силы лет тридцати,  - худым и жилистым, крепким. По виду он вполне мог сойти за русского, но Кержак подумал, что это, скорее всего, не так. Вот нет, и все. Вроде бы и причин сомневаться нет, и масть рыжеватая, и глаза серо-голубые, а все равно - не русак.
        «Не русский ты,  - окончательно решил он, рассматривая лицо Сукина Сына.  - Не русский, хоть крестись по десять раз на каждую икону. А кто?»
        - Тебе не повезло,  - сказал он равнодушным голосом.  - Ты знаешь, как тебе не повезло?
        Перед глазами возник туман - кровавый туман,  - и мышцы непроизвольно напряглись, но Кержак с собой справился, надеясь, что Сукин Сын его реакции не заметил.
        - Давай, начальник!  - огрызнулся Сукин Сын, решивший, видимо, косить под блатного.  - Давай, пугай! Требую прокурора!
        «Не заметил».
        - Дурачок,  - усмехнулся Кержак ему в лицо и оглянулся на Нету.  - Вы слышите, Наталья Петровна? Клиент вспомнил о прокуроре.
        - На понт берешь, начальник!  - окрысился Сукин Сын.
        У него был какой-то едва уловимый акцент.
        «Осетин? Адыгеец? Чечен?»
        - Нэт, дорогой!  - включился в игру полковник Шця, старательно изображавший в России грузина.  - Тэбэ же ясно сказали, мраз, тэбэ не повэзло.
        - Хочешь знать, в чем?  - спросил Кержак.
        - Что девка эта…  - Закончить Сукин Сын не успел.
        Кержак ударил его по лицу. Он ударил намеренно больно - до крови - и обидно, не изменив позы, все так же рассматривая Сукина Сына равнодушными - он надеялся, что у него получается,  - глазами.
        - Эта девка, сучонок, моя жена.
        Вот тут Сукина Сына проняло. Он даже с лица сбледнул, и испарина мгновенно выступила у него на лбу.
        «Дошло»,  - с удовлетворением отметил Кержак.
        - А ты, говнюк, убит при задержании,  - сказал он вслух и полез в карман за сигаретами.
        Кержак не торопился, хотя курить хотелось зверски, а перед глазами снова встало смертельно-бледное лицо Таты. Тата. Три проникающих: два в грудь, одно - в живот. Калибр - девять с половиной. Сукина Сына прикрывали три на редкость хорошо обученных боевика.
        «Ну и за кем же ты пришел?»  - Кержак медленно достал сигарету, слушая ставшее вдруг тяжелым дыхание Сукина Сына и наблюдая за поведением меча, стоявшего у того за спиной. Лицо у парня было спокойным, но в глазах разгорался холодный огонь. Меч был из последнего набора, и Кержак никак не мог вспомнить его имени. Зато он неожиданно вспомнил, что парень этот - его собственный ленник.
        «Нехорошо,  - решил он, закуривая.  - Никуда не годится. Своих людей нужно знать. Всех. Вот Тата…»
        Тата. Доктор - аханк - сказал, что выкарабкается, хотя раны нехорошие, потому что… Перед глазами Кержака стояло ее лицо, на которое уже легла тень смерти.
        «Ох, Тата, сердце мое!  - подумал он с тоской.  - Но какова!»
        С тремя дырками, каждая из которых была пропуском на тот свет, она взяла-таки Сукина Сына живым, пока остальные гасили боевиков из его прикрытия.
        «Такая важная фигура? Или это такая новая тактика?»
        - Я тебя подержу здесь,  - сказал Кержак, дожимая.  - Недолго, дня два-три… Это для моего личного удовольствия, чтобы ты знал, а не для дела. А потом передам тебя Цики Ёю. Знаешь такую геверет?[20 - Геверет - госпожа (ивр.).]
        «Знает!  - понял Кержак, с удовлетворением отмечая то, как расширяются от ужаса глаза Сукина Сына.  - И с происхождением твоим я, похоже, не ошибся. Хорошая у Клавы слава, правда, в основном на Ближнем Востоке, но…»
        - Ведь мог ты за ихним царем прийти?  - неторопливо продолжал развивать свою мысль Кержак, как будто и не обративший никакого внимания на изменившееся душевное состояние Сукина Сына.  - Вполне мог. Вот пусть она тебя и спрашивает. А я тебя спрашивать не буду. Зачем?
        Он посмотрел в глаза Сукину Сыну и понял, что выиграл. Это было не его поле. Контрразведка особое искусство, а уж дознание тем более, но в условиях отсутствия конституционных гарантий…
        - Я все скажу! Все!
        «Боже мой, какие простые слова. И как все это похоже на кино - на плохое кино про шпионов,  - вот только Тата…»
        - А мне неинтересно,  - сказал он и затянулся.
        - Вы не знаете!  - заторопился Сукин Сын.  - Вы не знаете, а…
        - А ты, значит, знаешь?  - усмехнулся Кержак и покачал головой.  - Сомневаюсь. Ты же простой исполнитель, расходный материал, ну что ты можешь знать?
        Он повернулся к даме Ноэр и попросил:
        - Наталья Петровна, голубушка, будьте любезны, распорядитесь, чтобы этого мудака спустили в подвал, а то он тут своими воплями весь народ перепугает. А у нас все-таки праздник. И коронация опять же. Стыда перед иностранцами не оберемся.
        - Начальник!
        - А давай, Игорь Иванович, ему рот заклеим,  - предложила Нета и потянулась так, что ее и без того выдающаяся грудь чуть не порвала, на хрен, и бюстгальтер, который она стала-таки носить, подчиняясь служебной дисциплине, и белый свитерок, все это богатство любовно обтягивающий.  - Залепим, и пусть себе надрывается.
        По-русски она теперь говорила без акцента, как, впрочем, и все остальные. Как Тата, например. Тата… Вероятно, она уже на «Вашуме». Вероятно, все с ней будет хорошо. Вероятно, Сукин Сын сейчас начнет петь… Но… он хотел получить не только ответы на разные вопросы, он желал получить сатисфакцию.
        - Ты Кержак?
        «Выходит, не только у Клавы есть репутация. У меня тоже. И это скорее хорошо, чем плохо. Опричнина - она и в двадцать первом веке опричнина, а иначе зачем?»
        Кержак затянулся, выпустил дым - он держал паузу, как бы размышляя над словами Неты Ноэр - и покачал головой.
        - Нет, Наталья Петровна. Вы уж извините меня, бога ради, но придется все же - в подвал… (Ты Кержак? Да? Слушай!  - кричал Сукин Сын.) Там жарковато, конечно… (Я много…  - надрывался Сукин Сын.) Но я хочу слушать, как он кричит.
        - Горбунов,  - сказал Сукин Сын каким-то неживым сиплым голосом.
        «Ну, вот и Горбунов всплыл, голубь наш сизокрылый».
        - Какой Горбунов?  - спросил из-за его спины меч, и Сукин Сын сделал судорожное движение, пытаясь повернуться, но не смог.  - Сиди спокойно. Отвечай.
        «Молодец,  - отметил Кержак и наконец вспомнил:  - Эйк Рэр. Ну да! Рэр, Эдик Рукавишников…»
        - Не вмешивайся, Эдик,  - сказал он раздраженно.  - Не дорос еще.
        - Генерал!  - выдохнул Сукин Сын.  - Генерал Горбунов.
        - Вот оно как,  - «удивился» Кержак, даже не заметив, что говорит сейчас, как Федор Кузьмич. Впрочем, сам Федор Кузьмич теперь так не говорил, во всяком случае, при свидетелях.  - А тебя, болезный, как звать-величать?
        - Селим.
        - Это ты заговариваешься, парень,  - усмехнулась от окна Нета.  - От ужаса, наверное. Ну какой из тебя Селим? Ты в зеркало-то смотрелся когда-нибудь?
        - У меня мама русская,  - объяснил Сукин Сын, облизав губы, и с надеждой посмотрел на вступившую с ним в разговор женщину.
        - А папа?  - спросил Кержак и снова затянулся.
        - Набиль Абу-Рейш…  - ответил Селим.
        - Абу-Рейш…  - якобы задумчиво повторил за ним Кержак. Его насторожила интонация Сукина Сына. Он сказал это так, как если бы Кержак обязан был знать, кто это такой - Набиль Абу-Рейш. На самом деле ничего такого Кержак не помнил и помнить не мог, потому что Ближний Восток - не его епархия. Ему и в империи дел хватало.
        - Да,  - сказал Сукин Сын.  - Это он.
        - И гдэ же он сэйчас?  - спросил Шця.
        - В Тегеране.
        - А иранцы знают?  - снова подала голос Нета.
        - Знают.  - Сукин Сын решил сотрудничать.
        «Слабак,  - вздохнул про себя Кержак.  - Оно, конечно, все равно, но противно».
        - Кто у них курирует операцию в Москве?  - спросил он.
        - Второй советник посольства…
        «Ну?  - спросил он себя.  - Ты удовлетворен? Потешил сердце?»
        Следовало признать, что - да, потешил.
        «Как ребенок, честное слово! Как злой ребенок. А времени-то совсем нет».
        На душе было пасмурно, и еще эти колокола звонили…
        - Спасибо, господа,  - сказал он, вставая.  - Спасибо, Наталья Петровна. Извините, бога ради, за представление. Нервы. Еще раз - спасибо.
        Он грустно усмехнулся, увидев понимание в глазах дамы Ноэр, но тут же представил, что бы сделала на его месте она, и успокоился. Все мы люди, все мы… животные.
        - Эдик, займись этим трупом.  - Кержак перехватил полный непонимания и ужаса взгляд Сукина Сына и, не удержавшись, подмигнул ему. Дескать, то ли еще будет!  - Я хочу получить полный отчет не позже, чем через полчаса. Мы будем в комнате для совещаний.
        Эйк молча кивнул - он вообще был неразговорчивый парень - и, открыв дверцу стенного шкафа, достал с верхней полки шлем ментального декодера и допросную аптечку. Праздник закончился, начиналась рутина. Химия не только развяжет Сукину Сыну язык - и, надо признать, сделает это много лучше, чем любые пытки,  - она поможет допрашиваемому вспомнить такие детали, о существовании которых он и сам не подозревает, потому что не обратил на них внимания или давно забыл. Но мы ведь ничего не забываем, не правда ли? На самом деле все остается при нас, только найти это все обычно не удается. Вот тут химия и поможет. И, что характерно, никакого вранья, одна только правда голимая и ничего, кроме правды.
        Кержак отвернулся и вслед за остальными вышел из кабинета. Комната для совещаний находилась в конце коридора, и идти им было недалеко. Практически весь этот этаж являлся неприступной крепостью - «А с чем тогда сравнить все здание в целом?»  - и ни одного звука, тем более ни одного фотона визуальной информации отсюда вовне просочиться не могло по определению. Но комната для совещаний была защищена еще лучше. «Лучшее - враг хорошего, не правда ли?» Во всяком случае, не с земными технологиями было пытаться проникнуть в тайны Политического сыска Империи, который в новой России назывался просто РИАЦ - Российский информационно-аналитический центр. «Что хочешь, то и думай».
        Закрылась тяжелая дверь, опустились на окна шторы из металитовой ткани, включились подавители электронного проникновения, и комнату на мгновение залил пронзительно-голубой свет. Все. Стерильная зона. Теперь только зеленая лампочка контроллера и красная - охранного контура, горевшие на центральном пульте, указывали на то, какие меры безопасности приняты для того, чтобы обеспечить спокойную работу руководителям штаба операции «Локи»[21 - Локи - один из богов древнегерманского пантеона. Если верить Вагнеру, Локи отличался большим умом, хитростью и изворотливостью и был, что называется, себе на уме.]. Кержак подошел к автоматическому бару, около которого уже стоял Шця, и налил себе чашку крепкого кофе без сахара. Секунду поразмышлял, не помешает ли работе алкоголь, и, решив, в конце концов, что от пятидесяти граммов коньяка хуже работать не станет, налил себе еще и немного «Камю». Между тем над овальным столом из оникса уже появились три проекции: прямая связь с командующим войсками специального назначения, генералом Шакировым, канал связи с Дворцовым управлением, которое официально все еще называлось
Управлением делами Правительства, и Лента Новостей - непрерывно обновляющиеся сводки аналитического бюро. В стороне от главных проекций, у стены, обозначились два дополнительных канала связи, находившиеся сейчас в режиме ожидания: Прямая Линия и Флотская Эстафета.
        Дама Ноэр уже сидела в кресле координатора и вводила в вычислитель коды доступа.
        - Наталья Петровна,  - обернулся к ней Кержак,  - тебе чего-нибудь налить?
        - Будь любезен, Игорь Иванович,  - улыбнулась Нета, не отрываясь, впрочем, от вычислителя.  - Березовый сок, если тебя не затруднит, и… да, и еще немного бренди.
        - Ты имеешь в виду именно бренди или тебя коньяк тоже устроит?
        - Я имею в виду то, что налито в твой бокал, Кержак.
        - Значит, коньяк.
        - Значит, коньяк,  - повторила за ним Нета, просматривавшая протоколы связи.
        - Группа Семь в сборе,  - сообщила она появившемуся на проекции дежурному по Дворцовому управлению.
        - Ждите,  - сказал дежурный офицер.
        - Ждем,  - согласилась Нета.
        Кержак поставил перед ней стакан с соком и бокал с коньяком и, вернувшись к бару, забрал свою посуду. Шця уже сидел за столом, когда Игорь Иванович наконец занял свое место и, отпив из бокала, активировал личный канал связи. В управлении О - «Опричнина, она опричнина и есть. Стало быть, О»  - колеса крутились вовсю, но от резких движений опричники пока воздерживались. Кержак быстро просмотрел сводку и пришел к выводу, что никаких драматических изменений за последние три часа не произошло, если не считать инцидента на Большой Пироговской, но о нем он знал, что называется, из первых рук. А вот Лента Новостей оказалась гораздо интереснее. Не отрывая глаз от стремительного информационного потока, он на ощупь нашел чашку с кофе и сделал глоток. Кофе был горьким и ароматным и еще горячим. Все это вместе было замечательно вкусно, но насладиться чудесным напитком он не успел. Он даже забыл, что хотел закурить. Не до того стало. Аналитическое бюро обращало внимание всех заинтересованных лиц, что полтора часа назад из поселка Шибанкова началось выдвижение частей и соединений 4-й танковой дивизии на плановые
учения. Кроме того, сводка указывала на то, что в последние двадцать четыре часа отмечен немотивированный семипроцентный рост активности на гражданских линиях связи в Шибанкове и одновременный двенадцатипроцентный рост - в Алабине. Содержание разговоров носит нейтральный характер, но повышенную телефонную и интернет-активность в указанных районах проявляют офицеры Кантемировской и Таманской дивизий.
        «Неужели пропустили? Вот же!..»
        - Дежурный по…  - откликнулся на вызов штаб.
        - Не надо,  - отрезал Кержак.  - Дай мне Чудновского.
        - Боря,  - сказал он полковнику Чудновскому.  - Узнай - только, бога ради, аккуратно,  - когда были запланированы нынешние учения Кантемировской? И кем? И побыстрее. И вот еще что: зашли-ка ты кого-нибудь поумнее в Алабино. Со связью. Пусть погуляет до ночи и посмотрит, что там да как.
        - Сделаем,  - пообещал Чудновский и отключился, а Кержак уже вызывал Никонова.
        Вася Никонов сидел на какой-то броне и курил. Кержак секунду смотрел на него молча, затем достал-таки сигарету и закурил.
        - Готовность?  - спросил он наконец.
        - Полная,  - улыбнулся Никонов.  - Сам видишь, спим на броне.
        - Вижу,  - кивнул Кержак. Несмотря на то, что прошло уже больше шести лет, он по-прежнему испытывал чувство внутреннего дискомфорта, глядя на здорового - во всех смыслах - Васю. Даже протезы у Васи были такие, что от живых ног на взгляд не отличишь. Не то чтобы Кержак не был за него рад. Не то слово. Счастлив. И все же страшная это вещь - чудеса. И привык, кажется, а все равно страшно.
        - Воевать пошлешь?
        - Может быть,  - невесело усмехнулся Кержак.  - Как у тебя с противотанковыми средствами?
        - А сколько у них танков?
        - Пока не знаю. Теоретически в боеготовности должно быть штук сорок, но реально может быть и в два раза больше, а точнее - через полчаса-час.
        - Это кто ж у нас такой смелый?  - спросил Никонов, лицо которого стремительно приобретало выражение деловой озабоченности.  - Кантемировская?
        - Да,  - подтвердил догадку полковника Кержак.  - Литовченко тебя поддержит и вертолетчики…
        - Хочешь совет?  - Никонов отбросил сигарету и посмотрел Кержаку прямо в глаза.
        - Ну?
        - Вызывай семьдесят шестую из Пскова или из Рязани кого кликни, но если на Москву пойдут танки и если их окажется не восемьдесят, а двести, то, сам понимаешь, мы в развалинах долго, конечно, продержимся, но это будут развалины.
        - Грамотный!  - усмехнулся Кержак.  - Не боись, все уже на крыле, и семьдесят шестая, и сто шестая, и девяносто восьмая тоже. Все ВДВ с позавчера в готовности номер один.
        - Тогда не волнуйся.
        - А я и не волнуюсь, я страхуюсь. Отбой.
        В Наро-Фоминске под командованием Никонова стоял бывший 119-й парашютно-десантный полк, развернутый полтора года назад в бригаду Осназа МЧС, хотя, честно говоря, министру, Сабурову, она никогда не подчинялась, потому что к МЧС никакого отношения не имела. Вместе с 45-м полком специального назначения разведки ВДВ, которым командовал Литовченко, набиралось под три тысячи отличных бойцов, тридцать восемь танков и полторы сотни БМП, БМД и БТР. Вроде бы сила, но Кержак понимал, что против полутора сотен танков и двухсот БМП и БТР этого было недостаточно. К тому же непроясненными оставались два черных ферзя президента Лебедева и министра обороны Зуева: бригада охраны МО на Павловской улице и 27-я мотострелковая бригада в Мосрентгене. Если полыхнет еще и в Москве, москвичам и гостям города не позавидуешь. И ведь это не паранойя. Сукин Сын напомнил о Горбунове, а Горбунов был замначальника ГШ[22 - ВДВ - воздушно-десантные войска. БМП - боевая машина пехоты. БМД - боевая машина десанта. БТР - бронетранспортер. МО - Министерство обороны. ГШ - Генеральный штаб.]. Вот и думай, Кержак! Вот и гадай, как оно все
теперь повернется.
        «В опасные игры играем,  - покачал он мысленно головой.  - В отчаянные!»
        Россия не Израиль. Масштабы и традиции другие. Все другое. А там, в Израиле, страсти не утихли и по сию пору, а уж Коронационную войну и захочешь, не забудешь.
        Он активировал канал связи со штабом Флота и запросил ситуационную карту. Когда справа от его кресла возникла новая проекция, к нему присоединился и Шця. Видимо, и Шалва Георгиевич Свания получил по своим каналам тревожный сигнал.
        - Игорь Иванович,  - сказал Шця, подкатываясь на своем кресле вплотную к Кержаку.  - Я приказал вывести на улицы боевые подразделения управлений «А» и «Б», переодев их в полицейских. И «Русь», без бронетехники, конечно, тоже. Агенты-информаторы нервничают, в городе внешне спокойно, но есть нерв, вы меня понимаете?
        - Понимаю, Шалва Георгиевич,  - кивнул Кержак.  - Очень хорошо понимаю. Вот они, ваши голуби, что скажете?
        А что тут было сказать?
        Из Балашихи на Москву нацеливались маршевые колонны оперативной дивизии МВД. И из Софрина тоже. Это уже, вероятно, была бригада особого назначения того же сраного министерства. И из Шибанкова. Кантемировская.
        Шця тут же начал связываться с МВД, пытаясь выяснить, кто там без его ведома гонит войска в Москву и зачем.
        А Кержак пробежался по границам. В Украине, Прибалтике и Польше 15 дивизий НАТО, и это при том, что их предупреждали. Говорили им, чтобы не делали резких движений. И авиация.
        В Турции, Румынии, Венгрии, Польше и Норвегии. В общем, везде. И все в боевой готовности, что характерно. На границах территориальных вод два авианосных соединения - на севере - и оперативные соединения в Черном море и на Балтике. И хорошо просматриваемые с орбиты лодки. Много лодок.
        «Вот же люди! Они что, всерьез собираются воевать?»
        - Десять минут назад по НАТО объявлена повышенная готовность,  - сказала со своего места Нета.
        - В Китае уже полчаса как,  - ответил любезностью на любезность Кержак.  - Но китайцы не нападут, они просто страхуются от неожиданностей. Это нам Уоккер привет передает.
        - Ирина Яковлевна держит их на мушке, так что главное - Москва. У Сергея Кирилловича гвардия в готовности «Прыжок», но королева просила по возможности обойтись своими силами.
        «Ну да, конечно,  - мимолетно отметил Кержак.  - Нам только ударов с орбиты не хватает. Для полного счастья, так сказать».
        - А счастье было так возможно, так близко…
        - Что?  - не понял Шця.
        - Ничего,  - махнул рукой Кержак.  - Это я про себя.
        Он взглянул на часы. Двадцать минут.
        «Нет,  - решил он.  - Ждать не будем. Потеря времени и ничего больше».
        Все было ясно и так, и давно. И, решив, что в такой ситуации лучше перебдеть, чем недобдеть, Кержак вызвал своего зама.
        - Михаил Аронович,  - сказал он Пайкину.  - Первое. Нейтрализовать оперативников ФСБ, а сами городское и областное управления взять под контроль. Пошли стрельцов и рысей. И как можно быстрее.
        - Есть!
        - Пусть постараются без стрельбы. Газом, что ли? Ну, им виднее.
        - Не беспокойтесь, Игорь Иванович.
        - Тогда второе. Сформируйте десять-пятнадцать мобильных групп дознавателей. Они пойдут с оперативниками. Задержанных будем потрошить на месте. Принцип домино, понимаете?
        - Понимаю. Кого будем брать?
        - По первому и второму спискам всех. И две-три группы в резерве. Будет еще один список.
        - Начинаем через двадцать минут,  - сказал Пайкин и отключился.
        Пайкин был классным профессионалом, но человеком не простым, а обремененным такой большой и сложной дурью, что не вступись за него сама королева, Кержак с ним работать поостерегся бы. Но королева настояла на своем, и они уже три года работали вместе. Так что у Кержака вполне хватило и времени и поводов, чтобы понять - Катя никогда не ошибается, не ошиблась она и теперь. Тут ведь вот какая история. Обычная, если разобраться, для России история. Фамилия Пайкина была Кудряшов, а отчество - Николаевич. И был он сорок лет Михаилом Николаевичем Кудряшовым, служил в военной контрразведке и дослужился до подполковника. Конечно, где надо, знали, что родной папа Кудряшова, Александр Исаакович Пайкин, еще в девяносто третьем отъехал на постоянное место жительства в государство Израиль. Ну и бог с ним, потому что с мамой Миши означенный Пайкин развелся намного раньше, когда Миша и говорить-то толком еще не умел, и с сыном отношений почти не поддерживал. Но четыре года назад, когда начались Израильские Большие Игры, Кудряшов вдруг сорвался и поехал в Израиль навестить папу. О чем они там беседовали, что и как
между ними происходило, осталось тайной. Возможно, об этом знали в Шабаке[23 - Шабак - организация, известная так же как Шин Бет (Служба общей безопасности, по первым буквам, Ш и Б, слов «служба безопасности»), отвечает за ведение контрразведывательной деятельности и обеспечение внутренней безопасности в Израиле.] или Моссаде[24 - Моссад - израильская разведка.], но до России эта информация не дошла. Тем не менее именно в этот момент обычная история превратилась в фантасмагорию. Подполковник Кудряшов решил стать евреем. Вернувшись в Россию, он поменял паспортные данные, приняв фамилию отца и родное отчество, оказавшееся, на поверку, не Александрович, а Аронович, и, пройдя гиюр и обрезание, окончательно стал Михаилом Ароновичем Пайкиным и, вероятно, чтобы добить руководство военной контрразведки России, стал носить черную ермолку[25 - Ермолка - небольшая шапочка (на иврите - кипа) из ткани, которой покрывают голову верующие иудеи.]. Под фуражкой, разумеется, пока ее, фуражку, с него не сняли. Не за национальность, за дурь.
        - Игорь Иванович!
        - Слушаю тебя, Эдик.
        - Это не исполнитель, Игорь Иванович. Он просто блатной дурень. А послали его как координатора. Правда, есть еще кто-то, кого Абу-Рейш не знает, и этот другой - более серьезный человек.
        - Фамилии он назвал?
        - Да. Горбунов, Никодимов, Ершаков. Остальные мелочь.
        - Молодец, Эдик. Теперь так, Сукин Сын как? Жив?
        - Почти.
        - Отправь его к медикам. Он мне целый нужен. Список отправь Пайкину и сам тоже ступай к нему. Все.
        - Пайкин,  - позвал Кержак.
        - Слушаю вас, Игорь Иванович,  - сразу же откликнулся Пайкин.
        - Сейчас Эдик Рукавишников сбросит вам список, о котором я говорил. Горбунов, Никодимов, Ершаков… Их надо брать первыми и колоть быстро и качественно, но они мне нужны целыми. Понимаете меня?
        - Будем выводить на Процесс,  - кивнул Панкин, обозначив слово «Процесс» особой интонацией.
        - Да. Устроим им образцово-показательный тридцать седьмой год.
        - В этом случае мне потребуется подкрепление. Может быть, «Витязь»?
        - Нет, Михаил Аронович, витязей я вам не дам, они и оперативный полк - наш последний резерв в черте города. Берите СОБР РУОПа, они тоже неплохие ребята, но учтите, они почти наши, но все-таки не наши.
        - Учту.
        - Внимание!  - прервал их беседу голос дежурного по Дворцовому управлению.  - Внимание! Здесь Первый.
        И почти мгновенно заставка ожидания - семь вращающихся по сложным траекториям звезд, окрашенных в цвета спектра,  - исчезла, и на центральной проекции возникло лицо Федора Кузьмича.
        «Виктор Викентьевич,  - поправил себя Кержак.  - Виктор Викентьевич. Теперь, и присно, и во веки веков. Аминь!»
        Между тем изображение отдалилось и детализировалось, стало видно, что облаченный в строгий черный костюм и белоснежную рубашку Дмитриев сидит в кресле по одну сторону журнального столика, а его жена, Виктория Леонидовна, одетая в длинное голубое платье,  - по другую.
        - Добрый день, дамы и господа,  - улыбнулся Виктор Викентьевич.  - К сожалению, у нас крайне мало времени. Максимум сорок минут. Так что попрошу вас быть лаконичными. Слушаю вас.
        И в этот момент слева от Кержака прямо в воздухе возникла бегущая строка. Это Чудновский передавал в текстовом режиме экстренное сообщение. И пока дама Ноэр - «Прошу вас, Наталья Петровна!»  - обрисовывала ситуацию в целом, Кержак читал данные, добытые Чудновским, и отчет Эдика, поступивший сразу на два адреса, ему и Пайкину.
        - Игорь?
        Кержак заметил, что Виктор Викентьевич нашел нужным отметить в обращении известную близость, которая между ними существовала, и благодарно кивнул.
        - Они начали,  - сказал он без предисловий.  - То есть все будет решаться сегодня. Я знаю, времени нет, но вскрылись интересные факты. Двадцать семь дней назад генерал-полковник Горбунов - замначальника ГШ - санкционировал плановые учения 4-й танковой дивизии, а тремя днями позже приказал привлечь к учениям резервистов. Кантемировская дивизия - кадрированная, но на данный момент развернута уже почти до штата военного времени. От ста шестидесяти до ста восьмидесяти танков. Кроме того, пятнадцать дней назад, в связи с обострением обстановки на российско-украинской границе, министр обороны Зуев приказал 2-й Таманской дивизии начать подготовку к переброске в Белгород. Эшелоны еще не ушли, но техника в боевой готовности, а это сто танков и двести БМП и БТР. Участвует ли Зуев в заговоре, пока неизвестно, инициировать переброску мог и генерал-лейтенант Никодимов, он же, по-видимому, и задержал отправку эшелонов в Белгород. Косвенным доводом в пользу непричастности Зуева является то, что 27-я отдельная мотострелковая бригада признаков активности не проявляет. Зато с уверенностью можно говорить об участии
в заговоре генерала армии Ершакова. Без ведома Дворцового управления он вызвал в Москву, якобы для поддержания порядка, оперативную дивизию особого назначения из Балашихи и отдельную бригаду особого назначения из Софрина. Шестьдесят танков и до полутысячи БМП и БТР.
        - Идут?  - спросил Дмитриев.
        - Идут.
        - Иван Максимович!
        - Здесь,  - во врезке появилось лицо генерал-лейтенанта Лукова.
        - Иван Максимович, у тебя полк-два штурмовой авиации найдется?
        - Вторая ШАД[26 - ШАД - штурмовая авиадивизия.],  - лаконично ответил летчик.
        - Вот и славно,  - кивнул Дмитриев.  - Пусть наши вандейцы пока выдвигаются, а ты им чуть позже - часа через два - врежь на марше.
        - Есть, но…
        - Без «но». Ирина Яковлевна,  - обратился Дмитриев к невидимой Йфф.  - Вы здесь, радость моя?
        - Здесь.
        - Ирочка, будь любезна, когда луковские соколы начнут бомбить, ударь с орбиты. Скажем, что это наше новое чудо-оружие. Ну, например, лазеронесущие спутники. Как считаешь?
        - Это возможно.
        - Замечательно, Ирина Яковлевна. Просто прекрасно! И еще одна просьба, утопи им, пожалуйста, какой-нибудь авианосец. Мы потом извинимся, естественно. А ты, Кержак, обеспечь нам, будь добр, Большой Процесс. Или два. Справишься?
        - Непременно,  - улыбнулся Кержак.

* * *

        «Так просто?  - спросил он себя.  - А как еще? Все жестокие вещи просты, а на сложные многоходовки у нас просто нет времени».
        Вот так всегда. Нет времени, не хватает ресурсов, недостаточно сил, а в результате погибнут солдатики - мальчики, свои, не чужие, обряженные волей государства в военную форму. И чужие погибнут тоже. И их тоже жаль. Сколько их на том авианосце? Тысяча? Две? Но иначе погибнет гораздо больше людей. И дело погибнет, и потянет за собой в могилу несчитанные миллионы жертв. Такая бухгалтерия. Такой выбор. А иначе не получается. Не агитаторов же к ним, как Корнилову в восемнадцатом, посылать! И агитаторов тех нет, и толку от этой агитации - нуль. С той стороны ведь тоже не дураки руль держат. Они свою выгоду блюдут, за свое воюют. И жестокие решения принимать не сегодня научились. Так что делай, что должно, и надейся, что получится то, что нужно.
        «Прямой эфир» закончился, мигнули индикаторы на пульте связи, и Виктор встал.
        - Дамы и господа,  - сказал он, обводя взглядом собравшихся в зале людей.  - Прошу вас забыть о только что состоявшемся разговоре. Это не ваши заботы. Люди работают, как вы видели, им и карты в руки. А у нас все по плану. Через пять минут я встречаюсь с президентом, через полчаса мы едем встречать царя Давида, потом краткий брифинг для журналистов. Заявление о подавлении мятежа я сделаю в полночь… вместе с президентом. Алла Борисовна, голубушка, внесите этот пункт в расписание, а Павла Аркадьевича я предупрежу сам. Вадим Сергеевич, обеспечьте присутствие Зуева, Лукова и Кержака. После моего заявления они проведут пресс-конференцию. Станислав Витовтович, к полуночи в министерстве должны быть подготовлены ноты всем странам НАТО, начнете вызывать послов сразу после окончания пресс-конференции. В двадцать ноль-ноль банкет в Кремле, до этого мы с Викторией Леонидовной все время будем с царем и царицей.
        Он взглянул на часы:
        - Ну что ж, время! Не смею вас более задерживать, дамы и господа. За работу!
        Он повернулся к Вике, предложил ей руку, и так - рука об руку - они вышли из зала.
        - Ну как?  - спросил он, когда они остались наедине.
        - Вполне,  - улыбнулась ему Ди.  - Хотя Федины ушки все еще торчат кое-где, но уже совсем чуть-чуть.
        «И правда,  - в который уже раз с удивлением отметил Виктор.  - Почему из всех жизней и всех образов доминирующим стал именно Федор Кузьмич? И ведь у Ди и у Макса то же самое. Возможно, все дело в Кольце, но факт налицо, как говорится».
        - Растете над собой, ваше величество.  - Ди нежно погладила его по волосам.  - Иди! Не надо обижать Лебедева, он мужик неплохой.
        - Высочество,  - поправил ее Виктор, направляясь к двери.  - Я пока высочество, а величествами, Вика, мы станем только после коронации.
        Он прошел по короткому коридору и успел войти в свой кабинет буквально за десять секунд до того, как Павел Аркадьевич Лебедев достиг приемной. Так что президента, вошедшего в приемную через одни двери, он встретил, выйдя тому навстречу из других дверей. Руки друг другу они пожали точно посередине приемной.
        «Знай наших!»
        - Добрый день, Павел Аркадьевич,  - сказал Виктор, пожимая сильную руку Лебедева.  - Спасибо, что нашли время для встречи.
        - Добрый день, Виктор Викентьевич,  - усмехнулся в ответ президент.  - Кстати, вы уверены, что он добрый?
        - Не сомневайтесь, все будет хорошо,  - улыбнулся в ответ Виктор.  - В полночь мы с вами сделаем совместное заявление о подавлении мятежа.
        Лебедев с интересом посмотрел Виктору в глаза, но от комментариев воздержался. За последние три года он успел, вероятно, составить о нежданно-негаданно упавшем ему на голову претенденте свое мнение. И мнение это, насколько знал Виктор, было сугубо положительным. Во всяком случае, президент Лебедев имел немало случаев убедиться в том, что Дмитриев просто так ничего не говорит.
        И сам президент в отношениях с Виктором избрал тактику дружеского сотрудничества. Не сразу, не вдруг, разумеется, но в конце концов понял, что с Виктором надо говорить максимально открыто и, главное, честно. И поступать соответственно. А вот шуток шутить не следует, объегорить Дмитриева все равно не удастся, а врага наживешь. А каким врагом может быть Дмитриев, он тоже уже успел узнать. Таких врагов в «друзьях» лучше не иметь.
        - Я вот что подумал,  - сказал Лебедев, когда, оставив свиту в приемной, прошел вместе с Виктором в его кабинет и сел в предложенное кресло.  - Просматривал вчера сценарий и обратил внимание, что вы не указали, кто будет вас короновать. А с патриархом-то этот вопрос не обсудили. Нехорошо. Мало ли что, старик может заупрямиться, или у вас уже все обговорено?
        - А при чем здесь патриарх?  - усмехнулся Виктор, разливая коньяк.
        - Простите, Виктор Викентьевич,  - опешил Лебедев.  - Как это при чем? Царей в России исстари короновал патриарх!
        - Не исстари, и именно что царей,  - Виктор поднял свой бокал и посмотрел Лебедеву в глаза.  - Ваше здоровье, Павел Аркадьевич!
        Он пригубил коньяк и продолжил, дождавшись, когда Лебедев вернет свой бокал на столик, рядом с которым они устроились:
        - Когда Рюрик пришел на Русь, Русской православной церкви еще не существовало, и звал его русский народ, а не попы.
        Лебедев понимающе кивнул, хотя мог бы возразить, что и русского народа - в современном понимании этого этнонима - тогда не существовало тоже. Однако не возразил, принял весьма спорное утверждение Виктора как есть и показал, что готов выслушать собеседника до конца.
        «Все-таки умный ты мужик, Паша! На лету схватываешь. Это нам крупно повезло, что ты теперь у власти, а не какое-нибудь партийное чмо».
        - С другой стороны,  - добавил Виктор,  - Россия страна многонациональная. Такой империя, между нами говоря, и должна быть. Это то, чего Комов ваш со своими нациками не понимал и не поймет… уже.
        - Уже?  - переспросил Лебедев, закуривая.  - Мне кажется…
        - Он погиб сегодня,  - с печалью в голосе сообщил Виктор.  - Случайная жертва перестрелки с мятежниками.
        Он посмотрел на часы. 13.00.
        - Часов в шесть вечера,  - добавил он и не без удовольствия отметил, что президент его понял и идею принял.
        - Я вас понял,  - сказал Лебедев, возвращаясь к главному.  - Не патриарх. Но кто-то же должен вручить вам корону.
        - Кто?
        - Народ,  - серьезно ответил Виктор.  - Вы никогда не задумывались, Павел Аркадьевич, как наши предки призвали на княжение Рюрика? Не все же они, извините, скопом - сколько ни было их в те времена - пришли к нему, опечалясь отсутствием на Руси порядка? Вероятно, это все же были выборные, как полагаете?
        - Возможно,  - осторожно ответил Лебедев.
        - Ну а кто у нас выборные сейчас?  - усмехнулся Виктор.  - Вы да председатель Думы, ну и, конечно, патриарх, муфтий, главный раввин… Я думаю, вы пятеро.
        - Да, пожалуй,  - кивнул президент.  - Только я бы добавил еще и Борисова.
        - Председателя Конституционного суда? Ну что ж, пусть будет еще и Борисов. А корону я приму лично от вас.
        Все. Главное было сказано. Остальное - шелуха.
        Лебедев помолчал секунду-две, переваривая последнюю фразу Виктора, потом вздохнул, загасил в пепельнице сигарету, встал и тихо сказал только одно слово:
        - Спасибо.
        И он был прав. Последних президентов, как и царей, в истории было много. Одни кончали свои дни лучше, другие хуже, но бывший - он и есть бывший, кем бы он ни был раньше. А последний - это зачастую еще и неудачник, просравший, если говорить правду, дело. Но последний президент России, который сам, лично, коронует нового императора, это фигура историческая.
        Виктор был доволен, что Лебедев смог это понять, тем более что он сам против Павла Аркадьевича Лебедева ничего не имел и, более того, не собирался его списывать за ненадобностью и в будущем. Пригодится еще! Мужик-то умный и волевой. И не старый еще.
        Виктор тоже встал.
        - Я рад, что мы так хорошо друг друга понимаем,  - сказал он.  - И я благодарен вам за вашу помощь. За Россию. Без вас, я имею в виду наше сотрудничество, Россия бы кровью умылась.
        - Не без этого,  - дипломатично ответил Лебедев, который, естественно, не мог не понимать, что после того чудовищного обвала, который произошел с крушением коммунизма, строительство империи легким для России не будет. Но кто сказал, что великое дается легко? Жертв требует не только искусство. И только те народы, которые с кровью и потом выстругали из себя имперские нации, смогли не только империи создать, но и удержать их в более или менее длительной исторической перспективе.
        - А посмотреть на нее можно?  - неожиданно спросил Лебедев и улыбнулся, как бы извиняясь за свой интерес.
        - Разумеется.  - Виктор подошел к стенной драпировке и одним точным движением раздернул занавески. Там в неглубокой, но высокой нише на подушечке из фиолетового, шитого золотом бархата лежала корона Российской империи. Она была проста, но элегантна, если это слово уместно при описании корон. Золотой узкий обруч, украшенный, правда, фантастической величины и чистоты изумрудами и рубинами.
        - А я думал, будет что-то вроде шапки Мономаха,  - сказал подошедший к Виктору Лебедев.
        - Извините, если не оправдал ваших ожиданий.  - В голосе Виктора звучала веселая ирония, и он этого не скрывал.
        - Подержать можно?
        - Естественно.
        Лебедев осторожно, как хрупкую стеклянную вещь, взял корону двумя руками и поднял перед собой.
        - А что я должен сказать?  - спросил он.
        - Вам решать,  - спокойно ответил Виктор.  - Это же вы меня коронуете, а не я вас.

* * *

        Умолк оркестр, и во внезапно наступившей тишине прошла короткая волна тихого шелеста и приглушенного гула.
        «Идут! Идут. Идут…»
        «Идут,  - согласился с гостями Виктор.  - Так и было задумано».
        Собравшиеся поворачивали головы туда, откуда должны были появиться выборные.
        «А вот и мы!!»
        Чувство времени не обмануло его и на этот раз. Коротко и торжественно пропели трубы, речитативом откликнулась барабанная дробь, и во вновь наступившей тишине медленно и торжественно раскрылись огромные двери, и на красную ковровую дорожку, рассекавшую зал пополам, вступил Президент России Лебедев, несущий на вытянутых руках корону Российской империи. Павел Аркадьевич, однако, смог Виктора удивить. По-хорошему удивить. Виктор даже головой покачал - мысленно, разумеется,  - когда увидел, что вместо костюма на Лебедеве надет генеральский мундир, но должен был признать, что что-то в этом есть. Мундир генерала армии был Лебедеву, что называется, к лицу. В мундире его крупная, несколько медвежья, фигура смотрелась особенно внушительно, а блеск двух золотых звезд Героя России - за Афган и Осетию - придавал Лебедеву ту степень значительности, которая была при коронации просто необходима.
        А вот председатель Государственной думы Рыков и главный раввин России Шер были одеты в черные костюмы-тройки, только раввин был без галстука, но зато в ермолке. Патриарх и муфтий были одеты, как им и полагается, и вся группа в целом выглядела живописно и необычно, не буднично. В полной тишине - приглашенные, кажется, даже дышать перестали - выборные медленно и торжественно шли через зал к возвышению, на котором в одиночестве стояли Виктор и Виктория.
        Отсюда, с высоты подиума, Виктор видел сейчас весь зал, всех гостей и Лебедева с другими выборными, идущих к нему с короной в руках. Протокол, а, главное, прямой эфир, не позволяли Виктору не то что голову повернуть, но даже глазами двигать. Ему должно было изображать «статую», и он ее изображал. Но технику «рябь на воде» никто ведь не отменял, и микродвижения зрачков телекамеры засечь были не в состоянии. Поэтому кое-что он все же видел. Мог, например, взглянуть - быстро - на королевскую ложу, где в компании немногочисленных европейских монархов и японской принцессы находился сейчас и царь Израиля Давид. Рядом с Давидом Вторым стояли его супруга Лея и дочь Береника. Лица у всех - даже у юной красавицы Бери - были серьезны и выражали понимание исторической важности события, при котором они присутствуют. Впрочем, Виктор не удивился, разглядев смех, плескавшийся в зеленых глазах «царицы Леи» и в серых глазах Макса. Эти двое наслаждались вовсю, смакуя его коронацию, как редкое изысканное блюдо. Деликатес, так сказать.
        «Ну что ж, кушать подано, дамы и господа! Приятного аппетита!»
        А вот госсекретарь Роджерс был, очевидно, не в духе. Этот четырехзвездный генерал в отставке скрывать свои эмоции не умел, а возможно, и даже скорее всего, считал необязательным. Эмоции его были понятны и даже извинительны - не каждый день Соединенные Штаты Америки получают такой удар, но Виктор, глядя на него, думал не о престиже Америки и не о своих личных обидах, а о тех тысячах жизней, которыми пришлось заплатить за то, чтобы Роджерс стоял сейчас здесь. Понять Америку было можно. Нетрудно было понять озабоченность ее элиты процессами, которые происходили в последние годы в уже, казалось бы, давно и надежно вышедшей из гонки за мировое лидерство России. Это ведь ясно и по-человечески понятно, что неожиданный и непрогнозируемый рывок бывшего врага может вызвать страх и даже панику. Промышленный рост, новые невиданные технологии и император этот сраный еще им на голову. Понять можно, а простить не получается, хотя и придется. Не воевать же в самом деле! Но вот о том, что сейчас и здесь стоит именно госсекретарь, а не сам президент Уоккер, он им напомнит. Не сегодня, разумеется, но, когда придет
время, он не забудет напомнить кое-кому там, за океаном, об этой малости.
        Взгляд Виктора стремительно, но незаметно для окружающих, перемещался по рядам приглашенных на коронацию людей, переходя с лица на лицо, от человека к человеку. Здесь были представлены сейчас обе элиты России - старая и новая - и значительная часть элиты мировой, так что Виктору было на кого посмотреть и о чем подумать. Единственная вещь, о которой он по-настоящему жалел, это невозможность нормально - по-человечески - поглядеть на Вику. Периферическим зрением он ее, конечно, видел - она стояла слева от него - но он хотел, просто изнемогал от желания полюбоваться на будущую - минута-две, и все!  - императрицу Викторию. Высокую, царственно-красивую, в жемчужного цвета длинном платье, жемчугами же и бриллиантами украшенном. Просто полюбоваться. Но, увы, для этого он должен был повернуться к ней лицом, а делать это протокол запрещал категорически.
        Виктор усмехнулся мысленно, выцелив сладкую парочку в третьем ряду слева. Там, плечом к плечу - словно братья или друзья - стояли лютые враги: лидер коммунистов Татьяничев и президент Второго Коммерческого банка Левин. Не зная их в лицо, понять, кто из этих наряженных в костюмы от Армани мужиков коммунист, а кто буржуй, было невозможно. В нескольких метрах от них группировался - вокруг министра обороны Зуева - генералитет. А вот адмиралы почему-то оказались справа от прохода. Неизвестно, какой логикой руководствовались распорядители коронации, но интересно, что на лицах моряков было написано воодушевление, тогда как многие генералы находились не в лучшем расположении духа. Оно и понятно, аресты продолжались уже вторую неделю, так что пущенные людьми Кержака слухи о новом тридцать седьмом годе имели под собой весьма серьезные основания.
        Сам Кержак отыскался в восемнадцатом ряду справа. Он был в штатском, как и его жена. Баронесса Кээр была бледна, возможно, все еще не оправившись окончательно от ранения, но бледность была ей, что называется, к лицу.
        «Надо же, как Кержак вписался!  - подумал Виктор мимолетно.  - И, что характерно, тоже теперь Ликин подданный. Вот и думай».
        Между тем выборные достигли наконец подиума, поднялись на него и оказались прямо перед Виктором.
        Тишина стала ощутимой.
        Виктор посмотрел в глаза Лебедеву и встретил твердый уверенный взгляд президента.
        «Ну и какие же слова вы мне скажете, Павел Аркадьевич?»
        Секунду длилась торжественная пауза, а затем… Затем, к полному изумлению Виктора, Лебедев медленно опустился на колени и, подняв над головой корону, сказал своим сильным «командирским» голосом:
        - Владей нами, великий государь!
        Голос его, прозвучавший в полной тишине, услышал весь зал, и миллионы телезрителей, прильнувших сейчас к экранам своих телевизоров, услышали его тоже.
        - Владей нами, великий государь!  - провозгласил Лебедев и протянул Виктору корону.
        Остолбеневший Виктор бросил быстрый взгляд на Лику и не удивился, увидев в ее руках неизвестно когда и откуда возникший серый каменный шар.
        «Вот же стерва!»  - с восхищением, граничащим с ужасом, подумал он, но дело было уже сделано.
        Зал взорвался от криков, нараставших, как волна цунами, стремительно и мощно:
        - Владей!
        - Империя!
        - А-а-а! Владей!
        Сохраняя самообладание, Виктор принял из рук президента Лебедева корону, поднял ее высоко вверх, показывая всем собравшимся, и медленно водрузил ее себе на голову. Сам.
        «Сам!»
        Зал ликовал и бесновался, но дело было еще не сделано.
        Виктор нагнулся к Лебедеву, поднял его с колен и обнял.
        - Россия!.. Император!.. Владе-е-ей!
        Вот теперь, отстранившись от Лебедева, он смог наконец повернуться к Вике. Он обернулся и утонул в сиянии ее глаз.
        «Господи,  - подумал он.  - Господи!»
        И, шагнув к ней, поцеловал в губы.

        Глава 2. Смерть героя. Давным-давно. Прошлое неопределенное

        Скажите… там…
        Чтоб больше не будили…
        Пускай ничто не потревожит сны.
        …Что из того,
        Что мы не победили,
        Что из того,
        Что не вернулись мы?..

    И. Бродский

        Шестой день второй декады месяца дождей 86 года до основания империи, планета Тхолан[27 - Тхолан - столица империи Ахан.], Легатовы поля
        Все было кончено. Она знала, что их атака уже ничего не изменит, что меч упал, и слава гегхских королей ушла в ночь забвения. Она все это понимала, конечно, но у нее еще оставалось право, ее личное право, умереть в бою. Мертвые не знают печали, ведь так? Не ведают они ни боли, ни позора, и горе поражения тоже уже не их горе. Поэтому и была она спокойна, когда вела своих рейтаров в последний бой. Поэтому, а еще потому, что зверь в ее душе изготовился к прыжку, и его холодная ярость выжгла все прочие эмоции Нор. Не случившееся еще не существовало и не омрачало ее бестрепетного сердца.
        Она не спала в эту ночь, и прошлой ночью Тайра[28 - Тайра - младшая богиня в гегхском пантеоне богов, «хозяйка снов».] была милостива к ней и не заглянула в зеленые глаза Нор. Гегх называли это состояние «радой» (с ударением на втором слоге), так же как и последнюю узкую полоску света, недолго остающуюся над морем, когда солнце уже зашло. Радой - последний проблеск живого солнечного света, за которым наступает окончательный мрак. Радой - последняя предельная ясность, которая нисходит на ожидающего смертельной схватки бойца. И многие в лагере гегх не спали в эту ночь, в особенности те, кто еще не успел пролить свою или чужую кровь и только ждал, когда наступит их черед.
        Накануне в бой вступили уже все до единого вои графства Нор, и многие рыцари тоже. Ушли в туман посмертных долин все ее бароны, и двадцать первых мечей Ай Гель Нор уже никогда не вернутся к своей госпоже. Но рейтары все еще стояли в резерве. Так решил Вер, и Нор приняла волю Зовущего Зарю без возражений. Однако всему когда-нибудь приходит конец, должен был быть предел и ее терпеливому ожиданию. Нор видела лица возвращающихся из пекла бойцов, вдыхала сырой воздух осени, принимала всем телом вибрации натянутых до предела струн судьбы и понимала, что все уже решено, во всяком случае для нее. Второй день сражения должен был стать решающим для гегх и для Нор тоже, потому что сражение, перешедшее из вчера в сегодня, уже не могло продолжиться в завтра. Всему есть предел, есть он и у выносливости людей.
        На рассвете она коротко и холодно поговорила с предками рода, мысленно простилась с родными и близкими, которых не надеялась увидеть вновь, и, просыпав немного муки в огонь догорающего костра, плеснула туда же недопитое вино из своего кубка. Долги были выплачены, обязательства соблюдены, жертва богам - «доля идущего на смерть»  - принесена. Нор умылась холодной знобкой водой из ручья и подозвала к себе Гая Гаэра. Двадцать третий меч графини Ай Гель Нор и второй сотник ее рейтарского полка был спокоен. Глаза его уже смотрели в вечность, но он все еще оставался ее мечом. Гаэр молча выслушал последний приказ и, по-прежнему не произнеся ни единого слова, прижал сжатую в кулак руку ко лбу, принимая на себя неснимаемое обязательство нанести своей госпоже удар милосердия, если в том возникнет необходимость, и вернуть семье Камень Норов, который графиня носила на груди, если она будет убита в бою.
        Следующие часы прошли в ожидании. Мысли графини Ай Гель Нор были неторопливы и просты, но сердцем уже окончательно овладел Зверь. Зверь Норов был жестоким и бесстрашным бойцом, таким, каким и должен был быть Повелитель Полуночи. Он был тем, кто мог превратить обычную охоту в опьяняющее приключение, и любовь - в яростный поединок тел. Он мог подарить счастье и боль и взять жизнь. И только он один был способен наполнить сердце человека холодной яростью не ведающего страха смерти бойца. Однако верно и то, что Старый Барс был коварен и избирателен в своих предпочтениях, и выбор всегда совершал по одному ему ведомым причинам. То, что графиня была отмечена его расположением, стало очевидно еще тогда, когда она делила свой досуг между куклами и мечом. И с тех пор он всегда - сколько она помнила - был с ней. Выбором Охотника можно было гордиться, и Нор гордилась им едва ли не больше, чем своим происхождением. Впрочем, высокое покровительство Барса стоило дорого и зачастую требовало от человека больше, чем он мог отдать. К тому же вполне могло случиться и так, что Ай Гель Нор окажется последней в роду,
кому посчастливилось узнать счастье единения с Великим Отцом. К сожалению, такое предположение могло оказаться истиной. Наследников одна из немногих в десяти поколениях способная открывать сердце Зверю не оставила и, скорее всего, уже не оставит.
        - Я жила,  - сказала она себе, глядя в низкое, сеющее мелкий холодный дождь небо.  - Мы жили. Мы больше не будем жить.
        Нор улыбнулась богам, которые наверняка смотрели на нее сейчас сквозь плотные сизые тучи, и в этот момент воздух дрогнул от низкого рева боевых труб.
        Пора!
        Это был голос судьбы, голос последней необходимости, посылающей людей в бой, в отчаянное пламя безнадежной битвы.

* * *

        Солнце едва показалось над верхушками деревьев Королевской Десятины, и сизый туман еще стелился над стылой землей Легатовых полей, когда аханки атаковали, бросив в бой всех еще остававшихся в строю рыцарей. Ощетинившийся опущенными копьями рыцарский бивень был направлен прямо в сердце гегхского построения. За ним, оставаясь до времени позади, но все больше смещаясь вправо по мере приближения к гегх, двигалась легкая кавалерия - восемнадцать регулярных сабельных рот, не участвовавших в сражении, бушевавшем накануне. Замысел пославшего их в бой был очевиден. Таранный удар рыцарей должен был опрокинуть гегхское каре, а легкая кавалерия - атаковать гегх во фланг. Но опрокинуть гегх было отнюдь не просто. Они встретили аханков в плотном строю, твердо стоя на занятой позиции.
        Расстояние между армиями было значительным, а поле боя - за вечер и ночь - освободилось, трудами похоронных и лекарских команд, от убитых и раненых накануне, так что аханки успели набрать скорость и сомкнуть строй. Неумолимое и все более ускоряющееся движение бивня, идущего в атаку навстречу встающему над гегхским каре солнцу, было исполнено грозной мощи и мрачного величия. Казалось, ничто не способно остановить этот железный поток, но вои гегх, не дрогнув, приняли удар тяжелой кавалерии на длинные пики. Три залпа вейгов[29 - Вейг - стальной лук.] - кое-кто из лучников успел послать даже четыре стрелы - и длинные (до пяти метров) пики ополченцев Северного Ожерелья[30 - Северное Ожерелье - союз семи торговых городов Малого Рога - залива на побережье Белого моря (Беломорье).] сломали острие бивня, однако не смогли полностью остановить набравшую скорость бронированную лавину.
        Рыцарские кулаки[31 - Кулак - тактическая единица аханской рыцарской конницы. В Ахане различали неполный (три рыцаря), полный (пять рыцарей), большой (десять рыцарей) кулаки и кулак самца (двадцать рыцарей).] вломились в центр гегхского фронта и увязли в нем, прорезав его почти до середины. Теперь тяжелые прямые мечи, булавы и выставившие наружу стальные острия скорпионы бросивших копья рыцарей противостояли алебардам, глефам[32 - Глефа - род древкового оружия; предшественница алебарды.] и пружинным вилам горожан и рыбаков Беломорья.
        Начался яростный и кровавый поединок всадников и пеших воинов. Здесь не было и не могло быть жалости и пощады, и древние правила войны уступили место жестокой необходимости и вызревшей до конца ненависти. Пленных не брали. Одни - потому что не могли сделать этого в принципе, даже если бы захотели, другие - потому что изначально не имели такого намерения. Рыцари отчаянно рубили гегх, раздавая смертельные удары во все стороны, давя воев массой своих могучих боевых коней, но и ополченцы, имевшие численное превосходство, не оставались в долгу, медленно, но неумолимо обтекая рыцарский строй и как бы втягивая его в себя, переваривая - по одному, по два.
        Между тем пока гегхские пехотинцы вырезали цвет аханского рыцарства, сабельные роты вышли им во фланг, готовые поставить печать на смертном приговоре, вынесенном богами гегхскому королевству. Но, как оказалось, гегх были готовы и к этому. В самый решительный момент, когда аханская кавалерия, совершив перестроение, уже изготовилась нанести последний удар, жестокая рука войны бросила на чашу весов рейтаров графства Нор. Вороные кони вынесли облаченных в светлые кирасы рейтаров из-за спины дерущегося не на жизнь, а на смерть и утратившего уже форму гегхского каре, и отчаянные всадники с ходу ударили по идущим в атаку аханским регулярам. Как рубанок, срезающий слой дерева с заготовки, они прошли вдоль развернувшегося фронта аханской лавы, ряд за рядом вскидывая левую, удлиненную пистолетом руку, как будто в дружеском приветствии. Но это было приветствие, шлющее смерть. Гром слитных залпов заглушил на время тяжелый гул сражения, и облака порохового дыма заволокли поле битвы. Впрочем, это не означало, что дело сделано. Под пологом белого с серыми пятнами облака, накрывшего столкнувшихся противников,
рейтары, не имевшие времени, чтобы перезарядить свое смертоносное оружие, брались за прямые обоюдоострые мечи и бросались на аханков. Сабельная атака на гегхское каре захлебнулась, и вместо этого рядом с первым возник второй очаг жестокой резни.

* * *

        Сколько длилась их отчаянная атака? Она не знала. Ее личное время сжалось, спрессовав в одно краткое страшное и великолепное мгновение и стремительный бег коня, и ветер, бьющий в разгоряченное лицо, и лавину аханских сабельщиков, неумолимо, как последняя волна, надвигающуюся на нее. Что там случилось еще? Что осталось за гранью осознания и памяти? Гул идущей в атаку лавы, дробный гром залпов и дикий визг раненого коня, взмахи тяжелых аханских сабель и искаженное ненавистью и ужасом лицо врага, увидевшего свою смерть, и пот, горячий едкий пот, и тяжелое дыхание… Что еще? Если бы она осталась жива, если бы атака оказалась победной, натруженные мышцы рассказали бы ей историю этого боя, напомнив о бесчисленных ударах мечом, которые она наносила, защищаясь и нападая, о долгой, страшной и тяжелой работе, проделанной ее телом. Тело вспомнило бы все, что не успела запечатлеть душа, что стерло «дыхание драконов». Измученное тело, боль ран и гул, стоящий в ушах, восстановили бы для нее картину боя, нарисовали бы ее, пусть фрагментарно, пусть отдельными мазками на выбеленном ненавистью и боевым безумием
полотне ее памяти. И сны ее наполнились бы яростью и хаосом сражения, воплями ненависти и боли, звоном стали, тяжким трудом легких, тянущих из пропитанного ужасом воздуха капли жизни, потребной, чтобы сеять смерть. И в ночных кошмарах, которые омрачают сон сильных духом точно так же, как и слабых душой, вернулся бы к ней серый свет ненастного дня, свист сабли у виска, сполохи выстрелов, пробивающиеся даже сквозь пороховой дым, стелющийся над Легатовыми полями. Но сага ее последнего боя умерла вместе с ней. Умершее тело не способно было напомнить о боли, той боли, которая приходила вместе с ударами сабель, рушившихся на нее из Большого Мира, скрытого за кровавой пеленой. Ее Малый Мир, мир ее собственного Я, был сожжен азартом боя, он весь без остатка сосредоточился в левой, все еще живой ее левой руке, в мече, зажатом в ней, в не знающей иной преграды, кроме смерти, воле убивать. Убивать, убивать и быть убитой, чтобы не знать, не узнать никогда того, что произошло потом. Все это длилось одну долгую секунду, краткий миг ее личного времени, существовавшего до тех пор, пока сознание графини Ай Гель Нор
неожиданно и стремительно не нырнуло в безвозвратный омут вечности. Все кончилось.

* * *

        Гай Гаэр шел напролом. Для тактических изысков, до которых он, вообще-то, был большой охотник, не было уже ни сил, ни времени. Теперь все упростилось до крайности, потому что «на краю». Или уже - за краем? Скорее всего, именно так, но об этом он не думал, как не думал сейчас вообще ни о чем. Вперед его вел только инстинкт, сродни воле зверя, и долг, тот долг, что сильнее смерти, тяжелее жизни. Долг ленника гнал его туда, где Гай Гаэр видел - или думал, что видел,  - как в последний раз мелькнуло красное золото ее волос.
        Ветра не было, и в сыром холодном воздухе стояли плотные клубы порохового дыма. Дым не рассеивался, хотя прошло уже много времени с тех пор, как прекратилась стрельба и началась рубка. А может быть, это и не дым был вовсе, а туман лег на Легатовы поля? Но Гай даже не обратил на это внимания. Он смертельно устал. Бой выпил все его силы, как ночные убийцы выпивают кровь своих жертв. Гай плюнул бы на все, лег сейчас, упал из седла прямо в грязь и умер. Если бы мог себе позволить, непременно лег и умер. Но такого права у него не было. Долг звал его вперед, и Гай Гаэр шел напролом, убивая всех, кто вставал на его пути, и вел за собой последних живых рейтаров графства Нор.
        Неожиданно из белесой мглы вылетел аханский сабельщик. Гаэр среагировал быстрее, чем понял, что делает, но такова реальность боя, превратившегося в резню. Думать уже некогда. Он успел увидеть безумные глаза аханка, его грязное лицо, но уже делал то единственное, что успевал сделать. Гай Гаэр резко осадил коня, поднял его на дыбы и обрушил на не успевшего опомниться врага. Удар копыт Демона выбросил сабельщика из седла, наверняка убив его на месте. Это было красиво сделано, но им не повезло, Гаэру и его коню. Гай немного не рассчитал - да и не мог он ничего рассчитать, если честно. И в следующее мгновение - изломанное тело сабельщика еще не успело упасть во взбитую копытами вязкую грязь - Демон налетел на круп продолжавшей двигаться вперед серой в яблоках кобылы. Гай выпрыгнул из седла, но вот спасти коня не смог. Оба животных тяжело рухнули рядом с ним. Раздалось дикое ржание кобылы, и закричал от боли Демон, сломавший при падении ногу. Все, что мог теперь сделать Гай Гаэр, тяжело поднявшийся на ноги рядом с бьющимися на земле лошадьми, это взглянуть коротко в страдающие глаза друга и прервать его
мучения ударом милосердия. Меча Гай из руки не выпустил, даже вылетая из седла.

* * *

        На самом деле он не верил, что найдет графиню, но его утешала мысль, что и долга своего он не нарушит тоже. Не найдет, не потому, что не искал, а потому, что не смог. Рано или поздно, но его маленький отряд должен был нарваться на врага, который будет им не по зубам. И все кончится. Они умрут и уйдут туда, где, возможно, им посчастливится больше. Конечно, Гай не рассчитывал, что боги оценят его заслуги той же мерой, что и ее, но все-таки там, на Высоких Небесах, у него было больше шансов увидеть графиню - хотя бы и со спины, уходящую вверх, в чертоги героев,  - чем здесь, в кровавом хаосе последней битвы. Однако, пока этого не случилось, то есть пока он был жив, Гай продолжал искать и - неожиданно для самого себя - нашел. Вообще-то это было чудом, найти ее среди покрывавших по-прежнему затянутые сизым туманом Легатовы поля тел мертвых и умирающих бойцов и их лошадей. Но случай вышел. Не иначе, как души предков вымолили у добрых богов удачу для него и последнюю честь для графини. Так или иначе, невероятное произошло, и Гай снова увидел рыжее пламя ее волос, которое не смогли погасить ни грязь, ни
кровь, ни туман.
        И отступила - пусть только на миг - усталость, и сердце сделало последнее усилие, мощным толчком послав кровь в стремительный бег за надеждой. И Гай побежал, не разбирая дороги, наступая, как последний святотатец, на трупы врагов и друзей, перепрыгивая через них, разбрызгивая смешанную с кровью грязь. Он едва не упал, уже достигнув цели своего заполошного бега, споткнулся, зашатался, теряя равновесие, но каким-то чудом устоял на ногах и замер, глядя глазами человека, пережившего свою собственную смерть, на жестокую и честную картину, открывшуюся неожиданно перед ним.
        Голова графини покоилась на коленях сидевшего прямо в грязи графа Вера. Зовущий Зарю склонился над ней и что-то тихо шептал. Он то ли молился, то ли рассказывал ей что-то, раскачиваясь тихонько в такт своим не предназначенным для чужих ушей словам, словно баюкал ее, как ребенка, и гладил Нор по рассыпавшимся, испачканным в крови и грязи волосам. Рядом с ними, склонив головы и тяжело опираясь на свои огромные мечи и смертоносные алебарды, застыли в молчании бойцы его собственного копья. А вокруг них лежали трупы аханских сабельщиков и последних оставшихся с графиней до конца рейтаров графства Нор.
        Гай Гаэр был старым солдатом. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что здесь произошло и как умерла его госпожа. А графиня Ай Гель Нор умерла так, как мог мечтать умереть любой мужчина-гегх. Она погибла в бою, сражаясь до конца, до самого последнего проблеска жизни в ее изрубленном, обескровленном теле и, уходя, увела с собой на Ту Сторону столько врагов, что Гаэдана[33 - Гаэдана - бог военного счастья и солдатского мужества в древнегегхском пантеоне богов.] непременно должен был принять ее в свою собственную Сотню. Никак не меньше, чем в Первую Сотню героев, достойных посмертных песен и вечной памяти потомков.
        Здесь не было раненых - только убитые. Немногочисленные рейтары и множество аханских сабельщиков. Судя по всему, рубились здесь с такой яростью, что добивали даже раненых. Земля под ногами Гая превратилась в кровавую кашу, и графиня тоже была залита кровью с головы до ног. Даже лица ее - дивного лица самой красивой женщины, какую Гай видел в жизни,  - было не различить под маской запекшейся крови.
        Гай постоял секунду, медленно вбирая в себя величие и ужас открывшейся ему картины - он должен был запомнить все до мельчайших подробностей, чтобы рассказать об этом другим - и снова посмотрел на Ойна, баюкающего на коленях мертвую его госпожу. И словно почувствовав его взгляд, Вер поднял голову и тоже посмотрел на Гая. Взгляды их встретились, и это было второе потрясение, произошедшее с сотником Гаэром меньше чем за одну минуту, такую короткую, если сравнивать ее со всеми прожитыми им днями и годами, и такую длинную, вместившую в себя так много, как ни одна другая минута в его жизни. На Гая Гаэра смотрел смертельно усталый человек, давно уже перешедший грань возможного. И Гай понял, что Вер - это мертвый человек, который все еще способен тем не менее говорить и двигаться, но только потому, что долг и честь не позволяют ему свернуть на «последнюю дорогу». Но на самом деле все уже было решено, граф умер, живыми оставались только полные страдания и неизбывной тоски глаза Ойна.
        Секунду они смотрели друг другу в глаза, и, по-видимому, каждый из них узнал о другом все, что должен был теперь знать. Граф кивнул и легко встал с земли, одновременно поднимая на руках безжизненное тело Нор.
        - Как тебя зовут?  - Голос его был лишен жизни, точно так же, как и бледное суровое лицо.
        - Гай Гаэр, ваша милость,  - ответил Гай, который уже знал, что сейчас произойдет.
        - Возьми ее, Гай,  - сказал Вер, протягивая ему графиню на вытянутых руках.  - Вынеси ее, солдат, отдай ей последнюю честь.
        Ну что ж, Зовущий Зарю мог приказать ему умереть, и Гай, не дрогнув, пошел бы по его слову в пекло. Однако Ойн велел ему жить, хотя, видят боги, после того, что случилось на Легатовых полях,  - после того, что еще должно было здесь произойти,  - остаться в живых было много труднее, чем умереть в бою. И Гай принял на руки тело графини, одновременно принимая из рук Вера и свою судьбу.
        - Сделай это, солдат!  - сказал Вер и, повернувшись, пошел прочь. Несколько секунд, и он, и его люди сгинули в стелющемся над землей тумане.
        «Сделай это, солдат».
        - Ты и ты,  - ткнул Гай пальцем в незнакомых рейтаров, прибившихся к его отряду по пути сюда.  - Найдите коней и догоняйте нас. Мы идем прямо на восток… На восток,  - повторил он, потому что ему показалось вдруг, что он не говорит, а шипит без голоса, как лишенный речи гад. Но, видимо, Гай ошибался. Его приказ был услышан и понят, и безымянные рейтары не заставили себя ждать. Не сказав ни слова, они бросились выполнять его поручение, почти мгновенно тоже растворившись в белесом мареве, затягивавшем все вокруг.
        - Маар,  - сказал Гай, взваливая тело графини себе на плечо.  - Ты первый. Вы двое защищаете мою спину. Вперед!
        И они пошли.

* * *

        Как им удалось выбраться живыми с Легатовых полей, Гай Гаэр толком не помнил. В памяти остались только какие-то невнятные обрывки воспоминаний, больше похожие на горячечный бред, чем на картины настоящей жизни. Все было смутно и нечетко. Никаких подробностей, ничего такого, за что могла бы уцепиться человеческая мысль. Кажется, они с кем-то дрались. Но была ли это одна стычка или их было несколько, Гай с определенностью сказать не мог, точно так же, как и то, с кем они дрались и почему, и чем дело кончилось. То есть чем там все закончилось, он мог легко догадаться, так как все еще был жив, но вот вспомнить ничего путного не мог. Возможно даже, что драться пришлось не только с аханками, но и со своими, с гегх, однако все это стерлось из памяти, как и тяготы проделанного ими пути. Лишь тело, измученное неимоверным напряжением и нечеловеческим трудом, стонало и призывало Хозяйку пределов прекратить наконец эту длящуюся без конца муку. Но воля, как и следовало ожидать, оказалась сильнее плоти. Они прорвались, идя напролом, просочились, таясь и скрываясь, потеряли в пути двоих бойцов - Наэра и одного
из безымянных - и все-таки ушли с Легатовых полей, потому что в сгустившихся сумерках раннего вечера оказались вдруг одни под сенью вековых сосен Королевской Десятины. Наступающая ночь стремительно вытягивала последние проблески света из холодного сырого воздуха, а они уходили, ведя коней в поводу, все дальше в вековечную тишину и никем не потревоженный покой древнего леса, и тело покойной графини Ай Гель Нор по-прежнему было с ними. Графиня лежала на спине коня, которого вел за собой едва передвигавший налившиеся усталостью ноги Гай Гаэр.
        Еще через несколько минут - а сколько времени прошло на самом деле, Гай не знал - идти дальше стало невозможно. Вокруг них сгустилась беспросветная тьма, а усталость сделалась уже смертельной в полном смысле этого слова. Смертельная. Смертная. Вполне могло оказаться, что еще немного, и его люди начнут умирать на ходу. Или умрет он сам. Гай не то чтобы это понял, он это почувствовал, как зверь или растение. Думать, размышлять, или что-нибудь в этом роде, он был уже неспособен. Он только нашел в себе силы - последние остатки сил - объявить хриплым шепотом привал, стащить со спины коня непомерную тяжесть тела графини, все еще закованной в иссеченную, покрытую коркой засохшей крови и грязи, броню, и, уложив мертвую госпожу между корнями невидимого дерева, лечь рядом. Последнее, что он сделал, было инстинктивное движение отодвинуться от графини как можно дальше. Это не был страх смерти, и не брезгливость заставила его предпринять еще одно - теперь уже и в самом деле последнее - усилие. Он просто не мог позволить себе лежать рядом со своей госпожой. Даже мертвой госпожой. Просто не мог.
        Гай уснул сразу, как будто провалился в глубокую тьму, и, судя по всему, не просыпался очень долго. Во всяком случае, когда он все-таки открыл глаза, солнце стояло почти в зените, и его лучи проникали даже сквозь густую хвою вековых сосен, наполняя ясный холодный воздух наступившей наконец зимы призрачным зеленым сиянием. Тело болело, горло было сухим, как заброшенный колодец, живот сводило голодными спазмами, но голова была хоть и тяжелая, но в меру ясная. Гай сел, привалился спиной к могучему стволу и огляделся. Брошенные ночью на произвол судьбы, нерасседланные и нестреноженные кони никуда не ушли. Ходили поблизости, между деревьями, и щипали, тихо пофыркивая по временам, побитую заморозками траву. Слева от Гая, отделенная от него мощным плечом древесного корня, лежала графиня, а вокруг - кто где попадал - спали его бойцы. Посидев так несколько минут, Гай все-таки встал, с трудом сдержав готовый вырваться стон. На нетвердых окоченевших за ночь ногах он прошел между лежащими на земле рейтарами туда, где, как ему показалось, слышалось журчание ручья. Он не ошибся. Это и в самом деле оказался
ручей, и, с кряхтеньем опустившись на землю около бегущей в никуда воды, Гай долго пил ее, студеную проточную воду, пока не начало ломить зубы и сводить язык. Однако это была малая плата за удовольствие, испытанное Гаем. Вода была так вкусна и желанна, как никакой другой напиток в его жизни. Напившись и ополоснув лицо, он почувствовал себя много лучше. Встав с земли, он собрал между деревьями немного хвороста и, вернувшись к своим людям, сложил небольшой костер. Рейтары начали просыпаться, когда Гай высекал кресалом огонь. К тому времени, как жарко запылал костер, проснулись уже все. Умывшись и наскоро поев из скудных запасов, оказавшихся в седельных сумках боевых коней, они снова отправились в путь.
        Никто не спрашивал Гая, куда он ведет свой маленький отряд, но Гаэр полагал, что все и так догадались, коли с ними все еще находилось не погребенное тело покойной графини. А разговаривать не хотелось никому, и шли они молча.

* * *

        Гай бывал в Цук Йаар[34 - Цук Йаар - Корона Йаара. Йаар - старшее божество гегхского пантеона богов, бог земных богатств и хозяин Нижнего Мира.] всего дважды. Первый раз, когда ему исполнилось десять лет, и отец Гая выбрал именно это место для «первого паломничества». Второй раз, он попал к Короне Йаара уже зрелым мужчиной, отвезя к подножию холма «благодарственные приношения» от лица тетки покойной графини Леты Нор. Было это восемь лет назад. И хотя в тот раз, как и в первый, он шел не с запада, а с северо-востока, направление Гай выбрал безошибочно, так что в ранних сумерках того же дня они вышли из неожиданно расступившегося перед ними леса на просторную, поросшую лишь травой, папоротниками да редкими кустами вереска пустошь, на восточном краю которой поднимался к низкому быстро темнеющему небу скалистый холм. На вершине холма стояли вертикально вкопанные в землю семь колоссальных камней, образующих нечто действительно похожее на корону великана. Это и был Цук Йаар.
        - Ждите там,  - сказал Гай своим людям, указав рукой вправо, туда, где вдоль опушки леса протекал ручей, сбегавший - как ни странно это выглядело - с вершины одинокого холма, делавший петлю у его подошвы и терявшийся затем где-то среди деревьев.
        Отдав приказ, он отвернулся и, более не оглядываясь и ничего никому не объяснив, направился к узкой тропинке, поднимавшейся, петляя, на вершину, увенчанную «короной». Коня с телом графини Гай вел за собой в поводу. Подъем был крутым и довольно долгим, так что, оказавшись, наконец, около семи камней, Гай почувствовал себя усталым и измученным, но времени на отдых у него не было, так как ночная тьма уже сгустилась среди деревьев лежавшего под его ногами леса и медленно затопляла открытое пространство пустоши. Привязав коня к железной скобе, вбитой в высокий выступ скалы, Гай снял с его спины тело графини, взвалил его на плечо и пошел к Короне. Когда он проходил между двумя ее исполинскими зубцами, то остановился на минуту, чтобы произнести подходящую случаю молитву добрым богам, но затем уже не медлил. Почти в центре между великими Камнями, находился естественный скальный выход, из которого, собственно, и бил родник. Вода наполняла каменную чашу, возможно, созданную людьми, а возможно, существующую здесь от века, так что в ней образовалось как бы маленькое озерцо, дававшее начало ручью. Вот к тому
месту, где ручей, оставив материнское лоно, начинал свой путь вниз, и пошел Гай.
        Достигнув ручья, он бережно положил мертвую графиню на землю и, встав рядом с ней на колени, прочел первую заупокойную молитву. Затем, испросив у духа госпожи прощения, он стал снимать с нее разбитые и иссеченные доспехи. Освободив тело Ай Гель Нор от брони и заскорузлой, жесткой от пропитавших ее крови и пота одежды, он снова встал на колени и, закрыв глаза, прочел вторую заупокойную молитву. После этого он стал обмывать тело своей госпожи водой из ручья. У него не было ни мыла, ни скребка, ни мочала, и вода в ручье была студеная, а не горячая, как следовало бы, но тем не менее он трудился не покладая рук, пока не смыл и не оттер пучками травы всю кровь с великолепного тела графини. Теперь, в сгустившихся уже сумерках, она лежала перед ним нагая и прекрасная. Казалось, она спит, но Гай знал, что сон этот будет длиться вечность. Никакого соблазна, недостойного воина, совершающего обряд прощания, не было и в помине. Красота графини принадлежала теперь богам Высокого Неба, а не смертным людям. Гая только удивило, что, несмотря на такое количество крови, которую потеряла графиня, многочисленные -
особенно на руках и плечах - раны ее выглядели скорее как старые рубцы и шрамы, чем как свежие, нанесенные всего два дня назад. Впрочем, задумываться над такими вопросами у него не было ни сил, ни времени. Наступала ночь.
        Гай достал из-за пазухи чистую рубаху, найденную в одной из седельных сум, облачил в нее графиню, что было совсем не просто, поднял мертвое тело на руки и понес к скале, из которой бил родник. Он положил свою госпожу у обреза воды, последний раз взглянул в мертвое, но не пострадавшее в бою и по-прежнему прекрасное лицо - глаза графини были закрыты, и она действительно казалась спящей - и начал читать третью заупокойную молитву. Когда спустя минуту Гай произнес последнее «да будет так», уже наступила ночь, но неожиданно вышедшая из-за туч луна - не иначе, как боги приняли его молитвы - осветила вершину Цук Йаар своим волшебным серебром. Теперь графиня уже не казалась Гаю спящей. Он бросил на нее последний взгляд, замешкался было, вспомнив вдруг о Камне Норов, который ему еще предстояло вернуть родичам графини, но, в конце концов, решил, что эту последнюю - во всех смыслах последнюю - ночь, Камень должен оставаться там, где находится теперь,  - на ее груди. Гай еще успеет его снять завтра утром, когда они предадут тело графини Ай Гель Нор земле, похоронив в самом подходящем для нее месте, у подошвы
холма Цук Йаар.
        «Завтра»,  - решил Гай и, повернувшись, пошел к едва видимой в призрачном свете луны тропе, чтобы спуститься вниз, туда, где, верно, уже ожидали его у разожженного костра товарищи.

        Глава 3. Пикник на обочине. Здесь и сейчас. Настоящее, имеющее место быть

        Крепко тесное объятье.
        Время - кожа, а не платье.
        Глубока его печать.
        Словно с пальцев отпечатки,
        С нас черты его и складки,
        приглядевшись, можно снять.

    А. Кушнер

        Шестой день третьей декады месяца плодов 2992 года от основания империи (июль 2010), Литва, планета Земля
        - Нет,  - сказал Макс, задумчиво глядя на Лику, которая, взлетев метра на три-четыре, «медленно артикулировала» третью строфу «Степной Феи». Собравшиеся в круг девочки даже дышать перестали, стараясь не пропустить ни одного «слова» из этой чудной, стилизованной под народную, песни, которую так любили во времена Пятого Императора, и которую совершенно забыли, как это часто случается даже с самыми замечательными вещами, уже в правление Шестого. «Пела» Лика замечательно, хотя и слишком медленно. Она старалась показать завороженным этим чудом детям не только общий рисунок строфы, но и ритм «плавных» переходов, когда множество самостоятельных движений образуют одно «длинное», которое профессиональные игроки в Жизнь называют «волной». Особую прелесть танцу Лики придавал легкий и, естественно, нарочитый гегхский акцент.
        - Нет,  - сказал Макс вслух.  - Не так все было.
        - Ты о чем?  - поинтересовался стоявший рядом с ним Виктор.  - Кстати, если после четвертого «слова» разорвать связку и пнуть ногой, покойник даже вспотеть не успеет.
        В сущности, Виктор был прав, и в обычном бою Макс так бы и поступил. Лика тоже.
        «Возможно,  - поправил он себя.  - А возможно, что и нет».
        В империи его психика работала совсем по-другому, но даже сейчас, на Земле, конфликт между эффективностью и красотой однозначно в пользу первой не решался.
        - Жалко песню портить,  - сказал он вслух.  - Можно допеть строфу до конца и ударить правым локтем в сердце. Результат тот же, но…
        - Ох уж эти мне аристократы,  - притворно вздохнул Виктор.  - Ничего по-людски сделать не можете. Все с подковыркой!
        Между тем, пока они обменивались мыслями, Лика успела повторить отрывок трижды - в последний раз под радостные вопли юного поколения,  - однако на этом не успокоилась. В качестве маленького презента мужчинам, не заметить внимания которых она просто не могла, королева стремительно прокрутила финальную, грубую и едва ли не непристойную - даже по размытым имперским понятиям - строфу из «Бранного Напутствия». Вышло это у нее, как всегда, великолепно и очень естественно. Органично, можно сказать.
        Макс только усмехнулся, но его не могло не радовать то, что в сердце его любимой вернулась музыка - «Und hoeren Sie ja nicht mit Singen auf»[35 - «И, пожалуйста, не переставай петь» (нем.).],  - а Виктор, которому, собственно, и предназначался этот хулиганский «воздушный поцелуй», крякнул и тут же включился в игру. Ему только повод дай!
        - Ай-яй-яй, королева!  - Виктор сокрушенно покачал головой и стал торопливо ощупывать свое лицо.  - Я покраснел, или это у меня приливы? Здесь же дети, ваше величество! Как можно?!
        - Йейра эй, ша жай тсазаш!  - вступилась за обожаемую тетушку Нор Яаан Шу.
        - Говори по-русски!  - немедленно отреагировал Виктор.  - Пожалуйста,  - добавил он после полусекундной паузы, изобразив на лице строгость.
        - Оставьте ваших глупостей, папаша,  - так же мгновенно отреагировала Яна, послав отцу ехидную улыбочку. Не дословно, но где-то так.
        - Так,  - согласился Виктор и, скосив глаза на Макса, прокомментировал вполголоса:  - Какова!
        В его голосе звучала неподдельная гордость.
        - Вся в тебя,  - улыбнулся Макс.
        - Ну не скажи.  - Виктор снова посмотрел на дочь. На него она, действительно, была похожа не больше, чем, скажем, на Макса. Вылитая Йфф, разве что уже сейчас, в свои десять лет, Яаан Шу была сантиметров на пять-шесть выше матери.
        - Так о чем мы говорили?
        - О нашем, о девичьем,  - ответил Макс, любуясь Ликой, которая делала вид, что не замечает возникшей дискуссии.  - О Зускине[36 - Зускин Вениамин Львович (1899 -1952)  - артист театра и кино. Народный артист РСФСР (1939), лауреат Государственной премии СССР (1946).].
        Реплика получилась очень удачной, во всяком случае, первая ее часть. Ему даже самому понравилось, как точно он передал фирменную «Федину интонацию».
        - А что с ним не так?  - удивился Виктор.
        - Я его не в Москве, а в Ленинграде видел, вот в чем дело,  - ответил Макс, напомнив недавний разговор, состоявшийся в зловонной клоаке канализационных коллекторов округа Си, и пошел к Лике.
        Положа руку на сердце, выразился он не так чтобы уж очень внятно. Виктор тот разговор мог и не вспомнить, но на объяснения у Макса просто не было времени. Он вспомнил. Такое теперь происходило с ними постоянно. То с одним, то с другим. Сейчас была его очередь.
        - Лика,  - спросил Макс, глядя ей прямо в глаза, глядясь в них.  - Кто еще у тебя в роду был рыжим?
        - Почему был?  - удивилась Лика.  - Папочка мой, первый, дай бог ему здоровья, тоже рыжий, но он, как недавно сообщила мне маман, жив и даже, представь себе, здоров.
        - Я не так спросил,  - виновато улыбнулся Макс, в душе которого уже поселился непокой.  - Прости шлимазла[37 - Шлимазл - дурак, дурачок, недотепа (идиш).], дорогая. На кого ты похожа?
        - На себя,  - твердо ответила королева.  - Макс, милый, таких, как я, больше нет.
        С этим последним утверждением он вполне мог бы согласиться, если бы не одно «но». Он ведь и вопрос свой задал неспроста, но ответа пока так и не получил.
        - Пойду проверю, как там поживает наше мясо,  - ни к кому конкретно не обращаясь, сказал за его спиной Виктор.  - Барышни,  - позвал он девочек, переходя на Ахан-Гал-ши[38 - Ахан-Гал-ши - охотничий язык; один из трех официальных языков империи Ахан.].  - Не желаете ли взглянуть на процесс приготовления мясных блюд?
        Они желали, естественно. Ну как же не желать, если их приглашает сам великий и непобедимый адмирал Яагш? И сопровождаемый девочками Виктор, сразу же начавший напевать вполголоса веселую походную песенку гарретских стрелков, ушел к поварам, расположившимся вместе со своими мангалами и казанами на дальнем конце поляны, почти на самом берегу озера.
        - Одна,  - сказал Макс вслух и улыбнулся.  - Такая одна.
        Лика смерила его взглядом чуть прищуренных зеленых глаз, что указывало на внезапно возникший у нее нешуточный интерес, скрывать который от Макса она не считала нужным.
        - Да,  - сказала она через мгновение.  - Сейчас вспомнила.
        Она растерянно улыбнулась и пожала плечами:
        - Знаешь, я только сейчас вспомнила. Когда я была маленькой, то есть когда родители еще не развелись, мы ходили в гости к деду, к папиному отцу.
        Слушая ее голос, Макс ощутил неожиданную тревогу. На самом деле ожидать следовало бы совершенно других эмоций. Все-таки речь шла о его молодости - неважно даже, о второй или третьей,  - о замечательном времени и славных людях, память о которых оставалась светлой, что бы и как бы ни случилось потом с ним самим и с этими людьми. Но в следующее мгновение Макс уже понял причину возникшего у него в душе беспокойства. Все было просто и сложно, как всегда в жизни. Во всяком случае, так он ее, жизнь, воспринимал.
        - У Льва Ивановича на стене висел портрет,  - сказала Лика, как бы удивляясь тому, что неожиданно сыскалось на дне ее детской памяти.  - Знаешь, Макс, просто увеличенное фото с какого-то документа. Такая…  - она задумалась на мгновение, по-видимому, подыскивая подходящее слово,  - отретушированная, черно-белая. И вот однажды, мне кажется, что это было в семьдесят седьмом… Большой праздник… салют… и дождь со снегом… Вероятно, Седьмое ноября. Мы были в гостях у деда. Взрослые сидели за столом, а я играла с какими-то вещами…
        Лика опять замолчала, и Макс попытался вообразить, что сейчас происходит в ее голове. Но даже ему, хотя он и знал возможности Лики и ее Золотой Маски, трудно было представить, как оживляет Волшебное Золото, казалось бы, навсегда утраченное прошлое.
        «Много ли людей могут вспомнить события, происходившие вокруг них, когда им было три года?»  - спросил он себя, любуясь Ликой, беременность которой все еще была совершенно незаметна.
        Ответ был очевиден. Немного, если такие люди существуют вообще. Сам он такого проделать не мог, впрочем, его отделял от детства длинный путь в четыре жизни.
        - Да,  - кивнула Лика своим мыслям.  - Знаешь, Макс, у деда было полно замечательных вещичек. Я имею в виду - для ребенка. Понимаешь? В них было очень интересно играть, рассматривать их. Там были старинные часы…
        Лика неожиданно улыбнулась и удивленно покачала головой.
        - Макс, ты не поверишь! Там было написано… На крышке…
        Она сосредоточенно всмотрелась в далекое прошлое и прочла:
        - «DOXA»… Это латиницей, сверху на крышке… А ниже по-русски, вязью… «Бесстрашному бойцу за дело Коммунизма Ивану Крутоярскому»… А дальше все стерто… рашпилем, наверное… Удивительно! Я ведь тогда и читать-то не умела. Мне было три года, Макс, я сидела на ковре и играла. Там еще был такой странный кулон. Стальная цепочка, узкий вертикально подвешенный овал… Тоже стальной, по-моему, а в нем черный камень… Он был похож на уголек, что ли?.. Знаешь, как антрацит… Я надела его себе на шею и заявила, что я принцесса.
        - Ика писеса!  - сказала она радостным детским голосом и засмеялась.
        Макс посмотрел, как она смеется, и засмеялся тоже, чувствуя, как при взгляде на ее полные смеха и счастья губы, оставляет его тревога и возвращается ощущение непоколебимой уверенности в том, что все правильно, насколько вообще может быть правильным хоть что-нибудь в этом насквозь неправильном мире.
        - Так вот,  - отсмеявшись, продолжила Лика,  - когда я это сказала, все сразу посмотрели на меня, а Лев Иванович сказал, что принцесса как две капли воды похожа на его мать и показал на портрет. Знаешь, я на нее действительно похожа. Сейчас я это отчетливо вижу.
        - Как ее звали? Ты знаешь?
        - Сейчас…  - Лика задумалась, вспоминая.  - Дед налил себе водки…  - она как бы пересказывала Максу фильм, который сейчас просматривала внутренним взором,  - поднял рюмку и сказал… сказал: давайте, мол, выпьем за моих родителей - красного командира Ивана Крутоярского, погибшего в двадцать восьмом у Джунгарских ворот в бою с басмачами, и военврача Наталью Крутоярскую, Царствие ей Небесное, погибшую под Красногвардейском в сорок первом. Светлая им память.
        Она посмотрела на Макса из-под чуть опущенных век и тихо сказала:
        - А что хотел рассказать мне ты, Макс?
        «А что я могу тебе рассказать, королева? Почти ничего».
        - Сон,  - сказал Макс.  - Я могу рассказать тебе свой самый заветный сон, Лика.
        Макс снова улыбнулся, но, поскольку он, как говорят русские, «отпустил сейчас вожжи», то улыбка вполне могла оказаться грустной.
        - В начале двадцать девятого я вернулся из командировки,  - сказал он вслух.  - Я думаю, ты понимаешь, что это были за командировки? В тот раз я обеспечивал переброску на Запад одной очень опасной книжки.
        - Книжки?  - удивилась Лика.
        - Да,  - усмехнулся Макс, вспоминая ту самую командировку.  - Книжка. Она называлась «Вооруженное восстание». Очень хорошо написанная книга, между прочим. Дельная, серьезная работа. Писали ее неглупые, опытные люди. Но дело не в ней. Формально я действовал под прикрытием Rote Hilfe Deutschlands, германской Красной Помощи, но занимался, как ты знаешь, совсем другим. И вот я вернулся, и Борович[39 - Борович (Розенталь) Лев Александрович - дивизионный комиссар (23.11.1935), советский военный разведчик. В 1927 -1930 гг.  - в распоряжении Разведывательного Управления РККА, работал в Австрии, Германии, Балканских странах.] организовал нам, нескольким иностранным коммунистам, работавшим по линии разведупра Красной армии, поездку в Ленинград. А в Ленинграде у нас были встречи с молодыми русскими коммунистами, и на одной из таких встреч я увидел женщину…
        - Ее звали Наташа?  - спросила Лика, и в ее зеленых глазах вспыхнул мгновенный вопрос, от которого даже «железного» Макса бросило в жар.
        - Да что ты!  - сказал он сразу.  - Не было ничего! И быть не могло. Мы и виделись-то всего один раз.
        - Бывает…  - хотела возразить Лика, но Макс ее сразу же перебил.
        - Бывает всякое,  - сказал он жестко.  - Но не в этом случае. Ничего не было,  - твердо повторил Макс, чтобы закрыть тему, потому что и в самом деле ничего тогда между ними не произошло, хотя вполне могло произойти, дай им судьба чуть больше времени. Но в тот день у Наташи было ночное дежурство, и они только погуляли немного по вечернему городу, потом он проводил ее до больницы - Макс неожиданно вспомнил краснокирпичные корпуса этой старой больницы - и все, потому что утром он получил приказ срочно выехать в Москву и… И все, собственно.
        - Я не помню ее фамилии. Думаю, она мне ее и не назвала. Просто Наталия, и все. Было лето, тепло, многие женщины, молодые, я имею в виду, были в сарафанах, в платьях с короткими рукавами, а у нее было закрытое платье и рукава длинные. Это было необычно, неправильно, ведь она была молодой красивой женщиной. Не помню как, но разговор коснулся этой темы, и она объяснила, что не хочет привлекать к себе внимание. У нее руки в шрамах были. Да, это я теперь очень хорошо помню. Она сказала, что в Гражданскую войну, в Сибири, ее изрезали шашками белые, но говорила об этом так просто… Не стеснялась и не волновалась, рассказывала и все. На меня это произвело тогда очень сильное впечатление. Знаешь, даже солдаты, настоящие бойцы, я имею в виду, о таком, как правило, так просто не говорят. В общем, она мне очень понравилась, и я даже подумал… Она ведь была вдова, она мне об этом сразу рассказала, вот я и подумал. Мы условились встретиться назавтра, но не получилось. Я выехал в Москву, а через неделю был уже в Праге и снова в СССР попал уже только в тридцать первом. Но дело не в этом, я бы, наверное, нашел
способ ее разыскать. Берзин бы мне не отказал, но я все забыл. Кольцо.
        «Кольцо,  - подумал он.  - Но в данном случае, может быть, и к лучшему, потому что иначе у меня не было бы Лики».
        - Она мне снилась,  - сказал он и пожал плечами.  - Но недолго. Ушла, растаяла… А сегодня я вдруг вспомнил, и, знаешь, я вот сейчас думаю, когда ты пришла ко мне знакомиться, я ведь сразу почувствовал какую-то связь, симпатию, как если бы встретил кого-то, кого уже знал раньше, где-то когда-то. Но такое, конечно, и вообразить себе не мог.
        Макс снова улыбнулся, но теперь уже с облегчением, и Лика сразу же улыбнулась ему в ответ и, как показалось Максу, с тем же чувством, что и он.
        «С облегчением? Да, пожалуй».
        - Любопытно,  - сказала Лика.  - И наводит на кое-какие размышления.
        - Неужели?
        - Вот представь себе!
        - И на какие же размышления навел тебя мой рассказ?
        - На разные,  - уклончиво ответила Лика.  - Не обижайся, Макс, я просто еще не сформулировала их ясным образом.
        «Сомневаюсь,  - покачал он мысленно головой.  - Но спорить не буду. Наступит время, сама все расскажешь».
        - Твой дед жив?
        - Не знаю, я так и не собралась навестить отца. К маме съездила, а к отцу как-то в голову не пришло. Но теперь обязательно съезжу. Мы действительно похожи?
        - Да.  - Макс попытался восстановить в памяти облик Наталии, но у него не было Золотой Маски, и какая бы хорошая у него ни была память, это всего лишь человеческая память.  - Да. Мне кажется, что очень похожи. Хотя она была чуть старше. То есть не по возрасту, а по облику. Понимаешь? И потом, это было другое время, прическа другая, то есть стрижка, конечно, одежда, косметика… Впрочем, нет. Косметикой она, кажется, не пользовалась совсем. Однако волосы, лицо, голос… Очень похожи.
        - А попрошу-ка я, пожалуй, Игоря Ивановича раскрутить это дело,  - неожиданно сказала Лика и оглянулась, выискивая взглядом Кержака.  - Как считаешь, это возможно?
        - Думаю, да,  - ответил Макс, полагавший, что раскрутить можно любое дело, были бы в наличии необходимые средства, время и желание. А у Кержака средства есть, а остальное, как королева прикажет - ну или попросит, что в данном случае одно и то же,  - так и будет.
        - Ну вот и славно,  - улыбнулась Лика.  - Восстановим и мы свою родословную, а то даже стыдно, у всех родословные как родословные, а я дальше дедок с бабками ничего не знаю. Стыд и позор!
        - Есть немного,  - улыбнулся Макс.  - Но я не стал бы драматизировать. Ты принадлежишь другой эпохе. Вы живете будущим, а…
        - Остановись, пожалуйста,  - прервала его Лика и даже коснулась пальцами его губ.  - Еще слово, и мне придется подумать, не староваты ли вы для меня, ваша светлость!
        Она улыбалась, и от ее улыбки ему, как всегда, стало замечательно хорошо на душе.
        - Смотрись чаще в зеркало,  - попросила Лика.  - И не сомневайся, в данном случае зеркало не врет. Ты такой, какой ты есть. А есть ты совершенно замечательный мужчина, Мозес Дефриз, и я тебя люблю.
        С этими словами она послала ему очередную чарующую улыбку, от которой сразу же начинала кружиться голова и сладко сжимало сердце в постоянном предчувствии счастья, улыбнулась и, легко повернувшись, устремилась - буквально заскользила над травой - к играющему в городки Игорю Кержаку.
        «Ника»,  - восхищенно констатировал Макс, провожая взглядом ее «полет».
        «Идиллия». Он обвел долгим оценивающим взглядом «поляну» Виктора и остался увиденным чрезвычайно доволен, тем более что настроение у него, и так никогда не замерзавшее на нуле, поднялось сейчас, после разговора с Ликой, еще выше.
        «Поляна» выглядела просто замечательно, и все, выбравшиеся на этот сымпровизированный Виктором пикник, очевидным образом чувствовали себя здесь хорошо и вольготно, но главное - вполне освободились, хотя бы и на время, от груза лежавших на их плечах забот. Если честно, все они, имея в виду «пайщиков» одного из самых странных и грандиозных предприятий в истории всех известных Максу разумных рас, чертовски устали. По-другому и не скажешь. Устали. Чертовски. Ведь работали они все без выходных и расписания, просто потому, что других таких работников не было, и никто не мог помочь им и заменить их там и в том, где и в чем преуспеть, как предполагалось, могли только они одни. Вот и приходилось всей их маленькой компании работать, каждому за троих или четверых. А иногда, как случалось сплошь и рядом, они заменяли собой и целые организации, создавая между делом и эти не существующие еще структуры и институты, вербуя для них и обучая персонал и включая его, этот персонал, в дело, которое разрасталось прямо на глазах. Бывали дни - впрочем, кажется, других дней уже не было вовсе,  - когда Макс играл с
продолжительностью суток, как с резиновой лентой, потому что 24-часовой график просто не мог вместить всего того, что следовало сделать, не прерываясь на сон и отдых. Позавчера утром он как раз завершил очередной свой 67-часовой марафон. За это время Макс успел провести совещание с Викой и бароном Счьо на лунной базе «Селена-Си», принял вместе с Мешем присягу у вновь сформированного 18-го егерского полка в Terra Sirenum, заодно - благо по марсианским понятиям это было недалеко - разрешив на верфях в Amazonis Planitia ряд организационных проблем, потому что адмирал Йффай проводила в это время маневры в пространстве за орбитой Плутона, и вмешаться в конфликт сборщиков и эксплуатационников, возникший, как это часто случается, внезапно и на пустом месте, было больше некому. Проведя восемь приятных во всех отношениях часов в сборочных цехах и конференц-залах флотского технологического центра «Ёрна», Макс вылетел на Землю. Впрочем, время перелета он использовал для проведения семи селекторных совещаний и ознакомления с длинным списком документов, подготовленных для него штабом Флота, Дворцовым управлением и
разведчиками Скиршакса, и успел как раз вовремя, чтобы принять участие в переговорах с советом директоров Tropical Commercial Bank в Сейшельском офшоре. Переговоры оказались совсем не простыми, впрочем, ни о чем таком, направляясь в Белле Омбре, Макс и не мечтал. За овальным столом из темного стекла собрались настоящие волки, подробности биографий которых терялись в недрах архивов доброй дюжины полицейских и фискальных служб мира. Однако, как говорится, и не зря, на каждого волка существует свой волкодав или штуцер соответствующего калибра. В конце концов, контрольный пакет банка перешел-таки к герру Мозесу Варбургу из Бремена, и Макс вылетел на частном самолете в Вену, где из него пытались пить кровь уже его собственные земляки, но делали они это напрасно. От крови Макса их могли ожидать только большие неприятности, что они, на свое еврейское счастье, достаточно быстро и сообразили, а сообразив и осознав, начали «сотрудничать со следствием», то есть искать компромиссы и договариваться. Так что позавчера утром он даже смог поспать целых четыре часа, прежде чем начался следующий рабочий «день». Однако
сегодня ночью, в Токио, где он вербовал инженеров и квалифицированных рабочих, его перехватил звонок от Виктора.
        - Как полагаешь, Макс,  - спросил Виктор, задумчиво глядя на него с крошечного дисплея карманного вычислителя.  - Можно ли считать, что у нас наблюдается военное положение?
        - А что случилось?  - поинтересовался Макс, голова которого была занята совершенно другими вещами.
        - Я спросил.
        - Да.
        - Что да?
        - Да, у нас военное положение.
        - Великолепно!
        - Ты не переутомился?  - поинтересовался Макс, предчувствуя уже какой-то неожиданный поворот беседы, что-то фирменное, «от Федора Кузьмича».
        - Бинго!  - сразу же согласился с ним Виктор.
        - А конкретнее?
        - Я устал, ты устал, девушки устали…  - с наигранной печалью в голосе сообщил Виктор.
        - И?..
        - Я как главнокомандующий,  - «Вот оно!»  - несу всю полноту власти в условиях военного положения.
        - Я рад за тебя,  - уже откровенно усмехнулся Макс.  - Неси.
        - Объявляю привал!
        - Что?
        - Пикник,  - коротко объяснил Виктор.  - Завтра, утром, пятьдесят километров к югу от Кидайняй. Я выкатываю «поляну».
        Макс не удивился. На самом деле Виктор был прав, им всем необходимо было отдохнуть. Более того, Виктор был не только прав, он, как всегда, оказался на высоте, взяв инициативу на себя.
        - Где это?  - спросил Макс, в очередной раз восхищаясь непреходящей «железностью» своего друга.
        «Как он говорит?  - спросил он себя.  - Железный мужик? Да, кажется, так».
        - Где это?
        - Это Литва. Впрочем, не напрягай голову, тебя привезут.
        - Литва в Шенгенской зоне?  - спросил Макс, с удовольствием предвкушая ответ.
        - А хоть бы и нет!  - хохотнул Виктор.  - Ты что, за визой собрался?
        - Нет, разумеется.
        - Ну вот и ладушки!
        - Что?
        - Ничего, в шесть утра тебя подхватит штурмовик… Где?
        - Дай подумать,  - попросил Макс, лихорадочно вспоминая свой Schedule[40 - Расписание (англ.).].  - ОК. В шесть двадцать утра по среднеевропейскому времени на восьмидесятом километре шоссе Е пятьдесят восемь: Вена - Братислава.
        - Договорились,  - ответил Виктор.  - Конец связи.
        И вот Макс здесь, и все остальные тоже здесь. Кержак, к которому направилась сейчас Лика, обучает Меша и Скиршакса русской народной забаве, причем, судя по выставленной прямо на траву посуде, помогает им в этом нелегком деле не одно только бельгийское пиво. Вика и Ё изредка выныривают в самых неожиданных местах небольшого, сильно заросшего зеленью лесного озера. Макс как раз поймал момент, когда черноволосая головка его Ё показалась среди плавающих по поверхности белых водяных лилий и желтых кувшинок. Мгновенный образ, представший его глазам, был так изысканно красив, что Макс пожалел, что у него нет сейчас с собой ни камеры и никакого другого прибора, способного запечатлеть эту невероятную красоту. Он дождался, пока Ё снова ушла в глубину - беззвучно, без всплеска, как будто растворилась в темной воде - и перевел взгляд дальше, успев, впрочем, увидеть мельком, как взлетает над водой сильное и гибкое тело Вики. Недалеко от берега была развернута «полевая кухня», как изволил выразиться Виктор, с неторопливой сосредоточенностью перемещавшийся сейчас между мангалами и котлами, не мешая, впрочем,
поварам, но явно организуя центр композиции. Девочки уже покинули его и веселились сами по себе на противоположной стороне опушки, где наблюдались также его светлость Йёю, Клава, Сиан и великолепная Йфф.
        «Идиллия»,  - повторил он про себя, усмехнулся своим мыслям и пошел к Виктору.

* * *
        - Я вам не помешаю?  - Подошедший к ним Йёю был одет в белоснежные джинсы и «простенькую» красную футболку, по-видимому, долларов за триста, но никак не меньше.
        «Впрочем, и не больше,  - решил Макс.  - „Черутти“ или „Фенди“ или еще кто-нибудь в этом же роде».
        Того лейбла, который был вышит у Йёю слева на груди, Макс не знал, однако следовало признать, что герцог умудрился совместить несовместимое: имперскую эстетику с земной модой, которую и знал-то пока всего ничего, два месяца с небольшим. Но его своеобразный вкус и чутье на «соответствие» внутреннего и внешнего, как он это соответствие понимал, было у Йёю едва ли не второй натурой. Вообще, крушение привычного для него мира, ретирада, более похожая на обыкновенное бегство, и, наконец, «открытие» Земли, герцог и Лауреат пережил на удивление легко. Более того, Йёю, казалось, даже помолодел и выглядел сейчас хоть и необычно, но, как всегда, превосходно. Его «юношеский» наряд в сочетании с длинными темными волосами, заплетенными в косу, и недавно вновь вошедшие в моду на западном побережье США зеркальные очки, делали герцога похожим на преуспевающего латиноязычного деятеля каких-нибудь искусств, что отчасти было верно, так как, хотя он и не был землянином, литератором-то он все-таки был.
        «Поразительная для аханского аристократа адаптивная способность»,  - не без уважения признал Макс и вполне искренне улыбнулся Лауреату. Йёю, как ни крути, оказался даже лучше, чем думал о нем Макс, когда десять лет назад они вместе с Ликой впервые пришли к нему в гости.
        - Присоединяйтесь, герцог,  - предложил, не оборачиваясь, Виктор. Говорил он при этом по-ахански, со своим знаменитым гундосым гарретским скрипом.  - Вы уж извините, ваша светлость, что я к вам спиной, но у меня тут, видите ли, процесс. Никак нельзя оставить.
        - Водку будете?  - по-русски спросил Макс.
        - Буду,  - так же по-русски ответил Йёю.  - А это что?
        По-видимому, он имел в виду только что выложенные Виктором на тарелку желто-золотистые выжарки курдючного сала, вытапливать которое адмирал взялся сам, не доверив этого деликатного дела даже своим собственным поварам, которые подозрительно спокойно реагировали как на внешность некоторых из собравшихся на лужайке гостей, так и на повсеместно звучавший здесь Ахан-Гал-ши.
        - Что это?
        - Курдючное сало,  - объяснил Виктор, наконец повернувшись к герцогу лицом, и лучезарно улыбнулся.  - Попробуйте, Йёю. Мне почему-то кажется, что вам это должно понравиться.
        Йёю не переспросил, хотя вряд ли мог знать, о чем идет речь, однако, взяв со стола вилку, бестрепетно подцепил кусочек топленого в казане сала и, поднеся к своему большому породистому носу, понюхал.
        - Возможно,  - сказал он через мгновение, но что он при этом имел в виду, так и осталось неизвестным.
        Между тем Макс разлил по высоким хрустальным стопкам холодную - из морозилки - водку и одну из них протянул Йёю, а другую Виктору.
        - Не такая крепкая, как у нас,  - сказал он, имея в виду Аханскую империю.  - Но тоже имеет свою прелесть.
        - Я знаю,  - серьезно ответил Лауреат, принимая рюмку.  - Я успел уже кое-что попробовать и должен заметить, на Земле имеются совсем неплохие образцы. Но все-таки,  - добавил он, поднося стопку к другой ноздре и принюхиваясь одновременно к салу и водке,  - над этим надо еще работать.
        «Не надо над этим работать»,  - отстраненно подумал Макс, но вслух возражать не стал. Зачем?
        - Все дело в метаболизме, герцог - рассудительно ответил Виктор.  - По этому принципу ближе всего к аханкам стоим мы, русские. Пьем все, что горит, и ничего, живы пока.
        - Не скажите.  - Йёю медленно, смакуя, выпил водку, секунду постоял, вероятно, прислушиваясь к своим ощущениям и совершенно не обращая внимания на Виктора, удивленно поднявшего бровь в ответ на весьма двусмысленное замечание Лауреата.
        - Что вы имеете в виду, Йёю?  - спросил за друга не менее удивленный Макс.
        - Я имею в виду водку,  - рассеянно ответил герцог и, отправив в рот сало, начал его вдумчиво разжевывать.
        - Спасибо, князь,  - сказал он наконец.  - Совсем недурно. Я бы сказал, необычно и тонко. Немного напоминает североаханский шаом, но, с другой стороны… это все-таки не шаом. Губа морского дракона? Пожалуй, но нежнее. Очень хорошо.
        Йёю наконец улыбнулся и повел рукой со все еще зажатой в ней стопкой вдоль рта - слева направо,  - выражая чувство благодарности за изысканную трапезу.
        - А по поводу водки,  - он чуть прищурился, показывая, что шутит,  - я пил чачу и текилу. Тоже неплохо, но, кажется, это не совсем русские напитки?
        - Не спорю,  - пожал плечами Виктор, переходя на русский.  - Но дело ведь не в этом, не так ли?
        - Так,  - согласился Йёю.  - Меня тревожит неопределенность.
        Слова Йёю заставили Макса насторожиться. Судя по тону и избранной им лексической группе, герцог предполагал обсудить с ними серьезные - во всяком случае, представляющиеся ему, Йёю, серьезными - вопросы. И не такой человек он был, чтобы не отнестись к этому со всем вниманием. Понял это и Виктор.
        Макс заметил, как плавно и практически мгновенно перешел его друг из одного образа в другой. Вообще, у Виктора имелась всегда поражавшая Макса чудная способность легко, без какого-либо внешнего напряжения или очевидного усилия, входить в нежно любимый им, Виктором, образ грубоватого и простоватого весельчака-балагура и с такой же удивительной легкостью из него выходить. Можно было только гадать, отчего Виктору - настоящему русскому дворянину - полюбился именно этот странный персонаж, не лишенный, впрочем, своеобразного обаяния и очарования, но так не вяжущийся с его происхождением - ведь аристократ, и какой!  - и воспитанием, психологическим типом, наконец. Однако Федор Кузьмич был именно таким и, судя по тому, что Макс знал вполне достоверно, быть Федей Виктору просто нравилось. Он получал от этого какое-то особое удовольствие и, вероятно, как ни странно это звучит, отдыхал в этом образе и разряжал в нем накопившееся напряжение. Но все это до времени, до того момента, когда добродушное можно менялось на категорическое нельзя. Когда наступал момент истины, Виктор сбрасывал комфортные «домашние
шлепанцы» и становился совсем другим. Самое интересное, что и этот, другой Виктор - Виктор Викентьевич Дмитриев или аназдар Абель Вараба - был так же аутентичен и естественен, как и Федор Кузьмич. И не успели слететь с губ Йёю слова его последней короткой реплики, а рядом с Максом уже стоял человек, который мог быть кем угодно - главкомом Яагшем или генералом Суздальцевым, неважно,  - но никак не вечно ёрничающим балагуром Федором Кузьмичом. Очень серьезный человек, умный, хладнокровный и идеально соответствующий ситуации.
        - Меня тревожит неопределенность,  - сказал Йёю, не без умысла, вероятно, переходя на Ахан-Гал-ши.
        - Вот как.  - Макс перевел взгляд на Йёю и немного поднял правую бровь.
        - Именно так,  - невозмутимо продолжал Йёю.  - Видите ли, господа, вчера у меня состоялся весьма интересный разговор с королевой. Мы говорили долго и о многом. Я открыл ее величеству свое сердце, и она была столь любезна, что ответила мне с вызывающей восхищение откровенностью. Вероятно, вас не удивит, если я повторюсь и скажу, что испытываю к королеве Нор чувство уважения и доверия.
        - Не удивит,  - подтвердил Макс.
        - Продолжайте, герцог,  - сказал Виктор, ради Йёю сделав над собой усилие и поднявшись на третий уровень выражения. Уважение, признательность, дружеское внимание.  - Продолжайте, прошу вас.
        - Нор предложила мне любую официальную должность на мой выбор.  - Йёю виртуозно балансировал на границе между третьим и четвертым уровнем. Благодарность, признательность, дружеская откровенность.  - Я отказался, разумеется. Зачем? Разве в должности дело? Что изменится от того, что я стану, скажем, премьер-министром, а вы, князь,  - главнокомандующим, или вы, Ё,  - принцем-консортом? Второстепенные элементы декора, не так ли?
        - Так,  - кивнул Виктор.
        - Вы предельно точно выразили существо вопроса,  - подтвердил Макс.
        - Благодарю вас, господа,  - улыбнулся герцог, обозначив принадлежность Виктора и Макса к своим друзьям первого уровня близости.  - И благодарю Айна-Ши-Ча. Мне доставляет истинное наслаждение говорить с людьми, способными меня понять. Вероятно, боги гораздо более милостивы ко мне, чем я об этом иногда думал.
        Раскаяние, гордость, ожидание счастливых перемен.
        «Любопытно,  - отметил про себя Макс, заметивший какое-то особое, необычное состояние Лауреата.  - Что-то случилось. Но что?»
        - Я отказался от должностей, но счел долгом заверить королеву, что, как и прежде, готов принять на себя любую ответственность и выполнить в рамках нашего общего проекта любое дело, которое окажется мне по силам.
        Макс знал, что Йёю оказалось совсем не просто принять - без принуждения и игр с Черными Камнями - новую концепцию мира и империи. Тем не менее он это сделал, что говорило не только о его адаптивной способности, но и о гибкости его мышления и способности пересматривать даже самые интимные для настоящего аханского аристократа истины, незыблемые, устоявшиеся за тысячелетия и впитываемые аханками, что называется, с молоком матери. Следовательно, сейчас речь шла о чем-то другом. О чем? Герцог чувствует себя обиженным, обойденным? Как будто нет, а если все-таки да, то это последнее, о чем Йёю стал бы с ними теперь говорить.
        - Я так и сказал королеве,  - продолжил Йёю после короткой деликатной паузы.  - Вы можете рассчитывать на меня, ваше величество, всегда (коннотация Вечности, ограниченной лишь продолжительностью жизни говорящего) и во всем (все, что не касается чести дворянина). Вы следите за моей мыслью, господа?
        - Да,  - коротко ответил Макс. Уважение, внимание.
        - Продолжайте, прошу вас,  - повторил Виктор. Понимание, уважение, сопереживание.
        До четвертого уровня Виктору подняться было тяжело (его подготовка ограничивалась третьим), но он старался, и было видно, что Йёю это заметил и оценил.
        - Благодарю вас.  - Йёю легко тронул пальцами щеку.  - Итак, от должности я отказался, но не от титула.
        Йёю сделал короткую паузу, подчеркивая последнюю фразу, и продолжил:
        - Герцогиня беременна,  - сказал Йёю официальным тоном.
        - Счастливы отмеченные взглядом Взыскующего[41 - Взыскующий - Айна-Ши-Ча.],  - автоматически произнес приличествующую случаю ритуальную фразу Макс, начинавший понимать, какое воздействие данное событие должно было оказать на нынешнего Йёю.
        - Зверь не оставит младенца своей заботой,  - вежливо поздравил Йёю Виктор.  - Можем ли мы узнать пол вашего ребенка?
        - Госпожа Цо Зианш не желает этого знать до времени.  - Герцог сообщил об этом, как о не подлежащем обсуждению факте. Его любовь к Цо могла удивить Макса, если бы он сам не был влюблен еще сильнее. Впрочем, последнее утверждение, естественно, больше относилось к чувствам, чем к истине, и Макс это хорошо понимал. Каждый любит так, как любит, и для каждого его любовь - это Любовь, и Макс в этом случае ничем существенно не отличался ни от Йёю, ни от Виктора.
        - Титул,  - напомнил Виктор.  - Мы говорили о титуле.
        - Да,  - невозмутимо подтвердил Йёю.  - Титул. Как вы понимаете, теперь я должен думать не только о себе. Если никого из нефритовых Ю не осталось в живых,  - сказал он после короткой приличествующей случаю паузы,  - как ближайший родственник, я мог бы претендовать на их имя. Но мне это не нравится. Это неблагородно. Вы меня понимаете, господа, не правда ли?
        - Пожалуй, вы правы,  - согласился Макс.  - Вы не Ю. Вы Йёю.
        - Да,  - лаконично поддержал его Виктор.  - Это так.
        - Именно это я и сказал королеве Нор,  - впервые за весь разговор улыбнулся Йёю.
        - Вероятно, она с вами согласилась,  - предположил Макс.
        - Да, она сказала мне, что я такой же компаньон, как и она.
        - Вы этого не знали?  - усмехнулся Макс, из уважения к собеседнику поднимаясь на третий уровень выражения.
        - Знал,  - подтвердил Йёю.  - Это ведь ваши слова, господин Ё. Вы их сказали мне десять лет назад.
        - Значит, у вас есть идея,  - резюмировал Виктор.
        - О, да. У меня есть идея,  - снова улыбнулся Йёю, все-таки поднявшийся на четвертый уровень выражения. Торжество. Удовлетворение. Ирония, не отменяющая смысла сказанного.
        - Что вы предлагаете?  - Макс не сомневался в том, что Йёю способен предложить что-нибудь в высшей степени оригинальное, ведь он был не только беллетристом, герцог был плоть от плоти Аханской империи, ее порождением, носителем ее духа и сути.
        - Семь Звезд,  - почти торжественно произнес Йёю.  - Вы помните?
        - Семь Звезд,  - задумчиво повторил за Лауреатом Виктор.
        «Семь Звезд»,  - Макс не был удивлен. Он был восхищен, Йёю не обманул его ожиданий.
        «Семь Звезд Высокого Неба, семь колодцев в Жестокой степи…»
        С тех пор как две тысяси восемьсот лет назад Йя Шинасса[42 - Шинасса - буквально: Дышащий серебром и золотом.] написал свои «Семь дорог», образ Семи Звезд как символа высшего совершенства глубоко вошел в народное сознание аханков, став едва ли не их родовым архетипом. Да, Семь Звезд могли оказаться замечательным решением проблемы, не только потому, что это еще и образ равенства, но и потому, что он содержит исторически верную, а главное - понятную аханкам концепцию величия и избранности.
        «Семь дорог сливаются в одну, семь рек впадают в Холодное море…»
        - Недурно,  - сказал Виктор после паузы.  - Я бы сказал, очень хорошо. Семь вместо двенадцати[43 - Имеются в виду так называемые Жирные Коты - двенадцать семей, составлявших вершину аханской аристократии, которые стояли настолько выше любых герцогов и князей империи, что не носили никаких титулов вовсе.].
        - Мне тоже нравится,  - кивнул Макс.
        - Спасибо, господа,  - Йёю был явно доволен произведенным эффектом.  - Меня только смущает, что Нор, Ё, Э, Яагш, Йёю и Нош.  - Что характерно, герцог произнес имя Меша без видимых затруднений.  - Это только шесть имен. Шесть звезд, так сказать, но не семь.
        - Не берите в голову, герцог,  - лучезарно улыбнулся Виктор.  - Всегда лучше, когда резервы есть, чем когда их нет. Вы уж поверьте старому солдату, запас карман не тянет, а там, глядишь, и претендент на седьмую звезду сыщется. Главное, идея хорошая.
        «Удивительно, как легко совпадают иногда интересы и вкусы,  - мысленно покачал головой Макс.  - А еще говорят, что всем угодить нельзя. Allen Leuten recht getan ist eine Kunst, die niemand kann[44 - Дословно: Всем людям угодить - искусство, которое никому не под силу (нем.).]. Выходит, неправильно говорят».
        Идея Йёю и в самом деле была хороша. Она удовлетворяла всех и разрешала чреватые тяжелыми последствиями противоречия, которые, если еще не возникли теперь, с неизбежностью должны были возникнуть в будущем. Поэтому и разговора этого следовало ожидать, и хорошо, что первым на эту тему заговорил Йёю, потому что, если бы он этого не сделал, пришлось бы искать решение им самим и самим инициировать его обсуждение. Что тут скажешь и надо ли что-нибудь говорить? Тот, кто забывает про человеческий фактор, рискует обнаружить, что дело, которому он посвятил всю свою жизнь, рушится ему на голову обломками взорванного здания. Так случалось не раз и не два и в истории Земли, и в истории Ахана, и не имело никакого смысла повторять чужие ошибки.
        Если отрешиться от вполне объяснимого духа авантюризма, витавшего над всей их, с позволения сказать, операцией, которая и операцией-то на самом деле не была, поскольку с самого первого момента - с объявления, поспешно брошенного Федором Кузьмичом в англоязычные газеты десять лет назад,  - являлась импровизацией, экспромтом, со всеми его достоинствами и недостатками; так вот, если отрешиться от этого и посмотреть на их почти десятилетнюю эпопею, на их причудливый и невероятный квест холодным беспристрастным взглядом, то, как ни оценивай уже свершившееся и продолжающее вершиться здесь и сейчас, как раз теперь-то и наступил тот самый, многократно к месту и не к месту поминаемый, момент истины, когда умный человек должен, просто обязан остановиться и задуматься о том, что случится потом, потому что на эмоции, фантазии и спонтанные импровизации времени уже не осталось.
        Макс обратил внимание, что последняя мысль вышла у него длинной и тяжеловесной, вероятно, потому что думал он сейчас по-немецки. Причем не так, как говорят и пишут нынешние немцы, а так, как писали и думали немцы во времена его первой молодости. Впрочем, в XIX веке так думали не одни только немцы.
        - Я рад, господа, что мы так хорошо понимаем друг друга.  - Йёю неожиданно перешел на русский и, вероятно, неспроста, а появившаяся на его губах улыбка почти откровенно сообщила собеседникам об испытываемом герцогом облегчении. Он тоже опасался этого разговора и, начиная его, не мог знать наперед, каковы будут последствия его откровенности.
        - Взаимно, герцог,  - улыбнулся Макс, тоже переходя на русский.
        - А у меня для вас, Йёю, есть маленький презент,  - неожиданно ухмыльнувшись в стиле Федора Кузьмича, сказал Виктор, доставая из заднего кармана брюк и протягивая герцогу документ в обложке цвета бургундского вина.
        - Вот как?  - Йёю открыл паспорт и бегло просмотрел первую страницу, на которой уже имелась его фотография, естественно, заверенная соответствующей печатью.  - Август Йёю? Недурно. Это единый паспорт Европейского союза, я не ошибаюсь?
        - Не ошибаетесь,  - подтвердил Макс, имевший в кармане пиджака, оставленного в кабине штурмовика, точно такой же паспорт.
        - И гражданство, я полагаю?
        - Естественно,  - еще шире улыбнулся Виктор.  - И гражданство, и домик на берегу озера Гарда.
        - Благодарю вас, князь. А где это?  - поинтересовался Йёю, убирая паспорт в карман.
        - В Северной Италии,  - объяснил довольный произведенным эффектом Виктор.  - Вам должно понравиться. Немного напоминает плато Гроз.
        - Недурно,  - согласился Йёю.  - А фамилия Йёю не вызовет недоумений?
        - А мало ли странных фамилий?
        - Тоже верно, однако если я буду так представляться, то хотелось бы чувствовать себя более уверенно. Особенно если вопросы все-таки возникнут.
        - Не беспокойтесь, герцог,  - ответил Виктор, на этот раз взяв инициативу на себя и разливая водку по рюмкам.  - Я вам потом передам все остальные документы, для вас и для госпожи Цо, там имеется еще и ваша подробная биография. Дело в том, что ваши предки, представьте, перебрались в Италию из Венгрии.
        - А что, у венгров бывают такие имена?  - сразу же заинтересовался Йёю, который наверняка слышал о Венгрии в первый раз.
        - Вот уж не знаю,  - пожал плечами Виктор, протягивая герцогу полную стопку.  - Но другие, вы уж поверьте, не знают тоже. Ваше здоровье, Йёю, и здоровье вашей супруги!
        - За будущего наследника,  - поддержал друга Макс, сказав это по-ахански и, чтобы сделать Йёю приятное, определив род наследника как общий.
        - Спасибо, господа!  - Йёю поднес стопку к губам и медленно выпил ее содержимое.
        Но разговор на этом не закончился. Оказывается, герцога волновали и другие вопросы. Сначала, Йёю вежливо поинтересовался здоровьем супруг своих собеседников, затем внезапно - вот уж от кого Макс менее всего мог ожидать такого предложения, так это от великоаханского шовиниста Йёю - высказал предположение, что будущий сенат империи следовало бы формировать на представительской основе, исходя из принципа 1:3. По мнению Йёю, наряду с аханками, землянами и той’итши, сама империя как единое целое тоже должна была иметь право на равную долю представителей, рекрутируемых соответственно в равных пропорциях из высшей знати и окружения императрицы[45 - Имеется в виду еще не родившаяся дочь Лики от покойного императора Вашума.]. Вопрос был не новый. Впрочем, до сих пор он обсуждался лишь в узком кругу, и рассказывать об этом Йёю, по мнению Макса, было незачем. Однако то, что герцог пришел к тем же выводам, что и они четверо, снова же говорило в пользу Йёю, который был, как оказалось, не только умен, но и в достаточной степени гибок, чтобы понять и принять необходимость кардинальных изменений во властной
пирамиде империи.
        - Причем сделать это нам придется сразу же, как только мы сможем перехватить власть,  - сказал Йёю, выцедив следующую порцию водки.  - Однако задуматься над отбором кандидатов во все четыре квоты необходимо прямо сейчас. Хорошо бы иметь сформированный сенат еще до начала боевых действий.
        - Хорошо бы,  - согласился Виктор, возвращая свою стопку на стол.  - Более того, у меня такое впечатление, что имперскую квоту и квоту той’итши мы можем расписать хоть сегодня.
        - Можем,  - Макс тоже представлял, кто войдет в имперский список, как, впрочем, и то, что Йёю осведомлен об этом не хуже, чем он и Виктор.  - Наибольшие проблемы возникают с аханским и земным списками. Здесь еще много вакансий.
        - Пожалуй.  - Йёю задумчиво посмотрел на бутылку без этикетки, из которой они пили, и чуть улыбнулся.  - Вас не затруднит, князь?
        - Ни в коем случае.  - Виктор тоже улыбнулся и стал разливать по новой.
        - Если вы, господа, не сочтете мой интерес неуместным, я хотел бы прояснить еще один вопрос.
        Макс взглянул на бутылку, которую только что вернул на место Виктор, и увидел, что водки осталось совсем немного. Возможно, граммов пятьдесят, но никак не больше. Больше не выходило и по его расчетам. На все злободневные вопросы одного литра было явно недостаточно.
        - Спрашивайте, Йёю,  - предложил он.  - Незаданные вопросы, как невылеченная болезнь,  - добра не принесут.
        - Одни неприятности,  - поддержал его Виктор.  - Ну, вздрогнули, что ли?
        Йёю только усмехнулся, показывая, что уже знаком с этим оборотом и, как всегда, медленно, вдумчиво смакуя, выпил водку.
        - Видите ли, господа,  - сказал он, возвращая стопку на место и доставая из заднего кармана своих джинсов кожаный чехол вполне узнаваемой формы.  - Несколько дней назад у меня выдалось немного свободного времени, и я смог наконец восполнить некоторые пробелы в моих знаниях истории и географии Земли.
        «О господи,  - с тоской подумал Макс.  - Только не это!»
        Но это было именно то, о чем он подумал.
        - У меня было мало времени,  - продолжал между тем Йёю, достав из футляра сигару и возвращая его обратно в карман.  - И я отдаю себе отчет в том, как мало я успел узнать, но все-таки…
        Йёю извлек из другого кармана элегантный каттер[46 - Каттеры (cutter) - V-образные обрезалки и гильотинки (устройства для обрезания сигарных головок).] и осторожно обрезал конец сигары. Сделал он это мастерски, так, что покровный лист сигары не раскрылся, и удовлетворенный результатом, вернул гильотинку в карман.
        - Что за марка?  - поинтересовался Виктор, протягивая герцогу зажигалку.
        Ответ Лауреата их не удивил.
        - Cohiba,  - раскурив сигару, коротко ответил Йёю.
        «Кто бы сомневался!»  - Во всяком случае, Макс не удивился. Он успел достаточно хорошо изучить Йёю, чтобы уже не удивляться стилю его жизни. Виктор, по-видимому, тоже.
        - А знаете, для кого были впервые приготовлены эти сигары?  - с усмешкой спросил он.
        - Знаю,  - ответил Йёю.  - Мне объяснили в магазине господина Давыдоффа, но если вы, князь, при случае, расскажете об этом…  - он прищурился, вспоминая незнакомое имя,  - об этом Кастро, я буду вам весьма признателен. Я все же не понял, чем он был знаменит, кроме того, что для него создали эту марку.
        - Вернемся к вашему вопросу,  - предложил Макс, предпочитавший нырять в холодную воду сразу, с головой, а не растягивать «удовольствие», входя в нее медленно.
        - Да, разумеется,  - сразу же согласился Йёю.  - Я многого не понимаю, и это естественно, но, разумеется, есть вопросы, имеющие, скажем, не только академический интерес.
        Йею снова отвлекся, чтобы вдохнуть пахнущий какао и сухофруктами дым, а затем его выдохнуть. Ничего неприличного или оскорбительного в его поведении не было. По аханским понятиям он был отменно вежлив.
        - Я так и не понял,  - сказал он наконец,  - зачем вам нужны эти короны?
        Йёю подчеркнул интонацией слово «эти» и, хотя русский язык не Ахан-Гал-ши, все-таки умудрился вложить в это короткое слово гораздо больше смысла, чем оно могло вместить.
        «Ну, и что ответить Йёю?»  - Думать об этой части их плана без эмоций Макс просто не мог. Судя по всему, Виктор тоже.
        - Я смотрел карту,  - сказал Йёю, поскольку его собеседники молчали.  - Израиль крохотная страна. Всего восемь миллионов населения…
        - Семь,  - вынужден был поправить герцога Макс.
        - Семь,  - согласился тот.  - Но вы же хранитель Сердца Империи! Зачем вам эта корона, Ё? Вам, жемчужному Ё, даже королевская корона не нужна, а тут маленькое царство на, вы уж простите меня, отсталой второразрядной планете, которая когда еще станет настоящим имперским миром. Я никого не хочу обидеть, тем более вас - моих, смею надеяться, друзей, но зачем вам, князь, корона России? Россия, конечно, больше Израиля, но, я полагаю, родовые владения Яагшей ненамного уступают ей по размерам, не правда ли?
        - Превосходят,  - согласился Виктор, не ставший скрывать своего раздражения.  - Простите, герцог, но, кажется, я должен вмешаться, иначе мы останемся без плова.
        С этими словами Виктор коротко - по-ахански - поклонился и заспешил к поварам, что-то громко им объясняя на незнакомом Максу языке. Возможно, это был таджикский, во всяком случае, иранские корни в нем вроде бы присутствовали, но ни фарси, ни дари[47 - Фарси - персидский язык. Дари (фарси-кабули, афганско-персидский язык)  - язык афганских таджиков, хазарейцев и некоторых других этнических групп.] Макс толком не знал. Хорошо он знал турецкий, выученный им по случаю, во время командировки в Стамбул в 1928 году, но тот был тюркским.
        «Даже так?»  - Макс с интересом посмотрел вслед другу и с тяжелым вздохом, хорошо спрятанным, впрочем, под маской дружеской любезности, повернулся к Йёю.
        - Видите ли, господин Йёю,  - сказал он, вежливо улыбнувшись.  - Тут имеет значение не сама корона, а ее символическое значение. Вы меня понимаете?
        Разумеется, Йёю его сразу понял. В чем в чем, а в символике политических жестов Лауреат разбирался, как никто другой.
        - На Земле множество государств, и в большинстве из них давно уже нет венценосцев,  - объяснил Макс Йёю.  - А в некоторых, как, например, в САСШ, никогда и не было. Появление царя или короля в абсолютном большинстве этих стран никак не скажется на мировой политике. Вы следите за моей мыслью?
        - Да.
        - Хорошо,  - продолжил Макс, хотя, положа руку на сердце, ничего хорошего во всей этой затее не видел. Но, с другой стороны, дело ведь было не в капризе Лики или в мальчишеском желании двух старых коминтерновцев покрасоваться в коронах. Просто Лика первой ухватила какую-то буквально растворенную в воздухе нынешней Земли идею, еще не оформившуюся, еще невнятную, но тем не менее значимую и значительную. Впрочем, это-то как раз и не странно. У нынешней Лики было совершенно невероятное чутье на серьезные вещи. И оба они - и Макс и Виктор - имели уже немало возможностей оценить великолепную силу ее интуиции. И сама она знала за собой способность улавливать тончайшие вибрации, возникавшие внутри социума, еще даже не подозревавшего об их наличии, знала и научилась ценить и использовать. В противном случае она бы им этого не предложила, а они бы такое от нее и не приняли. Но она сказала, а они согласились, потому что после ее слов и они смогли уловить эту невнятную пока для большинства «музыку сфер». Но не объяснять же Йёю все эти тонкие материи, которые и им-то самим до сих пор были не вполне понятны? Не
рассказывать же ему, чего это им обоим стоило и какое непростое отношение существовало у них двоих к идее, которую они все-таки приняли и даже начали воплощать в жизнь? А символика… Что ж, то, что он сейчас говорил герцогу, тоже являлось правдой, однако эту правду было все-таки легче выразить словами.
        - Хорошо,  - сказал Макс.  - Если бы в Китае теперь появился император, никто бы в мире сильно не удивился. Полагаю, что сами китайцы тоже. Китай как был империей, так, по большому счету, ею и остался, как бы он теперь ни назывался и какая бы политическая система в нем ни существовала. Россия, кстати, тоже, но, в отличие от Китая, появление в ней монарха имело бы огромное символическое значение, причем как вне ее, так и внутри. Более того, если бы теперь в Германии объявился вдруг кайзер, это бы страшно напугало всех вокруг, европейцев в первую очередь. А вот возвращение на русский трон царя, да еще не Романова, а Рюриковича, способно коренным образом изменить политическую ситуацию в мире, причем не в негативную, а исключительно в позитивную сторону. Вы меня понимаете?
        - С трудом,  - признался Йёю.  - Но я пытаюсь. Продолжайте, господин Ё, я вас внимательно слушаю.
        Постоянство, с которым Йёю продолжал называть Макса по-ахански, отчасти вызывало даже уважение. В этом вопросе герцог оказался непреклонен. Он ни разу не назвал свою жену Клавой, точно так же как Лика, Макс, Вика и Виктор оставались для него королевой Нор, жемчужными господами Ё и Э и князем Яагшем. И это при том, что он-то как раз был одним из немногих в Ахане, кто еще десять лет назад знал, что все они не аханки.
        - Что же касается Израиля…  - Макс представил себе свою собственную коронацию в Иерусалиме и ему стало нит гут[48 - Нехорошо (идиш).]. В буквальном смысле нехорошо, хотя за прошедшие годы он уже успел забыть, что это такое, когда тебе плохо. Однако сейчас он узнал это состояние сразу и сразу вспомнил. Нехорошо это нехорошо и есть.
        «Кто чувствовал, тот меня поймет,  - не без горечи подумал он.  - Но, как говорится, muss ist eine harte Nuss[49 - Приблизительно: Взялся за гуж, не говори, что не дюж (нем.).]».
        - Что же касается Израиля,  - сказал он,  - то ситуация с реставрацией монархии…
        «Господи, ну что я ему скажу?  - думал Макс, произнося эти слова.  - Вернее, что он поймет? Разве сможет Йёю представить, что тут начнется, когда…»
        Однако от продолжения разговора его спас вернувшийся к ним Виктор.
        «А ты что думал?» - спросили синие внимательные глаза.
        «Я в тебе и не сомневался»,  - с облегчением улыбнулся Макс.
        - Все, все! Все разговоры потом,  - решительно заявил Виктор, подходя.  - Все к столу, потому что кушать подано!
        Последние слова он произнес своим хорошо поставленным командирским голосом, так, что его услышали - не могли не услышать - все и везде.
        - Все к столу!  - повторил он и добавил, поворачиваясь к Максу и Йёю и понижая голос:  - Вы не представляете, господа, чем я вас угощу!  - Виктор даже зажмурился, по-видимому, предвкушая эффект, который должно будет произвести его угощение.
        - Ах,  - сказал он затем, мечтательно улыбаясь.  - Ах, какой вышел плов, господа! Этот плов, господа, такой цимес, просто пальчики оближете!
        Виктор улыбнулся, подмигнул Максу и взмахнул рукой в сторону стремительно обставлявшихся закусками и напитками столов в центре поляны.
        - Ну хватит разговоров, за дело!  - И, увлекая за собой Макса и герцога Йёю, быстро пошел к столам, на которые в это самое мгновение повара водружали огромный круглый поднос с выложенным горой пловом. Над пловом поднимался пар, и Максу, идущему вслед за Виктором, показалось, что его ноздри уже улавливают волшебный запах риса, сваренного с пряностями и фруктами и с мясом, разумеется. Впрочем, ему это не показалось, плов благоухал так, что и на расстоянии дух захватывало. И то ли подчиняясь команде Виктора, то ли и в самом деле на запах, со всех сторон спешили к столам гости Витиного пикника.
        Среднеазиатские виды плова Макс практически не знал. Другое дело, иранский, индийский или турецкий плов. Этих разновидностей он в свое время - в пятидесятые еще годы - поел немало в той же Персии и вокруг нее. Так что в целом он представлял, что его ожидает, но, как говорится, дьявол в деталях, а если речь о кулинарии, то тем более. В приготовлении таких сложных блюд, как плов, все ведь решают частности, специфика, ингредиенты и процесс. И этот плов - судя по запаху и виду - не был исключением из правил. Он был хорош, этот Витин плов! Другого определения и не подберешь, хоть по-русски, хоть по-немецки. Просто - хорош!
        - Что это?  - спросил Макс, усаживаясь за стол рядом с опередившей его Ликой и изучая пловную гору.
        - Как что?!  - удивленно откликнулся с противоположной стороны Виктор.  - Плов.
        - Я вижу, что это плов,  - усмехнулся Макс.  - Но что это за плов?
        - Халтадаги савот,  - лаконично ответил Виктор и с интересом посмотрел на Макса.
        «Халтадаги савот»,  - повторил про себя Макс.
        Название наверняка должно было что-то означать, и не что-нибудь вообще, а именно для него, Макса. Не зря же Виктор темнил, а на прямой вопрос ответил названием на чужом языке.
        «Чужом?  - Макс попробовал оба слова „на вкус“, и ему показалось, что как минимум одно слово из двух он узнаёт.  - А какой, кстати, сегодня день? Бинго!»
        - И что это значит?  - «простодушно» спросила Лика, которая никак не могла не почувствовать наличие подтекста.
        - Субботний плов,  - равнодушным голосом ответил ей Макс.
        - Ты знал!  - Виктор был удивлен. Нет, пожалуй, он был поражен.  - Ты… Нет, постой!  - Он прищурился и ехидно улыбнулся.  - Как ты сказал?
        - Субботний плов,  - повторил Макс, уже понимая, что где-то ошибся.
        - И все?  - удовлетворенно усмехнулся Виктор.
        - Витя, я просто угадал,  - улыбнулся Макс.  - Второе слово показалось мне знакомым.
        - Еще бы!  - довольно улыбнулся окончательно успокоившийся Виктор.  - Конечно, знакомо. Савот - это шабат. Кто не знает по-древнееврейски, это шабес[50 - Шабес - суббота (идиш).], то есть суббота. А халтадаги савот - это субботний плов в мешке, роскошный, между прочим, плов по старинному рецепту бухарских евреев. Такое теперь даже в Бухаре не приготовят.
        - А почему в мешке?  - удивилась баронесса Кээр.
        - Ну вы, адмирал, и злопамятный!  - то ли с восхищением, то ли с каким-то другим, но близким к восхищению чувством протянула Лика.  - Вика, как ты можешь жить с таким человеком?
        - Отвечаю по пунктам,  - сделал серьезное лицо Виктор.  - Может. Ведь можешь?  - повернулся он к Вике, по изысканным губам которой блуждала довольная улыбка.  - Или как?
        - А что бы ты хотел услышать, дорогой?  - начиналась любимая игра Вики и Виктора, от которой оба они, по-видимому, получали истинное наслаждение и которая им соответственно никогда не надоедала.
        - Правду!  - сурово сказал Виктор.
        - Продолжение следует,  - громко сообщила Лика.  - Пункт второй.
        - Ась?  - встрепенулся Виктор, с видимым трудом «отлипая» от Вики.  - Ах да, королева, пункт второй. Я не злопамятный, я памятливый. Должок за мной был или как?
        - Так,  - улыбнулся Макс.  - И ты десять лет ждал…
        - Почти одиннадцать,  - быстро поправил его Виктор.  - А тут такой повод…
        - Так почему все-таки в мешке?  - снова спросила Тата.
        - А чтоб рис лишнюю воду не впитывал,  - усмехнувшись, ответил Виктор.  - Всего лишь холщовый мешок, баронесса, но каков результат! Впрочем, вы еще не пробовали… Господа, прошу наполнить бокалы…
        Макс как раз посмотрел, на Лику, поймал взгляд ее смеющихся зеленых глаз, и в этот момент Камень на его груди ожил, и Макс почувствовал, как в буквальном смысле сдвигаются перед ним, в нем и вокруг него пласты пространства и времени. Мир раскрылся перед ним, как сложный многомерный пазл. Точнее не скажешь. Во всяком случае, по-другому определить случившееся он не мог, но ощущение было такое, что на краткий миг, имевший, однако, глубину, объем - в общем, что-то такое, что подразумевало внутреннюю структуру, размерность и протяженность,  - он стал живым, воспринимающим элементом некоего невероятно сложного механизма, охватывающего своей активностью всю Землю и значительный - непостижимо огромный - кусок Вселенной. Когда это закончилось, а, судя по тому, что видел сейчас Макс сквозь застлавшие его глаза слезы, в реальном мире действительно миновало лишь одно неощутимое мгновение, он был совершенно опустошен, как если бы прошло очень много времени, в течение которого он много и тяжело работал. Одежда промокла насквозь от льющегося ручьями пота, сердце бешено стучало в груди, как будто хотело вырваться
и улететь обезумевшей птицей «куда глаза глядят», а тело, его могучее, не знающее усталости тело, стало вдруг слабым, обессилев от нечеловеческого напряжения. Еще мгновение Макс сидел на стуле, окончательно не вернувшись в свой привычный, правильный мир, не ощущая его, этот мир, как прежде, как всегда, но переживая и физически и психологически только что с ним случившееся, продолжавшее в нем жить и держать его, не отпуская. А потом все поплыло перед глазами, и так-то едва различавшими окружающее, и он почувствовал, что падает.
        Макс не потерял сознание. Во всяком случае, ему казалось, что не потерял. Но вот контроль над собственным телом он на какое-то время действительно утратил. Упал со стула, как соломенное чучело, и лежал на траве в той случайной позе, в которой оказался, падая, все понимая как будто, но ничего не в силах изменить. Разумеется, поднялся большой шум. К нему бросились, закричали, но и это он воспринимал как что-то чужое, постороннее или даже потустороннее. Замедленные движения нечетких, размытых фигур, глухой шум в ушах, как если бы люди кричали не рядом с ним, а где-то далеко, за толстой стеной, мягкое кружение земли, на которой он оказался, но которой почти не ощущал.
        Его подняли, перевернули, безвольного, не способного ни двинуть рукой, ни слова сказать, уложили на спину, взялись что-то с ним делать… Потом, кажется, появилась аптечка, но инъекций он не почувствовал. Однако результат воздействия впрыснутых в кровь препаратов ощутил быстро и однозначно. Плавно, но стремительно его вырвало из объятий вечности и швырнуло обратно в мир живых людей, в его собственный едва не утраченный мир. Зрение прояснилось, и чувства хором сообщили ему, что все они в порядке и на посту, умерило свой заполошный бег сердце, выровнялось дыхание, стала ясной голова. Все.
        Макс сел и огляделся. Сидел он всего лишь в паре метров от накрытого стола, окруженного перевернутыми и брошенными как попало стульями, а вокруг самого Макса столпились те, кто эти стулья в спешке и побросал, то есть все. На лицах разнообразные чувства, но все из одного ряда, так сказать. Страх, недоумение, озабоченность, тревога… И все, что естественно, готовы моментально прийти на помощь. Куда-то бежать - куда?  - что-то делать - что?  - чем-то - чем?  - ему помочь. Однако все, что требовалось - а возможно, и не требовалось, как он вдруг понял,  - было уже сделано, и Макс не удивился, увидев внутри большого круга еще один очень специальный, маленький круг. Рядом с ним, вплотную, держа его за руки и обнимая за спину и плечи, сидели на траве Лика, Вика и Виктор, и у Виктора - в свободной руке - все еще была зажата аптечка.
        «Ну кто бы сомневался»,  - устало подумал он и успокаивающе - во всяком случае, он полагал, что так,  - улыбнулся встревоженным друзьям.
        - Все, все!  - сказал он, с удовольствием ощущая работу языка и гортани.  - Все! Я жив и, кажется, даже здоров.
        - И кто тебя обнял на этот раз?  - ворчливо спросил Виктор, отпуская его руку.  - Королева, радость моя, твои штучки или у нас еще кто-то такой прыткий завелся?
        - Ни боже мой!  - Лика тоже пыталась шутить, но Макс видел, что ей не до смеха.  - Кто она?
        - Врача кликнуть…  - как бы думая вслух, сказала Вика.
        - Не надо,  - ответил Макс.  - Я уже в порядке.
        - А до «уже»?  - В глазах Виктора плескалась нешуточная тревога. Он-то однажды такое уже видел. Ну пусть не совсем такое, а похожее, но все-таки видел.
        Макс поймал взгляд Ё, которая нашла в себе силы остаться стоять в «общем» круге, и улыбнулся ей - ей персонально - благодаря за характер и выдержку. Ответом ему был «жаркий посыл», заставивший ее глаза засветиться, как два пылающих внутренним огнем огромных сапфира.
        - Прошу прощения, дамы и господа,  - сказал Макс, вставая и освобождаясь деликатно от все еще сжимавших его дружеских объятий.
        - Возраст,  - развел он руками.  - Нервы.  - Он снова улыбнулся.  - Общее истощение организма. Все, все!  - поднял он руку, останавливая готовые посыпаться вопросы.  - Я в порядке, и все могут вернуться за стол. Надеюсь, плов еще не остыл. А я, с вашего разрешения, пойду освежусь, а то вспотел, как будто камни таскал.
        И развернувшись, демонстративно бодро зашагал по направлению к озеру.
        На берегу, когда он уже стаскивал с себя пропотевшую одежду, рядом с ним почти бесшумно материализовалась Лика и, как-то невыразимо плавно - одним слитным движением - «вывернувшись» из своего летнего наряда, состоявшего не менее чем из шести элементов, не считая мелочей, шагнула к обрезу воды.
        - Не догонишь, так согреешься,  - крикнула она, взлетая в воздух и по длинной выверенной траектории уходя куда-то чуть ли не на середину озера.
        Макс зачарованно проследил взглядом полет нагой красавицы, покачал головой и стремительно рванулся вдогон. Он, конечно, так, как Лика, «летать» не умел, но тоже кое-что мог. Упав в воду, он в три мощных гребка достиг той точки, где, по его расчетам, она должна была вынырнуть, и не ошибся, успев в резком взмахе ухватить за тонкую лодыжку ракетой стартовавшую из-под воды королеву Нор. С гневным воплем она обрушилась вниз, едва ли не ему на голову, но Макс - слава Коминтерну!  - успел уклониться и, уйдя вместе с Ликой в прохладную зеленоватую глубину, обнял ее и прижал к себе. Это было фантастическое, ни на что не похожее ощущение, которое сколько раз ни повторялось, всегда поражало его новизной и необычностью, как в первый раз. А хоть и в сотый! Как объяснить, что ощущает мужчина, когда вот только что, мгновение назад, привлек к себе сильное - без преувеличения, нечеловечески мощное - тело лучшего бойца Вселенной, а через краткий миг, вместивший в себя неуловимое чувствами превращение, в его объятиях тает уже легкое и нежное, податливое тело, казалось, из самых заветных снов пришедшей возлюбленной.
        Страсть, как всегда, вспыхнула одновременно в них обоих, но - увы - оба они знали, что ни место, ни время к нежностям не располагали, а жаль. Но необходимость в их жизни была таким же непреложным законом, как восход солнца, и единственное, что они смогли себе сейчас позволить, это продлить объятие на несколько лишних секунд. А потом они вместе всплыли почти посередине озера и закружились в медленном танце чуть фривольной игры, маскирующей серьезный и не терпящий отлагательства разговор.
        - Лика,  - тихо спросил Макс,  - сколько на Земле Камней?
        - Не знаю,  - ответила она так же тихо.  - Не помню. Что произошло?
        - «Медуза» проснулась.  - Он сделал легкий гребок и, оказавшись от нее сбоку, посмотрел на Лику в профиль.  - Ты красавица.
        - Я красавица,  - согласилась Лика с улыбкой и развернулась к нему лицом.  - Я не смогла запомнить. Даже Маска не помогает. Я пробовала.
        - Кто-то пришел,  - сказал Макс и тоже улыбнулся: он не хотел, чтобы на берегу кто-нибудь понял, о чем они говорят.  - Кто-то прошел через Порог.
        - Где? Кто?  - быстро спросила Лика и, ударив по воде ладонью, подняла перед его лицом крутую волну.
        - Где-то на юго-востоке,  - ответил он, отфыркиваясь.  - Точнее не скажу. Кто, не знаю. Человек, это определенно, но я даже не могу сказать, один или несколько. Не очень много,  - добавил он, ухмыльнувшись.  - Но не меньше одного.
        - Юго-восток,  - сказала она задумчиво.  - Большой Камень есть в Северной Италии, где-то около Виченцы, еще один - в Греции, под Афинами, и очень большой - в Иерусалиме. Это те, которые я хорошо запомнила. В Африке тоже есть, но их я помню очень смутно, и в Центральной Азии тоже. Что ты видел?
        - Я видел так много, что ничего толком не понял. Слишком много, слишком быстро. Во всяком случае, для меня.
        - Виктору скажешь?
        - Непременно,  - сразу же ответил Макс.  - А ты тихонько шепни Вике. Остальным пока не надо.
        - Почему?  - Лика не спорила, она просто хотела понять.
        - Не знаю,  - честно признался Макс.  - Но я чувствую, что делать этого не следует. Интуиция, если хочешь. Но объяснить не могу.
        - Это могут быть ратай?  - спросила она.
        - Могут,  - вздохнув, согласился он.  - Они ведь тоже люди, так почему бы и нет? Но могут быть и аханки, если кто-то из них узнал дорогу. Рекеша знал.
        - Может быть, сказать Чулкову,  - предложила Лика.  - У него есть архив…
        - У нас тоже теперь есть архив,  - возразил Макс.  - Впрочем, почему бы и нет? Все равно с этим надо будет разбираться, и чем быстрее, тем лучше. Пусть с ним поговорит Витя, а я - с Мешем. Мешу тоже надо будет сказать, пусть поищет в архиве, и потом, лучше него в Камнях разбираешься только ты.
        - Не лучше, по-другому,  - сказала она, подплывая к нему и обнимая за плечи.  - А ты о ком подумал?
        - Почувствовала?
        - Я тебя, Макс, насквозь вижу,  - улыбнулась Лика.  - Иногда.
        - Я почему-то подумал о Стране Утопии,  - признался он.
        - А твои родственники?  - спросила она.
        - Это само собой. Они дорогу знают. Мой кузен уже однажды сюда приходил. Прага,  - сказал он через мгновение.  - Там тоже должен быть Камень.
        - Возможно. Не знаю.  - Она прижалась к нему на мгновение и снова отплыла чуть назад.  - А откуда ты знаешь, что человек, а не той’итши, например?
        - Не знаю,  - усмехнулся он.  - Просто знаю, и все.
        - Надо перекрывать весь юго-восток,  - вздохнула она.  - Только больно уж неточный адрес.
        - Африку и Азию можно из расчетов выбросить. Это ближе,  - сказал Макс, секунду подумав.
        - Насколько?
        - Ну, Прагу я исключать не стал, но и ближе искать нечего.
        - Понятно,  - кивнула Лика.  - Я задействую Фату и Кержака, Виктор - контрразведку, а тебе, милый, придется взять на себя координацию. Ты их почувствовал, тебе и сдавать.
        - Так точно, госпожа генерал,  - улыбнулся Макс.
        - Макс…  - Она замолчала на секунду, но потом все-таки сказала то, что хотела:  - А ты не подумал, что теперь можешь вот так отключиться в любую секунду? Кто его знает, когда и кто еще полезет через Порог. Может быть, тебе следует снять «Медузу»?
        - Уже нет,  - покачал он головой.  - Это был адаптивный шок. Я просто впервые оказался в такой ситуации. Новизна ощущений, их сила… Думаю, во второй раз будет легче.
        - Уверен?
        - Да,  - твердо сказал он.
        - Почему?  - спросила Лика.
        - Просто знаю,  - улыбнулся Макс. Он действительно не знал, откуда взялось это знание. Оно просто возникло, и все. Не было и стало. Скорее всего, это тоже сделала «Медуза». Скорее всего.

        ВРЕМЯ И МЕСТО
        Наш век пройдет. Откроются архивы,
        И все, что было скрыто до сих пор,
        Все тайные истории извивы
        Покажут миру славу и позор.
        Богов иных тогда померкнут лики,
        И обнажится всякая беда,
        Но то, что было истинно великим,
        Останется великим навсегда.

    Н. Тихонов

        История первая. Королева

        Пожаром яростного крапа
        маячу в травяной глуши,
        где дышит след и росный запах
        твоей промчавшейся души.
        И в липком сумраке зеленом
        пожаром гибким и слепым
        кружусь я, опьяненный звоном,
        полетом, запахом твоим…

    В. Набоков

        В качелях девочка-душа
        Висела, ножкою шурша.
        Она по воздуху летела
        И теплой ножкою вертела,
        И теплой ручкою звала.

    Н. Заболоцкий

        Глава 4. Томление духа
        - Слушай, папа,  - спросила она, удивляясь тому равнодушию, с каким назвала этого чужого, в сущности, человека папой,  - а кто у нас в роду был рыжим?
        Если честно, Лика и сама не предполагала, насколько все это окажется тягостным. И в самом деле! Экая проблема, если разобраться: сходить к собственному отцу и задать ему пару простых вопросов. Всего-то и дел - сходить и спросить. Однако теперь выяснялось, что это не так. В смысле не так просто, не так обыденно. И дело, как она тотчас поняла, было отнюдь не в том, что в ней заговорила давняя, детская еще обида на родителей, которые не смогли, не захотели сохранить семью и соответственно лишили ее, Лику, того, что причиталось ей самым естественным образом. По праву рождения, так сказать. Возможно, что и причиталось, но… Когда оно было, ее детство? Давным-давно, если быть искренней. Двадцать лет назад. Двадцать! Прописью и большими буквами, чтобы не забывать. И как минимум половина из них вместила в себя такое, чего умом обычному человеку не постичь и к чему даже чувствами ему, ущербному, не дано прикоснуться.
        Тогда в чем же дело? В том ли, что все это нежданно-негаданно состоявшееся «сентиментальное» приключение было лишним для нее, лишенным смысла, как говорится, избыточным? Не королевское это дело - к номинальному родителю в гости ходить? Может быть. Во всяком случае, такое объяснение было не лишено смысла, однако в глубине души Лика понимала, что и это неправда. Ну или, по крайней мере, не вся правда. Если и шелохнулось что-то подобное в ее душе, то чуть-чуть, самую малость, как сироп в газировке в тех, еще советских, уличных автоматах, которые Лика хорошо помнила по своему давно прошедшему детству. Цвет - есть, хоть и хилый, а вот вкуса - никакого. Так, видимость одна. Впрочем, если все так и обстояло, то выходило, что она просто боится признать, что на самом деле, заставляет сжиматься ее сердце и тревожит не способную понять происходящего с ней Маску.
        Смутная, как томление сердца, догадка, мелькнувшая у Лики в тот момент, когда Макс задал свой странный на первый взгляд вопрос; воспоминание, выцеженное из киселя детской памяти; полузнание, ворохнувшееся в ее нынешней уже памяти, обремененной такими вещами, которые и помнить-то не хочется; интуиция, вставшая в стойку при первом еще робком шажке, сделанном ее мыслью в глубины открывшегося перед ней лабиринта… Да, пожалуй. Возможно… Логично… И то сказать, что могло ожидать ее в конце дороги, начинавшейся теперь в этой старой неряшливой квартире на Старо-Невском? Ожидать Лику могло все что угодно. Или самое большое разочарование, какое в данный момент времени она могла себе вообразить, или прикосновение к чему-то такому, что способно было снова - в который уже раз!  - перевернуть все с ног на голову или, напротив, поставить наконец все, как надо, и раз и навсегда разрешить имевшее место противоречие, о котором Лика ни с кем никогда не говорила, даже с Максом. А уж Макс-то знал про нее, казалось, все-все. Но нет, даже Макс всего не знал. Даже Макс.
        И тут мысль, стремительно - как стало теперь уже привычным для Лики - летевшая вперед, «споткнулась» о мгновенное понимание того, насколько все это было глупо с ее, Ликиной, стороны.
        «Ты вообще-то в своем уме?  - спросила она себя, ощущая оторопь от неожиданно открывшейся ей несимпатичной, дурно пахнущей истины.  - Это во мне что, снова комплекс неполноценности завелся?  - ужаснулась она, осознавая, куда завели ее стремительно летящие во всех направлениях, мечущиеся, как летучие мыши, мысли.  - Ну ты, подруга, и впрямь сумасшедшая! Честное слово, сумасшедшая!»
        Маска моментально зафиксировала «физиологический всплеск», но поскольку отклонение не было значимым, то есть, попросту говоря, не несло угрозы жизни и здоровью ее симбиота, и потому еще, что была она, в сущности, всего лишь устройством, машиной, а не живым, разумным существом, способным понять и правильно оценить смятение, охватившее Лику, от вмешательства Золото воздержалось. Почти. Все-таки Маска, что ни говори, была уже частью ее самой, и Лика моментально почувствовала что-то такое, как будто рука друга легла ей на плечо. Или это было похоже на тихое, неразборчивое, шепотом сказанное «не бойся, я с тобой»? Но в любом случае как раз это Лике и было теперь необходимо.
        «Все,  - сказала она себе, успокаиваясь.  - Все! Выплюнуть и растереть! Еще не хватало!»
        И в самом деле, какое, к бесу, разочарование? В чем, господи прости? Ей что, своего мало? Еще что-то требуется, чтобы чувствовать себя, как все? Вот уж нет!
        «Не дождетесь!»  - подумала она с гневом, хотя ей и самой было неизвестно, к кому, собственно, она теперь обращалась, с кем - полемизировала.
        И какие такие новые тайны, какие откровения способны были и впрямь перевернуть ее жизнь еще раз? После всего, что довелось ей пережить до и после путешествия «за край ночи», и там, где-то в Нигде и Никогда мира Камней, где довелось побывать - возможно, единственной из ныне живущих,  - ничто уже не способно было считаться таким уж огромным откровением, чтобы в ожидании оного так психовать. Да и что, в сущности, переворачивать? И куда? В смысле куда больше? Больше того, что уже с ней случилось, некуда было.
        «Вот уж в самом деле,  - подумала она зло.  - Прав мой Макс. Как всегда, прав! Что еще плохого может случиться с жареной рыбой?»
        Но что бы она ни говорила теперь сама себе, как бы ни уговаривала, беспокойство, раз возникнув, никуда уходить не собиралось. Оставалось примириться с этим, принять и, насколько возможно, отодвинуть в сторону, чтобы не мешало делом заниматься. Ведь раз уж она за это взялась, следовало начатое завершить, а там - что получится, тому и быть.
        - Слушай, папа,  - спросила она.  - А кто у нас в семье был рыжим?
        Для того чтобы узнать адрес отца, ей, естественно, не пришлось предпринимать никаких особых усилий. Даже обращаться к матери, к которой не то что заходить - звонить было тошно, не пришлось. И Кержака лишний раз тревожить, оказалось, не надо. Она просто сказала Тате, что ей нужно, а уж кого напрягла баронесса и как, не ее, Лики, королевское дело.
        Однако вечером - перед тем как отправиться спать - она спросила, а утром, за завтраком, Тата уже положила на стол перед Никой крошечную картонную карточку с номером телефона и адресом Ивана Львовича Крутоярского.
        В полдень - и надо было тянуть жилы и ждать целых четыре часа?  - она позвонила отцу, терпеливо выслушала причитающуюся ей за все прошедшие годы порцию разнообразных междометий, не несущих, впрочем, никакой позитивной информации, и смогла, наконец, договориться о встрече в пять. Эти «пять» находились от нее в целых пяти часах неторопливо постигающего вечность времени и семистах с лишним километрах знакомого Лике лишь по карте расстояния. Но расстояния в XXI веке перестали быть значимой величиной, особенно для тех, кто, как Лика, мог высвистать с орбиты челнок или штурмовой бот, а время, как известно, убивается работой, уж это-то Лика знала теперь очень даже хорошо…
        - Слушай, папа,  - спросила она, удивляясь тому равнодушию, с каким назвала этого чужого, в сущности, человека, папой.  - А кто у нас в роду был рыжим?
        - Рыжим?  - удивленно переспросил тот, кося взглядом в сторону непонятных ему персонажей - Таты и Кержака,  - маячивших статистами «без реплик» за спиной Лики, которую и саму он как собственную дочь, по-видимому, до сих пор до конца не воспринимал.  - Рыжим был твой дед, Лика. Ну не так чтобы очень,  - поспешно поправился он.  - Но, скорее, он был рыжий, чем блондин.
        - А еще?  - Вопрос получился излишне жестким, но по-другому у нее сейчас не получалось.
        - Андрей рыжеватый,  - сказал удивленный ее тоном Иван Львович.  - Мой брат, твой, значит…
        - Это все, кого ты знаешь?  - уточнила Лика, без интереса глядя на этого раньше времени состарившегося человека, которого ее сердце, вопреки доводам разума, считать отцом отказывалось напрочь. Ну какой он ей, на хрен, отец. Донор… Производитель… Не более.
        - Ну почему!  - Иван Львович, видимо, не мог, как ни пытался, понять сути этого странного разговора, но все-таки старался отвечать на вопросы Лики с той полнотой, на которую был способен.  - Отец говорил, что бабушка Наталья была рыжей, но я ее никогда не видал. Она в сорок первом на фронте погибла.
        - У тебя есть ее фотография?  - сразу же спросила Лика, помнившая портрет, висевший у деда на стене.
        - Нет,  - покачал головой Иван Львович.  - У меня ничего нет. Все у Андрея. Когда твой дед умер, Андрей это себе взял. У него даже наградная книжка, кажется, есть. На медаль.
        - Дай мне, пожалуйста, его адрес,  - попросила Лика.
        - А не знаю,  - раздраженно пожал плечами отец.  - Уехал… И не пишет, сукин сын. А может, не о чем ему писать, там ведь тоже не медом намазано…  - добавил он спустя мгновение.
        - Где там?  - спросила Лика.
        - Да в Германии,  - в еще большем раздражении ответил Иван Львович. Его даже перекосило всего при упоминании этого географического названия.
        - А поподробнее?  - потребовала Лика.
        - Слушай, Лика,  - опешил Иван Львович.  - А ты теперь кто?
        - В каком смысле?  - не поняла она.
        - Ну не знаю,  - снова пожал плечами ее отец.  - А только ты так говоришь, что все время хочется в струнку вытянуться и на все вопросы отвечать: «Да, гражданин начальник», «Нет, гражданин начальник».
        - Сидели?  - участливо спросил Кержак, по-видимому, пришедший к выводу, что пора вмешаться.
        - Нет,  - удивленно посмотрел на него Иван Львович.  - Бог миловал, а вы, простите, кто будете?
        - Я юрист,  - обтекаемо ответил Кержак.
        - Юрист?
        - Не бери в голову, папа,  - быстро сказала Лика.  - Это не у тебя проблемы, а у меня. Извини, что не представила. Знакомься, Игорь Иванович, мой адвокат, и Татьяна Васильевна, мой секретарь.
        - Очень приятно,  - растерянно сказал Иван Львович.  - Крутоярский… Иван Львович. Так ты, Лика, новая русская, что ли?
        - Нет,  - ответила Лика с усмешкой.  - Я жена одного старого еврея. В Израиле замуж вышла,  - уточнила она, видя, какое впечатление на отца произвели ее слова.  - Он богатый и хороший, и меня любит,  - добавила она и усмехнулась, приложив мысленно свои слова к Максу.
        Ну, что ж, все было верно, Максу, как ни крути, принадлежало теперь все достояние клана Ё, и, значит, он был сказочно богат. А то, что он хороший и ее любит, так это не столько сама правда, сколько ее тень, потому что никому не объяснить, какой он на самом деле, а от того, как он ее любит, ее саму до сих пор оторопь берет. Такие вот дела.

* * *
        - Кержак,  - сказала она, посмотрев на Игоря Ивановича, устроившегося в кресле напротив и уже двадцать минут тянувшего меланхолично коньяк, всем своим видом демонстрируя нехитрый тезис «меня здесь нет».  - У меня к вам личная просьба.
        - Вы же знаете, ваше величество,  - ответил с поклоном Кержак, как если бы все это время только и делал, что ждал ее слов. Впрочем, возможно, так оно и было. Ждал.  - Все, что пожелаете.  - Он чуть улыбнулся.  - Я ваш подданный и ленник.
        - Оставьте, Игорь Иванович,  - усмехнулась в ответ Лика.  - Это дело чисто местное и как раз по вашей части.
        - По моей части головы горячие откручивать,  - широко улыбнулся Кержак.  - Я весь внимание.
        - Сделайте одолжение, Игорь Иванович,  - вновь стала серьезной Лика.  - Узнайте все возможное про мою прабабушку, бабушку отца. Крутоярская Наталья, как вы уже знаете, предположительно девятьсот пятого или шестого года рождения, военный врач, погибла в октябре - ноябре сорок первого на Ленинградском фронте. И о ее муже… Иван Крутоярский, чекист или пограничник, предположительно погиб в Средней Азии в двадцать шестом или двадцать седьмом году. Сделаете?
        - Естественно, сделаю,  - поклонился Кержак.
        - Спасибо.
        - Пока не за что. Честь имею.  - Он сделал движение, как будто хотел встать и откланяться («Непременно щелкнув каблуками»,  - с усмешкой подумала она), но, естественно, не встал и каблуками не щелкнул. Куда ему было податься из челнока, только что выскочившего под звезды открытого космоса?

* * *

        Она только что закончила разговор с Ё и, отключив связь, посмотрела на звезды, медленно плывущие за панорамным окном. Разговор был хороший, «как раньше», без серьезного повода и вопросов, требующих немедленного обсуждения. Просто Ё захотелось с ней поговорить, и Лика была ей страшно рада, хотя и разделяли их чуть ли не полтора миллиона километров.
        «А если бы не разделяли?»  - спросила она себя с интонацией разнежившейся от тепла и ласки кошки.
        Выходило, что если бы не разделяли, тогда…
        Лика откровенно усмехнулась своим мыслям, но никакого «терзания чувств» не случилось. Что естественно, то не безобразно, не так ли?
        Она замешкалась на мгновение, решая нехитрый вопрос - позвать служанку или ну их всех, встать самой и налить себе пару капель чего-нибудь эдакого, но как раз в этот момент снова ожил коммуникатор.
        - Прошу прощения, ваше величество,  - сказал, поклонившись, дежурный меч.  - Но на подходе борт его светлости жемчужного Ё.
        - Спасибо, Нэд,  - улыбнулась она, удивляясь совпадению.  - Передайте господину Ё, что я…
        «И где бы я могла теперь быть?»  - озабоченно спросила она себя.
        - …в ванной комнате,  - закончила она фразу вслух, довольная удачным решением.  - Пусть туда и идет.
        Когда семь лет назад она построила себе эту яхту (ну конечно же это снова был «Чуу»[51 - «Чуу» - «Камышовый кот» (старогегхский язык), яхта королевы Нор.] - гегхский камышовый кот), Лика категорически потребовала, чтобы дизайн нового гораздо большего по размерам корабля был выдержан, как и прежде, в стиле гегхского контрконструктивизма, столь любезного ее сердцу и так хорошо совпадавшего с ее темпераментом и вкусом. Можно было только удивляться тому, что стиль, возникший триста лет назад на Сцлогхжу, был настолько похож на изысканный и утонченно-чувственный ар-нуво или югендстиль Европы начала XX века. Однако, если подумать, ничего странного в таком совпадении не было. Люди, они люди и есть, под какими бы звездами им ни довелось родиться. Гораздо интереснее было другое. Откуда это взялось у нее самой, родившейся и выросшей в стране, в которой весь этот модерн[52 - Югендстиль (от нем.  - молодой стиль) и ар-нуво (от фр. art nouveau - новое искусство)  - стили в искусстве модерна начала XX века; модерн (от фр. moderne - новейший, современный)  - стилевое направление в европейском и американском
искусстве конца XIX - начала XX века.] давно уже был достоянием крошечной кучки эстетствующих любителей искусства, к которым Лика не относилась ни по происхождению, ни по воспитанию? Однако именно так все и обстояло, и, если в отношении всех иных помещений на новом «Чуу» она ограничилась лишь общей рекомендацией, положившись на вкус и талант лучших декораторов империи, то ванную комнату со старого «кота» она потребовала перенести на новый полностью, со всем, что в ней было. Декор ванной комнаты графини Ай Гель Нор был вызывающе чувственен: сочетание холодного малахита с теплым розовым и бежевым мрамором; стенные панно, на которых обнаженные юноши и девушки плели хороводы среди морских трав и экзотических рыб; потолочный плафон со слившимися в любовном экстазе женщиной и леопардом; манерная, вся состоящая, казалось, из одних только асимметричных, но плавных линий, мебель. Именно такой она Лике и нравилась, и расставаться со своей любимой ванной Лика не собиралась.
        - Передайте господину Ё, что я в ванной комнате,  - сказала она.
        «Не оригинально, зато позитивно»,  - довольно усмехнулась Лика, стирая проекцию мановением руки.
        Однако то, что борт Макса на подходе, означало, что в ее распоряжении не более двадцати минут.
        «Море времени»,  - решила она, молниеносно обдумав этот вопрос, и активировала сигнал «срочный вызов»  - ее собственный «свистать всех наверх», предназначенный для ее «девочек».
        - Так,  - сказала Лика спустя три минуты, обводя строгим взглядом примчавшихся на вызов - кто в чем был, но зато вовремя - своих верных служанок. Девушки были местные, в смысле с Земли, но хорошие, умелые и неглупые, и при дворе королевы Нор прижились сразу, как если бы были урожденными гегх. Они, впрочем, и внешне от гегх ничем не отличались, украинка Галя, полька Ирэна и Алдона из Литвы. Все невысокие, хорошо сложенные, светлокожие и, естественно, блондинки с голубыми или серыми глазами.
        - Так,  - сказала Лика.  - К нам едет ревизор. Его светлость господин Ё,  - объяснила она с тенью улыбки на губах.  - И времени у нас всего ничего, пятнадцать минут. Алдона и Галя - ванная комната. Не забудьте, девочки, о коньяке и…  - Она задумалась на мгновение, вспомнив, что как раз перед сообщением Нэда хотела выпить чего-нибудь эдакого.  - И спросите Маара, у него, мне кажется, должна быть яблочная водка с Затша. Ее тоже. Вперед!
        - Ира,  - сказала Лика, поворачиваясь к третьей служанке.  - Маара они все равно, считай, уже разбудили, так что пусть готовит обед. Баранина и… Впрочем, неважно. На его усмотрение, но к баранине я хочу черное вайярское вино. Но это после, а сейчас - топазовый гарнитур и «Диану-охотницу».
        - Сию секунду!  - выдохнула девушка, кланяясь, и опрометью вылетела из кабинета.
        «Диана-охотница,  - предвкушая предстоящее удовольствие, с улыбкой подумала Лика.  - Этого, Макс, ты еще не видел!»
        От предвкушения сладко сжало сердце и пузырьки шампанского вскипятили кровь.
        Месяц назад дела занесли ее в Лондон, она, естественно, не удержалась от соблазна и, выкроив в плотном расписании два часа, отправилась в Национальную галерею. И вот там, среди многих и многих шедевров, взгляд Лики неожиданно споткнулся о рембрандтовскую «Диану-охотницу», и она поняла, что это она сама и есть, хотя похожи они, Лика и Диана, конечно же не были. Встреча оставила след, и через неделю она лично связалась с молодым кутюрье Дитмаром Рурком, восходящей звездой парижского подиума, и сделала заказ.
        - Вы уверены, что сможете это надеть?  - спросил Рурк во время первого обсуждения.
        - Уверена,  - ответила она с улыбкой.  - Только не спрашивайте где. Все равно не отвечу.
        Еще через неделю, на первой примерке, она посмотрела на себя в зеркало и покачала головой.
        - Господин Рурк,  - сказала она тогда.  - Не надо заботиться о моей репутации. Я о ней позабочусь сама.
        Характерно, что на этот раз он ее понял и в конце концов сделал именно то, что она хотела. Впрочем, его модель предусматривала и что-то вроде нижнего белья, но вот это было уже совершенно ни к чему, но не говорить же художнику?
        «Славный мальчик,  - решила Лика на последней примерке.  - И понятливый. Идею ухватил прямо из воздуха. Далеко пойдет,  - окончательно решила она сейчас, представив себя в „Диане-охотнице“.  - В империи. В нашей империи».
        Она подошла к крохотному столику из кованого серебра, посмотрела задумчиво на яшмовый кувшинчик с медовой водкой, ощутила ее вкус и запах и, решив, что хочет совсем другого, уверенно направилась к бару, который появился в ее кабинете совсем недавно. Аханская традиция, как ни странно, ничего подобного не предусматривала, но Лика прогресса не боялась, и по ее желанию в стенной нише, прикрытой золотым полированным стеклом, появился бар. Решение, как она увидела сейчас, было правильным. Она ведь не была настоящей аханской аристократкой, и иногда ей совершенно не хотелось никого звать для того, чтобы наполнить стакан.
        Повинуясь мысленному приказу, на лету подхваченному адаптером повышенной чувствительности, тяжелая стеклянная плита плавно отъехала в сторону, и перед Никой открылся многообещающий натюрморт, вполне, надо отметить, политкорректный и даже не лишенный некоего, не любому, впрочем, понятного, символизма. Как показал опыт, бутылки земного происхождения прекрасно сочетались с разнообразными, в большинстве своем каменными, кувшинами и кувшинчиками аханской работы. Лика охватила выстроившиеся перед ней емкости одним быстрым взглядом и, уже не раздумывая более, взяла с полки бутылку «Луис Роер» и, вернувшись к столику, налила коньяк сразу в три стаканчика.
        Медленно, с наслаждением смакуя ароматный, богатый изысканными вкусовыми нюансами напиток, она выпила первую порцию, постояла несколько секунд, переживая праздник послевкусия, и только после этого закурила традиционную пахитоску.
        «Пять минут,  - решила она.  - Еще пять минут, и надо идти».
        Второй стаканчик она пила иначе. На этот раз это был длинный гегхский глоток. Чуть меньше тонкости или, быть может, лучше сказать - манерности, свойственной склонным к нарциссизму аханкам, но результат не менее впечатляющий.
        Третий стаканчик она выпила уже по-русски, потому что легкий толчок в ноги означал, что Макс уже прибыл, и ей, если она хотела произвести тот эффект, на который рассчитывала, следовало поспешить.

* * *
        - Что-то греческое?  - спросил Макс, окидывая ее восхищенным взглядом.
        - Почти,  - улыбнулась Лика, предполагая, какое «чудное видение» предстало сейчас перед глазами ее Макса. «Диана-охотница» ведь ничего толком не скрывала, а только подчеркивала все, что есть. А было у Лики теперь много больше, чем нужно женщине, чтобы чувствовать себя красавицей.
        «И много больше,  - подумала она не без кокетства.  - Чтобы Макс почувствовал себя Крезом».
        - Очень органично,  - кивнул Макс, с видимым трудом переводя загоревшийся взгляд с Лики на изящный столик из персикового дерева, около которого стояло ее, не иначе как в экстазе изогнувшееся, креслице.  - О!
        Он раскрыл глаза еще шире, в притворном восхищении глядя на терракотовый кувшинчик.
        - Откуда ты узнала, что я хочу выпить?  - Он чуть нагнулся вперед и, ухватив кувшинчик кончиками своих длинных сильных пальцев, поднял его к лицу.
        - Это не сложно угадать,  - улыбнулась она, с удовольствием наблюдая за игрой Макса.  - Ты всегда хочешь выпить. И есть ты тоже хочешь всегда. Что поделать? Метаболизм.
        - Только не надо преувеличивать, дорогая.  - Макс сбросил пиджак, развязал галстук и расстегнул верхнюю пуговицу белой рубашки. И все это, не выпуская из руки кувшинчик с яблочной водкой.  - Всегда я хочу только тебя.  - Он улыбнулся.  - Что поделать? Любовь!  - Он пожал широкими плечами и откупорил кувшин, отчего в теплом, чуть влажном воздухе ванной поплыл дивный аромат больших зеленых яблок с плато Птиц, кисло-сладких, невероятно сочных и душистых.  - А что касается еды и питья, то не все так трагично. Последнее, что я ел, была инъекция флотского стимулятора, и случилось это двенадцать часов назад.
        - А в челноке?  - спросила она, выдыхая дым пахитоски.
        - А зачем?  - удивленно поднял брови Макс.  - Я же знал, что ты меня накормишь. А в челноке я спал.
        - Значит, спать ты уже не хочешь,  - задумчиво протянула Лика, чуть прикрывая веки. Она знала, что Максу нравится, когда она так прищуривает глаза. Впрочем, нравится - не то слово.
        - И не надейся,  - с видимым сожалением покачал он головой.  - Снять с тебя это было бы преступлением перед искусством. Конечно, когда-нибудь это случится,  - добавил он, весело подмигнув.  - Но не раньше, чем я устану любоваться этим шедевром.
        - Что ты имеешь в виду,  - улыбнулась довольная комплиментом Лика.  - Платье или меня?
        - Обоих,  - галантно поклонился Макс.  - А теперь мы, наконец, можем отведать нашего кальвадоса.
        - Ты помнишь,  - сказала она, ничуть не удивившись.
        - Я помню,  - кивнул он, разливая водку.  - Тогда у тебя тоже было замечательное платье.
        - Когда мы пили водку, милый,  - сказала Лика, чувствуя, как воспоминания об этом дне заставляют сильнее биться сердце,  - на мне был надет пеньюар.
        - Я помню,  - повторил Макс.  - Но эффект… Я имею в виду эффект!
        - Ты сластолюбец!  - сказала она, чувствуя, как счастье вместе с кровью летит по ее жилам.
        - Ничуть,  - возразил Макс со своей замечательной улыбкой.  - Я всего лишь жертва соблазнения. Прозит!
        - На голодный желудок?  - спросила Лика, просто чтобы что-нибудь сказать. Она не хотела, чтобы этот разговор завершился. Хотя, с другой стороны… С другой стороны, она хотела, чтобы он кончился, потому что не могла дождаться, когда же наконец он ее обнимет.
        - На голодный желудок?  - спросила Лика.
        - Это не есть объективный факт,  - усмехнулся Макс.  - На самом деле я пил кофе и съел пирожное, но упоминание о них испортило бы впечатление от образа голодного и усталого бойца.
        - Ты врун, Мозес Дефриз,  - сказала она, в нарочитом ужасе широко раскрывая глаза.  - И позер! Но я тебя люблю. Прозит.
        Они выпили, но даже втягивая сквозь зубы струю ледяного огня, несущего с собой одуряющий, сводящий с ума аромат затшианских яблок, она не могла оторвать взгляд от его потрясающих серых глаз. А то, как смотрел на нее он, было важнее слов, сильнее клятв. Так он смотрел на нее уже больше десяти лет, и только Лика знала, что это такое, когда тебя так любят.
        Так не любят, сказал бы любой, кому она решилась бы об этом рассказать. Человек, особенно мужчина, не может столько лет подряд длить то, что на поэтичном вайярском языке называют любовным подвигом. Так не бывает! То есть в старых романах, в кино, в пьесах Шекспира - возможно. Но в реальном мире… Нонсенс! Однако все это было правдой, и он - самый замечательный мужчина во Вселенной - любил ее именно так. И она любила его точно так же. Нет! Она любила его еще сильнее, потому что она - женщина, а женщины… Господи, как она его любила!

* * *
        - Да, кстати,  - сказал Макс, вылезая из горячей воды.  - Я там Кержака привез, но, думаю, ты потерпишь до утра?
        - Кержака?  - Она любовалась игрой мускулов на его атлетическом теле.  - Кержак…
        Но думать сейчас о поручении, которое она дала Игорю Ивановичу, ей не хотелось. Вот совершенно. Неспешное это было дело, не важное. Так, каприз. Впрочем…
        - Я отпустил его к Тате,  - объяснил между тем Макс, разливая водку.  - Пить будешь?
        - Правильно.  - Лика перевела взгляд на свои ноги и, не задерживаясь на них, посмотрела вверх, где уже целую вечность терзали друг друга в приступе невероятной, запредельной, а потому не стыдной страсти черноволосая белокожая женщина и оскаливший пасть леопард.  - Буду.
        - Правильно-то правильно…  - Выражение лица у подававшего ей фарфоровую чашечку Макса было сейчас совершенно серьезным, задумчивым. Смеялись только глаза.  - Но я вот думаю, не развалим ли мы совместными усилиями твою чудную яхту. Резонанс, знаешь ли, страшная вещь.
        - Не думаю,  - в тон ему ответила Лика и пригубила водку. Волна сладкого огня ударила по нервным окончаниям и, подхваченная верным Золотом, пошла гулять по разнеженному любовью и горячей водой телу.  - Не думаю. Вряд ли у нас совпадет ритм. О гостях ничего?
        - Ничего,  - поморщился Макс.  - Прячутся тати.
        Лика обратила внимание на слово «тати» и в очередной раз задумалась над тем, что русский язык Макса в последнее время явно усовершенствовался. Интересовало же ее не это, а то, брал или нет Макс уроки у адаптивного комплекса. Просто любопытно было, но прямо спросить об этом самого Макса она почему-то стеснялась.
        - Дай мне, пожалуйста, пахитосу,  - попросила она вслух.  - Значит, ты уверен, что их несколько.
        - Да,  - кивнул он и, достав из кожаного портсигара пахитосу, прикурил ее от зажигалки и передал Лике.  - Даже если в первый раз был только один, то вчера прибыли как минимум еще двое.
        - Что значит «как минимум»?  - На сердце стало тревожно, но показывать это Максу она не хотела. Он и так нервничает, зачем же нагружать его еще больше?
        - В шесть утра по среднеевропейскому времени кто-то пришел,  - сказал Макс и выпил свою водку.  - Где-то в Центральной Европе. Точнее не скажу.
        Он взял со стола свою трубку и стал набивать ее ароматной смесью, которую хранил в кисете из мягкой кожи.
        - Около восьми вечера - второй.  - Он пожал плечами и закурил.
        - Тоже в Центральной Европе,  - угадала Лика.
        - Да,  - кивнул Макс.  - Просто проходной двор какой-то, честное слово! Центральная Европа,  - повторил он и выдохнул табачный дым.  - Европа… При этом я определенно знаю только то, что это не одно и то же место. И это все. Вернее, почти все, потому что вчера ночью тоже что-то такое было, но я спал и со сна не сразу сообразил, что происходит. Так что или да, или нет, но если да, то где именно, я не знаю.
        - А?..  - Она даже не стала завершать вопроса, он и сам ее понял.
        - Нет,  - покачал он головой.  - Я же тебе сказал, это был адаптивный шок. Теперь все происходит почти безболезненно.
        - Четверо,  - задумчиво сказала Лика.  - Как минимум четверо. И все в разных местах. Действительно, проходной двор какой-то!
        - Еще вопрос - почему?  - Макс прошелся вдоль стены, на которой среди морских трав вели свой хоровод юные любовники.  - Что такое могло случиться, чтобы они полезли к нам все разом и именно теперь?
        - Скажи, Макс,  - она любовалась им, следя за его плавными, но таящими в себе великолепную мощь движениями. Однако думать это ей не мешало.  - Почему ты тогда сразу подумал именно о Стране Утопии?
        - Умная ты женщина,  - улыбнулся ей Макс, а улыбка у него была такая, что она сразу же начинала таять, попадая в ее свет. Таять и загораться. И все-таки пока у нее еще были силы сопротивляться природе, но времени, как она чувствовала, оставалось совсем немного, и разговор следовало закончить до того, как Барс полностью овладеет ее сердцем и разумом.
        - Умная ты женщина,  - сказал Макс.  - Умная, памятливая и… опасная. Когда ты на меня так смотришь, я забываю не только о чем говорил, но и слова человеческой речи.
        - Не увиливай,  - попросила она, нежась в сиянии его улыбки, содрогаясь от прикосновений его взгляда.
        - Ну что тебе сказать,  - развел он руками.  - Видишь ли…
        Он все-таки сбился с мысли, когда их глаза встретились и заглянули друг в друга. Казалось, душа раскрылась перед другой душой… Но Лика неимоверным усилием взяла себя в руки и не дала себе уйти в нирвану. По-видимому, Макс ее понял и своего рассказа не прервал. И правильно сделал. Начал, говори до конца!
        - Видишь ли,  - повторил он.  - В общем, я сначала должен попросить у тебя прощения, что не рассказал сразу, но мы с Витей решили отложить это на потом, и, как видно, зря. Но ты же знаешь, «Der Saufer schlaft seinen Rausch aus, der Tor aber nie»[53 - Пьяный проспится, дурак никогда (нем.).]. Вот и мы с Витей, как он любит выражаться, лопухнулись.
        - А конкретнее?  - спросила она, из последних сил держа себя в руках.
        - Конкретно, когда мы сели на поезд в Берлине…  - Лика сразу поняла, о каком именно Берлине он сейчас говорит.  - Мы там купили свежие газеты, как ты понимаешь. Вечерний выпуск.  - Макс вернулся к столику и разлил водку по чашечкам, даже не спросив - как делал обычно,  - хочет ли Лика выпить. Но сейчас все было понятно без слов.
        - Там в половине газет,  - сказал он, подавая ей чашечку,  - и на русском и на немецком появилась очень странная реклама. Многозначительная, я бы сказал, реклама. Утром ее еще не было, мы потом проверили.
        Макс выпил свою водку и бросил быстрый взгляд на кувшин, но от новой порции все-таки воздержался, лишь плавно пыхнул трубкой.
        - Реклама большого формата,  - продолжил он.  - Не заметить трудно. Целый разворот. А на нем… Реклама водки «Утес». Бутылка водки, на которой крупно написано «Утес», видимо, чтобы никто не ошибся, и утес же изображен, в смысле скала посреди бушующего моря, и большая хрустальная рюмка с другой стороны страницы. И написано буквально следующее: «Утес хрусталю: поговорим!»
        - Вас пригласили к диалогу,  - констатировала Лика.
        - Несомненно,  - кивнул Макс.  - И шесть номеров телефонов… Но дело ведь не в этом, а в том, как они узнали?
        - У них тоже есть «Медуза»?  - предположила Лика.
        - Возможно,  - согласился Макс.  - Если есть две, почему бы не быть еще одной.
        - Их семь,  - тихо сказала Лика, только теперь вспомнившая этот кусочек из своего сна наяву, случившегося «по ту сторону ночи».  - Семь Звезд, семь Ключей.
        - Семь Звезд Высокого Неба?  - удивленно спросил Макс.  - Семь колодцев…
        - Не знаю,  - покачала она головой.  - Возможно, Йя Шинасса что-то об этом знал, а может быть - просто совпадение.
        - Возможно,  - повторил за ней Макс.  - Но ты уверена?
        Она поняла, о чем он спрашивает, и кивнула утвердительно.
        - Их семь,  - сказала Лика вслух.  - Семь Камней, семь Ключей. Я их видела.
        - Значит, еще пять,  - покачал Макс головой, размышляя об открывающихся в связи с этим перспективах.  - Но ведь никто не доказал, что барьеры между реальностями непреодолимы и без них.
        - Ты имеешь в виду технические средства?
        - Да,  - кивнул он.  - Камни суть устройства. Так почему бы нашим братьям-коммунистам не придумать чего-нибудь эдакого? Они ведь уже семьдесят лет знают, что Двери существуют.
        - Их надо найти,  - сказала Лика, имея в виду как нежданных гостей, так и Двери, о местоположении которых пока ничего не было известно.
        - Найдем,  - уверенно ответил Макс, вероятно понявший мысль Лики правильно.  - Найдем,  - повторил он и шагнул к ней, безошибочно поймав мгновение, когда медлить больше было нельзя…

* * *
        - Значит, так,  - сказал Кержак, выкладывая перед собой наладонник, но в записи заглядывать не стал. Говорил по памяти.  - Ваша прабабушка действительно погибла в сорок первом, только не в октябре, а в сентябре. Скорее всего, девятого или десятого сентября. Она служила в третьем полку второй ДНО…
        - ДНО?  - переспросила Лика.
        - Да, ДНО - дивизия народного ополчения. Они к началу сентября отошли в Красногвардейский УР, УР - это укрепрайон, а девятого ударили немцы.  - Кержак посмотрел все-таки на дисплей наладонника и удовлетворенно кивнул.  - Тридцать шестая моторизованная дивизия из сорок первого корпуса Рейнгардта. Там вообще-то дикая свалка была… Бойня.  - Он тяжело вздохнул, по-видимому, вспоминая документы, с которыми успел ознакомиться в ходе своих «розыскных мероприятий».  - Но это к делу имеет только косвенное отношение. Есть вероятность, что Наталья Дрей погибла в районе дороги Красное Село - Красногвардейск (это тогда Гатчина так называлась). Если она погибла там, то это случилось десятого. Точнее выяснить пока не удалось, и, боюсь, уже не удастся.
        - Дрей?  - спросила Лика, дождавшись, пока Кержак закончит начатое предложение.
        - Дрей,  - подтвердил Игорь Иванович.  - Дедушка ваш был Крутоярский, по отцу, а она носила девичью фамилию, но я вам чуть позже и об этом расскажу.
        - Хорошо,  - кивнула Лика.  - Продолжайте, пожалуйста.
        - Сообщение о ее гибели в бою сделал лейтенант Гаврилюк, он же, видимо, и к вашему дедушке приходил с похоронкой и личными вещами. Там какая-то странная история получилась с представлением к награде…
        - Что именно?  - насторожилась Лика.
        - Гаврилюк написал представление к ордену. Оно, к сожалению, не сохранилось, но зато сохранилась резолюция Ворошилова. Кто такой Ворошилов, знаете?  - спросил Кержак и, увидев кивок Лики, продолжил:  - Ну хорошо. Так вот, сохранилась резолюция, написанная его собственной рукой на другом документе. Дословно: «Брехунам своим языки обрежь, баба и одного фашиста голыми руками не убьет! (Гаврил)», то есть Гаврилюк, возможно.
        Кержак снова посмотрел на Лику, как бы спрашивая, понимает ли она, о чем речь, и продолжил, снова получив в ответ легкий кивок:
        - Сам Гаврилюк погиб в декабре сорок первого, но мы нашли одного старика, который с пятьдесят первого по шестьдесят восьмой год работал на «Красном треугольнике» (это фабрика такая была в Петербурге, а может быть, и сейчас есть). Да, так он там работал вместе с другом Гаврилюка Колгановым. А Колганов тоже был из второй ДНО и участвовал в сентябрьских боях. Вот он и рассказывал как-то, что у них докторша в полку была, немолодая уже, но очень красивая, хоть и рыжая. И что докторша эта погибла в рукопашной. Немцы ее всю штыками искололи, но это уже когда она раненая была. Немцы в нее стреляли, потому что захватить не могли, а до того она якобы чуть не полтора десятка немцев саперной лопаткой убила. Рассказчик полагает, что это сказка, но ведь Гаврилюк, судя по всему, написал в сорок первом нечто подобное, не зря же маршал взбеленился. Там, извиняюсь, и мат был, в его резолюции. Я просто цитировать не стал.
        - Гаврилюк или кто-то другой видел ее мертвой,  - сказала Лика.  - Он принес ее сыну медальон, который она постоянно носила.
        - Так я и не спорю,  - теперь кивнул уже Кержак.  - Это-то как раз очевидно. Раз принес, значит, сначала снял. Видел. Это все, ваше величество. По этому пункту мне добавить нечего, во всяком случае, пока. Но есть несколько фактов… Я думаю, вы это и имели в виду, когда давали мне поручение.  - Он помолчал секунду и продолжил тем же деловым спокойным тоном, каким обычно и делал свои доклады, чего бы они ни касались:  - В наградных документах на медаль, а она получила медаль «За отвагу» еще в июле, прабабушка ваша значится как Наталья Евсеевна Дрей, но в документах НКВД она дважды упоминается в деле профессора Чиркова, а это лето сорокового - так вот там она записана как Ента Евсеевна Дрей, тысяча девятьсот шестого года рождения, уроженка местечка Койданов - это в Белоруссии,  - незамужняя. Сама она по этому делу не привлекалась, но след, как видите, остался. Но и тут не все так просто. По данным наркомата внутренних дел, семья Дрей (и Ента Евсеевна Дрей, девятьсот шестого года рождения тоже) покинула СССР аккурат в двадцать шестом году, и в том же году выдана была в Ленинграде метрика вашему дедушке
Льву Ивановичу. А в метрике - в графе родители - записаны Ента Евсеевна Дрей и Иван Петрович Крутоярский. Та Ента Дрей, которая вроде бы эмигрировала, умерла в семьдесят шестом году в Лос-Анджелесе. Фамилия ее была Каворски, по мужу. А ваша прабабушка в двадцать шестом году родила сына, в тридцать втором закончила Первый медицинский институт в Ленинграде и с тридцать пятого и до войны работала там же, в Питере, в больнице имени Двадцать пятого Октября. Позволите закурить?
        - Игорь Иванович!  - покачала головой Лика.  - Курите на здоровье. И выпить можете, если охота есть.
        - Нет,  - усмехнулся Кержак.  - От алкоголя воздержусь, но вот сигарету…
        Он достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну и закурил.
        - Теперь о предполагаемом отце вашего деда. Мы все варианты испробовали, но такого человека не обнаружили. То есть Крутоярских мы нашли целых девятнадцать человек. Это только мужчины, которые по возрасту могли бы в двадцать шестом году стать отцами. Ивана Петровича среди них нет, вернее был один - Иона Пинкусович Крутоярский, которого в армии называли Иваном Петровичем, но он в двадцатом еще погиб на Польском фронте. Военных и чекистов среди оставшихся не было. Шансы на то, что кто-то из них все же был вашим прадедушкой, конечно, имеются, но очень маленькие. Никто из них в Питере в тот период не проживал, впрочем, и Наталья Евсеевна прибыла в Ленинград из Белоруссии, если верить ее легенде, но никто из тех Крутоярских, кого мы обнаружили, не был тогда и в Белоруссии. Это все.
        - Легенда?  - переспросила Лика, которая на самом деле уже все поняла.
        - Несомненно,  - кивнул Кержак.  - Не без изящества исполненная, но очевидная липа. Имена не настоящие, биография сомнительная… Реальные факты начинаются примерно с двадцать шестого года. Мы, конечно, будем искать и дальше, но есть у меня нехорошее предчувствие, что кто-то эту историю замутил, и не без умысла. Может, она из бывших была?  - Он пожал плечами.  - Не знаю, но определенно не агент вражеской разведки, а прочее - туман.
        - Спасибо,  - улыбнулась Лика, думая о последних словах Кержака.
        «Туман…»
        - Да не за что,  - смутился Кержак.  - Это же мой долг. Кстати, дядю вашего я тоже нашел. Он в Лейпциге проживает. Так что, если решите посетить…
        - Обязательно,  - улыбнулась Лика.  - Обязательно посещу, но не сейчас и не с вами. Не обижайтесь,  - сказала она, увидев его реакцию.  - Просто на этот раз я хотела бы, чтобы меня сопровождал Макс.

        Глава 5. Несколько ударов сердца

        Она прошла по липовой аллее, ощущая босыми ступнями знобкий холод промерзших за ночь доломитовых плит, и неожиданно для себя вышла к южному фасаду замка, образованному двумя восьмигранными приземистыми башнями, сошедшимися почти вплотную. Там, где между ними все-таки оставался небольшой - метров в шесть-семь - промежуток, уходила круто вверх узкая, без перил, лестница, поднимавшаяся вдоль глухой темно-коричневой стены к узким резным дверям из потемневшего дуба под покрытым зелеными пятнами патины бронзовым портиком, с которого смотрел на Лику ощерившийся в боевом оскале родовой зверь Норов.
        Она знала, что это сон, но просыпаться не торопилась. Сон был красивый, исполненный смысла и насыщенный подробностями давно не существующей яви; яви, которая канула в небытие вместе с этим замком, старым графством Нор и всей планетой Сцлогхжу. Лика вдохнула сырой воздух осени, насыщенный будоражащими обоняние запахами увядания и нагулявшей жир дичи, и пошла через лежащую между ней и замком лужайку. Лужайка была настоящая, гегхская, заросшая побитой уже ночными заморозками высокой нестриженой травой. Влажные тронутые желтизной стебли поднимались едва ли не до середины икр. Ощущение было скорее приятным, совпадающим с окрашенными в теплые тона светлой грусти детскими воспоминаниями, которые вообще-то принадлежали не ей.
        Дойдя до лестницы, Лика остановилась на секунду, посмотрела вверх и только после этого стала торопливо подниматься по ступеням, намереваясь как можно скорее достичь заветных дверей. То, что двери именно «заветные», она поняла только сейчас. Понимание вошло в нее с естественностью собственной мысли, но Лика знала, что это не так. Однако поскольку все было во сне, то и тревожиться по этому поводу не следовало. Ей следовало идти. Сорок четыре ступени привели ее на высоту третьего этажа, и двери, к которым, как оказалось, она стремилась, открылись перед ней сами собой, как это часто происходит во сне. Не задерживаясь на пороге, она вошла в осевой коридор южного крыла и двинулась вперед, быстро шагая по чуть шероховатым плитам пола. Насколько она знала, плиты были из темно-серого мрамора, инкрустированного камнем более темных тонов, но сейчас здесь было сумрачно, и рассмотреть рисунок замысловатого узора она не могла, вернее, не захотела. В слабом свете ночных светильников она видела перспективу уходящего далеко вперед широкого коридора, держащего на себе сложную структуру отходящих в стороны и вниз
поперечных галерей. Теперь Лика уже знала, куда она, собственно, идет. То, что ее интересовало, находилось совсем недалеко.
        Она сделала еще несколько шагов и остановилась напротив старинного, еще с Ахана привезенного когда-то гобелена. Свет падал из-за ее спины, освещая знакомый сюжет, такой чувственный, такой…
        Маска почувствовала ее смятение и невысказанное желание и разбудила Лику, но не резко - толчком,  - а мягко и, можно сказать, нежно, щадя и сохраняя странное настроение, рожденное впечатлением от увиденного, и быструю яркую мысль, неожиданно появившуюся у Лики в южном крыле родового замка Ай Гель Норов, что в графстве Нор, существующем теперь лишь в ее заемных воспоминаниях.
        Было почти три часа ночи условного бортового времени. Лика встала, не одеваясь, вышла из спальни и прошла в свой интимный кабинет. При ее появлении просторное помещение залил мягкий, чуть голубоватый свет, в котором полированный камень и старое дерево смотрелись необычно, как образы все еще длящегося сна или декорации фантастического фильма.
        - Проекция,  - сказала Лика в пространство, и перед ней прямо посередине кабинета, куда она между тем успела выйти, возникло объемное изображение черной трехгранной пирамиды с двумя вращающимися одно в другом золотыми кольцами над ее вершиной.
        - Сцлогхжу,  - определила Лика зону поиска.  - Графство Нор. Родовой замок Ай Гель Норов. Общий обзор.
        Перед ней сразу же возник общий вид замка, как если бы она смотрела на него с севера. Итак, северный - домашний - фасад, наплыв, крупный план: лужайка перед пологим пандусом из полированных бревен, узкая площадка бимы[54 - Бима - преддверное возвышение, характерное для старогегхской архитектуры.] и широкие двери из зеленоватого тонкого стекла, ведущие в приватные покои семьи.
        - Южное крыло,  - уточнила задачу Лика и почти мгновенно увидела перед собой померанцевую гостиную, какой она была более ста лет назад и какой помнилась самой Лике, унаследовавшей эти воспоминания от покойной графини.
        - Осевой коридор,  - приказала она, но, как оказалось, изображений осевого коридора не сохранилось.
        - Общий поиск,  - приказала искренне разочарованная Лика, и перед ней возник огромный внимательный глаз с золотистого цвета радужкой.
        - Гегхская мифология. Женщина и леопард.
        - Информация отсутствует,  - ответил красивый мужской голос, подозрительно похожий на голос Макса.
        - Женщина и зверь,  - предложила Лика.
        - Зверь Гаты Наэй,  - сказал седой благообразный мужчина, появившийся в голубоватом воздухе кабинета.
        - Дальше.
        - Сказка о глупой жене и умном звере.
        - Эту порнографию можешь оставить себе,  - отрезала Лика, поморщившись при воспоминании о «сказочке», способной ввести в смущение даже небрезгливого Афанасьева[55 - Афанасьев А. Н. (1826 -1871)  - исследователь народного творчества; историк литературы и фольклора. Собрал и издал «Русские заветные сказки», народные сказки эротического содержания, в России впервые изданы в 1990-х годах.].  - Дальше!
        Дальше… За следующие десять минут вычислитель перебрал еще около полусотни сюжетов, но ничего путного, то есть ничего такого, что ожидала найти Лика, в его блоке-накопителе не оказалось.
        - Усни!  - приказала Лика и, подойдя к столику для напитков, наполнила полупрозрачную костяную чашечку лиловой остро пахнущей водкой с острова Ка.
        Секунду она смотрела на водку, но запах ириса ей решительно не понравился. Лика бросила быстрый взгляд на стеклянную панель, прикрывающую собой нишу бара, однако желание выпить уже прошло.
        - Вычислитель!  - позвала она.
        - Я здесь, ваше величество,  - откликнулся приятный, на этот раз женский голос.
        - Когда уходит «Призрак-9»?  - спросила Лика, рассматривая звездную ночь за панорамным окном.
        - Через семь часов сорок семь минут и тридцать две секунды,  - без паузы ответил вычислитель.
        - Связь с Фатой Рей!
        - Секунду,  - ответил вычислитель и замолчал, лишь позванивал тихонько каждые шесть секунд, чтобы обозначить свое присутствие. На самом деле прошло никак не меньше двух минут, прежде чем электронная дамочка объявила, что связь установлена.
        - Фата!  - позвала Лика.
        - Я здесь, ваше величество,  - сразу же отозвалась княгиня Рей, но проекции по-прежнему не было.
        - Доброй ночи,  - не скрывая усмешки, сказала Лика.  - Кто это у тебя такой стыдливый?
        - Аналитик отдела «Гея-2» Сивцов.  - Смутить гвардейского полковника было трудно, если возможно вообще.
        - Покажитесь,  - непререкаемым тоном потребовала Лика.
        - По вашему слову.  - Почему-то Лике показалось, что в голосе Фаты зазвучал смех.
        Спустя краткое мгновение, перед Ликой возникла проекция, охватывающая значительную часть роскошной постели княгини, на которой, скрестив свои великолепные ноги, восседала нагая Фата, полускрывая собой растерянного аналитика. Сивцов оказался льняным блондином с васильковыми глазами, что было несложно предположить, зная, как знала Лика, вкусы своего первого меча, однако комплекция очередного избранника ее верной Фаты Лику удивила. Он был - на вкус Лики - полноват, если не сказать больше.
        - Кто командует миссией на Ойг?  - спросила она, не без тайного удовольствия рассматривая Фату.
        - Леса Гаар, ваше величество,  - без запинки ответила Фата, возвращая Лике «сосредоточенный», деловой взгляд.  - Капитан «Бойцовой» роты.
        - Хорошо,  - кивнула Лика.  - Я прибуду, чтобы лично проводить «Призрак».
        Она посмотрела в глаза Сивцову, но тот ее взгляда не выдержал и глаза отвел.
        - Прибудете к торжественному построению?  - уточнила Фата.
        - Да,  - сухо ответила Лика.  - Отдыхайте.
        И добавила, прежде чем проекция растворилась в голубоватом воздухе ее кабинета:
        - И объясни своему бойфренду, где заканчивается имперская эстетика и начинается стриптиз.

* * *

        Воздух дрогнул и загудел от низкого, вызывающего дрожь в груди голоса гегхской боевой трубы. Ударили барабаны, и сразу вслед за ними мелодию марша подхватили длинные флейты. Ожил, смыкаясь и выравниваясь, фронт одетых в черное с красным гвардейцев, и капитан роты «Застрельщиков» Кай Вэйр пошел, печатая шаг, вдоль строя вытянувшихся и замерших в неподвижности бойцов. Достигнув правого фланга каре, капитан на мгновение замер, затем развернулся кругом - в два четких движения ног - и положил правую руку на эфес меча, опустив левую вдоль тела.
        - Рота!  - скомандовал он, и гвардейцы вытянулись еще больше, хотя мгновение назад казалось, что дальше уже некуда.
        - Ее величество королева Нор!  - объявил обер-церемониймейстер Кьяар.
        Лика смахнула рукой маленькую проекцию, висевшую прямо перед ее глазами, и повернулась лицом к люку. Тяжелая металкерамитовая плита, имевшая форму положенного на бок чуть выпуклого овала, бесшумно ушла вверх, и сразу же слева и справа от Лики шагнули вперед ее телохранители - восемнадцатый и двадцать девятый королевские мечи. Флейты взяли на октаву выше, а девять барабанов умерили ритм до церемониальной дроби.
        Лика сделала шаг вперед, и вместе с ней, как привязанные, шагнули к проему люка ее мечи, как если бы видели свою королеву затылками. Второй шаг. В мелодию басовито вклинился боевой рог, и за спиной Лики веером разошлись мечи эскорта. Третий шаг. Первые мечи пересекли линию прохода, и воздух завибрировал от низких голосов еще двух труб. Два шага сквозь сгустившийся, гудящий, как колокольная бронза, воздух, и Лика вступила на первую полетную палубу.
        С шелестом, слышимым даже сквозь барабанную дробь, девяносто мечей покинули ножны и стремительно поднялись над головами гвардейцев. Последним, следуя регламенту, отсалютовал капитан Вэйр, как раз тогда, когда Лика сделала третий шаг по сизой, как дым пожарищ, керамитовой броне палубы. Теперь перед ней открылось все огромное пространство отсека, примыкающего к стартовым столам челноков. Справа от Лики застыли с поднятыми над головой мечами гвардейцы из роты «Застрельщиков», слева - в «гражданском» каре стояли разведчики. Их было сто семьдесят человек, включая небольшой экипаж набегового крейсера «Куница» и две пятерки диверсантов-боевиков, которых предполагалось по дороге на Ойг забросить на Сше, имеющую немалую гегхскую общину.
        Присутствие королевы ощущалось самым непосредственным образом. Гордость и благодарность отчетливо читались во взглядах всех этих мужественных и беспредельно преданных ей людей. Все они - мужчины и женщины, «штатские» и военные - смотрели на нее, только на нее.

* * *
        - Леса,  - сказала Лика, когда все оставили их один на один, деликатно отступив в сторону.  - У меня к тебе личная просьба.
        Лика отдавала себе отчет в том, что ее просьбы равнозначны приказу, но сделать с этим ничего не могла. Зато она могла попросить, а не приказать. Разница есть, не правда ли?
        - Найди, пожалуйста, профессора Шеара и передай ему, что меня крайне интересует один сюжет из гегхской мифологии. Женщина и леопард. Пусть он поищет, где сможет, и заберите профессора с собой, когда будете возвращаться. Хорошо? Скажи, что я хотела бы видеть его при дворе.
        - Вы можете на меня положиться, ваше величество,  - ответила Леса, кажется, ничуть не удивленная полученным поручением.  - Я найду профессора Шеара и передам ему ваше пожелание.
        Капитан прижала сложенную в кулак руку ко лбу и чуть склонила голову, принимая на себя неснимаемое обязательство.
        - Да охранят вас боги!  - сказала ей Лика.  - Иди, Леса, твои люди не должны ждать.
        Капитан «Бойцовой» роты Леса Гаар низко поклонилась своей королеве, повернулась и пошла к своему челноку. Лика проводила ее долгим взглядом и уже намеревалась тоже отправиться восвояси, то есть вернуться на яхту, когда к ней неожиданно подошла Фата.
        - Ваше величество…  - В глазах княгини Лика увидела особое выражение озабоченности, которое свойственно профессионалам в те редкие мгновения, когда им не нужно скрывать своих чувств от собеседника.
        - Да, Фата.  - Лика уже поняла, что произошло что-то серьезное, что-то важное настолько, что, возможно, ей придется менять свои планы.
        - Его светлость Ё хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз,  - сказала Фата, которая (у Лики в этом не было уже никакого сомнения) наверняка знала, о чем идет речь.
        «Гости,  - догадалась Лика.  - Они узнали что-то новое».
        - Спасибо, Фата, где…
        - Сюда,  - показала рукой Фата и первой направилась к небольшому овальному люку в основании опорной колонны.
        За люком, как оказалось, скрывалось просторное, но уютное помещение, служившее резервным диспетчерским постом.
        - Здесь вы можете говорить совершенно свободно,  - сказала Фата, прежде чем броневая плита задвинулась, отсекая Лику от внешнего мира.  - Пост экранирован от прослушивания и глушения.
        - Спасибо.  - Щелчок герметизаторов.  - Связь! Здесь королева Нор.
        - Один есть,  - без преамбулы сказал Макс, появляясь в воздухе прямо перед ней.
        - Но что-то не так,  - серьезно ответила она, увидев задумчивое выражение на любимом лице.
        - Ты права,  - усмехнулся он.  - Мы его упустили, но мне это трагедией не кажется. Нашли один раз, найдем и во второй.
        - Тогда - что?
        - Правильный вопрос - кто?
        - Не томи, любимый,  - улыбнулась Лика.  - Кто?
        - Посланец герцога Рекеши,  - произнося эти слова, Макс пристально смотрел ей в глаза.
        - Вот как!  - Лика лихорадочно обдумывала ситуацию.  - Он что, ревнитель?
        - Точно.  - Макс улыбнулся и восхищенно покрутил головой:  - Все-таки ты прелесть, сердце мое, ловишь идеи налету!
        - Ну, не бином Ньютона,  - довольно усмехнулась она.  - Где его нашли? И кто?
        - На него обратила внимание израильская контрразведка Шин Бет,  - объяснил Макс.  - Он, понимаешь ли, вел себя странно, и документов у него никаких не оказалось. Но взять его они, естественно, не смогли. А мы… Пока засекли их переговоры, пока прибыли, он уже в воздухе растворился. Сама понимаешь, ревнитель.
        - Ревнитель,  - повторила Лика.  - Может быть, он пришел к вам с Витей?
        - Может быть,  - согласился Макс.  - Но ведь и нас так просто не обнаружить.
        - Ты прав,  - согласилась Лика.  - Он появился в Иерусалиме?
        - Похоже на то,  - кивнул Макс.  - Но у нас с Витей этот трюк не прошел. Мы в другом Иерусалиме оказались.
        - Выходит, можно и прямо.
        - Да,  - кивнул Макс.  - И знаешь, раз уж ты все равно на «Вашуме»[56 - Вашум - 1. Имя покойного императора Ахана. 2. Новое название ударного крейсера «Шанс», на котором герои совершили путешествие в романе «Квест империя».], оставайся там. Мы все прибудем максимум через два часа. Надо поговорить.
        - Хорошо,  - согласилась Лика.  - Надо так надо. Я тоже думаю, что надо,  - добавила она, увидев удивление в его глазах.  - Я просто неправильно выразилась.
        - Ну, если так,  - улыбнулся он.  - Через два часа.
        Связь прервалась.

* * *
        - Нет,  - очень по-человечески покачал головой Меш.  - С вашего позволения, господа,  - он усмехнулся своей вполне зловещей усмешкой, от которой бросало в дрожь даже очень крепких людей, и добавил с полупоклоном в сторону Лики,  - и дамы, разумеется. Мы не там ищем.
        Он обвел взглядом сидевших за столом и снова ухмыльнулся, но его ухмылки на присутствующих давно никакого впечатления не производили. Впрочем, Меш об этом знал и сам, у него просто было хорошее настроение.
        - Ну и что здесь не так?  - спросил Виктор.
        Они расположились в маленькой и уютной буковой гостиной, отличавшейся от большинства прочих помещений «Вашума» своей совершенно не имперской эстетикой. Здесь почти не было полированного камня и сверкающих, как зеркала, металлических поверхностей. Зато в декоре гостиной было использовано много натурального дерева и грубоватой - под старину - темной керамики. И еще одно обстоятельство сделало именно эту комнату любимым местом «посиделок» для маленькой компании еще в первое их путешествие на крейсере. Вместо «южной» стены здесь был широкий проем, который и окном не назовешь, открывавшийся прямо в зимний сад «Вашума», где росли настоящие горные дубы и сосны и потрясающе красивые аханские кедры.
        - Ну и что здесь не так?  - спросил Виктор, сидевший как раз возле открытого оконного проема, из которого задувал легкий теплый ветерок, несущий с собой запах разогретой на солнце хвои и ароматы каких-то по-прежнему незнакомых Лике трав.
        - Все,  - коротко ответил Меш, который умел быть галантным кавалером и куртуазным философом, но теперь научился - «Какие учителя, таков и ученик!»  - становиться, когда ему хотелось, чрезвычайно жестким сукиным сыном.
        - Архив - это всего лишь архив Легиона,  - объяснил Меш, с обычным интересом рассматривая бутылку вина, которую держал в руках.  - А Легион, вы уж простите меня, господин Чулков[57 - Чулков, Иван Никаноров сын - Лорд Директор Ордена Легиона.], ничего определенного про порталы не знал и пользоваться ими по-настоящему не умел.
        - Прощаю,  - великодушно улыбнулся Чулков.  - Тем более что ты прав. Поискать, конечно, следует, но не верю я, что много найдем. Не занимались мы Порогами, так, баловались помаленьку, и все.
        - Переходим к конструктивным предложениям.  - Виктор главное уже понял и заниматься «растеканиями по древу» не желал.  - Идеи есть или только критика?
        - Есть,  - ответил Меш, смерив Виктора ироничным взглядом.  - Черная Гора и Камень на Той’йт.
        - Допустим,  - кивнул Виктор.  - Ты, кстати, мог бы уже ее открыть. Калифорния. Ничего ужасного. Но туда еще попасть надо, в Черную Гору, я имею в виду.
        - Ревнитель,  - высказал витавшее в воздухе Макс.
        - Да,  - согласился Меш.  - Если он пришел, то он пришел к вам.
        - Хоть объявления в газетах давай.  - Виктор достал пачку сигарет и закурил.
        - А где твоя трубка?  - спросила Лика.
        - Забыл где-то,  - пожал плечами Виктор.  - Да ладно. Найдется или другую возьму, вопрос не в этом. У них там что-то случилось, иначе не стал бы Рекеша ревнителя посылать и раскрывать свои карты не стал бы. Выходит, есть у него своя тропка на Землю и всегда была.
        - Да, это многое меняет,  - согласился с ним Макс.  - Но мы с тобой, кажется, и не строили иллюзий, что он нам всю правду рассказал.
        - Естественно,  - вмешалась в разговор Вика.  - Он вам сказал ровно столько, сколько ему было выгодно.
        - Еще вопрос, жив ли он?  - добавила свои пять копеек Лика.
        - Ну вот уже четыре вопроса,  - кивнул Виктор.  - Но очевидно, что даже если бы мы могли сейчас до него добраться, всего, что знает, если знает, конечно, он нам все равно не скажет. А что собой представляет граф Йааш, мы и вовсе не знаем.
        - Да, Тень герцога - это «вещь в себе»,  - согласился Макс.  - Но ревнителя надо найти как можно быстрее.
        - Найдем,  - пообещал Виктор.  - Меня тревожит, что остальных мы пока не засекли.
        - Значит, эти люди не хотят, чтобы мы их нашли,  - пожал плечами Макс.  - Совсем или временно, пока неважно, но в данный момент они этого явно не хотят.
        - Желание легитимное, но что ты скажешь об их возможностях?  - спросила Вика.
        - Ну, мы с Максом как-то продержались,  - улыбнулся ей Виктор.  - Значит, и они могут. Однако и силы несопоставимы. Мы сейчас уже всех на уши поставили. Некуда им деться! Так, как мы их ищем, нас никто никогда не искал, кроме ревнителей разве что.
        - Так-то оно так,  - сказал, как бы размышляя вслух, Меш.  - Но вот еще один вопрос: почему именно сейчас?
        Вопрос был неоригинальный. Лику и саму он занимал, как, вероятно, и всех остальных. Но если уж вопрос задан…
        - И почему практически одновременно?  - сказала она вслух и достала очередную лиловую пахитоску. Настоящую.  - И кто конкретно к нам пожаловал? Ведь может так быть, что это одна и та же компания?
        - Может, и так,  - согласился с ней Макс.  - Но мне кажется все же, что это разные группы.
        - Например?  - спросила Вика.
        - Опционально претендентов четверо,  - ответил ей Виктор.  - И одного из них мы уже знаем, а про второго догадываемся.
        - Да,  - подтвердил Меш.  - Черная Гора и Страна Утопия. В резерве: родственники господина Ё и ратай. Другие идеи есть?
        - У моих родственников есть «Медуза»,  - сказал Макс.  - Точно такая же, как у меня… А вот про ратай мы не знаем ничего определенного и имеем их в виду просто на всякий случай.
        - Ну не скажи,  - не согласилась с ним Лика.  - Вы же сами от Рекеши слышали. Ратай знали про Двери и Тропы еще три тысячи лет назад. Иначе не уцелели бы. И Черной Горой они когда-то владели. Так что, вполне вероятно, в этих вопросах они осведомлены не хуже герцога. К тому же прошло столько лет. Если уж мы так хорошо думаем о Витиных коммунистах, почему мы должны полагать ратай неспособными на такой же прорыв? В конце концов, у них и времени было больше, и наука у них…
        - А вот аханки не смогли,  - вроде бы ни к кому конкретно не обращаясь, тихо сказал Чулков.
        - Черная Гора,  - пожал плечами Виктор.  - И вообще ретрограды.
        - Есть еще пять Ключей, о местонахождении которых мы тоже ничего не знаем,  - напомнил Макс. Он протянул руку, достал с противоположного конца стола терракотовый кувшин с аханским бренди и вопросительно посмотрел на сидящих за столом. Все, кроме Меша и Вики, выразили согласие, кто взглядом, кто кивком или благодарной улыбкой, и Макс стал разливать темно-коричневую жидкость по прозрачным хрустальным чашечкам.
        - Толчем воду в ступе,  - сказал Виктор, поднимая перед собой чашечку и принюхиваясь к семидесятиградусному аханскому коньяку.
        - Мы говорили о порталах,  - напомнил Меш.
        - Гора отпадает,  - сказал Виктор.  - Нам самим туда не добраться. То есть можно, конечно, попробовать, но путь туда далекий, а значит, долгий. Это во-первых. А во-вторых, не хочется мне сейчас возвращаться на Ахан. Вот не хочется, и все. Риск велик, а результаты непредсказуемы. Не стоит оно того. В смысле не пришло еще время.
        - Да, пожалуй,  - согласился с ним Макс.  - Если будет о чем торговаться… Впрочем, сейчас это нереально.
        Он тоже взял свою чашечку, и она исчезла где-то в глубинах его ладони.
        «Вот так бы и мне,  - вдруг подумала Лика.  - Спрятаться от всех в твоей ладони… но, увы, я, наверное, там не помещусь».
        - Остается Той’йт,  - сказал в пространство Меш.
        - Да, Той’йт,  - задумчиво повторила Вика.
        - А почему бы и нет?  - спросил Чулков, с откровенным удовольствием вдыхавший аромат коньяка, который уже на равных боролся с запахом хвои.  - Две недели пути. Риск встретить патруль невелик. Максимум пикет в системе или рейдер в окрестностях. В любом случае, больших сил империя там не держит.
        - И не может,  - объяснила молчавшая до сих пор Йфф.  - С оперативной точки зрения, бессмысленно, а в условиях тотальной войны и невозможно. Фронт, по последним данным, проходит в семи секторах от Той’йт. А мы могли бы прикрыть миссию двумя ударными крейсерами. Заодно и экипажи проверим.
        - Три крейсера,  - как бы размышляя вслух, сказал Виктор.  - Вполне… А оборону не оголим?
        - Ты веришь в возможность большого вторжения?  - спросил Чулков.
        - Не верю,  - покачал головой Виктор.  - Во всяком случае, не сейчас, когда идет война, но я обязан думать о безопасности Земли.
        - Молодец,  - усмехнулся Макс.  - Думай! А ты как считаешь, Йфф?
        - Мы можем послать три крейсера,  - просто ответила она, не вдаваясь в избыточные, с ее точки зрения, объяснения.
        - А поподробнее,  - попросил Чулков.
        - Угроза вторжения невелика. Максимум разведка или малый набег, если они о нас уже знают.  - Йфф поднесла свою чашечку к самым губам и говорила сейчас поверх нее, чуть тревожа поверхность напитка своим ровным дыханием.  - Малыми силами. С этим мы вполне сможем справиться.
        Она сделала крошечный глоток, как будто лишь затем, чтобы смочить пересохшие губы, и продолжила тем же ровным голосом, каким, по ее мнению, должен был говорить командующий Флотом метрополии:
        - Мы развернули два полка истребителей в поясе астероидов, и еще несколько бортов мы выставить можем тоже.
        - Значит, решено,  - кивнул Виктор.  - Ты, Меш, можешь сбегать на Той’йт. Ты ведь это имел в виду с самого начала?
        - Да,  - улыбнулся Меш.  - Имел. Сбегаю. Камень надо изучить,  - добавил он серьезно.  - И с моим наследством следует разобраться.
        - Заодно проведешь рекрутский набор,  - так же серьезно предложил Виктор.
        - Да,  - согласилась Вика.  - Один-два полка рейнджеров-той’йтши нам никак не помешают.
        - Думаю, что если уж нас сопровождают два ударных крейсера, то меньше дивизии будет нерационально.
        Тут Меш был, несомненно, прав. Насколько знала Лика, Той’йт имел огромный мобилизационный потенциал, и, если уж в такую даль идет целая эскадра, следовало воспользоваться открывающейся возможностью по максимуму.
        - Сколько можно поднять на борт?  - спросила она Йфф.
        - До пятнадцати тысяч, если задействовать губернаторы.
        - Значит, дивизия,  - кивнула Лика.  - Очень хорошо.
        - Я тоже поеду,  - сказала Вика.
        - Нет,  - покачал головой Меш.  - Не обижайся, Вика, но не в этот раз. Тебе нельзя.
        - Это еще почему?  - подняла бровь Виктория.
        - Ты беременная,  - пожал плечами Меш.
        - И что с того?
        - Вика,  - мягко сказал Меш.  - У тебя непростой случай, не забывай. Тебе сейчас не следует рисковать. Оставайся на Земле, здесь надежнее. Герцогиня тоже остается,  - добавил он после короткой паузы.
        - А при чем здесь Клава?  - не понял Виктор.
        - У нас две беременные герцогини,  - усмехнулся в ответ Меш.  - Я не Цо Зианш имел в виду, а мою жену Сиан. Со мной поедет Риан.
        - Значит, решено,  - подвел черту Виктор.  - Меш и Риан. Три крейсера…
        - Кого поставим на эскадру?  - спросил он, поворачиваясь к Йфф.
        - Адмирал Цья?  - предложила Йфф.
        - Согласен,  - кивнул Виктор.  - Одна из гвардейских рот Скиршакса, рота лесных рейнджеров Н’Чиеша… Все?
        - Не все,  - неожиданно для себя сказала Лика.  - Подождите, пожалуйста, десять-пятнадцать минут. Я скоро вернусь.
        Это было одно из ее «коронных» спонтанных решений, которые она принимала по наитию, сразу, вдруг. Что-то такое мелькнуло в ее мыслях, и вот уже Лика мчится в диагональном лифте через весь невообразимо огромный крейсер в свои личные апартаменты, находившиеся в их «малом доме», как, с легкой руки Меша, они все стали называть верхнюю жилую палубу.
        «Ну и что?»  - пожала она плечами, входя в скромные королевские апартаменты.
        - Самодурка я,  - сказала она себе вслух, стремительно вводя коды доступа на сенсорной панели своего личного сейфа.  - Самовластная… двадцать три… государыня… трезубец… абсо… так, так и так… абсолютная монархиня… одиннадцать… Что… моя… левая… левая… нога захочет…
        «Доступ открыт,  - бесплотный голос возник, казалось, внутри ее собственной головы.  - Один, два, три».
        Лика обернулась и увидела, как уходит в стену огромное, в форме перевернутого полумесяца, зеркало и открываются наружу внутренние створки сейфовой двери. Она пересекла кабинет как раз тогда, когда погасло сиреневое сияние защитного экрана, и вошла внутрь металкерамитового бокса, имеющего двадцать четыре степени защиты и потому считающегося лучшим из разработанных в империи сейфов. Точно такие же, насколько было известно Лике, стояли в резиденциях императора и в штаб-квартирах Флота и армии.
        «Что скажешь, враг мой?»  - Небольшой шар из серовато-желтого «песчаника» лежал на специальной подставке в углублении противоположной стены.
        «Пленитель Душ», естественно, промолчал: чтобы говорить с Камнем, она должна была взять его в руки. Вот только…
        «Не сахарная,  - сказала она себе.  - Не растаю».
        И, преодолевая отвращение, взяла шар в руки. Ее пробил мгновенный озноб, и сердце сжало от неизвестно откуда взявшейся тоски, но все это она уже знала и приняла как должное, а терпеть жжение в ладонях было пустяком по сравнению с той болью, которую ей уже приходилось испытывать в прошлом.
        «Ну же! Ну!»
        Но «Пленитель Душ» молчал. И с чего она взяла, что он должен заговорить? Действительно, блажь нашла, и ничего больше…
        Глаза заволокло туманом, и в голове, кажется, тоже сгустился туман. Хмарь непроглядная окутала мозг, мешая думать, лишая воли и сил… Но зато… Открылось ли вдруг у нее внутреннее зрение, или это было что-то другое, но Лика не просто увидела то, что увидела, она оказалась внутри себя где-то там, где она теперь существовала.
        Грим-маска легко легла на ее лицо, мягко обжимая его и «прилипая», становясь даже не второй кожей, а неотъемлемой частью лица.
        Лика повернулась и посмотрела в зеркало.
        - Хороша до ужаса! Что скажешь, Меш?
        - Вы красавица, ваше величество,  - серьезно ответил Меш, и Лика увидела, что глаза его не лгут.
        - Красавица…  - повторила она за ним, пытаясь понять, что именно он имел в виду.
        «Красавица?»  - спросила она себя, удивленно всматриваясь в клыкастую плосконосую морду, глядевшую на нее из зеркала ее собственными зелеными глазами.
        «Красавица»,  - поняла она через мгновение, соглашаясь с мнением Меша. Согласилась, когда смогла наконец преодолеть себя и взглянуть на отражение его глазами, глазами той’йтши.
        В самом деле ее зеленые глаза и волосы цвета красного золота были большой редкостью на Той’йт, но все-таки не невидалью, а лицо… С точки зрения той’йтши у нее было просто прелестное лицо. Похоже, мастер С’Нигаш превзошел сам себя, а он…
        Наваждение исчезло, как не бывало, и Лика снова очутилась в утробе своего личного сейфа. Секунду она стояла, глядя невидящими глазами на каменный шар, зажатый между ладонями, потом очнулась окончательно и медленно - осторожно - вернула «Пленителя» на место.
        «Спасибо, враг мой»,  - подумала она, отступая к выходу.
        - Спасибо,  - сказала она вслух, бросив последний взгляд на Камень, спящий в своей нише, и активировала запорный механизм.
        Было ли то, что она увидела, ответом на ее вопрос? А был ли задан вопрос вообще? Выходило, что нет. Не было вопроса. Было томление сердца и интуитивное ощущение чего-то, что следует сделать. Правильно ли она поняла подсказку интуиции, к тому ли собеседнику обратилась? Кто знает. Но определенно ее видение хорошо сочеталось с тем, о чем они только что говорили в буковой гостиной. Значит, Той’йт? Получалось, что да. А почему так и в чем тут смысл, покажет время.
        - Я тоже лечу на Той’йт,  - сказала она, входя в гостиную.  - Не возражайте,  - подняла она руку.  - Я знаю, что я беременна.
        Лика улыбнулась и посмотрела на Макса.
        - Любимый,  - попросила она.  - Налей мне, пожалуйста, еще.
        - Лика!  - сказал Макс.
        - Я знаю, что я делаю,  - мягко остановила она его.
        - Не уверен, что ты действительно знаешь, что делаешь,  - хмуро сказал Виктор.  - Это всего лишь каприз, королева!
        - Лика, не блажи!  - А это уже Вика.
        - Мне надо на Той’йт,  - ответила она им всем.  - А состояние мое не внушает никаких опасений. Ведь так, Меш?
        - Так,  - нехотя признал тот.
        - Вот видите!  - Она торжествующе обвела всех взглядом, одновременно чувствуя на себе «особый» взгляд Макса.
        - Но риск…  - Йфф встала со своего места и смотрела Лике прямо в глаза.
        - Три крейсера и моя яхта… О каком риске вы говорите?
        И то правда, ее яхта по тактико-техническим характеристикам мало чем отличалась от легкого крейсера.
        - И все-таки,  - неуверенно сказал Виктор.
        - Я возьму двадцать телохранителей и роту «Застрельщиков»,  - ответила Лика, переведя взгляд на Виктора. На Макса она по-прежнему старалась не смотреть.
        - А если ратай?  - предположила Йфф.
        - А если демоны Нижнего Мира?  - вопросом на вопрос ответила Лика.
        - Пусть летит,  - неожиданно сказал Макс.
        Она даже вздрогнула, услышав его голос. Ну не на самом деле, а фигурально выражаясь, однако его голос…
        Вот теперь она на него посмотрела. Глаза их встретились.
        «Мне надо на Той’йт»,  - сказала она.
        «Я понял»,  - ответил он.
        «Я тебя люблю»,  - сказала она.
        «Я тебя тоже люблю,  - эхом откликнулся он. - Будь осторожна,  - попросил он.  - Не рискуй понапрасну».
        «Клянусь!  - улыбнулась она.  - Я вернусь».

        История вторая. Лев зимой

        За блеском штыка, пролетающим в тучах,
        За стуком копыта в берлогах дремучих,
        За песней трубы, потонувшей в лесах…
        Копытом и камнем испытаны годы,
        Бессмертной полынью пропитаны воды,
        И горечь полыни на наших губах…
        Нам нож - не по кисти,
        Перо - не по нраву,
        Кирка - не по чести
        И слава - не в славу:
        Мы - ржавые листья
        На ржавых дубах…

    Э. Багрицкий

        Зимы холодное и ясное начало
        Сегодня в дверь мою три раза простучало.

    Н. Заболоцкий

        Глава 6. Итальянец

        Войдя утром в свой кабинет и усаживаясь в кресло перед письменным столом, старик неожиданно подумал, что уже долгие годы пейзаж его жизни совершенно не меняется. Все тот же вид из окна, устоявшийся распорядок жизни, привычные вещи на своих обычных местах. А привычные вещи - в его случае - это старые вещи, то есть такие, что за годы и годы стали частью своего владельца не меньше, чем частью окружающего его мира. Взгляд старика почти равнодушно скользнул по всем этим вещам, возможно, лишенным смысла каждая в отдельности, но безошибочно дополнявшим одна другую и создававшим - все вместе - то, что называлось кабинетом. Его кабинетом.
        Когда он был молодым… Старик усмехнулся, обнаружив, что стал было выстраивать совершенно неверную по своей сути мысль. Когда он был молодым, ему и в голову не могло прийти, что у него когда-нибудь будет свой кабинет. Если честно, он вообще не думал, что доживет до тех времен, когда у него появится, сможет появиться свой кабинет. Во всяком случае, до такого возраста он дожить не предполагал.
        «Столько не живут»,  - хмуро пошутил он и посмотрел на фотографии тех немногих, кого взял с собой «до конца». Все они уже ушли и жили теперь только в его памяти, в его сердце, до тех пор, разумеется, пока это старое сердце бьется, а в обветшавшей памяти не поселится его величество маразм. Когда это случится, он уйдет к ним, и все вместе они наконец перестанут быть здесь, обременяя своим присутствием тех, для кого они в лучшем случае история. Увы, но, скорее всего, его кабинет - последнее место в мире, где эти люди еще не превратились в имена и числа, в лишенную живых красок жизни сухую бухгалтерию архивов.
        «Не смотри на меня так!  - потребовал он, глядя в глаза Ольге.  - Я ничуть не изменился. Стал старше, только и всего!»
        «Не лукавь,  - мягко ответила она.  - Посмотри вокруг, и ты все поймешь».
        Посмотри! Можно подумать, он увидит что-нибудь новое. Или он не знает, что старость, та старость, в которую он вошел уже по самое горло, это не осень жизни, а суровая ее зима? Знал. Знает. Куда от этого денешься? Но неужели нельзя пококетничать хотя бы наедине с самим собой?
        «Твое одиночество относительно, Маркус»,  - сыронизировал, естественно, генерал Зильбер. Майор Зильбер был слишком молод, чтобы вмешиваться в разговор старших по званию, он хмурился и косил глазом на соседнюю фотографию, с которой старику улыбалась Клавочка, стоявшая на фоне какого-то незнакомого ему истребителя.
        «Относительно…  - повторил он, соглашаясь.  - Знаю. Но вы ведь никогда не оставите меня одного. Я прав?»
        «Прав,  - желчно усмехнулся Эммануил.  - Ты обречен быть с нами, а мы - с тобой. Ты наш живой, а мы - твои мертвые. Разве нет?»
        «Меняем тему»,  - решил старик, которому этот разговор не нравился, и снова сосредоточился на окружающих его предметах. Вот это его не утомляло и не раздражало.
        «Будем считать это тренировкой памяти,  - неуверенно предположил он.  - Когнитивный тренинг, как теперь говорят».
        Ну если подходить к этому так… Почему бы и нет?
        Оказалось, что он великолепно помнит историю любой вещи в своем кабинете. Во всяком случае, сейчас он доподлинно знал, когда, где и при каких обстоятельствах покупал ту или иную из них, или каким образом и когда попали сюда те предметы, которые не покупал он сам. Общим, что их объединяло, было то, что они стали его собственностью так давно, что успели уже состариться прямо у него на глазах и вместе с ним и превратиться в то, что на нынешнем забывшем правила хорошего тона языке называлось «антиком».
        «Антик!»  - Его возмущало это слово. Ну надо же додуматься назвать антиком ламповый радиоприемник фирмы Телефункен, которому и полустолетия от роду еще нет, или чудесный, вечный ремингтон, которому сносу нет и не будет, хотя ему-то как раз уже под восемьдесят. Но пятьдесят или восемьдесят, какое, к дьяволу, это имеет отношение к античности?
        «Вот ведь балбесы!»  - раздраженно подумал старик, но дело было не в том, как теперь называли все эти вещи, а в том, что прошло уже слишком много времени с тех пор, как он был молодым и не имел не только кабинета, но и просто своего угла, того, что называют домом все нормальные люди. Очень долго - тогда казалось, всю жизнь - его домом были жалкие ночлежки, казармы, карцеры и тюремные камеры, землянки и лесные укрывища и несметное количество меблированных комнат и гостиничных номеров. И если после этого прошла еще одна долгая жизнь, в которой он успел обзавестись и собственным домом, и кабинетом в нем, в котором успели состариться вместе с ним невиданные в его молодости личные вещи, то, значит, он и в самом деле стар. Стар, старик, вот в чем дело. А должен был бы быть молод… Ну не молод, хрен с ней, с молодостью! Прошла она, и жалеть не о чем. Однако силы где взять? Вот в чем настоящая проблема: хватит ли у него сил?
        И тогда зазвонил телефон.
        «Очень вовремя,  - усмехнулся старик.  - Как в театре».
        Он заставил себя дождаться четвертого гудка.
        - Слушаю,  - сказал он, подняв трубку.
        - Доброе утро,  - сказал знакомый женский голос по ту сторону довольно значительного, насколько знал старик, пространства.  - Это ты, дедушка!
        - Нет,  - ответил он с усмешкой.  - Это тень отца Гамлета.
        - Ты хочешь пойти со мной в театр?  - не удивившись, парировала Деби.
        - Хочу?  - переспросил он.  - А что с моего хотения, кроме пустого бульона?
        - Завтра я буду в Тель-Авиве,  - спокойно ответила она.  - Послезавтра мы пойдем в театр. Ты хочешь на драму или на балет!
        - В оперу.  - Ему было интересно, что она ответит на это.
        - А что, у вас завелась опера?  - Она удивилась.
        - Заводятся вши,  - поправил ее Маркус.  - А опера есть всегда. Не у нас, так у соседей.
        - Подожди секунду,  - попросила она, и он отчетливо услышал стремительное, но мягкое лопотание клавиатуры под ее пальцами.
        - «Набуко» тебя устроит?  - спросила Деби через минуту.
        - «Набуко»?  - Он натурально удивился.  - Верди?
        Трудно было поверить в такое совпадение, но вряд ли девочка стала бы импровизировать такие подробности: ведь его телефон, скорее всего, до сих пор слушают все кому не лень.
        «Маньяки!»  - устало подумал он, но сейчас их маниакальная уверенность в его потенциальной опасности была справедлива, как никогда.
        - Верди?  - спросил он.
        - А что, есть другой «Набуко»?  - поддразнила его Деби. Очень натурально поддразнила. Просто умница.
        - И где это?  - спросил он.
        - В Бейруте,  - ответила она.  - Час полета…
        - Я подумаю,  - согласился он.  - Когда ты приезжаешь?
        - Утром.  - Она задумалась, по-видимому, перебирая в уме оставшиеся дела.  - К полудню, так будет вернее.
        - Ну что ж,  - раздумчиво произнес Маркус.  - Если ты все-таки приедешь раньше полуночи, заезжай, не стесняйся. Ты же знаешь, я всегда рад тебя видеть. Только не ночью,  - добавил он через мгновение.  - Ночью я сплю.
        - Я приеду днем,  - пообещала Деби.  - Целую!
        - Взаимно,  - хмыкнул он, и разговор завершился.
        Ну что ж, она позвонила и сказала все ожидаемые слова, и, следовательно, его волнение было оправданно. Он почему-то совсем не волновался по поводу того, что его люди не справятся, но вот о том, что случится затем, он не думать не мог. И все-таки, до тех пор, пока не позвонила Деби и не сообщила, что эти двое ушли, все это было лишь вероятностью. Теперь же это стало реальностью, и значит - время было потрачено не зря. В ожидании звонка Деби Маркус - о чем бы он ни думал - на самом деле думал лишь об одном: «Что случится теперь?» И, поскольку времени у него оказалось достаточно, он успел расставить все знаки препинания в простеньком, казалось бы, предложении: «Если не я, то кто?» Выходило, что наступило то самое время, когда бездействие не благо, а действовать, так уж вышло, снова должен именно он.
        Когда три дня назад ожила сложная и совсем под другую ситуацию заточенная эстафета, и техник газовой компании, пришедший проверить систему на утечку, шепнул - между делом - что кузен из Праги хотел бы с ним встретиться (непременно, срочно), Маркус не сразу даже сообразил, о чем, вернее, о ком, собственно, идет речь. И если он тогда все-таки поехал, то только потому, что знал: Гиди не стал бы поднимать тревогу из-за пустяка. По дороге пришлось здорово замутить воду, чтобы сбросить хвост, повешенный совершенно утратившим совесть министром внутренней безопасности,  - так вот, по дороге, благо времени оказалось достаточно, он перебрал множество вариантов, но - к своему стыду - о визите в Прагу в тридцать четвертом даже не подумал. Зато, когда он вошел в тот дом и увидел двух вставших ему навстречу мужчин, узнал их сразу и сразу же почувствовал, как проваливается под ногами земля. Это было невероятно, невозможно, а потому и неожиданно, но семьдесят четыре года спустя, в огромном салоне чужой квартиры перед ним стоял его собственный кузен, если и постаревший с тех пор, то самую малость. И второго он
узнал тоже, хотя и был тот обряжен в религиозного еврея. Этот «водил» его тогда по Праге целый день, но тоже выглядел, как огурчик,  - как будто с тех пор и не прошло двух третей века.
        А потом был разговор. С глазу на глаз, тет-а-тет, так сказать, и хотя разговор этот продолжался больше двух часов, а собеседники кашу по тарелке не размазывали, но содержание беседы было таково, что и двух суток, пожалуй, было бы мало. Много чего было тогда сказано - говорил больше кузен Макс, а старик слушал - однако же главное он понял сразу и не без огорчения посетовал на свою недальновидность. А ведь, казалось бы, что нового - по-настоящему нового - он узнал? Ведь если где-то имеется некая дверца, то неважно, какой нацией стоит замок и кто, когда и зачем ее открыл, а потом закрыл, все равно, рано или поздно, она откроется снова, и тогда жди гостей. И не мог старик ни на кого переложить ответственность, ведь именно он - один из немногих во всем мире - знал про то, что дверь существует, и не одна к тому же! Более того, сам же через ту «дверь»  - или что она такое?  - ходил уже, а теперь вот через другую, но точно такую же «дверь» пришли к нему - к ним!  - этот странный его кузен с дружком своим, от которого пахнет разведкой, как от денди одеколоном. И визит этот - случайный, как они утверждали,
вероятно, не кривя душой,  - многое менял, потому что это был уже «обмен визитами». Вот как. Это рав Шулем мог себе позволить всецело оставаться в рамках своей религиозно-мистической концепции - так уж он видел мир,  - а вот Маркус не мог, не имел права. Для него знание - эзотерическое или нет - есть прежде всего инструмент, а проще говоря, оружие. И то оружие, к которому он неожиданно прикоснулся, получил доступ благодаря визиту своего тезки из совершенно другого мира, было оружием опасным, обоюдоострым.
        Естественно, он сделал все, что мог, чтобы помочь этим двоим выбраться из западни пространства и времени и вернуться домой. Но то, что он осознал, увидев их впервые после той давней встречи в Праге, сразу и бесповоротно изменило его самого и, как он тут же понял, начало стремительно менять его собственную реальность, хотя бы самим фактом случившегося.
        Старик встал из кресла. Теперь это выходило у него не так легко, как хотелось бы, но все же он был на это способен. Слабое утешение, да уж какое есть.
        Пройдя через салон и коридор, он оказался в прихожей и остановился перед дверью на лестницу. Постоял секунду, разглядывая тяжелую дверь, но благоразумие взяло верх, и, развернувшись всем телом к другой двери, Маркус вызвал лифт.
        Спуститься на два этажа - в гараж - было едва ли не секундным делом, даже при том, что это был домашний лифт, двигавшийся не торопясь. Однако четыре марша по лестнице наверняка стали бы для старика серьезным испытанием.
        «Оно мне надо?»  - С этой мыслью он вышел из лифта и включил свет. В просторном гараже стояли всего два автомобиля. Относительно новый - девяносто седьмого года - «мазерати», на котором он обычно и ездил (с шофером, разумеется), и его старый любимый «майбах» пятьдесят седьмого года[58 - Maybach SW57 - автомобиль, никогда реально не производившийся фирмой Карла Майбаха, прекратившей выпуск автомашин в 1941 году. В 1961-м права на Maybach приобрела компания Daimler Benz, которая в конце 1990-х возродила забытую марку.]. Впрочем, последний раз он ездил на «майбахе» года полтора назад.
        «Мальчишество!»  - сказал он себе ворчливо, но все-таки открыл машину и сел за руль.
        «Майбах» был в идеальном состоянии - уж за этим-то Маркус следил постоянно - и завелся сразу. Мотор работал ровно и сильно, не так бесшумно, как у нынешних машин, а так, как и должен работать мощный и правильный немецкий мотор. Послушав несколько секунд эту чудную музыку, способную стать гимном уходящей в небытие эпохи, старик нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и стальная штора перед капотом его машины начала медленно подниматься вверх. И сразу же, поднырнув под нее, в гараж ворвался яркий солнечный свет жаркого тель-авивского утра.
        Дождавшись, пока выезд из гаража откроется полностью, Маркус плавно вывел свой «майбах» на тихую тенистую улицу, носившую такое же тихое и уютное название - Неве Шаанан[59 - Неве Шаанан - Приют Покоя (ивр.).], и свернул направо. Утро уже наступило, и летнее солнце с энтузиазмом, достойным лучшего применения, вовсю жарило раскинувшийся на песчаных дюнах город. Впрочем, от тех дюн давно остались лишь воспоминания старожилов да узкая полоска пляжей, протянувшихся от Яффы до давно уже слившейся с Тель-Авивом Герцлии. Старик опустил стекла - в его машине не только оставалась редкая теперь ручная коробка передач, но и не было кондиционера - и ехал, принимая лицом и грудью порывы влажного жаркого ветра. Но жара и влажность ему пока не мешали. Три четверти своей долгой жизни он прожил без кондиционеров, компьютеров и автоматических коробок передач. Притом жить - и не только жить, но и воевать - ему пришлось в разнообразных странах с жарким климатом, будь то Италия или Мексика, Турция или Египет. Так что привык. А сегодня и подавно мог потерпеть. Жалкие крохи адреналина, впрыснутого его никчемным
стариковским организмом в жидкую кровь, текущую по ветхим венам, создавали почти реалистическое ощущение внезапно вернувшейся молодости. Иллюзия была приятна, не без этого, но все-таки - лишь иллюзия, и Маркус это знал.
        Улица за улицей «майбах» продвигался вперед. Немногочисленные прохожие оглядывались на него, а машины притормаживали. Такой автомобиль был теперь большой редкостью, однако кое-кто, разумеется, еще и знал, что за старая перечница торчит за рулем раритетного авто.
        «Ну-ну,  - усмехнулся старик, перехватив очередной полный изумления взгляд.  - Смотрите, дорогие сограждане. Сегодня я весь день на арене, и завтра, надеюсь, тоже».
        Он миновал сложный лабиринт улиц с односторонним движением и наконец выехал на проспект Зига. Здесь уже было просторно. Машины ехали по трем полосам в каждую сторону, но их, учитывая время суток, было сравнительно немного. Старик занял крайнюю правую полосу и с удовольствием прибавил скорость, не зарываясь, разумеется. Шестьдесят километров в час - его предел. На большей скорости ослабевшая реакция могла дать сбой.
        «Оно мне надо?»  - почти весело подумал Маркус, ощущая удовольствие от «быстрой» езды, и в этот момент его остановил полицейский.
        «Вот же…»  - Старик плавно притормозил, реагируя на отмашку молодого парня в голубой форме, и, притерев машину к обрезу тротуара, остановил ее всего, быть может, в метре от мотоцикла патрульного.
        - Я нарушил правила?  - ворчливо спросил Маркус, глядя сквозь открытое окно на подошедшего вплотную полицейского.
        - Нет,  - растерянно ответил тот.  - Но вы уверены, мой господин, что можете управлять автомобилем?
        - У меня есть права,  - кисло улыбнулся Маркус и протянул патрульному пластиковую карточку лицензии.
        Полицейский взял права, бросил на них беглый взгляд, и челюсть его отвисла сама собой.
        - Вы…  - только и смог сказать он.
        - Я,  - кивнул старик.  - И если ты еще не заметил, парень, улицы моего имени в этом городе пока нет. Значит, я жив.
        - Извините, кводо[60 - Кводо - ваша честь. Обращение, обычно используемое в судах в адрес судьи (ивр.).],  - обалдело сказал полицейский и вернул Маркусу лицензию. Рука его при этом ощутимо дрожала.
        - Пустое,  - хмыкнул Маркус.  - Я могу ехать?
        - Да. Да, конечно.  - Этому парню будет что рассказать своим друзьям. Сегодня он остановил «майбах» самого Маркуса Холмянского, и живой Итальянец разговаривал с ним, «как мы с тобой»!
        Старик кивнул своим мыслям, завел машину и, стараясь продемонстрировать «высший класс», плавно тронул ее с места, вписываясь в не сильно напряженный поток движения. Достигнув площади Царя Шауля[61 - Царь Шауль - в русской транскрипции Саул, первый царь Израиля.], он взял вправо и снова вернулся в свой собственный старый Тель-Авив, только теперь уже с другой стороны. Для того чтобы попасть туда, куда ему сейчас надо было попасть, не обязательно было выезжать на проспект Зига, но старику просто захотелось прокатиться по скоростной магистрали. Только и всего.
        Первую остановку он сделал, как и запланировал, на улице Ольги Зиг, припарковал машину у дома восемнадцать и неторопливо вернулся к десятому. Поскольку заранее он с Ариком не созвонился, могло случиться, что ему придется подождать. Маркуса это, впрочем, совершенно не тревожило. Ждать так ждать. Ему и стричься-то было, если честно, не обязательно, и не к парикмахеру он на самом деле сейчас пришел. Однако долго ждать не пришлось. Всего десять минут. Маркус только и успел, что бегло пробежать заголовки утренних газет, но уже углубиться в чтение пространной статьи о раскладе сил в кнессете[62 - Кнессет - израильский парламент. В данном случае парламент ИРИ (Иудейской Республики Израиль).] Арик ему не дал. Клиент, над лысиной которого колдовал бывший лучший подрывник 21-го Балканского корпуса, ушел, и Маркус занял его место в кресле у окна.
        «Ну и зачем ты здесь?»  - спросил он себя, скосив глаза к окну. С этой позиции он мог видеть только часть уличного указателя.
        «Ольга».
        Полина…
        Он знал, зачем сюда пришел, но ему было неловко и даже стыдно признаться самому себе (себе даже больше, чем кому-нибудь другому), что все это было лишь затем, чтобы увидеть ее имя. Однако от правды не уйдешь, даже если очень этого хочешь, а он не любил лгать. Во всяком случае, себе и своим друзьям.
        «А потом ты поедешь пить кофе к Реувену…»  - Ольга не иронизировала, она просто предполагала.
        «Непременно,  - твердо ответил он, переводя взгляд на зеркало.  - Сначала Ольга Зиг, 10, потом Эммануил Зильбер, 39, а еще потом - книжная лавка на Неверов. Имею я право?»
        «Имеешь,  - согласилось с ним его собственное отражение.  - Только не затягивай, брат! Сдохнешь по дороге, и все твои благие намерения обратятся в ничто».
        - Как обычно?  - поинтересовался Арик.
        - Да, Ари,  - ответил он, вглядываясь в свое собственное лицо по ту сторону времени.  - Да, как всегда.
        Таким, как сейчас в зеркале, он был шестьдесят лет назад. Таким увидела его в первый раз Ольга. А кто еще, кроме немногочисленных фотографий, оставшихся от того времени, помнил его таким? Два-три все еще живых «мальчика» из его Волчьей Сотни, в которой на самом деле никогда не было так много людей, но и они, перешагнув уже восьмой десяток, сражались теперь с маразмом и склерозом, а не с контрразведками половины стран Европы.
        «Ты остался один»,  - сказала Ольга, и он услышал в ее голосе печаль и сострадание.
        «Я не один»,  - возразил он, отметив, что она так ни о чем и не догадалась. Это был хороший признак. Если не догадалась Ольга, то и Китовер - сука!  - не догадается.
        «Я не один»,  - сказал он.
        «Он не один»,  - подтвердил Янычар, умудрившись вклиниться в их разговор через два квартала.
        «Не вмешивайся, Зильбер!»  - потребовала Клава, никогда не упускавшая случая напомнить Янычару, кто в доме хозяин.
        «Молчи, женщина!  - с любовью в голосе огрызнулся Зильбер.  - Мы на Востоке или где?»
        - Как полагаете, профессор,  - спросил щелкавший над его головой ножницами Арик.  - Чем кончится эта история с польскими претензиями?
        - Ничем,  - хмуро буркнул старик.  - Оперетка.
        - Оно так,  - согласился парикмахер.  - Но если Германия двинет свои танки…
        - Арик!  - Маркус не сразу понял, кто сейчас возмущен больше: он нынешний, старый и желчный, или тот, другой, что упорно не желал исчезать из зеркала перед ним, молодой, циничный, жестокий сукин сын, каким он был шестьдесят лет назад.  - Можно подумать, у русских закончились бронеходы!
        - Оно так.  - Казалось, у Арика вовсе нет других слов в запасе.  - Но уступать-то никто не хочет.
        - Договорятся,  - уверенно предположил старик.
        - Как знать,  - снова не согласился Арье Гутник, подравнивавший волосы на его затылке.  - И потом, где они найдут для этого двух подходящих евреев?
        - Не надо пересказывать мне старые анекдоты,  - предложил Маркус.  - А евреи есть везде.
        - Это верно,  - не стал спорить парикмахер.  - Я не рассказывал вам, профессор, как я однажды вел переговоры посреди минного поля?
        - Нет,  - буркнул старик, недовольный тем, что болтовня Арика отвлекает его от собственных мыслей.
        - Ну, это сказочная история,  - довольно улыбнулся парикмахер.  - Дело было осенью пятидесятого, в Боснии. Вы помните, профессор, какая там была каша?
        - Осенью?  - переспросил Маркус, но уже спрашивая, воочию увидел перед собой карту Балкан.  - Да. Да,  - повторил он.  - Шестая армия Бюхнера прорвалась в Словению в сентябре.
        - Прорвалась,  - кивнул Арик.  - Но мы-то сидели в Крайне и бодались с русскими, а сербы уже взяли Ливно и до Сплита им оставалось всего ничего, километров семьдесят, я думаю. А у нас все снабжение шло как раз через Сплит и Шибенек, и как сложатся дела у Бюхнера и итальянцев, было все еще неясно, потому что восточнее Балатона Баторский[63 - Баторский Михаил Александрович (1890 -1938)  - комкор (1935), русский, образование высшее, подполковник. Окончил Николаевское кавалерийское училище (1910) и Николаевскую Императорскую военную академию (1914). В ноябре 1917-го помощник старшего адъютанта оперативного отделения Отдела генерал-квартирмейстера штаба Особой армии. В РККА с января 1918-го занимал высшие командные и штабные должности в период Гражданской войны. В 1925 -1936-м начальник Ленинградской Высшей кавалерийской школы, 1927-м - командир 4-го кавалерийского корпуса, начальник Ленинградских кавалерийских курсов усовершенствования комсостава, в 1936 -1937-м - начальник кафедры Военной академии Генерального штаба РККА.] уже один раз их очень сильно побил. В общем, труба дело. И вот нашему аге
пришло в голову послать разведгруппу к Бихачу, и мы пошли.
        Ари хмыкнул, по-видимому, вспоминая сейчас себя там и тогда, молодым подрывником на той давней войне, в Боснийской Крайне осенью пятидесятого, когда на Балканах сошлись в жестокой схватке все кому не лень, а не лень было многим.
        - О да, мой господин, там была дикая бойня, если по совести, но я ведь начал о другом. Там горы кругом, лес, и горы, и река. Кажется, она называется Ила, но спорить не стану, может быть, это была какая-нибудь другая река, да и не в ней дело, потому что до нее мы, собственно, и не дошли. Мы, видите ли, влезли в темноте на минное поле, и ни туда, ни сюда. Хоть плачь, но ни плакать, ни делать других резких движений не полагалось. Линия фронта в горах вещь относительная, как вы понимаете. Черт их знает, русских, может, они как раз над нашей головой теперь сидят и только того и ждут, чтобы мы, значит, себя раскрыли. В общем, лежим, и я пытаюсь нащупать проход, ведь как-то же мы в эту ловушку заползли, ведь так? Ну а коли так, то и выползти должны бы, надо только направление понять. Ну вот я его и понимаю, как могу, это направление, а лейтенант наш, Азизом его звали, иногда, значит, мне легонько так подсвечивает из-под плащ-палатки. Боялись мы светить. Ночь, в темноте свет далеко видно. И действительно, ковыряюсь я, стало быть, и вдруг краем глаза вижу свет. Слабый и на малое время, но несомненный свет.
Ну, затаились мы, лежим тихо, ждем. Ждали-ждали и дождались, опять свет мелькнул. А уж после третьего раза и сомнений не осталось. Кто-то метрах в сорока от нас, не больше, тоже тропинку ищет и хоронится при этом, ну прямо как мы. Русские, конечно, больше-то вроде некому. Посмотрели мы чуток, и вот что выходит. Выходит, к нам они ползут, в смысле в нашу сторону. И означает это, что пришел нам конец. Ведь когда они доползут и в нас носом упрутся, нам придется стрелять. Раскроемся, даже если уцелеем, а это значит, что минометам ихним выцелить нас уже будет несложно. Русским конец, но и нам тоже. Такой расклад.
        «”Набуко”,  - вспомнил между тем Маркус под тихое журчание рассказа Ари Гутника.  - Деби сказала: ”Набуко”».
        Было ли это случайностью? Могло ли быть? Или это все-таки знак судьбы? Что-то такое, во что верят не только вздорные малограмотные старухи, но в первую очередь люди самых экстремальных военных профессий: летчики и саперы и еще, разумеется, разведчики?

        Полина
        Верона, Свободная зона Венето.
        16 апреля 1949 года. Утро
        Она была удивительно хороша, похожа на молодую Гизеллу Урбах, если подыскивать сравнения. Впрочем, в ту пору Гизелла «Вертера» или «Сна в летнюю ночь» еще носила пышные белые банты и жила не в Мюнхене, а в маленькой деревушке под Фрейбургом. Но сходство, оглядываясь назад, просто поразительное. Или это ему теперь так кажется? Высокая, сероглазая, с высокими скулами, а фигура такая, что мужчины начинали плыть даже при случайном касании взглядом. Она внезапно появилась в том открытом кафе на Пьяцца Бра, и он уже не мог отвести от нее глаз. Никогда.
        Девушка в открытом платье из розового крепдешина вышла откуда-то из-за его спины, огляделась рассеянно и села за соседний столик, всего, быть может, в метре-полутора от Маркуса. И сразу же рядом с ней оказался официант в традиционном длинном фартуке и с выражением полного и окончательного счастья на молодом смуглом лице. Судя по выражению лица, девушка попыталась вспомнить, как делают заказ по-итальянски, но не вспомнила и на французском попросила принести ей кофе по-турецки. Камирьере[64 - Камирьере (cameriere)  - официант (ит.).], как и следовало ожидать, по-французски говорил, но девушку вполне демонстративно не понял.
        - Scusi. Прошу прощения, сеньорита,  - сказал он сразу ставшим скучным голосом.  - Повторите, будьте любезны, ваш заказ.
        - Кофе!  - нервно и потому излишне громко сказала красавица.  - Пожалуйста! То есть per favore… un caffe… кофе… По-турецки!
        - О!  - Камирьере, кажется, начинал что-то понимать.  - Si! Кофе! Да, сеньорита, конечно, кофе. Но какой кофе?
        - По-турецки!  - неуверенно повторила девушка.  - Вы понимаете меня?
        - О, конечно, синьорита. Конечно, я вас понимаю.  - Парень снова начал улыбаться, но его улыбка Маркусу решительно не понравилась.  - Вы хотите кофе. Но как это кофе по-турецки? Что это, синьорита?
        Она была, кажется, уже не рада, что захотела кофе, что пришла сюда, что вынуждена говорить с этим остолопом. Но делать было нечего, и девушка принялась объяснять технологию приготовления кофе по-турецки, технологию, которую, будем откровенны, в Европе мог не знать только полный идиот. А идиот слушал ее внимательно, кивал, словно китайский болванчик, и повторял: «Си, синьорита. Си», а потом, просияв, хлопнул себя по лбу и сказал:
        - О да, синьорита. Я понял.  - И продолжил с неожиданной холодной надменностью («И куда же девалось твое дружелюбие, парень?»):  - Вы имеете в виду кофе по-неаполитански, синьорита. Это называется кофе по-неаполитански. Это так называется, синьорита, и не называйте его иначе, пожалуйста. Потому что вас не поймут, синьорита, и у вас могут быть неприятности, синьорита. Потому что так готовят кофе в Неаполе, и, видит бог, весь мир знает, что это кофе по-неаполитански.
        И он, разумеется, принес ей великолепный кофе «по-неаполитански», который был на самом деле тем самым заказанным ею кофе по-турецки, с густой пеной и непередаваемым ароматом, но девушке, судя по всему, уже не хотелось ни этого кофе и ни какого другого тоже.
        - Не расстраивайтесь, мадемуазель,  - сказал, сочувственно улыбнувшись, Маркус.  - Или, правильнее, фрейлейн?
        Она оглянулась растерянно, и глаза их встретились. Он все еще обманывал себя, полагая, что это всего лишь легкий флирт, необременительная игра в «мужчину и женщину», которую он вполне мог себе позволить. Между делом, так сказать. Между его важными делами. Он так хотел думать и искренне думал в тот момент.
        Их глаза встретились, и Маркус снова улыбнулся, зная, что его улыбка нравится женщинам, и привычно увидел себя «глазами собеседника», в данном случае ее глазами. Подтянутый, мускулистый брюнет, с правильными чертами лица и карими глазами. Этакий центрально европейский тип, без ярко выраженных национальных черт.
        - Не берите близко к сердцу,  - добавил он, так как девушка молчала.  - Это Италия.
        Он говорил по-французски, а по-французски он говорил без акцента.
        - Но почему?  - В ее голосе слышались слезы. По-видимому, от Италии она ожидала совсем другого.
        - О, все просто… Вы позволите?  - Он сделал движение, обозначившее намерение подняться.
        - Да, пожалуйста,  - ответила девушка автоматически, не успев даже задуматься над тем, уместно это или нет. На это он, в сущности, и рассчитывал.
        - Mille grazie!  - Маркус встал и, прихватив стакан с шотландским виски (не слишком обычным напитком на земле Италии, если честно), перешел за ее столик.
        - Макс,  - сказал он, чуть склонив голову.  - Меня зовут Макс.
        - Полина,  - улыбнулась девушка.
        - Очень приятно, мадемуазель Полина,  - вернул ей улыбку Маркус.  - Так вот… Вы читаете газеты? Нет? Ну что ж, это правильно, газеты, по большей части, врут.
        - Я сама и вру, месье Макс,  - почти весело сказала она.
        - Извините?  - Он и в самом деле ее не понял, хотя французский у нее был великолепный, и акцент не мешал, разве что добавлял ее речи еще больше очарования. Хотя куда, казалось бы, больше?
        - Я пишу для газет,  - объяснила она.
        - Вы журналистка?  - Ну не было в ней этого, не было и все. Таких журналистов не бывает.
        - Так получилось.  - Полина виновато улыбнулась, увидев выражение его лица.
        - Тогда мои разъяснения излишни,  - развел он руками.  - Миль пардон.
        - Напротив, месье Макс. Я действительно не знаю, о чем идет речь,  - покачала она головой.  - Я пишу о театре.
        - Так вы приехали на Фестиваль!  - догадался Маркус. Об этом он как-то не подумал, но если она пишет о театре, то какая же она журналистка?
        - Да, месье, я приехала на Фестиваль, но вы, кажется, начали мне что-то рассказывать.  - Она смотрела на него с вызовом.
        - Ну конечно!  - воскликнул Маркус «театральным» голосом.  - Я потерял мысль… Нет, фрейлейн Полина,  - ведь вы из Баварии или Австрии, не правда ли?  - нет, не мысль. Правда в том, что я потерял голову… сердце… и, милосердный господь, что еще теряют в таких случаях?
        Полина рассмеялась. Кажется, Маркус начинал ей нравиться, и она уже не жалела, что разрешила ему перейти за ее столик.
        - Отвечаю по порядку,  - сказала она, отсмеявшись.  - Ни то ни другое. Я из Дерпта. Это в России. А влюбленные - ведь вы только что объяснились в любви, не так ли?  - теряют голову и здравый смысл. А сердце их разбито.
        - О да!  - сказал Маркус, с ужасом понимая, что говорит сущую правду.  - Сердце мое разбито. Я объяснился в любви незнакомой девушке… Я в шоке, baryshnia. Я потерял голову…
        - И не закончили своего рассказа,  - перебила она его.
        - Какого рассказа?
        - Про Италию, sudar.  - У нее были чудная улыбка и милый акцент, и она ему очень нравилась…
        - Ах, Италия!  - кивнул он.  - Ну что же с ней могло случиться? Все то же, sudarynia, то же, что и всегда,  - поражение. Турки захватили Родос. Республика лишилась великолепной военно-морской базы, королевство - крейсера и эсминца.
        - Но это война!  - Она явно не знала новостей и теперь была не на шутку встревожена.
        - И да и нет,  - поспешил успокоить ее Маркус.  - Вернее, еще нет, но может случиться. Во всяком случае, в Неаполе объявлена мобилизация.
        И это было еще не самое худшее, что знал Маркус, но о чем предпочел сейчас не говорить.
        - А в свободной зоне?  - спросила Полина.
        - Вы хотите сказать в республике?  - переспросил Маркус.
        - Но ведь Афинский договор…  - Она явно была обескуражена.
        - Денонсирован Венецией еще в прошлом году,  - объяснил он, думая о том, что на свете все еще существуют счастливые люди, не ведающие, какой ужас ожидает их впереди.  - В республике мобилизация прошла еще в марте, когда Франция ввела войска в Пьемонт и Лугано. Но не будем о грустном!  - предложил он, видя, какое впечатление произвел его краткий «очерк событий» на Полину.  - Жизнь продолжается. Война еще не началась. И Фестиваль не отменен. Вы идете сегодня на «La Gioconda»?[65 - «Ла Джоконда» - опера Амилькара Пончиели.]
        - Нет,  - с сожалением в голосе ответила Полина.  - Я приехала только сегодня. Билетов на премьеру уже нет, впрочем, мне удалось купить билет на двадцать пятое апреля.
        - Вот как,  - Маркус задумался на секунду, прикидывая, имеет ли смысл тревожить по этому поводу людей полковника Микеле, и тут же решил, что стоит. Вот только взглянул ей в глаза, и понял, что да, имеет смысл.
        - Хотите пойти сегодня?  - спросил он вслух.
        - Естественно,  - пожала она плечами.
        - Значит, пойдете,  - улыбнулся он.  - Но с одним условием.
        - Каким?  - Упоминание об условии ее очевидным образом насторожило.
        - Завтра вы идете со мной на «Nabucco»[66 - «Набуко» - опера Джузеппе Верди.].
        - А вы, Макс, кто? Вы итальянец или француз?  - спросила Полина, внимательно - и без стеснения - изучая его лицо смеющимися серыми глазами.
        - Следовательно, вы согласны,  - кивнул он серьезно.  - Сегодня «Ла Джоконда», а завтра - «Набуко». Француз,  - добавил он после короткой паузы.  - Но я давно живу в Италии.
        - Чем вы занимаетесь?  - Вероятно, она уже измучилась вся, пытаясь понять, что он такое.
        - Изучаю медицину в Падуанском университете,  - ответил Маркус и снова улыбнулся.
        - Медицину?!
        - Вам чем-то не нравится эта профессия?  - притворно расстроился Маркус.
        - Нет, но…
        По-видимому, медицина как-то не очень сочеталась в ее представлении с образом Маркуса, уже успевшим к этому моменту сложиться и устояться. И потом возраст… Она не могла не видеть, что он уже не мальчик… И вдруг - студент. Было очевидно, однако, что Маркус сумел ее заинтриговать. Но ведь именно этого он, в конечном счете, и добивался, не правда ли?
        А упоминание о медицине неизменно производило впечатление. Неизвестно почему, но никто не хотел воспринимать его как врача. Или не могли. А между тем это была чистая правда. Он на самом деле был врачом. Более того, он был дипломированным врачом, и давно, а в Падуе Маркус писал докторскую диссертацию. Впрочем, практикующим врачом он действительно не был никогда. Не вылечил ни одного пациента, даже от самой легкой болезни, не спас ничью жизнь, следуя клятве Гиппократа… Зато пресекать чужие жизни ему приходилось не раз и не два, но не будешь же рассказывать об этом славной русской девушке, театральному критику из далекого города Дерпта…
        - …Ну, я ему и говорю, ты, мол, скажи, менш[67 - Менш - человек (идиш).], своим, если живы будем, потом додеремся, а сейчас выбираться надо. Как всегда?
        - Как всегда,  - буркнул старик, подставляя выбритое лицо под влажную и горячую салфетку. Одеколонов он терпеть не мог, а протирать лицо коньяком… Ну не в парикмахерской же? А ты что, русский знаешь?  - спросил он, уже вставая из кресла.
        - Откуда?  - удивленно поднял брови обескураженный вопросом Арик.  - Нет, то есть выругаться я могу, конечно, и еще пару слов…
        - Так как же ты переговоры вел?  - Маркус уже понял, что что-то пропустил. Что-то существенное.
        - Мы на идиш говорили,  - обреченно вздохнул Арье Гутник и развел руками.  - Я же вам, профессор, об этом уже…
        - Говорил,  - кивнул Маркус.  - Но я старый пень, Арик, глухой и дурной. Что с меня взять?
        - Разве что двойную плату?  - понимающе усмехнулся парикмахер.
        - Вот и возьми,  - предложил Маркус и подмигнул.
        - За кого вы меня держите?  - радушно улыбнулся Арик.  - Чтобы я взял больше, чем положено?! Так низко я еще не пал.
        - Спасибо, солдат,  - серьезно кивнул Маркус и пошел к выходу.
        Чуть приволакивая ноги - так получалось надежнее - старик вышел из парикмахерской и остановился на тротуаре, глядя на табличку с названием улицы, оказавшуюся теперь прямо перед ним. «Ольга Зиг».
        «Тренируешь память?»  - с иронией спросила Ольга.
        «А ты что думала?  - беззлобно огрызнулся старик.  - Ты же знаешь, сколько мне лет. Вот проснусь как-нибудь утром, а ничего уже нет: ни меня, ни памяти».

        Глава 7. Профитроли

        Кафе было маленьким и уютным, но, главное, успевшим - за годы и годы, которые Маркус в него ходил,  - стать для него таким же привычным и удобным, как разношенные домашние шлепанцы. Единственным недостатком заведения Реувена, которое обходилось даже без собственного названия, было то, что узкий тротуар перед входом не позволял выставить столики на улицу. Впрочем, сегодня Макс об этом не жалел. Когда он вошел, в зале находились только трое посетителей. В дальнем углу, попивая белое вино из высоких бокалов, беседовали две немолодые ухоженные дамы, вполне типичные как для этого района, так и для данного времени суток. А у окна, выходящего на улицу, сидел худощавый мужчина средних лет и читал газету. Перед ним стояли чашечка с кофе и толстостенный стакан с чем-то, окрашенным в цвет жидкого чая.
        «Виски со льдом»,  - завистливо подумал старик и сел за соседний столик лицом к окну. Мужчина на секунду оторвался от газеты, бросил на Маркуса рассеянный взгляд и вернулся к чтению.
        - Здравствуй, Маркус,  - сказал, подходя, Реувен.  - Как всегда или у нас сегодня праздник?
        Обычно Маркус пил зеленый чай, по «праздникам» он заказывал кофе.
        - Праздник,  - буркнул старик, рассматривая сквозь окно остановившуюся на противоположной стороне улицы «шкоду».
        - Пирожное будешь или ну его?  - Реувен знал о холестерине не понаслышке, но пирожные у него были замечательные.
        - Если только у тебя есть профитроли.  - К машине между тем подошел неизвестно откуда взявшийся (здесь и сейчас) полицейский и, видимо, объяснил водителю, что стоянка в этом месте запрещена.
        «Полицейский-то хоть настоящий?»  - поинтересовался Зильбер, навсегда теперь прописанный на улице собственного имени.
        «А ты как думаешь?»  - вопросом на вопрос ответил старик.
        - У меня есть профитроли,  - сказал Реувен.  - Ты когда последний раз делал анализ крови?
        - У меня нет диабета,  - отрезал Маркус.  - И холестерин в норме.
        «Настоящий,  - ответил он Зильберу.  - У Китовера дураков нет, проверят».
        «И откуда же он взялся?  - не унимался Янычар.  - Дай угадаю! Он что, на жалованье у мафии состоит?»
        «Состоит, не состоит»,  - меланхолично ответил Маркус, который в жизни не был чистоплюем и использовал для дела все, что под руку попадалось. А попадалось иной раз такое, что даже Зильберу рассказывать не будешь, и Арик еще не худший вариант.
        «Состоит, не состоит,  - сказал он.  - Результат-то налицо!»
        «Шкода» отъехала, и полицейский тоже пошел неторопливо по своим делам.
        «Ну ты и жук!»  - усмехнулся Зильбер.
        «Да, Моня, я жук!»  - с гордостью сообщил ему старик и, дождавшись, когда отойдет Реувен, тихо обратился к читавшему «Петербургские ведомости» советнику по культуре посольства Российской империи Ивану Симонову, который, в отличие от большинства посольских, жил не в Иерусалиме, а в Тель-Авиве и каждое утро традиционно заходил к Реувену - выпить кофе и почитать утренние газеты:
        - Иван Андреевич, вы знаете, кто я такой?
        - Да,  - коротко ответил Симонов и чуть повернул голову к старику. Впрочем, совсем чуть-чуть. Вроде и отреагировал на слова Маркуса, но и газету не отложил. Тертый калач, так у них, кажется, говорят.
        - Сомнения в моей адекватности имеются?  - тихо спросил Маркус.
        - Допустим, нет,  - также тихо ответил советник и скосил наконец на Маркуса свои внимательные серые глаза.
        - Вашего начальника зовут Гавриил Никифорович,  - скучным голосом сказал Маркус.  - А ваш источник в канцелярии нашего главы правительства на самом деле работает на меня.
        - А на кого работаете сейчас вы?  - так же равнодушно спросил Симонов, лишь чуть обозначив интонацией слово «сейчас».
        - На себя,  - коротко ответил старик.
        - Я вас внимательно слушаю, Мордехай Залманович,  - сказал Симонов и снова углубился в чтение «Ведомостей»…
        Ну что ж, Симонов был профессионалом, иначе бы Маркус никогда не стал иметь с ним дела. Симонов ведь знал, не мог не знать, что Виктор Кушнеров не предатель, а канал для приватной передачи информации. Во всяком случае, денег Виктор не брал, а информация его, так уж получалось, всегда имела отчетливый антифранцузский подтекст. Что поделать, времена меняются, и если уж вместе с ними меняются люди, то точно то же самое можно сказать и о государствах. Когда-то Франция сыграла главную роль в создании Израиля, однако теперь, спустя полвека, ее политика если была и не всегда враждебна Израилю, то все-таки слишком часто шла вразрез с его национальными интересами. Не замечать этого мог только глупец или человек, находящийся в плену концепции. Маркус дураком не был и, если маразм не вмешается, уже не будет. Поэтому именно он, человек, который в свое время сделал больше других для создания «сердечного согласия» между хунтой Наполеона и еврейскими организациями, должен был теперь вмешаться и разрушить концепцию, в плену которой находилось нынешнее сраное правительство.
        - Я вас внимательно слушаю, Мордехай Залманович,  - сказал Симонов.
        - Мне необходимо встретиться с господином Турчаниновым,  - ответил Маркус.  - Срочно, приватно, настоятельно.
        - Понимаю.  - Симонов не удивился, но озабоченности просьбой старика скрывать не стал.  - Однако положение посла обязывает его быть крайне осмотрительным.
        - Согласен,  - усмехнулся Маркус.  - Но ведь и мы с вами не зря едим свой хлеб, не так ли?
        - Так,  - сказал Симонов, неторопливо складывая газету.  - Как мне с вами связаться?
        - Запоминайте телефон,  - с облегчением сказал Маркус. Он не ошибся в Симонове, и это было хорошо.

        Итальянец
        Амстердам, Королевство Нидерланды,
        октябрь 1938 года
        В эту ночь он не спал. Не в первый раз и, вероятно, не в последний, но уж такова была его доля. Был бы христианином, сказал бы - крест. В четверть третьего в Метанзас уходил панамец с мутной биографией, но надежным экипажем, и Маркусу надо было проследить за погрузкой. Семь контейнеров с зингеровскими швейными машинками и запчастями к «фиатам» предназначались торговому дому Родригес в Агуада де Пасаеросе, но грузополучатель этих контейнеров не дождется, да и не ждал. Три тысячи дешевых, но все еще надежных голландских гульденов хором уговорили капитана Кристиансена отдаться в районе двадцать четвертой параллели на волю «волн и течений», которые с неизбежностью увлекут «Ванессу» на восток. Короткая стоянка, разумеется, ночью, на рейде Прогресо, и повстанцы Рохаса получат 1300 винтовок «манлихер» и сотню чешских пулеметов. Это была не самая хитроумная из операций, прокрученных в последние месяцы в Амстердаме, Антверпене и портах Ганзы, и не самая крупная, но она происходила тогда, когда Рохасу позарез нужна была победа. Одна маленькая победа, способная изменить расстановку сил в мексиканском
бардаке. Рохасу нужен был повод, оправдывающий формирование правительства. Франции нужен был повод, чтобы это правительство признать.
        По сути, это была чужая война, и Маркус не сидел бы сейчас в Амстердаме, но так легли карты. Люди, которые многое могли сделать для организации уже сейчас и еще больше смогут потом, если им помочь сейчас это потом построить, просили об услуге и предлагали цену. Цена была серьезной, просьба дружеской, а то, почему они не хотели делать этого сами, хотя и могли, можно было понять. В результате чуть ли не все оперативные ресурсы организации работали сейчас на мексиканском направлении, и Маркус был одним из тех, кто был брошен в бой. И вот уже третий месяц он торчал в Амстердаме, «покупая и продавая», как говорила красавица Шахерезада о людях его профессии.
        «Ванесса» ушла. Он вернулся в отель и, чувствуя, что уже не заснет, устроился в фойе. По обыкновению, он «прятался в кустах»  - сидел в любимом кресле за большой пальмой, читал утренние газеты и прихлебывал ирландский мальт, привезенный из Англии соседом-летчиком. Этот парень был постарше его и вызывал у Маркуса как уважение, так и жгучий интерес. Турецкий майор в отставке и участник последней войны с греками был ему по-человечески интересен. К тому же Зильбер был отличным собеседником.
        - С утра пораньше?
        Маркус поднял голову и увидел подходящего к нему Зильбера.
        - Или с вечера попозже,  - ответил он, улыбнувшись.

        Итальянец
        Амстердам, Королевство Нидерланды,
        январь 1939 года
        Летчик ушел бродить по городу, и Маркус остался один. Он подумал мимолетно, что была, вероятно, у летчика своя тайна, ведь не уходят же просто так в отставку старшие офицеры ВВС, отмеченные к тому же высшими орденами империи, но тайна эта носила, скорее всего, очень личный характер и, значит, не должна была его интересовать. Вот сам Зильбер мог оказаться очень перспективной кандидатурой. Все в нем было уже готово, сформировано и ждало только призыва.
        «Ну что ж,  - подумал Маркус.  - Не будем торопить события. Человек готов, а призвать его на службу - дело нехитрое. Придет время, призовем».
        Ночь у него снова выдалась интересная, но, слава богу, это был последний транспорт, из тех, что «висели» лично на нем. Дела в Мексике шли неплохо, и теперь в игру потихоньку вступали основные игроки. САСШ концентрировали свои войска на границе, но пересекать ее пока не рисковали, тем более что в конгрессе большинство было за изоляционистами. Россия определенно намекала на возможность оказания помощи законному правительству, естественно, имея в виду не хлеб с салом, но таковую помощь пока - во всяком случае, открыто - не осуществляла. В Мексике вертелись, правда, какие-то невнятные польские и румынские инструкторы, но и итальянские и немецкие тоже. Франция и Канада тоже неторопливо втягивались в мексиканский балаган, а Маркус отправил сегодня последнюю партию оружия и мог считать свою миссию выполненной. Усталость не уходила, и не отпускало напряжение. Он хорошо знал это состояние и принимал его как должное. За все надо платить, не правда ли?
        Он встал и, выбросив пустую бутылку, отправился к Литейщику. Покружив по улицам, Маркус пришел наконец на явку и постучал в крашенную охрой дверь. Как оказалось, здесь его ожидало письмо от Чета, который отзывал Маркуса в Мюнхен и сообщал, что на 12 февраля назначена встреча в пункте «Весталка» с господином П. Господина П. на самом деле звали Луак Де Рош, и был он полковником французского Генерального штаба.
        «Ну что ж, значит, Франция,  - устало подумал Маркус, сжигая записку.  - Франция…»

        Итальянец
        Мюнхен, Королевство Бавария,
        февраль 1939 года
        - Уже генерал,  - сказал Де Рош, усаживаясь напротив Маркуса за столиком тихого ресторанчика недалеко от Рейхенбахского моста. За окном ветер рвал дождевые полотна в куски и швырял их в темные воды Изара.
        - Поздравляю,  - вполне равнодушно откликнулся Маркус, который понимал, разумеется, что француз назначил встречу совсем не затем, чтобы похвастаться очередным производством.
        - Принято,  - так же равнодушно кивнул Де Рош.  - Что будете пить?
        - Бренди.
        - Тогда уж лучше коньяк, наверное?
        - А он здесь, думаете, есть?
        - Здесь есть,  - довольно улыбнулся генерал и подозвал кельнера:
        - Zwei Kognacs, bitte.
        - Augenblick, meine Herren[68 - - Два коньяка, пожалуйста. - Моментально, мои господа (нем.).].
        Помолчали, думая каждый о своем и глядя на разбушевавшуюся за окном непогоду.
        Кельнер принес коньяк. Прежде чем пригубить, Маркус с удовольствием вдохнул его аромат. Напиток, что и говорить, был великолепен.
        - Вы когда-нибудь служили в армии?  - неожиданно спросил Де Рош и посмотрел на Маркуса испытующим взглядом.
        - Некорректный вопрос, господин генерал,  - усмехнулся в ответ Маркус.  - Какой вам интерес в моем прошлом? Оно прошло.
        - Тогда сформулируем его по-другому,  - без напряжения согласился француз.  - Как вы относитесь к службе в регулярных войсках?
        - Отрицательно.  - Ответ был очевиден, но ведь Де Рош имел в виду что-то конкретное, не так ли? А раз так, разговор был более чем интересен, и его следовало продолжать, не форсируя.
        - Понимаю.  - Генерал был невозмутим. Вероятно, он хорошо подготовился к разговору и не ждал от Маркуса излишней гибкости хребта.  - Но, вероятно, я снова неправильно сформулировал вопрос. Речь не идет о французской армии.
        - А о чем идет речь?
        - Об армии мексиканской.
        - А она здесь при чем?  - почти искренне удивился Маркус.
        - Она брутально недееспособна,  - совершенно серьезно ответил Де Рош.
        - Вы хотели сказать, небоеспособна?
        - Она недееспособна,  - объяснил генерал свою мысль.  - И, следовательно, не боеспособна. Мы прилагаем сейчас некоторые усилия, но…
        - Но?  - Вот это «но» и было, по-видимому, главным.
        - Короче, я начал формирование волонтерского корпуса,  - любезно улыбнулся генерал.
        - В качестве кого?  - уточнил Маркус.
        - В качестве частного лица,  - развел руками Де Рош.  - Я, видите ли, вышел в отставку… по состоянию здоровья.
        - Соболезную,  - теперь улыбнулся и Маркус. Карты были розданы, начиналась игра.
        - Принято,  - кивнул генерал.  - Меня теперь называют генерал Пабло.
        - Приятно познакомиться.
        - Взаимно,  - снова улыбнулся француз.  - Потому что, если мы договоримся, вас будут звать полковник…
        - Rojo,  - подсказал Маркус.
        - Рыжий? Почему?  - Казалось, Де Рош удивлен, но Маркус не тешил себя иллюзиями: генерал был хитрым лисом, все он прекрасно понимал.
        - За кого вы меня принимаете, сеньор Пабло?
        - За человека, который может создать и возглавить мобильные диверсионные силы корпуса. Этакие летучие отряды. Вы понимаете?
        Ну что ж, вот Де Рош и сказал то, что хотел сказать. И что же должен был ответить Маркус?
        - Понимаю,  - кивнул он, оценивая между тем открывающиеся перед организацией перспективы.  - Значит, разведывательно-диверсионные группы.
        - Я полагаю, вы лучшая кандидатура.  - Вот это было лишнее. Лесть - последнее, что могло заставить Маркуса принять предложение француза.  - И потом, вас я знаю.
        А вот это было к месту.
        - Мне нужна будет полная свобода действий,  - спокойно сказал Маркус и допил коньяк.
        - Ограниченная только военными планами и политической ситуацией,  - согласился Де Рош и тоже допил коньяк.
        - Принято,  - усмехнулся Маркус.  - Мои люди?
        - Ваши люди.
        - Когда?  - На самом деле это было неважно. А хоть бы и вчера. Главное было уже сказано, остальное - техника.
        - В конце августа мы должны быть в Блэкпуле.  - Чувствовалось, что Де Рош доволен результатами переговоров и скрывать это полагает излишним.
        - Блэкпул?  - Не то, чтобы у него были возражения, но почему бы и не спросить?
        - Нам легче действовать с английской территории,  - объяснил генерал.  - Во всяком случае, пока. Еще коньяк?
        - С удовольствием,  - кивнул Макс.  - Связь?
        - Вот этим мы сейчас и займемся,  - улыбнулся Де Рош, подзывая кельнера.  - Логистика решает все.

        Итальянец
        Блэкпул, Соединенное Королевство,
        8 сентября 1939 года
        Сборный пункт волонтеров располагался в старом барачном городке в Блэкпуле. Бараки построили лет двадцать назад, перед Второй Бурской, и с тех пор они служили стартовой площадкой для многих лучше или хуже организованных, более или менее официальных миссий.
        И эту миссию тоже не минула чаша сия.
        Маркус сидел на узкой «сиротской» койке в крошечной офицерской выгородке, пил паршивый ирландский виски и слушал, как на фоне непрерывно идущего вторые сутки дождя выясняют отношения за рассохшейся дощатой стеной его соседи.
        - Знаешь, что тебе надо, товарищ?  - спрашивал за стеной грудной хрипловатый голос с неистребимым славянским акцентом.  - Тебе надо, чтобы какая-нибудь крепкая девка - krov s molokom, ты понимаешь?  - взяла бы да и оттрахала тебя до полной потери товарного вида.
        - Клава!  - возражал ей баритон с характерной левантийской медлительностью.  - Моя проблема в том, что такие iadrenye - я правильно говорю? iadrenye?  - русские девушки, как ты, Фемина, здорово треплют языком, но не спешат раздвинуть ноги перед жаждущим любви старым евреем.
        - Ты еще меня в антисемитизме обвини, Зильбер!  - на октаву подняла голос женщина.
        - И обвиню!  - Казалось, смутить Зильбера было невозможно.  - Разве ты не знаешь? Все русские - антисемиты.
        - Я вот тебе сейчас сломаю что-нибудь, Зильбер…
        - И что ты этим докажешь?  - Голос мужчины по-прежнему звучал ровно и немного лениво.  - Ты докажешь, Клава, что погромы в России были на самом деле.
        - Это французская пропаганда!  - рявкнула в ответ взбешенная невозмутимостью Зильбера Клава.
        - Нет, Клава,  - с академическим спокойствием возразил мужчина.  - Это исторический факт.
        Разговор тянулся со вчерашнего вечера, перемежаясь горячими фазами, с криками и воплями, переходящими в стоны и признания в любви на четырех языках. Бывший майор турецких ВВС Эммануил Зильбер и русская летчица Клава Неверова из Ростова Великого были отчаянно эмоциональными индивидами. А Маркус, невольный свидетель этой странной истории любви, пил свой виски и вспоминал другую женщину, обладавшую таким же, как у Клавы Неверовой, низким грудным голосом со сводящей с ума хрипотцой. Зденка…

        Итальянец
        Прага, Австро-Венгерская империя.
        23 октября 1938 года
        Все было кончено. В Вене и Будапеште уже выносили смертные приговоры. В Зальцбурге еще постреливали, но это была уже агония. В Карпатах тоже дрались последние повстанческие отряды, но и для них мир сузился до диких горных троп, потому что дороги и деревни были блокированы войсками Гетмана…
        Маркус добрался до Праги под вечер, предполагая отлежаться до утра на явке у чешских националистов, а утром с резервным паспортом выехать через Польшу в Данциг. Но явка была провалена. Там сидела нешуточная засада. Его - или, вернее, кого-нибудь вроде него - ждали и взяли бы обязательно, если бы не его реакция, не притупившаяся, несмотря ни на что - ни на эти сумасшедшие недели в охваченной мятежом стране, ни на две бессонные ночи. Он среагировал сразу, не задумываясь, опередив на неуловимое мгновение тех, кто его ждал. Маркус стрелял с двух рук - по-македонски - и уложил, как видно, всех, потому что ушел, и погони за ним не было. То, что и ему досталось, он понял позже…
        - Ты удивительно везучий сукин сын, Влк![69 - Влк (от чешск. vlk)  - волк.] - Зденка закончила перевязывать его плечо и грудь и теперь любовалась результатами своей работы.  - И страшно похотливый… Скажи, Влк, сколько железа надо вставить в тебя, чтобы ты не хотел вставить бедной девушке?
        Маркус лежал на кровати голый, а Зденка стояла, наклонившись над ним, и так силен был голос плоти в ее крупном белом теле, что ни боль в простреленных плече и руке, ни головокружение, вызванное потерей крови и выпитой натощак водкой, не могли ничего поделать с его могучими инстинктами.
        Старый друг стоял, как колонна Траяна,  - символом вечного и непроходящего триумфа… или позора. Смотря чью точку зрения иметь в виду.
        - Вот мне интересно,  - между тем продолжала Зденка, лениво расстегивая пуговицы на платье.  - Ты сразу подо мной помрешь или немного помучаешься?
        - Не могу отказать даме в удовольствии,  - через силу улыбнулся Маркус.  - Придется помучиться.
        - Ну ты уж постарайся, Влк, а то столько суеты.  - Она сняла наконец платье и теперь стаскивала с себя рубашку - И все для того, чтобы, в конце концов, даже не кончить…
        Как она освободилась от панталон и бюстгальтера, Маркус не заметил. Возможно, он отключился на пару секунд, но вот она еще вылезает из рубашки, а вот уже совершенно голая садится на него верхом. Дальнейшее так и осталось за гранью сознания и памяти, но в ту ночь в Праге он не умер…

        Полина
        Верона, Свободная зона Венето.
        16 апреля 1949 года. Полдень
        - Все как всегда, мой друг. Все как всегда.  - Манцони довольно улыбнулся и сделал большой глоток кьянти.  - Как было, так и будет, Макс. Под этим небом всегда были гвельфы и гибеллины[70 - Гвельфы - политическое течение в Италии XII -XVI веков, представители которого выступали за ограничение власти императора Священной Римской империи в Италии и усиление влияния Папы римского. Гибеллины - враждовавшая с гвельфами политическая группировка XII -XIII веков. Название «гибеллины» пошло от латинизированного названия одного из замков Гогенштауфенов - Гаубелинга.]. Всегда были, всегда и будут, как бы они теперь ни назывались: коммунисты и фашисты, монархисты и фашисты, республиканцы и фашисты…
        - Очень интересно, Микеле, и даже поэтично,  - ответно улыбнулся Маркус и, подняв приветственно свой стакан, отпил немного вина, которое на самом деле терпеть не мог.  - Все меняется, а фашисты остаются. Тебе не кажется это странным?
        - Абсолютно нет.  - Микеле Манцони оседлал своего любимого конька.  - Эта земля, Макс, цветет фашизмом со времен Ромула. А может быть, и раньше. Ты знаешь об этрусках?
        - Я бываю в музеях, Микеле, но, может быть, перейдем к делу?
        - Конечно.  - Полковник Манцони только казался - вернее, хотел казаться - легковесным болтуном. На самом деле он был весьма серьезным человеком. И опасным к тому же.
        - Итак?  - спросил Маркус.
        - Дуче сказал: «Да».  - Вот теперь Манцони стал серьезным.
        - «Да» Дуче относится к Риму или также к Генуе?  - уточнил Маркус.
        - У нас нет возражений. Транзит остается вашим.
        - Спасибо, полковник!
        - Не надо, Макс! Зачем это? Мы же друзья.  - На губах полковника заиграла улыбка, но глаза оставались серьезными.
        - Конечно, друзья, Микеле!  - легко согласился Маркус, тем более что это было правдой с поправкой на одну лишь голую политическую необходимость, которая была способна отменить все - и дружбу, и даже любовь.  - Но сейчас ты представляешь Дуче.
        - Дуче помнит тебя!  - торжественно объявил Манцони.
        - Передай ему, что я польщен.[71 - Гибеллины - приверженцы императора, главным образом дворяне. Гогенштауфены - династия германских королей и императоров Священной Римской империи в XII -XIII веках.]
        - Передам,  - кивнул полковник.  - Но это не все.
        - Что-то еще?
        «Любопытно,  - отметил про себя Маркус, выжидательно глядя на полковника.  - Что же вы потребуете взамен?»
        - Да. Макс, меня просили передать, чтобы ты тоже передал… Ты понимаешь? Неофициально. По-дружески, так. Сидим мы с тобой в траттории, пьем вино, и так, знаешь… я говорю… ты говоришь…
        Маркус посмотрел в глаза Микеле и серьезно кивнул.
        - Так вот… если в Париже произойдут изменения… Ну, знаешь, как бывает? Вдруг что-то… Так вот, Макс, мы хотели бы, что бы те люди, которым это интересно, знали - у них есть здесь, в Италии, друзья.
        «В Италии,  - внутренне усмехнулся Маркус.  - Вот в чем дело! В Италии, то есть не в королевстве и не в республике, а во всей Италии. Великолепно».
        - Какие люди, Микеле?  - сказал он вслух.  - О чем ты говоришь?
        - Ни о чем,  - улыбнулся Микеле.  - Ни о чем, но ты передай.

        Полина
        Верона, Свободная зона Венето.
        16 апреля 1949 года. Вечер-ночь
        Ночь нежна… Лучше не скажешь. У этого американца было правильное видение мира. Эта ночь полна особого смысла. А все потому, что ты влюбился. Но Любовь, амиго, это такая вещь, которая тебе противопоказана. А ты влюбился, и сердце твое полно нежности. Нежности, а не ненависти. И это плохо. Это очень плохо, sudar.
        Маркус осторожно, чтобы не потревожить Полину, встал с кровати и подошел к окну. На небе висела огромная вызывающе-серебряная луна. Светили блеклые в лунном сиянии фонари. Улица была пуста. Маркус закурил и, отвернувшись от окна, посмотрел на Полину. В подсвеченном серебром полумраке ее разметавшиеся по подушке волосы, казалось, светились, излучая свой собственный, из них самих исходящий свет. Или сияние. Нежное жемчужное сияние исходило и от ее кожи. Что-то подобное было у Эль Греко, но Эль Греко не писал обнаженных красавиц…

        Полина
        Верона, Свободная зона Венето.
        17 апреля 1949 года. Утро
        Оставив Полину спящей, Маркус прошелся пешком до Кастельвеккио, выпил кофе в крошечной кофейне на набережной Адиже и, не торопясь, пошел к центру. Пока он добрался до почтового отделения на Виа Рома, оно уже открылось, но он был первым и единственным посетителем. Ничего страшного в этом не было, все равно республиканская контрразведка перлюстрирует все телеграммы. Маркус взял бланк и, заполнив данные на адресата, написал: «Здравствуй, Рене. Как ты? Отдыхаю. Верона чудесна. Фестиваль начался. Сегодня Набуко. Видел Лорен. Передает привет. Хочет приехать Париж. Какие планы? Приеду конце мая или июне. Макс».
        Он передал телеграфисту бланк, заплатил и вышел на ярко освещенную улицу. На душе было пасмурно. Внезапно появившееся чувство тревоги вызывало чуть ли не озноб, несмотря на то что на улице было почти по-летнему тепло. Он только что задействовал резервный канал связи, предназначенный только для экстренных случаев. Но случай и в самом деле был экстренный. Экстреннее некуда. Вчерашняя встреча с полковником Микеле Манцони оправдывала риск. Через пару часов, максимум к полудню телеграмма дойдет до адресата, а к вечеру все заинтересованные лица в Париже будут знать, что в Италии - и в республике, и в королевстве, и в герцогствах - у них есть надежный союзник. Заодно они будут знать и его собственную оценку. А цена у его оценок высокая. Это в Париже поняли давно. Не все, а те, с кем он имеет дело. Его источники дорого стоят. Будем надеяться, что и по счетам его адресат заплатить не забудет.
        Маркус закурил и пошел вдоль улицы. Люди, довольно много людей, шли в одном с ним направлении или ему навстречу. У них был очередной - один из многих - день. Обычный день обычных людей. А между тем доктор Макс только что поставил диагноз их миру. И диагноз этот был неутешителен. Война. Ее следует ждать уже скоро. В мае - июне эти люди уже будут вспоминать нынешний день, как один из последних дней мира. Довоенное время. Так они будут говорить. И он тоже.

        Полина
        Верона, Свободная зона Венето.
        17 апреля 1949 года. Полдень
        Его окликнули у самой гостиницы.
        - Синьор Макс!  - К нему обращался совсем молоденький парнишка, худой, но жилистый, быстрый, нервный, пожалуй что, излишне суетливый.  - Синьор Макс!
        - Слушаю тебя, парень.  - Маркус остановился и поощрительно улыбнулся посыльному, а в том, что это именно посыльный, сомнений у него не было. Все, что нужно, было написано у того на лице.
        - Я от Буфетчика,  - свистящим «конспиративным» шепотом сказал парень.  - Он сказал: срочно.
        - Не волнуйся! Этот поезд уже не уйдет,  - успокоил его Маркус.
        - Я не волнуюсь, но дон… то есть Буфетчик, просил передать…
        - Ну так передавай,  - кивнул Маркус и достал сигарету.
        - Да. Так. У коммунистов есть явка на… в Милане… туда обратились с просьбой найти связь к Вольфу… Женщина… Двадцать четыре - двадцать шесть лет, блондинка… довольно высокая… не итальянка, может быть, немка - точнее информатор сказать не может. Назвала пароль высшего приоритета… уровень ЦК. Все.
        Парень явно выучил сообщение наизусть.
        - Спасибо,  - снова кивнул Маркус.  - А кто этот Вольф, не знаешь?
        - Нет,  - покачал головой посыльный.  - Но Буфетчик сказал передать вам.
        - Ну, что ж. Ты передал. Спасибо, парень.
        Парнишка ретировался, а Маркус пошел дальше. Он вошел в гостиничный холл, взял у портье ключ и, задержавшись на секунду у столика с газетами, бросил взгляд на заголовки. Ничего примечательного там не было, и, закурив, он пошел к лестнице.
        Итак, человек, имеющий полномочия ЦК, ищет в Милане Вольфа. Зачем коммунистам понадобился Вольф? Вопрос. А что могут знать местные? Контакт был разовый, в форс-мажорных обстоятельствах сорок пятого года… И вдруг спустя пять лет в ЦК вспоминают эту историю и посылают… Кого? Молодую женщину… Чтобы - что? Спросить на явке, не знает ли кто, как связаться с Вольфом. Бред. Женщина ищет по своей инициативе? И кто-то в ЦК дал ей канал и пароль… Возможно такое? В постели дал? Или долг платежом красен? Неважно. Но Вольфа ищут не коммунисты. То есть теперь и коммунисты… но кто же это у нас такой памятливый? И что он еще знает про сорок пятый год?
        Маркус вошел в номер, плеснул в стакан немного бренди, отпил и закурил новую сигарету.
        Почему они ищут его именно в Милане? А может быть, и не в Милане только? Возможно, сейчас разные люди заходят на явки коммунистов по всей республике и задают тот же вопрос? А может, не только коммунистов? Микеле мой друг, поэтому он послал ко мне парня. Но могут быть и другие… Черт! У фашистов есть еще пара людей, слышавших, что я связан с Вольфом. А вот у коммунистов… Черт! Два раза черт! Профессор Маризи!
        Маркус допил бренди и плеснул еще. Скверная история. Не убивать же Джанфранко только из-за того, что он когда-то был звеном в цепи. Да и неясно еще, кто ищет и зачем. Маркус думал, прокручивал информацию, бедную, как мысли идиота, но чреватую большими осложнениями. Он снова и снова рассматривал известные ему факты и пытался определить, насколько опасна ситуация, и опасна ли она вообще. Но одну мысль приберег на сладкое. Высокая блондинка. Возможно, немка… Правда, Полина не говорит по-итальянски. Или говорит, что не говорит. Полина…

        Полина
        Верона, Свободная зона Венето.
        17 -18 апреля 1949 года. Вечер-утро
        Вечер был теплый, но еще не жаркий, какими станут здесь вечера летом. Над головой ярко светили огромные звезды. Они вышли на улицу и медленно пошли по Виа Мазини в сторону площади Независимости. Как всегда после «Набуко», в голове у Маркуса звучал «послевкусием» хор «пленных иудеев». Даже если бы Верди ничего больше, кроме этого, не написал, ну и «Реквиема», конечно, то все равно он был бы велик. Но хор… Хор наполнял Маркуса совершенно особым чувством: огромное пространство времени - от пророков и до этих дней - открывалось перед ним, и, казалось, само время начинало струиться в его жилах. Они шли по улице, не разговаривая. Полина тоже все еще находилась под впечатлением музыки Верди, а вокруг них люди живо, и даже темпераментно, обсуждали качества сопрано Лауры Кальви и баритона Михаила Карлова, перипетии сюжета и, естественным образом, последние новости из Иерусалима и Анкары.
        - Зайдем куда-нибудь?  - спросил Маркус.
        - С удовольствием,  - откликнулась Полина, и Маркус уверенно увлек ее на Виа Спаде, где он знал два-три подходящих места. Они уже подходили к трактиру «Аль Бальсальере», когда, оглянувшись по привычке, Маркус увидел идущих в отдалении Владимира и Зденку. Огромный, как медведь, Троян тоже увидел его и энергично замахал Маркусу рукой, одновременно что-то говоря своей спутнице. Пани Троянова посмотрела в их сторону и тоже замахала ему рукой.
        Маркус остановился и придержал Полину за локоть:
        - Подожди, Полина.
        Подошли Трояны.
        - Полина, разреши представить тебе,  - сказал Маркус по-немецки.  - Пани доктор Троянова и пан профессор Троян из Карлова университета. Госпожа Дрей.
        - Макс, тебе говорили, что ты зануда?  - улыбаясь, спросила своим низким грудным голосом Зденка.  - Нет? Ну так знайте, милочка, Макс - зануда. Меня зовут Зденка, а моего мужа Владимир.
        - Полина,  - улыбнулась Полина, наверняка уже захваченная в плен немереным обаянием пани доктора.
        - Вы русская?  - подняла брови Зденка.
        - Да.
        - Тогда ничто не помешает нашему славянскому союзу.  - Решительно заявила доктор Троянова.  - Гей, славяне! Мы идем пить?  - спросила она через мгновение уже другим - деловым - тоном.
        - И есть! Я смертельно голоден,  - добавил Троян.  - Представляешь, Макс,  - говорил профессор минуту спустя, когда они вчетвером устроились за столиком.  - Нет, куда тебе? Для этого надо быть мужем пани доктора! Я работаю, пишу что-то, и вдруг в кабинет врывается эта фурия - Зденка, любовь моя, ты уверена, что в твоем роду не было евреев? Она решила, что должна слышать Карлова в «Набуко»… Мы несемся на аэродром. Поесть я, конечно, не успеваю…
        - Неправда! Ты пил пиво и ел сосиски!
        - Это не еда!  - отмахнулся Владимир.  - Неважно. Летим… Через всю Европу, в Верону, слушать «Набуко». Три пересадки. Макс, ты понимаешь? Три пересадки!
        Трояны были милыми людьми. С ними было хорошо сидеть в трактире и болтать ни о чем и обо всем. Но, главное, было весело. Было много шуток - тонких, если их рассказывал профессор, и грубых, даже непристойных,  - если пани доктор. Но шутки были хороши, и они все много смеялись.
        Потом дамы вышли, а Троян раскурил трубку, заговорщицки улыбнулся и тихо сказал:
        - У нас проблемы.
        - Я понял,  - ухмыльнулся Маркус.
        - Первое, к тебе идет курьер Исполнительного Комитета.
        - Я получил уведомление,  - со стороны должно было казаться, что они обсуждают что-нибудь подходящее для ночной беседы в трактире. Женщин, например.
        - На встречу не ходи,  - твердо сказал Троян.  - На эстафете был провал. По-видимому, русские. Точно не известно, но вас будут ждать.
        - Или не будут,  - улыбнулся Маркус.
        - Будут.  - Троян казался выпившим, но на самом деле был совершенно трезв.  - Человек знал время и место. Завтра на Корсо Кавур.
        - А ты откуда знаешь?
        - Мы его отбили, но информация ушла.
        Можно было только предположить, какая там была резня, и следующий обмен репликами это предположение Маркуса полностью подтвердил.
        - Значит, все-таки известно, кто его взял?  - спросил он.
        - Нет,  - покачал головой Троян.  - Ребята погорячились. Семь трупов, из них трое - наши.
        - Да, весело живете,  - сказал Маркус, знавший, что чехам сейчас живется действительно трудно.
        - На встречу не ходи,  - повторил Троян.  - Но попытайся вытащить курьера. Он много знает. Ваши нью-йоркские мудрецы послали переговорщика к Чету.
        - Что?  - Вот это был удар так удар.
        - То, что слышал. Если он попадет к русским или не знаю к кому еще… мало не покажется.
        - Ладно,  - решительно закрыл тему Маркус.  - Сделаем. Что еще?
        - Второе,  - кивнул Троян.  - Русские ищут Волка.
        - Скажи, Владимир, а ты уверен, что Боярский действительно умер?
        - Теперь не уверен,  - секунду помолчав, ответил Троян.  - Объявились в Праге, Брно… В Штирии то же самое. Если бы не история с курьером, мы бы все равно к тебе кого-нибудь прислали. За последние два месяца семь случаев. Ищут Вольфа и Волка.
        - Спасибо,  - сказал Маркус и достал сигарету.  - Здесь то же.
        - В Вероне?  - насторожился Троян.
        - Нет, в Милане, но…
        - Понятно.  - Троян хмыкнул, затянулся и снова наклонился к Маркусу.  - Третье, в Праге был Зусман, закупил тяжелые транспортеры… вполне пригодны для перевозки легких танков. И знаешь, как он представлялся?
        - Министром?  - попробовал угадать Маркус.
        - Да!
        - Ну, значит, в Стамбуле что-то заваривается.  - Маркус увидел возвращающихся женщин.  - А вот и наши дамы!
        Они встретили утро в третьем по счету ресторане. Было уже семь, когда решили, что пора расходиться, и тут, целуя на прощание Зденку, Маркус услышал…
        «…во Франции совершен военный переворот.  - Голос диктора ощутимо дрожал. От волнения, по-видимому.  - Президент Французской Республики Доминик Де Шатлен в пятницу был отстранен от руководства страной. Власть перешла в руки национальных вооруженных сил, сообщает Reuters. Новым главой государства провозглашен генерал Жозеф Сезар Наполеон. Ранее уже поступала информация о том, что группа высокопоставленных военных (маршалы Гирардин и Кюи, генералы Д’Плазанэ, Наполеон и Де Рош) обратилась к Де Шатлену с требованием уйти в отставку, обвиняя президента в неспособности руководить страной в создавшейся обстановке и бессилии перед лицом внутри - и внешнеполитического кризиса, в котором оказалась Французская Республика. Один из генералов (Луак Де Рош) при этом предложил создание временного правительства…»

        Полина
        Верона, Свободная зона Венето.
        18 апреля 1949 года
        12.10
        В подвале у Сапожника было тихо и прохладно. Пахло кожей, клеем и почему-то плесенью. Ну и табаком, конечно. Гонец курил маленькую трубочку, из тех, что в России называют носогрейками, и пытался читать газету в косом луче света, падавшем из маленького оконца под потолком. Гном сидел неподвижно, вглядываясь во что-то внутри себя. Ни один мускул на его лице не двигался, тело было расслаблено, глаза смотрели внутрь. Механик спал. Когда, пройдя мимо Сапожника и протиснувшись в узенькую дверцу, Маркус вошел в подвал, никто из них не изменил позы, но он знал, что Механик уже не спит, Гонец не читает, а Гном сосредоточен и готов ко всему. Это были лучшие боевики, какие у него когда-либо были. Наверное, они были самыми крутыми парнями в Европе, но Маркус предпочел бы не устраивать собачьих боев. Во всяком случае, он не хотел проверять это допущение без крайней необходимости. Но, кажется, необходимость возникла, и он был рад хотя бы тому, что интуиция подсказала ему стянуть их всех в Верону загодя, когда и кризис-то этот еще не народился. Зато теперь они были здесь, и это давало им шансы, которых при
другом раскладе просто не было бы.
        - Сегодня в полночь я встречаюсь на Витторио Венето с курьером Исполкома,  - сказал Маркус, садясь на табурет.  - Встреча засвечена. Скорее всего, русские, но могут быть и другие заинтересованные лица.  - Он усмехнулся, хотя, видит бог, ему было сейчас не до смеха - Их цель - я и курьер. Живые.
        Ничего не изменилось. Никто не сменил позы, не шелохнулся, ничего не сказал. «Позеры!»  - подумал Маркус и продолжил вслух:
        - Вместо меня пойдет Пекарь. У нас похожие фигуры. При плохом свете сойдет. Курьер может знать меня по описанию, но мы не знакомы. Сколько их будет, не знаю, но думаю, много. Им ведь и подходы перекрыть надо. На случай стрельбы. Поэтому вводим всех, кто есть. Надо прикрыть площадь и блокировать их пикеты. Встреча в полночь. Значит, людей выводим на позиции не позже семи. Не церемониться, но курьера надо вытащить. Если не сможем, кладите и курьера. Мертвые не разговаривают. Я буду рядом, в траттории на Аспромонте. Со мной Линда, Клоун и Креол. Встречаемся в девять. Пусть Креол придет первым и займет столик у окна. Пьем, гуляем… Если что, мы последний резерв. Оружие для нас оставьте в машине напротив траттории. И вот еще что. Возьмите гранаты. Если затянем, появятся карабинеры.
        Маркус достал сигарету, прикурил от зажигалки, затянулся и выпустил дым.
        - Связным - Матрос. Это все.
        Он встал и направился к выходу. «Помоги нам, Господи!»  - подумал он, закрывая за собой дверь.

        13.20
        «Макс,  - писала Полина,  - мне очень жаль, но я должна срочно уехать. Я исчезаю всего на день-два. В Падуе, проездом, будет моя тетя. Съезжу в Падую, выполню родственный долг и сразу обратно! Не обижайся! Целую крепко-крепко! Твоя Полина».
        Записку она оставила у портье. А в Падуе была явка, которую знал Джанфранко Маризи! А еще сейчас в Падуе не было никого, кроме стариков и инвалидов, одним из которых и был содержатель явки - самой старой резервной явки по эту сторону Альп. Старый аптекарь был надежным и храбрым человеком. Но он был стар, и рядом не было никого, кто мог бы его прикрыть. Ведь Волк такой предусмотрительный сукин сын, что стянул в Верону все наличные силы. Всех способных держать оружие. Умник хренов!
        Сердце сжалось. Прятавшаяся в нем боль вышла наружу, растеклась по груди, сбивая дыхание, наполняя отчаянным желанием кричать, крушить, ломать все, что подвернется под руку. «Так тебе и надо,  - сказал он себе зло.  - Ты забыл, что ты на войне. Ты расслабился и подпустил к себе врага». Впрочем, не все еще потеряно. Она еще не знает, что я это я. И ей еще надо добраться до аптекаря, а на мотоцикле до Падуи - часа три, и Виктор может успеть к раздаче. Правда, он будет один, но это Виктор! А Джанфранко придется убрать… Если этого не сможет сделать он сам, это сделает его преемник, которому перейдет это поручение вместе со всем остальным.
        Маркус усмехнулся. «Неужели действительно не бывает безвыходных положений?» А сердце уже не ныло, в нем были только пустота и горечь.

        21.30
        Мимо окна прошла Клодин. Выглядела она как шлюха, но вряд ли в этой части города кто-нибудь всерьез захочет ее услуг. Это была очень потасканная шлюха, лучшие времена которой давно миновали. «Талант не пропьешь, как говаривала истребитель Клава Неверова»,  - усмехнулся про себя Маркус.
        Время тянулось медленно, и ему впервые в жизни не хватало терпения. А ведь они сидели в траттории всего-то полчаса. Не больше.
        Маркус разжевал оливку, глотнул вина. Вот тоже проблема. Здесь надо было пить вино, которое он на дух не переносил. Но делать нечего, пил.

        22.45
        «Праздник продолжается». Так называлась книжка какого-то французского актера, фамилию которого Маркус вспомнить сейчас не мог. И о чем была эта книжка, он тоже не помнил, но название хорошо подходило к ситуации. Они мило веселились: две девушки - Линда и Клоун - и двое зрелых мужчин, они с Креолом. Компания вполне предсказуемая, веселая и шумная. Кроме них в зале было еще несколько человек. Не пусто, но и не густо. Иногда заходил кто-нибудь на «минуту»  - опрокинуть стаканчик граппы или выпить кофе. Менялись незаметно и посетители за столиками. А они веселились, и было видно, что для этой компании вечер только начинается.

        23.10
        Виктор позвонил уже после одиннадцати. Хозяин окликнул, и Маркус неторопливо подошел к телефону. Слышимость была отвратительная, а говоривший с ним человек был абсолютно пьян, но тем не менее кое-что Маркус понял. Он понял и сказал об этом вслух, что Серджио пьяница и бездельник. Еще он понял, что вино, за которым приезжали сеньоры из Рима, Серджио продал еще раньше, и синьорам придется искать такое вино где-нибудь в другом месте. Но, кажется, некоторые из приехавших решили уже ничего не искать.
        У Маркуса просто гора упала с плеч. Виктор успел.
        - И… и это…  - вопил пьяный Серджио.  - Ты только не ругайся, но я разбил… случайно статуэтку Пресвятой Девы Марии… ну ту… ты знаешь…
        Маркус знал.
        Полина…

        23.35
        Зашел Матрос, выпил граппы и ушел.

        23.52
        По улице мимо окна в плаще и низко надвинутой шляпе неторопливо прошел Пекарь.

        Полина
        Верона, Свободная зона Венето.
        19 апреля 1949 года
        00.03
        Где-то за домами ударил выстрел. Негромко, как будто сломали сухую ветку. И сразу же кто-то там начал ломать целые охапки таких веток. Треск выстрелов, раздававшихся теперь с нескольких сторон, заставил всех в траттории замолчать. Люди застыли, вслушиваясь во внезапно поднявшуюся перестрелку. На лицах их были написаны смятение и страх, мешавшиеся с любопытством. Маркус тоже слушал, но он, в отличие от не вовлеченных в события людей, читал ситуацию по звукам выстрелов, по их частоте, по направлениям, с которых приходил звук. По правде сказать, он лишь пытался расшифровать какофонию ожесточенного боя, коротких и бескомпромиссных схваток, вспыхивавших сейчас на нескольких улицах и площадях города. Грохнула граната, прервавшая перепалку нескольких пистолетов. Взметнулась короткая автоматная очередь, и еще одна. Серьезно высказалась пара винтовок. Еще один отзвук ненастоящей грозы. И снова разнобой выстрелов, метавшийся по округе, как раненый зверь…

        03.05
        Маркус смотрел на нее, и сердце его готово было разорваться от нежности. Счастье гуляло в крови, как самый крепкий хмель - «статуэтка разбилась!»  - но он держал себя в руках и сохранял вид строгий и решительный. Потрепанная, с синяком под глазом и разбитыми губами, но живая - живая!  - Полина сидела перед Маркусом и пыталась закурить. Получалось это у нее неважно. Руки дрожали, просто ходуном ходили, как у марионетки в руках неумелого кукловода. Маркус перегнулся через стол и поднес огонь прямо к пляшущей в разбитых губах сигарете.
        - Ну?  - спросил он, наконец, когда она выдохнула дым первой затяжки.  - Ну и кто же у нас там, в Нью-Йорке, такой умный? Они там вообще думать умеют? Послать тебя связной…
        - У отца не было выбора,  - несчастным голосом сказала Полина.  - Он никому не доверяет. То есть доверяет, конечно… но такую информацию…
        Говорила она вполне связно, чему можно было только удивляться.
        - И кто же у нас папа?  - сразу же спросил Маркус, который еще не решил, что делать дальше. В смысле, как ко всему этому относиться.
        - Оскар Зиг.
        Час от часу не легче!
        - Ты Ольга Зиг?  - недоверчиво спросил он.
        - Да.  - Полина явно была смущена.
        - У твоего папы железные яйца,  - сказал Маркус. В данном случае он не подбирал слов и сказал то, что думал.
        - У нас не было выхода,  - снова попыталась оправдаться Полина.  - А у меня была хорошая легенда, и в лицо меня никто не знает.
        - Ладно,  - согласился Маркус.  - Об этом позже. Кто вам дал явку?
        - Яков.
        «Ну, надо же,  - покачал он мысленно головой.  - Они и до Якова добрались. Что значит нужда!»
        - Ты его видела?  - спросил он вслух.
        - Да, мы говорили… Ниже тебя ростом, худой, виски седые, растягивает гласные в начале слов…
        - Да не проверяю я тебя!  - раздраженно перебил он Полину.  - Как он?
        - Не очень хорошо.  - Она смотрела на него вопросительно, по-видимому, пытаясь понять, успокоился он уже или все еще бесится.  - Кашляет. У него легкое прострелено.
        - Я знаю. Ладно,  - снова кивнул Маркус, не столько ей, сколько себе, своим мыслям.  - Иди, умойся. Я пока чай заварю…
        - Нет, Макс!  - возразила она.  - Это очень срочно… и важно. Мне надо встретиться с Энцелем.
        - С Энцелем…  - повторил за ней Маркус.  - Надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь.
        Казалось, куда уже дальше, но Маркус был заинтригован. Выяснялось, что Зиг послал дочь с очень большими полномочиями.
        - Знаю,  - твердо ответила она.  - «Все они держат по мечу, опытны в бою…»[72 - Песнь Песней (3:7 и 8).]
        - Очень поэтично,  - усмехнулся он.
        - Макс!
        - Ладно,  - смирился с неизбежным Маркус.  - «У каждого меч при бедре его ради страха ночного»[73 - Песнь Песней (3:7 и 8).].
        - Ты Энцель?!  - Он таки ее удивил.  - Ты Зеев[74 - Зеев - волк (ивр.).] и ты Энцель…
        - Выходит, что так. И это очень опасное знание, «лилия долин» моя, очень.
        - Я понимаю.  - Голос ее был тих, но тверд.  - Тогда «Так составили они войско…»[75 - Цитата из Первой книги Маккавеев.]
        Маркус посмотрел на нее. Ангел побитый, решительный такой ангел. И любимый… «Сука ты, Зиг. И всегда был сукой…»  - Закончить мысль он не успел.
        - Когда я смогу увидеться с Четом?
        - Ты не сможешь увидеться с Четом,  - сказал он тихо.  - Не торопись!  - поднял он руку, останавливая готовые вырваться у нее возражения - Ты не сможешь говорить с Четом. Ты будешь говорить с ним через меня. Со мной. У меня есть полномочия. «…И поражали в гневе своем нечестивых».
        Он не мог ей сказать всего. И никому не мог. Это была тайна высшего приоритета, о которой в организации знали всего несколько человек. На самом деле никто и никогда уже не сможет говорить с Четом - с настоящим Четом,  - потому что Вайнберг умер три месяца назад от инфаркта. Ничего необычного в его возрасте и при его стиле жизни. Вайнберг умер, но будет жить, потому что Чет нужен организации. И поэтому не было некролога, не было торжественных похорон, не шли за гробом колонны бойцов ЛОИ[76 - ЛОИ - Лохамей Исраэль (Воины Израиля)  - организация известна на Западе и Ближнем Востоке, была создана в 1935 году выходцем с Украины Наумом Вайнбергом и уроженцем Франции Александром Коном.], а была ночь и… Они похоронили его втроем, тайно и безвестно. Пока. О деле знал еще Кон, но именно Кон настоял на том, чтобы Четом стал Маркус.
        - Итак?  - сказал он - Или все-таки сначала чай?
        - Сначала дело, но от чая я не откажусь.  - Она улыбнулась - И от бренди тоже.
        Маркус встал, подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул в соседнюю комнату. Там сидели Гном и девушка из его группы, которую Маркус по имени не знал.
        - Ребята, не в службу, а в дружбу, заварите чай. Покрепче! И, Гном, есть у тебя что-нибудь крепкое?
        - Граппа устроит?
        - Ну давай граппу!
        Он вернулся в комнату и снова сел напротив нее. Живая! А кто же «сломался» в Падуе? Бог ведает, да не скажет. Впрочем, это успеется. Выясним позже. Виктор не дите малое, разберется. И люди уже сегодня вернутся в Падую.
        - О чем ты думаешь? У тебя такой вид…
        - Думаю… что я дурак! Влюбился в соплячку…
        - Макс!
        - Ладно, извини.
        - Извиняю.
        В дверь постучали. Вошел Гном. Он принес поднос с чайником, чашками, сахаром и лимоном. А еще там были рюмки и бутылка граппы.
        - Слушай, Гном, а ты на чем так быстро воду кипятишь?  - спросил Маркус - На тринитротолуоле, что ли?
        - Очень смешно,  - серьезно ответил Гном - Я чайник давно поставил, сразу как пришли.
        Гном ушел, и они снова остались вдвоем.
        Маркус налил ей граппы, и, пока разливал чай, она с опаской вертела рюмку в руке.
        - Пей! Не бойся,  - сказал он с усмешкой.
        Она зажмурилась и проглотила жидкость одним глотком и даже не закашлялась. Вот ведь какие Фемины произрастают в наше время.
        Полина быстро отхлебнула из чашки, обожгла разбитые губы, поморщилась, но снова приникла к чашке. Чай был горячим и терпким. Хороший чай. Наконец, напившись, она отодвинула чашку и снова посмотрела на Маркуса.
        - Исполком полагает, что большая мировая война неизбежна,  - это, конечно, были не ее слова. Так мог говорить только господин профессор Зиг, но не его дочь Ольга.
        - Исполком считает, далее, что война может коренным образом изменить судьбу еврейского народа.
        - Полина, ты что, это все наизусть выучила?  - с интересом спросил Маркус.
        - Нет, но…  - Она смутилась.
        - Ладно. Проехали. Вещай дальше.
        - Мы эвакуируем наших людей из САСШ. Американцы договорились с русскими.
        Вот это было уже что-то новое, что-то, чего он еще не знал.
        - Это надежно?
        - Надежней некуда. Из аппарата Госдепа. Неопубликованные параграфы с двенадцатого по восемнадцатый. Секретный протокол к Торговому договору. Мы уже с месяц как начали перебазироваться в Аргентину и Канаду.
        - Будет плохо,  - сказал Маркус. Ему сейчас было не до шуток, потому что он-то как раз знал, насколько будет плохо.
        «Дунайский союз тоже прилип к России,  - подумал он с тоской.  - А Гетман и не отлипал никогда, так что… будет весело».
        Он снова оказался прав, вот только что ему было с этой правды?
        - Отец поставил в известность о намерениях американцев Турцию.
        - Так.  - Маркус начал понимать, что произошло потом.  - Изагет-паша обратился к ишуву?[77 - Ишув - еврейское население подмандатной Палестины.]
        - И к нам, в Исполком. Он прямо предложил возродить проект Фламмера. Мы помогаем Турции. Турки предоставляют нам в Палестине максимальную автономию… и независимость после победы.
        - Зусмана назначили министром.
        - Не только. Еще два министерских поста, и в армии тоже. Они приглашают вернуться всех, кто ушел. С повышением вернуться. В Палестине нам предоставлена полная свобода действий, включая собственную полицию.
        - ОК!  - сказал Маркус.  - Это я уже понял. Ну и при чем тут мы?
        - Война,  - коротко объяснила Полина.
        Что тут скажешь? Емкое слово. Все объясняет, все может объяснить.
        - И парламентские методы уже не так эффективны,  - сказал он вслух, как бы рассуждая сам с собой.
        - В общем, да,  - грустно улыбнулась она.  - И у вас самая большая боевая организация в Европе.
        Ну, тут и к гадалке не ходи. Действительно, самая большая и, вероятно, самая серьезная.
        - Так нас приглашают на танец?  - прямо спросил Маркус.
        - Да,  - кивнула Полина.  - Можно сказать и так. Отец сказал: место в Исполкоме и представительство во всех организациях.
        - А как же старички-либералы?  - Это было лишним, конечно, но не сказать этого он просто не мог. После стольких лет вражды, открытой неприязни, откровенной травли, когда их как только ни называли: и фашистами, и нацистами, и террористами…
        - Война.  - Полина снова улыбнулась, на этот раз с выражением понимания и одобрения. У нее была совершенно обворожительная улыбка, даже с разбитыми губами.  - Соглашайтесь, Макс! Сейчас все должны быть вместе.
        - Забавно… Твой отец верит обещаниям турок?
        - Они дали гарантии. Не знаю что, но папа сказал: самые серьезные гарантии. И потом, они же дают нам такую свободу действий в Палестине, что потом будет очень сложно забрать назад.
        - Ну да… Да. Им нужна военная промышленность ишува и кадры,  - согласился он.  - Может быть…
        - Есть и проблемы,  - сказала она.
        - Вот как? А я думал, вы уже решили все проблемы.
        - Не иронизируй,  - попросила Полина.  - Не надо. Пожалуйста! Проблемы серьезные. В АНТАНТЕ нет единства…
        - Это не проблема,  - отмахнулся Маркус.  - Не было, так будет.
        - Когда будет, Маркус? Когда это животное Наполеон растоптал демократию во Франции? Когда итальянцы и турки вот-вот вцепятся друг в друга?
        - Страшноватая картина, Полина. Ты прости, я тебя пока Полиной буду звать. Ладно? Очень пессимистичная картина. Просто плакать хочется. И с этим Зиг хочет получить организацию? На жалость нажимает? Типа - «это есть наш последний и решительный бой»? Типа - «восстаньте, пока ночь Средневековья не опустилась над Европой и нас не загнали обратно в гетто? Восстаньте, чтобы нам было кого оплакать в далекой Аргентине»?  - Злость, привычная злость на этих прекраснодушных людей поднималась в душе Маркуса, но в то же время… в то же время Зиг протягивал руку. Это давало им настоящий шанс, упустить который было бы преступлением. В сущности, послав сюда Полину, Зиг сам того не подозревая, завершил мозаику, которую начал складывать еще Вайнберг. Теперь все возможно!
        Маркус внимательно посмотрел в глаза Полины. В них был вопрос и была любовь…
        - Это все?  - спросил он мягко.
        - Все. Ну есть еще всякое… шифры, контакт в Европе, но это главное.
        - С шифром успеется.  - Маркус закурил очередную сигарету.  - Еще поговорим. Время есть. Ты поедешь завтра ночью, моим маршрутом…
        - Я тебя не оставлю.
        - Оставишь.  - Маркус прекратил начавшийся было спор.  - Я тебя очень люблю. Молчи!  - Он поднял руку, останавливая ее.  - Но сейчас нам нельзя быть вместе. Сама же сказала - война. Так вот, ты поедешь по нашему маршруту. Куда, кстати? В Аргентину или?..
        - Или,  - обреченно выдохнула Полина. В глазах ее стояли слезы.
        - Разумное решение. В Канаде опасней, но ближе к Европе… Да, так вот, мои люди доставят тебя до места. Недели через две будешь у папы Зига. Ему передашь следующее. Первое: если начал вести себя как мужчина, то и продолжай. Сантименты на войне вещь вредная. Если сотрудничаем, то играем по законам войны. Запомнила? Не стесняйся. Скажи, что я настоял на дословной передаче, потому что для меня это важно.
        Полина молча кивнула.
        - Хорошо, едем дальше. Наполеон - не животное, а наш друг. Кроме того, если кто-то и способен сейчас возродить АНТАНТУ, то это он. Пусть старики помолятся за его успех. Третье: в Италии скоро будет другое государство и другая власть. Это строго секретно. Только твоему отцу и больше никому. Это ясно?
        Полина снова кивнула.
        - Хорошо. Почему это важно? Потому что новое правительство найдет общий язык и с Францией и с Турцией. Сможет найти.
        Полина вскинула голову и смотрела на него с таким восторгом, что даже слезы в ее глазах высохли.
        - И еще. Дуче сможет понять наши проблемы, если мы продемонстрируем разумный подход к его проблемам. Понимаешь?
        - Да. Но как?
        - Пока секрет. Все это передашь отцу. Скажи, у невесты приданое больше, чем можно было ожидать. Мы готовы сотрудничать, но только на условиях равенства и свободы действий. Наши условия: семь мест в Исполкоме, два - в рабочей комиссии, военная организация переходит к нам, и еще нам нужны связи в Турции. Это все. Запомнила?
        - Да.  - Она встала и шагнула к нему. А он к ней. Она прижалась к нему, и мир перестал существовать для них, двух людей, встретившихся весной 1949-го. Накануне бури.

        Глава 8. Рукописи не горят

        Свернув в узкий переулок, скорее, просто щель между двумя старыми бетонными домами, Маркус оглянулся, но ничего подозрительного не заметил. Впрочем, он отдавал себе отчет в том, что не смог бы теперь заметить ничего из того, что могло быть по-настоящему значимым. Не тот возраст, да и техника ушла. Нельзя ожидать от девяностосемилетнего старца, что он сможет сыграть на равных с настоящими - в силе - профессионалами. Оставалось надеяться, что Арик все понял правильно, и кто-нибудь молодой и ловкий приглядывает теперь за спиной старика.
        «Дожили»,  - подумал он не без сарказма, но делать было нечего.
        Маркус прошел сквозь пахнущую пылью и старым цементом душную тень, сгустившуюся между стенами домов, и снова вышел на солнце, но уже на улице Неверов. Очень удачно вышел, прямо в том месте, где на противоположной стороне над входом в стоматологическую клинику доктора Бойма красовалась вывеска с крупно выведенным на ней черными буквами адресом: «Клава Неверов, 15».
        «Ну, здравствуй, Клавочка»,  - подумал он, щурясь на вывеску.
        «Здоровались,  - отрезала Клава.  - Ты зачем пришел?»
        «Извиниться»,  - почти искренне ответил Маркус.
        «Ой ли?!»  - Она ему, конечно, не поверила и была права. Вернее, знала, не могла не знать, зачем он на самом деле сюда приплелся.
        «Мне Миша нужен,  - объяснил он ей.  - Позарез. И не только мне».
        «Миша уже взрослый мальчик,  - усмехнулась Клава.  - Пусть сам решает».
        «Клава,  - позвал откуда-то из-за спины Зильбер.  - Клава! Маркус же не для себя старается!»
        «Только давай без агитации!  - отрезала Клава, обращаясь к Мужу прямо через голову старика.  - Миша свое родине три раза уже отдал! А Маркус собирается впутать его в политику».
        «В политику»,  - согласился Маркус.
        - Для дела,  - сказал он вслух.  - И ты права, Клава, я не брезгливый. Все что эффективно, то и правильно.
        Услышав свой собственный голос, он быстро оглянулся по сторонам, но бог миловал, никто его не услышал. Улица была пуста.
        «Совсем крыша поехала»,  - печально констатировал он и поплелся (ноги уже налились тяжестью и бодро ступать не желали) в сторону букинистического магазина, который все в городе, кто знал, разумеется, называли просто «Книжная лавка на Неверов».
        Магазин был совсем рядом, что называется, рукой подать, всего в семи номерах вверх по улице, но тащился он до дверей минут десять, не меньше. Во всяком случае, так ему показалось. Ноги едва двигались, ватные, слабые, и в груди завелось какое-то нехорошее томление, намекавшее на то, что старое его сердце работает на пределе. Преодолевая слабость и одышку, он все-таки добрался до лавки, впихнул свое грузное тело внутрь и встал, привалившись спиной к ближайшему книжному шкафу, жадно и беспомощно хватая ртом холодный кондиционированный воздух.
        «Не успею»,  - мелькнула в голове слабая мысль, но к нему уже спешил хозяин лавки Месроп Кеворкян со стаканом воды и выражением тревоги и сочувствия на узком темном лице.
        - Ай-яй-яй!  - сказал Месроп, подбегая к старику.  - Ну что же вы делаете-то, профессор! Это же неразумно, честное слово! В такую жару, пешком…
        Маркус клацнул зубами о край стакана, рассердился на себя за слабость и чуть не заплакал от ощущения бессилия и безнадежности. Но тут прибежал еще кто-то, под него всунули стул, и он тяжело осел на сиденье.
        «Плохо дело». Он все-таки сделал несколько глотков, заставил себя собраться и смог, наконец, просунуть руку в брючный карман и достать оттуда ампулу кардиовита.
        - Сломай…  - На большее у него не хватили сил, но Месроп его понял и, выхватив из пальцев крошечную ампулу, быстро обломил ее носик.
        - Прямо в стакан?  - спросил Месроп.
        - Да!
        Только выпив воду с лекарством и почувствовав во рту полынную горечь, Маркус позволил себе расслабиться, закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Время тянулось медленно, в ушах стоял гул, мешавший слышать, что происходит в торговом зале, но все-таки потихоньку-полегоньку тяжесть в груди начала рассасываться, а сознание проясняться. Прошло еще сколько-то минут, и Маркус почувствовал себя гораздо лучше. Сносно себя почувствовал. Во всяком случае, дышать стало легче, шум в ушах стал тише, и он смог снова открыть глаза. Естественно, первое, что он увидел, было встревоженное лицо букиниста. Месроп все еще стоял прямо над ним, держа в руке пустой стакан.
        - Может, врача вызвать?  - спросил он, увидев, что Маркус открыл глаза.  - Или амбуланс?[78 - Амбуланс - машина «скорой помощи».]
        - Не надо,  - тихим голосом ответил Маркус. Громко он сейчас говорить не мог.  - Не надо,  - сказал он и вдруг понял, что так даже лучше. Естественно вышло, а значит, Бог есть, и он с нами!  - Дай-ка мне телефон,  - сказал он Месропу, который все еще не был уверен, что не надо вызывать амбуланс.  - Я доктору позвоню.
        - Вот это правильно!  - просиял Месроп и достал из кармана сотовый телефон.
        Маркус осторожно взял трубку, стараясь, чтобы не дрожала рука, и, чуть прищурившись, чтобы лучше видеть цифры, набрал номер профессора Вайса. К счастью, Вайс ответил почти сразу - «Провидение шалит или и в самом деле ангел-хранитель решил вмешаться?»  - после пятого гудка.
        - Профессор Вайс слушает.  - Он всегда так отвечал, маленький заносчивый мамзер[79 - Мамзер - дословно: незаконнорожденный (ругательство), (ивр., идиш).] Пауль Вайс, но, бог видит, он имел на это полное право.
        - Здравствуйте, коллега,  - сказал Маркус.
        - Э… Кто это?  - спросил Вайс, который, по-видимому, не узнал, не смог узнать осипший после приступа свистящий голос Маркуса.
        - Это доктор Холмянский вас беспокоит, профессор.
        - Маркус!  - встрепенулся где-то там Вайс.  - Вы?
        - Я, Полли,  - тяжело ответил Маркус.  - Я.
        - Что случилось? Где вы?  - Вайс соображал быстро. За это его ценили вдвойне. Во всех смыслах, в прямом и переносном.
        - Пока в Тель-Авиве,  - сказал Маркус, борясь с одышкой.  - Но, видимо, ненадолго. Приготовь там для меня коечку, пожалуйста. Скоро приеду.
        - Нет, это я сейчас приеду,  - безапелляционно заявил Вайс.  - А вы сидите, где сидите, и никуда не двигайтесь. Где вы находитесь, Маркус?
        - Не надо приезжать,  - возразил Маркус.  - Я еще не умер. Возьму такси…
        - Никаких такси!  - твердо сказал Вайс.  - Я пришлю амбуланс. Адрес?!
        - Неверов, двадцать девять,  - обреченно ответил Маркус.
        - Это книжная лавка, я правильно понимаю?  - уточнил Вайс, хорошо знавший цену подробностям.
        - Правильно,  - подтвердил старик.
        - Тогда сидите и ждите! У Кеворкяна найдется для вас тихое место?
        - Найдется,  - ответил Маркус.  - Не волнуйся. Никуда я не денусь. Сижу и жду.
        - Ну-ну,  - недоверчиво сказал Вайс и отключился.
        - Двадцать минут,  - сказал Маркус, отдавая Месропу трубку.  - У тебя ведь найдется для меня тихое местечко, а там и амбуланс прикатит.
        - Пойдемте, Маркус, я вас провожу,  - кивнул Месроп.  - Посидите в моем кабинете. Идти-то сможете?
        - А куда я денусь?  - Маркус с усилием встал со стула, постоял секунду, проверяя, держат ли его ноги, и шагнул вперед.  - Показывай!
        Месроп тут же подхватил его под локоть и мелкими шажками повел во внутренние помещения лавки, расположение которых на самом деле было известно старику не хуже, чем самому Месропу. Они миновали дверь в подсобку, прошли по короткому темноватому коридору и, наконец, достигли заветной двери в личный офис Месропа. Как ни странно, голова у Маркуса прояснилась, и, хотя чувствовал он себя по-прежнему скверно, думать мог свободно. Во всяком случае, к тому моменту, когда, медленно переставляя отяжелевшие ноги, он доплелся до офиса, из головы его окончательно исчез туман, а из ушей - чужой надоедливый гул.
        - Ты вот что, Месроп,  - сказал он, останавливаясь на пороге кабинета и глядя на вскочившего при его появлении Гидеона.  - Оставь нас с внуком минут на десять. Сам понимаешь, семейные дела.
        - О чем говорите, профессор!  - обиженно всплеснул руками Месроп.  - Конечно! Сидите, говорите… Я позже зайду, когда амбуланс приедет. Вода в холодильнике, так что…
        - Подожди секунду,  - остановил его Маркус.  - Ты ту книжку, которую я тебе оставил, сохранил?
        - Обижаете, профессор! Конечно, сохранил. Она у меня в подвале, в сейфе.
        - Ну и хорошо,  - кивнул Маркус.  - Ты ее мне принеси, когда придешь. Ладно?
        - Принесу, конечно,  - озадаченно ответил Месроп и, выйдя, закрыл за собой дверь.
        - Сядь,  - сказал Маркус, посмотрев внимательно на переминающегося с ноги на ногу Гиди, и сам сел в глубокое кожаное кресло Месропа.  - Сядь, расслабься, подыши носом.
        Гиди вернул ему взгляд - «рассеянный», из-под полуопущенных век,  - но возражать не стал, подошел к стулу и сел.
        Глядя на этого доса[80 - Дос - пренебрежительная кличка ультрарелигиозных евреев у самих евреев (ивр., идиш).], чей высокий рост скрадывался типичной сутулостью, а крепкая лепка лица - бородой и выражением «не от мира сего», навсегда на нем прописанном, трудно было - да что там трудно!  - просто невозможно было представить, что еще несколько лет назад Гидеон был командиром роты морских коммандос и бабы млели и готовы были тут же выпрыгнуть из трусов при одном его появлении.
        - Готов слушать?  - спросил Маркус, с интересом изучая своего собственного внука, такого знакомого и в то же время такого незнакомого.
        «Как-то оно будет?»  - подумал было, но тут же отмел возможные сомнения, как излишние.
        «Не подведет!»  - решил он и поторопил:
        - Ну?
        - Готов,  - был ему ответ.
        - «Abstafieln»,  - сказал Маркус и, усмехнувшись тому выражению, которое успел заметить в глазах Гиди, как ни было оно мимолетно, кивнул.  - «Abstafieln»[81 - «Abstafieln» - военно-морской термин, означающий поворот: «Все вдруг» (нем.).], Гиди, ты не ослышался.
        - Что я должен делать?  - Гиди держал удар так, как от него и ожидали, безукоризненно.
        - Много чего,  - ответил Маркус и тоже сел.  - Прежде всего сходи к раву Шулему и договорись о встрече, сегодня в два пополуночи. Лучше всего в больнице. Шаарей Цедек[82 - Шаарей Цедек - Врата Праведности (Справедливости) (ивр.)  - название госпиталя в ультрарелигиозном районе Иерусалима.], я думаю, вполне подойдет нам обоим. Пусть ему станет плохо, что ли. Ну, не маленький, сообразит. Амбуланс, врачи, все такое. Ты меня понял?
        - Да,  - коротко ответил Гиди, взгляд которого из рассеянного стал жестким.
        - Великолепно,  - кивнул Маркус.  - Отделение профессора Вайса. Я думаю, диагноз «сердечная недостаточность» никого не удивит. Скажи, я приду говорить о самом главном. Скажешь: «Многие вопрошают: кто принесет нам благо?»[83 - Псалмы Давида, Псалом 4 (7).] Запомнил?
        - Так это же…
        - Я знаю, что это,  - резко перебил внука Маркус.  - Ты запомнил?
        - Да.  - Гиди снова стал бесстрастным.
        - Хорошо,  - кивнул старик, довольный реакцией Гидеона.  - Поговоришь с ним и уходи. Ору тоже забери, хватит ей там околачиваться. Не знал?  - усмехнулся старик, довольный произведенным эффектом.
        - Извини,  - хмуро бросил в ответ Гиди.  - Что-то еще?
        - Естественно.  - Маркус все еще не был уверен, стоит ли отсылать Гиди именно сейчас, но все-таки решил, что обойдется пока и без него.  - Пошли кого-нибудь к Дову Зильберу, только подумай кого. Нужен нормальный человек, с которым генерал будет говорить. Пусть передаст, что я очень прошу его приехать ночью в Иерусалим и проведать старика Холмянского. Лучше под утро. Часа в четыре. В общем, часа в четыре - я хочу его видеть там.
        - Сделаю,  - кивнул Гиди.
        - Дальше.  - Маркус окинул внука демонстративно-оценивающим взглядом и улыбнулся.  - Сбривай, на хрен, пейсы, переоденься во что-нибудь приличное и возвращайся послезавтра в Иерусалим. Со всей группой, разумеется.
        - Э…  - сказал Гиди с неопределенной интонацией.
        - Нет,  - покачал головой Маркус.  - Надеюсь, оружие не понадобится, но пусть держат его под рукой. Кто его знает, как карта ляжет?
        - Есть,  - коротко ответил Гиди.
        - Что есть?  - усмехнулся Маркус.  - Ты бы еще руку к ермолке приложил. Не на фронте.
        - Извини.
        - Извиняю. Это не все.
        - Слушаю.  - Гиди готов был действовать, это было видно по тому, как он собрался, как смотрел, как теперь говорил. Но самое вкусное старик приберег на десерт.
        - От группы держитесь в стороне - и ты и Ора. Послезавтра в полдень собери пресс-конференцию и объяви о помолвке с Орой и о том, что ты собираешься присоединиться к Бергеру и баллотироваться на следующих выборах в кнессет.
        - Я?  - Все-таки его проняло. Даже данное в завуалированной форме разрешение жениться не подействовало на него так, как приказ идти в политику.
        - Ты,  - подтвердил Маркус.  - Потряси наградами. Не стесняйся, публика любит героев, а ты у нас герой, ведь так?
        - Ну…
        - Герой!  - отрезал Маркус.  - Герой, и предки у тебя геройские… Напомни им, какого ты рода-племени, помяни дедушку Холмянского, бабушку Зиг, дядьев не забудь и переходи к конструктивной критике правительства. Врежь им до крови, но черту не переходи, а то в суд подадут. Разрешаю тебе только обматюгать Китовера. Этот в суд не побежит, а вот вывести его из себя нам не помешает. Скажи, что он сатрап и французский жополиз.
        - Э…  - снова сказал Гиди.
        - Это приказ,  - напомнил старик и снова улыбнулся.  - Намекни на нетрадиционные сексуальные отношения, которые связывают его с французским посольством, вот уж он взбеленится!
        - А не слишком?  - осторожно спросил оторопевший от таких приказов Гиди.
        - В самый раз,  - усмехнулся Маркус.  - Самое то, что нам нужно. А теперь иди, нечего тебе здесь маячить. Не ровен час, газетчики пронюхают, что Холмянский наконец сдох, всей сворой набегут. Да, и забери, пожалуйста, мой «майбах» от кафе Реувена.
        Гиди молча взял ключи, покачал головой и, так ничего и не сказав, вышел.
        «Ну, как я их?  - спросил Маркус.  - Есть еще порох в пороховницах, как считаешь?»
        «Есть»,  - ответил Зильбер.
        «На что ты рассчитываешь?»  - по-деловому спросила Клава.
        «У Бергера тринадцать мандатов, через два дня будет шестнадцать»,  - ответил он.
        «Теоретически»,  - поправила его Ольга.
        «Гиди трех мандатов не даст».  - В голосе Клавы звучал скепсис.
        «Правильно,  - согласился Маркус. А чего спорить-то, все они правильно сказали.  - Но Гиди-то не один, а с Орой, а Ора - это…»
        «Фармацевтические заводы Западной Галилеи»,  - закончил за него Зильбер.
        «Именно так,  - подтвердил Маркус.  - Так что три мандата и ни копейкой меньше. Итого шестнадцать, а теория, Клавочка, в нашей стране легко становится практикой. Когда Петербург опубликует данные о сделке на покупку французских эсминцев, кое-кто из министров пойдет под суд, и выборы могут оказаться вопросом краткосрочной перспективы».
        «Ну, ты и жук!»  - с уважением в голосе пропела Клава.
        «Твой муж это уже говорил,  - ответил ей Маркус.  - И я с ним согласился. Я - жук, Клава, я старый навозный жук, но во главе правительства мне сейчас нужен Бергер, у которого есть не только эго и яйца, но и голова на плечах, а не этот обормот Гури. Теперь понимаешь, почему мне нужен Миша?»
        В дверь постучали.
        - Открыто,  - буркнул Маркус и повернулся лицом к входящему Месропу.
        - Вот,  - сказал хозяин лавки, протягивая Маркусу заклеенный пакет из жесткой коричневой бумаги.  - Ваша книга, Маркус.
        - Спасибо,  - кивнул старик и взял пакет в руки.  - Приехали?
        - Да.
        - Ну пошли тогда, что ли?
        - Они предлагают носилки…  - извиняющимся тоном сказал Месроп.
        - Обойдутся,  - огрызнулся Маркус и встал. Ноги дрожали, но все-таки держали.  - Пошли.
        Через сорок минут он был уже в Шаарей Цедек, а еще через полчаса, переодевшись в пижаму, лежал в постели. До ночи было много времени, и он позволил Вайсу и его подручным делать с ним все, что они хотят. Кардиограмма, анализы, общий осмотр… Никто не услышал от него ни жалобы, ни стона. Его здоровье было сейчас оружием, и не тот человек генерал-лейтенант Мордехай Холмянский, чтобы отказаться от оружия, которое могло понадобиться ему в бою. А на войне как на войне. Все в дело идет.
        После обеда его оставили в покое, и он смог спокойно поспать, проснувшись, как по заказу, только к ужину, затем, чтобы поесть и заснуть снова. В следующий раз он проснулся уже ночью. Часы показывали без четверти час, и, значит, наступало время действовать. Чувствовал он себя сейчас гораздо лучше - почти как утром накануне - но все-таки Маркус решил «не форсировать события». Он медленно и осторожно слез с кровати, вдел ноги в шлепанцы, привезенные вместе с другими необходимыми в больнице вещами его домработницей еще тогда, когда профессор Вайс вдумчиво изучал все, что осталось от его организма, и пошел мыться. Он долго чистил свои вставные челюсти, мыл с мылом лицо, причесывал жидкие седые волосы, но часы все равно отказывались «поспешить», и когда Маркус вернулся в палату, до часа ночи оставалось еще три минуты.
        Постояв немного в размышлении, он все-таки решил произвести рекогносцировку и вышел в коридор. Здесь было тихо и пустынно, свет приглушен, но где-то в районе сестринского поста - справа по коридору - слышались тихие голоса. Туда он и поплелся.
        - А если не спит?  - спросил знакомый баритон.
        - Да он все время спит,  - ответила женщина, вероятно, дежурная сестра.  - Как привезли и уложили, так все время и спит.
        - Вообще-то на него не похоже.
        - Ой, генерал,  - возразила женщина.  - У него же приступ был. А лекарств, знаете, сколько в него влили? Спит, конечно, и хорошо, что спит. В его состоянии лучше спать.
        - А рав Шулем?
        - Нет, рав Дефриз точно не спит. Его же только что привезли, но вас к нему не пустят. Его сам профессор Вайс осматривает. Специально из дома приехал.
        Макс наконец достиг поста и увидел медсестру, развлекавшую разговорами Дова Зильбера.
        Генералу в отставке Дову Зильберу было шестьдесят три года, и он был очень похож на своего отца. Во всяком случае, чертами лица, общим абрисом фигуры - вылитый Эммануил. Такой же невысокий, но крепкий, ширококостный и широкоплечий, но вот глаза и волосы у Миши[84 - Дов - медведь (ивр.). Так что знающие русский язык родители Дова Зильбера вполне могли называть его Михаилом и Мишей.] были Клавины. Синие внимательные глаза и чуть тронутые поздней сединой коротко стриженные волосы цвета зрелой пшеницы.
        «Вообще-то я звал его к четырем,  - недовольно подумал Маркус.  - Но лучше раньше, чем позже. Тем более что время есть».
        - Доброй ночи!  - сказал он вслух.  - Ты чего здесь забыл, Зильбер?
        Зильбер посмотрел на Маркуса и откровенно усмехнулся.
        - Да вот, сказали, что ты помирать собрался, я и решил подсуетиться. Вдруг наследство какое оставишь.
        Он шагнул к старику и обнял, прижавшись щекой к его щеке. И тихо спросил:
        - Ну как ты, Маркус?
        - Да нормально, не волнуйся,  - успокоил его Маркус.  - Пошли ко мне, поболтаем, раз уж пришел.
        - Он посидит у меня немного, хорошо?  - сказал Маркус сестре, не столько спрашивая у нее разрешения, сколько информируя о своих намерениях.
        - Да уж, сидите,  - улыбнулась женщина.  - Только недолго и тихо.
        - Как скажете,  - кивнул Маркус и потащил Зильбера за собой.  - Чего так рано пришел?  - спросил он, когда они удалились от сестринского поста на достаточное расстояние.  - Я же просил в четыре.
        - Ты просил,  - согласился Зильбер.  - А в восьмичасовых новостях первым делом сообщили, что Мордехай Холмянский… тэ-тэ-тэ и тэ-тэ-тэ госпитализирован в тяжелом состоянии, и врачи опасаются за его жизнь. Что я должен был думать?
        - Не дождутся,  - усмехнулся старик, открывая дверь своей палаты и пропуская Зильбера вперед.  - Проходи. Садись вот в кресло. Поговорим.
        - Поговорим,  - согласился Зильбер и, пройдя в глубину палаты, сел в кресло.  - Чем обязан? Только, если будешь уговаривать идти в политику, сразу предупреждаю: зря. Я еще ничего не решил.
        - А чего так?  - спросил Маркус, усаживаясь напротив.  - Ты ведь, Миша, сразу обрушишь консервативную партию; если пойдешь к Бергеру вторым номером, половина их электората потащится за тобой. Будешь военным министром, чем плохо?
        - Даже вместе со мной Бергеру больше шестнадцати-семнадцати мандатов не светит, а это оппозиция, но никак не кабинет.
        - Это ты, Миша, ошибаешься. Я тебе прямо сейчас могу сказать: выборы состоятся не позже, чем через четыре месяца, и вы с Бергером наберете двадцать шесть мандатов, а может быть, и все тридцать. Так что следующее правительство будете формировать уже вы. С «новыми либералами», разумеется, и Мизрахи[85 - Мизрахи (сокращение от ивр. Мерказ рухани - «Духовный центр»)  - в политической истории сионизма политическое и идейное национально-религиозное движение.].
        - Фантазии,  - покачал головой Зильбер.
        - Истинная правда,  - возразил Маркус.  - Но спорить не буду. Не хочешь, не надо. Я тебя для другого пригласил.
        - Для чего же?
        - У меня должок к тебе образовался. Я, знаешь ли, Миша, долги раздаю, а то что я скажу Всевышнему, когда спросит?
        - Долги?  - недоверчиво переспросил Зильбер.
        - Долги,  - подтвердил Маркус.  - Ты знаешь, Миша, как познакомились твои родители?
        Вопрос, что и говорить, был неожиданный. На это Маркус, собственно, и рассчитывал.
        - Знаю,  - пожал плечами Зильбер.
        - Ну и как?
        - В Амстердаме, в тридцать девятом, как раз перед Мексикой.
        - Ничего-то ты не знаешь,  - вздохнул Маркус.  - И никто теперь, почитай, не знает. Один я живой свидетель остался.
        - И чего же я не знаю?  - осторожно спросил Зильбер.
        - На вот,  - сказал Маркус, протягивая книжку в кожаном переплете.  - Почитай, поймешь.
        - Что это?  - спросил Зильбер, принимая книгу.  - «Янычар и Дюймовочка».
        - Книга,  - усмехнулся Маркус.  - Вернее, рукопись, книгой ее сделал я. Велел отпечатать, переплести. А вообще-то это рукопись. Как думаешь, Миша, сколько может стоить на Сотбис неопубликованная и никому не известная рукопись Вайса?
        - Какого Вайса?
        - Того самого,  - снова усмехнулся Маркус.  - Папеньки моего коллеги профессора Вайса. Помнишь, кто он?
        - Помню…  - Зильбер был явно заинтригован.  - Нобелевский лауреат все-таки.
        - Ну,  - пожал плечами Маркус,  - не скажу, чтобы написано было уж очень хорошо, но содержание, Миша… Мама твоя попросила Вайса это не публиковать, а он Клавочке отказать не мог. Читай…

        Османская империя, июнь - июль 1937 года
        27 июня, Захле
        Старики сидели безмолвно. Глаза их смотрели внутрь. Они не шевелились и, казалось, уже принадлежали иному миру, миру коричневатых дагерротипов, что во множестве висели на стенах. Только дед Стефана вставал время от времени навстречу вновь прибывшим, обнимался с ними, выслушивал с каменным лицом слова участия и вновь занимал свое почетное место, чтобы безмолвно сидеть и смотреть в себя. Переговаривались только мужчины помоложе, сидевшие на менее почетных местах, но и они говорили тихо, так что слов было не разобрать. Мужчины - старики с седыми бородами и люди помоложе, с черными густыми усами, все в черных пиджаках и белых рубашках,  - сидели, образуя большой неровный круг, вдоль стен самой просторной комнаты дома, залы, как называла такие комнаты Монина мама. На пустом пространстве внутри круга стояли столики, а на них в маленьких тарелочках были разложены сладости и на широких плоских блюдах - фрукты: виноград, абрикосы, персики и сливы. Лежали там и пачки папирос. Угощение, казалось, никого из собравшихся не интересовало. Лишь изредка кто-то из стариков брал папиросу, зажигал и начинал медленно
курить, делая короткие, но глубокие затяжки.
        Время остановилось. Тишина, зной, приглушенный басовитый гул, доносящийся с веранды, где отец Стефана принимал молодых мужчин и где разговоры не смолкали ни на минуту. Туда, на веранду, Зильберу еще предстояло выйти позже, чтобы рассказать Абаду Маруну, его родичам и друзьям, как умер Стефан. Моня не знал, что лучше: сидеть здесь со стариками, оказывающими ему невероятный почет, или выйти к молодым мужчинам, выпить вина, закурить, наконец, но затем все-таки рассказать о том, о чем ему и вспоминать-то не хотелось.
        В комнату бесшумно вошли несколько закутанных в черное женщин с подносами и стали обходить гостей, предлагая кофе. Моня взял крошечную чашечку. Кофе, был терпкий - с гелем[86 - Гель - арабское название специи, добавляемой в кофе.] - густой и очень горячий. Подержав чашечку в руке и дав кофе немного остынуть, он проглотил его одним длинным глотком, процеживая сквозь зубы, чтобы не проглотить заодно и гущу. Почти сразу сильно забилось сердце, кровь прилила к голове, и уже просто нестерпимо захотелось курить. И Зильбер решился. Он встал, чтобы взять папиросу, но старик истолковал его движение по-своему. Дед Стефана тоже встал. Невысокий, но плотный, он шагнул навстречу Моне, обнял его - не формально, как обнимал других, а крепко, по-родственному, как обнимают взрослого внука, уходящего на войну или с нее вернувшегося. Моня почувствовал запах табака и затара[87 - Затар - название пахучей травки, которая широко применяется в кулинарии Ближнего Востока (часто в сухом виде).], ощутил крепкое объятие старика и понял, что сейчас заплачет. Он не плакал много лет, но сейчас слезы уже стояли в глазах, и он
делал невероятное усилие, чтобы их сдержать. Старик выпустил его из объятий, сделал шаг назад, посмотрел в глаза - они были почти одного роста - и сказал по-арабски:
        - Храни тебя Бог, воин! Иди.
        Арабский Моня знал плохо, но достаточно, чтобы понять и чтобы ответить:
        - Спасибо, дедушка. И простите, что не уберег Стефана.  - Он повернулся и направился к выходу из комнаты, слыша, как старик что-то говорит Аре Карапетяну и как отвечает ему Ара на своем беглом сирийском диалекте.

        23 июня, Мармарис - Родос
        Стефан был самым молодым в их компании. Когда в тридцать четвертом, сразу после училища, он пришел в полк, Моня узнал его сразу, хотя не видел до этого лет пять или шесть. Марун - фамилия в Ливане и Палестине известная. Марунов этих там, правда, что Рабиновичей где-нибудь в Жмеринке. Но с Решадом Маруном, старшим братом Стефана, Моня вместе учился в реальной гимназии, в Хайфе. Маруны жили тогда в Исфие, и Моня бывал у них часто, начиная с третьего класса, когда они подружились, и Решад, живший всю учебную неделю в интернате при школе, стал после уроков ходить к Зильберам домой.
        Зильберы жили недалеко от гимназии, на верхнем Адаре, и Решад мог проводить у Мони почти весь день, возвращаясь в интернат только с наступлением сумерек. А потом и Моня приехал в гости к Марунам. Та первая поездка в Исфие запомнилась Зильберу на всю жизнь. В пятницу за Решадом приехал его дядя, но не стал сразу возвращаться домой, а сначала зашел к Зильберам. Хафиз был высоким светловолосым мужчиной лет тридцати. Он работал приказчиком в винных погребах Мильера и говорил не только по-арабски, но и по-французски, и на иврите. А вот турецкий он знал плохо. В Палестине по-турецки говорили только городские арабы, которые часто пересекались с турками. Те же, кто, как Хафиз Марун, из чужих больше общался с евреями и иностранцами, турецкого не знали. Хафиз вошел, вежливо поздоровался на иврите с Мониным отцом, пожелал ему мирной субботы, обменялся рукопожатием и вручил посылку от родителей Решада. Владимир Моисеевич, все еще опиравшийся при ходьбе на палочку,  - он был ранен за полгода до этого на Салоникском фронте и комиссован,  - ответил по-арабски и пригласил Хафиза к столу. Мать Мони, Елизавета
Константиновна, подала чай и поставила на стол испеченные бабушкой Рахилью печенье «земалах» и извлеченные из привезенного Хафизом пакета баклаву и гюлач. Вот во время чаепития и выяснилось, что Маруны приглашают Моню в гости - отведать только что созревший инжир.
        А потом состоялась и сама поездка. Ехали на двуколке, которую тянул в гору спокойный серый мерин. Дорога петляла вдоль склона Кармеля, и, чем выше они поднимались, тем шире открывался перед ними простор. Хайфский порт лежал теперь прямо под ними, и они могли видеть корабли, стоящие у пирсов, и другие - ждущие своей очереди на рейде. Увидели они тогда и линкор. Это был «Хафиз-Хаккы-паша»  - огромный, дымящий черным дымом корабль, уходящий из Хайфы после ремонта. Дорога свернула, выводя к новому еврейскому району Неве-Шаанан, и перед ними открылся вид на Лев Хамифрац (Сердце залива) и на Израильскую долину, за которой волнами уходили вдаль голубоватые горные кряжи Галилеи. Воздух был прозрачен, и, несмотря на дымы, стоящие над промышленной зоной залива, видно было далеко. Видна была даже далекая снежная вершина Хермона.
        Они приехали в Исфие только к ночи, и Моня ничего толком не рассмотрел и не запомнил, кроме, может быть, Решадова отца - Абада, который так же, как и Монин папа, недавно вернулся с войны. За годы войны, совпавшие с началом учебы в школе, Моня насмотрелся на калек, но вид Абада Маруна, левый рукав пиджака которого был засунут в карман, произвел на него очень сильное впечатление. Вот это и запало в память.
        Но зато утром перед ним открылся совершенно новый и потрясающе интересный мир. Мир, в котором по узким деревенским улицам, зажатым между глухими каменными стенами, брели отары овец, сопровождаемые вооруженными винтовками друзами. Мир огромных садов, в которых инжирные деревья перемежались персиковыми и абрикосовыми и где одуряющие ароматы нагретых солнцем плодов, казалось, уносили тебя прямиком в сказки Шахерезады. Мир прозрачных масличных рощ, где так здорово носиться между деревьями. Да, это был огромный новый мир, открывшийся тогда Зильберу впервые. С тех пор он гостил у Марунов часто, а на каникулах живал иногда подолгу. С Решадом они стали по-настоящему близкими друзьями. Зильбер перезнакомился со всей семьей Решада и, конечно, хорошо знал его младшего братишку - Стефана. И вот теперь Стефан появился в полку.
        Разница в возрасте и званиях - вещь в армии серьезная, а в турецкой армии - особенно. Но брат моего друга - почти родственник, а на Востоке уж наверняка. Так Стефан и вошел в их компанию: майор Зильбер, капитаны Логоглу и Карапетян и лейтенант Марун. Турецкий салат. Лучше не назовешь - еврей, турок, армянин и араб-маронит - гремучая смесь османского разлива.
        - Мерхаба,  - сказал Стефан, подходя к нему.  - Насыл сын? Нэ вар нэ йок?
        - Йена бри щей дециль[88 - - Привет. Как поживаешь? - Все то же, ничего нового (турецк.).],  - ответил Моня.  - Пойдем на перехват бомберов.  - И, опережая естественный вопрос, добавил:  - Севернее Родоса.
        Стефан кивнул и пошел к своей «пятерке». Он не был на инструктаже - задержался в городе у брата,  - но ничего от этого не потерял. Данных было мало. Как всегда. Как все эти длинные душные дни дурной и кровавой войны. В сущности, Моня сказал ему все, что требовалось, одной фразой. А на вторую слов уже не наскребешь. Он сплюнул в пыль, посмотрел на нежно-голубое, гладкое, как дамасский шелк, небо, перевел взгляд на своих ребят, уже устраивавшихся в кабинах, и полез в свой «ягмаси»[89 - Ягмаси - хищник (турецк.). Имеется в виду истребитель Dewoitine D.520, выпускавшийся в Турции по лицензии под обозначением Б-10 или «Тореф»  - «Хищник» (ивр.).]. Машина была первоклассной, быстрой - на максимуме можно было прыгнуть за пятьсот - и сильной. Вполне отвечала своему прозвищу. Хищник. Хищник и есть: две пушки, два пулемета.
        Взлетели без проблем, собрались и сразу же взяли курс на Родос. Было жарко и душно, даже на высоте около двух тысяч метров. Но самолеты взбирались все выше и выше. И снова повторялось то, что уже стало привычным за эти июньские дни. Вначале в кабину проник холод: теплой осталась только ручка, с помощью которой он управлял машиной. Потом стало труднее дышать. Моня уже не дышал, а пил воздух глубокими глотками, но воздуха не хватало все равно. Стрелка прибора высоты еще заметно дрожала, неуклонно поднимаясь от одной цифры к другой.
        Вот она уже легла на цифру 5300. Когда и куда утекла вся энергия, как это выдуло из здорового мужика всю бодрость, все силы? Ему уже не хотелось делать ни одного движения. Охватило полное равнодушие ко всему. Даже простой поворот головы требовал, казалось, неимоверного напряжения. А ведь нужно и дальше набирать высоту. Холодно было дьявольски. Мороз «пробирал до костей», так, кажется, говорит папа, рассказывая о зиме в далекой России. Но там, в России, зимой носят шубы и валенки - Моня видел их на картинке в букваре Толстого - а здесь, в кабине Б-10, он был в одном летнем комбинезоне.
        Но расслабляться нельзя. Нельзя ускользнуть в неверную зыбь видений. Моня несколько раз качнул свой самолет с крыла на крыло, просигналив своим: «Внимание!» Эскадрилья начала подтягиваться.
        На горизонте за белесой дымкой проступили очертания острова, и сразу же к северу от него на более темной воде Эгейского моря отчетливо выделились крошечные корпуса кораблей, идущих в боевом ордере. Они были окутаны клубами порохового дыма, сквозь который прорывались временами яркие высверки залпов. Эскадра обстреливала Родос. Огромное пространство над ней было испещрено черными шапками разрывов. Среди разрывов проплывали силуэты двухмоторных бомбардировщиков. Были это, скорее всего, До-17, базирующиеся на острове Кос, но точно Моня определить не мог. Эскадрилья подходила к кораблям на высоте семи тысяч метров, а дорнье клепались максимум на трех. И все равно это было высоковато для прицельного бомбометания. То ли из-за плотного зенитного огня, то ли из-за того, что пилоты у греков были неопытные, но держались бомберы высоко и причинить туркам вред, по большому счету, не могли.
        Зильбер подал сигнал «Приготовиться к атаке!» и уже собирался повести эскадрилью туда, где кружили среди черных клочьев разрывов бомбардировщики, когда с юга появились чужие истребители. Шесть штук, с ходу оценил Моня и сжал зубы, вспомнив данные разведки: юг - это Калатос, а в Калатосе базировались «какарсы»[90 - Какарсы - хорьки (турецк.). Имеется в виду истребитель Me-100, производившийся на заводах компании Даймлер-Бенц в Штутгарте (Королевство Баден).] - новые баденские истребители.
        Отправив почти всех за бомберами, Моня повел первое звено на перехват. Сближались быстро и очень быстро - слишком быстро, если честно,  - он увидел, что это, действительно, были не «северские»[91 - Имеется в виду истребитель 2РА.] и не «галебы»[92 - Галебы - чайки (серб.). Имеется в виду истребитель И-15 (Поликарпов).], а другие, более быстрые, более маневренные и скороподъемные машины. За короткие секунды сближения греки - или кто они там были? Болгары? Сербы?  - успели «подвсплыть» и сейчас оказались на одной высоте с Моней и его звеном.
        Зазвучал сухой треск первых очередей. Греки оказались крепкими профессионалами, и самолеты у них были отличные. Не уступая «бешке» в скорости, они и в вооружении, похоже, не уступали тоже. Но времени на рефлексии уже не было. Главное, не обороняться, а нападать, иначе сразу же сомнут. Это главное, чему он научился в прошлую войну.
        Моня почувствовал, как приходит азарт, боевое безумие. Он знал это состояние и не боялся его. Напротив, любил это странное чувство, когда кровь кипит, и ты ощущаешь себя всемогущим, непобедимым бойцом, как какой-нибудь Самсон или юный Давид, но голова при этом ясна необычайно, сознание холодно, как льды заоблачных вершин, и мозг работает, как арифмометр, только быстрее. Гораздо быстрее. «Понеслось»,  - подумал он по-русски, и бой захватил его.
        Им удавалось держать инициативу в своих руках, и один за другим валились вниз, в море - Эгейское или Средиземное, это было уже все равно и для тех, кто падал, и для тех, кто их туда ронял - вражеские истребители. Вспыхнул и один турецкий самолет. Собачья свалка крутилась, не оставляя ни времени, ни сил ни на что, кроме боя.
        Драться парами. Не позволять противнику расколоть пару - это было второе правило, которое Зильбер вколачивал в головы своих ребят. Рядом с ним крутился в бешеной круговерти Стефан. Отбиваясь от греков, он старался помочь Моне, чем мог, наносил удар за ударом, но при этом шел как приклеенный точно за ним. Но и противник почему-то с особым остервенением бросался сегодня именно на его ведомого. Хваткие ребята попались им на этот раз. Опасение, что им удастся оттянуть Стефана в сторону, расколоть пару, пробивалось даже сквозь опьянение схваткой. Он поймал в прицел верткую тень и ударил в упор по «немцу», на борту которого нарисован был волк с разинутой пастью. Истребитель свалился вниз так резко, что Моня даже не успел понять, куда он попал. Но времени на размышления не было. Бой набрал максимально возможные обороты. Они уже не сражались даже, а резали друг друга в пьяном остервенении, как резались турки и греки, турки и болгары, турки и сербы на протяжении многих веков.
        Моня успел развернуться навстречу другому греку, одновременно увидеть, как вспыхивает и уходит вниз самолет Стефана, успел заорать и нажать на гашетки, но… пулеметы его молчали, и, значит, время его вышло. И его время тоже.
        Он услыхал, как раздается сухой треск выстрелов, совсем близко - сзади. Мотор сделал несколько неровных рывков, и винт остановился. И тогда пришло спокойствие. «Почему ты улыбаешься, когда тебя ругают?»  - спрашивала его мама. Своим спокойствием он выводил из себя учителей, но ничего не мог с собой поделать. Точно так же, как оставалась холодной его голова во время боя, когда, казалось, кровь закипала в жилах, точно так же он становился совершенно спокоен перед лицом фактов, которые не мог изменить.
        Моня решительно пошел вниз, стараясь направить самолет к турецкому побережью. Мотор молчал, и было хорошо слышно, как за кабиной свистит встречный поток ветра. Самолет быстро терял высоту и с нарастающей скоростью устремлялся в бездну - поверхность воды приближалась слишком быстро. Берег - горный кряж желто-бурого цвета - приближался тоже.
        А потом была попытка сесть на волны - к счастью, мелкие - чудовищный кульбит в вихре брызг, и… все кончилось.
        Он очнулся в воде. Ни того, как он выбрался из кабины, ни того, что происходило с его самолетом после проделанного им сальто, Моня не помнил. Голова была пустая. Мучительно болело все тело. Было холодно. Но он держался на воде и продержался. Через несколько минут - часов? дней?  - его подобрал рыбачий баркас.

* * *
        - Мама, мамочка! Я летала! Я знаешь, как летала? Как птичка!
        - Ну вот у нас и птичка завелась…
        - Нет, ты послушай. Там были облака, и я…
        - Это ты растешь, Вава. Детки, когда растут, всегда летают.
        - А взрослые не летают?
        - Нет, Вава, взрослые не летают. Вот вырастешь…
        - Нет!!!
        - Что ты, солнце мое? Что ты…
        - Нет. Это вы не летаете, а я буду! Буду! Я буду летать!
        Клава Неверова была девушкой целеустремленной и решительной. Однажды поставив перед собой цель, она уже никогда не отступала, пока не добивалась своего. Вот и летать она научилась. Выросла и научилась летать по-настоящему. Невысокая симпатичная блондинка, она была талисманом летной школы в Ростове Великом, и позже, в Качинское училище, офицеры со всего округа приезжали посмотреть на Дюймовочку-Неверову. Ей удалось невероятное: пробить гранитные стены военного министерства в Петербурге и поступить в «Качу». Ей удалось окончить училище четвертой на курсе. Вот только одного Клавдия Ивановна Неверова изменить не могла. В Российской империи женщин-истребителей не было и быть не могло. Вообще, военных летчиков-женщин, по определению, в России не существовало.
        - И не будет никогда,  - сказал ей багроволицый генерал.  - Идите, барышня, и займитесь чем-нибудь полезным. Детей вот рожайте, или еще что… А армию оставьте нам, мужчинам. Не по-христиански это, барышень в бой посылать.
        Конечно, она летала: и на коммерческих линиях, и на частных аэропланах, но все это было не то и не так, как ей хотелось. Она ведь успела узнать, что это такое - истребитель. Такой скорости, такой свободы, такого счастья, гуляющего в крови, нигде уже быть не могло. И не было. Она поставила пару рекордов - на скорость и высоту - на экспериментальных машинах Северского и Картвели. В 1935-м и 1936-м она брала Кубок Большой Волги в Нижнем. Но ей хотелось быть истребителем, хотя она и знала, что это невозможно.
        Но - неожиданно - невозможное сделалось возможным. Весной 1937-го обострилась ситуация на Востоке. Турция и Греция стремительно втягивались в войну, третью по счету и явно не последнюю. В апреле 1937-го Балканско-Дунайский Союз официально объявил о своей поддержке Греции и предупредил Турцию, что, в случае возникновения военного конфликта, будет действовать согласно протоколу о взаимной обороне от 1926 года. Протокол предусматривал активное участие в войне. Правда, несмотря на существование протокола, в 1931-м, во время второй войны за острова, ни Румыния, ни Сербия, ни тем более Болгария и не подумали помогать Греции. Но теперь все было иначе. В Бухаресте и Белграде бряцали оружием, но в том и состояла беда православных воинов, что оружия у них не было.
        Турция была в этом смысле страной более развитой. Она вон и самолеты уже научилась делать приличные. По французским лицензиям в основном, но сама. И Франция помогала туркам открыто, как своим давним и верным союзникам. На Балканах ситуация была гораздо более запутанной. Страны региона не были такими уж развитыми технически, ну, кроме Сербии, может быть. И в политике они себя запутали так, что с ходу и не распутаешь. Лавируя между Россией, Англией и германскими государствами, они «долавировались» до того, что их летный парк - и так небольшой - состоял из дикой смеси разнородных аппаратов, среди которых можно было встретить и поликарповскую «чайку» и Gloster Gauntlet. Уровень подготовки летчиков тоже был неровный, и, когда в преддверии войны союзники закупили у Дорнье бомбардировщики, а у Даймлера и Картвели - истребители, выяснилось, что летать на них некому. Российской империи влезать в войну было не с руки - в тридцать седьмом война для России могла быть только большой, а к ней империя была еще не готова. Да и обид на «братьев славян» и прочих греков накопилось немало, но не бросать же своих,
пусть и блудных, братьев в беде. Вот и разрешила империя - негласно, конечно,  - вербовать волонтеров.
        Сербский полковник с сомнением изучил Клавины бумаги, поморщился как от зубной боли, но вынужден был признать, что, будь госпожа Неверова мужчиной, он бы и минуты не сомневался. Но женщина-летчик? Боевой летчик-истребитель? Nonsence, господа. И все-таки, все-таки ему нужны были истребители, знакомые с новой техникой, а Клава летала и на картвелиевских И-22, и на Ме-100. Это и решило дело. В конце мая она уже была в Лариссе, а 2 июня уже дралась в небе над Ханхи. В их полку русские составляли процентов шестьдесят. Остальные были сербами. Был еще один американец, но тоже русского происхождения - лейтенант Джеффри Кононофф. С ним в тройке и летала Клава, ведущей.
        Своего первого турка она сбила 5 июня над Камолини. Это был старый и медленный F-222, турецкого производства. Она замешкалась на старте и в низкой облачности потеряла и свою группу, и своих ведомых. Рыская в поисках своих туда-сюда, она вдруг увидела двухмоторный «форман», который своим быть не мог, ввиду полного отсутствия французских машин в союзных армиях. Бомбардировщик летел ниже на несколько сотен метров, но, не имея настоящего боевого опыта и командира поблизости, Клава вдруг засомневалась в своих действиях. Она сделала большой круг, разыскивая другие самолеты противника, но никого не обнаружила. Бомбардировщик был один и без сопровождения. Она успокоилась вдруг и поняла, что если не собьет сейчас этого тихоходного урода, то уже никогда и никого не сможет сбить, и значит, все ее усилия были напрасны, и мама была права - взрослые женщины не летают.
        Судьба бомбардировщика решилась очень быстро. Длинная очередь, которую она начала с расстояния почти двести метров и закончила всего в восемнадцати метрах от противника, сделала свое дело. Крыло турецкого самолета было срезано, как пилой.
        Восемнадцатого июня их перебросили на аэродром возле Калатоса. Турки, стремясь захватить Родос, задействовали здесь, у острова, большие силы флота и авиацию, действующую из-под Мармариса. Вот прикрывать Родос и должна была их эскадрилья. К этому времени на счету лейтенанта Неверовой было пять турецких самолетов.
        Двадцать третьего, с утра, турецкая эскадра начала обстреливать остров. Снаряды ложились в самых неожиданных местах. Один взорвался даже в полукилометре от их ВПП, но и без этого эхо дальних и близких разрывов тяжелых снарядов было хорошо слышно на аэродроме. Командование, которому нечего было противопоставить главным калибрам линкора и двух крейсеров, вызвало бомбардировщики с Коса и приказало поднять в воздух истребители, чтобы прикрыть бомбардировщики, идущие днем в чистом небе. Два звена - шесть самолетов и среди них «семерка» Клавы,  - вылетели на задание в 9.10 и уже через двадцать минут столкнулись с турками едва ли не над самой эскадрой. Турок было много, но, по-видимому, бомбардировщики интересовали их больше, поэтому навстречу союзникам развернулась только четверка истребителей.
        Сблизились очень быстро, и уже через считанные секунды в небе крутилось чертово колесо собачьей свалки. Турки были на Бе-10 с пушечным вооружением и оказались очень трудным противником. Почти в самом начале схватки Клава сцепилась с парой, которую возглавлял истребитель с двумя скрещенными ятаганами на фюзеляже. Этот турок был виртуоз, он метался между греческими самолетами, успевая помочь и второй паре, и отбиться от Клавиных наскоков. Выйти на дистанцию прицельного огня ей не удавалось. Мало того, что турок крутил совершенно невообразимые фигуры высшего пилотажа, переходя из одной в другую без пауз, но и ведомый его был все время рядом с ним, прикрывая сзади. Отчаявшись справиться с этим «янычаром», Клава перенацелила свое звено на ведомого, на фюзеляже которого были только опознавательные знаки турецких ВВС и белая цифра «5» в оранжевом круге. «Пятерка» отбивалась яростно, и ведущий тоже то и дело налетал то на Клаву, то на Джеффри, то на второго ее ведомого - Гришу Соловьева, не давая им сосредоточиться на своем ведомом. И все-таки Клавино время пришло. Янычар уперся в Джоржича, а его ведомый
отвлекся на Джеффри и подставился Клаве. Она оказалась в классической позиции для результативной атаки: близко, очень близко за хвостом «пятерки». Дальнейшее происходило стремительно, но в памяти Клавы Неверовой запечатлелось как медленное, завязшее в меду движение. Вот она стреляет в «пятерку» и видит, как медленно отлетают в сторону клочья обшивки, и вспыхивает, вернее, медленно загорается и так же медленно уходит вниз турецкий истребитель, открывая ей картину гибели Джоржича, машину которого метров с двухсот разваливает пушечным огнем янычар. И тут же Янычар доворачивает, чтобы расстрелять открывшегося Соловьева, но почему-то не стреляет, но зато сам открывается Клаве, и ей нужно только не зевать и жать на гашетки… Янычар не вспыхнул, но у него, похоже, заглох мотор, и он пошел вниз, туда, где темные воды Эгейского моря встречаются со светлыми - Средиземного.
        На аэродром они вернулись только вдвоем. Джеффри, через считанные секунды после того как последний из турецкой четверки вышел из боя, вдруг клюнул носом и тоже ушел вниз - в последнее пике. Что с ним случилось, они не узнали уже никогда - море поглотило и истребитель и пилота. А для Клавы эта смерть стала последней точкой в бою и триггером для понимания того, что же это такое война. Она вдруг сразу и ясно поняла, что война - это не захватывающее приключение в стиле Хогарта, которого она любила читать в детстве, не спорт. Война - это страшный труд и риск быть убитым в любой миг. Война - это смерть Джеффри, и Джоржича, и Викулова, и Чуднова, и тех турецких летчиков, которых сбили в этом бою они. Тех летчиков, которых сбила она и которые даже не успели выброситься с парашютом: и той «пятерки», и его ведущего. А еще она почувствовала, что сил у нее осталось на чуть. Усталость упала на нее сразу, вдруг неимоверной тяжестью, сковавшей измученное запредельными перегрузками тело.
        Она все-таки дотянула до Калатоса и кое-как посадила измученную не меньше ее самой машину - семнадцать пробоин в плоскостях и фюзеляже!  - но вылезти из мерса уже не смогла. Механики-сербы вытаскивали ее из кабины истребителя и на руках несли в госпитальную палатку, но всего этого Клава как бы и не помнила. Воспоминания были смутными и обрывочными, как часть тех темных бредовых снов, в которые она погрузилась уже там, у медиков.
        Очнулась она только ночью. Вылезла из палатки и увидела огромные звезды юга, заполнившие все необъятное глубокого темно-синего цвета, как бы бархатное, небо. Тело болело неимоверно. Каждая клеточка, казалось, вопила от боли. Нос был забит запекшейся кровью - ее кровью - и не дышал. Она не была ранена. Она просто выложилась в том бою полностью, до конца, до последней капли физических и душевных сил. Два сбитых истребителя - и каких!  - были оплачены если не кровью - не кровь же из носа считать!  - то уж потом и болью точно.

        25 июня - 5 июля, Мармарис - Родос
        Если ведомый Ары Карапетяна - лейтенант Дургоноглу не ошибся, в бою над эскадрой Зильбера сбила греческая «семерка», настырный и решительный истребитель, вышедший из боя целым. Он же, судя по всему, расстрелял и Стефана.
        - Этот парень мой,  - сказал Зильбер, и все согласились с тем, что это его право.
        Турция, конечно, была вполне цивилизованной страной, как любили повторять сами турки, но кровная месть отнюдь не ушла в историю. По-прежнему, как и в былые времена, десятилетиями длились войны между кланами (хамулами), и еще надо было посмотреть, чьи вендетты были страшнее, итальянские или турецкие. В обыденной жизни ни городские турки, ни городские арабы и уж тем более евреи не стали бы оживлять злобных демонов кровной мести. Для таких дел существовали полиция и суд присяжных. В конце концов, для разрешения острых споров и примирения сторон имелись и свои, «домашние», так сказать, авторитеты: будь то кади или раввин. Но война на то и война, что способна разом, одним-единственным дуновением картечи, смахнуть весь лоск цивилизации и ввергнуть вполне вменяемых в мирное время людей в самое настоящее варварство. И Зильбер, когда он сказал то, что сказал, совсем не думал, что уподобляется тем диким кровникам, о которых слышал немало рассказов в детстве. Он сказал то, что пришло из его сердца. Не больше, но и не меньше. Он просто взял на себя обет найти того грека и отомстить ему. Правда, в виду он имел
вполне рыцарский дуэльный кодекс истребителя: отомстить, но в честном бою.
        Вероятность встречи была высока, они ведь оперировали в одном и том же районе. И встреча состоялась, хотя и не сразу, и не так, как ожидалось. Двадцать пятого они вылетали два раза - на патрулирование побережья до Орена и на разведку до Родоса - но в небе никого не встретили. Двадцать шестого утром они снова патрулировали и снова безрезультатно. А вечером они сопровождали бомбовозы на Линдос. Результаты бомбардировки были неочевидны, хотя внизу что-то горело и взрывалось. Огонь зенитных батарей, однако, был довольно плотным, и снижаться для доразведки никто не захотел.
        На следующий день вышли двумя парами в направлении Сёми, и Моня, как чувствовал, приказал Аре идти параллельным курсом, но выше и восточнее.
        Уже на подходе к острову Зильбер увидел одиночный корабль - возможно, эсминец,  - идущий курсом на Родос. Это мог быть и грек, и кто-то из своих, и Моня уже начал прикидывать, не стоит ли снизиться и глянуть, что за рыбы водятся в здешних водах, когда, совершенно рефлекторно бросив взгляд через плечо, увидел чужих в правой верхней полусфере. Их застали врасплох. Сзади справа. Положение было хуже некуда.
        Они уже были под ударом, и действовать теперь надо было мгновенно. Зильбер рывком бросил машину круто вправо, уходя с линии огня на чистом автоматизме и надеясь, что его ведомый успеет понять и повторить маневр. Многопудовая сила инерции прижала его к бронеплите, вдавила в чашу сиденья, застлала глаза багровым туманом. И снова замерло время, и тянется-тянется эта долгая пауза между двумя ударами сердца, пока, наконец, он выводит своего «хищника» из крена, и небо, широко распахнувшись, не открывает ему три вражеских истребителя. Замысел ударить им в спину сорвался, и Хакан Кара, его новый ведомый, не подкачал, и теперь противники неслись уже навстречу друг другу. Это была лобовая атака, в которой побеждает тот, у кого нервы крепче и кровь холодней.
        Преимущество, впрочем, было за греками. Они пикировали сверху, а Зильберу предстояло карабкаться вверх. Если они при этом потеряют скорость и свалятся раньше, чем проскочат греков, «хорьки» расстреляют их без особых усилий. Греки открыли огонь примерно с тысячи метров. Рановато, конечно, но не железные же они там. Тем не менее трассы замелькали прямо перед глазами Зильбера, и спина взмокла от напряжения. Трассы проносились мимо, как и должно было быть при такой дистанции, но впечатление было такое, будто каждая пуля направлена прямо в его грудь. Он тоже нажал на гашетки, пытаясь поймать «какарс» в прицел, но это было трудно, он не успевал и потому бил просто вперед, сразу по всем трем грекам, рушащимся ему навстречу. Из-за правого плеча, туда же вперед тянулись трассы Кары.
        Однако дела их были по-прежнему далеко не блестящи. Скорость катастрофически падала, мотор надсадно ревел, но, казалось, больше не тянул. Моня чувствовал, что машина на грани своих возможностей - еще немного, и она сорвется в штопор. С внутренним напряжением он ждал, когда истребитель задрожит, замрет на секунду и, наконец, упадет на крыло и на нос. Вот в эту секунду греки и влепят ему очередь-другую, и все будет кончено.
        В этот момент впереди справа и появился наконец Карапетян. Он вышел под углом градусов в девяносто к грекам, и был теперь страшнее для них, чем Зильбер с его ведомым. Ведь у Ары была скорость и свобода маневра, и самое главное - враг был у него под огнем. Ведущий греческой тройки моментально и, главное, правильно оценив обстановку, с небольшим отворотом вправо устремился вниз, за ним, чуть замешкавшись, повторили маневр его ведомые. Моня аж зубами заскрипел, увидев семерку в белом круге на оперении первого «хорька», но сам он сделать сейчас ничего не мог, а от Карапетяна и Дургоноглу греки ушли.

* * *

        Вот чего она не могла понять, так это того, как он уцелел после того боя над Родосом. Она же свалила его, и он, даже не выбросившись с парашютом, ушел вниз и, значит, свалился прямо в твердую, как сталь, воду пролива. Он должен был погибнуть, но каким-то чудом выкрутился и теперь снова показал свой класс. Они прижали турок по всем правилам, как по-писаному, разыграв классическую атаку втроем на пару «бэшек», но вынырнувший из чертова небытия Янычар отреагировал Мгновенно и показал, на что способен классный истребитель даже в такой отчаянной ситуации. Возможно, он отбился бы и не приди к нему неожиданная помощь. Но и помощь пришла и уже ей и ее парням пришлось выкручиваться и уходить, потому что неожиданно свалившаяся им на головы пара «хищников» меняла расклад сил на прямо противоположный. Этот скоротечный, так изящно начатый и так криво закончившийся бой не выходил у нее из головы все последующие дни.
        Между тем война продолжалась. Турки наступали в Европе и в Восточном Средиземноморье. Уже 1 июля греческое командование поняло, что Родос не удержать, и Афины выкинули «номер». Они вернули Родос Неаполитанскому королевству. Вот с этим Турция ничего поделать не могла. Не объявлять же войну еще и Неаполю. Итальянцы начали высаживаться третьего, и в этот же день греки вышли в свой последний рейд с Родоса. Эскадрилья, вернее все, что от нее осталось - два полных звена,  - сопровождала бомбардировщики, идущие бомбить Мармарис.
        Рейд на Мармарис был, конечно, жестом отчаяния, но при этом существовала вероятность, что в сложившихся благоприятных для них обстоятельствах турки атаки не ждут. Они и не ждали.
        Видимость была прекрасная. Впереди по курсу лежал город, а прямо под ними раскинулся турецкий аэродром. Хорошо были видны выстроенные в два ряда самолеты, какие-то серые контейнеры и белые цистерны около ангаров. Никакой маскировки противник не соблюдал. Видимо, он чувствовал себя в полной безопасности, и это сильно упрощало задачу бомбовозов, плавно и четко, как на учениях, выходивших сейчас на цель.
        В воздухе находился только один дежурный истребитель, да и тот заметил их не сразу, и это окончательно решило исход операции в пользу греков. Тройка «хорьков» вцепилась в турка мертвой хваткой, и уже через считанные секунды он падал, объятый пламенем, на свой аэродром. Вражеские зенитчики тоже пока не обнаруживали себя: видимо, они были совершенно деморализованы неожиданным нападением, так что ничто не мешало бомберам делать свое дело. Волна разрывов прошла по ВПП турецкого аэродрома. Клава видела все это совершенно ясно - и бомберы, заходящие на аэродром, и дымные разрывы со сполохами пламени внизу, там, куда падали сброшенные дорнье бомбы.
        И вдруг откуда-то сверху, из глубокой пронизанной солнцем сини небес к бомбардировщикам спустилась смерть. Она пришла в образе стремительных теней, камнем упавших на дорнье, как падает в степи сложивший крылья сапсан на беззащитную мышь. Мгновение, и уже вспыхивают и рушатся с высоты на землю, вспучившуюся от разрывов, два бомбовоза. Третий, потерявший крыло, закувыркался вниз, уже когда пришедшие в себя мерсы бросились на перехват неизвестно откуда взявшегося здесь и сейчас противника. Турок было только трое, но были это на удивление сильные и опытные бойцы, так что исход схватки предсказать было трудно. Крутясь в бешеном водовороте боя, Клава сначала просто автоматически отметила знакомую манеру пилотирования одного из турецких истребителей, но уже в следующую секунду турок открыл ей на мгновение - они расходились на встречных курсах - свой фюзеляж со скрещенными ятаганами, и сомнений в том, с кем снова свела ее судьба в небе над Мармарисом, не осталось.
        Она продержалась на удивление долго - почти до конца боя, когда из шести истребителей у греков осталось два, на два же турка, одним из которых был Янычар. А потом… Сильный удар сзади ошеломил ее на несколько секунд. Она оглянулся назад - Бе-10 был у нее в хвосте. «Переворот»,  - мелькнула мысль, но тут же она почувствовала второй удар. Увидела обогнавшего ее и уходящего в сторону Янычара и поняла, что самолет уже не слушается ее. Оставалось одно - выбрасываться, пока истребитель держал высоту и не сорвался в штопор.

* * *

        Вероятно, такое было бы невозможно в Англии или во Франции, но в турецкой армии до сих пор случались и более впечатляющие нарушения устава. Ну а в данном случае устав нарушали не просто офицеры, а «отважные барсы Османов», как называли их стамбульские газеты, асы империи, только что награжденные орденом Сулеймана Великого. Отметить это и помянуть Стефана и других, ушедших в последний полет истребителей, решили в своем кругу. Да и возможность представилась - греки эвакуировали Родос. Вокруг острова крутились уже итальянцы, поэтому наскакивать на греков было сейчас не с руки. Но и греки притихли, пытаясь, видно «не будить лихо, пока оно тихо». Образовалась типичная оперативная пауза, и они решили ею воспользоваться. Вечером уже в сумерках, перелетели на резервную площадку, расположенную в пяти километрах от Муглы. Оттуда уже рукой было подать - километра полтора пешком не дорога - до придорожной харчевни, которую в округе иначе как харчевней Никифора не называли. Харчевня эта была достопримечательная. Никифор - семиреченский казак, попал в Турцию после неудавшегося мятежа коммунистов еще в 1921-м.
Как и что с ним случилось в России, Никифор рассказывать не любил, но в Турции прижился, женился на армянке из Карса и лет пятнадцать уже содержал эту харчевню на шоссе Мугла-Мармарис. Славилась харчевня Никифора своими мантами. В стране, где мантами называют крохотные, с ноготок, пельмешки, огромные казахские манты деда Никифора были настоящей экзотикой. А тут еще и площадка рядом, так что выбор друзей был очевиден. К Никифору на машине подъехал и Решад.
        В каменном доме было прохладно, несмотря на то, что за порогом ночь продолжала дышать зноем. На дощатом столе в глиняных подсвечниках горели свечи. Никифор собственноручно расставил миски с фасолью и фаршированными перцами, тарелочки с острыми курдскими салатиками, принес круглый хлеб и кувшин с айрамом и наконец, когда Тамара, жена Никифора, принесла огромную, пышущую жаром и исходящую паром миску с мантами, торжественно водрузил посередине стола литровую бутыль с ракы.
        - Этот огонь,  - ухмыльнувшись, сказал он по-турецки,  - можно погасить только водкой. Пейте, ешьте, господа офицеры, и да будет с вами Божья милость.
        Вняв совету старика, они, как следует, помянули друзей и на славу отпраздновали свои награды. Расстались только утром, вздремнув лишь пару часов на рассвете. Решад уехал раньше всех - ему надо было успеть на какую-то важную встречу в Мармарис, а они, трое, добрались, не торопясь, до аэродрома, покурили напоследок и вылетели домой. Через четверть часа они уже дрались с греками над собственным горящим аэродромом.

* * *

        Самое удивительное, что ее не изнасиловали и не убили сразу же после того, как поймали. Она приземлилась метрах в трехстах от все еще горящей турецкой ВПП. Приземлилась жестко, так что от столкновения с землей в голову ударила кровь и по ногам прошла мгновенная вспышка боли. Но каким-то чудом себе она ничего не сломала, от удара очухалась быстро, вскочила на ноги и начала лихорадочно освобождаться от парашюта. Она оказалась на каком-то сжатом поле, с выжженной солнцем белесой стерней, между двумя полосами густого черного дыма, который гнал от турецкого аэродрома душный горячий ветер. Вот из этого дыма и выскочили вдруг черные, покрытые копотью люди и бросились к Клаве. Она успела их увидеть и, бросив возиться с парашютной сбруей, схватилась за револьвер. Драгоценные мгновения ушли на то, чтобы расстегнуть кобуру, цапнуть за рукоять наган, но уже выпростать его из кобуры она не успела. Удар в челюсть свалил ее навзничь, и тут же кто-то большой и черный, пахнущий потом и гарью, навалился на нее, одновременно отрывая ее руку от револьвера. Закричав от отчаяния, она попыталась ударить турка свободной
левой рукой, но тот с силой боднул ее головой в лицо, и Клава на какое-то время потеряла сознание. Очнулась она оттого, что почувствовала, как рвут на ней одежду. Вокруг кричали по-турецки. Голоса были громкими, злыми, истеричными и вдвойне страшными оттого, что непонятно было, о чем они кричат. Кто-то сорвал с нее шлем и теперь рвал комбинезон на груди. Но оттого, что делалось это в спешке, в бешенстве, среди дыма и грохота еще не завершившегося боя, и оттого, должно быть, что летный комбинезон - не легкое летнее платье, и грубую ткань руками порвать трудно, получалось это у насильников не очень споро. Едва пришедшая в себя Клава снова закричала и ударила нагнувшегося над ней солдата в лицо освободившимися руками. Он отлетел в сторону. Крики взметнулись с новой силой. Она попыталась встать, но кто-то повис на ее правой руке. Клава крутанулась на месте, отчаянно пытаясь освободиться, но удар ногой по ребрам заставил ее съежиться, а от второго удара она лишилась дыхания. Сознание не оставило ее, и сквозь боль и немоту, вызванную обрывом дыхания, она отчетливо осознала, что ее ожидает, и ужас ворвался в
ее мозг, все сокрушая на своем пути. Она стремительно впадала в панику, но именно в этот момент что-то случилось в окружающем страшном мире, крики изменили тональность, и жадные руки перестали дергать и рвать ее комбинезон. Клаву вдруг подхватили, вздернули вверх, отчего голова ее несколько раз мотнулась из стороны в сторону, и попытались поставить на ноги. Ноги ее не держали, дыхание с трудом пробивалось сквозь переставшее пропускать воздух горло. Ее душили рвотные спазмы. Перед глазами стояло багровое марево. А ее все вздергивали и вздергивали вверх, пытаясь утвердить на неспособных удерживать тело ногах, а она лишь висла на чужих руках, извиваясь от истерических попыток втянуть в объятые огнем легкие хоть немного воздуха, ничего не понимая и ничего не видя перед собой. Тогда ее подхватили и быстро потащили куда-то в сторону, и в тот же момент воздух, наконец, пробился сквозь барьер и с хрипом пошел по трахее в легкие. Она снова дернулась в рвотной конвульсии и окончательно мешком обвисла на руках тащивших ее солдат, глотая воздух разбитым ртом. Гомон и крики вдруг заглушил знакомый мощный звук, и,
вздернув в неимоверном усилии голову вверх, Клава увидела сквозь красную пелену, все еще застилавшую глаза, что на нее стремительно надвигается что-то большое и грохочущее. Как ни странно, но именно это видение вернуло ей малую толику осознания происходящего, и она поняла, что это самолет, а уже в следующие секунды, с другой точки и более ясным взглядом увидела, что это и в самом деле был истребитель, садившийся прямо на поле, вернее, уже севший и чуть не раздавивший ее и тех, кто собирался ее изнасиловать. Они, видимо, услышали его и успели среагировать, выскочив из-под несущегося на них монстра и вытащив, не бросив свою добычу.
        Теперь они стояли, тяжело дыша, обмениваясь какими-то репликами, то и дело разражаясь хриплым идиотским смехом, а Клава висела на руках у двоих из них и сквозь упавшие на лицо спутанные волосы пыталась рассмотреть, что происходит перед ней. Дыхание постепенно выравнивалось, и паника на удивление быстро уходила, вытесняемая холодной ненавистью и горечью досады на то, что все закончилось так гнусно и подло. Истребитель, а это был турецкий Бе-10, оставляя за собой шлейф белой пыли, проскочил, подпрыгивая на стерне, мимо них, развернулся, опасно накренившись и задев кончиком крыла землю, и побежал, замедляясь, обратно, обогнув их группу по короткой дуге - пилот стремился остаться в незадымленной полосе. Солдаты следили за его эволюциями, так что и Клаву разворачивали, как куклу, все время лицом к самолету. Теперь она смогла разглядеть даже детали. Истребитель остановился почти в профиль к ним, всего в десятке метров впереди, и она увидела перед собой скрещенные ятаганы и рваные дыры в фюзеляже и крыле. Фонарь сдвинулся, и из кабины на крыло выбрался пилот. Сбросив парашют на землю, он и сам спрыгнул с
крыла и пошел к ним. Сквозь пот, заливавший глаза, и спутанные волосы, Клава с трудом могла разглядеть Янычара, но она пыталась. Любопытство к этому турку, которого один раз сбила она и который, в конце концов, сбил ее, вытеснило на время ужас из ее души. Турок был невысок, как и большинство летчиков-истребителей, но широк в плечах. К ее удивлению, он оказался блондином, и был не столько смуглым, сколько загорелым. А глаза у него были серые. Он остановился перед ней, шагах в двух, может быть, и теперь она обратила внимание на то, что разговоры и смех давно смолкли. Янычар тоже молчал, рассматривая ее. Затем обвел взглядом остальных и что-то сказал по-турецки, короткое, повелительное. Постоял еще мгновение, дожидаясь, пока кто-то из ее пленителей не ответил ему,  - что-то такое же короткое, но с другой интонацией,  - кивнул, добавил еще пару слов, повернулся и пошел прямо через дым к все еще горевшему аэродрому.

* * *

        После налета в полку не осталось ни одного офицера старше Зильбера по званию, и он принял командование на себя. Забот оказалось много, но это были отнюдь не заботы командира полка. Полка, собственно, уже не существовало. Осталось только два истребителя: его и Логоглу. Карапетян уцелел, выбросившись из горящей машины, но при этом сломал себе обе ноги. На земле не уцелело ни одной машины. ВПП была разбита, сгорели склад горючего и ремонтные мастерские. Список потерь был огромен. Впрочем, его еще следовало составить. А еще надо было эвакуировать раненых, похоронить мертвых, погасить пожары, растащить завалы из сгоревшей техники и разобрать руины зданий, чтобы вытащить уцелевших, если они, конечно, там были. Поэтому теперь Зильбер метался по аэродрому или, вернее, по тому, что от него осталось, на чудом уцелевшем в этом аду майбахе убитого, едва ли не первой же бомбой, командира полка и командовал спасательными работами. Но чем бы он ни занимался, перед глазами у него все время стояла одна и та же картина: девушка-пилот в растерзанном комбинезоне, мешком повисшая на руках солдат аэродромной охраны.
Спутанные, грязные, но все равно золотые волосы и огромные голубые глаза, смотрящие на него сквозь эти драгоценные заросли. Если бы он не сел там и тогда, ее участь была бы предрешена самим ходом событий.
        Озверевшие от ненависти и ужаса нижние чины растерзали бы ее там же, где поймали. Как только он думал об этом, а не думать он просто не мог, перед глазами вставали другие картины, картины из виденного им в детстве кошмара. Ему было пятнадцать, когда вспыхнул арабский мятеж в Заиорданье, и мародеры Аль-Хусейни, прорвав жидкие заслоны правительственных войск у Бейт-Шеана, хлынули на север, имея целью прорваться к Хайфе. Те тревожные дни, когда отряды самообороны и друзские ополченцы сдерживали натиск у Мегидо и Афулы, а они - ученики старших классов строили баррикады в предместьях Хайфы, ему никогда не забыть. Но все это было ничто по сравнению с караваном телег, прикрытых рогожей, из-под которой выпирали руки и ноги растерзанных бандитами людей, и передаваемых шепотом подробностей того, какой страшной смертью они умерли. При воспоминании об этом у него стучало в висках, и челюсти сжимались так, что начинали ныть зубы. Ничто не могло стереть из его памяти этих картин, намертво впечатавшихся в мозг подростка, как ничто не могло погасить в нем той ненависти к бандитам, которая, вспыхнув однажды,
пятнадцать лет назад, в душе Зильбера, продолжала гореть в ней, не угасая, по сей день. И было уже неважно, что подоспевшие турецкие войска быстро и жестко навели порядок так, что теперь уже воспоминания о действиях иррегулярной курдской конницы до сих пор заставляют вздрагивать ночами жителей арабских деревень по обе стороны Иордана. Неважно было и то, что Аль-Хусейни, в конце концов, поймали и повесили в двадцать четвертом. Все это уже не имело значения. Душевная боль и ужас, испытанные тогда, продолжали питать черный огонь ненависти, то тлевший, то ярко вспыхивавший в его душе.
        И вот теперь картины былого снова ожили в его памяти, но причиной была эта греческая женщина-истребитель и его собственные солдаты.
        Вообще, все это было странно до крайности. Женщина-летчик! Он ни разу не слышал, чтобы у греков были женщины-пилоты. Он неплохо знал греков и не мог представить себе, как бы это могло случиться, чтобы такая невидаль появилась в Греции. Или еще где-нибудь. Во Франции была пара женщин-пилотов, в Пруссии летала графиня Панвитц, была - он читал о ней в журнале - какая-то русская летчица, то ли Нелюдова, то ли Неверова - Зильбер не запомнил ее фамилии,  - которая поставила несколько рекордов пару лет назад. Но все они были спортсменками, любительницами, а не боевыми пилотами, тем более не истребителями. Но вот ведь случилось, и теперь перед его внутренним взором снова и снова проплывало то же страшное и притягательное видение: маленькая женщина в разорванном летном комбинезоне, спутанное золото волос, огромные голубые глаза.
        В конце дня, когда уже были вчерне переделаны все первоочередные дела, а солнце успело зайти, он нашел время и для нее. Прихватив пару лепешек-гезленме, кусок козьего сыра и бутылку красного вина, он прошел на уцелевшую во время бомбежки гауптвахту, кивнул охранявшему ее дверь солдату и вошел в камеру.
        Женщина стояла у противоположной стены. Возможно, перед его приходом она сидела на койке, покрытой грубым одеялом, или даже лежала на ней, но, услышав шум за дверью, предпочла встать. В камере было достаточно светло - лампочка внутри сетчатого плафона горела с тех пор, как два часа назад снова заработал генератор,  - и Зильбер смог ее рассмотреть. Сейчас она была одета в мешковатый летный комбинезон французского образца, какими пользовались в турецкой армии. Он был ей велик, но хотя бы чист и цел. Она умылась и кое-как расчесала волосы. Губы у нее были разбиты и ощутимо припухли, но в целом лицо почти не пострадало, и Моня с трудом заставил себя не смотреть в это красивое лицо, в эти глубокие голубые глаза. Он отвел взгляд, шагнул к койке и положил на нее пакет с принесенной едой. Снова отошел назад - он заметил, что женщина напряжена, и не хотел ее пугать. Встав около двери, он спросил ее по-французски:
        - Comment on vous appelle?[93 - Как вас зовут? (фр.)]
        - Moi de Klavdy Neverova, la citoyenne de l’Empire Russe[94 - Я Клавдия Неверова, гражданка Российской империи (фр.).],  - ответила она твердым голосом. Голос у нее оказался на удивление низким, с хрипотцой, может быть, природной, а может быть, и вызванной волнением.
        - Вы русская?
        - Вы говорите по-русски?
        Оба они были в одинаковой мере удивлены.
        - Да.
        - Мои родители из Новгорода.
        - Да уж!
        - Вам не надо бояться. Все плохое кончилось. Мы не воюем с Россией. Вас передадут в ваше посольство в Стамбуле.
        - Спасибо.
        Он все же засмотрелся в ее глаза. Это было… Он заставил себя не думать о том, что это было.
        - Я принес вам поесть.
        - Спасибо.
        Он спохватился, что забыл об одном, возможно, немаловажном для пленной моменте.
        - Вы курите?  - Он начал вытаскивать из кармана пачку папирос.
        - Да.
        - Вот, возьмите.  - Он протянул ей пачку и полез за спичками. Зильбер понял, что ему следует уходить. Еще немного, и ему не выкрутиться.
        - Мне надо идти… Но… Один вопрос. Надеюсь, что это не против правил чести. Это личное.
        - Да?
        - Кто летал на «семерке»?
        - Я.
        Он вздрогнул. Взгляд его, как завороженный, снова встретился с взглядом голубых глаз. Ему потребовалось усилие, чтобы овладеть собой, но с этим он справился.
        - Спасибо. Вы отличный пилот.
        Зильбер повернулся и вышел. Дверь за ним захлопнулась, лязгнул запор, но ничего этого он уже не слышал. Твердо ставя ноги и не глядя по сторонам, он вышел с гауптвахты и пошел прочь.
        Они таки встретились, и он ее сбил. Он сбил «семерку» и выполнил долг перед Стефаном и его семьей. Он вернул и свой долг, но счастлив он не был. И удовлетворен он не был тоже. В душе была только горечь. Он встретил сегодня женщину, о которой мечтал всю свою жизнь. Он встретил ее и даже спас, как и мечталось ему в далекой, полной романтического бреда юности. Но завтра или послезавтра ее отвезут в Стамбул, и они уже никогда больше не встретятся. Если только не в небе, как враги, ведь когда-нибудь Турция снова будет воевать с Россией. Вот так вот, как враги! А ведь все это уже было между ними. Она убила его друга и чуть не прикончила его самого, а он сбил ее и чуть было не обрек на страшную смерть. В голове проносились обрывки мыслей, сжималось от тоски сердце, а майор Зильбер с каменным, ничего не выражающим лицом шел в ночь.

* * *

        Папиросы оказались очень кстати. Есть ей не хотелось совершенно, а вот курить… У нее разыгрались нервы, да оно и неудивительно. Плен - это вообще-то приключение не из приятных, а плен после смертельного боя над аэродромом противника, после того как ты выбрасываешься из подбитого самолета, вырывая у смерти еще один шанс, и летишь в неизвестность, вниз, на горящую и взрывающуюся землю врага, где только чудо, в лице этого еврейского турка, спасает тебя от жуткого конца…
        В тихой маленькой камере аэродромной гауптвахты кружили демоны ада. Клава отходила от пережитого медленно, с трудом, все время сваливаясь обратно в омут воспоминаний о том, что произошло с ней, казалось, вечность назад, а на самом деле - не далее, как сегодня утром. Она переживала эти события снова и снова, и, может быть, теперь каждый эпизод ее короткой эпопеи переживался даже острее, потому что прошло уже какое-то время, и злоба дня уступила иному видению событий.
        Она сидела на кровати, курила, изредка отпивая из принесенной Янычаром бутылки, и демоны, ее демоны были с ней все так же кружа вокруг и задевая ее своими мягкими крыльями. И каждое такое прикосновение было похоже на удар грома или электрический разряд, который заставлял ее снова проживать прожитое однажды, порой совсем не так, как оно случилось на самом деле, но оттого не менее, а даже более ярко.
        …И вспыхивает самолет Павлидиса, и она слышит жуткий вопль горящего пилота, хотя такое и невозможно, но она слышит его… а между тем грязные черные руки рвут на ней одежду, захватывая вместе с тканью ее кожу, ее плоть, и кто-то, чьего лица она не может видеть в густом дыму, дымом же и пахнущий, просовывает руки, сопя от напряжения, между ее тесно сжатых бедер и вдруг с силой раздергивает ее ноги в стороны… И теперь уже кричит она… Она кричит, а струи огня, раскаленные спицы трассеров нащупывают ее машину, и лишь секунды и метры отделяют ее от смерти, но трассы сходятся на Дунаеве, и лишившийся крыла истребитель рушится, кувыркаясь, в бездну, унося с собой пилота. Крик Валеры Дунаева она тоже слышит сейчас, и этот крик вплетается в общий хор воплей, криков, стонов и смеха, в которых корчится распростертая на земле растерзанная женщина.
        У Клавы вдруг свело спазмом мышцы живота. Боль прошла раскаленным ножом снизу вверх, от паха к сердцу. Фантомная боль несостоявшейся смерти. Пот тек по ее лицу, стекал струйками по спине. Было жарко, но ее била дрожь, и крутился перед глазами дикий калейдоскоп видений, и звучали в ушах ужасные голоса. Но вот что странно, сквозь весь этот бред то и дело проступало лицо Янычара. Жесткое, волевое лицо решительного и мужественного человека. Хорошее лицо. Она видела его дважды за этот долгий, как целая жизнь, день, и он ни разу не улыбнулся, конечно, но Клава была уверена, что у него просто обязана была быть очень хорошая улыбка. Откуда она это взяла, почему так думала, было совершенно непонятно. Но она знала это наверняка. Просто знала.
        Он вообще оказался славным парнем, этот Янычар, ее несостоявшийся убийца и ее же спаситель. И вовсе он не турок, а еврей, но все равно, за неимением имени, пусть остается Янычаром. Он сказал, что ее передадут посольским, и это означало, что все плохое для нее миновало. Она сидит на гауптвахте, а не в тюрьме, под защитой воинской дисциплины и Женевской конвенции. Ее война закончилась, и скоро она будет дома, в России. Однако конец ее войны означал также и то, что с Янычаром она уже не встретится никогда. Она вдруг поняла, что никогда - это очень страшное слово. Его окончательное и непреложное значение оказалось для нее мучительным в гораздо большей степени, чем она могла бы себе объяснить. Никогда. Это означало, что она никогда уже не посмотрится в его серые глаза, как в два очень доброжелательных и сочувствующих ей зеркала. Он никогда не заговорит с ней на своем не очень хорошем русском, и на хорошем французском он с ней тоже говорить не будет никогда, и никогда она не услышит больше его голос… И он ее никогда не обнимет… и не поцелует никогда… Она поймала себя на том, что уже не переживает ужасы
прошедшего дня, а тоскует о несостоявшейся любви с мужчиной, которого едва знала, даже имя которого ей не было известно.
        «О господи!  - сказала она себе.  - Да ты, пилот, совсем спятила! Какая, к черту, любовь! Ты его убила, считай, два раза, а он убил тебя. Ну не до смерти. Так это случай. На самом деле, убил. Стрелял, попал, сбил… значит, убил!» Но вот какое наваждение: его лицо снова и снова возникало перед ней, и тоска по неслучившейся любви вытесняла из ее души и горечь поражения, и страх, и ужас… Все!
        Клава Неверова - Дюймовочка Неверова - была красивой женщиной и знала об этом. Это знали и все окружавшие ее мужчины и, не стесняясь, говорили ей прямо в лицо, с той или иной степенью галантности и сдержанности. Но личная жизнь истребителя Клавы Неверовой была, на удивление, обыденной, даже бедной, если по правде. В ее жизни, почитай, и не было настоящей любви. Гимназист Федя Краснов в далеком Ростове, в далеком двадцать восьмом, писал ей стихи. Он был милым мальчиком, и она полагала, что любит его, но когда в 1935-м она узнала из газет, что уже успевший сорвать шумный успех молодой талантливый поэт Федор Краснов утонул по пьянке в Крыму, лишь сожаление об оборванной жизни хорошо знакомого ей человека коснулось ее души. Любви там не было. Была жалость, печаль, но не любовь. Потом был штабс-капитан Завадский… Он был великолепным пилотом и душой общества. Он замечательно пел старинные русские романсы, а выпив, и французский шансон. Он был чудным любовником, тактичным, нежным, умелым, и он, вероятно, действительно ее любил. Завадский буквально носил ее на руках. Возможно, проживи он подольше,
продлись их отношения хоть еще несколько месяцев, и увлечение сменилось бы любовью, но Алексей разбился на новой машине Поликарпова, и все, что не состоялось, так и осталось в сослагательном наклонении. Эти двое, Краснов и Завадский, и были ее личной жизнью. Остальные три-четыре кратких и нелепых романа, возникших не из душевной потребности, а только от зова плоти, помноженного на силу винных паров, личной жизнью можно было не считать. Клава усмехнулась саркастически и закурила новую папиросу. В конце концов, Янычар сказал: день-два. Ей недолго осталось «томиться в плену». Созвонятся, договорятся и - здравствуй, родина!
        Но вышло не совсем так, как ей думалось…

* * *

        День прошел спокойно. Утром ей принесли поесть и кувшин воды, чтобы умыться, и оставили в одиночестве до обеда, когда снова принесли еду. Время тянулось медленно. Папиросы кончились, а новую пачку никто ей не предложил. Снаружи доносились голоса, лязг железа, шум моторов. По-видимому, турки наводили порядок на своей разгромленной базе. Уже начало смеркаться, когда дверь снова распахнулась, и вошедший солдат жестами пригласил ее выйти. Двое конвойных провели ее по совершенно не запомнившемуся ей коридору, короткой лестнице и новому, уже более короткому и широкому коридору. Они вышли под небо и пошли в сторону каменных домиков, часть из которых лежала в руинах. Вообще, разрушения, причиненные вчерашней бомбардировкой, оказались впечатляющими. Клава увидела и сгоревшие самолеты, сваленные прямо в поле, недалеко от ВПП. На полосе несколько групп солдат и феллахов работали, засыпая воронки. Они прошли мимо большой воронки, в сгущающемся сумраке Клава рассмотрела сгоревшую рощицу метров в двухстах от нее. Потом им попался перевернутый полугусеничный тягач и совершенно выгоревшая легковушка, и они
достигли, наконец, цели своего путешествия - двухэтажного дома, оставшегося невредимым, но лишившегося всех стекол в окнах. Вход оказался с противоположной стороны, так что им пришлось еще обойти этот приличных размеров, сложенный из каменных блоков дом. У входа обнаружилась площадка, на которой стояло несколько автомобилей и колесный танк, а у дверей - часовые. Ее провели внутрь и доставили к еще одним плотно закрытым и охраняемым двумя солдатами дверям. Прождав минут десять перед закрытыми дверями, Клава наконец вошла в кабинет. В кабинете оказалось неожиданно много народу. Прямо перед дверью за письменным столом, под поясным портретом султана, сидел какой-то важный чин, похоже, что генерал - Клава не очень хорошо разбиралась в турецких знаках отличия. Это был коренастый, широкий и очень смуглый мужчина, с густыми черными усами и черными же глазами. На голове у него была не ожидаемая феска, а вполне европейского фасона фуражка, из-под околыша которой видны были седые виски. С двух сторон от генерала стояло по офицеру, и еще один обнаружился у самой двери, слева от Клавы. У окна стоял Янычар с ничего
не выражающим лицом, а за спиной вошедшей Клавы застыли двое вооруженных винтовками солдат.
        Генерал с видимым интересом рассматривал Клаву, и ей очень скоро стало не по себе под взглядом этих черных блестящих глаз. Ей очень не понравился этот взгляд и то, как бесцеремонно прошелся он по ее лицу и фигуре. Все это происходило в полной тишине. Генерал молчал, а остальные, по-видимому, не смели говорить без его разрешения. Наконец генерал сказал что-то по-турецки. Голос у него был низкий и сильный, но произносил он слова тихо и медленно.
        - Назовите свое имя и звание,  - перевел на французский стоявший слева от нее офицер.
        - Неверова Клавдия,  - ответила она.  - Я подданная Российской империи. В греческой армии служила в качестве волонтера. Звания не имею.
        Перевода не последовало, и Клава поняла, что генерал конечно же хорошо знает французский язык, как и абсолютное большинство старших офицеров турецкой армии. Он просто демонстрировал свою значимость, дистанцию между ним, генералом, и военнопленной.
        Генерал снова сказал что-то - две-три фразы, но эти его слова ей уже не перевели. Однако выражение лиц присутствующих в кабинете офицеров ей не понравилось. По лицам офицеров, в ответ на слова генерала, прошла какая-то волна улыбок, очень определенного свойства, а в глазах появился характерный блеск. Возможно, это и не встревожило бы Клаву, если бы не одно обстоятельство. Янычар не улыбнулся, он нахмурился.

* * *
        - Ахалан бикун[95 - Здравствуй, привет (араб.).], Эма.
        - И тебе шалом[96 - Здравствуй (ивр.).], Решад.
        - Как поживает твоя семья? Все ли благополучно?
        - Спасибо. У них все в порядке. Вчера получил от мамы письмо. Она пишет, что все здоровы. Отец работает. Саша заканчивает Технион. Будет работать у отца на моторном. А как твои, Решад? Все ли здоровы? Как Надия? Как Йилмаз?
        - Божьим промыслом. Все здоровы. Йилмаз пошел в армию, но, думаю, все закончится быстрее, чем их пошлют на фронт.
        - Дай бог.
        - О чем ты хотел говорить?
        - Ты становишься похож на еврея: сразу за дело.
        - Такая у меня служба, Эма. Слушаю тебя.
        - Мне нужна помощь, Решад.
        - Чем я могу помочь, брат?
        - Эта девушка… летчица, которую я сбил…
        - Кысбалах![97 - Твою мать! (араб.)] Эта шармута[98 - Б…дь (араб.).] убила моего брата!
        - Она убила его в честном бою, Решад. Как воин воина. Она и меня сбила, если ты забыл.
        - Не забыл. Прости, брат. Я злюсь не на нее.
        - А на кого?
        - На себя!
        - ???
        - Я бессилен помочь, Эма. Селим-паша хочет ее, и он ее получит. Кисмет.
        - Что значит «хочет»? Мы в каком веке живем? Она же военнопленная!
        - Она никто! Она пыль под ногами правоверных. Она… Селим-паша генерал и родич визиря!
        - И контрразведка не хочет вмешиваться…
        - Он не шпион и не предатель. Он командующий округом. И… Эма, ты же уже не мальчик с Адара! Селим-паша турок. Понимаешь? Он турок из знатной семьи, а ты еврей, а я - араб, да еще и немусульманин к тому же. А она… она просто красивая баба, за которой нет семьи. Ты понял меня?
        Он замолчал, поднял свой стакан с неразбавленным ракы, посмотрел на него, как бы сомневаясь, и выпил водку залпом. Одним сильным глотком. Затем вынул из пачки папиросу и закурил. Моня сидел молча, рассматривая Решада, понимая всю правоту друга, но не в силах смириться с таким положением дел. Он смотрел на Решада, а видел лицо русской летчицы и понимал, знал наверняка, что это еще не конец. Чувствовал, как поднимается в нем решимость сделать что-нибудь такое, после чего возврата к прежней жизни не будет, и знал, что сделает это, что бы это ни было и чем бы ему ни угрожало. Знал, что сделает все ради этой женщины, которая убила брата его друга, чуть не убила его самого и едва не была убита им. Вот только там была война, а здесь была подлость.
        - Что для тебя эта женщина?  - нарушил молчание Решад.
        - Дело не в женщине…
        - Гей ин тохас[99 - Иди в задницу (идиш).], Эма!
        - Хорошо. Это дело чести!
        - Честь - это хорошо, но ты врешь. Только не знаю, кому ты врешь, Эма, мне или себе?
        Решад замолчал. И Зильбер тоже молчал. Ему нечего было сказать. Решад был прав. Между тем Решад докурил свою папиросу, затушил ее и негромко сказал:
        - Если об этой женщине узнает пресса… не наша… Ты понял? Не наша. Ты помнишь Вайса?
        - Какого Вайса?
        - Моше Вайса. Он учился годом позже.
        - Вайс… Да. А какое это имеет…
        - Майкл Вайс представляет в Иерусалиме Ройтерс…
        - Ройтерс… Я понял.
        - Эма, Селим-паша не забудет.
        - Не забудет.
        - Ты перечеркиваешь свою карьеру.
        - Элохим гадоль[100 - Бог велик (ивр.).]. Спасибо, Решад. Ты мне помог.

* * *

        Зимой тридцать восьмого она работала на линии Милан - Варшава. Седьмого февраля из-за грозы, разразившейся над горами, ей пришлось сесть в Цюрихе. Погода была скверная, в Цюрихе шел дождь, но ей все равно пришлось садиться, так как выбора уже не оставалось. Впереди по трассе бушевала гроза, аэродромы Швейцарии, Южной Германии и Австрии были закрыты - у них шел снег, а до Милана у нее уже не хватало горючего. Села она нормально, но перспективы были безрадостные. Синоптики на вопросы, когда же откроется маршрут, только пожимали плечами и раздраженно бормотали что-то о фронте циклона. Делать было нечего. Сидеть в аэропорту - бессмысленно, и от нечего делать она отправилась в клуб летчиков на Ваффенплатцштрассе. В клубе было тепло, накурено и шумно. И вот среди этого шума, состоящего из смеха, звона бокалов, многоголосого и многоязыкого говора, она и услышала имя человека, с которым хотела встретиться уже давно, с тех самых пор, как военный автомобиль доставил ее к воротам русского посольства в Стамбуле и двое молчаливых людей в гражданской одежде передали ее под расписку консулу Российской империи.
        - Herr Weiss?
        - Ja. С кем имею счастье познакомиться?
        - Я… Меня зовут Клавдия. Неверова.
        - О!!! Клаудиа! Вот так встреча! Я вас помню! Этот репортаж стоил мне аккредитации в Иерусалиме!
        - Сожалею…
        - Что вы, Клаудиа! Какие сожаления? Все вышло к лучшему. Мое начальство, в Ройтерс, сочло, что, как у вас говорят, «овчинка стоит выделки».
        - Ну если так… В любом случае, я хотела вас поблагодарить. Я оказалась… скажем, в затруднительном положении.
        - Да уж. Представляю!
        - Не представляете, Майкл. Но это и неважно. Спасибо!
        - Не за что! Впрочем, «долг платежом красен». Ведь так у вас тоже говорят?
        - Говорят… А что вы имеете в виду под платежом?
        - О! Совсем не то, о чем вы подумали! Хотя, видит бог, вы такая красавица, что я бы… Нет, нет! Не волнуйтесь. У меня есть подруга, которая не спускает с меня глаз. Даже сейчас. Увы…
        - Тогда…
        - Всего лишь рассказ. Рассказ о войне из первых уст. Ваших уст, Клаудиа. Война в воздухе… Где вы летали, Клаудиа?
        - На континенте и над островами.
        - Вот и прекрасно. Из этого выйдет замечательный очерк.
        - Даже не знаю, интересно ли это хоть кому-нибудь.
        - Зато я знаю. Вы смогли бы уделить мне пару часов вашего драгоценного времени?
        - Сейчас да, а завтра… зависит от погоды.
        - Значит, сегодня.
        - Вы очень целеустремленный человек, господин Вайс.
        - Майкл.
        - Что?
        - Майкл. Просто Майкл, и ведь вы уже так ко мне обращались… Так что - просто Майкл, и давайте сядем куда-нибудь. Ну вот хоть сюда. Здесь нам будет удобно.
        - Майкл.
        - Да?
        - Один вопрос. Откуда вы узнали?
        - Что будете пить, Клаудиа? Что узнал?
        - Бренди. Обо мне.
        - Два бренди. О вас? Мне позвонил Зильбер.
        - А кто такой Зильбер?
        - Ну, мы учились вместе. В школе… только я младше на год, но, знаете, как бывает? Встречались, были знакомы, вот он и позвонил.
        - А он? Он откуда узнал?
        - Ну, Клаудиа! Как же ему было не знать, если он вас и сбил? Постойте! Вы хотите сказать…
        - Сбил? Он? Так это был Янычар?!
        - Простите, Клаудиа, но я вас не совсем понимаю. О каком янычаре вы говорите?
        - О том, который меня сбил. У него на фюзеляже были нарисованы ятаганы. Скрещенные ятаганы.
        - И?..
        - Я встречалась с ним несколько раз. В воздухе. Запомнила. Ну и прозвала Янычаром.
        - Вот оно что! Интересно. Живые детали всегда интереснее сводок. Вы не будете возражать, если я это запишу? Нет? Спасибо. Память - плохой помощник. Даже моя.
        - Записывайте. Он ведь невысокий, да? Я Зильбера имею в виду. Невысокий, плотный такой, широкий? Темный блондин, но смуглый. А глаза…
        - Серые.
        - Да.
        - Да, это Зильбер. Эма Зильбер. То есть Эммануил, конечно. Он что же, не представился?
        - Обстоятельства не располагали.
        - Понимаю. Но это и неважно. Он вас сбил, он вас и спас. Позвонил мне, рассказал… Ну а дальше уже вопрос техники.
        - Он…
        - Ему пришлось выйти в отставку, если вы об этом хотели спросить.
        - Что? В отставку? Но он же ас! Как они могли?!
        - Они могли.
        - Черт!
        - Совершенное вами согласен. Итак, Клаудиа, вы летали…
        - Подождите!
        - Жду.
        - Как он? Вы знаете что-нибудь?
        - Самое странное, что да, знаю.
        - ???
        - Он в Нидерландах, в Амстердаме. Служит в КЛМ. Им нужны грамотные пилоты. Конечно, пассажирский фоккер[101 - Имеется в виду пассажирский самолет Fokker F. XXXVII, самый большой из транспортных самолетов компании Fokker. F. XXXVII вмещал четыре члена экипажа и 36 пассажиров. Летал в компании KLM с марта 1937 года.] не истребитель, но все же самолет. Так он мне, по крайней мере, сказал при нашей встрече.
        - Когда вы его видели?
        - На Рождество. В Лондоне. Представляете? Два еврея встречают в Лондоне Рождество…
        - Вы же сказали, что он в Амстердаме.
        - Я же сказал, что он летает на фоккере. Знаете этот их большой аэроплан с четырьмя моторами? Тридцать шесть пассажиров! Огромный, как дом. Вот Зильбер и таскает его по маршруту: Амстердам - Лондон. А в Лондоне мы и пересеклись. Вообще-то я хотел написать об этом голландском чуде… Не все же русским да американцам строить большие корабли! Пусть вот хоть голландцы…
        - Пусть голландцы. Вы знаете его адрес?
        - В Амстердаме? Да, знаю. Кайзерграхт, сто двадцать. Это отель «Олимпия».
        - Спасибо!
        - Пожалуйста. Теперь можно вас спрашивать о войне?
        - Теперь можно.

* * *

        Зима в Амстердаме не лучшее время года. Снег выпадает редко, а если и бывает, то мокрый и тает быстро. А чаще идет дождь. Дождь, кажется, идет все время, и не только зимой, но зимний дождь - постоянный спутник горожан. То мелкий и медленный, то и дело сбиваемый резкими порывами холодного ветра, то сильный - проливной, падающий стеной с низкого темного неба. Дождь - составляющая жизни города, неотъемлемая часть городского пейзажа. Во время дождя город становится темным. Темна вода в каналах, темны окна, закрытые ставнями. Темный город. Печальный. Чужой. Особенно для левантийца, привыкшего к голубому небу, солнцу, наполняющему прозрачный воздух теплом и светом, синему морю. И все-таки Амстердам нравился Зильберу. Был у него характер, у этого города, и это было главным.
        В хорошую погоду, если, конечно, не было полетов, Зильбер отправлялся в долгие пешие прогулки по городу. Он шел, не торопясь, по Кайзерграхт, следуя плавному изгибу канала, пока не добирался до Амстеля. Потом - вдоль Амстеля до моста. Переходил реку, и там было уже рукой подать до еврейского квартала. Потом он, бывало, заходил в старую Португальскую синагогу и сидел там, иногда по часу и больше, с удовольствием вдыхая запах старинного полированного дерева, который, казалось, уносил его в прошлое, домой. Потом он, также не торопясь, возвращался в отель, но уже другой дорогой. Теперь он спускался по Амстелю до Нового Рынка и через него выходил на Дамрак и шел дальше мимо церкви Нуе Керк, пересекал каналы и выходил на Кайзерграхт несколько выше своего отеля, в районе ста сорока - ста пятидесяти номеров. По дороге, обычно где-нибудь в районе Сингеля, он обедал в одном из старых маленьких чисто голландских кабачков, выпивал пива, а иногда и водки и уже после этого шел спать.
        В тот день погода стояла совсем неплохая - как раз для прогулки, но с самого утра его охватило внутреннее напряжение. Он никак не мог усидеть на одном месте. Что-то неощутимое, неосознанное происходило в нем, гнало вперед. Тоска, если это была тоска, гнала его по извилистым улочкам старого города, вдоль каналов и через них. Он и в синагоге долго не усидел, сорвался и снова устремился в свой бег, непонятно от кого или к кому. Какое-то нетерпение, неизвестно откуда взявшееся и неизвестно что означавшее, заставляло его почти бежать по лабиринту улиц и каналов. Он и в кабаке не остался надолго. Обедать не стал, а только проглотил стаканчик паршивой голландской водки и снова пустился в путь.
        Было около трех, когда он вывернул на Кайзерграхт. Неожиданно выглянувшее солнце осветило канал и дома, выстроившиеся по обеим его сторонам плотными, но неровными шеренгами. Канал плавно уходил влево, и отель Зильбера оказался на хорошо видимом ему повороте канала, на высшей точке изгиба. Там, метрах в двухстах от Мони, на противоположной от него стороне канала видна была одинокая женская фигура. Женщина стояла, облокотившись о парапет, и смотрела в воду. Порыв ветра всплеснул вдруг подолом ее длинной юбки, спускавшейся из-под короткого пальто, и поднял в воздух нимб золотых волос над ее головой. Зильбер задохнулся от мгновенного узнавания, и сам не заметил, как ускорил шаги. Он пролетел через горбатый мостик и пошел вдоль канала прямо к ней. И в этот момент она обернулась и посмотрела на него.

* * *

        Клава смотрела на воду. В воде играли солнечные блики. Они завораживали, гипнотизировали, но вдруг… она почувствовала на себе взгляд - так истребитель чувствует иногда направленное на него внимание чужого стрелка - и подняла голову, безошибочно находя взглядом коренастую фигуру Янычара, идущего к ней.

* * *
        - Здравствуй.
        - Здравствуй, Янычар.
        - Янычар?
        - Я тебя так зову.
        - Вообще-то меня зовут Эма, это…
        - Я знаю. Эммануил Зильбер.
        - К вашим услугам, сударыня.
        - Почему ты меня не искал?
        - Я тебя уже один раз нашел… Мало не показалось!
        - Ну, я тебя тоже завалила однажды.
        - Позиция сзади для женщины противоестественна.
        - А для мужчины, значит, в самый раз?
        - У нас на Востоке…
        - А у нас на Севере предпочитают лицом к лицу.
        - Я разве возражаю? Я не против.
        - Почему ты меня не искал?
        - А зачем?
        - В самом деле зачем… Ты спас мою задницу, вылетел из армии, болтаешься в Амстердаме…
        - Ну не задницу, положим. Хотя, может, и задницу… Черт его знает, Селим-пашу, что он предпочитает. А откуда ты, собственно…
        - Знаю.
        - Откуда?
        - Вайс рассказал.
        - Вот оно как! Вайс. Он много чего может нарассказать.
        - Не беспокойся. Он мне все, что надо, рассказал.
        - И где же ты сцапала Вайса?
        - Не увиливай, Зильбер. Ты ничего не хочешь мне сказать?
        - Хочу… но не могу. Не умею.
        - А вот я умею. Я люблю тебя, Зильбер. Я. Тебя. Люблю.
        - Если ты это потому, что…
        - Предупреждаю, еще одно слово, и я тебя ударю.
        - Молчу!
        - Нет, говори!
        - Но ты же сама…
        - Зильбер, мне что, клещами из тебя вытягивать? Будь мужчиной! Ты же истребитель!
        - Да какой я теперь истребитель? Так, название одно. Я и не живой вовсе… Я, Клава, не живу… не жил все это время… Без тебя… не жил.
        Он шагнул к ней, неловко взмахнув руками, как бы и не зная, что с ними делать, но все-таки решился, положил их ей на плечи и, уже решительно сжав их, притянул Клаву к себе, нашел ее губы и поцеловал.

        Зильбер закрыл книгу и посмотрел на Маркуса. Маркус ждал. Что говорить? Все, что можно и нужно, давно уже сказано. Теперь очередь за Мишей, вот пусть и говорит.
        - Почему они никогда об этом не рассказывали?
        - Вот уж не знаю,  - пожал плечами Маркус.  - Я их об этом не спрашивал, а сами они не говорили.
        - Зачем тебе надо, чтобы я пошел с Бергером?  - спросил Зильбер.
        - Надо,  - хмуро ответил старик.  - Не могу я тебе пока сказать, вот в чем дело. Одно скажу: грядут трудные времена, которые потребуют от нас, от вас,  - поправился он,  - непростых решений. И я хотел бы, чтобы тогда у власти здесь оказались спокойные и ответственные люди, способные принимать трудные решения и не впадать в панику по пустякам.
        - А когда я узнаю подробности?
        - Скоро,  - пообещал Маркус.  - Если вдруг не успею лично или не смогу, получишь письмо. Слово.
        - Хорошо,  - кивнул Зильбер.  - Считай, что уговорил. Когда ты хочешь, чтобы я выступил?
        - Подожди пару дней,  - усмехнулся Маркус.  - Сам увидишь.
        - Книжку я оставлю себе?
        - Конечно.
        - Спасибо, Маркус. Не болей.  - Зильбер встал и, поклонившись, вышел из палаты.
        «Доволен?»  - спросила Клава.
        «Доволен не доволен,  - отмахнулся Маркус.  - Дело-то не во мне, неужели не понимаешь?»
        «Без пяти два,  - сказала в ответ Клава.  - Тебе пора идти».
        «Спасибо,  - подумал он, вставая и выходя в коридор.  - Спасибо».

        Глава 9. По-родственному
        - Здравствуй, Шулем,  - сказал Маркус, без стука входя в третью палату.
        - Здравствуй,  - без особого энтузиазма в голосе откликнулся раввин, который поджидал гостя, сидя в кресле.  - Садись, раз пришел.
        Напротив кресла, в котором расположился седобородый старик Шулем, демонстративно был поставлен простой стул, наверняка принесенный сюда из коридора.
        «Ну-ну,  - усмехнулся Маркус, опускаясь на стул.  - Дистанцию выстраиваешь? Как маленький, честное слово».
        - Тебе сколько лет, Шулем?  - спросил он, с интересом рассматривая старого раввина.
        - Семьдесят шесть,  - подозрительно взглянув на Маркуса из-под густых седых бровей, ответил Шулем.
        «Мальчишка»,  - решил Маркус.
        - Итак?  - спросил он вслух.
        - Что - итак?  - удивленно поднял брови Шулем.  - Это ты хотел говорить, а не я.
        На «я» Шулем поставил ударение.
        - Я, я,  - усмехнулся Маркус.  - Просил, умолял, а ты - добренький, согласился, и вот я пришел.
        - Или говори, что хотел, или уходи.  - Шулем явно не был расположен шутить. Он вообще был сейчас какой-то не такой необычно хмурый, нахохлившийся… Напряженный?
        «Пожалуй»,  - решил Маркус.
        - Шулем,  - сказал он вкрадчиво.  - Ты что же, думаешь, это было случайное совпадение? Так вот, не надейся. Не совпадение. Я просил тебе передать, что приду говорить о главном.
        - О главном,  - повторил Маркус.  - А иначе бы ты здесь никогда не появился. Ведь так?
        - Ты?..
        Ну что сказать? Сказать, что рав Шулем был удивлен, это, почитай, ничего не сказать. Он был потрясен. Вот как это называется. Потрясен.
        - Да, Шулем, я.  - Маркус не смог скрыть сарказма. Да и не хотел, если честно.  - Я.
        - Но как?!  - Вопрос уместный, что и говорить. Правильный вопрос.
        - Хотел ответить тебе, что просто,  - смилостивился Маркус.  - Но это не так. В смысле не просто. В тридцать четвертом твой дед, так уж сложилось, посвятил меня в это дело по самое не могу.
        - Рав Моше?  - недоверчиво переспросил Шулем.  - Да ты…
        - Я в своем уме,  - перебил его Маркус.  - Во всяком случае, пока. Дед твой, Шулем, а он, если ты не забыл, приходился мне родным дядей, был не чета тебе. Ты только не обижайся, пожалуйста, но человеком он был большого ума и жизнь понимал, как она есть, а не как кому-то там хочется. Ему тогда понадобился я, потому что только я мог сделать то, что было необходимо сделать. И он обратился ко мне, хотя в то время, Шулем, с такими, как я, такие, как ты,  - теперь уже Маркус сделал «жирное» ударение на слове «ты»,  - обычно вообще не разговаривали. Разве что плевались. Понимаешь? Но он обратился ко мне, и я это сделал. Это понятно или надо объяснять? Нет? Ну и славно. Но, видишь ли, Шулем, какое дело, всему на свете есть цена. Была она и у нашей сделки. В данном случае ценой была информация.
        - Он рассказал тебе все?  - Шулем ему не верил.
        «Тоже не дурак,  - согласился Маркус.  - Провести себя не даст».
        «Но я ведь и не собирался»,  - пожал он мысленно плечами.
        - Не все, разумеется,  - ответил он своему престарелому племяннику.  - Записей Мозеса Дефриза я, например, не читал.
        - Тогда…  - неуверенно сказал Шулем.
        - Подожди, Шулем,  - остановил его Маркус.  - Что мы, как два старых придурка, вокруг да около ходим. Давай, я тебе открою карты, сам и увидишь.
        - Ну?
        - А ты не понукай,  - огрызнулся Маркус.  - Не запрягал! Я, между прочим, на двадцать лет тебя старше. Имей уважение!
        - Колы хочешь,  - миролюбиво предложил Шулем, решивший, видимо, сдать назад.
        - Хочу.
        Шулем встал - не без труда, как с удовлетворением отметил наблюдавший за ним Маркус,  - подошел к столику в изголовье кровати и, взяв бутылку, стал разливать кока-колу в высокие стеклянные стаканы.
        - Диетическая,  - с пренебрежением констатировал Маркус.
        - У меня сахар высокий,  - извиняющимся тоном объяснил раввин.  - А ты что, настоящую пьешь?  - спросил он, возвращаясь к собеседнику.
        - Иногда,  - честно ответил Маркус и взял протянутый ему стакан.  - Пепельница у тебя где?
        - В больнице курить нельзя,  - сказал Шулем ворчливо, но в кресло не сел.
        - Естественно,  - кивнул Маркус.  - Так где ты ее спрятал?
        - А я ее и не прятал,  - ухмыльнулся Шулем и, вернувшись к столику, вытащил из-под «небрежно» брошенной на него газеты маленькую металлическую пепельницу.  - Сигарет, я думаю, у тебя тоже нет?
        - Нет,  - признал Маркус, а Шулем вернулся назад, сел в кресло, поставил пепельницу и стакан на широкий подлокотник и полез в карман пижамы за сигаретами и зажигалкой.
        - Держи.
        Маркус взял сигарету, понюхал, покачал головой, удивляясь своей отчаянной дерзости, и, наконец, прикурил от предложенного огня.
        - Давно не курил,  - сказал он с грустью, чувствуя, как легонько «повело» голову.
        - Сочувствую,  - серьезно ответил Шулем.  - Но, может быть, мы вернемся к делу?
        - Вернемся,  - согласился Маркус, сделал еще одну затяжку, с удовольствием выпустил дым и завершил приготовления глотком колы.  - Так вот, давай начнем с «магендовида»[102 - Магендовид - в дословном переводе с иврита - щит Давида, шестиконечная звезда, которую евреи носят на груди, как христиане крест.], который ты носишь.
        - Что ты имеешь в виду?  - От Шулема не укрылась интонация, с которой Маркус произнес это вполне обычное для еврея слово. «Магендовид». Впрочем, Маркус и не пытался этого скрыть. Наоборот.
        - Эта штука ведь не совсем обычная, не так ли?
        - Это тебе Ора сообщила?  - язвительно поинтересовался Шулем.  - Или Гиди?
        - Нет, Шулем,  - покачал головой Маркус.  - Это было бы замечательное объяснение. Для тебя. Но это не так. Я держал его в руках, и, больше того, я его носил.
        - Ты носил?  - не поверил Шулем, рефлекторно поднимая руку к груди.
        - Не веришь?  - усмехнулся Маркус.  - Твое право. Но дело в том, что я ходил на ту сторону.
        Вот тут Шулема проняло так проняло. У него даже пот на лбу от напряжения выступил.
        - Ты хочешь сказать, что ходил «в страну за рекой»?  - спросил он откровенно охрипшим голосом.
        - Давай оставим эвфемизмы кому-нибудь другому,  - предложил Маркус.  - Я был в Праге, той Праге, откуда когда-то пришел наш общий предок, рав Мозес.
        - Но…
        - Без «но», Шулем,  - жестко прервал его Маркус.  - Врата открывает «эвен»[103 - «Эвен» - камень (ивр.).], который ты называешь «магендовидом». Однако «магендовид», как ты должен знать, если читал книги рава Мозеса, сам по себе ничего не открывает. Нужен человек, с которым он находится в гармонии. Ведь так?
        - Так,  - кивнул Шулем.  - И ты…
        - Да, именно я и оказался «достойным»,  - подтвердил Маркус - Твой дед это знал. Вы ведь до сих пор проверяете всех мальчиков в роду?
        - Проверяем,  - снова кивнул старый раввин. При этом выражение лица у него было такое, как будто он съел лимон.
        - Нашли еще кого-нибудь?  - поинтересовался Маркус.
        - Нет,  - нехотя признал раввин.
        - Ну, значит, я единственный за сто с лишним лет,  - улыбнулся Маркус.  - Даже больше. Для Мозеса врата открылись всего один раз, а я их открыл два раза: когда туда шел и когда обратно.
        - Ты молодого Мозеса искал?  - спросил Шулем, который хоть и был тем еще типом, но дураком все-таки не был. Связал концы с концами. Сообразил.
        - Я его нашел,  - кивнул Маркус, не без удовольствия наблюдая за тем, как корежит его собеседника.  - Но искал я не его. Я искал кого-нибудь из потомков Давида Дефриза, брата Мозеса. Ну и еще Моше просил меня найти и принести кое-какие бумаги Мозеса. Их я тоже нашел и доставил. Целых два ящика книг и бумаг.
        - Так вот откуда…  - Шулем фразу не завершил, потому, вероятно, что наконец понял - Маркус не врет.
        - Это не все,  - сказал Маркус, который не хотел, чтобы сохранились хотя бы какие-нибудь недоговоренности, оставляющие место сомнениям.  - Это не все. Я тебе, Шулем, сейчас еще кое-что скажу. Уж об этом ни Гиди, ни Ора знать никак не могли. Я не уверен даже, знаешь ли об этом ты сам.
        - О чем?
        - О том, как «эвен» влияет на своего «избранного».
        - Знаю,  - хмуро ответил Шулем, который уже наверняка догадался, что услышит теперь.
        - Ну и слава богу!  - улыбнулся довольный Маркус.  - Знаешь - значит, поймешь. Я этот «магендовид» носил всего ничего, пять месяцев с небольшим, но на мне потом лет десять все заживало как на собаке.
        И тут он споткнулся. Вот вроде бы только что говорил совершенно спокойно, а тут… Его как кипятком обдало, и сердце сжало мгновенным спазмом. А в ушах зазвучал хрипловатый грудной голос Зденки…
        «Ты что же, Влк, ничего не помнишь?  - спрашивала Зденка наклоняясь над ним, лежащим на койке армейского госпиталя.  - Странно. Но если так… Тебя расстреляли каратели Санчеса. Вместе с другими пленными… Ты хоть помнишь, что попал в плен? Нет? Н-да. Это называется ретроградная амнезия. Они, Влк, не знали, кто ты такой, и расстреляли тебя вместе со всеми. Ты удивительно живучий сукин сын, Макс! Просто фантастически живучий. Пуля в грудь - это почти неизлечимо, но… Вас не закопали, просто бросили у дороги. Ты пролежал там несколько часов, истекая кровью, на жуткой жаре, но выжил. Тебя нашли твои люди. Искали и нашли, притащили ко мне. Но ты был уже никакой. Уже ТАМ, понимаешь? Почти. И вот ты опять выкарабкался, и теперь все будет хорошо. Ты страшно живучий, Влк… И везучий тоже».
        Это случилось осенью сорокового в Мексике…
        Ему потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с волнением. Все-таки он был уже слишком стар для таких игр, в которые задумал теперь играть. Стар. Старик.
        «О господи!»
        - На мне все заживало как на псе,  - повторил он, взяв себя в руки.  - Может быть, совпадение, конечно, но мне ведь уже девяносто семь - при моей-то жизни!  - и я все еще на ногах. Тоже совпадение?
        - Авраам Авину[104 - Авин - дословно: отец наш (ивр.).] принес «эвен» из Ура,  - тихо, почти шепотом сказал рав Шулем.  - Он прожил сто семьдесят пять лет, а Исаак - сто восемьдесят.
        - Не надо пересказывать мне Тору[105 - Тора - Пятикнижие (Ветхий Завет в христианской традиции).],  - предложил Маркус.  - Я ее и сам читал.
        - А на меня он не действует,  - признал Шулем.  - Никак.
        - Вот об этом я и пришел с тобой говорить,  - тихо сказал Маркус.
        - Ты хочешь получить «эвен»?
        - Да,  - кивнул Маркус.  - Подожди! В тридцать четвертом, после всего, я вернул «магендовид» дяде и постарался забыть о нем навсегда. Это было не мое дело, Шулем, и у меня не было никакого желания этим заниматься. Семьдесят четыре года я молчал и не делал никакой попытки вмешаться, но времена меняются, и сегодня я пришел к тебе и говорю: Шулем, прояви мудрость и отдай «эвен» мне.
        - Почему теперь? Потому, что пришел молодой Мозес?
        - Да,  - твердо ответил Маркус.
        - Что это меняет?
        - Многое.  - Маркус внимательно посмотрел на Шулема и кивнул.  - Хорошо, я объясню. Мозес нам не враг,  - сказал он, секунду помолчав.  - Но у него свои интересы, а у нас свои. Ты уж мне, Шулем, поверь, я такие вещи понимаю лучше тебя. Мозес очень непростой господин. И друг его тоже,  - добавил Маркус после паузы, вызванной необходимостью отдышаться.  - И за ними обоими стоит огромная сила. Тебе это не нужно, Шулем. Это мое поле, но ты уж поверь,  - повторил он.  - Перед той силой, что стоит за Мозесом, и Франция, и Германия, и Русская империя - ничто. Ты видел их снаряжение? Мне Гиди кое-что рассказал… У нас такого нет и не скоро будет.
        - Ты думаешь?..
        - Не знаю,  - покачал головой Маркус.  - Может быть, и нет, но кто знает наверняка? Покойный начальник французского Генштаба… Ты его, вероятно, не помнишь, да и не знал. Его звали Де Рош. Так вот, Де Рош как-то сказал, что Генштаб, у которого в сейфе не лежит план войны с адом, на случай, если черти вдруг начнут вылезать из-под земли, такой Генштаб не стоит ломаного гроша. Мысль понятна или надо объяснять?
        - Понятна,  - задумчиво кивнул рав Шулем.
        - Тогда, собственно, все,  - грустно усмехнулся Маркус.  - Единственный, кто реально может сейчас что-то сделать для нашей с тобой страны, это я. А мне, если не забыл, девяносто семь лет, и я одной ногой уже за бортом. Продолжать?
        - Не надо,  - покачал головой Шулем.  - А теперь помолчи, мне надо подумать.
        Шулем откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. О чем он думал, Маркус мог только догадываться. В конце концов, угадать ход мысли глубоко религиозных людей - непосильный труд даже для опытного разведчика. Чтобы их понимать, надо быть одним из них, а так мартышкин труд - пытаться думать, как они. Возможно, впрочем, что Шулем молится, но и это было не очевидно.
        Молчание длилось долго. Возможно, что и целых полчаса, но Маркус даже на часы не взглянул. Зачем? Торопи не торопи время, оно идет так, как идет. А ждать Маркус умел. Научился за свою долгую и непростую жизнь.
        - Хорошо,  - сказал наконец Шулем, открывая глаза.  - Ты меня убедил.
        Он расстегнул верхнюю пуговицу пижамной рубахи и снял через голову цепочку с висящим на ней камнем в форме «магендовида».
        - Держи,  - сказал Шулем.  - Но помни, что это не мое и не твое. Это древнее наследие, и принадлежит оно всем и никому в отдельности.
        - Запомню,  - кивнул Маркус, принимая цепочку из чуть подрагивающих рук старого раввина.  - Спасибо. Ты правильно сделал, Шулем. Бог тебя не забудет.
        - Не знаю,  - вздохнул Шулем.  - Возможно. Ладно,  - махнул он рукой.  - Сделано! Но это не все.
        Он неожиданно улыбнулся Маркусу и даже, кажется, как будто подмигнул.
        - На этот раз, Маркус,  - он впервые за весь разговор назвал Маркуса по имени, и это о многом говорило,  - на этот раз тебе стоит знать больше, чтобы не совершить, не дай бог, ошибки.
        - Ты дашь мне прочесть записки рава Мозеса?  - искренне удивился Маркус.
        - Дам,  - кивнул Шулем.
        - Когда?
        - Сегодня утром, если мы, конечно, сможем удрать от твоего изверга Вайса.
        - Сможем,  - уверенно пообещал Маркус.  - У тебя чистого телефона случайно нет?
        - Случайно есть,  - улыбнулся Шулем, показывая, что понял, какой именно телефон нужен сейчас Маркусу.
        Он встал и пошел к своей кровати. Маркус посмотрел на его сутулую спину и, не медля больше, надел «эвен» на себя. Ощущение было такое, как если бы он встретил старого друга. Тепло, даже нежность… И, кажется, радость… «Эвен» узнал его и был ему рад, это Маркус понял так ясно, как будто древний камень сказал ему это словами.
        «Выходит, я прав».
        - Держи,  - сказал вернувшийся между тем Шулем и протянул Маркусу крошечную черную трубку.
        - Спасибо,  - Маркус взял телефон и уже хотел набрать номер, но старик Шулем его остановил.
        - Ты что-то чувствуешь?  - спросил он и вопросительно посмотрел на Маркуса.
        - Да,  - честно ответил Маркус, который вполне мог понять чувства, обуревавшие сейчас Шулема. Старый раввин носил камень много лет, но все эти годы камень оставался мертвым, кроме того мгновения - единственного в своем роде и первого за много-много лет - когда «запела Гора», и «магендовид» сообщил Шулему, что следует ждать гостей.
        - Да,  - сказал Маркус.  - Чувствую.

        История третья. Подвиг разведчика

        Флаг; переполненный огнем.
        Цветущий, как заря.
        И тонким золотом на нем
        Три доблести горят:
        То молот вольного труда,
        Серпа изгиб литой,
        Пятиконечная звезда
        С каймою золотой.

    Н. Тихонов

        Гвозди б делать из этих людей:
        Крепче б не было в мире гвоздей.

    Н. Тихонов

        Глава 10. Поиск

        Несмотря на заверения ученых, что все, дескать, будет хорошо, Урванцев нервничал, что вполне естественно. В какой-то мере Кирилл понимал теперь - что называется, на собственной шкуре испытал,  - что должен был чувствовать капитан Кулаков, когда в далеком пятьдесят пятом вознесся к границам Вселенной на допотопном, самом первом «Октябре». Ну что ж все верно. Кулаков не мог ведь заранее знать, чем там дело кончится и приведется ли ему носить на груди свою собственную Звезду Героя, но задание партии выполнил, а разведчики в этом смысле ничем не хуже летчиков. И во всех прочих смыслах, между прочим, тоже. Вероятно, разведчики даже лучше летчиков подготовлены к преодолению стресса. Специфика службы, так сказать. Однако ничего экстремального с Урванцевым не случилось. Не было ни перегрузок, ни боли. Вообще ничего не было. Был только шаг вперед, и все.
        Как и предполагалось, он вышел там же, где и вошел,  - в восьми километрах к западу от Виченцы. И со временем, как тут же выяснилось, паучники почти угадали. Обещали ночь - между полуночью и двумя - а получился вечер, но тоже неплохо. Уже смеркалось, и его появление никто, похоже, не заметил. Впрочем, «похоже», «может быть» и прочие «возможно»  - это не наш метод. Поэтому Урванцев тут же двинулся в путь. Не побежал, естественно, хотя и хотелось, ведь ничто человеческое ему было не чуждо, а пошел. Бегущий человек бросается в глаза, идущий - просто идет.
        Часа полтора, держась в тени рощ и садов, стараясь не выходить на открытые пространства и, естественно, избегая встреч с людьми, Урванцев огибал город по плавной дуге с запада на юг и, в конце концов, уже действительно ночью, вышел к автостраде, имевшей все признаки нормального междугороднего шоссе. К этому времени он успел уже многое увидеть и, что важнее всего, рассмотрел в свете придорожных фонарей нескольких аборигенов, пересекшихся с ним в пути. Получалось, что переодеваться ему пока не надо. Во всяком случае, спешить с этим было некуда. Серые брюки Урванцева, его светло-коричневые туфли и голубая рубашка в глаза бросаться не должны, и, следовательно, с переходом на аутентичную «форму одежды» можно было повременить. Актуальным сейчас было не наследить и убраться из окрестностей Виченцы как можно быстрее и как можно дальше.
        Вообще-то могло быть и хуже. Во всяком случае, Урванцев, исходя из личного опыта и принципа «готовься к худшему» предполагал, что его ожидает более увлекательное приключение. Однако, по первым впечатлениям, мир этот оказался вполне себе вегетарианским - ни тебе патрулей с собаками, ни барражирующих в небе геликоптеров с оптикой и электроникой, выщупывающей во тьме беглеца, ни блокпостов. Он, естественно, иллюзий не питал и понимал, что, скорее всего, переход его уже замечен и, если не сию секунду именно, то уж в ближайшие часы точно, начнется гон. Тем не менее пока все шло штатно, и это внушало некоторый, пусть и очень осторожный, оптимизм. Все-таки бывали у Урванцева в жизни ситуации и позабористей. Такие, когда действительно было не до смеха. И не до жиру тоже. Из Буэнос-Айреса, например, лет уже пятнадцать тому назад, он едва ноги унес. В буквальном смысле. Так бежал, что незаметно оказался в Лиме, и сам потом толком вспомнить не мог, как это у него вышло. А уж настрелялся тогда, что называется, на всю оставшуюся жизнь. Так много стрелять Урванцеву не приходилось со второй пуштунской компании,
но тогда, в Табакакаре и у Кветты[106 - Табакакар - хребет на северо-западе Пакистана; Кветта - город на северо-западе Пакистана.], он был молодым строевым командиром и любил это дело, чего уж там! Особенно из пулемета… Но на этот раз стрельбы не будет. Таков приказ, а приказы, как говорится, не обсуждают.
        За час наблюдения из придорожных кустов за большой бензоколонкой, на которую Урванцев наткнулся всего в паре километров от того места, где вышел на автостраду, он узнал еще больше нового и поучительного как об этом мире в целом, так и о людях, его населяющих. Но главное, он присмотрел себе подходящую фуру и спустя еще минут десять уехал на ее крыше в никуда, которое на рассвете обернулось просыпающимся к трудовым будням Миланом. Вот это было удачно, потому что Милан и здесь оказался большим промышленным городом. К тому же он был битком набит - вероятно, в связи с летними вакациями - праздношатающимися толпами туристов со всех концов земного шара. Во всяком случае, Кирилл видел несомненных негров, японцев и корейцев, слышал английскую, немецкую и арабскую речь. В общем, Вавилон или Интернационал, кому что нравится, но одно было ясно, продержаться в таком городе сутки, пусть даже без денег и документов, задача не то чтобы уж совсем простая, но для человека с квалификацией Урванцева и не слишком сложная.
        Немного побродив по городу, то неторопливо фланируя в медлительной толпе, то поспешая с умеренной прытью, как бы по делу, там, где идти медленно означало привлечь к себе внимание, он окончательно успокоился по поводу того, не выбивается ли из привычного для окружающих людей фона. Выделяться ему было нельзя, но здесь вроде бы все - тьфу-тьфу-тьфу - обстояло нормально. Костюм его - спасибо экспертам - от принятого здесь стиля действительно практически не отличался, удобно расположившись, не выпирая, в широком диапазоне национальных, возрастных и социальных подстилей, представленных на улицах, что называется, в ассортименте. Итальянский, на котором говорил Кирилл, тоже оказался вполне приемлем, учитывая тот факт, что, судя по акценту, Урванцев был то ли русским, то ли немцем - в зависимости от того, кем он сейчас хотел быть, а рыжеватые блондины с серо-зелеными глазами были не редкостью практически по всей Европе, не исключая, естественно, и Северную Италию. Впрочем, его прогулка имела и другие цели. Таскаясь туда-сюда по городу, Кирилл был предельно внимателен ко всему, что попадало в поле зрения, а
видел он, несмотря на праздный, «рассеянный» взгляд из-под полуопущенных век, много больше, чем мог бы увидеть обычный человек. Ни одна мелочь не ускользала от него, ни одна деталь не могла остаться вне сферы его профессионального интереса. Кирилл изучал этот новый для себя мир. Учил, так сказать, уроки. Учился.
        Наконец, оглядевшись и придя к выводу, что готов к активным действиям, Урванцев виртуозно, как делал большинство подобного рода дел, сыграл в профессионального карманника и к середине дня был уже вполне финансово состоятелен, позаимствовав приличную сумму наличных из портмоне, которые «нечувствительно» изъял из карманов и сумок незадачливых туристов. Впрочем, тут тоже имелась свои тонкости. Держать при себе украденные вещи долго он не хотел, но и выбросить сразу не мог тоже. Во-первых, было любопытно взглянуть на местные документы и кредитные карточки, которые, оказывается, использовались здесь точно так же, как и дома. А во-вторых, со всего этого следовало стереть свои отпечатки пальцев. Но и уединиться в городе, переполненном людьми, не так-то просто. Так что Урванцеву пришлось изрядно попотеть, но дело того стоило, так как в результате он не только стал обладателем необходимой суммы денег, но и разобрался вчерне с системой идентификации личности, принятой в этом мире, и с кредитно-финансовыми инструментами, имевшимися в распоряжении его обитателей.
        Теперь Урванцев смог наконец поесть, попутно выяснив, что доллары США, которые он встретил, можно сказать, как старых друзей на чужбине, хождения в Италии не имели, но зато легко могли быть обменены на местную валюту - евро - в любом банке или обменном пункте, которых оказалось вокруг великое множество. Судя по всему, евро являлось единой валютой для всех или, во всяком случае, для большей части европейских стран, граждане которых пользовались и единым европейским паспортом, образец которого Урванцеву уже привелось подержать сегодня в руках. Ну что ж, вполне разумное решение, если подумать. Ведь и в странах Социалистического Содружества уже лет двадцать как были введены общие деньги, хотя на родине Урванцева все-таки ограничились лишь этим, не став заодно уничтожать национальные валюты. Лучше это или хуже, Кирилл не знал, но ему было и не до того, чтобы размышлять о подобных материях. Не здесь и не сейчас, как говорится.
        Он съел какой-то сандвич в крошечной закусочной на тихой улице, выпил кофе в шумном, полном иностранцев кафе, обменял сотню долларов на евро в обменном пункте, приобрел на кипящем жизнью городском рынке солнцезащитные очки и ближе к вечеру осмелел настолько, что, купив в нескольких разных магазинах рубашку, джинсы, которые ничем принципиально не отличались от известных ему американских рабочих штанов, и спортивные туфли - «бегунки», переоделся в уличном туалете и уже в новой одежде отправился на замеченную им часом раньше автобусную станцию.
        Следующие два дня он двигался «небольшими переходами» от города к городу, но границу Италии пока нигде не пересекал и спать предпочитал в ночных автобусах и поездах, но не в гостиницах или, не дай бог, в общественных местах. Он только менял время от времени панамки и кепки, солнечные очки, рубашки и штаны, чтобы не примелькаться в камерах систем безопасности вокзалов и прочих общественных учреждений и в объективах уличных веб-камер, которые Урванцев легко находил тренированным взглядом разведчика. Этих трех дней, проведенных в чужом мире, Кириллу с лихвой хватило для того, чтобы вполне в нем сориентироваться, пусть и в первом приближении. Особенно ему помогло то, что на второй уже день своего вынужденного путешествия по Италии, которую он и так знал совсем неплохо, Урванцев практически случайно наткнулся на интернет-кафе. Вот это была настоящая удача, и он даже поругал себя за то, что забыл за злобой дня, довлеющей над ним, совет одного из экспертов - искать легальный и безопасный доступ к Сетям. А местный Интернет и оказался, что, впрочем, неудивительно, аналогом Интеграционной Сети,
существовавшей в Социалистическом Содружестве, и Паутины, которой пользовались на Западе.
        Границу с Австрией Урванцев пересек ночью, пешком, просто обогнув (впрочем, не удаляясь слишком далеко) пограничный пост на автостраде, который вообще-то по общему впечатлению спал, но проверять бдительность которого - особенно на первых порах и не имея на руках никаких документов - Кирилл не хотел. Зато, миновав границу и снова выйдя на дорогу, Кирилл совершил приятную во всех отношениях прогулку до ближайшего города и уже ранним утром сел на поезд, идущий в Вену. В полупустом вагоне он удобно устроился в мягком кресле и немного поспал. Чутко, поверхностно, однако все же это был сон, а сон, как говорится, лучше бессонницы. В любом случае отдых оказался не лишним, тем более что, когда ему приведется спать в следующий раз, Урванцев пока не знал.
        Венский вокзал оказался гораздо более оживленным, чем можно было ожидать, но это было как раз хорошо, потому что настало время сделать себе «настоящие» документы, и Кириллу нужны были образцы. Два общеевропейских темно-красных паспорта - один для изучения, а другой для работы - он добыл в стремительном рейде по помещениям вокзала и, не задерживаясь на месте преступления, так же быстро, но без бросающейся в глаза поспешности, вышел в город, затесавшись в большую группу немецких туристов. Немецкие мужики и тетки совершенно, к удивлению Урванцева, неорганизованные, но зато медлительные и нелюбопытные, великолепно прикрыли его и от камер наружного наблюдения.
        Вторая часть плана на этот день предусматривала поиск надежного пристанища. С этим оказалось сложнее. Однако после семи часов утомительных поисков удача все же улыбнулась Урванцеву, если и показав ему все свои тридцать два превосходных зуба, то, во всяком случае, скорее поощрительно, чем нет. Кирилл засек момент, когда молодые мужчина и женщина выносили чемоданы из своей квартиры и складывали их в машину, припаркованную прямо напротив входа в дом. Они совершенно очевидным образом собирались в путешествие. Но везение Урванцева оказалось даже больше, чем он мог надеяться. Остановившись неподалеку от их БМВ, который не был похож на автомобили Народного предприятия Баварские Моторы, но все же был помечен точно таким же логотипом, и закуривая сигарету, Урванцев услышал разговор мужчины по мобильному телефону. Парочка направлялась в аэропорт, чтобы лететь куда-то в Марокко, и, следовательно, их квартира оставалась пустой как минимум на несколько дней. А Кириллу всего-то и надо было, что пересидеть в тихом неприметном месте сутки-двое, и чтобы никто ему в это время не мешал.
        До темноты он еще немного погулял, купил в большом продуктовом магазине, почему-то именовавшемся здесь «супермаркет», немного еды, чтобы не выходить из-под крыши до тех пор, пока не закончит работу, и несколько иллюстрированных журналов, чтобы просмотреть их «на досуге», и в 11 вечера вернулся к облюбованной квартире. Еще около двадцати минут он выжидал и изучал обстановку, сидя на скамейке в сквере напротив и неторопливо покуривая, как уставший за день турист, присевший передохнуть перед возвращением в гостиницу. Затем, убедившись, что все тихо, и уловив момент, когда на улице никого не оказалось - ни прохожих, ни машин,  - быстро ее пересек, вошел в дом, поднялся на второй этаж и занялся дверью. Сигнализации на ней не было, а замок был хоть и не прост, но до настоящих высот искусства недотягивал. Он продержался ровно две минуты, и Урванцев бесшумно проник в оставленную жильцами квартиру. Окна ее, как он уже знал, были плотно зашторены, и, значит, Кирилл не должен был сидеть в темноте. Но все-таки для начала он ограничился светом карманного фонарика. Ну что ж, все оказалось даже лучше, чем он
предполагал. Мало того, что в квартире было тихо и «уютно» и у него был теперь даже диван, на котором можно нормально поспать, так здесь еще оказалась и ЭВМ, подключенная к этому их Интернету, что вообще было верхом всех желаний. Ну, почти всех, но все-таки на такое Урванцев даже надеяться не мог. Но вот ведь случилось. Однако пока ему было не до поисков в Сети, его ждала серьезная и ответственная работа. Урванцев собирался «легализоваться».
        Кирилл заглянул в ванную, ополоснул там прохладной водой лицо, потом еще раз прошелся вдоль окон, проверяя портьеры, и, наконец, отправился на кухню, единственное помещение в квартире, где окно было прикрыто лишь декоративными бамбуковыми жалюзи. Не включая свет, едва ли не на ощупь, он нашел маленькую металлическую кастрюльку, в которой и сварил себе, стараясь, впрочем, не маячить в окне, крепкий кофе. Пахнул кофе замечательно, и Урванцев даже почувствовал, как при воспоминании о дивной кофейной горечи наполняет его рот густая слюна. Прихватив с кухни чашку и кастрюльку, он вернулся в комнату с ЭВМ, сел за письменный стол и принялся за работу. Его невнятного дизайна дорожная сумка была битком набита очень интересными, а главное, полезными вещами. Все они - и телекамера, и фотоаппарат, и радиоприемник, и даже электробритва и туристский бинокль - несли на себе логотипы американских фирм. Расчет тут был прост. Даже если в этом мире таких фирм и не существовало, все-таки при беглом осмотре они не должны были привлечь к себе повышенного внимания. Но самое главное было в другом: точно так же, как и
разнообразная мужская косметика, сложенная в дорожный несессер вместе с расческой и зубной щеткой, они являлись предметами двойного назначения. Вот реализацией этого второго назначения Урванцев сейчас и занялся. Работа была относительно простая, но кропотливая, требующая внимания и тщательности. Однако не прошло и часа, как на столе перед Урванцевым возникла из небытия маленькая, но чрезвычайно удобная и эффективная полевая лаборатория по подделке документов.
        Оглядев плоды трудов своих, он удовлетворенно усмехнулся и отправился варить вторую порцию кофе. Есть он пока не хотел, хотя и заставил себя сжевать пару небольших шоколадок, но вот кофе хотелось зверски. Начинала сказываться усталость, и организм сам сигнализировал о своих потребностях, а ведь Урванцеву еще надо было работать, почитай, всю ночь.
        Конечно, можно было пустить в ход НЗ, но стимулятор «Эльбрус» Кирилл решил принять в предутренние часы, когда станет действительно невмоготу. Пока же он мог обойтись одним лишь кофе и никотином.
        Подделка документов - кропотливая работа, требующая к тому же высокой квалификации и, пожалуй, даже таланта. И то и другое у Урванцева имелось в изобилии. Уж таким он родился, и таким сделала его жизнь. И хотя изготовлением фальшивых документов он занимался нечасто, но если уж приходилось, делал это на ять. Однажды сработанное им вот так, в полевых условиях - можно сказать, на колене,  - изделие выдержало даже проверку самой профессиональной в мире - после ГПУ, разумеется,  - британской Ми5. Сейчас, однако, ему предстояло превзойти самого себя. Ведь Урванцеву были совершенно неизвестны ни способы зашиты документов, принятые в этом мире, ни состав туши, которой они заполнялись. Да мало ли тайн и секретов существует в таком «хитром» деле, как изготовление «настоящих» документов?
        Около девяти утра он почувствовал, что силы его на исходе, и, хотя дело закончено еще не было, в том состоянии, в котором находился сейчас Кирилл, продолжать работу означало запороть все до сих пор сделанное. Урванцев бросил последний, полный сожаления взгляд на почти готовое изделие и, как ни протестовало сердце, отправился спать. Внутренняя дисциплина в очередной раз взяла верх над нетерпением, которое было сродни вдохновению. Вот только вдохновение, которое было отнюдь не лишним при создании по-настоящему хорошей липы, все-таки временами бывало избыточно и даже вредно там, где требовались филигранная точность и бухгалтерская педантичность.
        Кирилл сходил в ванную, умылся и почистил зубы и, улегшись на диване в облюбованной им комнате, разрешил себе уснуть. Спал он чутко и недолго - всего четыре часа,  - но вполне отдохнул, в достаточной степени восстановив силы и успокоив терзавшее его нетерпение сердца. Теперь он мог продолжить свою работу, но спешить не стал. Сварив кофе и соорудив из хлеба, сыра и жирной ветчины пару простых, но сытных бутербродов, Урванцев на два часа ушел в глубины местной Сети, ориентироваться в лабиринте которой оказалось на редкость просто. Разобравшись в принципах поиска информации и языках, он достаточно быстро нашел расписание движения поездов и наметил для себя несколько подходящих направлений, оставив окончательный выбор на волю случая и собственное вдохновение. Затем занялся вопросами политического устройства, государственных границ и системой цен, о которой знал пока явно недостаточно. На десерт он оставил себе свежий номер «Дер Штандард», выбрав немецкоязычную газету, чтобы не привлекать к себе внимания, так как не знал, следят ли местные власти за поисками в Сети и если следят, то насколько
эффективно.
        Допив кофе и завершив чтение, он выкурил сигарету, закрыв глаза, чтобы дать им отдохнуть, и, наконец, вернулся к работе. Еще через два часа Урванцев стал обладателем очень похожих на настоящие водительской лицензии и общеевропейского паспорта, выданных гражданину германии Паулю Мюнцу, сорока четырех лет от роду. Конечно, настоящей проверки эти документы выдержать не могли по той простой причине, что такого человека, как Пауль Мюнц, в природе не существовало, но для гостиниц и аэропортов этого должно было хватить. Во всяком случае, на первое время, а на далекую перспективу Урванцев загадывать не привык.
        Оставшееся время он с чистой совестью посвятил прогулкам по бескрайним просторам Интернета, изучая как настоящее, так и прошлое этого мира. Ну что сказать? Любопытный мир. Не самый лучший из возможных, но и не худший. Однако совершенно очевидно, что это не был мир Хрусталя. То есть, возможно, Хрусталь приходил именно отсюда. Во всяком случае, то немногое, что Федор Кузьмич - намеренно или случайно - рассказал о своем мире Слуцкому[107 - Слуцкий Абрам Аронович (1898 -1938)  - один из руководителей советской разведки (ИНО ОГПУ-НКВД), комиссар госбезопасности второго ранга.], совпадало с тем, что узнал сейчас Урванцев.
        Хрусталь не соврал. Ульянов умер здесь только в 1924-м и остался в памяти людей как основатель Советского государства. А вот Якова Михайловича, похоже, если и вспоминали, то мимолетно и в основном в связи с расстрелом царской семьи. Вообще-то расстрел Романовых теперь, в XXI веке, даже коммунистам не казался уже столь необходимым, как тогда, в грозном 1918-м. Но из песни слов не выкинешь. В Гражданскую войну обе стороны наделали немало ошибок и совершили много ужасных вещей. На то она и гражданская, что брат на брата. Лучше, чем сказал о ней Горький - в сорок шестом, кажется, году,  - и не скажешь: Великая беда. Беда и есть. Однако дело было не в том, как оценивать Гражданскую войну в России через восемьдесят лет после ее окончания или как относиться к той или иной исторической личности и ее роли в том, что произошло так давно, что уже перестало быть актуальным. Дело было в другом. Хотя Урванцев и нашел подтверждения почти всему, о чем было известно со слов Федора Кузьмича, мир этот - с вещной, так сказать, стороны, с точки зрения своего технологического развития - был слишком похож на собственный
мир Кирилла и, значит, не мог быть миром Хрусталя со всеми вытекающими из этого следствиями. И главным из этих следствий было то, что Урванцеву следовало как можно скорее вернуться домой. В сущности, свое задание он уже выполнил, вот только доложить об этом пока не мог, а сможет, только если сумеет продержаться здесь еще три недели. Это и было теперь актуальным, остальное станет таковым в конце пути.
        До наступления темноты Урванцев уничтожил почти все следы своего пребывания в доме, кроме, может быть, запаха табака, но это было нестрашно. С особой тщательностью он вытирал поверхности, которых мог касаться и «чистил» ЭВМ. Машина после его «уборки» работать уже не будет, зато и не расскажет никому о том, чем занимался здесь Урванцев. Конечно, сами по себе такие меры тоже выглядели подозрительно, но это было меньшее зло, ведь существовала вероятность, что никто этого просто не заметит. Вена - большой город, и воров здесь должно быть немало. Если уж они не перевелись при социализме, то что же говорить о капитализме? Так что, завершив уборку, Кирилл надел другие перчатки и начал вдумчиво «грабить» сослужившую ему хорошую службу квартиру. Впрочем, худое дело нехитрое, тем более когда им занят профессионал, так что не прошло и получаса, как Урванцев покинул «лежку» и неторопливо - прогулочным шагом - направился в сторону вокзала.
        Путь был неблизкий, но физически Кирилл за прошедшие сутки скорее отдохнул, чем наоборот. Погода была чудесная - не жарко и не холодно, и легкий ветерок по временам задувает в лицо,  - и еще на ходу прекрасно думается, даже если ты - впрочем, вполне автоматически - все время «отслеживаешь ситуацию».
        Итак, скорее всего, это не был мир Хрусталя. Следовало ли из этого, что Федор Кузьмич происходил из какого-то другого мира, а в этом лишь жил какое-то время или просто использовал его как пересадочную станцию? Если это так, то его и его друзей сейчас могло здесь и не быть, а значит, и о появлении Кирилла никто не мог здесь знать. Это, естественно, было бы здорово, если бы все так и обстояло, но Урванцев привык исходить из худшего. А худшим могло оказаться то, что Хрусталь контролирует этот мир негласно, и, следовательно, все, что видит вокруг Кирилл - все, что он до сих пор узнал и увидел,  - не более чем великолепно исполненная декорация для населяющих планету людей, которые, разумеется, и слыхом не слыхивали ни о каком Хрустале. Однако, с другой стороны, как-то это не вязалось с событиями десятилетней давности. Вот не вязалось, и все. Не складывалась картинка.
        «Ладно,  - решил Урванцев.  - Еще три недели… Большой срок. Может быть, и сам до чего-нибудь додумаюсь, а нет, так пусть этим занимаются аналитики. А мне главное - три недели продержаться».
        Вопросы времени и пространства, как ни смешно это звучит, являлись, в сущности, самым слабым местом во всей его, и без того непростой, если не сказать большего, операции. Пространство и время, но правильнее, вероятно, все-таки время и пространство, потому что самым главным было - «когда» и только после этого - «где». Как будто бы ничего нового, ведь и дома разведчиков часто «впрыскивали» в одном месте, а выходили они уже совсем в другом. Однако дома всегда можно было что-нибудь сымпровизировать. Сорваться с «трассы», уйти в сторону, рвануть напрямки, прорываясь в другом, незапланированном месте. Во всяком случае, можно было попробовать. А здесь куда дернешься? Да никуда, потому что некуда.
        Почти незаметно для себя он вышел к вокзалу, но до отправления первого из выбранных им поездов, уходящего в 5.20 утра в Мюнхен, оставалось еще больше двух часов. Впрочем, Урванцев так и планировал, потому что пришло время подкрепиться, да и вообще не мешало перед дорогой сбросить нервное напряжение и подумать в комфорте над разными разностями, которых накопилось уже немало. Кирилл зашел в работающую круглосуточно - если верить вывеске - закусочную, называвшуюся здесь на американский манер «снэк-бар», и съел там, стоя, пару больших бутербродов с копченой колбасой и ветчиной, запивая их какой-то газировкой, которая отдаленно напоминала апельсиновую воду «Лагидзе», но называлась «фанта». Затем, покинув временно вокзал, он побродил немного по окрестностям и достаточно быстро нашел настоящий ночной бар, в котором, как и положено, было полутемно, играла музыка и подавали крепкие напитки. Взяв сто граммов коньяку и чашку крепкого - здесь это называлось двойным - кофе, Урванцев ушел от стойки в глубину довольно обширного, но полупустого помещения и расположился за столиком в углу так, чтобы видеть и вход,
и стойку, и коридор, который вел к туалетам и во внутренние помещения заведения, где наверняка имелся еще один выход. Сделав глоток кофе, Кирилл кивнул одобрительно, так как кофе был сварен хорошо, и закурил сигарету.
        Итак, вариантов отхода у него было ровно два: через двадцать дней, считая с сегодняшнего утра, в Иерусалиме, или через те же почти полные три недели - в Праге. Если бы между этими двумя городами затесался хотя бы двенадцатичасовой временной зазор, вопрос стоял бы по-другому. Один из городов тогда следовало бы назначить основным пунктом перехода, а второй - резервным. Однако никакого запаса времени на то, чтобы «соскочить» с маршрута и рвануть в совершенно другое место, у Кирилла не было. Вопрос формулировался иначе: или-или. Теоретически предпочтительнее был Иерусалим, так как он находился довольно далеко от Виченцы, но Кириллу очень не понравились два-три упоминания Иерусалима и Израиля, столицей которого он то ли был, то ли не был, мелькнувшие среди прочих новостей в прочитанной Урванцевым прошлым утром газете. Судя по всему, этот Израиль, который возник здесь не иначе, как в результате успеха сионистов, был очень неспокойным местом. Там стреляли, и, следовательно, местные карательные органы должны были находиться в хорошей форме, что для нелегала не есть «гуд». Впрочем, Урванцев пока знал об
этом слишком мало, чтобы делать какие-либо выводы. Он ведь и о Чехии - «Почему, кстати, Чехия, а не Чехословакия?»  - ничего толком не знал. Так что вопрос о месте перехода оставался открытым, а из этого следовало, что оптимальным для Урванцева будет поселиться в какой-нибудь средней - во всех смыслах - гостинице где-нибудь в Мюнхене или в любом из германских городов и заняться «самообразованием».
        «Неделя,  - решил Урванцев,  - максимум десять дней, и хорошо бы раздобыть МТ[108 - МТ - мобильный терминал ЭВМ, аналог лэптопа.], купить или украсть…»
        Идея с МТ напрашивалась сама собой, раз уж здесь, как и дома, они свободно продавались в магазинах. С мобильной ЭВМ и по Сети гулять проще, в смысле из гостиницы или еще какого пристанища, но главное - ее потом можно будет взять с собой, пусть не всю, а только ее память, но сколько интересного в такой памяти можно унести!
        Урванцев отхлебнул коньяка и закурил новую сигарету. Это последнее было необязательно. Кирилл свободно мог обойтись и без никотина, но, во-первых, это дополняло образ коротающего время одинокого мужчины, а во-вторых, просто ему нравилось. Урванцев своим организмом все еще владел достаточно хорошо, чтобы волевым усилием пресекать любые его поползновения, но, когда в ограничениях не было никакого практического смысла, предпочитал все-таки курить. Почему бы и нет, ведь если быть последовательным, то и коньяк можно было счесть излишней роскошью.
        Он усмехнулся в душе и с грустью подумал, что, возможно, уже очень скоро вопросы дисциплины отпадут сами собой, и он получит волю вольную, которая ему совсем не нужна, и сможет делать все, что заблагорассудится: хоть водку стаканами жрать, хоть беломором небо коптить. Никому это уже будет не интересно, и ему в первую очередь.
        Четыре месяца назад, как раз накануне майских праздников, Урванцева неожиданно вызвали в Управление. Он только что вернулся из санатория в Ессентуках и, имея в запасе еще неделю отпуска, предполагал побродить по Питеру, посидеть с удочкой где-нибудь на Карельском перешейке и даже, может быть, сходить с Яцеком на его яхте вокруг Котлина, но уже утром позвонили из приемной Левичева и «попросили» срочно явиться. Если честно, вызов его не удивил, но, естественно, расстроил, потому что речь в кабинете комкора, как нетрудно было догадаться, пойдет о таких грустных материях, как отставка. Кирилл ведь и сам знал, что пришла пора уходить, но одно дело знать и совсем другое - столкнуться воочию с печальным фактом старения своего все еще молодого - по ощущениям - и сильного - по объективным данным - организма. Однако факт. В январе Урванцеву исполнилось сорок пять. Нормальный возраст для офицера-строевика в его звании, но для полевого агента Отдела Активных Мероприятий - пограничный. То есть был бы он, скажем, разведчиком под прикрытием или нелегалом стратегической разведки, не было бы печали. Служи, товарищ
Урванцев, на здоровье, коли служится, зарабатывай себе ромб в петлицы той формы, которую ты в жизни на себя не надевал и не наденешь. Но Урванцев - так уж сложилось - всю жизнь был боевиком. Вероятно, без похвальбы и преувеличений, можно было сказать, что он был лучшим в отделе. Во всяком случае, последние пятнадцать лет, несомненно, лучшим. Но даже лучшие стареют, а дело, которым он занимался, не терпело слабостей. Никаких: ни физических, ни волевых, ни профессиональных; и, если по поводу второго и третьего пунктов волноваться не приходилось, фактор здоровья, напрямую связанный с возрастом, не замечать было нельзя, даже при том, что пока все было у него в норме.
        И вот его вызвали в Управление, и Кирилл, который до того старался о такой возможности даже не думать, должен был теперь - буквально лихорадочно - решать, что же ему делать. То ли выходить на пенсию - и что ему с этой пенсией делать?  - то ли переходить в кабинетные «шпиёны», чтобы готовить операции, которые раскручивать уже не ему. Был, впрочем, еще один вариант. Ведь как ни крути, а формально Урванцев был полковником и числился по линии ВОСНАЗ[109 - ВОСНАЗ - войска специального назначения.], так что мог, хотя давно уже не был строевым командиром, претендовать хотя бы на полк. Трудно, конечно, будет, но не смертельно. Как говорится, не боги горшки обжигают, и Урванцев был почти уверен, что, взвесив все за и против, нарком, скорее всего, пошел бы ему навстречу. Все-таки не чужой человек. И возможно, Кирилл, который вообще-то терпеть не мог все эти блаты и прочие протекции, «наступил бы на горло собственной песне» и обратился бы к Евгению Михайловичу, но, представив себе, какими глазами посмотрит на него после этого Левичев, даже думать о таком себе запретил.
        Дело тут было в одном, случившемся много лет назад, разговоре, раз и навсегда установившем между ними, Левичевым и Урванцевым, ту систему отношений, которую Кирилл разрушать не хотел, потому что ценил больше наград и поощрений по службе. А складываться эта система отношений начала тогда, когда, пройдя нешуточный отбор и выдержав на «отлично» все экзамены и тесты, новоиспеченный курсант Красноярского Высшего командного училища ВОСНАЗ Кирилл Урванцев был вызван в кабинет начальника училища комбрига Огаянца. Войдя в кабинет начальника и вполне грамотно - с детства все-таки вдалбливали - доложив о своем прибытии, Кирилл обнаружил перед собой вместо одного комбрига целых двух, один из которых, судя по черным курчавым волосам и большому носу, был Огаянцем (Урванцев его еще не видел), а второй - тоже, естественно, незнакомый - был крупным мужиком, хоть сейчас пиши с него портрет русского крестьянина-богатыря, и носил на могучей груди целых четыре ордена Красного Знамени да еще и «Октябрьскую революцию», что в мирное время было ну очень большой редкостью.
        - Здравствуйте, Кирилл,  - сказал Огаянц,  - присаживайтесь. Вот, товарищ комбриг хочет с вами поговорить.
        - Левичев,  - протянул руку богатырь.  - Петр Леонидович.
        - Курсант Урванцев,  - пожимая сильную руку, еще раз представился Кирилл.
        - Отставить формальности,  - усмехнулся Левичев.  - Садитесь. Я, собственно, из любопытства вас вызвал. Просто интересно.
        Левичев нарочито окинул Кирилла оценивающим взглядом и удовлетворенно кивнул.
        - Вы ведь из Питера, Кирилл, не так ли?  - спросил он, хотя для этого не нужно было вызывать Урванцева в кабинет начальника училища. Но вопрос был задан, следовало отвечать.
        - Так точно,  - коротко ответил Кирилл.
        - Далеко же вас занесло,  - усмехнулся Левичев.
        - Я хочу служить в ВОСНАЗ,  - объяснил Урванцев, уже понимая, куда клонит комбриг.
        - Так у вас же там рукой подать до Гельсингфорса, почему не туда?
        Урванцев обратил внимание, что Левичев использовал старое название Рейснер[110 - Рейснер Лариса Михайловна (1895 -1926)  - международная революционерка, участница Гражданской войны в России, советская писательница.], как было принято в Петрограде, но больше, кажется, нигде в большом СССР.
        - Я морпехов уважаю,  - сказал он вслух.  - Но служить хочу в ВОСНАЗ.
        - А фамилию почему сменили?  - без перехода спросил комбриг.
        Ну что тут скажешь?! И захочешь утаить, не дадут. Все ведь где надо записано, и не один раз.
        - При получении паспорта я принял фамилию матери,  - уклончиво ответил Кирилл.
        - А отец ваш, Григорий Павлович, чем провинился?  - снова усмехнувшись, спросил Левичев.
        - А мать моя, Галина Дмитриевна, чем провинилась?  - вопросом на вопрос ответил Кирилл.
        - Значит, вы, Кирилл, так за равенство полов боретесь?
        - А что, нельзя?
        - Можно,  - миролюбиво улыбнулся комбриг.  - Особенно если бы вы пошли по академической линии. Дед - профессор, бабка - член-корреспондент, дядя снова профессор. Целый Ученый совет…
        - Товарищ комбриг,  - сказал налившийся гневом Кирилл.  - Вы же все хорошо понимаете, зачем тогда спрашиваете?
        - Хочу услышать из ваших собственных уст, товарищ курсант.
        - Товарищ комбриг,  - переведя дыхание, тихо сказал Кирилл.  - Я еще тогда знал, что поеду в Красноярск. И мне очень не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, что я попал в училище по протекции.
        - Значит, от деда не отказываетесь, я правильно понимаю?  - чуть сузил глаза комбриг.
        «Ну что он в самом деле!»  - возмутился в душе Кирилл.
        И действительно, чего хотел от него этот комбриг? Чтобы он, Кирилл, поступил в училище, носящее имя его собственного деда, под отцовской, то есть той же самой, дедовской, фамилией? Да еще, если деда ему мало, так ведь в этом городе одна улица носит имя его, Кирилла, прадеда, а другая - прабабки, в этих краях как раз и погибшей в Гражданскую. И все они, как нетрудно догадаться, носили одну и ту же фамилию.
        - А зачем мне от него отказываться?  - удивился Кирилл.  - Я его люблю, то есть любил, конечно.
        - Добре,  - улыбнулся комбриг.  - Это, собственно, все, что я хотел узнать, Кирилл Григорьевич. Учитесь, служите и оставайтесь таким же, как сейчас. Ну, вы меня поняли, не так ли?
        Вот с этого разговора все вообще-то и началось. И из-за такого, казалось бы, пустяка, идею обратиться к наркому через голову собственного начальника Урванцев убил на корню и, поднимаясь на третий этаж, где находился кабинет начальника Управления ВОСНАЗ комкора Левичева, приготовился принять свою судьбу «эз из»[111 - Как есть (англ.).].
        - Здравствуйте, Петр Леонидович,  - сказал Урванцев, входя в кабинет Левичева.  - Вызывали?
        - Здравствуй, Кирилл Григорьевич,  - ответил Левичев и встал навстречу Кириллу из-за стола.  - Вызывал. Тут, понимаешь, дельце хитрое образовалось. Как на тебя сшито… Но прежде познакомься.
        С обеих сторон приставного стола для заседаний встали двое военных, присутствие которых Урванцева насторожило, как только он их увидел, войдя в кабинет Левичева.
        - Гуревич,  - представился немолодой уже, высокий и худой, как щепка, дивинженер.  - Михаил Аркадьевич.
        - Зиберт,  - в свою очередь назвался среднего возраста и роста, чуть полноватый блондин в звании старшего майора ОГПУ.  - Отто Карлович.
        - Урванцев Кирилл Григорьевич,  - завершил процедуру представления Кирилл, уже понявший, что, о чем бы ни пошла теперь речь, к его предполагаемой отставке это отношения не имеет. А вот к чему это имеет отношение, ему в тот момент и в голову прийти не могло, потому что…
        «Потому что бред»,  - усмехнулся в душе Урванцев и поднял руку, подзывая официанта.
        - Еще пятьдесят граммов «Хеннесси»,  - попросил он на ломаном английском.  - И двойной кофе.

        Глава 11. Тени в раю
        - Доброе утро, Пауль.  - Урванцев обернулся, услышав этот голос, и вполне искренне улыбнулся «величественно» выплывавшей из лифта Клаудии. Высокая смуглая красавица с чрезвычайно, но гармонично развитыми формами ему нравилась. Впрочем, то, что она не могла не понравиться мужчине, который еще не забыл, кто он есть, было не странно. Однако Клаудиа была Урванцеву еще и симпатична как человек, хотя и относилась - по своему происхождению и образу жизни - к категории «классовых врагов».
        - Доброе утро, Клаудиа,  - шутливо поклонился он.  - Что это вы так рано?
        - Хочу искупаться в море, пока не стало слишком жарко.  - Она была дивно хороша и фантастически естественна. Вероятно, немало итальянских кутюрье многое бы отдали за то, чтобы она хоть разок показала публике их платья, но - увы - им оставалось об этом только мечтать. Такие «ленивые» львицы, как Клаудиа Йёю, имеющие к тому же достаточно денег, чтобы не помнить об их существовании, в платьях от кутюр ходят каждый день, но не на подиуме.
        - А куда вы дели дона Аугусто?  - усмехнувшись в душе своим не вполне «коммунистическим» мыслям, спросил Кирилл.
        Оставался, впрочем, вопрос, что она сама забыла на этом именно курорте, но ларчик, как выяснил Урванцев как раз сегодня ночью, открывался просто. Муж Клаудии, Аугусто - ироничный и весьма неглупый дядька неопределенного, но, как показалось Урванцеву, совсем не юного возраста - вполне серьезно сказал ему (вероятно, это произошло где-то между седьмой и восьмой порцией виски), что они с супругой, как это случается у католиков, дали обет посетить святые места. Начали они, однако, не с Иерусалима, а почему-то с Эйлата, места в Святом Писании, насколько знал Урванцев, ни разу не упомянутого.
        - А куда вы дели дона Аугусто?  - спросил Кирилл, умеряя свой широкий шаг, чтобы идти вровень с женщиной.
        - А он уже там,  - рассеянно улыбнулась красавица.  - Вы не представляете, Пауль, что это за человек. Он встает в четыре часа утра!
        - А когда же он спит?  - в притворном ужасе поднял брови Урванцев.  - В два мы, кажется, еще сидели в баре?
        Услужливый юноша в гостиничной униформе распахнул перед ними стеклянную дверь, и из нежной прохлады лобби они шагнули в наливающуюся жаром наступающего дня сухую сауну эйлатского утра.
        - Жарко,  - сказал Урванцев, что было истинной правдой.
        - Да,  - лениво откликнулась Клаудиа, но ощущение было такое, что жара ее волнует меньше всего.
        «Вполне возможно,  - отметил Кирилл.  - Если она с юга…»
        - Клава! Пауль!
        Ну конечно, вся команда была уже в сборе.
        «Почти вся»,  - уточнил Урванцев, заметив, что все-таки двух-трех персонажей - вероятно, по раннему времени - все же не хватает.
        Под тентом ресторана, расположенного по левую руку от бассейна, устроилась - что называется, с утра пораньше - шумная компания так называемых новых русских. Впрочем, возможно, термин этот был уже не в ходу, но Кирилл что-то такое определенно встречал в Интернете и запомнил. Люди они были, в сущности, неплохие, неглупые и веселые, не слишком молодые и в достаточной мере образованные, и не относились, скорее всего, к категории настоящих магнатов («Олигархов»,  - поправил себя Урванцев, вспомнив еще одну читанную в Интернете статью), а были просто состоятельными людьми, иначе бы здесь не оказались. Более того, Кирилл предполагал, что в обыденной жизни они были вполне воспитанными и даже, может быть, интеллигентными людьми, но на отдыхе их зачастую «несло», а иногда и заносило по-настоящему. В любом случае Урванцев их переносил с трудом, хотя, возможно, все дело было в том, что это были «земляки». Единственное исключение - в глазах Урванцева - составлял Игорь Кержак, которого за ресторанным столиком как раз сейчас и не было. Кержак, немолодой уже, но крепкий мужик - возможно, бывший военный, хотя
характерной выправки у него вроде бы не замечалось - вел себя гораздо сдержаннее других и был (снова же по внутреннему ощущению Урванцева) много умнее своих приятелей, отличаясь еще и тем, что, во-первых, превосходно говорил по-английски и по-немецки, а во-вторых, отдыхал не с законной супругой, а… Ну кем могла быть эта фигуристая молоденькая блондинка Тата? Секретарша? Референт? Младший менеджер? Скорее всего, что-то в этом роде, но факт в том, что и она Урванцеву скорее нравилась, чем наоборот. Тоже не дура, и потом, существует ведь разница между глянцевой, усредненной, и потому бессмысленной, красотой - товаром, так сказать, выставленным на торг - и внутренним содержанием, облагораживающим внешность хоть мужчины, хоть женщины и делающим их по-настоящему интересными. Вот это содержание, «изюминка», как говаривали в пору молодости мамы Кирилла, у Таты в наличии имелась, и Урванцев, не покривив душой, мог сказать, что Татьяна Викторовна Огарева была девушкой интересной и не просто «красивенькой», а именно что симпатичной.
        - Гутен морген!  - помахал рукой Кирилл, знавший, что его русские «друзья» любят, когда он вставляет в свой жестковатый английский «аутентичные» немецкие слова и выражения.
        - Присоединяйтесь!  - крикнул один из мужчин. Кажется, его звали Андреем.
        - Нет, спасибо,  - улыбнулся Урванцев, ведя диалог за двоих, так как Клаудиа не то чтобы игнорировала эту компанию, но явно не желала перекрикиваться с ними через всю ширь бассейна.  - Мы на море идем.
        - Море соленое,  - ответили ему и дружно засмеялись, хотя в чем тут «соль», Урванцев не понял.
        - Веселые люди,  - сказал он, обращаясь уже к Клаудии.
        - Утомительные,  - равнодушно ответила она.
        «Милая женщина»,  - не без иронии отметил Кирилл, но, с другой стороны, кто она ему? Да никто. Даже не любовница.
        Они прошли вдоль большого бассейна, пересекли по горбатому мостику каскад мелких неопределенной формы водоемов, которые и бассейнами-то назвать было неловко, и подлинному мосту вышли на пляж. Несмотря на ранний час - была всего лишь половина восьмого,  - здесь, на берегу и в море, собралось уже свое общество. Людей было вроде бы и немного, но они были, и большинство из них Кирилл если и знал, то только в лицо. Впрочем, знакомые были тоже. Далеко в море виднелись головы Кержака и его Таты, а в шезлонгах почти у самого обреза воды сидели Аугусто Йёю («И что за фамилия такая у итальянца?»  - в который уже раз задумался Урванцев) и какой-то совсем старенький дедок, которого Кирилл здесь раньше не встречал. Йёю курил толстую сигару и медленным «раздумчивым» голосом излагал свою очередную «теорию», а старичок слушал, кивал и, не скрывая зависти, жадно принюхивался к сигарному дыму.
        - Дело не в том, герр Маркус, правит ли миром добро,  - рассуждал дон Аугусто.  - Или, допустим, зло. Важно, что двигает его, я имею в виду мир, вперед.
        - Катаризм[112 - Катары - религиозное движение в Западной Европе в XI -XIV веках.],  - с усмешкой ответил старик.  - Необыкновенно далек от католицизма, сеньор Аугусто.
        «Ай да дедушка,  - восхитился Кирилл, подходя к „философам“.  - Как срезал нашего бедного дона Аугусто!»
        - Да?  - не меняя интонации, переспросил Йёю.  - Возможно. Но мне нравится ход моих рассуждений. Я даже думаю записать эту мысль.
        - Доброе утро, господа,  - сказал Урванцев, приблизившись к ним почти вплотную.
        - О!  - сказал Йёю, оборачиваясь.  - О! Это было неожиданно. Доброе утро, Пауль! Доброе утро, моя сладкая. Я вижу, ты уже проснулась.
        «А ведь он знал, что мы на подходе»,  - отметил Урванцев.
        - Я сплю, когда я сплю,  - царственно ответила Клаудиа и, подойдя к свободному шезлонгу, начала раздеваться. Не то чтобы ей было много что снимать, но зрелище получалось, надо отдать должное, захватывающее. Однако глазеть на красавицу было неудобно, и Урванцев сосредоточился на ее муже и его собеседнике.
        - Давайте, я вас представлю,  - сказал между тем дон Аугусто.  - Ваш земляк, Маркус. Пауль Мюнц.
        - Очень приятно,  - по-немецки, с выраженным баварским акцентом, сказал старик.  - Меня зовут Маркус, Пауль. Маркус Граф.
        - Рад знакомству,  - улыбнулся Кирилл, внутренне собираясь. Только «земляка» ему сейчас и не хватало.
        - Я иду в море, дорогой,  - сообщила откуда-то из-за спины Клаудиа.  - Составишь мне компанию?
        - Почему бы нет?  - Дон Аугусто с сомнением посмотрел на свою сигару.  - Но не сразу. Иди, моя сладкая. Я тебя догоню.
        - Дед!
        Урванцев бросил взгляд на море и увидел какого-то белобрысого парня, который, высунувшись из воды, махал рукой в их сторону.
        - Дед!
        - Дед!  - Из прозрачной зеленовато-голубой воды рядом с парнем вынырнула еще одна, на этот раз, очевидно, женская голова.  - Иди к нам! Вода теплая!
        Девушка в черной шапочке и ее спутник кричали на немецком, но это определенно был хох дойч[113 - Хох дойч - классический немецкий язык.], а не баварский диалект.
        - Внуки,  - развел руками старик.  - Пойду и в самом деле искупаюсь.
        Он медленно, по-стариковски покряхтывая, встал, оказавшись довольно высоким, хотя и сутулился заметно, что было, учитывая его возраст, вполне естественно, и так же медленно - в несколько приемов - снял с себя синий махровый халат.
        Кирилл как раз отвлекся, чтобы снять шорты и футболку, и когда обернулся, старик Маркус уже уходил в воду.
        «А старичок-то в свое время…  - подумал Кирилл и тут же вспомнил, на какой войне могли так разукрасить старика.  - Н-да».
        На самом деле, как ни мало успел узнать об этом Урванцев, даже ему, много чего повидавшему на своем веку боевику, трудно было думать об этой войне просто как о войне. А те отметины, которые украшали плечи и спину Маркуса Графа, были столь очевидны, что не оставляли никакого сомнения в том, где и как они могли быть получены.
        «Ну,  - подумал Кирилл, входя вслед за Маркусом в море.  - Не знаю, кто тебя так отделал, дед, но сделал он это качественно… и правильно сделал».
        Урванцев сделал несколько шагов вперед и, как только вода поднялась выше бедер, лег на нее и поплыл. Взмах, другой, и он уже свободно скользил вперед, размеренно дыша и привычно работая руками и ногами. Впрочем, плыл он своим «гражданским»  - не плохим, но и не выдающимся - стилем. «По делам» он плавал несколько иначе.
        Кирилл плыл, с удовольствием ощущая мнимую прохладу шелковистой спокойной воды, ни к чему в особенности не приглядываясь, а воспринимая, когда поднимал голову над водой, весь открывающийся перед ним чудный мир целиком, как есть: с солнцем и нежно-голубым небом, ультрамарином морской воды, горами, встающими слева от него на иорданском берегу залива, какими-то цветастыми лодками и катерами, головами таких же, как он сам, пловцов. Он плыл, целиком отдавшись удовольствию приятного во всех смыслах физического напряжения, и вдруг наткнулся взглядом на встречный взгляд огромных синих глаз, и сердце сделало перебой. Урванцев физически почувствовал, как в один момент все изменилось вокруг, и, еще не отдавая себе отчета в том, что же случилось, но инстинктивно почувствовав опасность происходящего с ним, нырнул в глубину, разрывая «зрительный контакт». Он проплыл с десяток метров под водой, развернулся и, вынырнув на поверхность, сразу же поплыл обратно. Кирилл не оборачивался и не искал мелькнувших среди солнечного сияния внимательных глаз, но тревога уже поселилась в нем, разом стерев то легкое,
«отпускное» настроение, с которым он встал сегодня утром и которое нес в себе, сам того не замечая, до того момента, когда…
        «Когда что?»  - спросил он себя в недоумении.
        В самом деле что случилось-то? С чего вдруг вернулось к нему привычное «рабочее» напряжение? У Урванцева не было ответа на этот вопрос, но он привык верить своим инстинктам «битого жизнью волка» и потому не отпускал и не гнал прочь возникшую в его душе тревогу. Бдительность лишней не бывает, не так ли?
        Кирилл опустился в свой шезлонг, достал из кармана шорт пачку «Парламента» и зажигалку и закурил. Остальные шезлонги были пусты. Как и следовало ожидать, все ушли купаться. Кирилл бросил быстрый, «скользящий» взгляд поверх воды, увидел головы Йёю и Клаудии, старичка Маркуса, медленно плывущего с пристроившимися по бокам внуками, все еще мелькающих вдали Кержака и Таню и перевел взгляд на иорданскую Акабу. Тревога не проходила. Напротив, казалось, она только усиливалась, хотя Урванцев все еще не понимал, что с ним происходит, и происходит ли вообще что-нибудь особенное.
        «Это что, усталость и нервное напряжение?»  - спросил он себя, не иначе как пытаясь заговорить себе зубы, но, может быть, все же был прав. Хотя бы отчасти.
        Возраст недетский, и игры у военных разведчиков, известное дело, тоже недетские. Иди знай, когда обрушится нервная система, не способная уже держать стресс? Вот только, когда и если это случается, жалеть уже поздно, потому что психанувший боевик и себя угробит, и дело загубит. Иного не дано.
        Урванцев курил медленно, маскируя этим нехитрым способом «релаксирующее дыхание», которое должно было, как он знал по опыту, помочь снять состояние тревоги. Да и повода особенно тревожиться вроде бы не было, потому что слежки за собой он по-прежнему не замечал, а «маршрут»  - тьфу-тьфу-тьфу, конечно,  - складывался у него вполне удачно. О лучшем даже «сценаристы» не заикались.
        Вместо запланированной недели Кирилл провел в Южной Германии двенадцать дней. Нигде не задерживаясь надолго, но и не спеша, он переезжал из города в город на автобусах или поездах, останавливался на день-два в гостиницах не выше четырех звездочек, разумеется, осматривал достопримечательности и ехал дальше. Уже на третий день своего пребывания в Германии Урванцев добавил к списку правонарушений, совершенных им в этом, чужом для него мире, еще одно. На этот раз он записал в свой актив удачный - а по-другому и быть не могло, если честно,  - экс, который провернул в Штутгарте, ограбив там наружный кассовый автомат, врезанный в стену районного отделения Дойче банк. Дело было непростое, но, к счастью, местная электроника развивалась, как уже выяснил Урванцев, теми же путями, что и у него дома, и соответственно прихваченный с собой - на всякий случай - хитрый прибор, как раз и предназначенный для взлома подобного рода и даже более сложных устройств, все-таки пригодился, еще раз продемонстрировав свою эффективность. Так что, подобравшись к кассе в ночное время, когда на улице не было ни души, и ослепив
камеру наружного наблюдения, Кирилл за шесть минут вытащил из аппарата двадцать одну тысячу евро, обеспечив, таким образом, свою операцию на все три недели вперед.
        Через день он покинул Штутгарт и на поезде через Фрейбург добрался до Базеля. Причем немецкие погранцы не появились в его вагоне вообще, а швейцарский - даже паспорта его открывать не стал, удовлетворившись беглым взглядом на обложку. В Базеле Урванцев совершенно спокойно, благо сумма была небольшая, всего пятнадцать тысяч евро, и, разумеется, абсолютно легально, так как у него имелся европейский паспорт, открыл себе в Швейцарском Народном банке текущий счет и даже получил клятвенные заверения клерка, что кредитная карточка герра Мюнца будет готова всего через неделю. Там же, в Швейцарии, Кирилл купил себе и лэптоп, хотя здесь они стоили значительно дороже, чем в соседней Германии. Так что теперь он мог подключаться к Интернету везде, где существовала такая возможность. А возможность эта, как Урванцев успел убедиться, имелась в любой, даже самой задрипанной гостинице, хотя и стоила недешево. Но не в деньгах счастье, ведь так?
        Продолжая мирно перемещаться по Германии, Урванцев несколько усовершенствовал свой немецкий, приведя его в соответствие с местными нормами и обычаями, окончательно адаптировался к стилю жизни и формам поведения, бытовавшим в этом мире, выстроил непротиворечивую - во всяком случае, на первый взгляд - легенду, включавшую даже адрес постоянного проживания, и, наконец, основательно изучил обстановку в интересующих его регионах планеты, так же как и общий технический уровень, имевший место в них быть.
        Результаты его исследований еще раз подтвердили, что мир этот быть миром Хрусталя никак не мог, но бывал ли здесь Хрусталь в последнее время и находится ли он здесь теперь, выяснить, естественно, не удалось. Зато Урванцев утвердился в мысли, что возвращаться он будет через Иерусалим. Решение это как будто противоречило всему, что он узнал о Чехии и об Израиле. Чехия казалась местом тихим и спокойным, но именно это Кирилла и насторожило больше всего. Логика тех, кто его ищет,  - а исходить следовало из худшего,  - должна была направить их внимание на Прагу, если, конечно, они хоть что-нибудь знали о Зонах Перехода. А не знать они просто не могли, сами же ими пользовались. И, значит, про Прагу знали тоже. Да, тихо, спокойно, и… слишком близко от Виченцы. То есть в самый раз для нелегала, прорывающегося домой и боящегося путешествовать по чужому для него миру в силу слабого с ним знакомства и отсутствия документов. С другой стороны, Израиль - все-таки он оказался детищем именно сионистов, хотя обстоятельства возникновения еврейского государства едва не повергли Урванцева в шок,  - должен был казаться
этим гипотетическим контрразведчикам последним местом, куда он, Кирилл, направит свои стопы. В Израиле было неспокойно, нервно, и местные спецслужбы, о которых в Интернете отзывались с уважением, постоянно находились в напряжении. Ловили мышей, так сказать, а значит, пребывали в хорошей форме. Все это так, разумеется, и Урванцев хорошо знал разницу между «воюющей армией» и «армией мирного времени». Однако, внимательно изучив обстановку в Израиле, он пришел к выводу, что как раз немца евреи слишком сильно щупать не будут. Он как европеец, не засветившийся участием в радикальных движениях и группах, им просто неинтересен, особенно если приедет туда как турист. А туров в Израиль, несмотря ни на что - оказалось полно во всех туристических агентствах, на сайты которых Урванцев наведался. Поэтому, покрутив проблему так и эдак и рассмотрев все привходящие обстоятельства, Кирилл, в конце концов, остановил свой выбор на Иерусалиме, но ехать при этом решил не в сам Иерусалим, а на Красное море, которое вроде бы и недалеко, а все же в совсем другом месте. Приняв решение, Урванцев заказал себе номер в
пятизвездочном отеле в Эйлате, приоделся, чтобы «соответствовать», и, заехав в Базель за своей «Визой», вечером тринадцатого дня вылетел из Цюриха в Тель-Авив.
        Кирилл докурил сигарету, подавив в себе желание сразу же закурить следующую, достал из заднего кармана шорт пятидесятишекелевую[114 - Шекель - денежная единица в Израиле.] бумажку и отправился к бару. Идти было недалеко, но все равно движение всегда помогало Урванцеву успокоиться, так что, возвращаясь обратно с бутылкой колы, из которой он успел уже отхлебнуть, Кирилл чувствовал себя гораздо лучше. Он даже позволил себе - на радостях - закурить еще одну сигарету и, снова отхлебнув из бутылки, совершенно спокойно задал себе нормальный в его положении вопрос.
        «Ну и кто же этот кто-то?  - спросил себя Урванцев, снова усаживаясь в шезлонг и принимая позу довольного жизнью человека.  - Кто тут пришел по мою душу?»
        Вопрос был непраздный. Слежки Урванцев по-прежнему не ощущал, но это еще ни о чем не говорило. В конце концов, и профессионалы бывают разных уровней, и инструментальную разведку никто еще не отменил. Но, главное, откуда взялась вдруг эта сраная тревога?
        «Ладно,  - согласился он.  - Пришел, значит, так тому и быть. Но кто?»
        Кто здесь не тот, за кого себя выдает? Этот вот немецкий старичок? Или роскошная, как южная ночь, Клаудиа? Или эти русские, полирующие датским пивом вчерашнее? Кто? Может быть, вот эти балбесы со своими блондами?
        Урванцев не без удовольствия понаблюдал за дивной компанией, как раз появившейся на «горизонте». Двое здоровых, как кавалерийские кони, смуглых парней, вероятно, занимавшихся чем-то вроде командирского пятиборья, и две фигуристые натуральные блондинки, едва дотягивающие своим кавалерам под мышки и предпочитающие купаться топлес. Ребята жили в соседней гостинице, но носило их, несмотря на жару, по всему городу, по всей акватории Эйлатского залива, в общем, везде.
        «Славные ребята»,  - почти с завистью подумал Урванцев и снова увидел синие глаза.
        Она выходила из воды, опередив и своего деда, и своего… Кого?
        Странно, но, как оказалось, вопрос этот взволновал Урванцева так, что даже грудь сжало и сердце… Забыв о приличиях, он смотрел в ее глаза, не в силах оторвать взгляд и уже не различая, что правильно, а что нет. Глаза - и без того огромные, ее синие глаза - приблизились, раскрылись еще шире и заслонили весь мир.
        - Только не говорите, что влюбились в меня с первого взгляда.  - Такой голос мог быть у чембало; может быть, у альта, но, скорее всего, у виолончели, поднявшейся в верхний регистр.  - Только… не… говорите…  - у него зашумела в ушах кровь, и завибрировали, откликаясь на тембр ее голоса, нервы,  - что… влюбились… («О господи!  - взмолился атеист Урванцев.  - Господи!») в меня…  - А синь ее глаз стремительно сгущалась, темнела…  - с первого… взгляда…  - Урванцев уже был там, в грозовой тьме, сменившей прозрачную синеву.  - Я… этого… не… переживу.
        - Пауль.  - Голос старика Маркуса с трудом пробился сквозь музыку ее голоса, звучавшего в ушах Урванцева вместе с грохотом его собственной крови.  - Вы, кажется, еще не знакомы с моими внуками. Познакомьтесь, детки.  - Хрипловатый голос немца вытягивал Кирилла из обрушившегося на него наваждения и никак не мог вытащить.  - Это Пауль Мюнц.
        - Ульрика.
        Теперь Урванцев наконец увидел ее всю. Она была высокая, едва ли не выше его, стройная, длинноногая… Она, оказывается, была брюнеткой, чего он раньше не заметил.
        «Ах да,  - вспомнил Кирилл.  - Она же была в шапочке. В черной шелковой - или из чего их тут делают?  - шапочке».
        - Пауль.  - Он сжал прохладные длинные пальцы в своей ладони. Ее синие глаза смеялись.
        - Роберт,  - сказала она, осторожно высвобождая свои пальцы и отступая в сторону, чтобы освободить место белобрысому парню.  - Мой брат.
        - Роберт.
        «Брат? Так это же…»
        Что? Счастье? Удача? Экие глупости, товарищ полковник. Это ведь всего лишь эпизод, потому что завтра…
        «О господи!»
        Потому что не завтра, а сегодня, но какая, в сущности, разница? Сегодня или завтра, завтра или сегодня, в любом случае он должен будет уйти. И это не «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону», это… Это навсегда.
        Если бы мог, Урванцев застонал. Или завыл. Но он только улыбнулся улыбкой светского льва, чувствуя, как скрипят, словно заржавевшие, суставы, держащие его нижнюю челюсть.
        - Очень приятно, фрейлейн,  - улыбнулся Кирилл.  - Рад знакомству, Роберт.
        «И это все?»
        «А что бы ты хотел?»
        «Как называется этот голос? Ну же, разведчик, напряги мозги! Контральто? Сопрано? Меццо-сопрано? Тьфу!»
        У такого голоса не могло быть названия, потому что это был голос Судьбы. Чуть надтреснутый, высокий, как небо, глубокий, как недра земли. Такими голосами, верно, пели трубы Иерихона… Иисус Навин…
        «Что, черт меня побери, я несу!»
        А она все смотрела на него.
        «Ну да,  - понял он вдруг.  - Ничего же еще не кончено!»
        Миновало всего лишь несколько секунд с тех пор, как она спросила его… Сказала…
        …Только не говорите, что влюбились в меня с первого взгляда, я этого не переживу…
        - Скажу,  - неожиданно для самого себя сказал Урванцев вслух.  - Скажу, только вы не умирайте, пожалуйста,  - попросил он.  - Потому что это будет уже какой-то Шиллер или Шекспир.
        - Дед,  - сказала Ульрика, и у него снова дало сбой сердце.  - Пауль только что сделал мне предложение, и я его приняла.
        - Оставлю без наследства,  - буркнул старик в ответ и как ни в чем не бывало пошел надевать халат.
        Урванцев посмотрел ему вслед, перевел взгляд на Ульрику и больше уже не отрывал. В голове туман, на душе то ли кошки скребут, то ли фейерверк с шампанским, в глазах ее глаза, заслонившие для него весь мир. А как это было возможно, Кирилл не знал, потому что Ульрика шла слева от него и рассказывала своим странным, ни на что не похожим голосом об их с дедом и Робертом странствиях по Египту и Синаю. Урванцев слушал ее, принимая этот голос всем содрогавшимся от его волн телом, что-то отвечал, шел, автоматически выравнивая ритм своих шагов с ритмом ее грациозного «скольжения», потому что ходьбой это быть никак не могло. И все он делал, как во сне или в бреду. Он был оглушен или, правильнее, ошеломлен, впервые в жизни испытав что-то такое, что не мог определить словами, даже просто осмыслить и понять. Но одновременно он все про себя понимал, во всяком случае, «колокола громкого боя» неспроста гремели в его голове, призывая к оружию, которого у него вдруг не оказалось.
        Урванцев сделал попытку проснуться, вырваться из окутавшего его морока, но это удалось ему только отчасти. Он даже не смог вспомнить, как одевался, как оделся и покинул с Ульрикой пляж, как и где они шли до сих пор и каким образом оказались впереди них Кержак и его подружка. Ничего этого Кирилл вспомнить не мог и, если честно, не очень и старался.
        «Поздравляю, полковник,  - сказал он себе в последней попытке справиться с тем, с чем справляться обучен не был.  - Вы влюбились».
        Но он не мог даже сказать, чего было больше в этой быстрой мысли: тоски, иронии или радости.
        - Кержак!  - Оказывается, незаметно для себя Урванцев уже дошел до бассейна и находился в считанных метрах от стеклянной двери в лобби отеля.
        - Кержак! Игорь Иванович!
        Шедший вперед Кержак остановился и повернулся в сторону ресторана, прикрыв глаза ладонью от солнца.
        - Доброе утро, Дмитрий!
        Как оказалось, Урванцев по привычке «держал» все разговоры в зоне слышимости, но делал это как бы по обязанности, вторым планом, потому что на первом плане у него теперь была Ульрика. Она одна.
        - Как насчет попотеть?  - вынужденно напрягая голос, спросил через бассейн седоватый, но все еще играющий под молодого, Дмитрий.
        - А что, недостаточно?  - не скрывая иронии, вопросом на вопрос ответил Кержак.
        В самом деле на улице уже стало по-дневному жарко.
        «Хорошо, если меньше сорока»,  - чисто автоматически отметил Урванцев.
        - Это не то,  - отмахнулся Дмитрий.
        - А в сауне, значит, самое то?
        - Именно!  - заулыбался Дмитрий.  - И пивком…
        - Нет,  - покачал головой Кержак и взялся за ручку двери.  - Я пас.
        - А вы, Танечка? Не присоединитесь?
        «Вот же настырный тип!»
        - Я хожу в баню только с Кержаком,  - через плечо бросила Тата и улыбнулась Кержаку, отразившемуся в полированной поверхности стеклянной двери.
        - А что так?
        - Не люблю потеть с чужими мужчинами,  - отрезала Тата и, не оборачиваясь, шагнула в проем открытой перед ней Кержаком двери.
        - Ты идешь завтракать?  - спросила Ульрика.
        «Завтракать?  - удивился Урванцев.  - Ах да, конечно. Завтракать. Ведь теперь утро».
        - Вообще-то мне надо переодеться,  - улыбнулся он.
        - Ой, и правда. Я ведь тоже мокрая…
        Кирилл посмотрел на Ульрику несколько более «трезвым» взглядом, поймал ее растерянную улыбку, появившуюся на четко очерченных губах, и вдруг понял, что «поплыл», кажется, не только он один. Ульрика - сейчас Урванцев не то чтобы увидел впервые, но впервые осознал, как же она красива - казалась пьяной или «спящей», как спят лунатики. Странно, но именно это открытие помогло ему самому окончательно проснуться, сбросить наваждение, «всплыть» со дна омута, куда его так стремительно затянула внезапно обрушившаяся на него любовь.
        Возможно, впрочем, что его отрезвлению способствовали еще два фактора. Об этом он подумал, уже взлетая на скоростном лифте на свой девятый этаж. Температура воздуха и родная речь помогли ему прочистить мозги не хуже «Эльбруса», хотя и действие «токсинов первого взгляда», вероятно, тоже несколько ослабело. Он ведь и перед дверью в лобби уже начал было приходить в себя, а в гостинице очутился вдруг в прохладном - а по контрасту даже холодном - воздухе, а тут еще и родная речь на помощь подоспела.
        Урванцев усмехнулся, вспомнив короткий диалог, произошедший прямо на его глазах, в тот момент, когда он уже направился к лифтам. Около первого из них - по правой стороне - возился светловолосый парень в синем комбинезоне с какой-то надписью на иврите. По-видимому, это был механик из фирмы по обслуживанию лифтов, а у самого входа в лифтовый коридор двое негров - «эфиопы?»  - в гостиничной униформе расставляли вазы со свежими цветами. Кирилл шагнул в коридор и услышал, как один из негров сказал что-то механику. Иврита Урванцев не знал, но его ухо поймало что-то до боли знакомое, и он, еще окончательно не пришедший в себя, даже едва не вздрогнул.
        - Тагид, Алекс, «ё… м…» зэ клала?[115 - Скажи, Алекс, «ё… м…»  - это оскорбление?] - с интонацией вопроса сказал негр.
        Механик оторвался от разобранного механизма вызова лифтов и посмотр