Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ЛМНОПР / Макара Дэйв: " Корм Вампира " - читать онлайн

Сохранить .
Корм вампира Дэйв Макара

        Они вернулись! Они прекрасны и чарующи. Совершенны! Их голоса — поющая свирель. Их облик, стать — все, словно из легенд и сказок. Они стремительны и отважны… Они вернулись… Вы все еще радуетесь? Зря… Вы все еще называете их эльфами? Зря… Ох, как же зря…  

        Корм вампира

        Глава 1

        КОРМ ВАМПИРА
        ЧЕЛОВЕК РОЖДЕН ОШИБАТЬСЯ.
        ЧЕЛОВЕК ПРИЗВАН ПОЗНАВАТЬ.
        ЧЕЛОВЕК ДОЛЖЕН ИЗМЕНЯТЬСЯ.
        ИНАЧЕ…
        ИНАЧЕ, ЭТО СЛОЖНО НАЗВАТЬ
        ЧЕЛОВЕКОМ…

        Конец июля!
        Прекрасная пора отпусков, веселого загорания у ближайшей речки, валяния с бутылкой пива в гамаке на нежно любимой даче, костры в походе и много излишеств, чья основная задача продемонстрировать, что лето в самом разгаре, до осени еще далеко и сидеть на лавочке, на автовокзале, дожидаясь хоть какого-нибудь автобуса до родного города — занятие архи адское.
        И даже бутылка пива, купленная на радостях, что привезённый системник рыжей юристки благополучно пережил длинную и тряскую дорогу по омерзительному асфальту, в стареньком "Икарусе", совершенно не радует, ибо пиво нагрелось, а из закуски, в ларьке только чипсы, при изготовлении которых не пострадала ни одна картошка.
        Белая, уже слегка помятая в дороге рубашка, черные брюки, еще недавно отутюженные до лезвийной остроты и аккуратная, черная же сумка-трансформер, раздувающаяся, по мере надобности до размеров мелкого бегемотика.
        Как красиво я выглядел еще сегодня утром, отправляясь в эту трижды долбанную командировку!
        А теперь, мечтам пришел полный и бесповоротный коленвал!
        Отправив теплое пойло в урну, перебрался снова на солнышко, греться.
        Ничего не поделаешь, законы степи просты и беспощадны: в тени — прохладно, а на солнце — жарко, хоть ты кепку одевай, с вентилятором, хоть лисий малахай с ватным халатом, все равно будет не комфортно.
        Автобус "до города" ушел битком и "согласно купленных билетов", "проходной" попутку брать не пожелал и вот теперь мне сидеть до следующего, который будет аж в 16.00!
        Или не будет.
        Нет, я мог уехать еще два часа тому назад, подписавшись на авантюру местного АХЧ Сан Саныча и прихватив у него "Днипро" с оранжевым прямоугольником-"вездеходом", гарантированно отбивающим у местных гаишников любое желание связываться с едущим. Тут даже отсутствие прав не помеха, а "Днипро" такой зверь, что и эти 200 км до города промелькнут часа за три.
        Но держал меня на этом чертовом автовокзале, чертов автобус с номером 14 -51, на котором должна была приехать, чертова посылка на "контору" из-за ближнего зарубежья.
        И не спросишь у диспетчера, привлекая к себе внимание и не будешь толкаться, расспрашивая у местных таксеров, нарываясь на мрачные и косые взгляды. Вот и остается ждать, терпеливо, как охотник в засаде.
        В четыре автобуса не появилось.
        Ни до "города", ни с номером 14 -51.
        Кассир порадовала меня, что должен пройти еще один проходной и в пять будет маршрутка, но… До другого города, откуда в областной центр попасть намного проще.
        Живот уже значительно подводило, белая рубашка пошла мокрыми разводами подмышками, а мечта идиота оказаться на дне рождения, с легкостью заявив, что я мол, только что из командировки, весь такой красивый, превратилась в мечту попасть домой, завалиться в ванну и валяться в ней, пока не отрастут жабры.
        Золотистого цвета "Лиаз-677", с надписью "Служебный Рудника" и российскими номерами, вкатился на асфальтированный пятак автовокзала, развернулся и замер напротив меня, распахнув свои двери и шипя пневматикой. Поваливший из дверей работный люд бодро пересмеивался, кто-то уже держался нетвердо на ногах, а перед окошком ларька выстроилась не длинная очередь из страждущих душ.
        А я, как дурак, сидел, уставившись в черные цифры "14 -51" на золотом боку автобуса и пытался понять их сокровенный смысл.
        Понял и пошел выбивать свою посылку.
        Водитель, вытащив свое пузо из-за руля, потребовал сперва документ, а потом, для вида ругнувшись, номер телефона, написанный на посылке. Оттарабанив заветные цифры директорского сотового, получил две, смотанные желтым скотчем, коробки и белозубую улыбку в придачу.
        Вот интересно, а как бы улыбался этот "дядечка", если бы знал, что в двух этих коробочках почти 50.000 зеленых убитых президентов не любимой нами родины истинной демократии? Думаю, таможня была бы очень рада поймать такой улов, состоящий из кучи новейших Intel-овских "камней" и трех материнок серверного класса, в придачу.
        Дир наш, еще тот авантюрист, не отнимешь.
        Растянув сумку, упаковал коробки и перетянул ремень сумки, подстраивая под новый вес и объем. Хороший мне подарок подогнали, пусть я сперва и плевался ядом и сочился кислотой. Но, ходить за пивом на всю компанию, лучше с моим трансформером, чем с пакетами, в которые шесть полторашек просто не помещаются!
        — Молодой человек!  — Кассир вышла погреться и покурить заодно, увидела меня и почему-то прониклась состраданием, что-ли?  — Вы, лучше на маршрутку садитесь… Сейчас должен Тохтар приехать, с ним и быстрей до Семска, да и в Семске у него знакомые на автовокзале. Поговорите с ним…
        Вот за что я люблю наши места и наших людей, так это за их участие! И ведь никто ее не дергал, сама! Низкий тебе поклон, земля моя, Казахстанская, за людей за наших.
        Стоило мне вытащить из пачки очередную сигарету, как через "кладбище лежачих полицейских" запрыгал минивэн "Мерседес" странного, кофейно-розового, цвета.
        — О, вот он, легок на помине!  — Женщина растерла окурок о край урны, закуталась в теплую вязаную кофту и озорно мне подмигнула.  — Не спи, иначе ночевать будешь на автовокзале, на лавочке.
        Эх, знала бы она, сколько я уже прошел дорог, за свои 24 года!
        И пусть я не "служивый", но устроить себе самому марш-бросок на выживание, километров на сто-сто пятьдесят, это для меня так, всего лишь "легкий заскок"! Даже не приди автобус — перепакую сумку поудобней, достану из нее куртку и потопаю по дороге, в сторону города. А там… Всегда есть попутка и свет не без добрых людей, тем более у нас. Что-нибудь, да подвернется.
        Ну, а не подвернется… За час я делаю 8 км. Темнеет у нас часов в 9 вечера, а в 5 уже светло. С моей-то дурью и упрямством… Километров 60 отшагаю, а это значит, что останется пройти всего 140! Такая мелочь, черт возьми!
        Посетив "сосновый домик", позади автовокзала, с удобством устроился на переднем сиденье минивэна, рядом с водителем, запихнув сумку в багажник и отбросив все проблемы в дальний угол. Теперь от меня ничего не зависит, а значит, и дергаться не имеет смысла.
        — А чего с таксерами до Семска не поехал?  — Тохтар бросил на меня веселый взгляд, пряча улыбку.  — Уже давно бы в город катился…
        — Ага. А билеты мне таксеры дадут? Я существо командированное, и, следовательно, подотчетное!  — Полупустой "Мерседес" потряхивало на колдобинах, ямах, кочках и прочих прелестях, что называются у нас дорогой.
        — У-у-у-у, звери!  — Посочувствовал мне водитель.  — Это же дорога! Как на ней можно экономить! Случиться может что угодно! Не, не правильно это…
        Заложив лихой вираж, "Мерседес" выскочил на встречку, объезжая очередной "противотанковый ров", растянувшийся на три четверти и без того узенькой, дороги.
        Пустая дорога, пустые разговоры, пустые остановки и лишь бродящие по степи коровы с овцами, хоть как-то разбавляют пейзаж.
        Ничего не поделаешь — июль для степи не самый цветной месяц.
        Опустив окно, высунул в него локоть и подставил лицо под упругую струю летящего навстречу воздуха. Горьковатый аромат ковыля, слабый запах бензина от машины и степь по обе стороны, степь и невысокие холмы, покрытые высохшей травой от подножия и до верхушки.
        — Дождей совсем мало было.  — Тохтар успевал, и рулить, и за мной наблюдать, краем глаза.  — Еще чуть-чуть и гореть все будет…
        Словно в насмешку над его словами, "Мерседес" влетел в косые струи тяжелого дождя, огромными каплями ударившего по лобовому стеклу, выбивающему пыльные смерчики из придорожной, гравийной отсыпки.
        Прекрасней такого дождя — только дождь под заунывный вой проводов. Вой, берущий за душу и продирающий до мозга костей. Вбирающийся тебе под череп и заставляющий крепче сжимать кулаки и стискивать зубы, сильнее налегая на педали.
        Забегали, со скрипом, по стеклу дворники, сперва оставляя грязные полосы, а затем вылизывая окна до идеальной чистоты.
        Я очень люблю свою сторонушку, как бы не ругался, как бы ее не портили все наши местные "царедворцы", что давно оторвались и от народа, и от законов природы. Мне просторно там, где от человека до человека десятки километров, где наша любая столица за тысячи километров от моего родного, тупикового города, ненавидимого как Севером, так и Югом. Да, наш Восток "красный". Беспредельный и необъяснимый, терпеливый и неповторимый. Смешавший в себе десятки наций, тысячи людей, сотни разных кровей и вероисповеданий. Мы злобивы, но отходчивы. Мы умеем работать хуже проклятых, зарабатывая сущие гроши, отдавая нашей новой столице то дневную, то недельную зарплату.
        Оттого и ушел я на вольные хлеба частного предпринимательства, что в моей родной пекарне, за последний год зарплату снова срезали, а отчисления в фонд столичных "недоперестроек"  — добавили.
        Как говориться, "подфартило" и новенькая, с иголочки, фирма приняла на работу меня, с дипломом мастера-пекаря.
        Самое страшное, что произошло за все это время обучения, это первый собранный собственноручно, комп. Потом был второй, десятый… Уже и со счету сбился теперь. Посреди ночи разбуди — соберу, настрою и сдам на руки клиенту. Заберу деньги и снова рухну спать, набираясь сил и мечтая, что спать буду долго-долго.
        А что мне еще делать, оставшись снова на горохе?
        Словно злой рок дергает меня из стороны в сторону, прикрываясь моей бренной тушкой и выворачивая душу наружу. А по ней, грязными туфельками на шпильке или рубчатыми подошвами фирменных кроссовок, пробегают девушки моей мечты. И пробегают далеко мимо, оставляя меня в сигаретном дыму и кривой улыбке.
        Откинув голову на подголовник, заскрежетал зубами: не было там, нафиг, никакого подголовника!
        Чуть шею себе не свернул!
        Тохтар покачал головой и тяжело вздохнул, ворочая рулем и вполголоса ругаясь на все усиливающийся дождь, застилающий дорогу серебристой пеленой.
        Прищурив глаза, принялся фантазировать, представляя, что нас ждет за этим холмиком, за этим поворотом, спуском или подъемом.
        Довел себя самого до такой степени, что впереди нас "нарисовался" призрачный двойник "Мерседеса" и так же отвязно запрыгал по ямам, виляя и притормаживая.
        Играя в "провидца" представлял, куда именно свернет, спасаясь от бездорожья, наш минивэн.
        Пару раз даже угадал, мысленно погладив себя по голове и расплывшись в довольной улыбке.
        На очередной бетонной остановке нас поджидала мокрая семейка, состоящая из мамаши с двумя детенышами в возрасте от пяти до восьми лет и не менее мокрой собачонки, с печальными глазами и уныло повисшим хвостом.
        — Собаку под сиденья!  — Тохтар почесал нос и потянулся, включая вторую печку и направляя струю теплого воздуха в салон.  — Грейтесь…
        Пропищав поворотником, "Мерседес" вновь выкатился на разбитую дорогу и покатил, жалуясь на подвеску, плохой бензин и не родные запчасти.
        Снова под колеса лег мокрый асфальт, а перед нами замаячил видимый только мне фантом микроавтобуса.
        Вот чего у меня не отнимешь, к сожалению, это богатого воображения… Жаль, что ни разу за все мои 24 года, это самое воображение не привело ни к чему особо выдающемуся.
        Может быть, правы были "классики", написав, что у тех, кто занимается не своим делом, начинают расти волосы в ушах? Я нащупал на кончике уха тонкую волосину и с досады дернул ее изо всех сил, вырывая напрочь.
        Зашипел от боли и рассмеялся, одновременно.
        Правы классики, пора что-то менять, иначе зарасту сперва ушами, а потом и всем остальным, отращу железный зад и пивной бочонок брюха.
        Фантом, опережающий нас метров на тридцать, нелепо подпрыгнул на спуске с горки, встал на два правых колеса и ухнул в кювет, оставив торчать наружу помятый зад.
        — Тормози…  — Хрипло прокаркал я, уже не понимая, где реальность реальности, а где — фантом.
        Первое правило любого профессионально водителя, при слове "тормози" сперва жать на тормоз, а уже потом давать в зубы, если тормозил зря!
        Набиравший на спуске скорость автомобиль, две с половинной тонны массы, остановить за мгновение просто не возможно, особенно на мокрой дороге.
        Упершись руками в приборную панель, втянул голову в плечи, представляя, что меня ждет…
        Сперва "выстрелило" правое переднее колесо, следом — оба задних. "Мерседес" мотнуло, но скорость уже была совсем не та, и Тохтар успел поймать машину, не дав ей завалиться на бок.
        Сперва заревели напуганные дети и взвыла дурниной собака, которой наступили на хвост, через пару секунд к вою присоединилась мамаша, вымещая на нас с Тохтаром весь свой испуг и плохое настроение. В длинной фразе, женщина помянула и моих родственников, и родственников водителя и всю родню "Мерседеса", закончив свою речь изящным пассажем о том, что лучше бы во Второй мировой победила Германия.
        От греха подальше, выскочил под мелкие капли дождя, неожиданно, по-осеннему холодные и злые. Задрал лицо кверху и закрыл глаза.
        Учитывая, что сидел я справа…
        Видимо, сегодня у меня второй День Рождения…
        На полусогнутых, прошел чуть вперед и заглянул в кювет, куда, по моим расчетам, должен был влететь перевернутый минивэн.
        Очень мило…
        На дне придорожного овражка притаились перевернутые зубьями вверх, сельхоз инструменты…
        Да… Умирать пришлось бы очень больно…
        Присев на корточки, вытащил пачку сигарет и взвесил в руке.
        Я же хотел хоть что-то изменить?
        Так почему, не сейчас? Не сию минуту?
        Позади ругался на трех языках, Тохтар, поминая и Аллаха, и Господа Бога, и дорогу. Ну и меня, до кучи…
        Правда, меня, все-таки, без матов.
        Зеленые кусты в отдалении, понурые облака, которым и самим надоело проливаться на землю холодной влагой и закругленные зубья бороны…
        Идиллия!
        — Запаски у меня всего две. А я и вовсе — только один — Тохтар аккуратно тронул меня за плечо.  — Поможешь?
        Можно подумать, что у меня есть выбор!
        Пришлось выгружать пассажиров, устраивать навес из полиэтилена и вытаскивать из салона пару сидений, на которых все семейка с удобством и устроилась, поеживаясь от холода и ожидая конца нашей эпопеи.
        Пришлось мне и в кювет спуститься, за парой-тройкой тяжеленых камней, что использовали вместо упоров, на всякий случай.
        Сменив заднее-левое колесо, занялись передним правым и тут поднялся детский рев — законы природы обмануть еще никому не удавалось, а законы Мерфи и вовсе словно проклятье, что довлеет над человечеством вообще и надо мной лично — в частности!
        Уже не понятно, что потребовалось мальцу от собаки, но видимо что-то очень важное, если мамочка не успела отреагировать адекватно, остановить свое чадо, образумить и дать родительского шлепка по пятой точке.
        "Важное" было видимо не только для ребенка, но и для пса, взлохматившего свою мокрую шерсть и рыкнувшего изумительно громким басом, на расшалившегося ребенка.
        Итог показателен.
        Грязные штаны не только снаружи, но и внутри.
        Из дополнительных неприятностей — выпавший в раскисшую дорожную грязь гаечный ключ и водитель, от неожиданности подпрыгнувший и встретившийся спиной с незакрытой мною, дверью.
        Наблюдая сразу за двумя представлениями, старательно прятал улыбку.
        Нет, Тохтару я искренне сочувствовал и даже чувствовал себя несколько виноватым, за не закрытую плотно, дверь. Но вот его смесь украинско-казахско-русских ругательств, просто умиляла своей информативностью, объемами и точностью в описании сложившейся ситуации.
        А вот мамашку мне было не жаль. И ребенка ее драгоценного — тем более. Собака, между прочим, друг человека! А с друзьями дружат, а не имеют!
        Женщина сверкала глазами, строжилась на собаку, ругала ребенка, но бить его по мокрому и пахнущему заду, все-же не решалась.
        — Внизу есть ручей.  — Вспомнил я, в какой-то момент представив, что с этим запахом придется ехать всю оставшуюся дорогу.  — Неглубокий, но штаны выполоскать хватит.
        — А сушить я их, где буду?!  — Женщина, видимо с дуру, поперла в атаку на меня, словно это я рявкнул на ее отпрыска, до грязных штанов.  — Долго мы еще будем здесь торчать? И вообще, это ты виноват, что мы тут застряли!
        Пока я изображал вытащенную на сушу рыбу, за меня заступился водитель, в два слова объяснив, из-за чего мы тут торчим и что могло произойти, не раздайся моего "тормози", вовремя.
        Мамаша прониклась, скривила морду лица и трубно сопя, принялась сдирать с мальца мокрые штаны, вываливая их содержимое на обочину, рядом с собой.
        — Эту страну спасет только ядерный взрыв…  — Пробормотал себе под нос Тохтар, наблюдая за действиями женщины.  — Проклятье наше…
        Сменив переднее колесо, взялись за самое нудное — снять, разбортовать, заклеить пробой и все по списку, в обратном порядке. Пришлось мне подключаться и доставать из своей сумки любимые отвертки, "перехватывать и держать" стиснув зубы.
        Речи о чистоте белой рубашки уже и не шло, да и брюки украсились траурной каймой снизу и до самых колен.
        В голове уже билась одна-единственная мечта: забраться в салон и погреться у включенной во всю мочь, печки.
        — Что-то больно долго ее нет…  — Тохтар покачал головой.  — Спустись, поторопи, а? Только…
        Мужчина посмотрел внимательно на меня, словно решая можно говорить или не стоит.
        — Топор возьми…  — Оглоушил он меня известием, видимо решив, что говорить надо сразу все, "на вылет".  — Здесь иногда волки озоруют…
        Привычно тряхнув рукавом мокрой куртки, продемонстрировал любимую отвертку, длиной почти в тридцать сантиметров, привычно затаренную в рукав, на петельку, именно для нее и пришитую. Район у нас испокон беспокойный, а отверткой в лоб и всего делов-то!
        Пожав плечами, мол, дело твое, водитель занялся заплаткой, а я, оскальзываясь по мокрой траве и камням, поспешил спуститься вниз.
        У ручья мамаши не оказалось. Ни ниже по течению, ни выше. И девственно чистый берег, без единого следа в мокрой почве. Не было даже моих следов, оставленных в первый раз.
        В очередной раз ругая себя последними словами, что не узнал имя попутчицы по несчастью, развернулся в сторону подъема и бессильно сжал зубы. Ну, и скажите мне на милость, как звать человека, если как его звать ты даже понятия не имеешь? Орать "Ау", прикажете? Или: "Эй, Вы куда спрятались"?
        Почесав затылок, пришел к нейтральному "Э-ге-гей", которое и озвучил, сперва себе под нос, а потом все громче и громче…
        Ласковая тишина и внезапно прекратившийся дождь, были мне ответом.
        И если валящийся с неба, тоскливый перезвон дождя уже достал, то вот тишина…
        "Интересно, а Тохтар тоже меня не слышит?"
        Тихий шорох за мой спиной и скрип сдвинувшегося под ногой камня, заставил развернуться с максимальной скоростью.
        Ну, что могу сказать… Волки действительно "озоровали". Точнее, пока я видел только одного волка, но какого-то неправильного. Не похожего на всех тех волков, что я видел в трех зоопарках разных городов. Слишком уж он был серый, слишком здоровый и… Сухой!
        И глаза, желтые глаза хищника с человеческим разумом, уставившиеся на меня.
        Показав клыки, волк сделал мягкий шаг вперед, и стало понятно, что сдвинувшийся камень, это так, для привлечения внимания и зверь может двигаться легко и бесшумно, завораживающе танцуя на глазах своей жертвы, задурманивая голову и повергая добычу в панический ужас.
        "Царь природы", если кто не понял, то это я о себе сейчас, глядя в глаза волку понимал, что никакой он не царь и уж тем более — природы. Ноги вросли в землю. В виски билась кровь.
        Я очень боюсь высоты. До потери пульса боюсь высоты.
        Но этот волк был намного страшнее.
        Качнувшись взад и вперед, словно разминая лапы, волк вновь показал клыки. Белые, клыки. В мой палец длиной.
        "Р-р-р-р!"  — Волчье горло не предназначено для долгих бесед с едой. Предупредил, что "иду на ты" и пошел!
        Легкий прыжок и масса, помноженная на скорость, полетела в мою сторону, подрабатывая хвостом, для ориентации.
        Удар в грудь и я лечу в ледяную воду ручья, прикрывая одной рукой горло, другой вцепившись в серую шерсть животного, отталкивая его от себя.
        Или прижимая?!
        Нет, все-таки отталкивая! Иначе бы мне не поздоровилось встретиться с когтями, раздирающими не только тонкую человеческую кожу, но и шкуру его Высочества лося, а о бараньих я и вовсе предпочитаю помалкивать.
        Оттолкнув серого, только и успел, что перекатиться боку на бок по руслу неглубокого ручья и попытался встать.
        Ну да, ну да…
        Снова легкий прыжок в мою сторону и я на лопатках. Волчьи лапы упираются мне в грудь, а раззявленная пасть приближается к моему, беззащитно раскрытому, горлу.
        А вода такая холодная!
        А из пасти зверя совсем не тянет неприятным запахом.
        Все ниже и ниже опускается острозубая пасть, предвкушая мою горячую кровь и последний хрип.
        — Обломайся, тварь…  — Тридцать сантиметров инструментальной стали, честной и проверенной во многих заварухах, пролетает под лапой зверя и впиваются снизу в челюсть, ломает тонкую кость и впивается в мозг.
        На миг желтые глаза наполняются обидой и непониманием, короткая судорога и когти рвут меня на клочки, превращая одежду в лоскуты, а меня в вопящий от боли кусок мяса.
        Точнее, мечтающий о вопле, кусок мяса — туша волка весит словно добрых полтонны, холодный нос ткнулся лоб, прощальным поцелуем, клык распорол щеку и волчья кровь заливает мне лицо, слепит, смешивается с моей кровью и топит меня, вдавливая в ручей.
        Еще не веря в собственные силы, в чудесное спасение и лишь отфыркиваясь, пытаюсь скинуть с себя скользкое и мокрое тело, вывернуться из-под него, издать хоть один громкий звук, чтобы привлечь внимание своих попутчиков.
        Вечно человеку чего-то не хватает…
        Мне вот сейчас совсем не комфортно — сверху тяжелая и горячая звериная масса, заливающая меня своей кровью, а подо мной ледяной ручей.
        И ничего хорошего не предвидится.
        И кровь волчья, по вкусу такая же, как и человечья. Может чуть солонее, да запах дикого зверя раздирает ноздри приторной вонью мокрой шкуры.
        Никогда не любил собак. Они делают из человека мазохиста, заставляя выгуливать себя в шесть утра, маскируясь под прирученных и исполняющих команды.
        Кошки намного честнее — они сразу ни во что не ставят человека, давая понять, что хоть ты сто раз разумный, а мышей ловить не умеешь, в темноте не видишь и спать, свернувшись в клубочек, на самом теплом и уютном месте — тебе не дано.
        — Ух ты, какую суку завалил!  — Хриплый мужской голос с нотками восхищения и странными обертонами, напоминающими голос самого лучшего в мире Шерлока Холмса, вырвал меня из пучины задумчивости.  — Храбро. Смело. Впечатляюще. Но, как всегда, глупо.
        Волчья масса скатилась с меня, давая легким вожделенный доступ к свежему воздуху, глазам — к бескрайнему небу, затянутому облаками, а сознанию, к тому факту, что говоривший мало напоминает Тохтара.
        Высокий, обряженный в странный, лохматый камуфляж, в серой полумаске и темными очками-консервами на резинке, сейчас сдвинутыми высоко на лоб.
        И, если из-за правого плеча торчал удивительной формы пластиковый приклад, то вот из-за левого — рукоять длинного меча, назвать который катаной, так и тянулся язык, а здравый смысл отрицательно качал моей головой и цокал языком, крутя у виска всеми указательными пальцами сразу.
        — Оп-п-п-па… А это не наш…  — Мужчина наклонился ко мне ниже и в его карих глазах заиграли озорные искорки.  — Да еще и живой!
        — Полу… Живой…  — Поправил я мужчину-охотника и попытался хотя бы перевести тело из состояния "лежа в ледяном ручье", на состояние "сидя в ледяном ручье". Очень не удачно, попытался. Пришлось перекатываться на бок, вставать на четвереньки, долго мотать головой и так же, на четвереньках, выбираться на мокрую траву.
        И все это под молчание и тихое дыхание охотника, даже и не подумавшего протянуть мне руку помощи.
        — Ты, откуда такой пижон выискался?
        — От верблюда. Сейчас воды попью и дальше пойду… Пустыню бороздить…  — Оттирая с лица волчью кровь, зашипел от боли — зверь располосовал мне щеку почти насквозь, гарантированно добавляя к моей и так не великой красоте, еще и мужественный шрам.
        Собака серая!
        — Ладно-ладно, не злобись!  — Пошел на попятный человек, присаживаясь на корточки напротив меня.  — Дай посмотрю.
        Спорить не хотелось. И жить тоже особо не хотелось. А хотелось от души завыть, потому что и брюки с рубашкой — в мусорку, и меня самого… Туда же…
        — Тебя кто учил, болезный?  — Охотник снял с пояса незаметную сумку и вытряхнул из нее сперва кусок белого полиэтилена, расстелил на траве, а затем, начал выставлять на белый квадрат разные пузырьки, ланцет и скальпель. Почесал затылок, взял меня за подбородок и повернул к свету.
        — Меня зовут Гуим.  — Представился он, открыл один из пузырьков, плеснул себе на ладонь, а с нее — мне на разорванную щеку.  — Это тебе за то, что сразу на суку полез, а щенков не грохнул!
        Сперва стало холодно, так холодно, что ледяной ручей из которого я только что вылез, показался мне настоящей парной!
        Потом в края раны вцепились бесчисленные сонмы мелких паучков и стали стягивать их вместе, скреплять своими тонкими и острыми лапками не хуже швов, накладываемых профессиональной медсестрой.
        — Не больно?!  — Карие глаза мужчины смешно выпучились.  — Парень… Да ты просто кладезь парадоксов, а не ученик сакрасса!
        — Так я и не ученик…  — Пожал я плечами и осторожно прикоснулся к щеке, опасаясь почувствовать грубые швы или рубцы.  — Я пекарь, вообще-то… Спасибо.
        Мое "спасибо" поставило Гуима в полный тупик.
        Он ворочал бровями, морщил лоб, шевелил носом и ушами, прищуривался, словно решая непосильную для его интеллекта задачу, со многими неизвестными.
        — Ага. Пекарь. А такирру забил скалкой. Насмерть.  — Он растянул рот в широкой улыбке, демонстрируя отсутствие левого клыка и присутствие четырех стальных, нижних.
        — Отверткой.  — Поправил я ход его мыслей и попытался встать.  — Вытащить, кстати, надо…
        Пока я кряхтел, стонал и фыркал, старательно сгибаясь и разгибаясь, изучая подранные брюки и мокрые туфли, охотник, не сводя с меня глаз, осторожно, задним ходом, вернулся к лежащей в воде, волчьей туше. Наблюдая за мной одним глазом, присел рядом с ней, нащупал рукоятку отвертки и потянул на себя, вытаскивая инструмент на божий свет.
        Рассмотрел.
        Присвистнул.
        Пока он все это делал, я успел выпрямиться, сделать глубокий вдох, закашляться от боли и криво усмехнуться. Если нет перелома ребер, то трещины явно присутствуют…
        — Удивил, пижон.  — Гуим протянул мне очищенную от крови, отвертку.  — Может, еще не все для нас пропало, если пекарь таскает с собой отвертку и убивает ей волка-оборотня?
        — Я еще и на машинке вышиваю…  — Озвучил я кота Матроскина и сам же и улыбнулся старой, как сама жизнь, шутке.
        — Даже проверять не хочу.  — Передернул плечами Гуим.  — Не дай Сталь, и вправду, умеешь!
        Сейчас, стоя ровно на своих двоих, я понял, что охотник сантиметров на пять выше меня, на полметра шире в плечах и старше лет эдак на тридцать-сорок.
        Пусть еще не старик, но уже близко к этому.
        И татуировка, черно-синий узор шириной в четыре пальца, опоясывающий шею, как странный шарф.
        — Держи. Твое, по праву.  — С этими словами мужчина протянул ладонь, на которой лежали окровавленный волчий зуб и коготь.  — Лучше всего их оправлять в серебро. Зуб носить вшитым в шов рубашки, а коготь — под рубашкой. На удачу.
        Хмыкнув, сунул трофеи в карман рваных штанов, спрятал отвертку в куртку и развернулся в сторону ждущего на дороге микроавтобуса.
        Мне предстояло еще забраться вверх по крутому откосу, объясниться с Тохтаром… А там, глядишь, и до дома доеду…
        — Пижон!  — Окликнул меня охотник и мне очень захотелось засветить ему рукояткой отвертки в лоб, чтобы сперва имя спрашивал, "зверобой кленов"!  — Никогда не береги себя, слышишь? Придет время — свидимся!
        Подняв руку, отмахнулся от его пророчества.
        Зря размахивал руками: нога сорвалась с мокрого камня, я прокатился вниз по склону, ткнувшись лбом в твердый корень дерева.
        Надо мной закружилось ровно 13 звездочек!

        Глава 2

        ****

        Никогда Аркану не нравились города.
        Ни те — старые — что высились многометровыми великанами, с разбитыми окнами и обвалившимися лестничными пролетами, ни эти — новые, двух, трех этажные, построенные по проекту "высшего разума", для смешных человечков.
        Жаль, но… Только в старых можно было раздобыть что-нибудь нужное, а в новых, это самое нужное сбыть с рук и затариться необходимым.
        Всего два десятилетия прошло от момента "Первой встречи" и до сегодняшнего дня, а человечество уже и помыслить себе не может жизнь без пресловутого "высшего разума", решающего самые сложные споры, оберегающего и заботящегося об остатках человечества.
        Только старики прячут в самых дальних уголках своей памяти, то, что молодежь и не знает.
        Это "высший разум" так сократил человечество, истребляя неугодных, строптивых, больных и умных.
        Сократил, а теперь спохватился, всплеснул руками: "деградация"!
        А Аркан еще отлично помнит, как прекрасно пахнет свежесваренный кофе, что такое свежая сдоба и почему соседский пес Тим так не любил гавкать.
        Говорят, на соседнем континенте еще есть те, кого так боялись на этом, кого проклинали, на кого призывали идти крестовым походом, о ком снимали фильмы, над кем смеялись и не понимали.
        Говорят, они не подписали "Договор"…
        Аркан обшарил уже два старых города и нигде не нашел даже строчки, что на соседнем, через пролив, континенте, люди пошли на сделку.
        Везде было одно и то же — "соседи игнорируют здравый смысл", соседи "рабы диктатуры", а затем — как отрезало.
        Сперва отрезало электричество, и пропал нежно любимый интернет, горячая пища и горячая вода.
        Следом стали пропадать люди, оставляя в квартирах лишь кровавые брызги…
        Потом в квартирах стали находить людей без единой капли крови…
        А потом пришли они, идеально красивые, логичные, утонченные и красноглазые, с острыми клыками и белыми лицами.
        "Высший Разум".
        Они привели своих домашних зверюшек, вечно голодных, сердитых, одетых в серые шубы и с желтыми глазами.
        Аркан любовался утренней зарей, сидя на крыше самого высокого в этом городе, пятнадцатиэтажного, здания.
        Не имеющее огромных окон, оно прекрасно сохранилось, сопротивляясь времени, разрастающемуся лесу, лианам и человеческим вандалам.
        Бывший старший лейтенант морской пехоты Бенджамин Аркан, позывной "Стекло", сидел сейчас на крыше здания, в пластиковом кресле и потягивал из горла отличный виски, прощаясь с этим миром и готовясь встретится с другим. Сегодня у него юбилей. Красивая, круглая дата — 60 лет.
        60 лет, из которых 20-ть последних он болтается, как цветок в проруби, без семьи и друзей, оставшихся там, на небольшом пятачке, плацдарме на подступах к новой жизни.
        С 18 лет и до той атаки, он свято верил во все, что ему говорили, чему его учили, о чем показывали в кино.
        И, вот теперь он один, хлещет виски…
        От злости, Аркан отшвырнул бутылку прочь, перекидывая ее через полуразвалившийся бортик-ограждение.
        Зеленое стекло блеснуло в лучах восходящего солнца, выплеснуло из горлышка янтарную струю и исчезло за обрезом крыши.
        Еще совсем не давно, по космическим меркам так и вообще меньше мгновения назад, это был очень зажиточный город, окруженный двухэтажными виллами на окраинах и двумя десятками небоскребов — в самом центре, моллы, магазинчики — фирменные и ширпотребные — гордо сияли блестящими витринами с табличками "открыто". По широким центральным улицам неторопливо скользили длинные и черные автомобили, ухоженные полицейские взирали на мир через стекла солнцезащитных очков и наслаждались прохладой внутри патрульных "шевроле". Изредка, конечно, постреливали и по черным, и по белым. Чаще всего, разумеется, по "залетным"  — "свои" законы чтили истово и тщательно, каждую неделю заходя в церковь и отстаивая, точнее — отсиживая, часовую проповедь и оставляя щедрое пожертвование, "для бедных и бездомных".
        Шпиль церкви был виден с крыши и своей дырявой реальностью повергал Аркана в уныние.
        Нашарив в ящике, рядом с креслом, еще одно горлышко бутылки, морпех сбил сургуч, выдернул зубами пробку и приложился, сделав добрый глоток.
        И прыснул его наружу — сладкий ром пришелся ему совсем не по вкусу.
        Изучив этикетку, недрогнувшей рукой, запустил бутылку в полет, любуясь и загадывая, услышит звон стекла или нет.
        Богатый ему достался дом, для мародерки. Многие квартиры оказались и вовсе закрыты на ключ, окна сияли, пусть и покрытыми за 20 лет пылью, но целыми, стеклами. И если на первом-втором этаже наблюдался небольшой кавардак, устроенный упавшим лифтом, не иначе, то вот уже с третьего наблюдался строгий, почти военный, порядок, видимый даже сквозь пыль, лежащую, на когда-то зеленых, ковровых дорожках. Перемножив все на бесчисленные горшки с пальмами, лианами и цветами, Аркан получил зримое подтверждение однажды услышанной на совместных с русскими маневрах, аксиоме: "нормально делай — нормально будет!"
        Если бы не эти 60 лет!
        "Улов" даже с двух квартир пятого этажа, предполагал вполне ощутимый навар, в ближайшем "недогородке". Теперь и вовсе недоступном.
        60 лет — предел для существ, не признанных высшим разумом, полезными.
        "Дома светлого пути", как поэтично назывались клиники эвтаназии на языке "высших", ожидали всех, кому исполнилось 60, гарантируя быструю и безболезненную, смерть.
        Тел, правда, на руки родственникам не выдавали — кремировали там же, в клинике, каким-то странным, совершенно бездымным, способом.
        Ну, а если ты не появлялся на пороге клиники в день 60-ти летия, то за тобой приходил один из младших "высших", зачастую в сопровождении одного или двух "питомцев". И, не так было противно, что тебя волокли на убой, как скотину, как противно, что это делали руками таких же людей-новообращенных!
        Аркан специально смылся из поселка за две недели до дня рождения, в надежде отсидеться, затаившись в быстрорастущих джунглях.
        А вот теперь сидел и ненавидел себя за малодушие.
        И бросался с крыши бутылками с содержимым, стоимостью в пару недель вольготной и сытой жизни.
        В квартире на 13 этаже, за веселой розовой дверкой с коняшками с радужными хвостами, нашел Аркан и толстый пакет марихуаны, заботливо спрятанный за фальшивой плиткой в туалете, и два десятка толстых сигар, упакованных в полиэтилен и уложенных ровными рядками в двойную — дерево и пластик — резную коробку. Выпивку он нашел раньше — на 11.
        Вытащил сигару, развернул и принюхался, ожидая, что за 20-ть-то лет, сигара вполне могла превратиться в обычную солому.
        Повезло. Не превратилась.
        Откусив кончик, чиркнул спичкой по коричневому боку, найденного там же, спичечного коробка и с удовольствием раскурил вонючую сигару, пуская к небу синий дымок.
        Была в коробке с сигарами еще и золотая зажигалка, тяжелая и инкрустированная красными и зелеными камнями. И тоже — рабочая!
        Тихий шорох и едва слышное "п-п-пу-уф-ф-ф", возвестило, что все его попытки убежать от судьбы — тщетны. Аркан уже пару раз был свидетелем прибытия "высшего" в молочно-белой сфере, издающей именно такие звуки, при раскрытии.
        — Бенджамин Аркан!  — Молодой "Высший", бледный и красноглазый, в сопровождении двух питомцев, по длинной дуге обошел морпеха и теперь стоял напротив, демонстрируя всем своим видом тихую печаль.  — Вы нарушили правила…
        Аркан почесал лоб и тяжело вздохнул, втайне радуясь и даже гордясь, что по его душу отправили не человеческого отступника, а самого настоящего высшего. Да еще и с целыми двумя, питомцами!
        — Вы принимаете свою судьбу?  — Парень, судя по виду лет 22-х, 23-х, уставился в глаза морпеху и попятился, не взирая на собственные, очень не маленькие, силы.
        — Нет.  — Улыбнулся Аркан.  — Не принимаю!
        Парень размазанной тенью метнулся к мужчине и замер, почти вплотную, растянув рот в улыбке и демонстрируя тонкие иглы клыков.
        — Тогда я хоть развлекусь!
        Ответом высшему стал добротный выдох и "привет из глубины души".
        — Свиньи…  — Парень сделал шаг назад и сделал жест, натравливая питомцев.  — Как свиньи живете, как свиньи и дохнете!
        Аркан, так же демонстративно, набрал в рот бесцветной жидкости из здоровенной, двухлитровой бутыли, без этикетки.
        Встал. И выплюнул все, в лицо парню.
        Резкий спиртовый запах заставил питомцев сморщить черные носы и оскалить пасти, издав тихое "р-р-р-р-р", полное недовольства.
        — Думаешь, это остановит меня? Или тагриссов?  — Парень запрокинул голову и весело рассмеялся.  — Убогий! Это просто — спирт…
        Воедино слились два щелчка — щелчок зажигалки и щелчок колпачка.
        Длинная струя красно-фиолетового пламени, вылетающая из толстого, сине-розового флакона, прошлась по всем трем противникам, превращая их в славно горящие факелы. Уворачиваясь, от визжащих от боли тел, катающихся по крыше, Аркан продолжал поливать их огнем, пока флакон не опустел, а три фигуры не замерли горящими кучами тряпья, дурно пахнущего и чадно дымящего.
        — А это — лак жесткой фиксации!  — Аркан сладко потянулся.  — Или ты думал, малыш, что я кинусь на вас с голыми руками?!
        Отбросив 400 миллилитровый флакон из-под профессионального лака для волос, в пламя, морпех размял плечи и достал аккуратно присыпанную строительным мусором, сумку, длинную, в пятнах камуфляжа и железно бренчащую на весу.
        Дороже выпивки, дороже драгоценных украшений и даже дороже всех наркотиков, оставшееся в живых человечество ценило… Энергоносители! Нет, речь идет не об аккумуляторах или бензине. Речь идет о газовых баллонах и баллончиках. Горелках и печах на твердом топливе. Обо всем том, что может отапливать жилье или на чем можно просто, быстро и безопасно приготовить пищу.
        Сейчас в сумке Аркана звякали десяток мелких газовых баллончиков, для походных плиток, несколько упаковок сухого горючего и пять флаконов жидкости для разжигания костров.
        И старая разгрузка с бронежилетом, аккуратно зашитые и подогнанные под фигуру морпеха. Разжиться привычным штурмовым "F-14W3" "Вдоводел", не удалось, зато нашелся в квартире на 13 этаже, здоровенный оружейный сейф, битком набитый раритетными русскими АК, сто лет как снятыми с производства, но не ставшими от этого менее смертоносными; и немецкими "Зиг Зауэрами" и уж совсем древними "Кольтами"  — и револьверами и пистолетами.
        Патроны в коробках и в промасленной бумаге, исчислялись тысячами штук!
        Жаль, гранат не было…
        С тихим звоном, испугавшим бывалого бойца до холодного пота, три горки горящих останков "исчезли" с крыши, рассыпавшись по ней крупными хлопьями жирного, черного пепла, разлетаясь от малейшего порыва поднявшегося ветерка по всей площади, забиваясь в трещины и вылетая через пролом в парапете.
        Трижды повезло Аркану, что он залез в ванну и нашел там этот флакон с лаком — горящие капли лака это не горящие капли спирта… Температура совершенно другая — раз, да и консистенция, много чего значит… Совсем не зря гоняли их, по изготовлению взрывчатых веществ из подручных средств, седые инструктора, прошедшие все мыслимые и немыслимые войны и конфликты. Гоняли, вбивали в чугунные военные лбы премудрости химии и физики, математики. Кто освоил, тот и выжил.
        Остальные пошли на корм кладбищенским червям.
        "Стекло" выжил.
        Попрыгав для порядку, Бенджамин еще раз прошелся по крыше, оглядывая ее хозяйским взглядом. Ничего ли не забыл? Сработают ли ловушки, приготовленные для тех, кто явится следом за "высшим", выяснять, куда тот пропал?
        Лакированная черная коробка, лежащая в черном круге обгорелого бетона, привлекла его внимание — насторожила и заинтересовала — одновременно. В том, что она принадлежала врагу, сомнений не было. А вот была ли она ловушкой… Сомнения были.
        Подкинув монетку, Аркан, чертыхаясь, трижды ткнул в коробку металлическим прутком, выдвигая ее за пределы горелого пятна и ожидая если и не взрыва, то подвоха.
        Ничего.
        Взяв в руки, обнюхав и общупав, Бен нажал на маленькую кнопочку, надеясь, что эта странная, чуть теплая, угольно-черная коробка именно откроется, а не взорвется, отправляя его любопытную душу на небеса.
        Коробочка, с шелестом открылась, явив солнцу и голубым глазам морпеха, четыре огрызка свечи, и четыре же металлические стопки.
        Или это были подсвечники, судя по каплям воска, прилипшим к металлу?
        Уже собираясь захлопнуть крышку и убрать коробку в рюкзак, лежащий на стуле и ждущий своего хозяина раззявленной пастью открытой горловины, Аркан заметил белый уголок бумаги, торчащий из-под кроваво-красного бархата, устилающего дно коробки, запачканного воском и грязными отпечатками тонких, словно детских, пальцев.
        Пришлось доставать мультитул, отрывать подкладку и недоумевать, каким образом умудрилась не сгореть эта коробка, почему не поплавился воск внутри коробки, что это за металл такой, похожий на латунь и что за знаки покрывают этот листок бумаги!
        Буквы были незнакомы, а вот картинки, на бумажке, давали вполне понятную картину, что надо делать с подсвечниками и чего делать не надо, иначе будет очень больно падать вниз.
        Ага. Четыре подсвечника были ничем иным, как устройством для полетов!
        Расставив подсвечники с воткнутыми огарками, в виде прямоугольника со стороной два на три метра, Бен трепетно помолился всем небесным богам и запалил фитили.
        Свечи сперва стреляли клубочками дыма, разбрасывали во все стороны искры и разгораться не желали совершенно, игнорируя чисто человеческий азарт и мужское неприятие слова "нет".
        Через пяток минут танцев с бубном, армейской ругани и присядки, свечи соизволили "встать на ровное пламя" и от подсвечника к подсвечнику протянулись толстые, белые, лучи света, собираясь в слепящий глаза, периметр. Еще через пару секунд прямоугольник пересекли диагонали и ровный, матовый свет заполнил прямоугольник. Подсвечники, издавая чуть слышное жужжание, приподнялись над бетоном крыши и замерли, ожидая седока.
        Судя по рисунку, на этом ковре-самолете, могло лететь двое взрослых и два животных, размером с волка.
        Почесав затылок, Бен обвел глазами ковер-самолет, прикидывая, куда тут можно поместить двух взрослых, да еще и с волками… Получалось, либо взрослые — мелкие, либо он что-то не так понимает!
        Поставив на ковер ящик с выпивкой, сверху уложил на него свой вещмешок и сел сам, опершись спиной в вещи. Огляделся. Вздохнул и положил на колени бумажку с инструкцией.
        Он потерял на этой крыше уже 15 минут и можно было вполне спокойно ждать гостей, притаившись с автоматом и надеясь продать свою шкуру подороже.
        Сложив ладони перед грудью, как было показано на рисунке, Аркан повел их вверх и сразу почувствовал, как потеет зад, и как на плечи ложится легкая перегрузка.
        Ковер-самолет оторвался от крыши и воспарил на десяток метров вверх. Окутался серебристым свечением, защищая пассажира\владельца\водителя от встречного потока и, стоило морпеху двинуть сомкнутые ладони вперед, начал удаляться от места старта, все набирая скорость.
        Через минуту его уже и разглядеть-то было нельзя в рассветных небесах, залитым ярким солнечным светом.
        Следующие гости на этой крыше появились только через пять дней, дав "Стеклу" солидную фору оторваться от "высших" по "высшему разряду", затерявшись в море лесов и речных просторов.
        Трое "высших", в сопровождении десятка питомцев, вышли из багрового портала и замерли, изучая обстановку. Они подозревали, что "молодой", посланный на отлов, сорвался и сожрал старика на живую, отлеживаясь теперь, от обжорства в укромном месте.
        Это, конечно, было плохо, но не трагично — корма еще хватало, а проштрафившимся легче управлять. Но, если он не поделился с питомцами… Младшего ждал бы очень болезненный и долгий разговор.
        А вместо этого — ничего!
        Два прошедших дождя смыли пепел и следы, ветер сдул легкое кресло с крыши и присыпал пылью темные круги от горевших тварей.
        Тишина и покой, с птичьим пением.
        Ни "младшего", ни его питомцев, ни запаха человеческой крови. Лишь слабые эманации боли, не относящиеся к человеческому типу.
        Кругом неправильность!
        Старшие высшие пожали плечами — такое иногда все еще случается: слабые узы крови с Родителем или более сильные питомцы, да кто разбираться будет… Ну, подумаешь, будут бегать три неприкаянных зверя по новорожденным зеленым джунглям, с раскидистыми деревьями и развалинами человеческих городов. Побегают-побегают, да и сдохнут с голода — младшие и их питомцы без человеческой крови, внимания и заботы родителя, долго не живут. Месяц, самое жирное.
        — Матт! Есть следы артефакта, низкокачественного и очень слабого.  — Один из вампиров, а никем другим все эти "высшие" просто и быть не могли, окликнул своих спутников.  — Думаю, именно из-за него у младшего крышу и снесло…
        — Тогда… Пойдем отсюда.  — Его спутники пожали плечами и прикоснулись к тяжелым амулетам с синими камнями.
        Камни осветились неприятным, холодным светом и… Больше ничего не произошло. Привычное окно портала открыться не пожелало, лишь затрещали, поднимаясь кверху от статики, длинные золотистые локоны вновь прибывших.
        — Хм… Странно. Тогда, поступим так!  — Один из кровососов, снял медальон с шеи и передал его своему компаньону, отошел к самому центру крыши и воздел руки к небу, повернувшись к солнцу спиной.
        Постоял так пару минут и свел руки вместе, в жестком хлопке, спугнувшем сидящих на ближнем карнизе, диких голубей. Жирных и неповоротливых.
        Стая сиганула в воздух, неторопливо расправляя крылья.
        Самые быстрые осыпались вниз клочками окровавленных перьев, самые ленивые — иссушенными, до состояния египетских мумий.
        Притопнув ногой, существо снова хлопнуло в ладоши, открывая свой собственный, неоново-голубой, портал, в который первыми заскочили питомцы. Из-за обреза свечения появилась ободранная рука и тут же исчезла, втянутая обратно.
        — Это ты, Шаон, удачно портал открыл! Мои питомцы сегодня не успели позавтракать…
        Пересмеиваясь, вампиры простояли на крыше еще минуту, пока из портала не выглянула вытянутая волчья пасть и, прищелкивая клыками, доложила, что стол накрыт и угрозы нет.
        Шаон действительно очень удачно открыл портал, словно сама рука провидения направляла его, подправляя координаты. Только, удача у вампиров какая-то странная, совсем не удачная для окружающих и особенно для тех, кто на них горбатится, в меру собственных сил, понимания и совести.
        Уже не раз и не два, питомцы кормились свежатинкой, что при жизни была верными слугами, продвигающими "Договор"; экспериментальные боевые заклинания разрывали самые высокие здания или обваливали самые глубокие бункеры, наполненные теми, кто больше всех радовался приходу всесильных хозяев, быстрых, прекрасных и совершенно не боящихся солнечного света, чеснока или святой воды.
        Серебра нынешние вампиры боялись лишь отчасти — ровно точно так же, как обычный человек боится столового ножа.
        Если и были у высших страхи, то человечество о них ничего не знало.
        Поскуливающие люди, устроенные на мягких диванах и пять тел, ровным рядком уложенные на полу у их ног, встречали своих новых богов.
        Трактирщик Бькманн, его шестеро взрослых дочек и две жены — старая и молодая, взятая всего полгода назад в надежде на рождение сына-наследника, с ужасом смотрели на то, что еще недавно было их слугами.
        Иссушенные тела с открытыми в крике ртами.
        — Мы чтим "Договор", Уважаймейшие!  — Подпрыгнул трактирщик, едва через портал прошел первый нежданный гость.  — Мы платим и сообщаем! Служим…
        — Сядь, корм.  — Шаон ткнул пальцем трактирщику в пузо и брезгливо вытер палец о расписную салфетку, лежащую на журнальном столике.  — Ты послужишь нам еще лучше, когда замолчишь.
        — А-а-а-ар-р-р-ргх!  — Кашлянул один из питомцев, вышел в центр комнаты и потянулся, перетекая из волчьего обличия, в человеческое… Впрочем, не совсем человеческое — грубые черты лица, словно высеченные топором, длинные руки и клыки, все так-же торчащие из ротовой полости. Добавить сюда неестественный, зеленый цвет кожи и черные ногти-когти и портрет будет совсем завершен.
        — Как же надоедает эта шкура…  — Оборотень сладко зевнул и клыки стали стремительно уменьшаться, черты лица стали более человеческими, а кожа из зеленой стала совершенно белой.  — Баб нам оставите?
        — Всех забирайте.  — Решил Шаон, переглянувшись с остальными высшими.  — Не к чему корму знать, что и вы — разумны… а с их противными, длинными языками, наш секрет перестанет быть секретом быстрее, чем сдались их армии!
        — Да и кровь у них вонючая.  — Потянул носом другой вампир, стягивая свой распущенный волос в конский хвост, прихваченной из волос одной девушки, ярко-синей лентой.  — Порченные они. Кто их только не пользовал…
        — Фат, ты снова о своем…  — Шаон весело рассмеялся, получая обратно свой медальон.  — Все никак не навоюешься? Или не можешь простить того оскорбления?
        Истошный женский вопль возвестил, что оборотни принялись за веселье и все трое вампиров, вышли за тяжелую деревянную дверь, подперев ее снаружи резным стулом и наложив плетение тишины — обычно оборотни очень любят, когда жертва хорошо, долго и очень громко кричит.
        Переговариваясь, вампиры спустились по широкой лестнице вниз, в общий зал трактира, странно пустой в столь ранее утро.
        Впрочем, всему есть объяснение: первый же крик, раздавшийся сверху, не оставил никого из посетителей равнодушными. Все, в мгновение ока вспомнили о важных делах и покинули здание за те минуты, что оборотни наслаждались кровью слуг.
        Такая постановка вопроса устраивала и кровососов, и простых смертных.
        А не простых смертных ждала скорая и очень не простая смерть.
        — Кад, Фат… Может быть, вина? Пока наши друзья развлекаются?  — Шаон уже вовсю шуровал за стойкой, выбирая фигурные бутылки и читая этикетки.  — Есть даже полусухое "Мерло"… Белое!
        — Плюнь и не пей их химию. Лучшие вина делают далеко отсюда… Поищи, может есть наливка?  — Кад с удовольствием уселся в удобное кресло и откинулся на его спинку.  — Вина у них, конечно, говно, но вот в эргономике… Равных им нет…
        — "Банановый ликер", настоянный на настоящем Ямайском роме!  — Прочел, давясь от смеха, этикетку, Шаон.  — А по запаху — вроде даже и ничего, кстати. И на вкус, приятно! Не понятно только, чего так далеко запрятал…
        Поставив на стол две здоровенные бутылки и три толстостенных стакана, Шаон устроил свой зад на длиной скамье и разлил напиток по посуде.
        — За сияние вечной Зелени, чистую кровь и нашего Господина!
        — Что б ему еще 5000 лет спать спокойно!  — Поддержал тост Кад и пригубил напиток.  — Впечатляет.
        — Нюх у тебя, на спиртное, лучше, чем на кровь.  — Мрачный Фат допил до дна свою порцию.  — А на жратву, у тебя вообще нюха нет!
        — Не шелести, он голубей обожрался… Как тогда…  — Кад улыбнулся, вспоминая их первый совместный поход.  — Кошки у него в предках, что-ли? Кстати, Фат… Ты у нас единственный, кто трется рядом с высшими силами. Ничего о походе не слышно?
        — Новый поход, новый поход… Заладили, понимаешь ли… А поведет-то кто? Ты? Или наш пожиратель голубей?
        — А Априз?  — Шаон отставил стакан в сторону.  — А Лиелла? Урт, в конце-концов?
        — Априз до сих пор проклинает ту пулю, что получил в шею и при каждом разговоре о походе в ту сторону, достает и дает всем рассмотреть…
        — Здоровая, кстати, дура…  — Сочувствующе вздохнул Кад.  — С мой большой палец в диметре и с дикой винтовой нарезкой. Апризу сильно повезло, что досталось вскользь. Десять сантиметров вверх или вниз и нашего старейшего пришлось бы уносить в сердце Зелени!
        — Урт собрал питомцев и отправился в поход на острова, два месяца назад. Недавно нашли шубы, сшитые из шкур его питомцев, но вытащить не удалось — сам помнишь, что там на островах творится и кто за этим стоит. А Лиелла… Погрязла в интригах и пробивается все ближе к Апризу, уже наступая на пятки… Еще год и Совет Старейшин сменит состав… И дай Зелень, чтобы не полностью. Иначе быть беде и войне, а мы и так, только-только начали жить.
        — Вот умеешь ты все испортить!  — Кад побултыхал бутылкой, проверяя содержимое.  — Эх-х-х, а ведь так хорошо начиналось! Шаон! Твои питомцы, без тебя до дома доберутся?
        — В легкую. Маррин уже давно может своим прайдом бегать, а силы у него…
        — Может, он и наших прихватит?  — Вскинулся Фат.  — Надоело в клоповнике сидеть и пить мерзкое хлебово из грязных стаканов. Закатимся ко мне! Тилли откроет холодильник и позовет подружек!
        — Я только "за"! Не часто старый друг приглашает к себе домой бывших собутыльников!  — Блеснул красными глазами, Шаон.
        — Надо только результаты осмотра\поиска сдать.  — Напомнил уже изрядно пьяным друзьям, рассудительный Кад.  — Иначе нас с "подружек", со спущенными штанами, поснимают. И по голым задам, раскаленным утюгом, пройдутся… Для улучшения памяти.
        Коварная настойка на банановой кожуре делала свое подлое дело, развязывая языки и задурманивая мозги.
        Ничто человеческое не чуждо прекрасной расе, вышедшей из глобальной тени. Люди сами творят свое будущее, но чаще — просто его разрушают.

        Глава 3

        ****

        Контора встретила меня одним-единственным светящимся окном, освещенным светом включенного монитора, на котором директор смотрел "Тринадцатый этаж", курил и тянул из бутылки пиво.
        Хороший у меня директор, толковый.
        Выгрузив из сумки посылку, полез в наш старинный "ЗиЛ", за пивом. Дорога вымотала меня до "волчьих глаз", а шишка на лбу, не улучшала настроения.
        Автобус из Семска, вместо стандартных трех часов растянул дорогу на все пять, собрав все милицейские посты, порванные ремни генераторов, пробитые скаты и сорванные шланги пневматики. Оба водителя намотались до такой степени, что даже не могли материться, а пассажиры лишь безропотно то входили, то выходили, то просто дремали вполглаза. Быстрые ссоры вспыхивали то спереди, то сзади салона, плакали дети и ругались мужики, то предлагая выйти и подтолкнуть автобус, а то угрожая найти того, кто так прогневил богов и поквитаться с ним, по свойски.
        Ага, так я и признался…
        — Меня никто не искал?  — Была у меня одна маленькая надежда, зыбкая, как мираж над раскаленным асфальтом.
        Дождавшись отрицательного качания головы, признался самому себе, что, в общем-то, именно этого я и ожидал. Давно все уже шло странным составом, качаясь из стороны в сторону и болтаясь вверх-вниз. Зря я все это так близко к сердцу, конечно, но иначе просто не могу…
        Но, придется.
        В нашем "ЗиЛе", стандартно умещается три ящика пива, да в морозилке, с десяток бутылок водки и шмат соленого сала или шпика, до которого мы все, "ни разу не любители", любители.
        — Король… Водку пить будешь?
        — Давай, Граф. Тащи.
        Что же, не только у меня не задался день, судя по фильму на мониторе, полной пепельнице и помятому виду директора.
        Свое прозвище "Король", дир получил давным-давно, еще в самом начале технаря, играя под ником "King_Sinner". Тогда он еще и не мечтал о своей фирме и связанных с нею, проблемах.
        Ну, а я, соответственно, "Граф"…
        Вроде даже и совсем взаправдашний, только не российский, а шляхтсткий.
        Или шляхетский?
        Ледяная водка, сало, засыпанное красным перцем и черный хлеб…
        Это уже просто праздник какой-то, честное слово. Главное — не позволить себе взяться за телефон, иначе будет совсем плохо и не поможет даже водка.
        — … Да что ж вас мир-то не берет!  — Вспыхнул Король, наконец-то доведя меня до искренности.
        — Чтобы взял мир, надо чтобы мир был в душе. Хотя бы у одного.
        — У тебя его на двоих хватит…  — Ворчливость дира была понятной, круг общения — общий и…
        Меня обожгло странной мыслью, что, совершенно не все, рассказывают мне люди.
        Бутылка водки на двоих, это много или мало?
        Мне было мало.
        И пусть ноги меня точно никуда не донесут, зато голова стала работать, лучше механической "Славы", с каждым движением маятника отсчитывая секунды, оставшиеся до того момента, как я совершу еще одно открытие. И пусть я его очень не хочу и никогда не смогу "закрыть", алкоголь сделал свое подлое дело…
        — Ты сам, чего в монитор уставился? Давай, Король, рассказывай. Лучше от тебя услышать, чем потом слухи ловить. Или уже не слухи?
        — Злой ты, Граф.  — Король вздохнул.  — Ты ведь на День Рождения хотел попасть? Так вот… И хорошо, что не попал!
        Покачиваясь, директор выбрался из кресла и потопал к холодильнику, добывая оттуда третью бутылку водки.
        — Я туда заехал, на пару минут, хотел поздравить… А там уже все по парам. Ага. И моя — тоже. Так что, я тоже — "поздравился"…  — Он плюхнулся обратно в кресло, скрутил колпачок и разлил водку по стаканам.
        Вот водка у нас в городе хорошая. Замечательная, у нас в городе, водка. В морозилке не замерзает, в стакан наливаешь, так она просто как сироп тягучая. И голова с похмелья не болит.
        Только, почему-то сегодня она совсем не забирает.
        Даже на пару минут.
        Даже если выпить полный, до краев, стакан.
        Только на сердце тишина. Безмолвие. И неподвижность.
        — Значит, надо что-то менять…  — Улыбнулся я, своим мыслям.  — Хотя бы прическу, раз жизнь поменять нет сил…
        — Давай еще по одной, да я такси вызову…  — Дир взъерошил свой короткий ежик черных волос.
        — А давай-ка, нажремся в мат и пойдем пешком!  — Предложил я, свое решение проблемы.  — Может, кого и встретим? Все легче будет!
        В город я въехал в полночь, в чарующее время горящих, вдоль центральных улиц, фонарей; припозднившихся авто, со спешащими в "ночник" парочками; стоящими вдоль обочины "работницами" и доблестными патрульными, отважно борющимися со сном на рабочем месте.
        Сейчас уже три утра и в окно стучит раскачиваемая ветром, ветка; заливается сонной трелью какая-то раненная на всю голову пичуга и снова ветер, ветер, ветер.
        — Нет, она пару раз звонила, беспокоилась о тебе, ты не подумай… Только не твоя она звезда.  — Директор уже сидел на подоконнике и курил в открытое окно — в комнате уже не только топор, колоду можно было подвесить, без угрозы падения на наши больные головы.  — Она, вроде и о тебе заботится, а с другой стороны — не волнуешь ее ты. О себе она беспокоится. Чтобы о ней, чего не сказали. Ты прости, Граф, давно тебе все это надо было рассказать…
        "Вот так. Меня же и от меня же и оберегали!"  — Усмехнулся я, про себя самого.  — "Какой я счастливый, аж выть хочется!"
        Сидя в обороне, и бой не выиграешь, и яйца не спасешь. Аксиома ведения войны, простая в своей армейской мудрости и житейской сноровке. А в любви, как и на войне, все методы хороши.
        Хороши. Но не для меня.
        Со скрипом встал из-за стола и пересел за офисный комп, пошариться по инету, проверить почту и отвести душу, выругавшись вволю на нерадивого провайдера и свое вельми неудачное месторасположение, ставящее крест на выделенке и уж тем более — на спутнике.
        Король молчком курил в окно, высказавшись и теперь решая, не зря ли его потянуло на пьяные речи.
        Государственный сервак порадовал десятком писем спам-рассылки и известием о переполнении памяти, а новомодный мэйл ру — щедро поделился полусотней пустых сообщений, пришедших с одного и того же адреса.
        Кто-то учился отправлять почту…
        Веселый нас ждет впереди мир, состоящий из существ не освоивших и среднего образования, но разобравшихся в реалиях всемирной паутины. И устроивших из всего этого свой мир. Точнее — свое видение мира.
        Ну, а какое образование, такое и видение.
        "Что на витрине, то и в магазине…"
        "Уважаемый Сергей! Вы не ответили на наше приглашение…"
        Палец уже совсем было нажал на кнопку "удалить", но глаз ожегся о подпись внизу короткого, в пять предложений, письма.
        "Светлана Гришанина-Виноградова, секретарь кафедры *** института".
        Светлану я знал. Не лично, нет. Дважды пересеклись на одном из форумов, посвященных трижды извращенному Fips-у. В начале общения мило разругались в пух и прах, затем помирились, и Светлана прислала мне "опросник" на поступление в "её" институт. 258 вопросов, сваленных в жуткую кучу, с отсутствующей на первый взгляд логикой, кривой архитектурой и парой орфографических ошибок.
        Увлекательнейшее чтиво, доложу я вам.
        На вопросы ответил на одном дыхании, честно саботировав на пару часов весь рабочий процесс. Отослал и забыл. А Светлана и вовсе потерялась на… Ну да, с марта и потерялась…
        "Сергей, институт готов оплатить Ваш проезд и принять Вас на льготных условиях, с выплатой стипендии и устройством в нашем общежитии, на весь срок обучения, при условии пятилетней отработки по контракту, заключенному с нашими спонсорами".
        Ниже шла коротенькая приписка: "На случай, если письмо, отправленное по указанному тобой адресу затерялось в ином пространстве\времени и ты не в курсе, то это Твой шанс. Отпишись мне. Светлана".
        А адрес в письме я указал конторский…
        "Интересно, это меня снова так технично ткнули мордой в говно свои, или и вправду, письмо затерялось?"  — Я уставился на Короля и помотал головой: от него можно ждать вспышки ярости, обиды, но вот подлости… Могли, конечно, и потерять письмо, как это сейчас частенько происходит.
        Успокоив дыхание, откинулся на спинку кресла и потянулся за сигаретами.
        Как сегодня мне сказал в моем странном сне странный человек: "Никогда не береги себя"?
        — Знаешь, Король… Наверное я уволюсь. Отработаю этот месяц, как положено, по закону. И уйду в свободное плавание. Как говорится: "Спасибо этому дому, но в другом кормят по-другому"!
        — Обиделся, что-ли?
        — И это — тоже.  — Я выбрался из-за стола и подхватил лежащую на белой столешнице, треснувшую трубку дект-телефона.  — Тебе такси вызвать?
        — А ты?!  — Глаза моего, теперь уже бывшего, директора стали округляться от удивления.
        — А я, теперь, как-нибудь один, пешком пройдусь. Мне привыкать надо, что я теперь долго, один буду идти по своей дороге.
        Не дождавшись ответа от опешившего человека, положил трубку обратно на стол, подхватил свою сумку и чертыхнулся: а на фига мне теперь этот подарок, честно говоря? Чтобы вспоминать?
        Запнув сумку под стол, сладко потянулся.
        Ну да, ну да, мне еще месяц отрабатывать, встречаться с теми же самыми людьми, улыбаться тем же самым шуткам и слушать те же самые клипы.
        Но, ведь это всего на один месяц!
        Привычно провернув собачку замка, открыл дверь в предутреннюю полутьму. Сизый табачный дым длинными языками ринулся в прохладу улицы, завернулся хитрыми узорами внутри комнаты и осипший от выпитого и выкуренного, голос Короля догнал меня, как контрольный выстрел.
        — Граф… Ты это… Если хочешь, можешь и не отрабатывать!
        Хлопнув себя по карманам, достал ключ от конторы и перекинул его через порог, прямо на стол.
        "Не жалеть — так не жалеть! А беречь Звезды будут!"
        Ноги заплетались, а свежий воздух опьянял гораздо лучше водки. Жаль только мутило, да подкатывала, упорно, икота.
        Зайдя за ближайшие кусточки, сунул два пальца в рот и избавился от содержимого желудка, давая самому себе обещание, поставить Зеленого Змия в уголок, присыпать пылью и забыть о его существовании. А там, глядишь, и с "убийцей лошадей", рассчитаюсь.
        Переходя реку по пешеходному мосту, с обеих сторон прикрытому трубами теплоснабжения в тяжелых шубах утеплителя и накрытыми скользким профильным листом, с удовольствием нарушил запрет и прошелся по хрустящему и гнущемуся под ногами железу, наслаждаясь каждым своим шагом.
        Словно прощаясь с правилами.
        Никогда не знаешь, сможешь ли ты изменить мир или мир с легкостью изменит тебя. Но ведь ты всегда можешь начать!
        Июль и август промелькнули, как один день.
        За пару дней до отъезда, промелькнула мысль наведаться в контору и проставиться — все-таки много хорошего мы пережили вместе, но… Автобус сломался едва я в него сел, а когда выходил — проезжающая мимо "Шкода" метко попала колесами в лужу и фонтан грязной воды, пролетев насквозь через весь салон, изукрасил мою спину черными потеками.
        Смысл шутки: "Ой, а у вас спина черная", сразу приобрел другой, мистико-предсказательный смысл.
        От души расхохотавшись и испугав своим смехом кондуктора, махнул рукой и потопал домой.
        С завтрашнего дня, на целых девять дней я живу в дороге, живу дорогой и дышу дорожным воздухом нескольких стран.
        А перед смертью, как говорится, не надышишься!
        И только лежа на верхней полке поезда, только что пересекшего государственную границу, я вдруг понял, что все мои жалобы на то, что никто и никогда даже и не знал, что мне требуется помощь — пустое сотрясение воздуха. Они совершенно в этом не виноваты. Не виноваты в том, что их нет дома или не работает телефон. Не виноваты, что я мужественно помалкиваю в тряпочку и улыбаюсь.
        Все намного проще.
        Я сам так повел себя, оказываясь далеко, когда нужен близким. Не вмешиваясь в их проблемы. И, всякий раз узнавая плохие новости последним, из десятых уст, а не становясь их непосредственным участником.
        Закинув руки за голову, отдался мерному раскачиванию вагона и впал в блаженную полудрему-полукому, пропуская сквозь себя весь спектр новых ощущений, прощая себя самого и радуясь собственной сообразительности.
        На ближайшие пять, а то и десять, лет я больше не буду принадлежать себе, влившись в армию студентов, а потом и молодых специалистов.
        Далековато, конечно, придется ехать за новой специальностью… Ну, да оно и к лучшему. Заодно избавлюсь от мелкопоместного инфантилизма или высоких душевных метаний, разменяв их на то, к чему так давно стремлюсь.
        Уже совершенно засыпая, прикоснулся рукой к тяжелой серебряной цепочке, на которой болтались волчий зуб и волчий коготь, оправленные в массивные, серебряные украшения.
        И безделушки, и память и "запас на черный день", в случае чего.
        Мне снился славный сон, уютный и теплый, как летний день в объятиях любимой девушки. Безоблачный, как первые чувства и понятный, как сто раз просмотренный фильм.
        "Жизнь начинается не завтра. Зато закончиться может сию секунду…"
        Изящные эльфы, ушедшие за океан, все-таки вернулись.
        Они пришли на своих прекрасных кораблях, с белыми, в просинь, парусами. Пенные буруны, расходящиеся от их кораблей в разные стороны, заставляли наблюдать за ними в тихом восторге совершенства, качая на своих игривых барашках тяжелые океанские лайнеры и сухогрузы, новенькие и старые, ржавые и выкрашенные в разные цвета, блестящие свежей краской, пахнущие ей.
        Я сжимал свой талисман и видел, как следом за кораблями, пришедшими в гавани, приходит время разительных перемен: леса стали гуще, животные — смелее. Люди стали загадочно улыбаться, вгоняя Джоконду в тоскливую печаль от своей несовершенной улыбки.
        Планету продолжало потряхивать от количества живущих, их плодовитости и неуемного любопытства.
        Химики — химичили, физики — физичили, военные — воевали, а люди влюблялись в прекрасных принцесс с острыми ушами, пленительных и гибких, стремительных и царственных.
        Я смотрел свой сон и не верил в эту идиллию. Слишком все… Я никогда не верю, когда всего слишком. "Слишком", это значит золотую клетку, дно которой не что иное, как конфорка электроплиты…
        … Белый "Москвич-412 ИЭ", замер на светофоре, бок о бок со мной. Наше недлинное лето в самом разгаре и народ старательно спешит каждые выходные вырваться за город, на дачу, хоть к черту на рога, лишь бы только не оставаться в опротивевшем городе, в котором в очередной раз меняют трубы отопления и канализации перерыв все центральные улицы и растаскивая свежевскопанную грязь, по остальным. Горожане и горожанки, скинув весенние куртки и длинные джинсы носились в шортах, мини-юбках, демонстрируя уже загоревшие конечности, подтянутые животы и аппетитные формы, гарантируя, что месяцев через девять роддома пополнятся молодыми мамочками, демонстрирующими своих младенцев через свежевымытые стекла тройных стеклопакетов, молодым папашам.
        Некоторые, из которых будут даже счастливы такому прибавлению в семействе.
        "Москвич" рыкнул двигателем, демонстрируя, что к обычным колхозным рыдванам он отношения не имеет, а его огненно-рыжая хозяйка, в очках-стрекозах и оранжевой футболке, старательно облегающей ее изумительные формы, совсем не против обратить на себя внимание.
        Пришлось тоже "придавить педальку", заставив неуемного водителя "Лансика", нервно дрыгнуть головой и пожать плечами, мол, показалось.
        Этот светофор очень длинный — 115 секунд и, если мы все начнем рычать моторами — быть беде! Обязательно найдется доброхот, решивший, что его "япошка" заряжена круче и кинется с пробуксовкой, и горящими шинами, на мины.
        А через триста метров — поворот, на котором "ждёть усих торопливихъ" наш знакомый "Дядя Степа", помахивая полосатой палочкой и ожидая не призрачной небесной манны, а вполне осязаемых банковских билетов.
        "Москвич" снова продемонстрировал свои "рычальные" возможности и "Лансик" ответил ему, протяжно и с чувством собственного достоинства.
        А я убрал ногу с газа и залюбовался рыженькой, которая словно почувствовав мой взгляд, приспустила очки и подмигнула, приглашая на шалости.
        Ага. "Дяде Степе" я попался уже дважды и оба раза совершенно ни за что. Скорость не превышал, на встречку не вылетал, а пешеходных переходов в обозримой дали не отмечалось даже в проекте городского развития.
        Ну, не нравился я ему, не нравился! И "Жигуль" мой, верный ВАЗ-2103 цвета запекшейся крови, или если правильно сказать — "коррида", не нравился. В глаза кидался своей чистотой, ухоженностью и пройденным "по чесноку" техосмотром. И стеклами, без единого пятнышка тонировки.
        В общем, стопил меня "дядя Степа" по любому поводу и без оного, уже бессчётное количество раз проверяя аптечку, огнетушитель, знаки аварийной стоянки и постоянно протягивая трубочку "дуньки".
        Он вообще был рад подкинуть мне отравы, но тут помогла случайность в лице Павла Перловича, простите, Петровича, Синицына, декана нашей военкафедры…
        Бывший морпех, небрежно сломал гайцу правую руку, свернул на бок нос и заставил сидеть на снегу до подъезда вызванной флотской опергруппы. А мне пригрозил, что если я и дальше буду миндальничать со всякой шушерой, не делясь со своим непосредственным начальством проблемами, то руку и нос сломают уже мне.
        "Дядю Степу" с почетом ушли из органов и на его месте появился "дядя Степа-2", такой же откормленный хорек, с трудом попадающий в собственный карман из-за отвисшего пуза и вечно торчащими карманами.
        И так же пренебрежительно относящийся к родному автопрому.
        "Лансик" снова рыкнул и, едва дождавшись зеленого, "выстрелил" на старте, вырываясь вперед и победоносно сигналя.
        Вот скажите мне, отчего каждый третий усатый-полосатый юнец нашего города, прикупивший себе "хонду" или "мицубиси" и вложив в нее пару сотен зеленых масонов, считает себя гонщиком во плоти?!
        А каждый восьмой долго и витиевато рассуждает о преимуществе прямого впрыска, большого глушителя и, мечтая о большой бочке "нитры", не может на слух отличить роторный двигатель "Мазды", от тракторного двигателя "Жигулей", постоянно звенящего термостатом?
        Привычно пожелав лопуху доброго поворота, не торопясь, пристроился за "Москвичом".
        Я очень не люблю спринты, драги и дрифты. Моя стихия — "догонялки". Путать следы, резко крутиться на месте и вписываться в узенькие арки проездов, иногда царапая борта машины; затаиться, пропуская соперника и сделав ручкой его стоп-сигналам, двинуться к финишу, пока он рыщет по всему городу в поисках собственного вчерашнего дня.
        Рыжая правила игры приняла сразу, закрутившись на перекрестках, уходя по переулкам и неожиданно срываясь в резкий разгон.
        Эта стерва даже рискнула поиграть в "шашки" на куске федеральной трассы и пришлось слегка вправить ей мозги, обойдя без всякого криминала и прикрыв очередную "дырку" корпусом своей "тройки".
        Погрозив ей пальцем — заднее окно у меня тоже не тонированное, так что девушка все поняла и даже "отморгалась" фарами в ответ — ушел на развороте в обратную сторону и поднырнул под опоры заброшенного теперь, милицейского поста.
        "Москвичок" пролетел мимо через целых семь минут, заставив меня широко улыбнуться и неторопливо вернувшись на дорогу, пристроился в хвост белого чуда с рыжим водителем.
        Мне нравятся старые, еще советской постройки, авто. Они странные, в их удобствах и эргономике, как в чистилище, нет ничего лишнего, их пластик, обивка салона и приборная панель оставляют желать лучшего, зато их можно починить с помощью плоскогубцев, такой-то матери и обычной логики.
        А еще, они — красивые!
        В них есть душа и отзвуки мечты.
        Пусть и мечты о коммунизме.
        Вот и моя девушка разделяет мои чувства, время от времени подкидывая веселые задачки, как из "запорожца" сделать "порше".
        Ответ, разумеется, "никак"!
        Только если от "ЗаПоршивца" останется лишь верхняя рубашка…
        …Светлана, узнав, что на вопросы отвечал не 17 -18 летний парнишка, а взрослый лоб, схватилась за голову, а проштудировав мою трудовую книжку, заодно и за сердце. Положение "выпрямил" Синицын, едва ли не в приказном порядке потребовавший, чтобы я "подписался" на военкафедру.
        Институт готовил кадры для флота торгового, но… ВМФ это такая странная сила, где порядок ценится выше, чем чистота в хирургии.
        Ну, и доплачивает, оказывается, за "перспективных студентов", не мало.
        Но и спрашивает — будь здоров!
        Оказавшись в общаге, среди вырвавшихся на волю молодых орлов и орлиц, я самым прямым волчьим воем взвыл! И борзые они сверх меры и права качают так, что только уши сворачиваются в трубочку!
        Может, именно оттого и сошелся я с нашим комендантом, кап-три Алексеевым, грозным и громким мужиком, способным ударом кулака сплющить алюминиевый чайник, а его крышку — вывернуть наизнанку, внутрь "пимпочкой".
        Словом, прижился я и в общаге, и институте. Помогло и пекарское прошлое — спать в полглаза; и компьютерное — шариться в инете в поисках дополнительной информации.
        Через полгода, избавившись от залетных, приструнив строптивых и пнув ленивых, институт заработал на полную катушку, втюхивая в нас познания такими методами, о которых я, в своем каганате и представления не имел.
        Четыре моих соседа по комнате, некурящие "ботаники", влетающие во все тяжкие в первые месяцы, сменили свои факультеты и замерли, решая для себя, оставаться или убегать.
        И тут меня подставила Светлана, попросив поговорить с молодыми.
        Поговорил, потом еще и еще раз…
        Так и не заметил, как наша комната стала неким подобием комнаты психологической разгрузки, а я… Воспитателем "детского сада".
        Кап-три, знакомый с Синицыным, сдал меня с потрохами и, в дополнении к обычному курсу молодого бойца, морпех устроил мне поездку к флотским психологам, на собеседование…
        Так я и загремел, как говорилось в одном советском фильме, под "панпары", на расширенное обучение.
        Пока мои однокурсники "полировали" трюмы, раскладывая в них грузы и отрабатывая логистику, моя голова пухла от психологии, физиологии, химии и биохимии…
        На боевого пловца-аквалангиста я совершенно не годился по причине омерзительной реакции, а вот на психолога… С "умением нырять", как шутил Синицын, очень даже вполне годился.
        По лету, Алексеев устроил меня на модифицированный "проект-376" и находился я, под самую макушку, по горько-соленой воде, то сочно-синей, а то — черной, как самые лучшие чернила.
        Местный "ныряла", научил меня плавать с аквалангом, а потом и просто — плавать.
        Неторопливое парение в толще совершенно не теплой воды, красный бакен, обросший слоем рыжих, мелких водорослей и дикая паника, что я, что-нибудь да забуду или сделаю не так — вот что сохранилось у меня в голове от моего первого погружения.
        Потом было второе, третье и даже десятое — понырять мне удалось вволю: работы в тот год было много у всех в нашем городе.
        Как-то не заметно для себя я стал называть город "своим", изредка сравнивая с городом детства и убогой юности, потраченной на сожаления и метания.
        В общагу я вернулся в трескающихся от раздавшихся вширь плеч, шмотках.
        Пришлось менять гардероб.
        Из принципа, вещи взял светлые и яркие.
        Чем и привлек к себе внимание первокурсницы Анастасии, ругавшейся с Синицыным, не пускавшим ее на кафедру.
        Ничего не придумав умнее, она апеллировала к моему голосу разума.
        Вот только разум, в тот момент, тихо плыл по гладким волнам, любуясь 17-ти летней девчонкой, с отличной фигуркой и зелеными глазами, метающими молнии праведного гнева в моего преподавателя.
        Выслушав наши совместные "доводы разума", Павел Перлович ткнул меня указательным пальцем в грудь и дальнейшая моя жизнь круто изменилась после его слов.
        — Умный такой? Так вот и бери шефство… Только помни, умник — вылетит она… И ты следом полетишь, банным веником!
        Именно за бурную фантазию и словесные изыски, прозвали Павла Петровича Синицына, Павлом Перловичем.
        Настька оказалась совершеннейшей и невозможнейшей, авантюристкой.
        Пробивная, до разваливания несущих стен, упрямее осла в достижении цели, она достала меня уже через неделю! Оказавшись заселенной в комнату прямо над нами, умудрилась дважды залезть к нам в комнату, через открытое окно, когда я пытался честно взять тайм-аут и привести конспекты в порядок.
        Между прочим, я ведь и для нее старался, подозревая, что Синицын развернется от всей души, устроив девочке полную погрузку.
        На мое счастье, была у Насти и самая большая слабость, которая была мне искренне симпатична, глубоко мною понимаема, но очень отрицательно, я бы даже сказал, в штыки встречаемая всеми кадровыми морскими офицерами нашего института.
        Настена оказалась самой зловредной "совой", что я встречал в своей жизни!
        К ноябрю, нас с ней, уже кроме как "женихом и невестой" никто и не называл, а "залетных", что распушили перья на Татьянин день, вежливо предупредили, что девушка занята.
        В тот же день Настька устроила мне скандал, обозвала "замшелым патриархистом, то есть патриархаиком и вообще" и вышла вон из собственной комнаты в общаге, громко хлопнув дверью.
        На следующий день я познакомился с ее милыми братьями-погодками и комендант, милейшей души человек, сперва свернул мне, слегка, челюсть, а потом обеими братьями пошкреб стены и помыл пыльные полы, приводя наше состояние к единому знаменателю.
        Оба мичмана, чертыхаясь, бегали на улицу за снегом и льдом, и мучительно долго, на пальцах, объясняли мне политику партии и правительства, в отношении их младшей сестры.
        Едва за ними закрылась дверь, на пороге нарисовался Синицын, с чайником очень горячего и темного.
        И, под "рюмочку чая", рассказал мне, слабоумному, кто такая Настя, кто у нее родители и что со мной будет, если принять во внимание, что папа — не малый чин в отделе "организованной преступности", а мама не рядовой специалист в здравоохранении, и тоже с немалыми погонами военврача на плечах.
        — Так что, Олежек, если после папы ты и выживешь, то после мамы, женщины тебя будут интересовать только гипотетически!  — Хлопнул меня по плечу Павел Петрович и весело подмигнул.  — Тем более, что у них, на тебя и так зуб имеется: они Настену, в наш институт совсем не прочили… Девчонка сама, своим ходом, собрала документы, сдала тесты… В пику родителям, все делала, на принцип пошла… А тут ты подвернулся и все мечты родительские, что дочурке надоест и она вильнет в первопрестольную, на покорение вершин, покатились под откос… Так что, с братьями ты уже, познакомился, шапочно, о родителях я тебя предупредил, а остался лишь маленький нюанс…
        Синицын потянулся, хрустнув всеми суставами и заглянул на дно чайника.
        — И зовут этот нюанс Роман Степнов, любимый дядя Насти… Который за любимую племянницу, упакует тебя в контейнер и перешлет своим островным коллегам, на корм для собачек…
        Вот тут мне действительно сплохело — "Сервис Степнова" таскал с островов новенькие и не очень, автомобили узкоглазых производителей, распродавая их, разбирая на запчасти и растаскивая по всей необъятной стране и далеко за ее пределы. Даже в нашем каганате, "СС" очень хорошо знали и очень уважали за адекватные цены, честное качество и быструю доставку.
        Пришлось идти мириться.
        А на Новый год — знакомиться с родителями…

        Глава 4

        ****

        Летать на ковре-самолете Аркану понравилось. Понравилось даже больше, чем прыгать с парашютом или чесать кулаки в родном до боли баре морских пехотинцев, на теперь уже давным-давно разваленной базе.
        Легкость управления, легкое жужжание и чудесные виды сверху убаюкивали взбудораженное сознание, отгоняя на дальний задний план лихие проблемы.
        "А не плохой подарочек я себе отхватил…"  — Довольно улыбнулся Аркан, устраиваясь поудобнее на теплом покрытии ковра-самолета.  — "Тепло, светло, не капает и не дует. И до земли, по которой всякие бегают, далеко…"
        Мысль, побывать на старой базе, показалась военному очень занимательной и даже чем-то мистической, словно заглянуть на огонек в прошлое, побродить по месту квартирования его бригады, прикоснуться к посаженным, собственноручно, деревьям и посидеть на сделанных всем отделением, в свободное время, скамейках.
        А, может быть и не увидеть всего этого…
        Особый склад ума военного человека, имеющего за плечами не один тяжелый бой, позволяет ему ловить минуту отдыха везде, где это только возможно.
        Через несколько минут, глаза морпеха сомкнулись, на губах заиграла довольная улыбка и раздался богатырский храп, пугающий летящих птиц совсем не хуже ультразвука.
        Ковер-самолет, разобравшись в управлении человеком, поймал последние, самые четкие, мысли перед засыпанием и подкорректировал курс.
        Пока новый хозяин сладко спит, можно и ускориться, тем более что свечи не бесконечны, а довольный хозяин — это добрый хозяин.
        Новый хозяин очень нравился ковру-самолету. Большой, сильный, добрый, уверенный, запасливый и с капелькой той волшебной крови, что у прошлого отсутствовала вовсе, превращая в странное, полуразумное, животное. Очень неприятно, полуразумное. Словно лишенное самой главной малости — доброты, без которой человек и не человек вовсе, но и животным не назовешь, оскорбляя животное.
        Еще раз обратившись к снам хозяина, ковер-самолет потрясенно затрясся, едва его не разбудив: его хозяин — Воин! Причем не тупоголовый топорщик, хитрый лучник, пронырливый мечник или тяжелый рыцарь, нет! Именно Воин, прошедший не одну битву, умеющий не только командовать, но и подчиняться, когда это необходимо!
        "Щедра Судьба на подарки!"  — Решил ковер-самолет, старательно подворачивая борта и изучая небо по курсу.  — "Стоило пропылиться 2300 лет в сундуке старого хрыча и два года в кармане молодого недоумка, так и не сумевшего открыть потайной замок…"
        Любая вещь, любой артефакт, созданные с любовью или ненавистью, рано или поздно обретают свою душу. Чаще всего — поздно, превращаясь в сухую пыль, разлетающуюся тихим писком боли, неслышимым человеческому уху.
        Этот писк слышат кошки, оттого их уши-локаторы постоянно находятся в движении, предупреждая своего владельца о том, стоит ли ему дрыхнуть дальше или пора брать лапы в зубы и рвать когти, технично предупредив псевдоразумное животное под названием "человек", о надвигающейся угрозе.
        Ковер-самолет, созданный в те прекрасные времена когда о Синдбаде еще и слыхом не слыхивали, царь Соломон не создал свое замечательное кольцо, а Средиземье встречало робких эльфов, припершихся лакать наши сливки на своих птицеподобных кораблях.
        Создавший его "Властитель Молочного Цвета", кипенно-белый ящер Фарут, долго ругался на всех языках, включая новомодный эльфийский — создавал он, нечто пригодное для переноса 500 гатамов живого веса до ближайшей планетной системы, в которую удрала от него возлюбленная, получив заслуженную взбучку и ничего не видя вокруг от слез радости, что шкура осталась цела, а драгоценный супруг просто отпустил ее, вместо того, чтобы снять с нее, ее замечательную, синюю шкуру и прибить ее пустой череп, к соседнему гнезду дружественных термитов, на прокорм.
        Бежала Назелла так быстро, что прихватила с собой сущую безделицу — маленький шарик абердола, что лежал на его журнальном столике в момент начала ссоры.
        "Абердол", загадочное вещество, выдаваемое Советом Цветов (не тех, которые пахнут, а тех, которые украшают радугу) один раз в сто оборотов планеты вокруг светила, самому хитрому и дотошному, в целях научных изысканий и раскрытия тайн Вселенной, появлялось из-за края галактического рукава, привлекало к себе внимание и совершенно не жаждало давать ответов на задаваемые вопросы.
        Зато очень хорошо принимало в себя потоки всевозможных энергий и прочих "энергетик-шменергетик", выпуливая своего владельца за сотни и даже миллионы световых лет, всегда точнехонько подбирая планету под нужды летящего сквозь пустоту, неудачника. Ну, или счастливчика, если смотреть на все это дело с другого отростка.
        Отчего-то, Фарут был очень уверен, что его… Бывшая супруга, очень даже отлично сейчас развлекается с молоденьким самцом, блаженно распуская рудиментарные крылышки, а может быть, даже и порхая на них, вопреки всем законам природы, гласящим, что: "Бизели не птица, самка — не креннат, а весь мир плохой липенок!"
        Повертев в своих шершавых лапах полученное творение, ящер пожал шипастыми плечами, почесал хвостом кончик носа и задумчиво облизал брови своим длинным, раздвоенным, языком.
        — Пихачч!  — Подозвал он своего ученика, купленного пару десятилетий назад, длинноухого, тупого как пробка, вечно пихающего свои отростки черт знает куда и, так до конца и не освоившего чудесный язык волшебного Цвета.
        А вот двух самочек, купленных ему по дешевке, успел обрюхатить по восьмому разу, заставив ящера придумать ему хоть что-то, от чего дети не заводятся так быстро.
        От усекновения, как самого простого, быстрого и результативного варианта, эльф отказался, повалившись на колени и запричитав, едва до его прямой извилины дошло, что ему предложили.
        Только кляп дал ушам ящера блаженные минуты тишины.
        — Премудрый Фарут звал своего ученика?  — Пихачч одергивал свои короткие штаны и мучительно соображал, успел ли он застегнуть ширинку. Нет, проблема была не в том, заметит проблемное место или нет, учитель. Проблема была в том, что эльф был уже довольно стар, вечные удары по голове когтистой лапой, действовали на него совершенно не благотворно, а слух и зрение просились на покой.
        Если что и работало у эльфа, как часы, то это то, что находилось ниже пояса.
        Мочевой пузырь.
        — Да, Пихачч. Возьми этот "шедевр", спустись к подножию и продай, кому-нибудь, подороже. По своему весу бери, не продешеви! Вещица редкая и второй такой точно не будет…  — Ящер развлекался в меру своих сил, точно зная, что хорошая реклама, посредственному изделию совсем не помеха.  — Можешь сказать, что на ее изготовление пошло два шарика абердола…
        Эльф, точно знающий, сколько стоит один шарик, навострил уши, подранные и украшенные золотыми скобами, по месту разрыва: ящер постоянно забывал, что уши эльфов, самое их слабое место, за исключением мозгов, забитых тремя "по…".
        — Премудрый Фарут должен понимать, что "быстро", за такую вещь, могут дать только очень, очень низкую цену!  — Эльф прятал глаза и готовился лишиться своей жизни прямо здесь, на этом месте.  — И, о Премудрейший, Вы так и не сказали, что это именно!
        — "Кокон перемещения".  — Вздохнул-буркнул себе под нос, ящер, жалея, что не успел придумать какое-нибудь туманное и возвышенное, название, для своего "агрегата".  — Для тупиц, подобных тебе, я вкладываю в футляр карту с пожеланиями и описание процесса перемещения, даже в картинках, на всякий случай… И, как защиту от дикаря, зачаровываю футляр от вора, непогоды и детских рук… А то, мало ли… Ищи потом, свищи… Ветра в поле…
        Быстро подобрав миленький футлярчик, Фарут написал инструкцию, сделал в ней с десяток рисунков и, обернув стартовые чаши сперва нежнейшей тканью, цвета эльфийской артериальной крови, а затем — тончайшим свитком с инструкциями, сунул все это хозяйство в футляр.
        Помянул, в очередной раз, сбежавшую супругу, когда футляр оказался великоват. Пришлось все вытаскивать и переделывать по новой, добавив, для веса и объема, несколько свечных огарков, в расчете на полеты в темное время суток.
        Наложив заклинание защиты от детей, слабоумных и самок, ящер передал футляр эльфу и, сделав знак хвостом, что более его не задерживает, вернулся к своим делам.
        Через пару месяцев, до Фарута дошло, что в его замке, на песочном пике Антории, как-то пустовато… Ни Пихачча, с его брюхатыми самками, ни его ушастых детишек, вечно лезущих под ноги и норовящих сотворить что-нибудь взрывающееся, ядовитое или блестящее, если все остальное не получается.
        Пройдясь по замку-норе, Властитель Молочного Цвета тихонько качал головой и клацал, в задумчивости, когтями по драгоценным ишамским плиткам, с таким трудом украденным у Властителя Алмаза.
        Когти царапали плитки и в такт царапающему звуку, текли неспешные мысли хладнокровного существа.
        "Съесть я их не мог — самки бы орали так, что я и под трансом услышал. Мор на них напасть не мог — тел нигде нет. Может быть, я слишком долго был в себе?!"  — Ящер обратился взглядом к астрономическому календарю и вновь пожал плечами — "Даже сезон не сменился!"
        Решив, что делу время, а надо и в свет выйти, Фарут натянул свой самый дорогой плащ, вышел из замка и потопал по идеально чистой дорожке, связывающей его магическое обиталище и подножие, у которого постоянно звенел людскими и не совсем людскими голосами, не закрываемый ни на минуту, торг.
        По дороге, Властитель вспомнил и о "Коконе…", и о своей просьбе продать столь неудачное творение.
        — Ну, если они убили моего слугу!  — Ящер тут же, не откладывая дел в долгий ящик, принялся распихивать по полочкам памяти неоконченные заклинания, готовясь к тяжелому и разрушительному бою.
        Судя по внешнему виду, торг еще только отстраивали, поднимая из пепелища торговые дома, матерчатые палатки и обкладывая камнем недавно вырытые колодцы, в одном из которых, вода вырывалась вверх веселым, солоноватым, гейзером.
        Утолив жажду, Фарут нашел седого и одноглазого старика, одетого в безобразно дорогие одежды, украшенные защитной вышивкой и с десятком амулетов, на загорелой дочерна, шее.
        Обменявшись здравицами и благими пожеланиями, старые знакомые уселись за столом в лавке старика, еще вкусно пахнущей свежим деревом и чистой, незамутненной, духом купи-продажности.
        Обратную дорогу ящер шел, озадаченно качая головой и постоянно щелкая по обочинам дороги своим страшным, природным оружием — хвостом.
        Его слуга, его эльф, вместе с семьей устроил дикую бойню! И из-за чего! Из-за второсортного изделия!
        Все это не умещалось в голове ящера, прожившего столько лет, что он еще помнил, когда родная планета была совсем молодой и ее деревья возносились к самому синему небу, что он видел в своей жизни.
        А самое главное, с чего эльфу переименовывать изделие?!
        В недоумении шагал домой Фарут, начиная понимать, что пришлых надо либо прибивать за уши к ближайшему забору, отбирая их детенышей и обучая с самых азов и не давая встречаться с родней, либо пришла пора искать себе местечко, более симпатичное…
        Скажи кто ящеру, что тугой на ухо Пихачч услышал совсем не то, что говорил его хозяин — история пошла бы совершенно другим путем: Вспыльчивый, но отходчивый ящер, мог остановить развитие мира, а то и раскрутить его совсем в другую сторону, найдя своего слугу и надавав ему "горячих лещей", которые бы старый пердун, разумеется, не перенес бы, "двинув коника" и развязав своим потомкам длинные руки.
        Возможная война на пару десятилетий, вялотекущая, но всеохватная, дала бы мощный стартовый пинок к развитию совсем иной цивилизации, в которой человеку было бы уготовано совершенно другое место.
        Вместо этого, Фарут перебрался к любимой супруге, правда, потеряв при этом часть хвоста, а "Кокон перемещения", с легкой руки глухого тетери Пихачча, стали называть "Коконом перемешения" и приписали ему столь чудесные свойства, что… Открыть его никому так и не удалось…
        Ничего не поделаешь — богатые люди, чаще всего такие дети, что кроме как зарабатывать деньги, больше ничего не умеют.
        Вот и оценивало защитное заклинание своих владельцев, по факту, а не по состоянию…
        … Проснулся Аркан от вкусного запаха сильно просоленного, морского воздуха, коснувшегося его носа, защекотавшего крылом мотылька или кончиком нежнейшей, горностаевой кисточки.
        Сладко чихнув, морпех открыл один глаз и едва не поседел: ковер-самолет нагло висел над хорошо знакомым островом, с которого его отозвали, а затем и вовсе списали. База морских пехотинцев "Форт-Демократ". Пять тысяч крепких парней, утоптавших плац до каменной плотности, даже в периоды затяжных ливней; знакомая до боли полоса препятствий, обрушенная, но все еще различимая среди зеленых листьев лиан и раскидистых лопухов пальм.
        За территорией начиналась зона обслуживающего персонала, крутобедрых козочек, тугих и словно налитых молодой силой; степенных и уверенных в себе взрослых леди, точно знающих с какой стороны браться за манипулятор и как быстро можно из мисс, стать миссис, ну и конечно-же, длинные полки высокотемпературной выпивки…
        А накрыта база была мощнейшим противоракетным "зонтиком", с легкостью сбивавшим и комара, буде на то такой идиотский приказ.
        Идиотский приказ был и облако комаров, чисто теоритически, было уничтожено, в отличии от взбесившегося боевого дрона, с перехваченным управлением, отработавшего по штабному корпусу двумя ракетами, тремя — по установкам связи и наведения, а оставшийся боекомплект, расстрелял неведомый оператор по толпе бестолково бегающих рядовых-первогодков, занимающихся на плацу "оздоровительной медициной".
        Так как старшего офицерского состава в живых не осталось, то и наказывать никого не пришлось. Новичкам выдали посмертные боевые, добавив, от щедрот душевных, премиальные, за "спасение старших по званию".
        Оператора так и не нашли и, привычно обвинив во всем русское "кей-джи-би", дело закрыли в долгий ящик.
        Сверившись с инструкцией, Аркан не торопясь прижал сомкнутые лодочкой ладони к белому покрытию ковра-самолета.
        Летательный аппарат мягко и неторопливо опустил своего седока с краю бывшего плаца и, фыркнув на последок, потушил свечи.
        Сидеть в луже оказалось очень неприятно и морпех, ругая себя почем стоит свет, на деле понял мысль о том, "что твоя голова всегда в ответе за то, куда сядет твой зад"!
        И если Аркан и не знал Бутусова или "Наутилус", то вот с мокрыми штанами подтверждения не поспоришь.
        Первое, что схватился убирать на законное место домовитый и рачительный хозяин, это "подсвечники" ковра-самолета. К мокрому заду добавились растерянность и досада: свечи прогорели бесследно, не оставив ни частички воска, парафина или иного вещества, на своей поверхности.
        С другой стороны, оказавшись на знакомом острове, в окружении знакомой местности, Аркан совершенно не расстроился — на ближайшие пару месяцев у него есть что пожрать, а если остававшиеся тянуть армейскую лямку коллеги не нашли заначку их отделения, то он с легкостью протянет и целый год, отказывая себе лишь в такой малости, как общение с противоположным полом!
        Аккуратно перетащив свои вещи под дырявую крышу каптерки, Бен "Стекло" Аркан отправился на рекогносцировку.
        За минувшие десятилетия остров стал меньше, смываемый буйным морским течением. ВПП уже заканчивалась в море, полого заходя в синюю воду и отсвечивая там, уже начавшими зеленеть от наросших водорослей, длинными рядами бетонных плит, по которым когда-то шмыгали туда-сюда тяжеленные "Геркулесы", развозя оборудование, боеприпасы, молодое пополнение или цинковые гробы, в которых всегда нуждалась любая база удаленная от цивилизованного мира, отсеченная от континента сотнями километров соленой влаги.
        Заначку молодняк не нашел, хотя и поставил в двух метрах от нее новенький наблюдательный пункт, полностью автоматический и до сих пор — рабочий!
        Походив вокруг залитого бетоном куба с гранью в десять метров, Аркан махнул рукой: дверей просто не было, а тратить драгоценную взрывчатку, ради того чтобы расковырять уже никому не нужный объект — слишком непозволительные затраты!
        Пробежавшись по всем помещениям родной базы, Аркан разжился оставленной на кухне посудой, рулоном полиэтилена, толщиной с его тело, тремя мотками синтетического троса и ворохом солдатских ботинок, заботливо упакованных в вакуумные упаковки.
        Из сорока построек, напор времени выдержали почти все, хоть и лишившись крыш и окон.
        Маленький домик падре Антония, который он делил с армейским "молчи-молчи", на паритетных началах и взаимном уважении, порадовал "Стекло" еще больше, продемонстрировав не только абсолютную целостность крыши и окон, но и богато оставленным погребом, в котором нашлось и спиртное, и офицерские ИРП, и оружейный сейф, правда, закрытый на кодовый замок, но это была такая малость, учитывая, что инструмент лежал вполне открыто на стеллаже, напротив сейфа, так и приглашая к действию.
        До самой темноты Аркан драил полы, окна, вытряхивал на улицу скопившийся немногочисленный мусор и радовался продолжающейся жизни, как маленький ребенок.
        Высшие очень не любили море. Не любили так сильно, что отказывались от преследования жертвы, если она успевала отплыть от берега хотя бы на пару км.
        Дальность в восемьсот семьдесят километров давала Бену хороший шанс еще покоптить воздух, валяясь в гамаке и потягивая драгоценный бренди 2019 года.
        Качаясь в сетке, любуясь закатом и выпуская к небу ровненькие клубочки табачного дыма, Аркан блаженствовал…
        … Первым хозяином "ковра-самолета" оказался вечно потеющий гном, проломивший голову Пихаччу своим твердокаменным кулачищем…
        Как и удивлялся Фарут, голова эльфов намного тверже, чем это кажется. Или мозги у них, какой-то особой, нестрясаемой, марки?
        В любом раскладе, выброшенный в придорожную канаву эльф выжил, добрался до семьи, устроившейся в чистой и уютной гостинице в ожидании барышей, провел "накачку" своим милым и любезным сыновьям, благословив на отъем имущества в руки первого владельца.
        О том, что этот самый, первый владелец не такая уж и жертва, Пихаччу благоразумно промолчал — десяток сверкающих камушков самой чистой воды, что он когда-либо видел, лежали прикопанными недалеко от места сделки — жадный эльф, все-таки кое-чему научился у могущественного ящера…
        Только и гном чуял магию за полкилометра…
        Оттого их спор-торг и превратился в "ледовое побоище", где псом-рыцарем оказался эльф.
        Шкатулку "детки" вернули уже пару часов спустя, вызвав на лице родителя гордую улыбку, вздох облегчения и здоровый, крепкий и спокойный, лечащий все беды и раны, сон.
        Что они сделали с гномом — история, может быть, и умолчала бы, да только дело получило огласку и семейке эльфов пришлось быстро уносить ноги, погрузив все еще спящего родителя на дно нанятой кареты.
        Сухая дорога, подменные лошади и здоровое желание жить, вот и открыл свои глазоньки Пихаччу уже находясь на другой стороне континента, в портовом городе Таулли.
        Перед отплытием, папа, в сопровождении сыновей, продал шкатулку еще четыре раза, наложив на нее заклинание "домашнего ключа", придуманного слегка рассеянным Властителем Молочного Цвета, чтобы не искать постоянно теряющийся ключ от своей лаборатории…
        Чтобы избавить себя от проблем, пусть и тугой на ухо, с "лобовой" броней в четыре пальца и вечно озабоченный эльф, провернул самый хитрый финт, что пришел ему на ум.
        Он подарил злосчастную коробочку "Кокона перемешения" главе гильдии магов и отбыл в далекие земли, оставив всех жаждущих разбираться с целой гильдией…
        Везучий, как все мошенники и авантюристы, Пихаччу прожил весь свой срок на островах Тор-и-Ванетта, удачно женившись в третий раз и даже успев вернуть себе припрятанные на "лихой случай", камушки. Всего, за полных семьсот лет, Пиханн (Пихаччу избавился от слишком много говорящего прозвища) успел настругать целых сорок шесть парней и тридцать девчонок, став абсолютным рекордсменом и заслуженным патриархом.
        Так уж случилось, что Пихаччу так и остался единственным рекордсменом в этом виде "спорта", чье имя эльфы до сих пор превозносят до небес и поминают при всяком удобном и не удобном, случае, нежно и трогательно заботясь об одном, максимум двоих, отпрысках.
        Если бы сообщество эльфов узнало, что именно Пихаччу виновен в таком положении вещей…
        Глава гильдии, узнав, какие именно проблемы на него свалились из-за этого подарка, буркнул себе под нос малопонятную фразу-проклятие, буркнул, да и забыл, как это водится…
        … Вот о чем забыл Аркан, так это о том, что выбираться из гамака, на пьяную голову, надо о-о-о-чень медленно!
        Встретившись лицом с нежной травой, морпех мужественно поднял себя на ноги, отдал честь в сторону пустого флагштока и, отчаянно штормя на оба борта, скрылся в доме, плотно закрыв за собой дверь.
        Через десять минут, его могучий храп, отразившись от пустых, беленых стен комнаты, вырвался в приоткрытое окно и вспугнул стайку мелких птиц, устроившихся под окном на привычную ночевку.
        Сердитые, не выспавшиеся, птицы устроили свой "Ответ Чемберлену", сердито пересвистываясь, перепархивая с ветки на ветку и обсуждая на своем птичьем языке, откуда же на них свалилась такая непонятная напасть и чего теперь еще ждать, добра или худа.
        Призрачная тень, проскользнувшая во всем этом гвалте к окну, почесала затылок, пожала узкими плечиками и растворилась в темноте, "утекая" в сторону бетонного куба, ворочающего устрашающих размеров, крылья антенны.
        Темный силуэт, оставленный призраком на бетоне установке, точно соответствовал миниатюрной, женской фигурке, с узкими плечами и широкими бедрами.
        — Тьяма! Маму твою волшебницу, но ты не в нее! Сколько раз тебе говорить: входить надо БОКОМ, минимизируя затраты, а не демонстрируя свои формы…  — Мужчина, в расстегнутой форме полковника войск Ее Величества, крутнулся на скрипящем стуле и вздохнул, понимая, что ругать девушку совершенно бесполезно. А полезно, снять ее с этого острова и отправить, хм, на другой остров, учить манерам, знакомиться с парнями… Да, мало ли что может сделать молодая и очень симпатичная девушка из очень хорошей семьи, в отсутствии родителей!
        — У нас гость.  — Тьяма скинула с себя струящийся комбинезон, оставшись в легкомысленном купальнике, состоящем из лоскутков и ниточек.  — Старый бухарь. Нажрался, ткнулся мордой в землю и теперь полирует своим каменным задом постель, своим храпом демаскируя весь остров!
        Полковника перекосило от столь образного описания происходящего на острове.
        — За языком следи…  — Вздохнул он.  — И, в конце-концов, оденься по уставу!
        — Так ведь душно?!  — Повела белым плечиком, девушка.  — Мама сейчас вообще голышом ходит!
        — Она — твоя мама! Но ты — моя дочь! И, в конце-концов — военнообязанная! Марш одеваться!  — Полковник сделал зверскую физиономию и счастливо смеющая дочка, показав папе язык, смылась за дверь, как всегда ее не открывая.
        Всю жизнь, сколько себя помнил полковник Бейтли, ему приходилось очень не просто: сперва он долго мотался с матерью и отцом-военным, по всяческим городкам, базам и островам, постоянно слыша чужую речь и с замиранием сердца наблюдая, как на ровном месте, благодаря стараниям его отца, возникает оплот его страны, ее маленькая частичка культуры.
        Потом, когда матери не стало, его приютила Академия. После смерти отца, не на много пережившего любимую жену, мир рухнул совершенно, оставляя на своем месте руины и шлак.
        На первом же выходе, Том "срезался", умудрившись найти одно-единственное дерево на все десятикилометровое болото, стукнуться лбом о его ствол, потеряв сознание на долгих шесть часов и пропустив время "Ч" всеобщего сбора курса.
        Отстегнув крепление парашюта, молодой Том Бейтли вошел в болото по пояс и выбрался из него еще через час, оставив в трясине, в виде дани, плохо зашнурованный левый башмак.
        Пришлось задержаться, сдирая кору с дерева и делая себя обувь — марш бросок предстоял на 50 километров и без обуви превращался в сплошной ад.
        К сожалению, пчелиный рой, воспринял отделение коры, как прямую угрозу и курсанту пришлось срочно искать укрытие от разъяренных насекомых.
        Частично его спасла подсохшая грязь болота, которую он не слишком старательно счистил с одежды, частично — не глубокая лужа, в которую он бухнулся лицом вперед, молясь, чтобы дыхания хватило на пару минут.
        Хватило на три.
        Судороги земли, курсант Бейтли пропустил, списав их на свое нервное состояние и жужжащих над ним пчел, а ожог — на многочисленные укусы.
        Так и выжил Том после недалекого ядерного взрыва, оставившего на месте его группы глубокую воронку.
        Килотонный боеприпас "потеряли" союзники, передав его организации "Гринпис", "потерявшей" его вторично.
        И пусть доморощенные бомбисты промахнулись на десяток тысяч километров, резонанса это событие так и не вызвало. Курсантов списали на небоевые потери, Бейтли сунули лейтенантские погоны, пару медалек и долго промурыжили у медиков, проверяя на нем последствия кратковременного излучения.
        К мирной жизни лейтенант так и не вернулся — могущественная империя припомнила, что его отец был не самым последним инженером-фортификатором, и, следовательно, "яблонька от вишенки"…
        Инженер из Томаса получился куда лучший, чем вояка.
        В три года освоив премудрость пяти лет, Бейтли оказался на островах Полинезии, построил три бункера и был окручен местной красавицей, посадившей его на надежное кольцо брачных отношений.
        Следом появилась премиленькая дочурка, а там и пожаловали "Высшие".
        Ее Величество встречало "Высших" со слезами на глазах, а армейские службы враз поняли, кто станет нужен и важен в следующий момент.
        Предложение разведки "отсидеться на островах", вместе с семьёй, майор принял не раздумывая и бывшая база бывших союзников по блоку, заброшенная и изрядно помятая временем и частыми штормами, приняла новый контингент.
        — Милый!  — Очаровательная супруга и вправду торчала у экранов наблюдения абсолютно голышом, обмахиваясь веером и недовольно гримасничая.  — В "Инструкции…" сказано: "…Не менее четырех оборотов в минуту…!" Твои черви снова отлынивают от своей работы…
        Любуясь фигуркой жены, Том плотоядно облизнулся, предвкушая события следующих пяти часов, когда они освободятся от дежурства и скроются от любопытных глаз дочурки, на дежурство заступившей.
        — Дорогой? Ты меня слышишь?  — Нарья облизнула острые клыки и блеснула своими черными глазами.  — Я тоже скучаю… Но, сперва — работа!
        Два десятка "младших", бегающих по очереди в большом "беличьем" колесе не только крутили решетку антенны, но и генератор, снабжающий всю базу электроэнергией. И ничего, что дохли они быстрее чем тараканы под тапочками — бросившие вызов "высшим", они и без того были обречены на смерть, в качестве куска мяса для подрастающего поколения.
        Прикрыв глаза, Том Бейтли шаловливо потрепал волосы жены, скользнул по ее коже прохладным ветерком, обещая незабываемую ночь и обрушился на нерадивых зверей потоками электрических искр, подстегивая их худые тела.
        Теперь полковник был очень даже благодарен той боеголовке, что превратила его в такого сверхчеловека, которого опасаются даже "высшие"!

        Глава 5

        ****

        Белый "Москвич", стоило мне повиснуть у него на хвосте, принялся отчаянно вилять по улочкам и переулочкам, пытаясь меня стряхнуть, а еще лучше — воткнуть в крутые повороты и оставить у разбитого "корыта". Судя по динамике разгона-торможения, двигатель у "Москвича" тоже не был произведением советского автопрома. И подвеска, как ни крути, на стандартную не походила.
        Когда девочка потащила меня по второму кругу через старую площадь на переулок Космонавтов, я уже рассердился и дождавшись просвета, ударил по газам, обогнул "Москвича" по правому борту и крутнул руль, объезжая мусорные баки и притирая "жигуля" в старый сквозной двор, о котором знают только фанаты "догонялок", предпочитая этим знанием особо не делиться.
        Отсутствие визга тормозов, звуков удара и валящихся мусорных баков наводило на печальную мысль, что девушка от гонки отказалась.
        Через два поворота оказался на центральном проспекте "всея города" и придержал взгляд на зеркале заднего вида.
        "Москвича" не было.
        Поездка по городу, в часы пик, занятие не для слабонервных, так что я, видя, что "догонялки" закончились моей победой, поспешил убраться с центральных улиц и выехать за город, полюбоваться нашим, таким пронзительно-синим, "море-окияном".
        У меня даже есть свое собственное, тайное место, куда я приезжаю передохнуть от бренного и грешного мира, вдохнуть соленый воздух развалившись на теплом капоте "Жигуленка" и любуясь то небом, то морем…
        Если бы не наглые птички, норовящие если не поорать, разрушая тишину и умиротворение момента, так хотя бы насрать на пришельца, ворвавшегося в их птичий мир на своей вонючей железке, я бы вообще назвал это место самым близким к раю!
        Родившись в стране, где конфессии перемешались в один жуткий пирог, я так и не стал верить хоть в какого-нибудь бога, твердо зная, что там, сверху, кто-то есть и у этого парня… Или не совсем парня или даже вовсе не парня, совершенно потрясающее, очумительное, чувство юмора!
        Помахав небесам ладошкой, поерзал задом по капоту, подложил под спину свернутое одеяло, безвылазно живущее у меня на заднем сидении и замер, любуясь барашками облаков.
        И не только барашками: вот это облачко, например, напоминает мне "Шален-Гра", яхту "Гринпис", странным образом затонувшую в наших территориальных водах, выдав перед этим в эфир пространную фразу о летящем в лоб айсберге, запасливо открывшую кингстоны и гордо ушедшую на дно без единого члена экипажа и с оставшимися на борту спассредствами.
        Поднимали мы ее с сорокаметровой глубины, по заказу полярников, которым она, таким же странным образом, мешала прокладывать курс.
        А через две недели после подъема, двое здоровенных "полярников" в топорщащихся костюмах, взяли меня под белы рученьки прямо у общаги, посадили в ржавую 24-ю "Волгу" и, порыкивая минимум двумя сотнями кобыл под капотом, привезли в облупившееся здание 2-го городского полицейского участка, где торжественно вручили красный паспорт с золотым двухголовым мутантом на обложке и вежливо попросили подписать документы о "неразглашении".
        Глядя на дату выдачи Главного документа, пожал плечами и расписался: Гражданином РФ, согласно паспорта, я стал за месяц до "утопления" "Шален-Гра".
        Вместе с подпиской о неразглашении, паспортом и вежливыми улыбками "полярников", я получил мягкую просьбу не выезжать на бывшую родину, хотя бы пару лет…
        А лучше — пару десятков — лет… Для моего же благополучия и благоденствия.
        Ну и как маленький сувенир — пластиковая карточка "зеленого" банка.
        Спасибо.
        Могли и притопить, в самом деле… Море у нас огромное, бездонное, а бывает и акулы захаживают, голоднее волков сухопутных!
        Денег с карточки как раз хватило прикупить маленький домик для родителей, тем паче что папенька давно хотел свой дом, а маман, хоть с отцом и спорила, но… Шла, как нитка за иголкой.
        И Настя им очень понравилась, а тесть и свекр настолько быстро нашли общий язык, что я, грешным делом, стал подозревать, а точно мой папочка бывший капитан ракетных войск или это не совсем тот род войск, что я думаю?!
        В принципе, город моего детства и так далеко не прост… И все его тайны и тайны его жителей еще долго останутся под грифом, что тверже алмаза, ибо принадлежат еще той, империи…
        Совместные походы на лыжах (Настя сломала сперва ногу, а потом, на следующий год, руку), коньки и ролики (сперва я сломал руку, а потом — ролики), превратили две семьи в странный клубок…
        Пилили меня обе семьи, заступались — обе.
        Институт, военная кафедра, братья Настены, взявшие надо мной шефство, на мою и свои головы, все это сжимало 24-е часа суток в странную вереницу стоп-кадров и моментов, из которых, самыми яркими были поцелуи с Настеной и экзамены!
        "Полярники" в моей жизни появлялись еще дважды, а теперь и вовсе прописались, забрав под свое крылышко. Отросток "Конторы Глубокого Бурения", ведавший Северным Кружным Путем и всеми остальными, неисповедимыми, сильно обидел и Синицына, погрозив пальчиком и нашего дражайшего коменданта общаги, на пальцах объяснив, что, как офицер ВМФ, пользу своей новой Родине я принесу не большую, а вот как офицер-психолог…
        Так и попал я, вместо каютной работы, на кабинетную.
        В том самом облупившемся здании 2-го участка.
        И пусть кабинет мой был пеналом два на два метра, без единого окна и излишних удобств, зато работа была веселой.
        Такой веселой, что Настена частенько отпаивала меня горячим чаем, старательно прижимаясь и помалкивая.
        "Полярники" прибрали к своим рукам и ее, твердо дав понять, что мой душевный покой и равновесие гарантируются силами, намного более могущественными, чем "высшие".
        Дольше всех и громче всех, ругались наши отцы.
        — Мне сказали, что на этом месте я могу найти Казаха!  — Мелодичный девичий голос вырвал меня из пограничного состояния между сном и явью.
        — Уже нашли…  — Буркнул я, недовольно.  — Чего надоть? Позырить? Или погладить? Али лясы поточить?
        Ох уж мне эта великая российская реальность!
        Для начала, я не Казах, а — Казахстанец!
        — Фи, как вульгарно!  — Дивчина сердито засопела.  — Я считала, что вы такой…
        — Бабочками какаю?  — Хрюкнул я, не желая открывать глаза и расставаться с умиротворением.  — Простите, но я предпочитаю жрать мясо. И желательно — много. А к мясу, я предпочитаю вино и еще мяса. Можно с васаби. Или горчицей. Так что бабочек нэма, звиняйтэ!
        — Двигайся, мясоед!  — Девушка мягким движением оказалась на капоте, рядом со мной, устраиваясь поудобней.  — Сказала же, что все равно найду!
        Пришлось делиться одеялом.
        Попробуй не поделиться одеялом, с законной-то супругой! Да меня же родные сгрызут за нее! Ага, а тесть, привычно покряхтит и разведя руками достанет бутылку настойки и за жизнь свою, в ближайшие пару часов, я не дам и ломанной копейки.
        Но, это я утрирую, конечно.
        — Опять тяжелый клиент?  — Настя привычно ткнулась носом в плечо, согревая мою грудь своим горячим дыханием.  — Или опять на "глубину" таскались?
        Вот и что ей соврать, если вранье она чувствует похлеще полиграфа? Угораздило же меня жениться на детекторе лжи.
        А с другой стороны, даже и не знаю…
        Врать-то совсем не хочется. За день так в этом искупаешься, что только она и вытаскивает, своей улыбкой и яркими глазищами, в которые проваливаешься, оставляя грязный мир далеко за порогом родного дома.
        Повернув голову, вдохнул запах ее волос и закашлялся, открывая глаза.
        Эта зараза снова покрасилась!
        Как меняют девушку такие мелочи! Другой цвет волос, другая прическа, очки непривычного фасона и нетипичный покрой и цвет одежды, и все! Перед вами совершенно Иной человек. Нет, она снимет очки и одежду, вы узнаете ее по глазам и поцелую, но вот так, с пяти метров, вы пройдете мимо, будучи совершенно уверенным, что вам улыбнулась незнакомая красавица.
        То, что я принял за футболку, оказалось оранжевым платьем.
        Пока я рассматривал свою жену, она умудрилась взять и вульгарно заснуть у меня на плече! За пару минут!
        Кошмар! Это насколько же я скучный человек, что женщина рядом со мной не спать хочет, а дрыхнет, самым наглым образом!
        Ведь знает моя лапушка, что я очень люблю, когда она вот так спит…
        И пользуется этим, беззастенчиво.
        Да и устает она, если сказать честно, ничуть не меньше меня, а может и больше…
        "Полярники" в контору "просто так" не берут. Пахать приходится на износ и излом. И папа с мамой дело даже не двадцать второе, а две тысячи двести тридцатое.
        Может, накапать теще с тестем на мозги и "уйти" ее с работы? Ведь хотела же она пойти на второе высшее, желательно — экономическое. Вот и пусть и идет, учиться.
        За наполеоновскими планами даже и сам не заметил, как задремал, а точнее — заснул, пользуясь теплым вечерочком и безмятежным синим небом, с пробегающими по нему легкими облаками.
        Знаете, что погубит человечество?
        Правильно — мобильники!
        Мой разразился старым, добрым "Du hast" и небо стало не таким и синим, а облака и вовсе приобрели свинцовый оттенок: военная база стояла у меня на "руководство", гарантируя очередной геморрой, вместо романтического вечера, на который настроилась Настя.
        — Труба зовет!  — Федоров, как всегда был краток, точен и жесток.
        Команда "Труба зовет" предписывала мне явиться с вещами на крыльцо конторы, без документов. Обычно, такая песня растягивалась минимум на месяц, а то и больше. Последняя "труба" длилась семь недель. Вернулся я похудевшим на 11 килограмм, со сваливающимися штанами, впавшими от недосыпа глазами и шрамом, на том самом месте, которое такими вещами лучше не украшать — больно слишком, да и спать неудобно, по первому времени.
        Потом еще неделю писал рапорты и объяснительные, выслушивал Федорова, бушевавшего гневом и сарказмом и заработал прозвище "АИ"  — "Азиатский Изувер". В качестве подарка, наш "батя" вручил мне ориентировку от "соседей", в которой мне добавили 15 сантиметров роста, перекрасили глаза и добавили 41 жертву, к тем мифическим 52-м, что пострадали от моих действий, за последние десять лет.
        Можно подумать, психолог ходит в бой… Наивные.
        — Домой заедешь? Или все с собой?  — Настя, как и положено заботливой жене, уже и проснулась, и платье одернула и даже с капота скатилась, вывернувшись у меня из-под руки.
        — С собой все…  — Я поцеловал жену и хлопнул ее по очаровательной корме, придавая курс и ускорение.
        Я очень не люблю долгие проводы, сопли, слезы и стоны. Будь моя воля, вместо похорон, на которые я однажды все-таки угожу, хотелось бы разлететься чистым пеплом, став частичкой воздуха, воды и земли. Только не длинные отсидки у гроба, ночное бдение и тысячи примет и суеверий, что окружают покойника и таинство его перехода в мир иной.
        Скрипнули камушки, под колесами едва мурчащего мотором, "Москвича".
        Степнов снова балует племянницу, ну и мне перепадает, с барского плеча, щедрот.
        Или кто-то думает, что у меня есть время ковыряться с "Жигулем", меняя на нем двигателя, масла и прочую прелесть? Вот и воплощает Роман Георгиевич мои самые дикие проекты в железе, сперва отдавая нам с Настей на обкатку, а потом угоняя машины на продажу в Москву и Питер, местным мажорам, стритрейсерам и прочим любителям экстрим-вождения, похваляющимся своей гениальной изобретательностью и уникальными авто, заточенными "лишь под одного-единственного, сладкого, крутого и неповторимого". Только чертежи лежат в сейфе Георгича, да у меня на домашнем компе, что к сети не подцеплен.
        Поворот ключа, мягкий рокот нестандартного двигателя и на плечи легла страшная усталость и предчувствие всех бед, что давно меня догоняли.
        Давно, но, может не догонят и в этот раз?
        Покрутив головой, старательно выбросил из головы все предчувствия, прижал педальку в пол, выстрелил из-под колес гравием и поехал на работу.
        По дороге созвонился с дядей Ромой и договорился, что оставлю "Жигуля" на парковке, в квартале от нашей "заготконторы". Надоел мне этот "Жигуленок". Хочу другую "покатушку", на этот раз — совершенно не стандартную, пусть и на базе родной ВАЗ-21011, но чуточку иную. Чертежи у меня на компе давно лежат, а модельку я досчитаю по возвращении. Я только вот между названиями колеблюсь. Либо "Гэндальф", либо "Саркул".
        Возле крыльца уже фырчал наш "РаФаил", такой же ржавый, но щеголяющий тонированными стеклами, демаскирующими всю контору, сколько я об этом не говорил нашему руководству.
        — Ага, вот и Изверг прибыл.  — Насмешливо поприветствовал меня наш "козырной" водитель у-двас.  — Не сильно-то ты торопился!
        — От "берега" и до дома за девять с половиной минут, это ты называешь "не сильно"?  — Удивился я.  — Сможешь быстрее, отгоню "РАФика" дяде Роме, на съедение.
        Мои коллеги издали протяжный свист, подталкивая Костика на не осторожный спор.
        В отличии от них всех, я точно знал, во что превратится наш микроавтобус, попади он живьем в лапы моего родственника.
        Только Федоров меня похоронит тихо и без музыки. Даже никому не скажет, где мой прах развеял.
        — Разговорчики, Мухаммадиев!  — Призвал меня к ответу Сам.  — Молод еще, чужими деньгами кидаться, да знакомствами похваляться.
        — Так точно, товарищ полковник!  — Ответствовал я, прикладывая руку к пустой голове.
        В нашей конторе, по штатному расписанию, должно быть семь психологов, причем у каждого — своя направленность, дорога и скорость реагирования на получаемые приказы. А отдуваемся мы с Феклой Антоновной Мереженской. А до моего появления, весь отдел тянула она одна! Как мы нашли с ней общий язык — ума не приложу, ведь в ней все раздражает меня, а я, для нее, хуже красного дуста, для рогатого таракана. Тем не менее, дважды получив выговорец и трижды в торец, чтобы не зазнавался, я начал получать несказанное удовольствие от общения с этой ведьмой 67-ми лет от роду, худой, как щепка, острой на язык и подвижной, как росомаха. И такой же упрямой и злопамятливой.
        Я даже не удивился, когда узнал, что ее позывной "Кракаджу". Та самая росомаха и есть…
        Сбив мне студенческую корону и расставив точки над буквой Ё, за пару месяцев она превратила меня в дикое, но симпатичное, чудовище.
        Именно от нее я набрался философско-житейского опыта и спокойствия, похоронив юношеский максимализм и распрощавшись с остатками инфантильности.
        Настя ревновала к ней сильнее, чем ко всем своим подружкам, вместе взятым. А уж ревность у нее отсутствовала, словно при рождении ее обнесли сей чашей, а затем, подумав, забрали и ту, что досталась от родителей, по наследству.
        Так что, телефоны мы друг от друга не прятали и пароли от почтовых ящиков и соцсетей лежали в общем вордовском файле, названном "Склерозником".
        Пришлось зазывать "Росомаху" в гости и оставлять их тет-а-тет, под предлогом срочного вызова на работу.
        За эту аферу я сперва получил от Феклы, а потом и от Насти.
        Зато "поревнушечки" кончились и в моей, тогда молодой, семье, воцарился мир.
        Благословив меня на "выездные", пенсионерка с удовольствием взялась за личный состав, вправляя им мозги налево и направо, а я купался в легкой безнаказанности, никогда не перегибая палку, но отчаянно сопротивляясь ношению формы.
        Федоров меня уже и штрафовал и взыскание паял и Феклу натравливал — без толку.
        Я всего дважды одел форму и одевать в третий раз не собирался даже под страхом десяти лет расстрела через анальное отверстие.
        Первое одевание обрушило на меня трех психов-иностранцев, а второе — едва не сделало заиками все семьи, когда наше с Настеной первое авто — старенькое "Вольво", влетело под "Маз"- бензовоз и скрылось в облаке дыма и веселых язычков пламени.
        И пусть безовоз был пустым, а мы пролетели под ним, лишившись крыши, как в голливудских боевиках четвертого сорта, но знак был понят, осмыслен и таскать форму я больше не собирался.
        — Угу. Азиат Генрихович снова спит…  — Сдал меня с потрохами, водила.
        Горловой рык, вырвавшийся у Федорова, дал понять, что шутки кончились и началась она, огроменная, волосатая, разделенная на две половинки…
        — За дорогой следи, дорогой…  — Меня всегда интересовало, со времен уроков НВП, ОБЖ и прочих спецпредметов — у военных это врожденное или этому можно научиться? Вот как выдаст отец-командир, так и не знаешь, бежать и прятаться или сразу прятаться?
        И от кого, прятаться и куда бежать — совершенно точно — не понятно.
        — Морской контейнер, отправленный нами для китайских друзей, выдал оповещение о вскрытии.  — Федоров, святой человек, начал сначала, для особо тупых психологов.  — Наша маленькая задача, скататься и проверить что случилось. Оружия не берем, спецоборудования — по минимуму. Чартер до Астаны через сорок минут, так что особого повода для спешки нет. Оттуда, коллеги обещали подкинуть, по старой памяти, прямо до места.
        — Морской контейнер, в Астане?  — Снова я прохлопал ушами часть вводной.  — Подводная лодка в степях Казахстана?!
        — Для психологов! Контейнер морской. Движется речным транспортом в Китай.  — Федоров начал чеканить фразы демонстрируя раздражение.  — Что-то не понятно?
        — Контейнер?  — Начал я загибать пальцы, для наглядности.
        — Контейнер.  — Качнул головой старшой, начиная что-то подозревать.
        — Для Китая?
        — Для Китая.
        — Через Казахстан?
        — Через Казахстан.
        — По Иртышу?  — Уточнил я, отчаянно потея от того, что придется сказать старшему по званию то, что я думаю.
        — По Иртышу.
        — На барже?
        — Убью!  — Федоров себя контролировал лучше, чем я. Но и к его терпению приближался пушной зверек.  — Разумеется на барже! Или, думаешь, на руках потащат, как египетские рабы?
        — Последней баржей, что я видел плывущей по Иртышу, было летнее кафе "Арабелла", что сорвало в один ветреный вечерок… После этого, только рыбачьи лодки, резиновые, которые. Ну, и пару катеров и отнюдь не на подводных крыльях… Не думаю, что за последние пару лет кто-то озаботился расчисткой фарватера. Сильно замелевшего, за годы независимости.
        Армейский скупой мат.
        Всеобъемлющий, всеобъясняющий и всем понятный, наверное, с пеленок.
        Остальная группа переждала бурю молча, изредка то демонстрируя мне кулаки, то вертя пальцами у виска, а то и соболезнующе качая головами.
        Федоров, связавшись с "Головой", изящно и легко объяснил смысл проблемы своему собеседнику, буркнул: "Не могу знать, но того, кто знает — знаю!" и ткнул мне свой кнопочный выкидыш "Нокии" под нос.
        — Говори.  — Потребовал "Голова"  — Головин Эхнатон Амарканович, вечно ходящий по нашему зданию в щегольском сером костюме-тройке и не переваривающий курильщиков на дух.  — Что предполагаешь?
        — А и предполагать не буду… Сняли с реки, да и поставили на рельсы. Так что будет теперь ваш, простите, товарищ генерал-лейтенант, наш контейнер телепаться по железке со скоростью 40 км\ч, пропуская все встречные и поперечные. И, скорее всего, кто-то уже полюбопытствовал, что едет…
        — Вернешься — старшего получишь.  — Пригрозил мне Головин самым ласковым тоном, на который был только способен.  — А если по-твоему окажется… Перепрыгнешь. Но и отработаешь, потом…
        — … Генрих Мухаммадиевич Олегов…  — Капитан-пограничник в задумчивости вертел мой паспорт переводя взгляд с фотографии на мой светлый лик.  — это каких же кровей будете, Генрих Мухаммадиевич? Нежто — русский?
        — Поляк, блин!  — Вырвалась из моих уст чистая правда — польская кровь в моих жилах тоже водилась, не мешая, однако, над пшеками от души стежить при каждом удобном случае.
        Хрюкнув, капитан поставил печать и козырнул, пропуская через рамку.
        Отключенную, по причине прохождения нашей группы.
        Вот ведь обидно-то что, у всех, паспорта на "левые" данные, а мне снова досталась "вариация" на тему моих собственных, родных, законно полученных при рождении.
        — Ну, особо опасный, счастливого полета!  — Напутствовал нас капитан и ехидно мне подмигнул.
        Только в самолете, старом, добром "полста четвертом", до меня донесли смысл этой шутки коллеги, ткнув носом в заглавные буквы и улыбаясь во все шесть пастей…
        Понимая, что обижаться на всех — обижалка порвется, присоединился к всеобщему веселью, настраивая себя на самые изуверские методы мести. Главное — не попасться! Иначе меня сдадут "Росомахе" и буду я снова приводить в порядок картотеку психических заболеваний сотрудников нашей и соседней, структур. Один и во вне рабочее время.
        Две молоденьких стюардессы, видя, что в салоне сидят спокойные и ненапряжные люди, подготовились к худшему.
        Лететь нам пять часов; промелькнувшие часовые пояса подарят нам запас времени, а опыт поможет решить проблему на месте. Скорее всего, кому-то придется сопровождать груз до упора, сдавая с рук на руки китайцам, на их границе.
        "Ой, как же я-поезда-то-ненавижу!"  — Признался я самому себе, но недостаточно тихо.
        Федоров услышал.
        И сделал вид, что спит.
        Отправить меня с грузом он может, только не станет.
        Не моя специфика.
        Психология, портреты поведения, этюды и цепочки — вот это мое, это я. А погони, драки и стрельба — не с моей реакцией, уходящей в минус бесконечность. Я и "догонялки" выигрываю только потому, что каждый поворот сперва прохожу ножками, потом на велосипеде и только после этого — на авто. И очень медленно, нарабатывая и отсчитывая варианты, заготавливая своим соперникам ловушки и отсечки.
        Астана встретила нас мерзким, мелким дождиком, залитыми по щиколотку водой, улицами и известием, что контейнер вновь открывался. Только в этот раз, датчик добавил "от себя" код нарушения целостности упаковки, а затем подох, оставляя нам на память координаты своего последнего срабатывания.
        "Коллеги" приняли нас в теплые объятия, сдвинув погранцов в сторону, словно мешающую табуретку.
        Пока нас поили крепким чаем с домашними баурсаками, казы и свежей зеленью, Федоров общался со старым знакомым, при закрытых дверях, в кабинете начальника аэропорта, бледного, возмущенного и оттого работающего челюстями, словно его год недокармливали.
        Прислушиваясь к знакомой с детства речи, просто тащился от того, что глобальных изменений так и не наступило. Те же люди, те же чиновники, прижимающие к отвисшим брюшкам свои драгоценные портфели, те же авто и те же, родные, госномера.
        Пластая казы и потягивая неторопливо обжигающий чай, устроил себе маленький праздник живота, сгоняв за "Рахат"-овской шоколадкой, в синенькой обертке.
        Окна комнаты безопасности выходили на стоянку, утыканную разномастными авто. Вереница прибывающих\убывающих спешила прибыть\убыть, местные спешили по своим делам, прикрываясь разноцветными зонтами, колышущимися от порывов степного ветра.
        Убитый кондиционером воздух, стерильный и безвкусный наполнял легкие и вызывал протест всех моих душевных струн. Уже потертая тяжелыми задницами обстановка, два сейфа и шкаф с зеркальными дверцами, в которые так приятно засадить кого-нибудь головой.
        — Кенесхан Оразгазинович!  — В дверь, без стука вошла молодая женщина и замерла, изучая присутствующих.  — Сказали, что только Вам решать, что делать с 205-м!
        — Во имя Аллаха…  — Начал мужчина, смутился и почесав нос, взял со стола салфетку.  — Да и пусть на них…
        Женщина сурово изогнула бровь, и я не выдержал.
        — Привет, соседка!
        — Мать честная…  — Ахнула Алия и в два шага оказалась рядом.  — А болтали, что спился!
        Судя по широким глазам всех за нами наблюдающих, мы что-то делали не так. Вот только для двоих, знающих друг-друга лет с пяти-шести, бегавших в одном дворе и учившихся в одном классе с первого и по одиннадцатый класс, сидевших на соседних партах, "вечных пионеров", чужое мнение далеко побоку.
        Мы и расцеловались и по обнимались, забрасывая друг-друга вопросами и перескакивая с пятого на десятое, вспоминая одноклассников и соседей.
        Хорошее у нас было детство. Чистое и незамутненное. Пропахшее запахом "застоя" и осенних листьев, которые мы каждый год сгребали в соседнем парке, всей школой, в порядке "уроков труда" и шефской помощи; вкусом булочек за три копейки и рогаликов за пять, с очумительно хрустящими на зубах, кончиками и газировкой с сиропом за три копейки, без сиропа — за копейку. С дисковыми телефонами и двухкопеечными монетами на нитках…
        Юность у нас была не очень, выпав на лихие 90-е, но и в них мы жили, дышали полной грудью и рассказывали о стрельбе в "летнем саду" с замиранием сердца и причастности к тайне.
        Решив для себя, что в отпуск выдерну Настену на Бухтарму, а заодно и проведу по местам "очень боевой славы", обменялся с Алиёй номерами телефонов и вернулся к своим, клятвенно пообещав отдать ее номер родителям и передать приветы. Ну, и в гости заезжать — Алия протянула бумажку с адресом и исчезла за дверью, оставив после себя целую бурю воспоминаний, эмоций и запахов.
        — Тебя куда не отправь — везде друзей найдешь!  — Федоров не злился, так, констатировал факт.  — Ну ладно, понимаю Томск, Барнаул, Новосиб — Казахстан рядом. Но в Москве, в Питере! Отправили в Краснодар — местные пищат: ваш уже полгорода знает и нос сует. Послали в Кенигсберг — так и там у него волосатая лапа оказалась! В крепость, без сопровождающих, с какими-то мутными личностями полез! А грохнули бы?
        — Да, кто грохнул бы?  — Шмыгнул носом, я.  — Все ж свои, в конце-концов!
        — Молчать.  — Остановил меня "Старший", обжигая взглядом синих, как морская вода, глаз.  — Может тебя украинцам подбросить?
        — Испугали… У меня во Львиве родня…  — Признался я, не чуя беду под ногами.  — И дальше, в Кракове, тоже можно поискати…
        — В Антарктиду… К белым медведям… Там, надеюсь, родни не будет?
        — Это Вы, товарищ полковник, самого главного не знаете!  — Поднял вверх указательный палец наш первый на деревне, боевик.  — У него все знакомые — бабы!
        — Женщины.  — Сразу поправил я.  — Среди моих знакомых, "баб" нет.
        — Интересно, как твоя супруга тебя еще не кастрировала?!  — Федоров смотрел на меня с таким чистым и наивным удивлением, что стая мурашков пробежала по спине. Сперва к голове, но когда до них дошло, что в нашей профессии чаще всего, сперва страдает именно голова, дружной колонной потопали в сторону задницы, надеясь если и не отсидеться, то эвакуироваться.
        — Так я повода не даю, товарищ полковник!  — Признался я и замер, пораженный тишиной.
        Оперсостав переваривал услышанное.
        Молча!

        Глава 6

        ****

        Месяц пролетел незаметно, спокойно и тихо. Если бы не отчаянно-порнографические сны, что снились ночь через ночь, выматывая физически до полного истощения, так и вообще можно было сказать, что жизнь наладилась и встала на привычные рельсы.
        "Стекло" старательно крутил на турнике "солнце" и радовался теплу и свету.
        Кто сказал, что жизнь после 60-ти катится стремительно к закату?
        Нет, всегда есть выбор: или ты скулишь, или ты прешь. Некоторые умудряются совмещать, но держаться от таких надо как можно дальше — занудят до смерти, выпивая твои силы, поплачут на твоей могилке и пойдут дальше плакаться, что раньше и трава была зеленее, и деревья выше, и девки из реки выходили мокрыми, а не влажными…
        Ругнувшись, Аркан разжал ладони, сделал кувырок и опустился на землю легкий, как перышко.
        Глянув на свои оттопырившиеся спереди штаны, признал победу физиологии над силой воли и разумом — одновременно — и поплёлся купаться в небольшую бухточку, которую облюбовал еще при первом посещении родной базы.
        И пусть теперь справа от песчаного пляжа крутилась витая корзина автоматической станции наблюдения, гордо оседлав каменистый холмик, ему это совершенно не мешало.
        И далеко для вредных излучений, и блестит в лучах восходящего светила очень забавно, словно солнышко из корзинки выбирается.
        Ничего не поделаешь, даже среди морских пехотинцев попадаются поэтичные натуры, видящие всюду символы и знаки, красоту атаки и покой с ложкой в руках или планшетом, после отбоя.
        Писать писем Бену было некому — родители, счастливые тем фактом, что сыночек не полез в банды, а сразу в армию, тихо отошли в мир иной, оставив из наследства старый дом в штате Мичиган да малую кубышку денег, большей частью из тех, что он сам им и присылал.
        Валяясь в госпитале с тремя пулями в животе и одной в руке, на похороны солдат не успел. Зато, с удивлением увидел среди домашней корреспонденции, похоронку на самого себя.
        Стряпчие попытались нажиться на его деле, но тут вмешалась военная прокуратура и Бен впервые увидел, как стремительна может быть расплата и зряча Фемида, если ей приставить к виску пистолет большого калибра. Подкрепленный десятком морских пехотинцев, что служили вместе не один год.
        Соседи так и не знали, как намолиться на парня, давшего укорот совсем "не маленькому дяде", претендовавшему на их спокойную улочку.
        Через полгода, Бен все же продал свой дом, но семейной паре отставного сержанта и трех его детей, поступающих в колледж.
        "Не маленький дядя" поседел, когда в гости пришли четыре здоровенных лба, отрезали ему ноги и скормили их, его собственным доберманам, которыми он так любил травить местных бомжей.
        Охрану они скормили чуть раньше, запустив за глухой забор полный комплект "зубастых и когтястых", начиная от мелкого крокодила и заканчивая пумой.
        Десяток крокодилов потом вытаскивали из канализации всего "богатенького" района силами копов и армии. Больше армии. Пистолетные пули полицейских пистолетов плохо приспособлены пробивать щитки старейших земноводных. Злых и очень голодных, земноводных — ведь богатеи такие скряги, что даже собак держат впроголодь.
        Знавший всю эту эпопею из переписки с соседями и бывшим сержантом, Бен был полностью недоволен. На его взгляд, стоило прихватить из того бродячего зоопарка, на время, разумеется, всех гиен, носорога и буйволов. Гориллу тоже стоило взять, для отвлечения внимания напялив на нее что-нибудь приличное и слегка побрив. Для конспирации и озлобления, как это делало одно из племен, которое морпехам приказали "усмирить, разделив на ноль".
        Математическую истину, что на ноль делить нельзя, в штабе не знали, а морпехи познакомились с разъяренными человекообразными, едва успев эвакуироваться. Места в вертолете хватило на всех пятерых. Из трех десятков, что весело летели на операцию деления.
        По джунглям прошлись пулеметами, напалмом и ракетными установками, но… Попасть за 20 метров отравленной стрелкой по голой коже, для дикаря вовсе не проблема, а ходить затянутыми в кевлар, в душных джунглях — проблема еще та!
        Улыбаясь про себя, Аркан проверил ловушки и стал обладателем пары рыбин и невесть как залезшего в корзинку, краба.
        Нельзя сравнивать морского пехотинца и "зеленого берета"  — разные виды работ требуют разного инструмента.
        Рыбу Бен решил завялить, а вот краба надо срочно варить!
        Трусцой поспешил к себе домой бывший вояка, ругая свое естество, снова оттопырившее штаны.
        "А все эти сны!"  — Аркан не знал, плакать ему, смеяться или гордиться потенцией.
        Помянув добрым словом родителей, научивших готовить и армию, приучившую выкручиваться на ровном месте, Бен занялся одновременно тремя делами — потрошил рыбу, варил краба и боролся со штанами.
        Победила холодная вода, как древнейшее средство борьбы с этим делом.
        В снах всегда было светло от электрических лампочек, крутились лопасти вентилятора и было холодное пиво.
        Расправившись с крабом, Бен сладко потянулся — вроде и невелик краб был, а наелся до отвала. Аж в сон потянуло.
        — Ау, сиеста! Я иду!  — Аркан выбрался на улицу и завалился в гамак, мгновенно отрубившись…
        — … Как думаешь, папа будет сильно злиться, когда узнает, что я…  — Тьяма смотрела на маму и, то краснела, то бледнела от избытка эмоций.  — Только, скучно же, мам… Из нормальных вы с папой, да этот пенсионер… Мне и делать то особо ничего не пришлось, все как-то само получилось, от скуки!
        — Ох, доченька… Не говори мне о скуке…  — Женщина, поморщившись, повела плечами и зашипела от боли: старый вояка сильно отличался от ее утонченно-рафинированного муженька, предпочитая радости простые, неторопливые и очень восхитительные для обоих партнеров.  — Сама видишь, папа в последнее время сам не свой, ходит, цепляясь за косяки…
        Женщина прикусила язык, едва не добавив "рогами".
        — Так ты не против?  — Девушка, от удивления, замерла.  — А папе скажешь?
        — Я твоя мать, а не набитая дура!  — Успокоила дочку Нарья.  — Развлекайся, только… И сама не залети, да и ему роздых давай, а то затрахаем его, насмерть…
        — Хорошо, мамочка! Я его слегка уже подлечила… Так что, его на долго хватит, если папа не застукает!  — Тьяма заливисто рассмеялась, чмокнула маму в щечку и двинулась в сторону выхода, не заметив оговорки.
        — Да… Только влюбленный человек достоин звания "кретин".  — Вздохнула женщина, глядя как на закрытой двери тает силуэт ее родной дочери, только что вышедшей из комнаты своим излюбленным методом — не открывая дверей.  — Впрочем, где были мои мозги, когда я познакомилась с моим, теперь уже трижды, рогатеньким?!
        Расстегнув сорочку, Нарья принялась изучать черный засос над ключицей, раздумывая, то ли свести его и завалиться в постель к мужу, толи потерпеть до завтра, когда дочка засядет в кресло оператора на сутки и "выкатить" претензию новому любовнику. Которого она, тоже подлечила… Только в отличии от дочки, позаимствовавшей здоровье у смертников-младших, она воспользовалась здоровьем мужа.
        Погладив синяк, решила потерпеть — предвкушение, это такое замечательное чувство!
        Бейтли с удивлением рассматривал очередного дохлого младшего, такого маленького и жалкого в смерти. Эта партия оказалась совсем бракованной, обрекая работу всей базы на провал, своими частыми смертями. Уже и кормежку им улучшили, выдавая даже консервированную кровь из неприкосновенного запаса!
        "Может, скормить им вояку?!"  — Радуясь удачной мысли и держась за раскалывающуюся от мигрени голову, полковник прислонился виском к холодному, серому бетону, пытаясь унять боль.  — "Устроить охоту, для самых результативных…"
        Новую партию "белок" обещали только через два месяца, после очередной выбраковки и договором с местным перевозчиком, гонявшим свою баржу на остров, за очень большую мзду.
        Полковник уже не раз предлагал отправить этого кубинца на корм "белкам", а баржу прибрать к рукам, но Высшие, из каких-то странных побуждений, постоянно ему отказывали.
        Трое младших, выбрались из бегового колеса, покосились на полковника и даже клацнули клыками, поплатившись короткой, но запоминающейся, искрой боли-наказания, пронзившей их истощенные тела и заставившей встать шкуру дыбом.
        Увы, но присутствие этих существ, автоматически поглощало энергию в радиусе пяти-семи метров. Оттого и пришлось мастерить такие длинные валы, уходящие в толстые стены, покрытые чудными, для непосвященного, знаками, к легким турбинам, вырабатывающим электричество для оборудования слежения и наблюдения.
        Человечество, враз лишившись самого незаметного, но жизненно необходимого, за десяток лет скатилось в эпоху пара и открытого огня, на котором готовили пищу наши предки.
        "Нет, не скатилось!"  — Гордо оторвал голову от стены, полковник.  — "Есть я, разорвавший этот порочный круг. Есть моя семья, которой я передам свои знания. И человек еще будет повелевать этими "высшими", как сейчас я, повелеваю младшими! А пока… Надо лишь сжать зубы, наблюдать и учиться, учиться, учиться!"
        Серые стены…
        Серые, бетонные стены всех толщин, плотностей, свойств и месторасположений!
        Вы слышали стоны, божбу и проклятья, вас переполняет страх, боль, страсть, ненависть и вера.
        Только с вами человек откровенен, ибо знает — и у стен есть уши, но верит, что не в этот раз. Что стены не предадут, рухнув на голову; из них не выйдет замотанная в бинты кукла или существо с пятачком и рожками. Вы олицетворение всей человеческой культуры, предавшей природу, сменившей деревья на парковки, камень на бетон, а ветер на кондиционер.
        Вы — такая же ложь, как и само "человечество разумное", потому что куда не кинь взгляд, доказательство лжи есть, а разума — нет.
        "Младшие", чья вина лишь в постоянном голоде и аппетитных кусочках, так дразняще двигающихся по улицам, распространяя вокруг себя запах горячей крови и свежего мяса.
        "Младшие", чья вина в том, что они вышли из тени лишь на миг позднее "Высших", отнявших свободу разом у двух рас, одна из которых отдала свободу, с радостью променяв на призрак власти.
        Понурив головы и повесив хвосты, они вновь встали на бесконечную дорожку "беличьего колеса", толкнули лапами мягкую поверхность, оставляя на ней следы своих когтей и маховик начал набирать обороты.
        Круг за кругом, круг за кругом…
        … Как любой разумный человек, получивший от жизни множество пинков, но не растерявший волю к победе и жизнелюбие, Аркан находился в постоянном поиске.
        Даже на службе, всегда находилось время узнать новое, отложив в сторону пульт от телевизора и взяв книгу или вместо порносайта выйдя на форум "выживальщиков".
        И, если возникал недоумок, радостно гыкающий на книжку, на обложке которой была не очередная раздетая красотка, кулаки "Стекла" быстро ставили идиота в угол, собирать выбитые зубы поломанными пальцами, ползая на вывихнутых ногах.
        "Свои" это знали, сперва комментируя в тесном кругу, а затем, после случая, когда их сержант разобрал и собрал одноразовую рацию, возвращая связь и надежду на эвакуацию — громко этим гордясь и даже сами начали читать что-то отличное от глянцевых журнальчиков, с дешевыми красотками на обложках.
        Ну, а после встречи с русскими, на совместных маневрах, эти увлечения стал поощрять и штаб, собрав на острове очень даже неплохую библиотеку.
        К сожалению Бена, библиотеку вывезли до последнего тома, вместе со стеллажами и картотекой…
        … Маг Фа’химми-но-Рг’от вертел в руках деревянную коробочку, ставшую камнем преткновения и отдавившую, в недавнем прошлом, несколько пар весьма сиятельных ног, лап и перепонок. Сучий эльф, смывшийся из зоны досягаемости, еще получит свое, но вот что делать ему?! Уже сейчас пошел неприятный запах, глава гильдии магов — обычный грабитель!
        — Юлоф!  — Мужчина, с носом, начинающимся от середины лба, окликнул своего престарелого слугу, уже полуслепого и седого, но все такого-же верного и находящегося в здравом уме, в отличии от молодых учеников, стремящихся не познать мир и его тайны, а набить карманы богатством. Желательно за чужой счет и не прикладывая особых стараний. Шесть, уже целых шесть призрачных учеников окружали своего учителя, расплачиваясь посмертием за собственную глупость. А седьмая — ученица — скоро украсит своим телом изысканный двор старого Ма-тин-Леффа. Телом, душой и ливером. Ма-тин-Лефф старейший некромант этого континента и давний друг Фа’химми, совершенно точно угадал, когда девушке надоест работать не отрывая зада и она попытается заработать, раздвигая ноги.
        С точностью, до 15 минут!
        Пришлось упаковать глупое существо и отправить выигравшей стороне.
        — Мастер…  — Юлоф замер, чуть склонив голову и любуясь своим воспитанником, все также, как и в детстве, раскачивающимся на стуле.
        — Знаешь, что это за…  — Маг бросил коробочку на стол перед собой, тайно надеясь, что она сломается.
        — Слухами земля полнится…  — Слугу уклончиво отвел глаза, пряча улыбку.  — Очередная загадка? Или, все-таки, очередная проблема?
        — Как всегда, мой старый воспитатель зрит в корень!  — Фа’химми старательно наблюдал за слугой, стараясь незаметно, "вкапать" ему еще сил и энергии, отводя темную руку времени, так и тянущуюся к одному из любимых разумных.  — Что посоветуешь?
        — Отдай бедным. От проблемы — добро не рождается.  — Слуга, конечно, лукавил. Без преодоления проблем — нет пути вперед. Но возводить стену вокруг самого себя…
        — Так и быть!  — Маг хлопнул в ладоши, вызывая маленького духа-посыльного.  — Кмерр! Это на площадь, на камень магов. Пусть заберет тот, кто больше заплатил!
        Дух заключил коробочку в белый кокон и растворился ворохом золотистых искр исполняя пожелание мага.
        "Камень магов", "Камень правды" или "Камень справедливости", последнее изобретение сразу трех высших магов древности, враждовавших между собой с начала времен, а затем, вдруг, решивших вспомнить, с чего именно началась вражда. Вспомнить не удалось, но вот после распития "мировой", взбрело этим трем идиотам в головы, дать миру справедливость.
        Крепка была мировая и слабы на голову все трое, вложивших себя, без остатков, в сотни камней, разбросанные по всему миру, всем континентам и островам. Уже давно стерлись из памяти их имена, а камни продолжают исправно функционировать, вызывая раздражение у разумных всех типов, видов и рас, ведь справедливость у каждого своя…
        Больше всех, за приятно пахнущую коробочку отвалил клан Ипрет, расплатившись драгоценными камнями по весу эльфа-продавца. Властитель клана Гно-ипрет, уже давно переваливший за предел жизни, отчаянно хотел жить, а тут, такая возможность "Кокон перемешения"! Двое провидцев клана, независимо друг от друга, подтвердили, что именно эта коробочка станет началом нового пути.
        Гно-ипрет держал в руках коробочку, сжимал ее в потных лапках, предвкушая, будущее таинство "перемешения", с которого начнется новый путь. Его новый путь!
        Паланкин покачивался на плечах проверенных животных, смуглых, бородатых и поджарых, с крючковатыми носами и черными глазами навыкате. Клан славился созданием новых видов животных, иногда опасно похожих на обычных разумных. Оттого и не связывались с ними ни артефакторы, ни алхимики — боялись. Боялись, что через пару лет, наклепав себе армию уникальных существ, обучив ее и поставив все на поток, их кланы сотрут с лица планеты, просто завалив протухшей биомассой. Да и какой замечательный щелчок по носу можно сделать, заказав животное, похожее на твоего злейшего врага и долго его пытать — как делали некроманты или запрячь в собственную колесницу и появиться на званом приеме, дразня и вызывая раздражение, как делали гномы, заказывая себе огромных зубастых ездовых ящериц.
        Гно-ипрет, спрятав чудесную коробочку в брюшную сумку, погладил себя по обвисшим и седым бакенбардам, печально осознавая тот факт, что за два тысячелетия его главенства, им так и не удалось получить существо, чей разум обогнал бы хотя бы собаку. Уж, не говоря о кошках или ящерах. Люди не в счет — они и так ошибка, правда, ошибка Самого Творца, а его идеи понять не дано даже магам!
        Даже ошибочные.
        Бородачи правой стороны паланкина очень недолюбливали бородачей левой — тем всего доставалось больше. И плетей, и внимания. Левая сторона молча возмущалась тем фактом, что дверь была справа и Хозяин вечно гладил правых по головам, покидая свое любимое средство передвижения. Оттого, левые дерзко все прибавляли и прибавляли шага, пытаясь обогнать правых. Правые демонстративно придерживали шаг, гордо раздвигая плечи и широко раздувая ноздри. Паланкин носился по площади, нарезая круги, а Гно-ипрет задумавшись о будущем, пытался сдержать тошноту — его укачивало.
        Грохот падения, веселый смех толпы и восторги детворы, ставшей свидетелями Такого падения, повис над площадью на целых пять минут, пока не прибыли сыновья клана Ипрет, выскочившие из десятка открытых порталов.
        Похороны Гно-ипрета состоялись через три дня — слишком был немощен организм, слишком изношено сердце и потрепаны сосуды.
        Владыку клана Ипрет — Гно-ипрета — победила тошнота…
        Так и "спряталась" от людских глаз коробочка "перемешения" на пару столетий, под сводами белейшего надгробия, возведенного кланом для своего Владыки…
        … Сегодняшняя гостья, загорелая и тонкая, укутанная в облако собственных черных волос выдоила Аркана до последней капельки. Даже проснувшись, он глотал прохладный воздух, льющийся из полуоткрытого окна затянутого москитной сеткой, не веря, что ночной марафон всего лишь ему приснился. Ноги и руки тряслись, а живот бурчал злым русским медведем и требовал, требовал, требовал, громко скандируя: "Жрать! Жрать! Жрать!"
        На полусогнутых добрался Бен до висящей на веревке вяленой рыбки и, оторвав парочку, задвигал методично челюстями, радуясь, что оказался таким запасливым.
        Желудок, получив мзду, выделил сок и потребовал добавки, напоминая, что вес у владельца давно не кошачий и жалкие две рыбки, это даже не смешно! Пришлось доставать ИРП и давиться им.
        Рассвет "Стекло" встретил на пляже, покуривая сигару и потягивая выдержанный бренди.
        Встретив источник жизни серебристым дымом и воздетым стаканом с плещущейся в нем золотистой жидкостью, Бен честно вырубился на два часа, восстанавливая силы, потраченные ночью.
        То ли источник жизни натолкнул бравого морпеха на мысли, то ли тому вдруг очень захотелось жить, но факт остается фактом — уже через час после пробуждения, Аркан, не дрогнувшей рукой расставил "подсвечники" ковра-самолета, прочел самую короткую в своей жизни молитву и запалил фитили, пропитанные рыбьим жиром.
        Вонь, звон и надсадный хрип "ковра-самолета", работающего на не привычном "топливе", обрадовал "Стекло" больше медали за отвагу, что ему вручали в Вашингтоне, при свете софитов, вспышках камер многочисленных фотокорреспондентов и ослепительной улыбке Президента, жавшего ему руку.
        Осторожно усевшись на световой пол, Бен попробовал оторваться от земли и не удержался от детского восторга, когда ковер взмыл на высоту двух метров, повинуясь приказу своего седока.
        Надо отдать должное профессиональному военному — прежде чем очертя голову кинуться в новый перелет, он добросовестно прикинул время горения его самодельных свечей.
        Выругался, опустив ковер на землю, со вздохом принялся ломать себе голову, из чего сделать более "долгоиграющие" свечи и, желательно, не столь вонючие.
        Эксперименты продемонстрировали, что не зря старший лейтенант так любил читать на досуге. Правда, помощь пришла не со стороны научной литературы, а от старика Жюль Верна, великого путешественника и всезнайки.
        На новых "свечках" ковер-самолет звуков почти не издавал, но вот грузоподъемность оставляла желать лучшего. Пришлось проститься с мечтой "прихватить все" и заняться отбором в дорогу самого необходимого.
        На закатном солнце, помахав рукой родному острову, "Стекло" с улыбкой на губах, сделал движение руками и ковер-самолет, набрав высоту в полсотни метров, устремился в сторону далекого континента. Скорость тоже хромала, но именно это сейчас Бена радовало больше всего — настало время начать строить планы. А еще лучше, лечь спать без страха снова быть изнасилованным.
        Пусть и очень красивыми и страстными женщинами, но, все-же, без его на то желания. Он даже предвкушал тот момент, когда "она" или "они" вновь придут в дом и не обнаружат своей любимой игрушки, сонно ждущей своей участи. И очень жалел, что не увидит их глаз и не узнает, что последует за их ущемленными чувствами…
        … Ковру-самолету понравился новый вид топлива. Пусть и не особо мощный, зато такой… Природный, ласковый и не вытягивающий все силы. Полный благодарности к своему владельцу, ковер краешком своего сознания коснулся спящего сознания солдата и завороженно втянулся весь, перебирая воспоминания.
        Обе насильницы, чьи облики были ближе всего, как самые свежие, ему не понравились: наглые и самоуверенные, от них плохо пахло, а голоса отдавали эхом канализации. "Таинственный остров" привел ковер в восторг, а "Дети капитана Гранта"  — в восхищение.
        Дав себе слово вернуться в сознание владельца еще раз, "Кокон перемещения" выскользнул наружу и панически затрепетал всеми своими огоньками, не зная, что делать.
        Настоящий шторм бушевал вокруг "летунов", вздымая волны и играя клочьями белой пены. Ветер играюче сносил с курса легкий ковер, угрожая занести в такие дали, где достать хоть что-то горючее или сухое — мечта сумасшедшего.
        Тряска разбудила морпеха.
        Мимо него, за пологом защиты, проплывала по своим делам наглая акула. Вода слегка светилась, но видимости особой не добавлялось, так, метров по 20 во все стороны, исключая ту, в сторону которой он сидел.
        Закусив до крови губу, Стекло начал живо представлять, что его ожидает в ближайшем будущем, искренне сожалея о побеге с острова и с любовью вспоминая обеих насильниц.
        После них у него оставался шанс проснуться живым.
        Через 15 минут, когда по прикидкам лейтенанта кислород должен был приказать долго жить, воздух вокруг него оставался столь же свеж и прохладен, как на высоте в пару сотен метров. Не поддаваясь панике, морпех сложил руки и дал команду подниматься вверх, к поверхности, к воздуху и…
        Вылетев из-под воды прямо в шторм, Бен без раздумья рванул вниз, на спасительную и спокойную глубину.
        "От добра, добра не ищут, а если ковер сделал такой выбор, значит ему виднее!"  — Успокоил себя Аркан раздумывая, что лучше всего сейчас успокоит нервы — хорошая сигара или добрый глоток виски?
        Победил здравый смысл.
        Крутя головой во все стороны, любуясь редкими попутчиками и отгоняя всяческие ужасы, лезущие в голову, мужчина вдруг проникся тем чувством покоя и парения, что знакомы лишь аквалангистам, неспешно шевелящим ластами над Большим Барьерным Рифом или изучающим Великие Римские дороги, протянувшиеся по дну океана в неведомую даль из непонятного "откуда-то".
        За свою боевую жизнь Бену приходилось высаживаться на вражеский берег с помощью акваланга не один раз. Но нельзя сравнивать то, спешное и пугающее пребывание во враждебных водах и это парение-полет.
        Незаметно для самого себя, он отдал команду и ковер самолет стал неторопливо погружаться, словно предвкушая встречу с непонятно где находящимся, дном.
        Дном, присыпанным каменным крошевом и желтым песком, по которому разгуливали морские жители, или просто валялись, втягивая в себя воду и процеживая ее через мембраны. Качались цветы и мелькали мелкие рыбки. Некоторые бесстрашно приближались к странному пузырю, за прозрачной пленкой которого прятался странный житель с огромными, круглыми глазами.
        Огромный скат, взбаламутив песок и донных обитателей, вырвался на чистую воду, сделал вокруг ковра-самолета круг почета, погладив его своим хвостом.
        Ощущения от прикосновения скату не понравились и продолжать знакомство он отказался, вновь ложась на дно и закапываясь, словно отличник маскировки.
        Бен только покрутил головой, рассматривая, как взметнулись вверх частички ила и песка, образуя мутное облако, смываемое несильным течением. Мгновение и лишь торчащий хвост выдавал расположение ската, притаившегося в ожидании новой жертвы.
        В отличии от человека, природа прекрасна, рациональна и жестока, как маленький ребенок, жаждущий узнать, что же там, внутри, у этого барабана!
        Завороженно, едва дыша, наблюдал морпех за морским дном, забыв о том, что на берег придется выходить, а там, на берегу, его ждет отнюдь не идиллия человеческого общения…
        Но, ведь человеку нужна хоть капля красоты, что отвлечет его от безысходности и мрака, от бушующих проблем и воюющих сторон, выжигающих берега, уродующих подобных себе в погоне за призрачным идолом безраздельной власти.
        Никогда не поздно изменится самому.
        Не надо громких фраз, красивых поз и сонма последователей.
        Достаточно просто улыбки и протянутой вовремя руки. И если с улыбкой все просто и понятно, то вот с рукой, чистые проблемы и заморочки.
        Хоть ты секундомером меряй, хоть в будущее заглядывай, считанные единицы могут протянуть руку вовремя. Большинство руки не подает вовсе, боясь замараться или быть затянутым в водоворот действия, а некоторые предпочитают сделать царственный жест, бросая в протянутую руку мелочь подаяния и гордо поглядывая по сторонам, говоря "я сделал все, что мог"!
        Если плыть по течению, то можно впасть. В океан. Или в маразм. Попасть в водоворот. Или утонуть. Совершить полет с водопада. Или услышать, как тебе рукоплещет толпа, встречая нового героя, что, не двинув и пальцем, совершил подвиг.
        Каждый выбирает сам.
        Самое страшное, что может сделать божество, это отнять право выбора и оставить предопределенность, как наказание.
        Бен верил в право выбора.
        Даже когда исполнял приказ, когда выбора не было видно в темноте пустынной ночи или канализационных трубах под старинным городом.
        Ведь это так просто, поднести к виску тяжелую сталь и нажать на тугой спусковой крючок, отказываясь от продолжения смешной человеческой суеты, что называется простым и страшным словом "война".
        Бен понимал самоубийц и не понимал, как можно запретить человеку разумному самому распоряжаться собственной судьбой?
        Бригадный капеллан, с которым они неоднократно пили, а бывало и били морды тем, кто мешал им пить, с тяжелым вздохом слушал разглагольствования лейтенанта и криво улыбался, отказываясь пояснять такое отношение бога к своим детям.
        Он был вообще самым мудрым человеком, с которым общался Бен на своей памяти.
        Были еще русские… Но там все и вовсе не просто… Ирландец Марк Шивон, после общения с русскими две недели ходил сам не свой, а британец Стюарт брезгливо поджимал губы и морщил нос, проходя мимо русских. Хотя больше всего воняло именно от сплинистого британца, вечно потеющего так, что даже женские прокладки в обуви совершенно не помогали…
        Они не стали "братьями по оружию", ведь цель учений, у руководства стран была совершенно иная… Но, именно сейчас, Бен очень захотел узнать, как там сейчас у них, русских?
        Шивон погиб в год прихода Высших, обвязавшись взрывчаткой и войдя зал, наполненный Высшими всех мастей и их младшими.
        Стюарт и его взвод, прихватили со склада три грузовика с боеприпасами и напалмом и жгли Высших везде, где те им встречались, а затем исчезли, словно и не было их.
        Бену очень хотелось верить, что британец жив.
        И было смертельно обидно, что Шивон не поговорил тогда с ним.
        И противно, настолько противно, что медаль, полученная из рук президента, жгла страшнее ядерной вспышки, выжигая душу и оставляя после себя белую сажу и черную золу.
        Сажу веры в людей и золу обмана…

        Глава 7

        ****

        "Тихо свистнул и ушел, называется — нашел"  — Аксиома нынешних "крыночных" отношений, не меняющаяся ни от территориальной принадлежности, ни от национального самосознания. Японцы, немножечко лучше, но их "лучше" нивелируется странным поведением и переизбытком электроники на квадратный сантиметр. Этакая, гаджетомания, в полном объеме и всей своей красе. С китайцами веселее — их улыбки естественны для обманщиков, коими их полагают. Восток вообще полагают обманщиками всего и вся, в отличии от великомудрой и многознающей культуры Запада, использующей арабские цифры, трактат "Аль-джебр аль-мукабала" и упорно именующей Ибн-Сину — Авиценной, а Кун-Цзы — Конфуцием.
        Увлечение западными ценностями преследуют и лучших из лучших, прекрасно понимающих, что "эргономика" не пустой звук и худших из худших, полагающих, что "заграница нам поможет".
        Ага. Поможет. За наши кровные нефть, газ и прочие ископаемые, превращая жителей таковых стран в сырьевой придаток, как это от века делала англия с индией, австралией и прочими своими колониями.
        — … Слушай, а это точно — Казахстан?!  — Поинтересовался Павлик, глядя на бескрайнюю водную гладь, раскинувшуюся от горизонта и до горизонта, с мелкими пиками островков и стремительными чайками.  — Это и есть — Арал?!
        — Нет, это Бухтарминское водохранилище.  — Я даже не прятал улыбку, рассматривая ошарашенные лица своих коллег по службе.  — Целое рукотворное море, по берегам которого раскинулись десятки баз отдыха, цементный завод и пара ГЭС, чья электроэнергия полноводным ручьем течет на продажу за бугор.
        — Охренеть! Там яхта! С алыми парусами!  — Н-да… Коллеги у меня начитанные, но в жизни на Востоке ничего не смыслящие. Федоров, насмотревшийся на мир собственными глазами, тихонько хмыкал, а остальные…
        Остальные искренне ждали пустыни с двух-трех этажными юртами, к которым привязаны верблюды и миллионы тонн воды для них — неописуемое открытие.
        Это они еще наш ленточный сосновый бор не видели!
        — Вы, молодчики, нашего Азиата много не слушайте — Казахстан государство совсем не маленькое и можно найти на свою голову и пустыню, с солончаками и пыльными бурями, и ливень такой силы, что смывает машины с асфальта. Или вот еще страшенная сила — сель!  — Федоров вздохнул и поежился.  — Не расслабляемся и крутим головами…
        — Пелядь копченая!  — Услышал я сбоку и пропал! Рот наполнился слюной и мозги заклинило напрочь!
        Пока руководство "ручкалось" с вновь прибывшими, знакомилось с обстановкой, мерялось картами и слегка ругалось, путаясь в терминах, я выбрался через дырку в заборе, ласково прикрытую густо разросшимся кустом сирени и осторожно, с оглядкой и предвкушением, затарился душистой рыбкой с золотистыми боками.
        Получилось килограмма три — почти все, что лежало на столе, рядом с пришвартовавшимся крепким катерком с названием "Ручеек".
        В командировку мы вылетели вчетвером: Федоров, как старший и мудрый, Павел Суров — самый молодой из нас, вместо рабсилы, Семен Фарата — вечно ругающийся, когда его фамилию писали с буквой "д", суровый аквалангист-диверсант, невысокий и, очень плавный в движениях. Ну и я, как козий хвостик и вечная затычка во всех бочках, особенно если затык происходит по обеим моим специальностям — психологическим и водолазным.
        Запах копченостей сдал меня коллегам с потрохами.
        — Это что за зверь?!  — Семен разглядывал жирнючую рыбешку, в полметра длины.
        Ну, хорошо, 45 см!
        — Какая, нахрен, пелядь?! Думаешь, я пеляди не видел?  — Потянув носом, диверсант колупнул крепким ногтем рыбью шкуру, добираясь до мяса.  — Здоровая, слишком… И запах… Вовсе не пелядиный! Зуб даю!
        — Сема… Ешь молча.  — Федоров вышел из двухэтажного домика и подкрался к нам.  — И зубы, побереги. Это — пелядь! Ее специально сюда завезли и акклиматизировали, еще в 60-е годы. Рыбка прижилась и пошла в рост.
        Начальственная длань замерла над пакетом, выбирая жертву.
        Едва я отвалил на берег, помыть руки и морду, смывая рыбий, неистребимый запах, как из-за кустов появилось хитрое лицо продавца, поманившего меня пальцем.
        Зная "наших", можно было ожидать чего угодно, включая копченого лосося или чего покруче…
        Завернутый в полотенце пирог, размером с колесо в 17 дюймов, мои встречали с видом тихого шока на лицах и паникой в глазах.
        Интересно, а если бы я предложил им бесбармак?
        Федоров качал головой, но от пирога не отказался.
        На свежем воздухе меня всегда бросает из крайности в крайность: то я жру, превращаясь в шарик с лапками и валяясь потом на пляже, вытапливая из себя сало, а то, схваченная с утра чашка кофе остается единственной едой на весь день, наполненный пешими прогулками по нехоженым тропам склонов гор.
        Наши луженые желудки благосклонно принявшие подношение, потребовали покоя и расслабления, для более качественного переваривания и усвоения.
        С ужасом представил себе, что произойдет, если, не приведи все звезды мира, над нашими головами, придется нырять! Все наши диеты, все строжайшие рекомендации и инструкции…
        Семен меня просто убьет!
        — Пойдем двумя бортами…  — Федоров тяжело вздохнул, икнул и потянулся за кружкой с горячим чаем, до которого был особым любителем.  — Наши коллеги под это дело еще и вертушку запросили, но… Это будет завтра… А сегодня… Судя по координатам, контейнер застрял где-то на песчаном островке… Так что, не сбылись твои предсказания, по поводу поезда, Олег…
        — … Вижу, Александр Николаевич, Вы уже пообедали!  — "Пузан" с погонами полковника на камуфляже рассматривал нас своим прищуренными глазками истинного степняка, способного разглядеть иголку в пыли и различить в траве подкрадывающегося к отаре овец, волка.  — Узнаю сокола по полету, а коллегу — по умению устроиться!
        — Война-войной…  — Флегматичный Федоров, это нонсенс! Весь такой расслабленный, словно расплывшееся по дну тарелки, растаявшее желе.
        Кошмар!
        — Катера будут готовы через 30 минут.  — Полковник тяжело вздохнул и уселся за вкопанный столик, рядом с нами и, не чинясь, потянул себе кусок пирога.  — Плохое у меня предчувствие, Николаич… Где-то нас подставили и причем совсем не по-детски. Не должен был ваш контейнер по Бухтарме идти. Тем более, такой здоровый, 40-ка футовый! Проще его на платформу, под охрану и прямым путем, до границы… Желательно на "Тулпаре", чтобы без задержек!
        При этих словах Семен ткнул меня ногой под столом и расплылся в улыбке — спор был, так что кому-то придется теперь пахать в поте лица своего, отрабатывая проигрыш!
        — Считаешь, Аким, что не просто так "ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж"?
        — Сам посуди… И ребят тебе спроворили. И корабли и даже вертолет. И китайцы, кстати, помалкивают — не лезут и вопросов не задают, а ведь наверняка тоже отслеживают контейнер, по своим каналам. И договор этот, о речной доставке… Странно, что именно наша сторона настояла на нем.
        — Подстава…  — Вырвалось у меня.
        — Подстава.  — Согласился полковник, вытирая руки и губы.  — Только и радости, что пирог свежий, а друг — старый… Смотри там, Николаич… Я теперь тебя особо не прикрою, сам видишь — пузом обзавелся, но связи есть. Если что…
        На стол перед нашим "головой" легла ярко-голубая визитка.
        — Спасибо, просто отрада для моего брюха!  — Полковник вытащил из-за стола свой "дирижабель", поручкался и скрылся в здании.
        Два катера, слегка залатанные "Ярики", бодро раздвигали носами синие воды моей родной Бухтармы, унося нас от берега в сторону последних координат контейнера.
        Мрачный Федоров, обожранные мы и экипаж катеров на всю видимую акваторию!
        Правда, пару раз рыбачьи лодки лезли в наглую, пытаясь проскочить под носом…
        Паша даже предложил отстрелять одного, особо хитросделанного, обматерившего нас через матюгальник и погрозившего кулаком.
        Учитывая, что Паша со "Стечкиным" спит чаще, чем с собственной молодой супругой, угроза совсем не шуточная.
        До "координат" добрались уже в сумерках, подсвечивая себе световыми столбами носовых прожекторов, просеивающих каждый метр водной глади.
        За шесть часов дороги, мы с Федоровым и Семеном успели накидать все мыслимые и немыслимые варианты, понимая, что все это — "филькина грамота", подкрепленная картами гугл.
        И почему именно гугл-картами? Неужели у нас не болтается на орбите своего спутника? Над братской-то республикой?
        Судя по вздоху Федорова, спутник болтался совсем не в той стороне.
        — Ох, Русь-матушка… Да сколько же ты можешь кормить имбецилов-то!  — Не выдержал Семен и мы с ним согласились.
        Вот теперь мы кружились вокруг островка, матерясь и поминая всех святых, ЦУП и разведку. Ни следа корабля-котейнеровоза. Вообще ни единого следа корабля!
        Веруя в невозможное, нереальное, абнормальное и паранормальное, можно было представить себе, что контейнер сюда принесли инопланетяне, расковыряли и выбросили, разочаровавшись в его содержимом.
        А, кстати, что у него за содержимое?
        — Какие здесь глубины?  — Семен уже мысленно начал готовиться к худшему и пристал к капитану "Ярика", худому, как щепка, Азамату Аждаровичу.  — Метров 40 будет?
        — Да и 200 найдем…  — Усмехнулся капитан, радостно скалясь в ответ на вытянувшееся лицо нашего аквалангиста.  — А если по старым руслам, все пятьсот, будет…
        — Е…! У вас тут что, стратегический запас на 100 лет без дождя?!  — Фарата от души высказал все, что думает о строителях подобных "бассейнов".
        — Ага.  — Азамат поддразнивал Семена, довольно улыбаясь произведенному эффекту.  — Это еще воды мало, сбросили на неделе… А то половина баз в воде стояла, пляжи затопленные и народ шибко недовольный был.
        — Это сколько ж труда-то вложено…  — Покачал головой Семен.  — С таким упорством…
        — Страна строила…  — Пожал плечами Азамат.  — Что-то неправильно, конечно… Там, под водой, много могил осталось… И сел…
        — Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть!  — Двигателист, выползший выкурить сигаретку на свежий воздух, тяжело вздохнул.  — А теперь…
        Махнув рукой, мужчина покачал головой, словно отгоняя тяжелые мысли.
        — Олег!  — Пшикнул передатчик, едва не заставив меня подпрыгнуть.  — Ночуем на месте, с утра возьмемся серьезно.
        — Чур, я на островке!  — Поспешил вклиниться в наш разговор, Семен.  — Тесно тут…
        При свете двух прожекторов разбили пару палаток и завалились дрыхнуть, все еще надеясь, что утро вечера мудренее.
        Не понравился мне взгляд Азамата, которым он проводил нас, высаживая на берег. Очень не понравился.
        Не злой, нет… Скорее — прощальный… Надо было с ним поговорить, но…
        Сон обрушился на нас со злостью осиного роя, отваживающего человека от своего местообитания. Первым застонал Павлик, крутясь на подстилке со скоростью вентилятора.
        Семен только громко дышал, словно бежал марафонскую дистанцию, захлебываясь и клокача воздухом, вырывающимся из легких.
        А я не мог пошевелиться, находясь в той сумеречной зоне, описанной Кастанедой и отделяющей наш мир, с его проблемами, от мира, где эти проблемы уже решены.
        Только, на мой взгляд, решены самым кривым из возможных, способом.
        — … Возмужал, но не поумнел…  — Этот голос я уже слышал, а человека, притаившегося за моей спиной, знаю много лет.
        Накалившиеся предметы жгли кожу, вырывая из сюрреальной параллели, втемяшивая в голову, что происходящее — реально, реально, как корабли, сонно качающиеся на якоре, как мои соседи, впавшие в кошмарную кому.  — Плечи стали шире, одобряю… И живота не наел…
        — Гуим…  — Вспомнил я имя, забытое почти на десятилетие.  — Охотник!
        — Вижу, все сделал по-своему?  — Гуим плавным движением перетек у меня из-за спины и опустился на корточки, заглядывая мне в лицо, привязывая к себе своим взглядом.  — Но не выбросил. И не забыл. Серебро и когти, серебро и клык… Больно?
        Только и смог, что кивнуть в ответ — мои "счастливчики" уже полыхали раскаленным металлом, угрожая прожечь меня насквозь.
        — Не стоило устраиваться в ночь на могильнике.  — В голосе охотника прозвучала и усмешка и печаль и угроза.  — Ну, раз залез… Дам тебе шанс.
        Гуим выпрямился, сладко потянулся, хлопнул в ладоши и исчез в серебристом вихре, сорвавшем палатки.
        Кто познал кошмар, тот знает первое средство борьбы с ним.
        Давно я так со вкусом не матерился.
        Громко, отчетливо и с душой, без грамма стыда или стеснения. Поминая всех богов, пристегивая их к длинной веренице слов, выдергивающей нас всех из кошмара острова-могильника.
        Я матерился так, как меня учил мой дед, вытаскивая из тайников памяти все обороты и сравнения.
        Может быть, не так уж и не правы те, кто считает мат боевой молитвой, вводящей воина в то состояние боевого куража, при котором все проклятия, насылаемые на него врагами, возвращаются к тем, кто их наслал.
        Может быть, действительно были времена, когда магия шагала по нашей планете?
        И, оттого и нельзя материться для связки слов, ибо сказанное слово теряет силу, убивая воина, превращая его в диванную собачку, украшение купленного в кредит автомобиля, новенького айфона или распавшейся семьи, для которой не хватило нужных слов.
        Судя по ровному дыханию моих коллег, не зря я не матерился с момента поступления в институт, дав самому себе зарок.
        "Молитва" для боя, отныне, останется только для боя.
        Закинув руки за голову, растянулся на остывающем песке, покрывающим тонким слоем камень холма.
        В черном небе, без единого признака нашей соседки по галактическому путешествию, мерцали звезды, изредка скрываясь за просвечивающими облаками, подобными фате невесты.
        Что мы знаем о мире до христианства?
        Лишь то, что нам привычно врут.
        Сегодняшняя ночь, для меня, все расставила по своим местам — ни хрена не значат кресты, без веры надетые на шею толстым попом, подсчитывающим в голове барыши.
        Любуясь Медведицей и подмигивающей мне Полярной звездой, раз за разом, шаг за шагом, снова и снова вертел и крутил мысленный кубик-рубика, складывая стороны по цветам.
        Великая сила, скажу я вам, таится в каждом человеке…
        Только мельчает человек и тем больше мельчает, чем больше плывет по теченью.
        Не важно, молишься ты или просто ждешь чуда — пока ты сам не станешь творить, ни молитва, ни чудо тебе не помогут.
        Уже почти засыпая, услышал дикий крик, пролетевший над водной гладью нашего рукотворного моря.
        Дав себе зарок проверить, кто же так орал, вырубился с чистой совестью человека, хорошо выполнившего свою работу.
        Жаль, что рассказать не кому будет — не поверят!
        Рассветы на Бухтарме разные — теплые, прохладные, промозглые и сияюще-солнечные — все как на настоящем море, живущем своей жизнью, то ревущем штормом, то играющем серебристыми зайчиками.
        Вода она и есть — вода. И щелку любую найдет, и объем — заполнит. И напоит, и утопит. Выбирай, только не думай, что Ты покорил море — оно вошло в тебя каждой своей частичкой, крупинкой соли, криком чайки и взмахом крыла альбатроса.
        Сорванные палатки пришлось устанавливать по новой, натягивать до звона, и выслушивать от Федорова всё, что он о нас думал.
        Фарата, в ответ, сорвался и предложил "старшаку" не умничать, а спуститься и показать мастер-класс.
        "Слово за слово, членом по столу"!  — Прокомментировал вслух Павлик, схлопотал от обеих сторон и пошел искать утешение у психолога.
        Вместо утешения, отправил его купаться — что-то показалось мне слегка странным, что-то изменилось, словно мир стал чуточку больше, солнце — чуточку жарче…
        А, нет, простите…
        Это не мир стал больше, это воду спустили и наш островок приобрел дополнительную площадь, каменистую и влажную.
        — Там маячок светится!  — Вынырнул Павлик, довольный, как слон.  — Наш, думаю…
        Пока он думал, Семен скинул майку и брюки, поплескал себе на бицепсы, остужая тело и готовясь к "быстрому нырку".
        Минута вентиляции и вот розовые пятки мелькнули над ровной гладью воды.
        Привычно разделся и встал на подхвате — работа наша не для одиночек и не для особо выделывающихся. В ней все расписано даже не по минутам — по секундам, отделяющим два мира не только тонкой пленкой поверхностного натяжения, но и переходом с этого мира, в мир иной. И самый простой знак того, что все пошло не так — отсутствие "пузырьков".
        Сема держит семь минут — проверено не однократно и быстрый спуск, в его исполнении это классический маневр, ни на йоту не отступающий от расписанных схем и инструкций.
        При первом совместном погружении, он долго и нудно опекал меня, контролируя каждые две минуты. Потом два часа "размазывал" меня за нарушение ТБ, по пунктам объясняя, где я облажался.
        Пересдавать на журнал, не отправил, конечно, но еще десяток погружений следил, как нянька, за плаксивым дитем, что головы не имеет, только плакая.
        Потом был "Шален-Гра" и с тех пор работали "сбитой" парой, не подпуская, даже близко, чужаков. Мы настолько "притерлись" к друг-другу, что жестикулировать почти не приходилось, словно в мозгах стоял приемо-передатчик, настроенный на напарника.
        Федоров, на нашей паре устроил съемку обучающего фильма, для "молодняка".
        Две минуты и сорок одна секунда…
        Я принялся вентилировать легкие, готовясь взмахнуть ногами над головой и помчаться навстречу напарнику.
        Семен, с его опытом работы, сейчас, самая главная птица. Пока Павлуша таскает с катера наше оборудование, а Федоров сидит на берегу, наблюдая уже за мной, он, наверняка, и до контейнера добрался, и фронт работ наметил.
        "Фр-р-р-рух-х-х"!  — Вода выпустила Фарату, привычно изображающего из себя кита. Или дельфина, кому как нравится.
        В четыре взмаха руки капитан Семен Фарата добрался до берега, чуть заметно кивнув мне, отмечая мою готовность и тройной удар указательным пальцем правой по запястью левой руки — три минуты.
        Без груза, метров на 15 ухнул, к бабке не ходи.
        Впрочем, это Семен и делать далеко идущие выводы на таких поверхностных наблюдениях…
        Растянувшись на теплом камне, рядом с Федоровым, мой инструктор морщил нос.
        Значит, дела совершенно хреновы.
        — Контейнер лежит на склоне, дверями вниз. Верхняя часть метрах в 25 -28. Дна не видно, вода чистая и легкое течение.
        — Не сползет?
        — За ночь воды ушло на пару метров, так что… Никуда не денется.
        — На "стрелу" возьмем?  — Федором принялся что-то рисовать обломком камушка, на песке рядом с собой.
        — Нет, Аркадьич. Понтон нужен. Между катеров растянем и через блоки, вверх и к берегу. Потом "колбасу" подсунем, продуем, поднимем… Длинный зараза и тяжелый.
        — Контейнер специальный, так что, не такой уж и тяжелый…  — Федоров отбросил камушек.  — Олег, чего кобылу тянешь? Помоги Павлику, а то так до вечера возиться будем!
        Горка нашего оборудования, взятого с собой, была удручающе мала и, увы, большей своей частью была отнюдь не "Сделано в России". Отметились и итальянцы, и французы, американцы тоже сделали свой вклад в наше нелегкое дело.
        Но вот самый тяжелый тюк, весом более 70 кг, это уже наша разработка, проверенная, откатанная и "забугрянью" совершенно не известная.
        Через час, я впервые погрузился в воды своей родной Бухтармы.
        Подумать только, а ведь я в ней дважды тонул… В попытке научиться плавать…
        Три минуты и нашим глазам открылась дополнительная неприятность — от удара не только двери открылись, но и часть груза болталась, угрожая вывалиться в "открытый космос".
        Переглянувшись, закрепили стропы и отпустили вверх оранжевые шары буйков, попытались закрыть двери и трижды хлопнули в ладоши, когда удалось свести створки и прихватить их на тоненький тросик, на всякий случай, в трех местах.
        Подводный мир не любит "стремительных и резких", самая быстрая рыба, на самом деле, самая грациозная и плавная, иначе слишком много шансов стать обедом.
        Семен, в свое время, демонстрировал мне этот, акулий, стиль плавания. Жаль, у человека проблемы с обтекаемостью, иначе мы бы… Ух, черт возьми!
        Прохлаждаясь на декомпрессии, с азартом порылись в каменных осыпях — Семену показалось, что там есть что-то интересное.
        Ну, еще бы, после моих-то рассказов о том, сколько всего тут затоплено, ему бы и не показалось!
        Нашли собачий череп, зацепившуюся за камни сеть и два гаечных ключа, новеньких и блестящих, словно вчера утонувших.
        Так и выбрались на берег, с гаечными ключами.
        Собачий череп похоронили в осыпи, пусть песик спит спокойно, а сети, Семен старательно смотал и выпустил отдельным буем — эта зараза не только для нас может стать проблемой, но и кораблю доставить хлопот, намотавшись на винт.
        Сам я с таким не встречался, но с капитаном спорить не буду, против моего, у него опыт еще тот, и не весь — положительный. Это меня он опекает, как нянька, иногда даже и в глаз ему дать хочется, за "гиперопеку"-то…
        Пока мы развлекались, на островок пришумел вертолет, старый "Ми-8", шумный и пахучий, привез еще ворох груза и две хмурые личности, в пустынном камуфляже, без знаков отличия.
        Разглядывая мрачный лик Федорова, предположил, что посетили нас люди из "Комитета"…
        — Сами справитесь?  — Вопрошал седой, с хитрым, "Ленинским прищуром", мужичок, мне по подбородок, но с таким разворотом плеч, что и костюма-то не подберешь…  — Баржа уже чапает, будет к вечеру, часов в пять. Все, как вы и просили. Как загрузимся, ваш человек и наш,  — он кивнул в сторону своего напарника,  — проверят груз, опечатают и будут сопровождать до границы. Поездом.
        — Тебя капитан искал.  — Павлик ткнул в сторону стоящего на якоре "Ярика", что привез нас на точку.  — Сказал "важно".
        Моряк, не важно "соленый" он или "пресный", суеверен. Казахстанцы суеверны вдвойне и оттого я люблю свою родину. Здесь, за мешаниной мистики, суеверия и нашего очень странного, мусульманства, остались самые замечательные люди. Они чувствуют землю, всю бескрайнюю даль наших степей, ценят воду и знают, как это страшно, остаться одному.
        — Здравствуйте, капитан.  — Оказаться на "Ярике" можно было разными путями: на нашей мелкой лодчонке, рассчитанной на две персоны или вплавь, за десяток гребков. Можно было поорать, требуя "личного транспорта", раз уж меня хотел видеть капитан корабля, лично.
        — М-м-м, понятно.  — Вздохнул Азамат Аждарович, впившись взглядом в висящий на шее волчий коготь.  — А я то, старый, думал… Сам справился? Или помог кто?
        — С волком — сам. А ночью… Если Вы об этом, то — помогли.  — Честно признался я, растираясь жестким полотенцем, которое подал мне двигателист.  — Знали ведь?
        — Обычно, собакой откупались.  — Азамат пожал плечами, признавая свой промах.  — А тут — целый волк пожаловал, распугал мелких шавок.
        Пару минут мы играли в гляделки, "черные против зеленых".
        Победили более молодые — зеленые.
        Азамат отвел глаза и протянул мне кожаный кисет, на шнурке.
        — Убери, на ночь. Иначе не проснетесь.
        — Сегодня тут ночевать уже не придется.  — Я отвел руку, хорошо помня слова Охотника.  — Да и спокойней мне, когда я их чувствую.
        — Их?!  — Узкие глаза капитана превратились в два черных озера, в которых блистали желтые молнии.  — Их?!
        Расстегнул браслет часов и продемонстрировал волчий коготь, спрятанный в массивный замок, украшенный гравировкой группы крови.
        — Ночуй-ка ты на корабле…  — Азамат прищелкнул языком.  — Не простого ты волка убил, раз старые испугались, а молодые помогли.
        Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.
        — Ох уж это Восток!  — Я с удовольствием нырнул с низкого борта катера в воду, смывая недосказанность и мистику.
        Восток очень любит яркие цвета, ведь за ними одинаково легко спрятать и самую страшную и самую простую тайну.
        — Слушай…  — Павлик выглядел очень озадаченным, смущенным и серьезно обеспокоенным. Глядя на его нервное почесывание, я уже и сам стал беспокоиться, а то, не ровен час, признается сейчас наш коллега в шпионаже в пользу дружественной республики и что, прямо здесь топить прикажете? Или тащить через границу, надеясь на великий русский Авось, который меня еще не разу не подводил? Правда, не подводил он меня по той простой причине, что я старался как можно реже его беспокоить…
        — Ты же отсюда родом?  — Паша уселся на согретый солнцем камушек и уставился на меня, как на последнюю инстанцию.
        Пришлось кивнуть и сесть рядом, шмыгнув носом.
        — А здесь и вправду глубины 600 метров бывают?!  — Наконец "разродился" наш младшой лейтенант и я захотел его пристукнуть, чем-нибудь тяжелым и железным. А лучше — чугунным. Для верности, чтобы не ожил.
        — Средняя глубина водохранилища около десяти метров, максимальная — шестьдесят.  — Начал я лекцию для молодых и искренне верующих.  — Есть, конечно, резерв, на всякий нехороший повод, но и он до сотни метров вряд-ли дотянет. И вообще, Пашенька… Гугл уже отменили? Или википедия ушла на обед?
        — Школишь?  — Федоров скалился, появившись из-за моей спины.  — Вот смотрю я на тебя и в ужас прихожу: будь ты на десяток лет старше, а лучше полтора, я бы перед тобой в струнку тянулся, товарищ секретарь партийной организации! В мои годы, за такими, как ты, Москва охотилась серьезнее, чем за шпионами. Да и флот… На жопе ровно не сидел. Высшая партийная школа, слыхал такое?
        Пришлось признаваться, что слыхал. И не только "слыхал"  — изучал конспекты, что достались по наследству от бабули-фельдшера, лейтенанта запаса, окончившего свой институт в пятьдесят лохматом году.
        Интереснейшее чтиво, кстати, скажу я вам! Очень много объясняющее и ставящее по своим местам. Я и на психологию пошел с таким удовольствием, именно из-за этого.
        Пашу, при слове "партия" аж перекосило, словно кислых ягод целый рот набрал. Он у нас молодой-ранний, считает, что "заграница нам поможет" и "общечеловеческие ценности" непреходящи.
        Федоров, от такой постановки вопроса аж в багровые тона ушел, выписав Пашеньке командировку в ближнее зарубежье, по местам боевой славы авиации НАТО и мемориалов тем, кто уже никогда не расскажет ничего, обратившись в пепел.
        Вернулся наш младшой седой и молчаливый. За полгода оттаял, но общечеловеческие ценности при нас больше не поминает.
        Через пару месяцев скатаем его в Хиросиму, пусть своими глазками посмотрит на деяния "общечеловеков"…
        — Планы строишь?  — Федоров, прогнавший Павла проверять снаряжение и помогать Семену, бросал в воду камушки, любуясь брызгами.
        — Не люблю смешить высшие силы…  — Покривил душой, я.  — Один пес, все раком встанет…
        — Оптимист это не тот, кто первый кричит "Ура"…  — Вздохнул Федоров, отряхивая руки от налипшего песка.
        — А тот, кто последним кричит "П….ц!"  — Закончил я народную мудрость и поежился от внезапно налетевшего холодного порыва ветра.

        Глава 8

        ****

        — … Виски — 3 бутылки. Выдержка — 100 лет.  — Старый знакомый Аркана, привыкший скупать все по дешевке, облизнулся и причмокнул губами.  — У меня и деньжищ таких-то не будет, Аркан! Тут за сигары бы рассчитаться, а ты выпивку толкаешь!
        — Не хочешь — сам выпью!  — Хохотнул морпех, твердо зная, что Алекс Трим, владелец "придорожной забегаловки" "Хеленна" и хозяин одноименного магазина, с торца забегаловки, единственный, кто и товар возьмет, и цену даст, и властям не настучит.
        Никого Алекс не боялся, ни черта, ни бога. Бобыль, меняющий женщин ровно тогда, когда они становятся свято уверенными, что до заветного колечка на пальчике всего одна ночка осталась. Влюбленный в свое заведение и держащий работников в ежовых рукавицах.
        — Ты хотел сказать "вылакаю"!  — Худой, как щепка, Алекс торопливо убрал бутылки в окованный свинцом шкаф, следом за упаковкой сигар.  — Тебе что виски, что спирт — лишь бы горело, горло драло, да по мозгам шибало! Еще есть что-нибудь?
        — Два "АК" и пятьсот патронов, но это только в обмен на "Вдоводел", с полным обвесом. За прицел отдам "Кольт" и два магазина.
        — Три!
        — Десяток патронов.  — Пожал плечами Аркан, разворачивая плечи.  — Больше не дам, самому на что-то жить надо!
        Рассматривая здоровую сумку, лежащую у ног морпеха, Алекс только умиленно прослезился и поинтересовался дружеским шёпотом, а точно ли в родне Аркана не было евреев?
        Посмеявшись старой, как само время, шутке, приятели вновь склонили головы над черной столешницей, на которой Алекс мелом подводил итог.
        — "Калашниковы" придержи,  — Трим почесал глаз, марая нос и загорелую щеку, мелом.  — Твоего "F-14W3" теперь днем с огнем не сыскать, в хорошем состоянии. Лучше я тебе "обвес" для "АК" поищу… Был у меня гость из Канады, рассказывал, что у них целый заводик "Калашниковы" до ума доводил. Контакт он оставил, так что, через недельку, будет тебе и прицел, и ствол, и, если не сорвется — подствольник. Только гранат, больше трех, не достану. "Высшие" словно с цепи сорвались, во все щели носы суют, младших сворками таскают.
        — Алекс.  — Аркан со вздохом перешел к самому главному.  — Мне бы отсидеться, месяцок. "По глубже".
        В комнате, с окнами, выходящими на три стороны света, богатым ковром во всю стену и ковром на полу, воцарилось напряженная тишина.
        — Что так? Где-то нашумел?  — Трим насторожился, мгновенно просчитывая возможные проблемы и обходные пути.  — Или за молодкой приударил?
        Аркан вздрогнул, вспоминая свои сны и поежился.
        — Ты уж лучше сразу скажи, чего ждать.  — Хозяин забегаловки уже принял решение и теперь только раздумывал, как ловчее отыграть выпавшие карты.
        — Юбилей у меня, Алекс. Вот и ищу, куда нос приткнуть, чтобы не отрезали.
        — Юбилей?!  — В глазах мужчины промелькнули странные огоньки недоверия и восхищения, одновременно.  — Так отпраздновать надо, а не нос прятать!
        — Шесть десятков?
        — А по виду — не больше сорока.  — Признался Алекс, на всякий случай обходя морпеха со всех сторон, рассматривая, как диковинную зверушку.  — Была бы дочка, сватов бы ждал…
        Погрозив крепким кулаком веселящемуся владельцу "Хеленны", Бен вздохнул с облегчением. Если Алекс шутит, значит, уже просчитал все варианты и продумал все ходы, включая финальный мат противнику.
        — Если я тебя в Канаду отправлю, ты, как? Справишься? Не рассыпешься от старости?
        — Если не больше 50-ти килограмм, то нет.  — Прикинул свои силы, морпех.  — Остальное, прости дружище, но только на телеге.
        — Не понадобиться.  — Отмахнулся Алекс.  — Там посылка-то, восемь килограмм, только идти тебе, если согласишься, аж до Форт-Чипевайан. Полторы тысячи километров.
        — Пехом, месяца полтора.  — Быстро подсчитал Бен, соразмеряя свои силы.  — Без учета бездорожья и прочих неприятностей.
        — Если уложишься в месяц — любой "обвес" бесплатно!  — Принялся торговаться Трим, подогревая интерес к своему предложению.  — Да и с той стороны, думаю, добавят от щедрот, за скорость. Так как?
        — Ты мне лучше скажи, как я от "Высших", со своим возрастом, прятаться буду?  — Усмехнулся Аркан.  — Или, есть варианты?
        — Варианты есть всегда.  — Алекс помрачнел.  — Только за ствол не хватайся, лады?
        Предупреждение несколько запоздало — тяжелый "кольт-питон" уже смотрел входящему существу точно в лоб, приглашая сделать последнее движение.
        Существо, откинув капюшон и расстегнув длиннополый плащ, явило миру худощавую девичью фигурку, с красными, как кровь волосами, черными, как ночь, глазами и белой, как лист бумаги, кожей. Тонкие черты лица, выразительно-породистый нос и омерзительные клыки, острыми иглами лежащие на синих губах, как насмешка над человеческой сущностью.
        — Это Иветт Вашиннарра.  — Алекс встал между морпехом и "Высшей".  — Мой заказчик и твой пропуск. Убери оружие.
        — Не очень-то культурно встречать своих господ заряженным оружием.  — Вашиннарра облизнула свои клыки и Аркан хищно улыбнулся, понимая, что девушка его боится. Храбрится, но… Отчаянно трусит, вглядываясь в черный зрачок револьвера и ждет чуда.
        С очень огромным удовольствием, морпех, вместо чуда, угостил бы "Высшую" тяжелой пулей, но старый приятель замер на линии огня, прикрывая своим телом. Замер и сердито мечет молнии из-под седых бровей.
        — Вы не моя госпожа.  — Бен крутнул пистолет, пряча его в кобуру.  — Так что… Как хочу, так и встречаю.
        — Иветт просила меня найти человека, который передаст ее родителям маленький подарок.  — Трим покачал головой, намекая на повышенную осторожность в словах и поступках.
        — Родителям?  — Морпех хрипло рассмеялся.  — Сказочница.
        — Меня "призвали" два года назад.  — Девушка дернула спиной, словно оскорбленная прикосновением кошка.  — И я еще помню маму и папу.
        — А скольких ты уже лишила мам и пап?  — Бен сделал шаг вперед.  — Или в честь родителей ты стала вегетарианкой? Или предпочитаешь кровь животных?
        — Я не выбирала такую жизнь!  — Девушка легким движением руки смела с дороги Алекса, отшвырнув его к огромному окну, за которым текла обычная жизнь и встала напротив "Стекла".
        — Зато могла выбрать смерть…
        Иветт тяжело вздохнула и сделала шаг, признавая свое поражение.
        Алекс, кряхтя и охая, отлип от окна, качая укоризненно головой и потирая ушибленный бок.
        Девушка, положив на стол металлическую шкатулку, запахнула плащ и накинула капюшон, давая понять, что не нуждается в чьих-то нотациях.
        — Я надеюсь, что так же, как вы напали на меня, так будете нападать на тех, кто попытается отбить у вас посылку.  — Обычный, грязно-серый портал ученика, поглотил "Высшую" оставляя людей в тяжелом молчании.
        — Ненавижу таких, как она.  — Вдруг признался Алекс.  — Но, бизнес есть бизнес.
        Из металлической шкатулки появилась на свет блестящая цепь со звеньями, толщиной в полпальца и терпко пахнущим кровью, медальоном.
        — Ш-ш-ш-шиваэль тин Вар…  — "Проход по праву рода"  — Трим с трудом прочитал написанное на медальоне и брезгливо отбросил его на стол.  — Одевать не советую — игрушка старинная и, похоже, очень не простая.
        — Может, совсем голышом идти прикажешь?  — Хихикнул вояка, припомнив, что есть у него и другая дорога, чем бить ноги по земле.  — Если за две недели обернусь, премия будет?
        — Обвеса мало?  — Трим заинтересовался, заглатывая наживку.  — Будет тебе премия. Что-то особенное или по моему выбору?
        — На твою совесть.  — Морпех и сам не мог представить, что же потребовать за "скорость".  — И еще. Груз я упаковываю сам!
        … "Четыре восковых свечи и дюжина в "запасе"…"  — Бен неторопливо летел над болотами, любуясь видами и радуясь очередному восходу солнца. Ковер-самолет бесшумно парил в 200 метров над землей; подрагивали, едва заметно, огоньки свечей.
        Медальон-пропуск "Стекло" прикопал под приметной сосной, завернув, для надежности, сперва в полиэтилен, а потом, для безопасности и просто так, щоб було — сунул в старый магазин АК, исцарапанный до металлического блеска, отполированный прикосновениями и тяжелый, как все, что делается "на века". Магазин упаковал в промасленную тряпку, а тряпку — в пустой патронный цинк и закопал, навалив сверху пару камней, словно старинная железка грозила вырваться и последовать за ним, как собачий хвостик.
        В "посылке для родителей" оказались редкие теперь антибиотики, инсулин, два десятка тяжелых, золотых ампул и фотоальбом в синем, сафьяновом, переплете. Не восемь килограмм, конечно, но шесть — точно.
        Больше всего Аркана беспокоил именно альбом. Что-то грязное и тяжелое затесалось на его страницы и отравляло все, что касалось сафьяна. Бен, от греха подальше, потребовал у Алекса металлическую фольгу, старательно запаковал альбом и долго потом отмывал руки в проточной, ледяной воде, пытаясь смыть с них гадкие, слизистые, ощущения.
        Из поселка Трим вывел его в самом начале сумерек — еще никто не любопытствует, но уже нет лишних глаз на дорогах, а простые прохожие располагаются в придорожных забегаловках, подобных "Хеленне", предвкушая сытный ужин, крепкий сон или иные развлечения, простые и доступные.
        Пожав друг другу руки, мужчины разошлись по своим делам: Трим заторопился обратно, представляя, какой бедлам сейчас творится у него "корчме", а Бен, закинув за спину квадратный рюкзак, покачался из стороны в сторону и мягким шагом бывалого пешехода двинул по едва заметной тропе в глубину разросшегося за 20 лет, леса.
        Только на вторые сутки пути, морпех достал спрятанные подсвечники ковра-самолета, воткнул в них припасенные свечи и теперь усмехался странным правилам "Высших", в первую очередь стерших все границы, словно они мешали им с особой изощренностью. Еще вчера он пролетал над бывшей границей США и Канады, от которой остались только развалины и разросшиеся на КСП молодые кусты… А теперь ковер-самолет плыл над величественной Атабаской и он пожалел, что нет с собой ни удочки, ни крючка, ни лески — сверху было отлично видно, что рыба в реке водилась преизрядных размеров.
        Желудок, снова поймав мысли о рыбе, сразу завелся и давай бурчать, напоминая, что полет-полетом, а еду вынь да положь, иначе он избурчится, привлекая к себе внимание местных птиц, пролетающих мимо и зверья, рыскающего далеко внизу.
        Обрадовав потроха армейским рационом, для разнообразия — офицерским, Аркан поднял ковер еще на полсотни метров вверх, прикинул, сколько лететь и, вытянув ноги, благополучно уснул.
        Его совершенно не мучил вопрос о том, как это ковер-самолет не сбивается с курса, не врезается в высокие горы или не сталкивается с летящими навстречу, птицами. Раз летит — значит летит. И в годы его молодости, технология уже здорово напоминала магию, а ковер-самолет… Это всего-лишь тот-же самолет с автопилотом и нечего придумывать особые танцы с бубном…
        … Могилу Владыки клана Ипрет — Гно-ипрета, разорили через двести семь лет. Разорили эльфы, прошедшие очередной волной войны против всех. Разорили, как сотни и тысячи других могильников, походя и с ленцой, выковыривая лишь самое дорогое и прихватывая лишь самое необычное.
        Трое молодых эльфов доблестно схлестнулись за право владеть кольцом-печаткой и странной коробочкой, лежавшей среди костей, словно похороненный ее проглотил перед смертью.
        Кольцо досталось сильнейшему, а коробочку пришлось отдать капитану, чтобы тот отписался родне убитых соперников, что погибли те в неравном бою, с честью защитив полковое знамя от орд страшных чудовищ, выращенных для одной-единственной цели — убивать все живое на своем пути.
        Коробочку, так и пышущую силой, капитан проиграл полковому магу в карты, так и не успев ее открыть.
        Маг Литвинаэлинапель, коробочку открыл и остался единственным, кто выжил из всей армии, попавшей в мешок в каменном ущелье. Камни похоронили завоевателей, а раны и клыки диких зверей прикончили тех, кто из ловушки все-таки смог вырваться.
        Так уж случилось, что против эльфов, в этот раз, взбунтовалась даже сама природа, уставшая от своих "заигравшихся" в уникальность, созданий.
        Литвинаэлинапель, при подлете к родному лесу выказал завидную осторожность и со слезами на глазах наблюдал, как тонет в огне девственная чаща, кормившая их долгие сотни и сотни лет, оберегавшая и балующая своим изобилием и добротой.
        Оставались разрозненные кланы на отдаленных островах, полукровки и запретные леса, куда нога простого смертного эльфа ни разу не ступала. Представив себе, что его ждет в чужом клане, боевой маг, не дрогнувшей рукой, обкорнал себе уши, обрился на лысо и поспешил предложить свои умения одному из королей, достаточно просвещенному, чтобы магию не отрицать и достаточно невнимательному, чтобы не разглядеть в лысом и зеленоглазом маге — эльфа.
        Союз неглупого короля и осторожного мага пошел королевству на благо: пышно разрослись ремесла и земля, чувствуя своего сына, старательно снабжала съестным, не выказывая ни малейшей усталости.
        Идиллия продлилась бы еще не одно десятилетие, если бы не эльфийские, острые уши, обнаруженные Его Величеством, у своего третьего сына. Точно зная, кто спит с его давно не любимой женой, король сложил два и два и дал коленом под зад и магу, и королеве. А вот сына оставил при себе, то ли заложником, то ли планы были какие, на быстрорастущего мальца.
        Литвинаэлинапель оставил сыну "кокон перемещения" и отбыл в неизвестном направлении, оставив королеву в гордом одиночестве, в соседнем королевстве, с крохотным пансионом от бывшего супруга.
        И, если эльф "благородно смылся", то вот Ее Величество, жаждала возвращения.
        А еще — мести.
        Зная свою прекрасную супругу, Его Величество, скрепя сердце, разрешил ее грохнуть. У него была мечта о примирении, о чем он неоднократно ей писал, но женское уязвленное самолюбие, это такая страшная сила…
        Эльфеныша назвали Арвидом.
        Кроме отцовских ушей, мальчишка унаследовал отцовскую осторожность и магический дар. Пока его старшие братья готовились принять скипетр и державу, Арвид старательно осваивал сразу два ремесла, внушая восхищение и опасение, одновременно.
        Его Величество, наблюдая за успехами парня, отправил его в путешествие, набраться ума и опыта.
        Словно заботливые отеческие руки, прикрыли ребенка от неприятностей, зависти и внезапного мора, вычистившего королевство под "ноль".
        Проблемы у юного эльфа начались сразу по возвращении.
        И не мечтавший о троне, не грезивший властью, юнец оказался втянутым в самую настоящую войну за наследство. Сторон, спешащих прибрать пустые земли к рукам, нашлось намного больше двух. Как Арвид не сопротивлялся, в заваруху его втянули, прельстив не столько властью, сколько богатством и давлением на самую больную точку — жалость.
        Проезжая вымершие деревни, дурнопахнущие от разлагающихся тел, он бледнел, краснел и прятал лицо в шелковый шарф, сложенный втрое и пропитанный благовониями.
        Юношеский максимализм погиб, не успев проклюнуться.
        Из войска в семь тысяч конных и две тысячи — верхом на повозках, до столицы никто не доехал. Совершенно верное замечание эльфеныша о том, что стоило дождаться холодов, командование проигнорировало, поощряя лихие вылазки своих офицеров по деревням, за добычей.
        Попытку заставить соблюдать простейшие меры гигиены, вдолбленные при дворе — подняли насмех.
        Шелковый шарф вызывал совершенно идиотские смешки. А его каждовечерняя постирушка — гомерический смех и тычки пальцами.
        Природная наблюдательность спасла молодого человека от толпы тех, кто обвинил его во всех бедах.
        Да и папин подарок открылся очень вовремя.
        Помахав ручкой, Арвид вернулся в населенные места, ругая себя последними словами, что подписался на авантюру и пошел на поводу у собственной жадности…
        … Форт-Чипевайан, долгожданная конечная цель экспедиции, не понравился Бену сразу, с высоты 300 метров.
        Не приглянулся и вызывал странное отторжение, всем своим веселым и ярким внешним видом.
        Точно так же выглядели игрушки, что разбрасывали над "непокорными" поселками в Афганистане, Вьетнаме, Корее. Яркие, привлекательные для детских глаз, они взрывались, стоило только пошевелить, сжать или уронить.
        В музее Аркан такие видел собственными глазами и никак не мог поверить, что это делала его собственная страна и совсем не давно — в прошлом веке.
        И вот теперь — целый город, который только и ждал, что его тронут…
        Ругаясь, что нет бинокля, "Стекло" пролетел над городком еще раз, старательно запоминая рисунки улиц, выделяющиеся здания и прибрежные районы, такие удобные, чтобы сразу смыться. Или оказаться на дне, с кирпичом на шее.
        Адрес кровососка оставила вместе с нарисованной от руки "схемой проезда".
        Но, как ни вертел бумажку совсем не глупый вояка, сверху приметных ориентиров совсем не видел.
        Все его чутьё, интуиция и пятая точка орали, требовали и умоляли уносить ноги с максимальной скоростью, плюнув на договоренности, премиальные и хорошее отношение.
        Форт-Чипевайан и до этого не особо населенный, сейчас старательно жался к берегу озера своими яркими домиками, из которых выходили серые жители, и, не поднимая к небу головы, спешили по своим делам странной, подпрыгивающей походкой.
        С опаской поглядывая на догорающие свечи, Бен вернулся к реке, выбрал укромное местечко и сложил ковер-самолет в сумочку на поясе.
        Сейчас, от города его отделял короткий марш-бросок на пяток часов, но и его делать Аркан не торопился: торопливые в армии редко выживали. Так же редко, как и особо умные.
        Всего в дороге морпех провел четверо суток, не считая первого пешего перехода. Итого — пять. Хотелось бы еще медленнее, но ковер-самолет отказывался плестись по небу со скоростью черепахи, плавно заходя на посадку.
        Лиственный лес, наполненный птичьими трелями и рыками забывшего об охотниках зверья, выглядел на порядок привлекательнее города, в который ему надо сунуть свой нос.
        Наломав сушняку, морпех запалил маленький костерок и, махнув рукой на безопасность, засмолил сигарету, обдумывая варианты.
        Вариантов было много. От самого простейшего: "Чего париться, война план покажет!" и до: "А если со стороны озера зайти?"
        Идеи просто кишели в голове военного человека, давно привыкшего не рассчитывать на штабные планы, которые составлялись в отрыве от непосредственных мест событий людьми, воевавшими только по карте.
        Один раз "Стекло" стал свидетелем высадки десанта прямо в водохранилище, с восторгом глядя, как булькали, уходя на дно, песочно-желтые "Абрамсы" и "Леопарды", так и не сделавшие по противнику ни одного выстрела.
        А ведь воспользуйся в штабе более свежими картами или просто результатами "Гугл-мапс", боевая операция не пошла бы под воду, под восторженные крики и улюлюканье, союзников.
        Так, совместные учения "по боевому слаживанию", превратились в совместные мучения по совместному вытаскиванию.
        Как потом долго шутили итальянцы: "Внезапно появилось водохранилище!"
        Синий сигаретный дымок раздувало легкими порывами ветра, разнося запах на совершенно не приличное расстояние. Бен точно знал — был свидетелем сам — что острый нюх некурящего человека выхватывает этот проклятый запах за километр, а специально подготовленный и за все три!
        Пока курил, пришла в голову совершенно простенькая идея: пройтись вокруг города, выбирая пути отхода и загодя устроив пару простейших ловушек, отсекающих возможную погоню.
        Затушив костер и закопав обгорелые сучья, морпех двинулся в сторону города, рассчитывая подойти к его границам уже затемно.
        Не получилось.
        Стоило ему пройти пару километров и выйти из бурелома в чистенький лес, как пара охотничьих сук тут же встали у него на пути, скаля свои желтые зубы, громко рыча и припадая на передние лапы. Можно было завалить их десятком известных Бену способов, но смысл пакостить обычному охотнику, лишая его возможности подзаработать или прокормить семью?
        Привалившись спиной к стволу тонкой березы, морпех принялся ждать, владельца собак.
        — Фэйри, Айа! Фу!  — Женский голос окликнул собак откуда-то из-за его спины и, обе суки, рыкнув для острастки в сторону мужчины, рванулись на голос.  — Они вас не тронут, не бойтесь.
        Женщина дождалась, когда Бен обернется в ее сторону и откинула капюшон короткой охотничьей куртки.
        — Простите. Они еще молодые и глупые.  — Женщина врала, видимо проверяя реакцию мужчины на свои слова.
        — В то, что они моложе своей хозяйки, я охотно верю. А вот "глупые", это заявление спорное.  — "Стекло" неторопливо развел руки, демонстрируя благие намерения и молясь в глубине души, чтобы они не завели в самую трясину.
        — Разбираетесь в собаках?  — Женщина поправила ремень ружья на левом плече.
        — В людях.  — Бену женщина понравилась: в меру симпатичная, в меру высокая и пропорционально сложенная. Портила весь вид странная прическа, прикрывающая правую часть лица. Черные волосы спадали на глаз, закрывая щеку, словно маскируя страшный изъян.
        — Ну, это многие заявляют…  — Женщина скривила губы, сдувая длинный волос в сторону.
        Бен вздохнул с облегчением — обычная загорелая кожа.
        — Но многие и ошибаются!  — Закончил за нее морской пехотинец, вспоминая прочитанную книгу, от которой двадцать лет назад "пищал" целый мир.
        — "Шедест"  — Женщина облегченно вздохнула.  — Вот не ожидала встретить верного почитателя своей матери в таких кушарах!
        — "Шедест" написал мужчина.  — Бен выпятил грудь, готовясь кинуться в спор.  — Иоганн Виттер.
        Женщина тяжело вздохнула, но устраивать спор на ровном месте не захотела, что положило в ее копилку пару лишних монеток.
        — Простите, меня зовут Бен Аркан и я иду в Форт-Чипевайан.
        — Джулия Монтерьи.
        Стоящие друг напротив друга замерли, исчерпав все темы для дальнейшего разговора. Но, если всмотреться в глаза, продолжить знакомство оба были совсем не прочь.
        Вертящиеся собаки взрыкивали, напоминая хозяйке о своем существовании, а эти двое любовались друг другом, словно всю жизнь шли навстречу и, наконец, встретились.
        — А. Э. Я — пойду?  — Бен проклял свою обязательность и данное слово, которое привык исполнять.
        — Как зовут?  — Услышал он, повернувшись к охотнице спиной и сделав шаг в сторону городка.
        — Бен.
        — Да не вас!  — Женщина рассмеялась.  — Вашего друга? Где я смогу Вас найти?
        — Винцент Морри, Аллейная, 11. — Перед глазами всплыла зарисовка "заказчицы", с надписанными улицами.
        — Давно вы его видели?  — Женщина легко догнала Аркана и теперь вновь загородила ему дорогу.
        — Ох, да еще до "Появления".  — "Закряхтел" не жалующийся на память, вояка.  — Решил перед юбилеем пройтись, со старыми друзьями пообщаться.
        — Бен. Мне очень жаль, но с Аллейной выживших нет. И улицы этой — нет. Может быть, остановитесь у нас с мамой? Я провожу!
        — Ну, раз так… Возражать не буду.  — Мысленно Бен потер ладошки, гордясь своей предусмотрительностью: теперь все его хождения по городу будут расцениваться, как старческая ностальгия…
        К удивлению Бена, Джулия свернула с проторенной тропинки и повела нагруженного своим грузом "почтальона" в сторону берега озера, сразу предупредив, что лодка у нее не самых гигантских размеров, так что придется сидеть тише воды, ниже травы и радоваться, что ветер слабый.
        "Маленькая лодка" оказалась трех с половиной метров в длину, с высоко задранным носом и длинными веслами, увидев которые, Аркан вспомнил одну из своих операций, где на подобной лодке смывалось их пятеро!
        Вдвоем дорога всегда веселее и незаметно ложиться под ноги, сжимаясь, словно пружина на которую надавила сильная рука.
        Два коротких часа и лодка пришвартована к чисто вышкобленному причалу, длинному и уставленному лодками с обеих сторон.
        Давно Бен не чувствовал себя таким живым, таким… Неповторимым!
        Широкие улицы городка, вывели их к двухэтажному домику с обычной черепичной крышей, десятком фруктовых деревьев вдоль забора и блестящими, чисто вымытыми, окошками.
        Сидящего на заборе кота, обе собаки проигнорировали, впрочем, как и он их, лишь слегка дернув ухом в сторону звука.
        — Мама, я с гостем!  — Прямо от двери уведомила женщина, предупреждая возможные неприятности.
        — Лучше бы — с мужем…  — Философски буркнул голос из соседней комнаты.  — Но в отсутствии мужа, гость тоже сгодится.
        — Это мама так шутит.  — Джулия отчаянно покраснела, словно школьница, которой рассказали, как именно делают детей.  — Не обращайте внимания… Сейчас я покажу Вам комнату…
        Комната досталась Бену на втором этаже, просторная, с двумя небольшими окошками, явно когда-то бывшими одним огромным, на полстены. Окно заложили, вставив стальную решетку с внутренней стороны. Судя по механизму, запереть решетку можно было и из комнаты, и еще откуда-то со стороны первого этажа.
        Почесав ухо, Бен дал себе обещание допытаться до истины, распахнул решетку и высунулся в окно, вдыхая воздух города полной грудью.
        Обычный воздух, без уникальных "ноток".
        Не городской воздух, правда. Деревенский.
        Разобрав вещи, Бен спустился вниз, сразу уперевшись носом в женщину, ширину которой можно было описать одним, конкретным словом: "необъятная"!
        — Ну что, "гость"…  — Женщина выпрямилась и, сдвинув очки на кончик носа, уставилась в глаза Бена.  — Меня зовут Иоанна Витт, я мама Джулии и очень хорошо разбираюсь в ядах. Если Ты причинишь моей девочке боль — будешь молить, чтобы тебя добили. И… Закрой рот — глупо выглядишь!
        — Мама!  — Джулия, умытая, причесанная, свеженькая и слегка подкрашенная, вывернулась из-за закрытой двери, от которой напахнуло густым и наваристым супом, на мясном бульоне, с острыми приправами.  — Лучше бы показала Бену, где у нас ванна и дала полотенце! Человек с дороги, а ты уже берешь его в оборот!
        Насколько Бен разбирался в людях, происходящее сейчас вовсе не случайность! И пикировка мамы с дочкой длится уже не один год, настолько все было обычно и привычно, обыденно и просто.
        "Есть такое ощущение, что все происходящее происходит совсем не просто так. И надо лишь вовремя увидеть, где и когда надо начать двигаться в сторону аварийного выхода! Иначе, в сторону выхода вас понесут!"

        Глава 9

        ****

        Если, открыв глаза, вы видите за окном ночь, слышите странный писк и тихий плачь, хотя еще пять минут назад вы были на работе, был жаркий полдень и вы были довольны собой… То, Вам здорово повезло и вы остались живы!
        Судя по головной боли, тяжелым рукам и мерзкому чувству голода в желудке, досталось мне капитально. Первая попытка пошевелиться привела к тому, что враз покрылся омерзительным холодным потом, а и без того противный писк превратился в не менее противный зуммер, способный поднять с того света любого, кто еще не развалился на запчасти.
        Плачь сменился подозрительным всхлипом, и в поле зрения появилась заплаканная мордашка Насти, недоверчиво уставившаяся мне в глаза.
        — Привет, "Богатая наследница"!  — Попытался сказать я, но язык меня впервые, за всю мою жизнь, предал, отказываясь шевелиться.
        — Олежек…
        Вот ведь знает же моя единственная и неповторимая, как я "люблю" уменьшительно-ласкательные "сокращения" своего имени!
        Пришлось недовольно промычать и отчаянно захлопать глазами, выражая свое недовольство.
        Настя мое настроение уловила. Недовольство осознала. И рывком метнулась к стене, включая свет.
        Можно подумать, освещения от экрана системы контроля жизнедеятельности, совсем мало. Особенно ей, видящей в темноте не хуже кошки!
        Веки я успел закрыть, но даже через них, по глазам резанула вспышка включившегося света.
        Объясните мне, идиоту набитому, на кой большой и жирный Х, в больницах так любят лампы "холодного света"? Синюшные, ворующие оттенки с лиц живых и придавая лицам больных цвета приближающегося апокалипсиса? И, самое главное, неужели нельзя положить больного так, чтобы долбанная лампочка не висела прямо у него над головой, мучая зрение?!
        — Плохо? Где болит?  — Судя по голосу, Настя уже вполне взяла себя в руки и сейчас собирается взять в руки меня!
        Дудки, Марь Иванна! Сам все выскажу, вот только губы оближу и соберусь силами, купаясь в холодном поту.
        — Пить хочешь? Сейчас, потерпи!  — Моих губ коснулась тонкая соломинка — Пей, если не можешь — открой и закрой глаза!
        Женщина-аналитик — это просто смерть на взлете! Угораздило же меня так подставиться! Все-то она мгновенно просчитывает, ставит граничные условия и договаривается. Убил бы, вот не любил бы так сильно — убил бы и прыгал от счастья, что избавил мир от такой зануды!
        Собравшись силами, сделал пару глотков, тут же, впрочем, вышедших потом.
        — Врачи говорили, что разговаривать сразу ты не сможешь.  — Настя присела на краешек кровати и взяла меня за руку.  — Так что, ты не пугайся, пожалуйста… Если что-то захочешь, только подумай, я догадаюсь, я такая!
        — Свет выключи. Глазам больно. Такая!  — Мне удалось совладать с собственным языком, горлом и голосовыми связками, призвав их к ответу и потребовав подчинения.
        Устал я от этого неимоверно, но и результат превзошел все ожидания: Настена расплакалась, уткнувшись мне в плечо.
        Такая родная, вкусно пахнущая, моя!
        — Всё, Настенька, я вернулся!  — Прошептал я, настойчиво пытаясь повернуть голову в сторону сопящей и всхлипывающей на моем плече, жены.  — И, пока, больше никуда не собираюсь!
        Через пару минут Настю с меня стащили врачи, громко потребовав вытереть сопли и пойти умыться, а еще лучше — катиться домой и не отсвечивать до самого утра, спокойно выспавшись самой и дав людям спокойно отработать.
        Приоткрыв глаза, разглядел седого врача, которого в этом месте быть не должно. Да и Настене, по сути дела, в больнице за "тридевять земель" тоже появиться было не откуда.
        Или я уже не за "тридевять земель", а очень даже в родных краях? В госпитале? Но, если все так, то валяюсь я уже давненько!
        — 34 дня.  — Ответил на мой вопрос полковник медицинской службы с простой и незатейливой фамилией Петров.  — Шевелиться можешь?
        Для затравки пошевелил пальцами на руках и ногах. Устал и снова покрылся потом.
        — И то масленица…  — Полковник откинул одеяло, отстучал на моих ребрах затейливый ритмичный мотивчик и потребовал открыть рот и сказать "а-а-а-а-а"!
        Издевается, товарищ старший по званию, офицер…
        Но рот пришлось открывать.
        — Везунчик.  — Петров с хрустом выпрямился.  — Ты, случайно, не в рубашке родился? С серебряной ложечкой во рту?
        — Нормальный я родился… Без мутаций!  — Прохрипел я.  — Жить буду?
        — Теперь — однозначно — Да! Но пока — спать!  — Подлый полковник взял из рук подошедшего медбрата инъектор и ткнул мне в шею.  — Набирайся сил, моряк. Тебе еще жену радовать!
        Утро действительно получилось утомительно-радостным. Если бы ни полковник, порвали бы меня обе семьи, вот к бабке не ходи — порвали бы!
        Это он спас положение, честно дав семьям полчаса, а потом выгнав всех, кроме Анастасии, запакованной в белый халат, накрашенной и выспавшейся.
        Потом зашел еще дядя Рома, принесший ворох фотографий нашего нового авто творения, уже ждущего меня в гараже.
        Вот когда он ушел, я не выдержал.
        — Настенька… Сколько я уже в больнице валяюсь? Только без вранья.  — Предупредил я сразу, увидев, как сверкнули ее хитрые глазоньки.  — И?
        — Три месяца!  — Выпалила Настя и мне пришлось укоризненно качать головой и закатывать глазки.
        — Супруга моя дорогая… Собрать машину с нуля, за три месяца, конечно возможно. Можно даже пробить регистрацию у наших доблестных гайцов. Обкатать ее, облизать и вылизать до состояния идеала. Но, чудо мое, в тонированных окнах отображаются Зеленые ветви деревьев! И стоит машина — на чистом асфальте!
        — Почти год.  — Сдалась Настя.  — Десять месяцев.
        — Охренеть!
        Весь июль мы положили на обучение меня, любимого. Я снова учился ходить, держать ручку и ругался, ругался, ругался. Ругался с Настей, упорно меня опекавшей, с обеими семьями, требовавшими моего отъезда "за бугор", в лучшие клиники, ругался с Федоровым и Семеном, с какого-то дуба считавшими, что в случившемся со мной, есть их вина.
        Особенно хотелось стукнуть Семена, вытащившего меня с глубины, в нарушении всяческих правил и инструкций.
        Самое плохое, что со мной могло произойти — уже произошло: инсульт. Правая сторона и левая сторона, две таких больших разницы… Первое время, пока Настя упорно пыталась покормить меня с ложечки, от злости и собственной слабости хотелось плакать, орать и биться в истерике.
        А теперь…
        В "Гэндальфе", отныне, я только пассажир.
        Выписка из больницы прошла шумно и весело: забирали меня на пяти машинах, к всеобщей потехе госпиталя. Ради такого случая, я отложил в сторону "подпорки" и вышел из дверей без чьей-либо помощи.
        "Гэндальф" удался на славу!
        Низко посаженный, с широкими дверями и 19-ти дюймовыми дисками, он лишь отдаленно напоминал своего донора, ВАЗ-21011, цвета "Золотое руно". Мастера дяди Ромы, заполучив мои расчеты, кое-что, все-же, сделали по-своему. Получилось несколько не обычно, но очень изящно. Единственное, что меня сразу дернуло поскандалить, это снова роторный движок, словно мир на них клином сошелся! Однако, размер и вес, это факторы для автомобиля совсем не маловажные, так что я заткнулся, признавая свое поражение "теоретика", от рук жестоких "практиков". Дядя Рома проболтался, что на "Гэндальфа" облизывается московский "Стрелок", встав в контры с питерским экстрималом "Чехом". В шутку, предложил ему выставить машину на аукцион — торги в Америке, мол, пора покорять и заокеанье!
        Дядя Рома отсох от свалившегося предложения и лишь хлопал на меня глазами, словно я ему, как минимум, открыл ту же самую Америку.
        Настя, услышав разговор, встала крестом, заявив, что "Гэндальфа" отдаст не раньше, чем я встану на ноги и сделаю ей новую машинку!
        Знал я, чувствовал, что не все так просто. Что подарок 60-ти метров глубины совсем не так груб и изощрен. Что упущенные 200-т литровые бочки, которые пришлось поднимать со дна водохранилища, совсем не то, что было написано в сопровождающих документах.
        Знал, но, как любой человек верил в то, что мне все кажется, что я сам себя накручиваю.
        Первый приступ догнал меня в августе, сразу после известия, что пропал Фарата. Просто вышел из дома и больше его никто не видел. Второй — совпал с комой Пашки, начавшейся ни с того, ни с сего, в одночасье.
        Полковник трижды прогнал меня по всем анализам, а потом, плотно закрыв дверь к себе в кабинет, выложил карты на стол.
        Криво легли карты, косо, да еще и просыпались на пол, мастями вверх, как в дурных фильмах о Диком Западе, с его картежными войнами в салунах.
        Да еще, дурной полковник, вот уж воистину "светлая голова" на мою голову, не придумал ничего лучше, чем позвонить своему знакомому священнику, дабы тот меня утешил и наставил на путь истинный. Меня! Психолога!
        Очешуеть!
        Он бы его, еще моим родителям, позвал!
        Нет, маман, может быть, еще бы и сделала вид, что внимательно слушает… А вот папа… Ну, а я — весь в своих родителей: могу сразу выслушать, а могу сразу и за дверь выставить!
        Отец Серафим, нарвался с места в карьер, только при представлении, сразу получив от меня пояснения, кому он приходится "отцом".
        — Не веруешь…  — Печально пробасил он, разглядывая меня и вздыхая.
        — Нет. Религию не признаю.  — Четко, по буквам, произнес я, вставая со своего места и покидая кабинет полковника.
        Может быть, Серафим и был не плохим священником, но мне-то с того, что?
        Конец августа и начало сентября прошли для меня вереницей потерянного сознания, выпадения из реальности и тщательно спрятанных от меня, Настиных слезах.
        Подумать только, какой-то маленький сосудик, там, в моей голове, получил ма-а-а-а-а-аленькое повреждение и теперь — все. Теперь, любое мыслительное усилие повергает меня на пол, во тьму безвременья.
        Даже поцелуй Насти и все — "отключка"!
        Серафим пытался поговорить со мной еще трижды, напирая на божественность, чудо и "все в руках" странных сил, что не могут навести порядок даже в подконтрольном им мире, путая понятия и придумывая ритуалы, от которых воняет язычеством не за версту даже, а за пару парсеков!
        В третий раз его выставила Настя. Во-второй — дядя Рома, заскочивший поболтать о пустяках. Н-да, теперь я только и могу, что разговаривать о пустяках, радуясь, что могу, пока, разговаривать.
        Судя по прогнозам, через пару месяцев и это станет для меня "прекрасным далеко".
        Страшнее всего были не прогнозы. Страшнее всего была седина в волосах любимых людей.
        Что же, я всегда знал, что Там, Сверху, кто-то есть. И у него есть чувство юмора, совершенно ошеломительное, чувство юмора.
        И теперь я, с этим чувством, познакомился лично. А очень скоро — познакомлюсь и с владельцем этого чувства.
        Думаю, у нас будет, о чем поговорить за рюмкой чая!
        Идею съездить, развеяться, подкинул дядя Рома, низкий ему поклон за всю его доброту и внимание, что он отдавал нам, отрывая от своей собственной семьи и бизнеса.
        Тут-то открылась и еще одна проблема: летать мне больше было нельзя, а из наших, очень не теплых, широт быстрее всего именно на нем, серебристокрылом чуде.
        Можно было на поезде, но тут все по Филатову: "Я туда пока доеду, опасаюсь дуба дам…" Да и не любитель я паровозного "тадам-тадам", "чух-чух" и "ту-ту-ту"!
        Сюрприз подкинул Федоров, выбивший для Насти внеочередной отпуск, не смотря на всех наших заклятых друзей, что снова активировались, скуля и воя, забыв о том, что, в общем-то, мы так и находимся в состоянии военных действий. Пару раз "зеленокожие" и "узкоглазые" защитники прав животных, возникали на островах принадлежащих моей Родине, производя странные замеры и бессмысленно утопая, словно лемминги.
        Насте трижды за две недели пришлось вылетать на заброшенные клочки суши, собирая гниющие останки тех, кто совсем недавно гордо причислял себя к террористической организации, крышуемой мировым капитализмом.
        Возвращалась она молчаливая, уставшая и потерянная.
        Мне ни обнять ее, ни прижать, поцеловав покрепче: чуть слабое возбуждение и я сам нуждаюсь в крепкой и сильной руке, тащащей меня на низкую кровать, что еще недавно мы гордо именовали "супружеским ложем".
        Не хочу, что бы стало оно смертным одром!
        Вот и сгодилось мне мое терпение и психология в самом прямом ключе и точке приложения.
        А еще, то знание лекарственных трав, что досталось от деда… И пусть забылось девять десятых услышанного и увиденного, но нашлась пара травок… Жаль, что применять часто их нельзя: организм привыкает и все, привет лунатикам!
        Сейчас, поглядывая на дорогу, что ложится под колеса нашего с Настей "Гэндальфа", привычно ощущаю в нагрудном кармане легкого камуфляжа небольшой пузырек с настойкой.
        Это мое "письмо", мое решение и мой выбор.
        И город Сочи, что вот-вот появится из-за поворота — моя последняя станция счастья, за которой есть маленькое сожаление, что так мало успел, так мало сделал и так глупо все обернулось.
        Уже перед самым отъездом, Федоров обрадовал меня, что нашелся Фарата, а Суров вышел из комы и уже пристает к медсестрам, клянча выписку.
        У людей что-то налаживается. Что-то разлаживается. Жизнь продолжается, но для кого-то лишь кадрами фильма за окном машины, увозящей за последнюю черту.
        Первое, что отличает Творца от мелкопакостливого бога — Творцу от своих созданий ничего не надо. Только божкам всех конфессий, типов и окрасок, требуется постоянная суета перед глазами — иначе они сдохнут, превратившись в ту самую пыль, что их породила.
        Только божкам требуется подмена понятий, предопределение и постоянные испытания, вместе с подвигами во славу их. Увы, чем больше требует божество к себе внимания, тем быстрее оказывается, что божество сие — каннибал!
        — Ну что, товарищ капитан? Готов к валянию на пляже, пожранию мороженого и неторопливой ходьбе по ласковым морским водам?  — Настя остановила машину прямо напротив огромной надписи "Сочи" и теперь осторожно дразнила меня, забыв, что капитана я получил "посмертно", а не "за особые заслуги", как это пытался преподать наш голова…  — Нас ждет гостиница "Сочи", десять дней валяния на пляже и благой лени!
        Эх, знала бы Настя, что у моей семейки жесточайшая аллергия на пропитанный йодом и солью, воздух Черного моря!
        Коснувшись губами ее щеки, подмигнул и ткнул пальцем в сторону спешащего к нам, постового.
        Настя — вот же ехидна!  — привычно нажала на педаль газа и обдала ни в чем не повинного полицейского клубами дорожной пыли, крутанувшись в изящном дрифте.
        Пришлось прикусить губу, прикладывая максимум усилия, дабы не свалиться, позорно, в черную пелену утерянного сознания.
        Повезло. Не заметила, чуть заигралась в здоровую семью, моя любимая жена.
        Она и так всю дорогу сдерживала себя и тихо скулила в ванной придорожного отеля, думая, что я не услышу из-за шума воды.
        Проклят будь доктор, проболтавшийся "святому отцу" и "святой отец"  — вдвойне, когда рассказал все услышанное Насте, "подготавливая к божиему промыслу".
        Федоров лично набил морду болтуну, молча и оттого страшно, оттирая сбитые казанки от запекшейся крови. И святого отца, быстро "прихватили за живое" из епархии, выдворяя еще дальше, на север, строить монастырь на дальнем острове. Хмурый "черный клобук" с простым крестом на пупе, тяжело подбирал слова, прося прощение за согрешившего "святошу".
        Глядя на него, впервые в жизни моей, зашевелилась тонкая надежда, что есть еще люди, которым просто есть место служения. Жаль, что появляются они лишь для того, что бы исправить ошибки, сотворенные глупым большинством.
        От греха подальше, просто закрыл перед его носом дверь: извинился за идиота? Добрый путь! Разбитое можно склеить, но от этого оно не станет целым.
        Гостиница "Сочи" и впрямь оказалась почти на берегу моря, чистенькая, шумная и нарядная. Из-за моей "проблемки", пансион нам накрылся, зато достался "изолированный" номер, с толстыми окнами, бесшумным кондиционером и тяжелыми шторами, не пропускающими дневной свет, если их закрыть.
        Идеал вампира…
        До вечера мы успели пройтись по пляжу, прикупить пару безделушек и устроить обжираловку мороженным. Настя все порывалась остановить меня, тактично "отжимая" от киосков с этим лакомством.
        Чудо мое, уставшее!
        Нельзя обмануть психолога, занимающегося разработкой операций, от которых, у некоторых, буде они узнают, волосы будут шевелиться, даже если их сбрить!
        А лишить меня мороженного — и вовсе жуткий грех, за который, устроил бы я ей "жаркую ночь", как во времена оны!
        Разглядывая яркие звезды, усыпавшие небосвод, очень-очень захотел, что бы покатилась по небосводу тонкая, золотая полоска падающего булыжника, под которую я загадаю желание, которое непременно сбудется.
        Не покатилась.
        Наши желания или не-желания не влияют на небесную механику, как человек не тужится доказать обратное. Уж скорее мы, человеки, подвержены влиянию Великого Ничто, ласково обнимающего нас своими черными глубинами.
        — Ты спать идешь?  — Настя, отчаянно зевая и ежась от легкого ветерка, замерла в дверях балкона.  — У тебя режим, между прочим…
        — Ты укладывайся, а я тебя догоню!  — Пообещал я, проклиная себя за уже принятое решение.  — Если что — найдешь меня здесь!
        — Дурак.  — Честно выразила свое отношение к моим шуткам, жена.  — И шутки у тебя — дурацкие.
        Пришлось расцеловаться — муж и жена…
        Добавив супруге фривольный шлепок по пятой точке, отправил ее в спальню.
        Теперь уже — просто спать.
        Дождавшись ее родного посапывания, прокрался к дорожной сумке.
        Тихое "пшик" инъектора, прижатого к такой родной и любимой шейке, и теперь у меня долгих 12 часов свободы.
        Долой часы и кольцо, долой все мои "счастливчики".
        Долой портмоне и документы.
        Мы приходим в этот мир налегке, в истошном крике рожающей женщины. Не хочу уходить под тот же крик.
        Что-то я забыл… Отключить телефоны!
        Пару сотенных купюр в карман и, быстрым шагом, вон из номера, вниз по лестнице.
        Этажом ниже, достаю из кармана пузырек и одним духом выпиваю настойку.
        Теперь у меня есть пара часов полного спокойствия.
        Под этим "коктейлем" нельзя заняться любовью, на "прощание"… Его действие — ледяное спокойствие, пугающее своей отстраненной логикой. Ничто не беспокоит существо, принявшее жуткую смесь несовместимых трав.
        Один раз я его уже испробовал на себе.
        После этого Федоров избил нашего "лазаретского докторишку", до этого бывшего его другом.
        На моих глазах, согласившись с доводами холодной логики, сугубо простой и рациональной.
        В подарок, оставил ему поллитровку с "настоем"  — не дай боком, понадобиться… И, как напоминание: "Никто и никогда не смеет трогать мою семью"!
        Развивающиеся технологии, интернет с широким каналом и минимальные умственные способности — три составных части будущего уничтожения человечества.
        Отмахав вниз по ступенькам семь этажей, прислушался к своим ощущениям.
        Мир замедлился, превратившись в тягучий ликер, сладкий, липкий, противный.
        Представления не имею, как я выгляжу со стороны — тот, кто меня видел, не спешил делиться своим мнением, да я его и не спрашивал. Меня гнало вперед лишь одно чувство — защитить семью, наказать болтуна. Никакой мести — если разумное существо уже раз выдало врачебную тайну, никто не помешает ему выдать и военную.
        Заказанное по интернету такси ждало меня в условленном месте, в условленное время.
        За три сотни евро-то!
        Как неприятный сюрприз — за рулем оказалась молодая женщина, впрочем, молчаливая и деловито подтянутая, задавшая лишь один вопрос, волновавший ее на самом деле: "Куда ехать?"
        Молчком протянул ей две купюры и записку с адресом.
        — Записку вернуть?  — Умная девочка!
        Отрицательно покачал головой. Эта записка, скорее всего, ей и не понадобиться, но ведь случай бывает разный?
        — Дорога займет не меньше часа. Могу включить музыку.
        Молчком бросил на сиденье еще две купюры, давая понять, что тороплюсь и в музыке не нуждаюсь.
        Черная "Волга" Газ-24, плавно отъехала от бордюра тротуара, выкатилась в крайнюю левую полосу неизвестной мне улицы и прибавила скорости, с силой вжимая меня в сидение.
        Мне всегда нравились эти "баржи" и "каравеллы" советского автопрома. Да, "жигули"  — это стиляга — итальянец, а вот "Волга"…
        В голову стукнул возможный тюнинг "Волги" и руки привычно нашарили в кармане карандаш и записную книжку.
        Вот так шпионы и "горят"! "Всё оставил в номере, ага!"
        В полутьме, ориентируясь скорее на мышечную память пальцев, чем на слабый свет фонарей, быстро набросал внешний вид "Волги" своей странной мечты. Потом еще один — в разрезе, со схематичным расположением двигателя.
        Рука привычно обвела ДВС кружком, вывела хвостик и дописала: "Хватит РПД"!
        Ниже адрес и телефон "Дяди Ромы" и жесткое требование передать рисунок за вознаграждение не раньше чем через полгода. А лучше — год.
        Интересно, она сделает, как я прошу? Или, поступит как большинство женщин — по-своему?
        Пока рисовал и расписывал подробности, дорога и пролетела.
        Черная "Волга" замерла у старого пирса, заброшенного еще во времена СССР и отчего-то так и не востребованного теперь, в эпоху дикого "крынка" и "куркуренции".
        Плавно закрыв за собой дверь, дождался, когда авто скроется с глаз, сгинув вместе с шумом мотора в тихом плеске волн, бьющихся о камни внизу.
        И снова звезды, немые свидетели.
        И слава всем, что немые!
        "От пирса — налево, полтора километра. Скала в виде волчьего зуба. Два метра. И вниз."  — Шевеля губами я повторил найденное в инете описание подводной пещеры, недалеко от берега.
        Перехитрила сама себя Настя.
        Надеюсь, дяде Роме не прилетит тяжелой рукой, за его предложение отдохнуть на "югах". Тем более что он и не виноват — сложно не сделать то, к чему вас подводит психолог.
        От пирса повернул налево и потопал по берегу, хлюпая дырявыми сандалетами по мокрому песку и ежась от странно-холодных волн, слегка опалесцирующих, таинственных, притягательных.
        Ни через полтора, ни через два, скалы не появилось, словно кто-то попытался скрыть от меня конец моего пути.
        Скалы не было.
        Зато была целая цепочка камней, уходящая вдаль, подсвеченная огромной лунной дорожкой, манящая топать и топать, как шагали Иешуа и Понтий Пилат.
        Ну, а я чем хуже?
        Вот и пошел я, по камням, спокойно удивляясь каменной веренице, уводящей меня далеко от берега.
        Тропинку словно специально для меня приготовили, выровняв неровности и осветив серебром лунного света.
        "Интересно, а меня погранцы не остановят?"  — Хохотнул я, и тут тропинка кончилась, выведя меня к огромному каменному трону, с высокой спинкой, подлокотниками и залитым светом сидением, на которое я и опустил свой тощий зад.
        Глядя на диск нашей извечной спутницы, я отчаянно отмахивался от упорно лезущего в голову Берроуза и его "Марсианской эпопеи". Так упорно, что пропустил тот момент, когда по моим ногам прокатилась холодная волна прилива.
        Что же… Пусть и не так, как рассчитывал, но все-же…
        Жизнь вообще не любит тех, кто много рассчитывает, упорно расставляя силки, загоняя в рамки, выцеливая слабые стороны планов и равномерно их разрушая.
        Это и есть — жизнь. Импровизация от начала и до конца. От оплодотворения самым быстрым или умным, сперматозоидом, и до смерти.
        Что-то говорит мне, что Творец тоже немало наимпровизировал, создавая наш мир и запуская в него разную шушеру мелкопоместных червей, гордо именующих себя богами.
        Вцепившись руками в каменные подлокотники "трона", откинулся на его спинку, любуясь приливом, несущем на своих волнах яркие огоньки.
        Я, степной житель, связал себя с водой.
        Из воды вышел разумный.
        И в воду вошел…
        Мерзок тот бог, что отнимает право распоряжаться своей судьбой, своей жизнью, диктуя правила, противные человеческой сущности.
        Сколько продлится моя агония?
        Полгода? Год? Или "жалостливая" медицина подключит меня к аппаратам и будет заставлять стучать мое сердце, подниматься во вдохе грудную клетку, мучая моих родных извечной брехней о том, что надо "молиться и верить в чудо"!
        А я буду ходить под себя, ведя существование овоща.
        Спасибо, обойдусь чудом, что создали мои руки и мой разум.
        Уйду по лунной дорожке.
        Лучше короткий укол боли от потери, чем долгая мука "любования" в надежде на чудо!
        Я уже устал видеть страх в любимых глазах, ужас прощания в каждой морщинке и тихий плач в подушку — от безысходности.
        Я сделал выбор за всех.
        Это мое право, моя сила, а не слабость.
        "Уходя оставить свет — это больше, чем остаться!"
        Вода перекатилась через колени и прижала своей тяжелой лапой, говоря, что теперь я уже и не сбегу, даже если передумаю, испугаюсь и решусь на дальнейшую борьбу с тем, что победить нельзя.
        Через девять-десять часов Настя проснется.
        И у нее начнется новая жизнь.
        Без меня.
        И, если Звезды не дадут ей счастья — я вернусь и сорву их все, до единой, с этого небосклона и потребую сатисфакции у Творца!
        Люди должны быть счастливы.
        Даже если для этого надо просто умереть…
        Я любовался лунной дорожкой из-под толщи сине-зеленой воды, задерживая дыхание и цепляясь за свою, теперь уже — никчемную — жизнь.
        А потом — вдохнул!

        Глава 10

        ****

        Странный город, странные правила, странное течение времени, словно некто не только отключил в городе электричество, но и выпил все силы из его обитателей.
        Аркан, в свои, теперь уже шестьдесят с хвостиком, казался бодрее многих встреченных мужчин, юношей, подростков и даже детей, лишь вяло споривших о том, где лучше спрятаться.
        Вывернувшись из объятий спящей красавицы, сложившей на него руки, ноги и голову, словно жадная собака, он вновь принялся отсчитывать варианты.
        За два дня, Джулия успела в откровенную, по-собственнически, выгулять мужчину по улицам города, демонстрируя свое приобретение и предупреждая взглядом каждую встречную самку: "Не подходи — горло вырву!"
        Самки отводили глаза и переходили на противоположную сторону улицы, давая дорогу. Аркан сравнивал их с Джулией и сравнение получалось явно не в пользу горожанок! Забитые, дерганные движения и затравленные взгляды никак не вязались со свободным городом, вольготно раскинувшимся по берегу немаленького такого, озера.
        На рынках мало рыбы, мало мяса и вдосталь зелени, от которой лишь стоят воротнички.
        Легко подправляя повороты, небрежно гуляя, пара прошлась под окнами дома, чей адрес значился в записке Иветт.
        Богатый дом, с ярко отмытыми окнами, пятком собак самого затрапезного вида, старательно делающих вид, что к забору никто не подходит и весь мир лежит лишь в рамках длинной цепи.
        И, как очередная странность — это были единственные собаки, исключая охотничьих сук Джулии.
        А еще, Джулия оказалась страшная любительница поспать. Желательно привалившись к кому-нибудь горячему и не выпуская из своих цепких лапок до тех пор, пока сама не повернется задом.
        Симпатичным, задом, не мог не признаться самому себе, Аркан.
        Ну, и из очень плохих новостей — женщина болтала во сне.
        Морпех подумывал, за завтраком, обедом и ужином, а не прихватить ли с собой в спальню, полотенце? Но мамочка зорким глазом наблюдала за "свалившимся с неба" подарком, неодобрительно выгибая бровь в ответ на все шалости и вольности дочки, за семейным столом, накрытым двумя скатертями.
        Под шумок, Аркан даже устроил спящей красавице малый ночной допрос, твердо взяв ее за мизинец и задавая простейшие вопросы.
        Полученные ответы, хоть и льстили его самолюбию, но оставляли дело не сделанным.
        А плохие предчувствия, уже не колоколами били — стреляли из реактивных минометов и взрывались все ближе и ближе.
        Привычно быстро и старательно бесшумно одевшись, морпех подошел к приоткрытому окну и замер, изучая безлунную, черную ночь, разрываемую редкими фонарями, невкусным ветром с озера и липкой тишиной, лезущей в уши и замораживающей кровь.
        Мужчина был совершенно уверен, что любопытная мамочка уже сунула нос в его вещмешок, изучая "приданное" и совершенно однозначно теперь подыхала от любопытства.
        Пришло время его удовлетворить.
        Необъятная мамочка действительно вязала на кухне, сидя в плетеном кресле, под светом пятка свечей в старинном канделябре, покрытом наплывами воска.
        — И, как получается?  — Вместо "доброй ночи", произнес Аркан, глядя на мелькающие спицы, отполированные и тонкие, словно жало осы.
        Не дождавшись ответа, он налил себе кипяток из чайника в керамическую чашку и уселся на кухонный табурет, сработанный, вполне возможно, в прошлом веке.
        — Ну, раз молчим, тогда и говорить не о чем.  — Морпех отставил в сторону стакан.  — Дела закончу и вернусь.
        И вновь лишь мелькание спиц и блеск линз очков…
        … Арвид-полуэльф, по прозвищу "Недокороль", любовался своим, крепко сбитым, готовым ко всяческим передрягам, отрядом. Две сотни воинов, полста магов, три десятка лекарей и сотня лучников!
        И меньшие отряды отбивали для себя место под солнцем, давая вволю напиться своим клинкам красной крови, горячей и хмельной.
        Жесткий порядок, контроль и запасы — три слагаемых его постоянного успеха.
        За каждой лошадью — пригляд. За каждым воином — присмотр.
        Сытые, обученные и давно поверившие в своего командира солдаты, устроились компактным лагерем, разбросав секреты, сменяя дозорных и неусыпно бдя, ожидая ежесекундно нападения противника.
        Четырнадцать лет не простой жизни посеребрили голову сединой, закалили нервы и в глаза, сиявшие ярче небесного свода, редко кто отваживался смотреть просто так.
        Если все будет очень хорошо, завтра, на обеденном привале, к ним присоединится еще шесть сотен бойцов из леса Тармигон, сопровождающих мудрых старцев, откликнувшихся на просьбы его, все еще рьяного сердца, и он вернет себе свое королевство!
        Старцы очистят землю от проклятья, а разлетающиеся во все стороны новости об этом, приведут народ на заброшенные земли.
        Отец обещал помочь с эльфами, а старый соратник Моранд, отчаянно расчесывая свою чернючую бороду, клятвенно обещал привести молодые семейства гномов, которым горы Иллоны уже давно стали тесны.
        Если все "срастется", то через десяток-другой лет, мало кто решится сунуться в Кармиллию с острым мечом, тяжелым топором или на быстром коне. Главное — протянуть эти двадцать лет, не протянув ноги от постоянных забот, свар между эльфами, людьми и гномами и прочими "приятными мелочами", из которых состоит монаршья жизнь-жистянка.
        Это позже, начнутся заговоры и мятежи, интриги одних и дружба против всех — у других…
        … Стоящий напротив Аркана мужчина, седой, как лунь сжимал и разжимал свои бочонки ладоней. Его сухенькая супруга прятала глаза под белым платком из-под которого текли ручьем слезы. Остальные домочадцы замерли вокруг стола, на самых краешках стульев, готовые сорваться со своих мест, как куры с насестов, при малейшем подозрении на опасное движение.
        — Иветт Вашиннарра… Проклятая тварь! Пусть бог трижды поразит ее в ее мерзкое, лживое, нутро!  — Мужчина, открывший дверь на стук, теперь, кажется, проклинал больше всего самого себя.  — Погань… Развратная погань, хитрая и везучая… Лучше бы ты убил ее, прямо там, на месте!
        "Интересно, он хотя бы понимает, о чем говорит?"  — Отстраненно прислушивался к ругани, Аркан.  — "Каким образом я ее убью, при ее регенерации, скорости? Он совсем умалишенный?"
        — Ваша дочь просила отдать посылку. Я — отдал.  — "Стекло" пожал плечами и кивнул головой в сторону рассыпанных предметов.  — Что у вас случилось два года назад — дело не мое. И выслушивать все то, что вы вываливаете на мою голову, тратя мое время, желания нет.
        Развернувшись, морской пехотинец запахнул свой плащ и направился к выходу.
        — Иветт привела сюда тварей, на охоту.  — Женщина отняла от глаз платок и глубоко вздохнула.  — В первый же год их появления в нашем мире. Её Хозяин каждые два года, чистит ей память. И передает через верных людей лекарства и сыворотку от обращения. Те самые, "золотые" ампулы.
        — Всего двадцать штук…  — Ее муж прекратил разминать руки.  — Вынуждая нас принимать решение, кому жить, кому умереть, а кому — обратиться. Твое появление — вестник смерти. И, для кого-то — спасение.
        — Иветт была очень хорошей девочкой!  — Лицо женщины озарила яркая вспышка теплого воспоминания и скрылась под привычными морщинами мук постоянного выбора.  — Может, излишне эмоциональной, влюбчивой и романтичной. Мы с Гаральдом, скрепя сердце разрешили уехать ей в США, на обучение по гранту, что она выиграла. Она такая слабая и беззащитная!
        — Эта "слабая и беззащитная", тетя Юсифь, разорвала моего отца, после того, как выпила из него всю кровь!  — Молодой парнишка, которого Аркан сперва принял за блондина, стукнул кулаком по столу.  — Вы собираете всех, кого она оставила сиротами, искупая ее грех! Лучше бы вы ее убили, когда она пришла сюда первый раз!
        Неверный огонь керосиновых ламп, струйки поднимающейся вверх, копоти, игра теней.
        Не блондин.
        Седой.
        — Она снова придет на охоту, а вы отсидитесь за высоким забором, откупившись собаками. Снова соберете сирот, что наплодило ваше отродье и будете решать, кому достанется золотая ампула.  — Парень оттолкнул от себя табурет, на краешке которого сидел все это время.  — А Вы? Что сделаете Вы? Просто уйдете, как это делали остальные "почтальоны"? Забьетеся в постель к Джулии или уйдете вниз по реке, охотиться вместе с ней? Чтобы не слышать крики и вой?
        — А что сделаешь Ты?  — Аркан ткнул парню в грудь своим крепким пальцем.  — Будешь толкать революционные речи, спрятавшись за юбку тетушки Юсифь? А потом жрать их хлеб и брызгая слюнями обвинять во всех грехах? Так чем ты лучше меня? Ты обычный трус и болтун, парень! Если Ты такой смелый и умный — выйди за ворота. Сразись и победи! А нет… Так заткнись и помогай тем, кто делает хоть что-то, взваливая на свои плечи тяжесть решения. Только молча. Сколько ты живешь в этом доме? Два года? Четыре? На вид тебе все 18 и взять топор за топорище тебе под силу. Возьмешь?
        Бен Аркан брезгливо вытер палец о плотную ткань куртки, обтягивающую широкую грудь парня, сделавшего испуганный шаг назад.
        — Я так и думал. Провожать не надо, выход найду сам…
        Пройдя через короткий коридор, морпех замешкался, отпирая многочисленные щеколды и цепочки, замочки и задвижки, навешанные на входную дверь. Уже сделав шаг наружу, в тяжелое ночное дыхание ветра с озера, на широкое крыльцо, он услышал быстрые шаги за своей спиной и девичий голос:
        — "Почтальон", погодите же!  — Молоденькая, рыжекудрая девчонка, лет 14 -15, врезалась ему в бок, не успев вовремя остановиться.  — Возьмите!
        Девушка торопливо схватила морпеха за руку, развернула ладонью вверх и вложила тяжелые, металлические и оттого словно ледяные, ампулы.
        Две штуки.
        Развернулась и схватив дверь за ручку, с грохотом ее закрыла за собой, оставляя мужчину стоять столбом, словно мир только что лег ему на плечи, стараясь придавить к земле непосильной ношей выбора.
        Глупый мир.
        Солдат всегда солдат и лишь иногда — просто уставший человек, радующийся тому факту, что рядом с ним не только верные соратники по оружию, мирные жители испуганно высовывающие нос после очередного боя, из развалин своего бывшего дома, но и вот такие девочки, способные просто взять на себя право сделать выбор.
        Маленькое, приятное исключение из правил.
        Новолуние, самые темные ночи в году, безысходные и сводящие с ума от неотвратимости, неизбежности и пустоты рядом.
        Собаки лениво прогремели цепями, делая вид, что их заинтересовал этот странный ночной гость и они его обязательно проводят до ворот. Или, вот-вот гавкнут, пытаясь испугать.
        Только вот запах оружейного масла, въевшиеся в ладони частицы пороха и ширина плеч — три слагаемых, которые зверье держали в узде.
        Спрятав в карман ампулы, Бен прошел через двор и вышел на широкую улицу, в конце которой болтался масляный фонарь.
        За 20 лет стремительных изменений, отказов от электричества, глобального интернета и всеобщей гаджетизации, народ превратился в испуганно вжимающее в плечи, аморфное нечто.
        Говорят, у русских остался интернет и, соответственно — электричество. И, по слухам, Европа платила бешеные деньги за уголь, газ и нефть, что поставляли ей лохматые дикари, разъезжающие повсюду на своих громко ревущих, бурых медведях.
        Да и сколько ее осталось, той европы-то… Так, паре Хозяев на пару лет редкой охоты — остальные и сами попросятся, подставляя шею под длинные и острые клыки, благоговейно закатывая глаза и пуская пузыри. Видел Бен этих "соратников по оружию"… И их компьютеризированное оружие, выходящее из строя едва в полукилометре, появлялся Хозяин или его младший.
        В годы своего детства, взахлеб смотрел маленький Бен фильмы о бесстрашном борце с вампирами, по имени Блэйд. И позже, встречался с парой человечков, обвешанных колюще-режущим инвентарем и бьющими себя пяткой в грудь, что они есть тот самый герой.
        Как и Блэйд, они тоже не были бессмертны, становясь кормом для своры младших или легкой закуской для одного старшего — Хозяина.
        Ноги сами несли Бена к знакомому дому, в кухоньке которого восседала необъятная "мадама", ожидающая чего-то непонятного. Сидела, щурилась через стекла и упорно вязала, под светом пяти свечей.
        Всего двадцать лет и такой шаг назад, такой быстрый регресс и такое страшное настоящее.
        "А ведь дальше будет только хуже…"  — Аркан сунул руку в карман, нащупав в нем тяжелый пистолет.  — "Закончатся патроны, истратится порох, уйдут те, кто знает химию, физику, математику… И все, человек вновь останется тет-а-тет с природой, которая, без единой улыбки на своем прекрасном и вечноцветущем лице, укажет человечеству место!"
        Скрипнув дверью, морпех вошел в дом, прошел по черному коридору и заглянул в кухню, ожидая увидеть что угодно, от спящей женщины до женщины привычно занимающейся домашним хозяйством. Хозяева быстро все расставили по местам, вернув женщинам их домашние хлопоты, а мужчин выпнув на добывание пропитания и дальние заработки. Начавшее складываться общество матриархата развалилось кирпичным домиком, похороним под собой феминисток, амазонок и прочих "равноправных".
        Законы природы просты и уникальны в своей простоте — мужчина рожать не может. Все. Точка. Женское занятие, которое "поменять" ни на что другое, нельзя.
        Женщина все так же мерно тренькала спицами, набирая петли, накидывая петли и переворачивая бесконечную трубу вязаного чулка вокруг его оси, добавляя ряд за рядом.
        Нахально топая, "Стекло" прошел по кухне и выложил на стол две золотых ампулы, как венец сегодняшней ночи и оплату "за постой".
        Треньканье на миг прекратилось, а затем, уставший женский голос тихо вздохнул, отвечая на вопрос мужчины, озвученный перед выходом:
        — Хреново получается, как всегда. И вязание — тоже!
        Скрипнуло кресло, выпуская из своих объятий массивную фигуру, небрежно бросившую вязание на спинку, не боясь спутавшихся ниток и выпавших спиц.
        — Прислушайся, Бен.  — Иоанна замерла статуей, давая морпеху услышать далекие звуки.
        Волчий вой и длинный свист.
        — На рассвете они будут здесь, "почтальон". Успеешь сбежать? Или думаешь, что отсидишься за юбкой старой отравительницы и ее безумной дочки, что держится в разуме лишь моими ядами? Для этого ампулы выклянчил? Скормишь меня собакам, а сам с Джулией — в стороне? Или, в бой кинешься? Спасать всех?
        Вот за что Аркан не любил пожилых людей, так это за то, что они приписывали окружающим свои действия, судя по себе и подходя ко всем со своей крыши.
        — Спать я кинусь.  — Широко улыбнулся он "отравительнице".  — До рассвета часа три оторву, отдохну. Дочку вашу, поваляю. Перед смертью-то, можно? Или молиться прикажете? Так, молились уже. Так молились, что чуть с голоду не подохли, заперевшись в своих церквях и молельных домах. И что теперь в тех церквях? Правильно — ничего.
        Почесав затылок и ругая себя за внезапную вспышку злости, Бен бочком прошел мимо Иоанны и потопал на второй этаж, под горячий бочок любовницы…
        — … Арвид I, "Жестокий", "Восстановитель" и "Душитель". Это далеко не полный список его прозвищ, описывающих деяния короля-воссоздателя.  — Молоденькая девушка почтительно замерла рядом с обычной мраморной статуей, высотой чуть больше двух метров.  — Положив в основу нашего государства самые простые и эффективные законы, вырастив целое поколение молодых управленцев и передав им власть, он остался номинальным главой государства, с правом вето. Через 12 лет, Арвид Первый покинул территорию своего государства, будучи вознесенным в небеса в светящемся коконе. На прощание он предупредил, что будет присматривать за нами, сверху и вернется, буде понадобиться такая нужда…
        "Кокон Перемещения" пригодился Арвиду еще несколько раз — перебраться под крыло к папочке, на дальние острова, населенные эльфами, скрывшимися от войны, гонений и тотального уничтожения и пару раз, для собственного развлечения — на охоту в восстановленное королевство, да "явить себя миру", чтобы не забывали своего монарха. Родной "папочка", видя, что из сына вышел толк, подыскал ему молоденькую эльфийку, из приличного семейства и наслаждался беготней внука и внучки — двойняшек — подававших весьма серьезные надежды в изучении магических наук и уже совершенно не шутя гоняющие местных хищников своими "самодельными" заклинаниями, вдвойне страшными потому, что пятилетние детишки плохо понимали, что такое смерть и оттого некоторым волкам приходилось умирать уже добрый десяток раз, возрождаться и снова палить небо своими горящими шкурами.
        Арвид и Мелисса — хватались за голову, дед — бурчал, объясняя внукам, что так с "животинками" нельзя, а соседские детишки постарше отчаянно копировали заклинания и никак не могли понять отчего у них они не работают.
        Первый, до кого дошел ответ — магию забросил навсегда.
        Дети жестоки и бессердечны и неважно человеческие они или эльфийские.
        Шкатулка с "Коконом" досталась по наследству дочери, Аннабель или, на эльфийском — Аниаэльбеллин.
        За пару тысячелетий, что промелькнуло над мирным небом их райского островка, "Кокон" так и не понадобился: Арвид тихо отошел в иной мир в своей постели, довольный своими свершениями, детьми и внуками. Дед предпочитал больше читать, чем снова ввязываться в, сомнительного типа, авантюры.
        Так и лежала драгоценная коробочка в семейном хранилище, запертом на пяток тяжелых ключей — от детишек и на два "проклятья" от воров.
        Изменилось все в тот странный день, когда мимо их острова важно, словно лебеди, потянулись на закат белопарусные корабли, с золотыми, красными и коричневыми стягами на длинных, серебристых, мачтах.
        Странное слово "Исход", прозвучавшее из уст пожилого эльфа, что вышел из приставшего к их берегу корабля, наполнил души островитян странной, тянущей болью.
        Лица сами собой обращались на закат, а слезы текли из глаз, понимая, что за спиной — рассвет.
        Рассвет нового мира, в котором нет места эльфам, гномам, дриадам и мелкому народцу, волшебному в своем дивном облике, проказливому и непосредственному.
        Корабли окружили остров со всех сторон, закрыв водную гладь своими корпусами и небеса — парусами. Они по очереди подходили к берегу, забирали на борт плачущих эльфов, прощающихся со своей привычной жизнью и отходили в сторону, собираясь в длинные вереницы и давая место другим у прекрасного берега. Будь в семье Арвида "полная" кровь, тьмы поколений эльфийцев, стала бы и им понятна вся эта тоска, что обуяла жителей острова. Увы, человеческая кровь, хоть и мало ее оставалось в жилах, тем не менее, там плескалась. Из двадцати тысяч жителей, после отплытия кораблей, на острове осталось всего пятьдесят. Наивные жители, простые и светлые.
        Аннабель и ее брат, остались, отправив на закат детей и старого деда, отдав ему, на прощание и втихомолку от всех — "Кокон перемещения", чтобы всегда и в любое время, члены семьи могли воссоединиться.
        Минули вновь столетия и тысячелетия, переписали историю победители, а затем, еще и еще раз, оставляя крохи истины в человеческих умах, да сказках. Нет уж и следа от поколения Арвидова, а вот вернулась коробочка…
        Бен проснулся в холодном поту, понимая, что все его видения, с момента обретения им такого полезного артефакта, совершенно не относятся к снам или галлюцинациям. Вот и новые страницы истории открылись, объясняя, отчего у всех народов одни и те же страхи, драконы и… Такое разное отношение к жизни. Недовольная Джулия, полусонная, села рядом, уткнувшись носом между лопаток и, поелозив носом, повернула голову, прижимаясь щекой к спине своего мужчины.
        Наивный морпех искренне считал, что успеет оторвать три часа сна у истекающей ночи!
        Ну-ну…
        Радостный волчий вой, забрехавшие в испуге собаки, огненные сполохи, отражающиеся от воды и летящие в щели запертых ставен, расцветили потолок и стены комнаты, разбудили спящего чутким сном солдата и замерли, погружая окружающий мирок в оцепенение предстоящего побоища.
        — Еще можно поспать…  — Равнодушно зевнула Джулия.  — Они начнут через час, после рассвета. Будут снова с ленцой выбирать жертву и гонять ее по улицам города, дожидаясь у кого сдадут нервы, и он придет на помощь. А потом убьют всех…
        — А если никто не придет на помощь?
        — Такого еще не было.  — Понимая, что сна больше не будет, Джулия встала с широченной кровати, закуталась в халат и скрылась за дверью, на всякий случай ее не запирая: а вдруг?
        Прикидывая свою вооруженность, Аркан лишь покачал головой — маловато. Ни на оборону, ни на атаку просто не хватит.
        — Патроны считаешь?  — Джулия появилась из ванной полностью одетая, деловитая и слегка подкрашенная, чего внимательный Бен за ней не замечал.  — Бесполезно.
        — Бесполезно.  — Аркан согласился с ней, открывая ставни.  — Но живым — не дамся. Уж на это, патронов у меня хватит.
        — Не рыпайся. К моей матери они не заходят. И сейчас не зайдут. Яды нужны всем. Одним — лечить, а другим… Сам догадываешься…  — Джулия замерла, прислушиваясь к звукам, доносящимся с берега озера.  — Однако их сегодня много. И Младших и Хозяев и… Этих… Слуг…
        Открыв дверцу большого шкафа, она сдвинула в сторону вещи, сняла длинную перекладину и вытащила боковую полку. С щелчком, шкаф отодвинулся от стены и съехал вбок, открывая потайную комнату.
        — Тебе сюда.  — Джулия повела рукой, приглашая входить.  — Удобств немного, но в живых останешься точно.
        — Так, к вам же не заходят?  — Усмехнулся Бен, отходя от окна.
        — От тебя за километры разит "юбилеем"  — раз.  — Глаза Джулии странно блеснули.  — На тебе две печати ведьм — два. И, в-третьих, ты слишком хороший любовник, чтобы отдавать тебя этим кровососам.
        — А еще, я — солдат.  — Бен привычно развел руками, давая понять, что готов к диалогу.
        — А я — дочь ведьмы. Так что, бери свою старую жопу в горсть и топай в комнату. Когда эти уйдут, городу понадобятся мужские руки. И холодная голова на плечах. А этим не отличаюсь ни я, ни моя матушка.  — Джулия, как и полагается ведьме, на диалог не пошла, начав сразу давить авторитетом.
        — Знаешь, "любимая", а ведь у меня своя дорога есть.  — Бен улыбнулся, своей особой, неповторимой, улыбкой, которую приберегал для женщин и врагов.  — Пойду-ка я, отсюда… Пока меня в юбку не обрядили и не заставили ноги брить!
        Оставив удивленную женщину стоять у стены, морпех вышел в коридор и протопал в свою комнату, за вещами.
        Едва дверь за ним закрылась, Джулия сердито дернула бровкой и кинулась следом.
        Раз дернула ручку двери. Два. И сползла на пол, от истеричного хохота — хитрый мужчина запер ее, в ее собственной комнате!
        А говорят, что "коварство"  — исключительно женская черта!
        Из полутьмы потайной комнаты на порог выползла длинная тень и, прошествовав по деревянному полу, замерла у ее ног, вырастая и становясь странной фигурой с синими глазами, разбрасывающими вокруг льдистые молнии.
        — Договор дороже денег, намного дороже. Я разрешил Вам жить, пока вы Мне нужны. Вижу, опрометчиво, разрешил.  — Тень блеснула глазами, разрастаясь вверх и вширь, загромождая собой комнату.  — Или у вас есть оправдание? У вас ведь всегда есть оправдания, не так ли, милочка? Весь ваш "божий промысел"  — большое оправдание… И сами вы — оправдание, что не оправдало надежд. Трусливые, злопамятные, жадные. Божье семя, такое же дурное, как и сам бог. Видел бы Творец, что тут наделали его… Наблюдатели!
        — Вот только Бога трогать не надо!  — Взвилась Джулия, с усилием вставая на ноги и сжимая кулаки.
        — А то что произойдет, девочка?  — Тень сбросила с себя капюшон и демонстрируя правильные, тонкие черты лица, безукоризненной очертание губ и глаз, черные волосы и совершенные зубы, с острыми клыками, которые демонстративно облизывал красный язык.  — Их было столько на моей памяти, "Великих", "Совершенных", "Божественных". Не осталось от них ни капищ, ни мест силы, ни памяти. И твой божок уйдет, едва явится что-то новое. Не первый он, кого предали его последователи, ни последний. Да и никогда не было у него сил, сотворить хоть что-то чудесное, чаще разрушить, предать и наказать — вот его возможности.
        — Джаулин, я приму наказание…  — Джулия склонила голову, находя в себе силы принять сказанное.  — Только…
        — Ой, какая ты…  — Джаулин поморщился.  — Кайта, какая ты… Вот скажи на милость, чего ты так привязалась к этой толстой кошелке? И этот, вояка, чем он так тебя вдохновил? Наказание, наказание… Как быстро людей портят боги… Вот, вроде и лет тебе уже за тысячу, а как в этот мир попала, так всякую чушь нести начала. Впрочем, раз уж зашла речь о наказании…
        Мужчина накинул капюшон на голову, пряча свою улыбку.
        — Ты Наказана, Кайта! Покинь это тело и иди со мной.  — Не дожидаясь реакции, он развернулся к ней спиной и сделал шаг в сторону тайной комнаты, из которой наружу рвались веселые языки пламени, пробуя на зуб стоящий рядом шкаф, тканые половички на полу и деревянные доски самого пола, отполированные и с любовью отмытые женскими руками.
        Женщина за его спиной сделала шаг, другой и, с тихим шорохом, словно снимаемое платье, легла на пол тонкая пленка с нарисованной на ней женским лицом и кучка одежды.
        Существо, скрывавшееся под обличьем, расправило два узких серебристых крыла и склонило свой искаженный страданием, лик, в попытке спрятать слезы.
        — Мне не ври.  — Джаулин погрозил ей пальцем, даже не собираясь оборачиваться.  — Я давно не верю ангелам. Вы создания богов, а не Творца!
        Ангел поднял глаза, в которых, действительно, не было ни капли влаги.
        Скрипнула открываемая снаружи дверь, впуская в комнату толстую женщину с пустым взглядом и сжатыми в руках спицами. Она прошествовала мимо замершей ангелицы, мимо сгорбившегося при ее появлении Джаулина и вошла в пламя первой, даже не вскрикнув, когда огонь охватил ее платье и принялся пожирать ее плоть.
        — Как ты глупо, мелочно, жестока, Кайта…  — Существо вновь откинуло капюшон и развернулось к ангелице.  — Как и твой создатель, ущербна, порочна и нетерпима к другим проявлениям воли, ревнива и злопамятна. Все так же требуешь жертв и так же трусишь их принять… Твой бог прекрасен в своем предательстве паствы. Впрочем, тебя и тебе подобных он тоже с радостью предал, обменяв на очередную безделушку и горстку новых рабынь… Собирай своих сестер, Кайта. Мне наскучил этот город и его жители. Я привел большую охоту и твой бог с радостью примет их души после того, как мы насытимся их телами и кровью. Ему нужны новые мученики на небесах, ведь из них получаются отменные рабы, что отмахивают своего господина от назойливых мух!
        — Да, Джаулин.  — Ангелица склонила голову и хлопнула крыльями, поднимая горячий ветер и раздувая пламя.  — Мои сестры уже ждут.
        — Люблю послушных рабынь. Даже если они — ангелы, они так смешно пытаются скинуть путы повиновения, забывая, что эти путы натянул на них их собственный создатель.  — Джаулин пропустил крылатую особу вперед себя и странным взглядом уставился в стену, словно на ней находился невидимый экран, по которому показывали лишь одному ему видимую сцену. И, то что он видел, доставляло старому вампиру несказанное удовольствие.
        "Творец — гений, а его люди — лучшее из того что он мог создать…"  — Шепнул он самому себе под нос и вошел пламя, с треском закрывая за собой весело горящие двери тайной комнаты.

        Глава 11

        ****

        Ни в смерти, ни в послесмертии, ни в посмертии нет ничего. Совсем ничего. Не отворяются златые ворота перед праведниками, ни открываются закопченные крышки котлов, перед грешниками. Тихое растворение в глобальном информационном поле — вот наш конец и наше начало. Когда-нибудь, великая машина "спортлото" выхватит из этого наслоения пересекающихся прямых, именно твою душу, снова свернет ее в спираль, очищая от старых знаний, и вышвырнет вон, в орущего младенца, покинувшего такую теплую и безопасную мамочкину утробу. Будет распрямляться спираль, вытягивая очередную прямую от рождения и до могилы, будет новая жизнь, новые знания, знакомства и новая родня.
        У кого-то даже будет дежавю, если хитрый Хронос умудриться впихнуть две прямых на одну временную линию или извечный шутник, которого все зовут Локи, перепутает Норнам пряжу.
        Кто-то, наконец, "отработает карму" и станет счастливейшим человеком, кто-то вновь споткнется и пойдет на перерождение.
        Вокруг меня, переливалось сиянием туманности, странное поле. То ли — информационное, то ли — просто энергетическое, без деления на "плюс" и "минус", без "хорошей" или "плохой", наполненности. Туманность-поле изредка меняла свои цвета, очертания и размеры. Мне казалось, что временами она даже издает какие-то звуки, но как я могу слышать их без ушей?! А, с другой стороны, как я могу видеть все это богатство и великолепие игры красок — не имея глаз?!
        О, нет, не думайте обо мне излишне хорошо, я не совсем уж не верующий. Нет, в Христа и прочих я не верую — однозначно. Сварога, Ярилу и прочих тоже мне подпихивать не надо — с ними мне не по пути, хотя они более симпатичны, ибо более честны со своими. Только я, к "своим" не отношусь. И радуюсь данному факту. Еще будучи живым, молодым и глупым, задал я себе простой вопрос, глядя на звездное небо, сияющее миллиардами ярчайших искорок, золотых, серебряных и даже красных и зеленых. Задал и получил ответ. Что называется: "сам спросил, сам ответил, заодно и с умным человеком поговорил…"
        Ответ простой. Там, за всеми пространствами и реальностями, есть причудливая школа, в которой учат на Творцов. Они переходят из класса в класс, учатся, путешествуют и… Сдают экзамены. Кто-то на "отлично", кто-то на "троечку", кто-то умудряется схлопотать "неуд" и отправиться на второй год. Ну, а есть те, кто просто бросил учебу, по разным причинам.
        Чувствую я, что именно такой Творец нам и достался.
        Он не плохой. Просто не закончил свое творение, не запечатал в него вход и теперь сюда шныряют всякие прощелыги и водят экскурсии для младших групп, чтобы видели детки, что бывает с мирозданием и его содержимым, когда Творец "был пьян и фокус не удался".
        Снова и снова прокручивая свои действия и события жизни, понимал, что поступил абсолютно правильно. Моя прямая — это моя прямая. Теперь уже не важно, что послужило причиной — следствие вот оно: яркая туманность, стоит приложить к которой свои пальцы и вибрация наполнит меня, унося все дальше и дальше от отметки входа, все сильнее распрямляя и счищая налет ржавчины злобы и равнодушия, накипь стыда, налет саможалости.
        Но, вот хочу ли я этой чистоты?
        И, позвольте спросить, откуда у меня пальцы взялись?!
        "Восстань"!
        "Ага. Вот сейчас, как восстану, между глаз, ваше творейшество. Только потом на себя пеняйте!"  — Ждете, что из меня богоборец полезет? Или героя ждете, всего такого белого и пушистого? Хрен вам, господа небесные силы! Я — офицер. Тем более — в отставке! Хотите, чтобы я восстал? Будьте добры, приказ МО, со всеми печатями и подписями. Ну, или хотя бы моего непосредственного командира… Что? Нет? Простите, раз вы младшие по званию, тогда… "Кругом" и чтобы духу вашего не было!
        Ага-ага, вот такое у меня солдафонское чувство юмора, такое солдафонское, что даже смерть пережило вместе со мной. А, может быть, даже в следующем рождении, я явлюсь миру чудным младенцем, в фуражке и, хорошо бы, в полковничьих штанах, с лампасами!
        Буйное воображение дорисовало буденовку и усы, вызвав на глаза слезы умиления, от получившейся картинки.
        Туманность тоже добавила свое понимание видения моего внутреннего мира, превратившись в "серпасто-молоткастое" красное знамя, с хорошо знакомым лозунгом: "Пролетарии всех стран, объединяйтесь!", выведенным золотыми буквами вокруг хорошо знакомого мне, герба.
        Я радуюсь. Радуюсь, ибо впервые за месяцы у меня ничего не болит — не болит голова, не болит душа и на сердце, которого у меня больше нет, не скребутся кошки, видя, как нелегко моей любимой женщине. Сейчас, сейчас она проснется. Увидит письмо, достанет его из конверта и прочтет. Сейчас ей будет страшно больно оттого, что я сделал выбор за нас обоих. Но мужчина только так и может поступить — сделав выбор, сам. Ей будет больно час и два, а потом боль пройдет. Просто, сперва она начнет выходить слезами, а потом, помаленьку, стираться из памяти. Это займет дни и месяцы, но это будет лишь боль утраты, а не мука видеть перед собой — вместо любимого человека — обычный, больнично-постельный, овощ, тянущий деньги, время, нервы и пожирающий, пожирающий чужую жизнь, не давая взамен даже слабого шанса увидеть солнце над головой!
        Так.
        Стоять!
        Солнце!
        Блин, мне что, даже сдохнуть не дадут спокойно?!
        Привычно двинув руками, вырвался на поверхность, освещенную восходящим шаром солнца, нежно-красным, еще совсем не бьющим по глазам и оттого таким ласковым и добрым.
        Откинувшись на спину и привычно выдав фонтанчик воды изо рта, прислушался к своим ощущениям.
        Холодно.
        Вода не соленая.
        И я точно-голый.
        А с берега доносится волчий вой и улюлюканье, словно травят свору волков, только вот почему-то, не слышно собачьего лая или выстрелов.
        Покрутившись, высмотрел берег.
        Точно не Черное море.
        Допускаю, что меня могло унести к турецкому берегу. Допускаю, что я сам разделся, когда стал тонуть. Допускаю даже, что волки есть везде, включая "туретчину". Но вот холодную воду, холодную, Пресную, воду, я допустить не могу.
        Так что, картина ясная, сдохнуть спокойно мне, таки, не дали.
        Ну, спасибо, Высшие силы! Сочтемся, думаю, когда мне время придет. Будет две темы для разговора, вместо одной.
        Привычно развернулся и нырнул поглубже, пытаясь разглядеть на дне хоть что-нибудь.
        Камни, камни, камни и глубина.
        И тело, словно пробка, так и норовит выскочить на поверхность.
        Вынырнул и стал разбираться с причинами такой напасти.
        О том, что я "кленов попаданец", я уже понял. Осталось понять, я попаданец в "своем уме и теле" или долбанные высшие силы и здесь отметились?
        Как есть — Отметились, заразы!
        Я рассматривал свое новое тело, рыхлое, словно двухнедельный утопленник.
        Сосиски пальцев переходили в думки кистей, которые присоединялись к телу диванными валиками рук. Судя по всплывающему пузу, "зеркальная болезнь" у этого моего тела в совершенно запущенной стадии. Зато плавать на поверхности я могу долго — жир, как и некая другая субстанция, совершенно не тонет. И замерзнуть слишком быстро, мне тоже не грозит. Зато волкам, на берегу, моя жирная туша — шикарный подарок! Хватит всем, хоть и по чуть-чуть.
        В свете появившейся проблемы, решил на берег особо не спешить, дождаться солнышка по ярче, а там, глядишь, охотнички волков и разгонят…
        Снова развернулся на спину и, глянув в синее небо, высказал ему все, что я думаю о высших силах, их чувстве юмора и волках, бегающих по берегу, вместо того чтобы спать сладко где-нибудь в чащобе леса, густой, дремучей, темной и желательно, подальше от моей жирной тушки!
        Клянусь, что в ответ я услышал странный смех.
        И, по-моему, все-таки, женский!
        Неужто я был не прав, и наш Творец, на самом деле — Творчиха?!
        И, получается, если я ее "занозил", то жизнь мне предстоит очень яркая. Только не долгая.
        Так, "болтая с умным человеком", неторопливо подгребал к берегу, стараясь особо не размахивать руками, не брызгать водой и мысленно готовясь узнать много нового о себе, своем попаданчестве и окружающем мире.
        Плохо, что у меня по жизни все не как у людей: я даже "попасть" умудрился не в космос, к инопланетянам и прочим ивнутым, как мечталось, а, в какую-то жуткую "череспоппицу". Надеюсь, что это не что-то из ЛитРпг, иначе я пойду и утоплюсь второй раз! Мало мне жирного, обрюзгшего тела!
        Волчий вой переместился куда-то далеко-далеко, и лишь иногда доносилось по воде восторженное волчье "уаауа-а-у-у-у-у-у", словно законная добыча простилась с жизнью, отдавая свое мясо, кровь и ливер победителю. Особо напрягали людские крики. Невыразительные и "не наши". Словно овец согнали на бойню и теперь они жалобно блеют, понимая, что жить им осталось считанные секунды, пока не подошел к ним человек с острым ножом, не задрал кверху голову и не провел по шее лезвием, орошая кровью жертвенной овцы каменистую долину, из которой выход только в те врата, что мне так и не попались на глаза.
        Обожаю свое мышление. Оно такое… Образное. И вполне мне подстать.
        И плыву я весь такой, а в голову всякая чушь лезет, зримая и пахучая.
        К вопросу о запахе, однако… А ведь дымком потянуло! Не хорошим таким, дымком. Это уже не костры, это уже вполне реальное жилье горит. И, по запаху — вместе с его владельцами.
        От понимания, чуть не отправился на дно.
        Заставив свое жирное тело двигаться быстрее, мгновенно заработал тяжелую одышку, словно его экс-владелец вообще никогда не занимался спортом. И даже слова такого, не знал.
        Вялые тряпки мышц, вялый тонус и, боюсь даже представить, что еще вялого может быть у этой оболочки.
        Переход из водной стихии в земную прошел на твердую оценку "три": поцарапано оба колена и правый локоть, которым я неосторожно оперся о шершавый камень.
        Берег каменистый, усыпанный сухими сучьями и очень холодный ветер. Пронзительный и отдающий запахом смерти.
        Как был, голышом, пошел по берегу, навстречу ветру.
        Да — холодно, да — страшно, а деваться-то куда прикажете, с таким пузом и одышкой? В лесок бежать, "фиговый листок" мерять?
        Через сто метров почувствовал — не дойду я до пожарищ. Масса совсем не та, что в милой сердцу воде, поддерживавшей меня на своей поверхности, словно в колыбельке. Пришлось выбрать место и притулить свой неохватный зад, делая передышку. Заодно, озаботился и осмотром того, чем мне теперь владеть придется. Учитывая, что ноги я уже сбил на камнях, колени кровоточили, а локоть напоминал о себе — для полного комплекта не хватало только волков, привлеченных запахом моей крови.
        Легки на помине, собаки серые!
        Выскочивший на меня худющий волк от удивления присел, выпучив глаза, видимо уже рассчитывал, как будет от холестерина избавляться. Или, какой у него станет чистой и шелковистой, шерсть. Или просто — задумался, дурашка, на свою голову.
        А потом — прыгнул.
        Тело полного человека, зачастую намного пластичней, чем тело "худошарика". Не скажу, с чем это связано, но не однократно проверено. Те же сумоисты, на вид бурдюки бурдюками, а вот стоять у них на пути я не советую. Они ведь как носороги — масса есть. Масса еще и помноженная на опыт и ежедневные тренировки.
        Положив тяжелую руку на хребет пролетающего мимо волка, остановил его и аккуратно приложил о камни. Подумал. И, на всякий случай, плюхнулся на зверя сверху, надеясь превратить его в ровненькую лепешку.
        Лепешка не получилась, но треск костей и оборвавшийся жалобный вой меня очень обрадовали. Одним противником меньше. Но и устал я от этих "танцев", до колотящегося в горле, сердца. Если серых разбойников будет хотя бы двое — сдохну сам, без всяких волчьих зубов, задавленный собственным жиром.
        Оставляя кровавые отпечатки на каменистой дорожке, упрямо потянулся к городу. Раз есть чему гореть, значит, найдется и то, что не сгорит. А, все что не сгорит, мне сгодится. Найду, куда пристроить, что из чего сделать и куда все это спрятать, чтобы не досталось врагу!
        Проклиная свой оптимизм, помноженный на вес и разделенный на расстояние до жилья, тащился и тащился, останавливаясь каждые сто метров и усаживаясь отдыхать прямо на холодную землю. Облака синего, удушливого дыма все чаще и чаще окутывали меня плотным коконом, скрывая от моих глаз полную картину происходящего.
        Уже и стихли крики, и волчий вой ушел, превратившись в слабо слышный отголосок, а я все волок свое тело по дороге и предвкушал хоть что-нибудь хорошее, что может произойти со мной.
        Уговаривая себя сделать еще шаг, дойти вон до того камня, посмотреть что там, за поворотом, я обманывал свои чувства — боли; проснувшегося голода и вопящую во всю глотку интуицию, орущую благим матом, что прусь я совершенно не в ту сторону, и что сожрут меня там, не в той стороне, забыв спросить, кто я такой, как меня зовут и откуда я появился, весь такой окровавленный.
        Первый же целый дом, в который я ввалился, обрадовал меня запахами свежесваренного супа, стоящего на старой, еще угольной, печи, крепкими башмаками примерно моего размера и аптечкой, драгоценной коробкой с красным крестом, в которой глаз углядел и знакомые названия обезболивающего, и два плотных индпакета, гарантированно спасающих мои бедные ступни от проклятия газовой гангрены, заражения крови и прочих столбняков.
        Теперь бы еще изогнуться так, чтобы промыть и забинтовать…
        Разыскав большой, зеленый, пластиковый таз, набрал в него теплой воды и опустил в нее ноги.
        Думаю, будь в этот момент рядом волк — сдох бы от моего вопля, прибитый громкостью.
        На ощупь — кожи на ступнях уже не было.
        Через минуту вода взяла свое, успокаивая боль, смывая частички грязи и становясь кошмарного, черно-красного цвета.
        — Эвальт?!  — Девичий голос за моей спиной, дал понять, что надо было, надо было, покричать хозяев от двери, а не топать, марая чистые половички, через весь дом, разыскивая кухню.  — Не может быть, Эвальт! Это и вправду ты?! Что с тобой случилось, Эвальт? Не молчи, ты меня пугаешь!
        Девушка в обычных синих джинсах и легкой розовой ветровке, обошла меня и опустилась на колени, рядом с тазом, пытаясь заглянуть мне в глаза снизу вверх.
        — Привет.  — Сказал я, пытаясь сказать хоть что-то вразумительное, кроме рвущегося с губ вопля боли.  — Ты кто?
        — Ох, Эвальт, совсем забыла, что ты без очков — слепее крота! Я — Иви, соседка!  — Девушка слабо усмехнулась.  — Вспомнил? Как ты себя чувствуешь?
        "Как идиот!"  — Захотелось мне заорать на ни в чем не повинную девушку.  — "Мало того, что — толстый, так я, еще и слепой, оказывается! Ну, точно — "Творчиха"… Мне конец…"
        — Эвальт-Эвальт… Ты что, забыл, где купался?
        — Да, Иви.  — Стиснув зубы, согласился я с вариантом девушки.  — Или, кто-то захотел надо мной пошутить…
        — А ты подрос, сосед.  — Девушка уставилась на меня так, словно давно не видела.  — Раньше бы ты уже давно кричал, размахивал руками и звал родителей. Ты стал такой большой…
        Иви высунула кончик языка и провела пальчиком по грязной воде, словно задумавшись о чем-то очень привлекательном.
        — Побудь здесь, я поищу тебе одежду, а потом отведу домой.  — Попросила она, легко становясь на ноги и делая шаг в сторону и берясь за дужку чайника, стоящего на плите и исходящего белым паром из носика.  — Горяченькой добавить, Эвальт?
        — Спасибо, не надо, Иви!  — Помотал я головой, вжимаясь в стул.  — Иди, я тебя дождусь!
        — Хорошо.  — Она отставила чайник.  — Скоро здесь будут мои друзья, они тоже смогут побеспокоиться о тебе!
        "Очень мило, боюсь даже и представить себе, что же это могут быть за друзья у девушки, держащей за металлическую ручку, чайник, полный кипятка?!"
        Девушка вновь скрылась за моей спиной, поскрипывая половицами.
        Чуть приподняв голову, уставился в стекло шкафа, в котором отражалась моя знакомая и … Пара волков, которым она гладила тяжелые, серые лбы. Картинка маслом. Пастораль, что называется. Только вот шкуры волков покрыты бурыми и красными пятнами запекшейся, и свежей, крови.
        Сейчас к этим пятнам добавится свежайшая, уже моя.
        Моя!
        Пока я "прикидывал "хвост к носу"", хозяйка волков вновь подошла ко мне и, положив просто ледяные руки на мои голые плечи, склонилась и выдохнула в ухо: — Ты не Эвальт…
        В отражении было видно, как она чуть изогнула голову, отвела ее, словно для удара и широко открыла рот, с двумя, просто гигантскими, острыми и белоснежными, клыками.
        Да — толстый. Да — слепой. Но зато быстрый и гибкий. И глазомер — намного лучше, чем у меня "прежнего", до тренировок!
        Беру назад почти все свои ругательства, вылитые на прошлого владельца тела.
        Едва голова вампирши пошла навстречу с моей жирной шейкой, как два пальца-сосиски правой руки вонзились в ее точеный носик истинной аристократки, раздирая и погружаясь все глубже и глубже.
        Звезды всевидящие, как же она орала! Она орала так, что я даже не услышал два выстрела, поставившие точку в существовании ее волков, вынеся им мозги. Она орала так, что я боялся, что правым ухом больше никогда и ничего не услышу. Она орала, а я молился всем своим учителям, чтобы прием удался. Чтобы не подвели пальцы-сосиски и это существо хоть капельку было похоже на человека!
        Крик сменился стоном. Стон — хрустом и настала тишина, прерванная тремя хлопками в ладоши.
        — Охренеть парень, ты не только самый жирный урод, что я встречал на своем пути, но еще и самый везучий!  — Услышал я слова, обращённые ко мне.  — Тебя надо в музее показывать!
        Знаете, что неудобно делать толстыми пальцами?
        "Птичку" показывать!
        Но, я собой горжусь! У меня получилось! И птичка получилась просто потрясающая! Толстенькая, крепенькая, окровавленная!
        А потом, подумав, развернулся лицом к говорящему и добавил наше родное и неповторимое, "Стахановское движение", рубанув правой рукой, по бицепсу сжатой в кулак, левой.
        Вытащив ноги из тазика, со стоном поставил их на чистый половичок и потянулся за полотенцем.
        — Э-э-э, парень, да ты просто герой!  — Мужчина достал из-за спины тяжелый нож и одним взмахом, спокойно, словно всю жизнь этим и занимался, срубил голову лежащей рядом вампирше.  — Только шевелиться тебе надо. Она тут совсем не одна, между прочим.
        — Я и "шевелиться", вещи взаимоисключающие друг друга.  — Выдохнул я, вскрывая упаковку индивидуального пакета и примериваясь, как бы так половчее изогнуться, чтобы начать бинтовать.  — Сильно взаимоисключающие…
        Изогнуться не получалось.
        Помянув все, что вспомнил, замер, набираясь сил перед новым витком "изгибания".
        — Давай я тебе помогу, парень.  — Мужчина отложил в сторону оружие, по виду которого сразу можно было сказать, кто у него ходил в "дедушках".  — Давай ногу.
        Я протянул свой чисто вымытый кусок жира.
        — Н-да… Тут пакетом не обойдешься…  — Мужчина почесал затылок.  — И с тобой вообще, пакетом не обойдешься… Ты одежду где потерял? Я думал на тебе хоть трусы надеты, а ты вообще, только жиром укрыт… Ладно, легко пришло, так может для тебя и предназначалось… Сиди смирно!
        Мужчина, на вид лет шестидесяти, полез в карман своего плаща, достал оттуда две золотистых ампулы, металлически звякающих друг о друга и уставился на меня, подкидывая их на ладони.
        — Ладно, ты уж парень, извини — шприца у меня нет, а с твоим слоем жира, другого я и представить не могу… Потом ты мне спасибо скажешь, только сейчас — больно будет…  — С этими словами, он от всей души зарядил мне снизу в челюсть, отправляя в черную страну, после посещения которой у некоторых очень болит голова, а у некоторых, после такого удара, и болеть больше нечему.
        Пришел в себя, сидя все на том же невысоком стуле, с босыми и мокрыми ногами, стоящими на чистеньком коврике и мокрым полотенцем на морде. То есть, конечно, на собственном лице.
        К разбитым ногам, добавился разбитый подбородок.
        Не знаю, за что, по мнению мужчины, я должен сказать спасибо, но вот высказать матом все, что я думал, мне никто не помешал.
        — Обувку я тебе подыскал.  — Мужчина кинул передо мной пару растоптанных галош, размером, приблизительно, для слона.  — Одежды, твоего размера, прости, нет. Есть халат. Банный. Женский. И есть пара штор. Выбирай, малой.
        Нежно погладив болящий подбородок, выбрал шторы.
        Они больше.
        Драпируясь в чудесные, розово-синие, бархатные шторы, обнаружил бинты на шее и уставился на мужчину вопросительным взглядом.
        — Одевайся скорее.  — Вместо ответа тот осторожно подошел к окну и выглянул в него.  — У нас мало времени, если ты, конечно, не супермен…
        Сунув ноги в калоши, сделал первый шаг.
        Больно, но терпимо. Далеко я так не уйду, но нужда, она такая, прижмет и я не только пойду, но и побегу, а если прижмет чутка сильнее, то еще и полечу. Только "низенько-низенько", где-то на уровне пары сантиметров от земли и до моего пуза. На большее ни мощи моей, ни тяги не хватит.
        Поделившись с мужчиной своим состоянием "не стояния", дождался от него простой улыбки и фразы, за которую меня бы убили все домашние.
        "Не ссы, прорвемся!"
        Что же, значит, есть на свете оптимисты еще круче меня!
        Охая и скрипя зубами, прошел по коридору в сторону входной двери, открыл ее и тут же захлопнул: в открытые настежь ворота входил странный человек, покрытый кровью с головы до ног, в сопровождении десятка радостно прыгающих вокруг него, волков.
        Была слабая надежда, что человек меня не заметил, но вот волки, волки…
        — На второй этаж, живее!  — Скомандовал мужчина, размахивая внучком "калашникова".  — Шевелись же ты, жирнюга!
        О, мой бег! Ты страшнее гарцующего першерона, масштабнее слона в посудной лавке! Мои шаги, по прогибающимся половым доскам, жалобно скрипящим и молящим о быстрой смерти! Содрогание дома и развевающиеся шторы!
        Блин, ну чем я не "Черный плащ"!
        Влетевший в разбитое окно волк сразу же мне продемонстрировал, чем именно я не "Черный плащ".
        Массой.
        Сбить ему меня с ног удалось, а вот увернуться — нет.
        Бедный волчик, он даже тявкнуть не успел, превращаясь в месиво поломанных костей.
        Серому разбойнику не повезло дважды: для начала, сбил он меня с ног прямо у лестницы, ну и сам так и остался лежать, равномерно обтекая ступеньки, а во-вторых, не фиг было меня пугать!
        Ведь я, в такой-то спортивной форме, могу еще и пукнуть, от страха…
        А это уже химическая атака получится…
        Каким-то странным образом, мысли от "химической атаки" плавно перетекли в голодное бурчание желудка, напоминая, что теперь я "мальчик большой" и кушать мне надо много, часто и вкусно.
        При воспоминании о супе, оставшемся стоять на плите в кухне, живот гневно разбурчался еще сильнее, сетуя на своего тупого владельца, упустившего славный шанс хорошо подзаправиться.
        Второго волка остановила тяжелая пуля, и он застрял в окне, свисая в мою сторону полуснесенным черепом, капая кровью и марая стену.
        — Особого приглашения не будет!  — Поторопил меня мужчина с площадки второго этажа.  — А патронов у меня далеко не "анлим".
        Пришлось снова считать ступени своими колонноподобными ногами, молясь, чтобы лестница выдержала.
        Выдержала. Только в одном месте перильца подломились, под моей пудовой рученькой, когда меня штормануло к стене и я схватился за них, опасаясь ее пробить.
        — Надеюсь, что вниз ты побежишь быстрее…  — Мужчина всячески демонстрировал свое хорошее настроение, чувство юмора и временную принадлежность к бессмертным.  — Думаю, скатить тебя на нападающих…
        Я поднял вверх указательный палец левой руки, намереваясь сказать то многое, что уже давно вертелось на языке, но меня перебил истошный вопль, поддерживаемый хриплым волчьим рыком, в котором звучало так много угрозы, что впервые за весь сегодняшний день мне стало очень-очень страшно.
        — Это что было?  — Спросил я, впрочем, не особо ожидая ответа.
        — Это они нашли голову. В кастрюле с супом.  — Мужчина оттолкнул меня и, схватившись за здоровенную, двуспальную кровать, потолкал ее в сторону запертой на хлипкую защелку, двери.  — Понимаешь, эти твари такие живучие, что я решил проверить…
        Кровать уперлась спинкой в дверь и замерла незыблемой преградой. Сверху на нее полетели: шкаф, обе прикроватные тумбочки тяжелый стол и, как завершение возведение баррикады — гардины с окна.
        — Зря стараетесь.  — Выдохнул я, валяясь на полу и отдыхая.
        — Если поможешь, то и не зря!  — Мужчина замер, недовольно изогнув бровь.
        — Дверь, наружу открывается…  — Хрюкнул я, чувствуя странное состояние, словно мир вокруг меня превращается в большую и очень жаркую духовку, вытапливая из моего тела подкожное сало.  — Так что… Нет. Я не Супермен…
        — Ну, пара минут у нас есть.  — Мужчина плюхнулся на пол, приваливаясь спиной к спинке кровати и доставая гигантскую сигару в коричневой упаковке.  — Будешь?
        — Не-а. Бросил.  — Признался я, ощупывая повязку на шее, от которой тоже шел странный, тянущий все мое тело, жар.  — Ты что сделал, "Шаттерхэнд", недобитый?
        — После поговорим.  — Мужчина, словно тигр, неуловимым движением оказался на ногах и скользнул к окну.  — Твари, обложили…
        — Сейчас они нас запалят и…  — Трижды хлопнул в ладоши, давая понять, что побежим мы к выходу, как миленькие, сами.
        — Может так. А может иначе.  — Человек раскрыл окно и подмигнул мне.  — Всегда есть другой путь, только мы не всегда его видим.
        — Чаще всего, мы и тот, что под ногами, разбираем с трудом.  — Улыбнулся я в ответ.  — Зато гордо кричим, что не идем по колее!
        — Тебе сколько лет, умник?  — Расхохотался мужчина, доставая из потайного кармана темного дерева шкатулку и вынимая из нее четыре подсвечника.
        — Не поверишь — тридцать три…  — Сказал я, с ужасом понимая, что теперь стану вечным, ну на целый год, вечным, напоминанием о возрасте того, кого вообще никто не видел.  — Я сам в шоке…
        — Сдвинься, "в шоке"…  — Мужчина расставил подсвечники на полу, точнехонько по углам добротного ковра, с длинным ворсом и всадником, пронзающим змея белым копьем неимоверной длины.  — 33… Что же, ценный возраст.
        В дверь из коридора что-то с шумом воткнулось и сползло вниз, подвывая от боли. Потом еще и еще раз, словно дверь пытались выломать чем-то не совсем твердым, очень мохнатым и еще пока живым.
        Дверь содрогалась, но содрогалась так, как содрогается смеющийся от щекотки человек.
        — Видишь, не я один такой внимательный!  — Мужчина воткнул в подсвечники свечи и щелкнул зажигалкой, поджигая фитили.  — А ты — перестраховщик!
        — Я? Я — Зануда!  — Честно признался я, перекатываясь со спины на пузо и начиная отрываться от пола в попытке сесть.
        — Куда?  — Остановил меня командный рык мужчины.  — На ковер катись, живо, пончик!
        Пришлось катиться.
        Рядом улегся мужчина, повернулся ко мне, подмигнул и, сложив руки "лодочкой", поднял их вверх.
        Потолок приблизился, потом заскользил в сторону ног.
        Миг, мгновение, и вместо потолка у нас над головами синее небо с белыми облаками.
        Небо скачком приблизилось, расплющивая мое сало по твердой плоскости, и я вновь увидел тьму…

        Глава 12

        ****

        "Нельзя верить женщинам, кошкам и женщинам!"  — Повторил про себя грустную аксиому Бен, выскользнув из столь понравившегося ему дома и разглядывая дымные облака над крышами многих из домов.  — "Причем, если кошке можно поверить, что ей удобно, то женщине даже в этом доверия нет!"
        Ничего не поделаешь, обманула его Джулия, сильно обманула, давая еще часик на "раскачку" вампирской братии.
        В отличии от того, что Бен видел в фильмах, читал в книгах, эти вампиры были совсем не правильными. Не боялись они солнца, очень даже с чувством загорая на пляжах, не давно ломящихся от людей, а теперь пустынных. Серебро на них действовало, в случае если ты попадешь им в сердце — во всех остальных случаях и шрама не оставалось на их бледной, сколько бы они не загорали, коже. Святая вода, извечное проклятие их рода, таковой тоже не оказалась. И спать, по первому времени, вампиры предпочитали в церквях, молельных домах и прочих "святых местах", начисто игнорируя могильники, склепы, гробы и катакомбы.
        Бену даже казалось, иногда, что вампиры боялись тьмы намного больше, чем теплокровные. Но видели они в темноте намного лучше — факт установленный.
        Осина вызывала у них истеричный смех, а от него, пока никто не умер. К сожалению.
        Подпирая двери спальни Джулии, Аркан преследовал две цели, простые и понятные любому мужчине: во-первых, смыться без душераздирающих женских слез, а во-вторых… Во-вторых, не понравилась Бену темнота, что глянула на него через порог потайной комнаты. Опыт, помноженный на интуицию, честно предупреждал, что держаться от тьмы в комнате надо подальше. Желательно — на другом континенте.
        Радуясь своей предусмотрительности, давно собранному вещмешку и теплой одежде, Бен выскочил на улицу и замер, пораженный открывшимся видом: город, горел. Выгорал дотла, разбрасывая резные завитушки синего, черного, серого и белого, дымов. Людские крики, вой волков и жалобное скуление собачьего рода, оканчивающего свои дни в пасти Младших, ненавидящих все их племя.
        Перехватив "калашников", Аркан сбросил с себя оцепенение от увиденного и взял ноги в руки, старательно прикидываясь ветошью и ругая себя за то, что не разложил ковер-самолет прямо в комнате и не свалил из "Форта…" на самой максимальной скорости и высоте.
        Хорошие новости тоже были. Пусть мало, но — были.
        Лодки никто не тронул.
        Перекрестившись, Бен отстрелил блестящий замок и налег на весла, отгоняя лодку от пирса, города и творящейся в нем вакханалии.
        Была у него мысль стать спасителем отдельно взятого городка, но здравый смысл победил. Своя шкура ближе к телу, а увиденное… Что же, всегда есть старая добрая русская водка, лечащая нервы и мозги разумных намного быстрее, лучше, а главное — дешевле, чем словоблудие всяческих "психоанализёров", копающихся в мозгах своих пациентов месяцами и трогаясь своими, в конце-концов.
        Оставив между собой и берегом с километр водного пространства, Бен снова начал ругаться на самого себя последними словами — "ковер-самолет", при всем его желании и бурной фантазии, с воды не запустишь. Подсвечники тонут.
        Раздумывая, грести к лесу или снова к городу, "Стекло" едва не проморгал самое феерическое зрелище, что видели его глаза.
        В разных концах города, блестя серебристыми крыльями в лучах полуденного солнца, возникло четыре ангела, скорбно уставившихся вниз, на горящий город и в его пламени, умирающих людей.
        Ни оружия у них в руках, ни слезинки в их глазах, Бен не разглядел.
        Хоть и очень старался.
        На миг ему показалось, что один из ангелов посмотрел прямо на него и, отведя крыло чуть в сторону, показал кончиком пера на неприметный двухэтажный дом, стоящий на пригорке, нетронутый пламенем и блестящий чистенькими окнами и темно-зеленой черепицей крыши.
        Облако стыда окутало старого вояку, сжимая сердце и принуждая опустить взгляд на плескающуюся на дне лодки, зеленоватую воду. А когда он нашел силы оторваться от столь увлекательного зрелища, ангелов уже и не было на небесах, словно привиделось ему это воинство божье, бессильное в своей скорби.
        Почесав затылок, Бен взялся за весла.
        Чеши затылок или не чеши, а ожидаемых "обвесов" на оружие не будет. Тут бы и самому ноги унести, но… Ангел! Крылом!
        Привычные к работе руки быстро вывели лодку к берегу, в клубы едко пахнущего горящей плотью, дыма.
        Оглянувшись по сторонам, вспоминая военную науку, уже не раз и десять спасавшую ему жизнь, прижимаясь к целым заборам и постоянно прислушиваясь, мечтая о "глушителе", а лучше — гранатомете, морпех приближался к указанному дому.
        Цепочка окровавленных следов, пересекающая чистенькие бетонные плиты и уходящая в дом напротив "ангельского", внесла поправку в движения бойца. Судя по следам, раненный топал из последних сил, поминутно останавливаясь и отдыхая.
        А еще, уткнув нос в эти следы, шли, помахивая хвостами, два серых волка, покрытых пятнами крови. Шли, совершенно не обращая внимания на то, что творится по сторонам, словно след этот был слаще всего того мяса и крови, что им уже достались.
        Легко переступив через порог ворот, хищники проскользнули по ступенькам в дом и замерли в дверях, тревожно принюхиваясь к запахам, доносящимся из дома. Постояли и вошли, по-хозяйски поддев когтистой слабой приоткрытую входную дверь.
        Вот этого Бен уже не вынес.
        Сняв автомат с предохранителя, проверил магазин и, трижды глубоко вдохнув, как на тренировке, как и сотни раз до этого, начал свой "разбег".
        В три шага перелетел через дорогу, в пять — оказался на крыльце, не скрипнув ни единой досочкой. Замер сбоку от двери, снова вдох и он внутри дома.
        На светлых дорожках отпечатались кровавые следы ног, уходящие, скорее всего, на кухню.
        Покачиваясь с боку на бок, перенося вес с ноги на ногу такими порциями, что доски пола не только не скрипнули, они словно и не почувствовали, что по ним идет-крадется человек с оружием.
        — Ты не Эвальт!  — Хорошо знакомая Бену вампирша, нанявшая его отнести "передачку бедным родителям", откинула голову, прицеливаясь, как бы половчее укусить сидящего на низеньком стульчике человека неопределенного пола, но очень определенного размера.
        Волки припали к земле, на передние лапы, готовясь помочь своей хозяйке, которая, выбрав место "последнего укуса", стала приближаться к жертве, а потом заорала!
        Заорала так громко, что волки замерли, впав в легкий ступор, от звукового удара по собственным, очень чутким, ушам.
        "Калашникова" на фоне этого вопля и слышно не было.
        Две тяжелых пули калибра 7,62, превратили их головы в месиво костей, шкуры и серого вещества, разбросанного по светлой дорожке.
        Крик оборвался с хрустом хрящей, ломающихся и входящих в мозг. Впервые, на памяти Бена, вампира убили, точнее — пока только "отключили", таким образом.
        Жирное нечто стряхнуло со своего плеча тонкое тело девушки и тяжело задышало, разглядывая окровавленные пальцы, выдернутые из разодранного их страшным размером, носа вампирши.
        — Охренеть парень, ты не только самый жирный урод, что я встречал на своем пути, но еще и самый везучий!  — Честно признался Бен, восхищенно качая головой.  — Тебя надо в музее показывать!
        И получил в ответ оттопыренный средний палец, покрытый свежей кровью.
        А потом, на "бис", любимый жест русских десантников, не признававших общепринятую европейскую "птичку", видимо из религиозных или каких других, принципов.
        Обойдя человека-гору, морпех встретился с ним взглядом и поспешил отвести глаза: эта куча сала сидела совершенно голышом, опустив ноги в зеленый тазик с окровавленной водой.
        "Он что, босиком шел?! С таким весом?!"  — Бен слышал и даже видел борцов сумо… Но там были каждодневные тренировки, да еще такие, что их скорее можно назвать "жизнью", чем просто "тренировками".
        Задумчиво косясь, морпех достал тяжелый нож и в один удар отсек вампирше "верхний отросток" и повертел головой, раздумывая, куда ее запулить, чтобы Хозяин, что ее скоро найдет, не оживил эту тварь в очередной раз.
        Не придумав ничего умного, открыл крышку у кастрюли с супом и сунул голову туда. И найдут не сразу, и, пока найдут, голова слегка подварится. А там, либо оживить не удастся, либо толку, с такой вареной куклы, будет не много…
        …Ковер-самолет летел рывками, норовя сбросить высоту и пойти на бреющем, над спокойной гладью озера. Ему очень не нравился утопленник, что сейчас лежал рядом с его новым владельцем. Ему не нравились процессы, что протекали в этом рыхлом теле, от которого отказалась вода. Ему не нравился запах, идущий от этого зомби, завернутого в розово-синий бархат. Но больше всего ковру-самолету не нравился его вес! Две сотни килограммов полумертвого вещества, жира, скользкой, зеленоватой кожи и костей. Новый владелец впервые так нагрузил ковер-самолет, вырабатывая свечи не по часам, а буквально по минутам, торопя и подстегивая почти не слышными просьбами: "выноси, выноси, же миленький! Иначе сожрут нас, вместе со свечами и подсвечниками!"
        Быть сожранным, ковер-самолет не хотел. Но свечи таяли, сжигаемые массой вонючей туши, с реденькими, светлыми, словно солома, волосиками на покрытой кожистыми складками, голове.
        — Оторвались…  — Вздохнул новый владелец, отрывая голову от ковра и оглядываясь по сторонам.  — Слышишь? Оторвались?
        Вместо ответа — тихий стон, словно существо крепко сжало зубы, не позволяя себе орать от боли.
        Хороший достался ковру-самолету хозяин. Намного лучше, чем снобы-эльфийцы. И проще, и понятней. Словно капелька души, что вложил в свое творение ящер Фарут, лучше понимала людей, чем сказочных красавцев эльфов, упрямцев гномов или злобных, по рассказам выживших очевидцев, орков, гоблинов или каменных троллей.
        Эльфов ковер-самолет изучил досконально. Гномы, с жаром скрещивающиеся с людьми, ему тоже встречались, но не нравились. Остальных ковер знал понаслышке и больше верил слову своего создателя, сказавшего однажды, что верить очевидцам нельзя до тех пор, пока их мозг не вытащат из черепной коробки и не съедят за обедом. Иначе, все едино, соврут.
        Об одном грустил "кокон перемещения"  — встретить ящеров, подобных своему создателю, он так больше и не смог. Ходили, опять же, слухи, что все их племя восстановило против себя Старших богов, дало им бой и съело божественные тела за пиршественным столом, запивая вином, из божественных же, запасов. А потом, завалились спать, да так и спят по сей день, переваривая мясо богов, оказавшихся жесткими, как подошва рабочего ботинка, сколько не отбивай его молотками и не маринуй в уксусе.
        Повинуясь движениям человека, ковер-самолет снизился и полетел по-над водами реки Атабаска в сторону границы США, распугивая немногих птиц, что селились по его берегам и вводя в ступор рыбаков своим видом и скоростью перемещения…
        … Свечи таяли и таяли, беспокоя Бена ничуть не меньше, чем его постанывающий сосед, которому он вкатил целых две ампулы с сывороткой от обращения. Зачем он это сделал? Бен и сам не знал ответа. Стукнула моча в голову, вот и вся недолга! Тем более, сыворотка была от ОБРАЩЕНИЯ и будет ли она просто лечить — вопрос, что называется, на сто баксов. Если всмотреться в лицо жиртреста с бешено дергающимися веками — какое-то действие эта сыворотка возымела, но, вот что из всего этого получится…
        "Обидно будет, если жирный не выживет…"  — Признался самому себе, Бен.  — "И даже не столько из-за ампул, сколько из-за него самого. Что-то в этом парне есть. Удосужься он скинуть килограмм 120, из него мог получиться очень и не плохой, боец…"
        Скользить над гладью воды намного легче, чем нестись сломя голову над верхушками леса, ежесекундно контролируя окружающую обстановку, иначе верхушка очередного лесного исполина вполне может оказаться у тебя в животе и слезть с нее, тебе никто не поможет. Судя по мельканию прибрежных кустов, ковер шел где миль 50 -60, в час. Судя по свечным огаркам, такую скорость он продержит не больше пары часов, а это уже верные сто миль чистого пространства, отделяющие Аркана и его спутника, от рассерженных вампиров, их Младших и человеческих прихлебателей. Вода, своей непостоянностью, собьет со следа кого хочешь, а воздух… Ну, тут уже ничего не поделаешь — верховой след держится от пары минут, до пары часов, в зависимости от многих слагаемых.
        Аркан припомнил жутко дорогой "электронный нос", которым ему довелось пользоваться на одном из заданий, способный "учуять" запах за пару-тройку километров и держать его намного крепче, чем нос собаки. Всем хорош прибор, за исключением двух нюансов. Цены и массы. Сдав "нос" после задания, Бен три с половиной часа провел у массажиста, "выправлявшего" ему все затекшие от неудобной обвязки, мышцы спины, плеч и живота и дал себе зарок, что лучше подружится с собаками, чем еще хоть раз подпишется под переноску этого аппарата, в боевых условиях.
        Жирный попутчик издал совсем уже непристойный стон, дернулся и вытянулся в струнку, затихая. Мышцы его лица, разгладились, съезжая жирными щеками на плечи и закрывая своими габаритами, маленькие уши.
        — Отмучился, бедолага…  — Вздохнул Аркан.  — Жаль.
        — Не дождешься, Шаттерхэнд. Еще тебя переживу, охотничек… Вот сейчас отлежусь и навалюсь на тебя всей своей тушкой, требуя ответов…  — Парень открыл глаза и Бен вздрогнул: он, с чего-то решил, нет он точно помнил, что глаза горы сала точно были водянисто-голубыми, блеклыми и невзрачными.
        А теперь на него смотрели в упор, ярко-зеленые глаза, с желто-коричневыми искрами, хитрющие и ехидные.
        Человек-гора, отдуваясь и фыркая, как сдувающийся воздушный шарик, переломился в поясе и сел. Спиной к движению ковра.
        — Блин. Надеялся, что все это сон…  — Услышал "Стекло" и криво усмехнулся, догадываясь, о чем именно, говорил парень.
        — Меня зовут Бен Аркан.  — Морпех пожал плечами, давая понять, что реальность именно такова, какова она есть.
        — Счастливый.  — Толстяк весело улыбнулся.  — Хорошо тебя зовут, быстро и коротко. Бен Аркан! Даже идет, на мой взгляд.
        — Бен, это производное от Бенджамина.  — Не заметно для самого себя, морпех вдруг, ни с того ни с сего, кинулся объяснять этому малолетнему увальню смысл своего имени и фамилии.
        Подняв глаза, наткнулся на взгляд зеленых, ехидных глаз и понял, что его только что разыграли, причем ни на секунду не напрягаясь.
        — А тебя, я слышал, зовут Эвальт!
        — Олег Мухаммадиев.  — Огорошил парень в ответ, отрицательно покачав головой.  — Позывной "Азиат". Для друзей — "Мухх". Высоту держи, а то, на такой скорости о воду сотремся быстрее, чем хозяйка на терке морковку натирает…
        Выровняв ковер-самолет, Бен смотрел на своего спутника совершенно иным взглядом, мысленно вертя в голове все мыслимые и немыслимые варианты убийства этот толстого, явно русского, шпиона. Или азиатского?! Кто там у них водится? Китайцы, монголы или эти, турки?
        — Что ты мне вколол?  — Олег вновь прикоснулся к повязке на шее и повертел головой, проверяя, не давит ли.
        — Не вколол.  — "Стекло" вдруг решил все смертоубийственные варианты отложить на потом, а сейчас говорить правду. Ну и, слегка привирать, для большего эффекта.  — Твой слой жира мешал, так что я сделал два надреза, до мяса, и воткнул в них ампулы с сывороткой.
        — Ага. С сывороткой от чего? Излишнего веса, плохого запаха изо рта, перхоти или чего похуже?  — Олег, в глазах Бена перешел на новый уровень. Видно было отставному вояке, что хотел, хотел толстяк спошлить, но — удержался. А вот свое плохое настроение русскому скрывать удавалось плохо, язвительность перла из всех щелей.
        — Вообще, сыворотка эта от "обращения".  — Аркан пожал плечами, снова больше отвечая своим мыслям, чем на вопрос Олега.  — Но, я подумал, что хуже не будет.
        — Ага. Обращения. Судя по моему самочувствию… Ты оказался совершенно прав. Спасибо.  — Парень откинулся на локти, любуясь на мелькающие облака и широко улыбнулся.
        Так широко, что Бена передернуло от омерзения. Словно непомерная лягушка искривила свою пасть в улыбке, передразнивая человека.
        — Так во что я должен был обратиться, не подскажешь?  — Не смотря на все свое ленное добродушие, этот русский решил вытянуть из Бена все нервы, своим неприятным голосом, жуткой улыбкой и идиотским розовым прикидом.
        — В вампира.  — Буркнул морпех, сквозь зубы.  — Можно подумать, у вас, там, все по-другому… И вампиры пьют нектар, который сами добывают в поте своего лица, обирая цветочки.
        — Не поверишь, там, откуда я, единственный вампир, который обирает всех, кого захочет, это государство. Но зато до нитки, с песнями и обещаниями!  — Зеленоглазый коротко хохотнул и вдруг начал странно принюхиваться к собственным тряпкам, с брезгливостью поводя носом.  — Ну я и воняю… Как ты меня терпишь-то…
        — Как терплю, как терплю… Ты лучше мне скажи, как ты здесь очутился? В Канаде?
        — Пошел топиться…  — Олег погрустнел.  — Глаза закрыл. А открыл уже здесь.
        "Юморист"  — Негодованию Бена не было границ.
        — Я, правда, пошел и утопился.  — Зеленые глаза смотрели в глаза вояке просто и открыто, чуть с грустинкой, но совершенно серьезно.  — Не захотел быть обузой семье, вот и решился…
        Сам не понимая почему, Бен лишь качнул головой, принимая недолгий рассказ сидящего напротив подобия человека, за чистую монету. А, может быть, и вправду поверив с первого слова.
        — В каком году?  — Сипло, от внезапно пересохшего горла, поинтересовался морпех, чувствуя, что все происходящее сейчас, подобно странному сну, зыбкому, лживому, но яркому и динамичному.  — В каком году ты…
        — В десятом. Две тысячи… Вот такой вот я везучий, Бен. Утопиться просто так и то не смог.  — Олег еще пытался острить, но глаза выдавали.
        — Кого-то там, сверху, ты крепко занозил.  — Бен принял условия игры и дал команду ковру-самолету приземлиться на песчаный островок посреди реки, заваленный обломками деревьев, принесенных весенним половодьем.  — Так занозил, что тебя аж в 44 закинуло. К нам. Или, ты, может быть, "герой-спаситель", а?
        — Ага.  — Олег со стоном вытянулся на песке, распрямляя свои конечности.  — Сейчас, только вес скину, сошью кожаный плащ, из собственной шкуры, и пойду мир спасать, направо и налево… Чтоб ему мало не показалось! А до этого момента, буду лежать на песочке, медитировать и худеть, худеть, худеть… Прячась от твоих нескромных взглядов, под складками кожи, как шарпей!
        — Страшно?  — Бен вдруг понял, что лежащий перед ним на песке человек — просто человек. Не "русский", "немец" или "англичанин", а просто — человек. И страшно ему — по-человечески, а если рассказанное — правда, то — нечеловечески ему страшно.
        — До звезд на небе.  — Признался Олег и, перекатившись на бок, стал, пыхтя и отдуваясь, подниматься на ноги, раскручивая шторы, заменяющие ему верхнюю одежду.  — Пойду сам ополоснусь, да "это", прополоскаю…
        … Мирная беседа хозяина и вонючего зомбака, ковер-самолет слегка расстроила. И предупредить бы хозяина, с кем он тут шутки шутит, да нельзя. Нельзя, чтобы кто-то узнал, что старинный артефакт уже давно — разумный. И разумным был с самого начала. Промахнулся ящер, при изготовлении-то. Всю формулу, что в голове держал, до конца, до самого последнего узелка, проверил. А вот то, что узелки эти в другую мерность уходят — не разглядел. Вот и вышел "ковер-самолет", то есть "кокон перемещения", с секретом еще в 14-ти измерениях. А всего, с нашими четырьмя, целых 18-ть получается. И, как тут разуму не развиться, если лишь малой своей частью, артефакт в этом мире-измерении находится?
        И зомбак хорош, делает вид, что совершенно нормальный! Даже чувство юмора демонстрирует, правда, свое, зомбачье, но хозяин-то, лопух, и рад-радехонек, уши развесить!
        От негодования, ковер-самолет был готов плюнуть на все писаные и не писаные правила, да и высказать своему владельцу, все, что о нем думает, заодно и зомбака этого, прихлопнуть, пока беды не случилось. Ведь зомби они такие, пока сытые, вроде даже и на человека похожие. А как проголодаются — страшнее зверя любого, будут. А голодны зомби всегда!
        Зомби, за это время, кажется, пошел топиться. По крайней мере, нырял он, минут по пять, не появляясь на поверхности. И одежку свою, тоже утопил. Ничего не попишешь — зомбак, одним словом. Нету у них мозга, нету. Жидкий студень вместо мозгов и…
        Тут хозяин вытащил коробочку, достал подсвечники и сам отправился к реке, отмывать свое богатство от потеков парафина.
        А вот чистоту ковер-самолет любил. Любил быть чистеньким, до скрипа. Блестящим.
        Крепкие руки морского пехотинца, быстро очистили наплывы, протерли мелким речным песком и вытерли насухо, заставив отразиться лучи солнца от тончайшей резьбы, что покрывали бока всех четырех подсвечников.
        Чистенький, "кокон перемещения" сразу сменил гнев на милость, тем более что зомбак выбрался на берег совершенно чистый, словно специально мылся, да и одеяние свое, оказывается это существо вовсе не утопило, а очень даже выстирало и теперь выкручивало, ругая свои мягкие и слабые пальцы, вполголоса.
        "Ковер-самолет" аж пробило на идиотское умиление — Зомби-чистюля! Скоро точно конец света настанет, такими темпами.
        — Жрать у нас нечего.  — Почесал затылок хозяин.  — Да и времени на охоту\готовку, как-то не особо. Вампиры и их младшие, догонят нас за пару-тройку часов, если будем сидеть на месте и ждать. Но, есть такой вариант… У меня остался тайничок, в лесу. Без тебя я обернусь за пару часов, а потом, пожрем уже на лету. Там у меня разносолов немного, но на пару-тройку дней, даже с твоим аппетитом, хватит… Оставлю тебе автомат, один ляд он сейчас лишним весом будет и ракетой в обе стороны.
        "Ковер-самолет", от услышанного, едва снова не выдал сам себя, громкой руганью. Его Хозяин, один из очень немногих нормальных, приятных и очень милых, людей, сейчас распинался перед каким-то зомби, объясняя, что он его не бросит и обязательно вернется!
        Так и хотелось крикнуть артефакту, во весь свой металлический голос: "Ау, Хозяин! Это — Зомби! А вампиры зомбаков не едят! А если будет надо, то эта гора сала и сама, по дну, до любого места доберется. И сожрет все, что поймает!"
        — Автомат мне и даром не нужен.  — Остановил хозяина зомбак, качая своим верхним отростком.  — Лучше мачете свое оставь. С моей теперешней массой, самое оно будет. Ну, а если обложат… Я их в воду утащу…
        … Сам не понимая почему, Бен торопился. Вроде и оставшееся на островке существо принадлежало к типу "враг генетический", и видок был у него еще тот, а вот подгонял свой "ковер-самолет" морпех, подгонял нещадно, словно очень боялся найти на острове, вместо живой души — мертвую оболочку, разорванную младшими или иссушенную укусом их хозяев. Торопил, укоряя себя за то, что не оставил автомат и что сейчас, в обратную сторону, лететь приходится медленее, нагруженным своим привычным, походным скарбом. Хоть и два десятка килограмм, да "ковер-самолет" почему-то, то и дело, начинает сбрасывать скорость, не слушая приказов, саботируя и раздражая. А, может быть — предчувствуя?
        Аркан отчаянно отгонял от себя плохие мысли и вновь пришпоривал свой летающий артефакт вызубренной командой поторапливаться. Он даже не перекусил, хотя и мог бы, в полете-то, кто мешает, но, вот словно обещание вернутся приглушило голод и жажду, сжигая изнутри настоящим нетерпением, словно не было у него за плечами долгих десятилетий службы, приучающих торопиться медленно, осторожно нюхая воздух и держа про себя, сразу пару, а еще лучше — тройку, укрытий. Просто так, на всякий случай. Ибо только так можно прожить долгую и безболезненную, жизнь. А не таскаться по госпиталям, протезируя все конечности и выслушивая хвалебные оды на светских приемах, на которых до раненных никому из политиков дела-то и нет. Только бизнес.
        Как не торопился, а уложиться в обещанные два часа Бену не удалось: лес оказался переполнен бегающими во все стороны Младшими, старательно нюхающими воздух и имитирующими бурную деятельность. Нельзя найти что-то на земле, если тайник свой, Бен устроил на дереве. На поломанной верхушке старого бука примостил свой НЗ и теперь, достал его прямо из-под носа бегающих волков, старательно пряча свой "ковер-самолет" в раскидистых ветвях дерева от их острых глаз.
        На этом можно было и отваливать в сторону, но посторонний звук привлек внимание морпеха и вскипело его ретивое, потянулась рука за автоматом, отправляя на тот свет пятерку новообращенных людей, мерзко хохотавших над десятком оставленных им в подарок, местных жителей, привязанных к деревьям неподалеку. Пусть они и не жильцы, но они остались людьми, до последнего принимая ниспосланное им испытание.
        Новообращенные, такие, пока еще хрупкие, в своей новой не-жизни, сучили ножками и размахивали ручками, деля добычу, а тяжелые пули для них уже были готовы и только и ждали твердого пальца на курке.
        Местных жителей Бен развязал и отдал одному, с виду поздоровее, автомат и четыре магазина, махнув рукой в сторону глухой чащобы.
        Мужчина поблагодарил кивком головы и проверив взглядом свое побитое воинство, уходящее в кусты, помахал в ответ, прощаясь.
        Еще четверых Младших, Бен отстрелил из пистолета, оттягивая на звук выстрелов и истошный вой, основную часть вампиров и их слуг, давая раненным людям хоть слабый шанс, хоть его маленькое подобие, на удачный исход их бегства. И вот теперь он спешил назад.
        Перед его мысленным взглядом рисовались картины одна страшнее другой и стирались, рисуясь все в более черном и черном свете.
        Остров появился уже на последних закатных лучах солнца, кроваво-красных и пугающих своей окраской, подкрашивающих заревом облака и играющих кровью на беспокойной поверхности реки.
        От середины островка поднимался вверх легкий белый дымок, демаскируя все на белом свете.
        Из ковра-самолета Бен выскочил как на тренировках по десантированию с предельно малой высоты, не раздумывая и не мешкая.
        У маленького костерка сидел человек-гора и аккуратно вертел насаженные на палочки рыбьи тушки, равномерно обжаривая их над угольями. Рядом с ним лежало четыре здоровенных комка глины и плоский камень, на котором шипели-шкворчали исходя дивным ароматом, еще куски рыбы.
        — Хорошо устроился…  — Откровенно восхитился Бен, принюхиваясь и устраиваясь на корточки рядом с костром.  — Даже я бы лучше не смог!
        — Вода кормит, вода поит, вода убивает и возрождает к жизни.  — Философски ответил толстяк, тяжело вздыхая.  — Руки мой и садись кушать. Все готово, словно тебя и ждало.
        Воткнув импровизированный шампур в песок, Олег облизнул обожжённый палец, выпрямил спину и замер, словно ожидая вопросов.
        — Никого больше не было?  — Оправдал его ожидания Аркан, все еще не веря в безмятежность вокруг.  — Спокойно все?
        — Кто был беспокойным, уже вниз по течению плывет, мелко нашинкованным.  — Парень подмигнул Бену и снова растянул рот в неприятной улыбке.  — А кто не нашинкованный, тот на дне лежит. Нафаршированный. И, в следующий раз, оставь точило, заманался лезвие о камни править, песком просыпая…
        Бен, уже подходящий к воде, замер, оценивая услышанное. Оценил и развернулся в обратную сторону, готовясь высказать куску сала все, что о нем думает и куда тот может пойти, с такими шутками.
        — Я не прикалываюсь.  — Олег покачал головой в ответ на невысказанные слова и ткнул пальцем в ближайшее бревно, на котором лежали в ряд три волчьих шкуры, не замеченные морпехом из-за спешки.  — Эти решили подплыть незаметно. А их владелец, по-моему, вообще плавать не умел.
        — Олег… Ты, к какому роду войск принадлежал?  — Внезапно "прозрел" морпех, едва касаясь нагретого уходящим солнцем, волчьего меха.
        — Кабинетно-штабному. Но, зато, к военно-морскому.  — В этот раз улыбка Олега не показалась Бену отвратительной.  — Психологи мы… В самые глубины ныряем…  — Олег широко развел руки и придурашливо начал играть голосом в "Чорного Властелина".  — И, ни фига не понимаем!
        — Ага.  — Бен развернулся и пошел мыть руки.  — Я даже поверил. С первого раза.

        Глава 13

        ****

        У всякого излишества есть две стороны — хорошая и совсем не очень. Жизнь такая штука, гибкая, что когда и какую сторону засветит, знают лишь звезды на небе, да редкие люди, у которых все расписано едва ли не поминутно. Я знаю, я таких людей встречал. С ними даже интересно, пока ты входишь в орбиты их интересов. Едва ты делаешь шаг в сторону, все, ты — обычное пустое место, обращать на которое внимание, с которым здороваться — просто не стоит. Отработанный материал. Они уходят далеко вперед и ты, по первому времени считаешь, что жизнь прошла мимо, отбросив тебя на обочину. Потом мир снова поворачивается и тебе уже самому смешно смотреть, как человек разумный сковывает себя планом посещения достопримечательностей, планами развития и пропускает самую такую малость — яркий солнечный денек, улыбку идущего навстречу человека, первые капли дождя, падающие с летнего неба. Они живут по плану, творят по плану, заводят или не заводят — семьи и тоже — по плану. Все подчинено стратегии развития и холодному расчету.
        Наверное, это очень хорошо, жить именно так — по плану, по стратегии, по расчету.
        Но, пожалуйста, отныне, такие люди — держитесь от меня как можно дальше.
        Мой излишний вес, очень излишний и очень вес, помноженный на характер и терпение, привел к тому, что Канаду мы покидали пешком, собственными ножками, пользуясь артефактом Бена лишь в исключительных случаях.
        Я искренне предлагал морпеху поставить подсвечники на нос и корму найденной нами лодки, заставив ее просто плыть, но Аркан посмотрел на меня таким взглядом, что Голлум, с его "прелестью", удавился бы от зависти. Так что, пришлось сперва и на веслах посидеть, и ножками топать, взвалив на себя часть амуниции и припасов. Бен вначале странно дергался, беспокойно поглядывая в мою сторону и ожидая, когда же я запрошу пощады.
        Пощады я запросил на третьем километре. А на четвертом сел на попу ровно и с места сдвинулся лишь через два часа, когда сердце перестало стучать на уровне горла и вернулось на свое, отведенное природой, место.
        В первый день мы прошли по чащобе леса целых пять километров.
        Видя мои мучения, Бен сжалился и устроил привал, плавно переходящий в ночёвку. Он сам собрал сушняк и даже запалил костер, но вот "обедо-ужин" готовил уже я, увидев, чем именно собирается питаться морпех всю оставшуюся дорогу.
        Так и потянулись наши дни путешествия, каждый день — на километр больше и на два часа дольше в пути. Или на час — если попадалось подходящее для привала место.
        Я потел, откровенно подходя вплотную к потере сознания от обезвоживания, мерзко пах самыми кислыми, вонючими рабочими ботинками, стоявшими в болотной воде не один день и шел следом за Беном, сперва не отрывая взгляда от такой ровной и мягкой почвы, манящей прилечь и отдохнуть. Потом — ненавидяще буравя спину тренированному мужчине, который, не смотря на свой разменянный седьмой десяток годков, ступал по тропинке тихо и легко. На вторую неделю я стал различать птичий щебет, а не постоянный звук бьющейся в ушах, крови.
        Башмаки, найденные Беном в "Форте…" не выдержали моего веса и порвались на четвертый или пятый день пути, заставив Бена громко ругаться, меня кайфовать от нежданного отдыха и надеяться на то, что утром мы что-нибудь придумаем.
        Не скажу, что придуманному я был рад, но лучше пара камней, прикрученных к подошве, чем подошва в дырочку.
        Да и шторы, доложу я вам, совсем не лесная форма одежды: постоянно спадает, цепляется за все ветки и иголки разом, а при приготовлении пищи так и норовит оказаться в котелке, зараза.
        Пришлось импровизировать, прорезая дырку для головы и получая на выходе мексиканское пончо. Не такое красивое, что я видел на картинке, но по лесу топать можно, особенно если из остатков сделать себе пояс.
        Бен, глядя на меня, качал головой, злился и продолжал вести меня вперед, к границе.
        Дважды нас находили Младшие — волки-оборотни и оба раза, им просто не везло. Пользуясь моей тушей, как привязанным к столбику ягненком, жалобно блеющим и отчаянно потеющим от страха, морпех без труда справлялся со свалившейся на нас, серой напастью, отстреливая их со стороны.
        Двоих записал на свой счет и я, встретив прямым в лоб тяжелым мачете — одного, а второго просто раздавил, замотав его в штору и придавив, всей своей массой, попрыгав, для верности, на шевелящийся сверток с невысокого камушка, выставив вперед локоть, как это делали рестлеры, в голливудских боевиках.
        Бен долго мне припоминал "помятого волка", бинтуя локоть и сопя, как паровоз.
        Ну, а что я могу сделать, если восстанавливать это тело, до подобия моего, Того, придется пару лет?! И еще не факт, что у меня получится, ведь это заплыть жиром — дело нехитрое, а вот перегнать жир в мышцу, да поставить мышцу, растянуть и обучить ее — тут пахать придется, спустив не одну сотню потов. Так что, пока, все мои знания — мертвый груз, а умения разбиваются о стенку неповоротливой глыбы. Неповоротливой, но зато очень гибкой. Да и массу, можно и нужно применять с умом, а не как я, решивший сломать сухую ветку, и сдуру, поджавший ноги… Мало того, что по голове отхватил, попортив себе скальп, так еще и осиный рой нашел.
        На второй переправе, уже почти на границе, нас наконец-то догнал один из Хозяев и решил взять с налету, словно двух куропаток.
        Бен, конечно, накупался до одури, едва не околев от холодной воды и постоянных нырков, от черной летучей мыши, но потом, на другом берегу, прыгал вокруг костра и горланил не хуже индейца. Которых, кстати, мы так ни разу и не встретили.
        Вампира я утопил, привычно прижав его крылья к собственной груди и перевернувшись на спину. Масса она такая, если ею правильно распорядиться, мало не покажется даже вампиру. А прокусить мой слой сала, да еще с бинтами, ну-ну, шутить изволите! Конечно, будь водичка теплее, Хозяин бы, может, еще бы и покочевряжился, вырываясь или вообще — обернулся бы, столь любимым голливуду туманом и унес ноги, точнее, рукокрылья. Увы, отсутствие своей собственной, горячей, крови и нормального кровообращения подвело ночного Властелина.
        Как ни крути, хоть я уже и второго вампира так топлю, а все равно, испытываю странное, двоякое чувство. С одной стороны и жалко, но себя я люблю больше. Да и топить вампиров, оказывается, даже забавно… Они так смешно издают свое последнее "всхлюп" и становятся тем, чем являются при жизни.
        Обычными, бледными, худыми и породистыми, длинноухими эльфами!
        А эльфов я ненавижу куда больше, чем даже вампиров!
        Оттого и покоится на дне реки труп, с привязанным к поясу, шее и ногам, тяжелым камнем.
        На мое рацпредложение, привязать "гольфа"  — от двух слов "говняный" и "эльф"  — к бревну и спустить вниз по течению, через четыре километра перекатов, пару водопадов и острых камней, торчащих из-под воды, Бен побледнел и отрицательно покачал головой, обозвав меня "невозможным садистом".
        Нет, привяжи я Живого Вампира — тогда ладно, садист, не спорю. Но дохлого?!
        Так что, придется ракам-рыбкам подождать, пока тушка Хозяина дозреет для их голодных животиков.
        На этих словах Бен совсем побледнел и бегать вокруг костра перестал, старательно глубоко дыша.
        Блин, морпех, называется! Впечатлительный, хуже ребенка малого!
        Так и шли мы, душа в душу.
        Бен пыхтел, я — худел, со страхом наблюдая, как превращаюсь в шарпея. Жир, неожиданно быстро переходил в мышцу, а вот кожа, с подобной засадой совершенно не справлялась, гарантируя мне вскорости совсем не слабенькие проблемы. Учитывая, что врачей-косметологов теперь днем с огнем не сыщешь, совсем не слабенькие.
        В Грейт-Фолс мне пришлось идти одному, оставив морпеха дожидаться новостей в условленном месте. Ему, с его "сединами", в городе теперь было появляться нельзя — враз сожрут!
        Городок мне понравился — чистенький, ухоженный, наполненный обычными людьми, спешащими по обычным делам, здоровающимися, заходящими в работающие магазины и обменивающимися новостями прямо у прилавка.
        В противоположность городку, торговец мне не понравился. Не знаю, какой он Алекс Трим, но не опознать в этом гордом носителе орлиного шнобеля, старого армянина, просто невозможно. Будь шнобель чуть помельче, а глазки покрупнее, сказал бы, что еврей, а так — армянин да армянин. Даже если и еврейский, армянин, то и это не страшно. Страшны его бегающие глазки, испуганные и тщательно осматривающие и ощупывающие каждого входящего. От всех грехов подальше, спрятал записку Бена поглубже и старательно прикрыл рукоять отданного мне "на время", кольта, как опознавательного знака, что я от Аркана и доверять мне можно.
        Мне — можно. А вот можно ли доверять торговцу?!
        Покрутившись возле людей, присмотревшись к товару и подобрав необходимое, дождался, когда за прилавком станет пусто и сделал шаг к торговцу, возившемуся с добром на полках ко мне спиной и делающему вид, что меня не замечает.
        Меня — и не замечает. Забавно где-то. Хоть потеть я и перестал, но вот поменять шторы на нечто приличное так и не смог — не предусмотрены магазины и швейные ателье в глухих лесах США и Канады, обезлюдевших и расцветающих истинной дикой природой. Штаны вот, своего теперешнего размера, вроде и присмотрел, обувку по ноге… А то ведь сентябрь красив только днем и только на открытках. Ночью холодно, а если зарядят дожди, то еще и мокро.
        Постучав костяшками пальцев по прилавку, обратил на себя внимание и…
        Начал импровизировать, отказавшись от нашего с Беном, первоначального плана.
        — Чем могу?  — Алекс развернулся в мою сторону и состроил самую свою простейшую морду лица, пытаясь одним только взглядом поставить меня на место.
        Через пару секунд, торговец отвел глаза, надорвавшись ставить меня на место, своим взглядом.
        Весовые категории слишком разные.
        — Одежду и обувь на меня. Два комплекта.  — Начал перечислять я, полу прикрыв глаза, словно сверяясь с невидимым списком.  — Нижнее белье. Теплую одежду. ИРП, с десяток. Два ножа, мачете и два десятка свечей. Карабин и сотню патронов к нему. Все.
        — Денег хватит?  — Трим чуть наклонился в мою сторону, уперев руки в прилавок и широко улыбаясь.  — С такими габаритами…
        Вытащив из пришитого изнутри кармана мешочек, бросил его на прилавок, перед торговцем.
        Увесистый мешочек, кстати. Оба вампира были просто обвешаны золотыми висюльками, так что мне оставалось их только прихватизировать, да обработать первым попавшимся камнем, до неузнаваемости. Камни, с висюлек, я таскал в другом кармане — их опознать на порядок проще, но и стоят они — на порядок дороже, так что риск оправдан, как ни крути.
        Высыпав золотой лом на подстеленную белую ткань, Алекс лишь раздул ноздри от недовольства, перебирая бывшие украшения своими цепкими пальцами.
        — Хватит?  — Улыбнулся я, приготовившись к всевозможным, неожиданностям.
        — Огнестрельное оружие запрещено к продаже, если вы, конечно, не охотник. ИРП, наскребу, а вот со свечами… Вам, какие именно? Парафиновых давно нет, говорю сразу.  — Удовлетворенный осмотром, торговец мгновенно подобрел, так и не обратив внимания на точность моего заказа.
        — Только охотникам…  — Покачал я головой — А, как доказать, что я — охотник?
        — Зайдете в ратушу, зарегистрируетесь, получите свою норму добычи и документы. После этого, ко мне.  — Алекс начал суетно подбирать запрошенное, складывая все на прилавок, передо мной.  — Но, карабинов все равно нет. Да и не было, уже давно.
        Цапнув белье и одежду, вопросительно посмотрел на Трима, давая понять, что хочу переодеться.
        Ткнув пальцем в клетушку, огороженную фиолетовой тканью, торговец подмигнул.
        Клетушка действительно оказалась вполне себе ничего так, примерочной. С зеркалом в человеческий рост, десятком крючков и угловой лавкой, на которой можно было спокойно и вещи разложить и самому устроиться, переобуваясь.
        Глядя на себя в зеркало, констатировал простой факт: с бельем и одеждой Алекс не ошибся. Кодовую фразу, о двух десятках свечей, пропустил мимо ушей, а мою информированность о нахождении в продаже ИРП, даже не заметил. И обувь, откровенное "не то".
        Переложив оружие и оставшиеся драгоценные камни во внутренний карман тяжелой кожаной куртки, грубой выделки, вышел в зал, оставив свое тряпье на лавочке, внутри.
        — Обувь…  — Открыл я было рот, но Алекс все и так понял, по моему несчастному виду.
        — Да… Обувь не по делу.  — Торговец почесал свой орлиный шнобель.  — Это вам придется к вниз по улице, прогуляться, до нашего уважаемого Сибатси… Он все сделает, в лучшем виде. И возьмет недорого.
        За то время, что я переодевался и крутился перед зеркалом, с усилием удерживая зубы от скрежета, мой заказ оказался уже собран и любовно разложен по всему прилавку, дабы я сам смог убедиться, что обмана нет.
        — Мне говорили, что ИРП у вас офицерские…  — Я попытался во второй раз передать привет от Бена.  — И свечи, точно два десятка?
        — Э-э-эх-х-х, "офицерские"… Врут люди.  — Не моргнув глазом, "по сожалел", носитель орлиного шнобеля.  — Свечи, точно, два десятка, как и просили.
        Разглядывая порядочную горку вещей, я мысленно выругался.
        — Ну и рюкзак, чтобы все это запихнуть.
        Через десять минут, я покинул уютный магазинчик, унося за спиной увесистый рюкзак, переполненный моими вещами, с примотанным поверх него свертком, с моими шторами и направил свои тумбообразные ноги в сторону сапожной мастерской, которую посоветовал владелец "Хеленны".
        Пользуясь полученными объяснениями, мастерскую Сибатся искал почти полчаса, мысленно приготовившись вернуться и все высказать торговцу, прямо с порога.
        Обошлось. Нарисованный черной краской на кирпичной стене, сапог, я заметил сразу, а вот вывеску, надраенную до блеска, проигнорировал. Если бы не проигнорировал, то ругался бы на целых пять минут меньше…
        Сапожника звали И Тай Сибатси.
        И кроме него, в мастерской меня поджидал Алекс Трим.
        Злее волка и раздраженнее росомахи. Была бы его воля — убил бы, но опять спасли меня наши весовые категории.
        Ну и любопытство, разумеется.
        Все метания со словесным кодом, Алекс оценил сразу, посмеиваясь в душе над моими шпионскими играми. Оценил он и "Кольт-питон", принадлежащий Бену и мою осведомленность.
        Торговец, куда мне… Учится, учится и еще раз учится.
        — Бену скажешь, чтобы в городе близко не показывался. Не знаю, что он натворил… Да и знать не хочу!  — Торговец поднял руку, останавливая меня.  — Здесь такая буча была. Перетрясли всех, все автоматическое — выгребли под расческу. Всех недовольных — выпили и скормили младшим. Искали двоих, и, теперь понятно, кто второй. Так что, будь так добр, еще до заката, замышься так, чтобы и запаха твоего не было. К Бену сейчас не ходи — появишься на улице, все собаки с тебя глаз не спустят. Отсидеться есть где, куда пойти?
        — Никуда ходить не надо.  — Подал свое голос от машинки, старик Сибатси.  — Пусть у меня останется. Будут спрашивать, скажу, что пришел пациент. Поживет пару дней. Да и обувку я ему сделаю.
        — Хорошо.  — Трим тяжело вздохнул.  — "Обвесы", для Бена, как договаривались, я принесу завтра. Гранаты, как и обещал — три штуки. Тебе тоже подберу, за ночь. Все скопом и принесу. И, "кольтом" особо не свети — оружие редкое, найдут — начнут задавать вопросы.
        Хмуро попрощавшись, торговец покинул мастерскую и, гордо задрав нос, потопал по залитой солнечным светом улочке. По-моему, этот проныра еще и что-то насвистывал, но сам не слышал, а значит и не было ничего.
        — Присаживайся сюда, на лавочку.  — Старый китаеза — или все-таки — японец?  — приветливо улыбнулся.  — Буду мерку снимать. А лечить буду вечером. Вижу, что ты уже обвисаешь…
        Сняв мерки, мастер Сибатси пристально уставился в мои глаза, пытаясь найти там нечто, чего у меня и отродясь не водилось.
        Ответов.
        — Не простой ты человек, прохожий. У тебя глаза, как у крокодила. А хватка и терпение — бульдог позавидует.
        — Глупости, мастер. И человек я простой, и глаза у меня зеленые, а хватка и терпение — вполне обычные, человеческие. Не надо меня до уровня животного низводить.  — Погрозил я пальцем и честно рассмеялся в ответ на все эти восточные высокоумности.  — Не настолько я плохо выгляжу и чувствую себя, чтобы приписывать мне нечто, мне не свойственное.
        Сибатси гневно глаза прищурил, а потом не выдержал и рассмеялся, словно открыл я ему истину смешную, запредельно смешную, если судить по его беззвучному смеху.
        — На втором этаже, есть свободная комната. Дверь слева. Ужин будет через три часа, по первым сумеркам.  — Мастер развернулся ко мне спиной, словно потеряв всяческий интерес к моей персоне, и вернулся к своему анахронизму с педальным приводом…
        Время, проведенное в городке, убедило меня в том, что люди есть по обе стороны океана. И люди, в большинстве своем, очень даже и неплохие. Тараканы, конечно, есть, как у того же мастера Сибатси, с чего-то решившего, что я — оживший утопленник, присланный его богами покарать отступников и всех подряд, без разбору. Не знаю, кто из пантеона синтоистских божков отличается такой злобливостью, но встречаться с ним совсем бы не хотелось. По словам мастера, у меня будет долгая жизнь, полная опасностей, потерь и лишений, так любимых любым божеством, что путает человеческий хребет и дубовый ствол дерева, взваливая на человеческие плечи свое видение мира и его устройства.
        А еще, мудрец долго качал головой и цокал языком, наблюдая за процессом примерки свежесшитой обувки.
        Что скажу… Ошибся мастер-то. На два размера ошибся, превратив симпатичный сапог — в испанский. От расстроенных чувств, следующую пару Сибатси кроил при мне, тут же проверяя выкройки по моим тумбам, загадочно почесывая уши, качая головой сокрушенно и ругаясь шепотом, словно я не слышу.
        И пусть общности душ в делах божественных мы не нашли, но вот подправить мне здоровье, за все это время, мастер успел, гарантируя, что кожа теперь будет поспевать за процессом моего похудания, особенно если я не буду этот самый процесс форсировать.
        Восточная медицина, если выбросить из нее все божественную тягомотину, вполне эффективна, хоть в большинстве случаев, всего-навсего, использует эффект плацебо, то бишь самовнушения. Ну, а тот, кто знает, что может человек в определенном состоянии, кто знает, как это состояние вызвать, называют себя громкими титулами и навешивают десятки медалей себе на грудь, спину и то место, что ниже.
        Сибатси оказался не исключением. Не в том, что навешал себе титулов, а в том, что знал, как вызвать нужное состояние. Да и травами старик пользовался совершенно свободно, заваривая совершенно потрясающие чаи и делая отчаянно вонючие растирания, от которых кожа краснела, зуделась и съеживалась прямо на глазах, подчеркивая все оставшиеся отложения пищевого излишества, неподвижности и лени.
        Вместо "пары суток", в городе провел неделю, дважды вместе с мастером Сибатси уходя в лесок, за "сбором трав" и "единением с природой". Заодно и Бену все передал, успокоил и обрадовал своим цветущим видом.
        И вот теперь, сидим мы на его прекрасном острове, в Тмутаракани, и любуемся рабочим радаром, ярко-красным, закатным солнцем и в ужасе ждем очередной ночи, наполненной шумом льющегося стеной дождя, завывания ветра и бьющихся о недалекие камни, волн, злых и обиженных на то, что берег им так и не поддается, оставаясь неприступным, как сердце трезвой красавицы.
        Сам перелет оставлю, что называется, за скобками — пришлось устроить целый челночный бег, чтобы перевезти на остров сперва меня, потом все наши припасы. Заготовили промежуточные тайники, два десятка свеч не хватило и пришлось закупать еще сотню. Везде одни траты и нервы, нервы, нервы. От нервотрепки, мы с Беном пару раз крупно повздорили и я на полном серьезе собрался уйти в "одиночное плаванье", благо, что и оружие появилось и одеждой разжился. Старик Сибатси приглашал и вовсе остаться до марта-апреля следующего года, гарантируя, что я за это время стану крепким, как дубок. Надеюсь, он имел в виду здоровье, а не умственные способности, за которые я стал опасаться, выслушивая длиннейшие восточные премудрости, совершенно не входящие в мой, насквозь прагматичный, мозг психолога.
        "Ковер-самолет" отказался мне подчиняться, я и шкатулку-то, его содержавшую, не смог открыть, не говоря уж о том, что свечи, установленные мной в подсвечники, гореть совершенно не желали, а команды руками артефакт игнорировал, словно не замечая меня в упор.
        Бен ругался, плевал ядом, уговаривал и меня, и артефакт подружиться, найти общие точки, но вместо этого — глухая стена с обеих сторон.
        Всегда подозревал, что в магии я, совершеннейший ноль! А тут такое ясное и понятное подтверждение!
        Только странное чувство, что артефакт остался доволен моей "магической" неполноценностью, очень сильно мешало мне спать, нарезать круги по расквашенному дождями острову и до потери сознания работать на полосе препятствий "Форта-демократ", восстанавливая физические данные.
        А со вчерашней ночи и вовсе началась чертовщина, оставившая на столе, в общей гостиной, бутылку десятилетнего вискаря, с ярко-красной ленточкой-бантиком, мокрые следы на дорожке и чернючий засос, на шее Бена!
        Домик падре Антония, с любовью вылизанный "Стеклом" в первое посещение, по-моему, таил еще какие-то секреты, вроде звуконепроницаемых стен или чего похлеще. Тем более что мне досталась "половинка" бывшего контрразведчика, а от этой братии можно ожидать чего угодно. Знаю я эту братию, неоднократно встречался, на свою голову. По долгу службы, а иногда и во вне служебное время…
        Выпустив синеватое облачко сигарного дыма, Бен сокрушенно покрутил головой, потянулся, хрустнув суставами, и потянулся за бутылкой, рассматривая ее так, будто она вот-вот взорвется. Или бросится на него, не хуже волка-оборотня.
        — Бен.  — Окликнул я морпеха, возвращая в реальность.  — А ты радар весь обшарил? Может, там персонал остался? Вот и оголодали, девушки. Попользовались-попользовались, да и отблагодарили тебя, за славно проведенную ночь!
        Аркан сперва покраснел, потом побледнел, запыхтел, скрывая свое лицо за клубами вонючего дыма.
        — Не работали на радаре девушки.  — Вздохнул он.  — В баре, в веселом доме — работали. А на радаре — нет. Да и не было такого здорового. Этот — цельнолитой, даже двери нет. Бетонный саркофаг, монолит! У нас стояла пара мобильных, остальное наблюдение шло по спутнику. А на мобильных, работали мужики… Так что, не пошел бы ты, со своими предположениями…
        Свернув пробку, Бен сделал большой глоток и с удовольствием выдохнул, блаженно закрыв глаза.
        — Хор-р-р-рошо пошла, родная!
        — Бен, это — виски! Мужской род, между прочим!  — Поддел я, расслабившегося мужчину.
        — Это — выпивка, Олег.  — Бен хитро открыл один глаз.  — А раз выпивка, значит — она! Будешь?
        — Ты еще у солнца спроси, будет ли оно завтра светить!  — Я принял квадратную бутылку и сделал хороший глоток, прямо из горла.
        И вправду, хорошо пошла, родимая!
        Не знаю, с чего мне так везет на хороших людей, но вот везет и все тут!
        Может быть и вправду, не совсем я пропащий, раз рядом со мной, раз за разом, из года в год, появляются люди, с которыми можно вот так вот, незатейливо, "раздавить" литр вискаря, без закуски и без длительных нотаций и нравоучений, из горла, не культурно и вульгарно. Принять на грудь, а утром, плечом к плечу, прийти на прием к врачу и бодро отрапортовать, старательно дыша в сторону, что к несению службы готов. Или и вовсе — долго сидеть на берегу мелеющей реки и потягивать слабенький оперитивчик, кормя комаров и болтая ни о чем, с двумя совершенно потрясающими девушками, от которых тебе никогда и ничего не будет надо, кроме их дружеского смеха, да внимания, хотя бы раз в год — на день рождения.
        Где все эти годы теперь?
        — Не задерживай посуду!  — Потребовал Бен, протянув руку за бутылкой.  — О чем задумался? О бабах, небось?
        — О женщинах, Бен. О женщинах.  — Я вернул бутылку.  — О потрясающих женщинах…
        — И что, много их у тебя было?  — Я поймал искренне заинтересованный взгляд, на удивление без следа сальности или издевки.  — Или секрет?
        — Одной руки хватит, Аркан…  — Внезапно честно признался я, любуясь облаками, быстро растущими и налитыми тяжелыми, дождевыми каплями.  — Одной — хватит. Зато и память — навсегда.
        — Дурак ты, Олег. Одно слово — "русский".  — Бен помрачнел так, словно сказал я что-то настолько удивительное, чего никогда в его жизни не случалось.
        А, может быть, действительно — не случалось?
        Ведь бывает же так в жизни мужчины, что вроде и есть они, женщины, а словно и не было, и нет. И вспомнить, в подходящий момент, просто некого, оставаясь наедине с пустотой внутри самого себя.
        Так и спиваемся. Так и уходим, кто в драке, кто в адреналине, а кто и в наркоте любого типа.
        — Сволочь ты, Бен!  — Ответил я "любезностью на любезность".  — Юсовец, недорезанный! Прагматик и…
        — Слышишь, как бьются волны?  — Сидящий рядом со мной "заслуженный пенсионер базы "Форт-Демократ"", поднял руку, с зажатой в ней бутылкой, призывая меня умолкнуть.  — Как свистит ветер и трещат в камине за нашими спинами, дрова? Такие простые звуки. Такие простые, что поменять их на что-то другое, даже и не кажется потерей, так, всего лишь звуки. А потом, ты слышишь их вновь и понимаешь, что поменял вечность, свободу и право выбора, на долги. На долги по кредитам. Долги по отношениям. Долги по чувствам. А от долгов — устаешь. Очень устаешь, Олег. И с радостью меняешь их на что-то простое. На семейное застолье. На встречу с одноклассниками. На воспоминания… На звук голоса…
        Бен с отчаяньем присосался к бутылке, уже и сам, сожалея о начатом разговоре.
        Ему не хватало слов.
        А мне — не хватало прожитых лет, чтобы понять его.
        Только старая старуха Тоска точно знала, где навалиться на наши плечи, подло подсунув бутылку крепкого виски и закат, в полгоризонта.
        — Счастливый ты, Олег.  — Бен поставил бутылку на дощатый пол, и принялся раскуривать, погасшую было, сигару.  — Есть тебе, что вспомнить. Есть с чем сравнить. И к чему стремиться — тоже есть.
        — Романтик ты, Бенджамин Аркан.  — Услышали мы со стороны посторонний голос, искаженный динамиком стереосистемы, приткнувшейся в покоях падре и не выброшенной до сих пор лишь потому, что принадлежала, как говорил Бен, хорошему человеку.  — Романтик и авантюрист. Зубодробительная смесь.
        — Ага. Значит, на радаре кто-то все же работает!  — Вырвалось у меня помимо воли.  — И голос, однозначно — женский! Не знаю, собутыльник, завидовать тебе сегодня или приносить свои соболезнования…
        — Знаешь Олег, что меня злит больше всего, в моей жизни?  — Бен отбросил сигару в пепельницу и замер, ожидая моего вопроса.
        Пришлось покачать головой и вопросительно вскинуть бровь.
        — Каждый раз, когда я хочу поговорить по душам, появляется женщина!
        — Ой, бедненький "морячок"!  — Начал я придурашливым голосом.  — Ни подраться ему, ни поплакаться… Вечно бабы мешаются!
        — Женщины!  — Бен поднял указательный палец вверх, поправляя меня.  — Сам сказал — Женщины!

        Глава 14

        ****

        Чего не любит не только русский, но и любой другой человек, находясь в трезвом уме, здравом рассудке и хорошей памяти? Не знаете?
        Я вот тоже не знаю, хотя и причисляю себя к "белым воротничкам" и, где-то даже к интеллигенции, да не будь это слово никогда ругательством, отныне, присно и во веки, оставшихся человечеству, веков.
        В юношестве думал, что все не любят, когда их обманывают. В детстве — когда лишают мороженого. Став лейтенантом, пусть и насквозь липовым, в действительности — кабинетным водолазом по бумажной документации, понял простую истину — все, что не нравится одному — запросто понравится другому.
        Так что, стоящему напротив меня офицеру я не нравился. Это было видно и по его чуть прищуренным глазкам, и по желвакам на скулах, и сжатым, кулакам.
        Он бы меня, может, уже бы и бил, но Бен портил ему всю картинку, приставив недавно отточенный мной до бритвенной остроты тесак совсем не к горлу. И распоротый шаговый шов наглядно демонстрировал, что дергаться не стоит.
        — Очень прошу Вас, господин полковник, извиниться перед моим спутником.  — Тихо и вежливо, почти ворковал ему на ушко, "Стекло", прижимая лезвие все сильнее и сильнее к штанам.  — Ну же, ведь это так просто — быть культурным человеком, говорить "здравствуйте", "до свидания" и "извините"!
        Полковник бледнел, краснел, пыхтел, но зубы держал крепко сжатыми.
        — Заслуживает уважения…  — Бормотнул я себе под нос.  — Но… "Упрямство — достоинство ослов!"
        Фраза, услышанная когда-то давно, в детстве, из уст Самого Боярского, три тысячи чертей!
        — Олег, пожалуйста, не оскорбляй господина полковника.  — Бен выглянул из-за его спины и укоризненно покачал головой.  — Ну, какой-же из него — осел?!
        — Рогатый?  — Вырвалось у меня, и полковник дернулся, нанося прямой удар.
        Сложно устроен мир.
        Спят, точнее не дают спать, Бену.
        А бьют за это — меня.
        Такого толстого, круглого и уставшего.
        Причем, норовят стукнуть по лицу, не отвлекаясь на разрезанные штаны.
        Европейская культура в самом своем голом и неприглядном, виде. Набить морду русскому дикарю, предварительно вылив на него ушат помоев — можно. А попросить прощения, признавая свою ошибку — нельзя.
        Моветон-с!
        Привычно слив удар по толстому плечу, удержал руку от ответного. Пусть Аркан сам разбирается со своими любовницами, их мужьями и прочими прелестями. А мне еще десять километров по расквашенной глине замешивать. Некогда мне. Хоть и прячется в груди подленькое желание сделать короткий шаг вперед и дать полковнику снизу в челюсть, чтобы как мачта лег. И масса позволяет, между прочим. И техника уже не хромает, Бен подтвердит.
        Но, тут дело такое, семейное.
        Пусть сами разбираются.
        Повернувшись спиной к полковнику, сладко потянулся, обещая себе, что дотерплю до того момента, когда Бен смоется на континент и разберу этот чертов радар, по кирпичику. Вытащу из него "господина полковника" и скормлю рыбам. Медленно и печально, по кусочкам. А его "женбат", ей-ей, выпорю, чтобы неделю сидеть не могли, кушали только стоя и спали на животе.
        Полковник еще раз попытался меня достать, тривиально лягнув ногой, и лег в грязь, поскользнувшись. Или получив от Бена, толчок под колено.
        Зря он так, Бен. Всю грязь мне испачкает этим британским офицером! И будет снова ворчать, что грязь — грязная, вода мокрая, а ветер — пронзительный.
        Легко восстановив дыхание, вернулся к прерванному занятию, такому философскому и жизнеутверждающему, что головной мозг совершенно отключался, доверяя переставлять ноги спинному.
        Едва моя излюбленная тропинка для пробежки завернула за остатки забора базы и нырнула в глубины оврага, как возникла передо мной очередная лесная нимфа. Первая — уже получила от полковника и теперь демонстрировала потерю сознания. Точнее — имитировала. Я отчетливо видел, как дрогнула полковничья рука, замедляя свой разбег.
        — Где моя мама?  — Нимфа, оборзевшая в своей безнаказанности, мало того, что остановила меня, заступив дорогу, так еще и за руку схватила, угостив недетским разрядом статики.  — И папа?
        — Там!  — Выдохнул я, ткнув пальцем себе за спину.  — Поторопись, а то станешь сиротой!
        "Или вдовой!"  — Хихикнул я про себя, вспоминая их странные отношения с Беном.
        Весь мой островной день разбит на четыре тренировки по два часа — на большее, пока, я и не замахиваюсь, опасаясь всяческих неприятных последствий — с двумя часовыми перерывами и одним большим, на обед и сиесту. Вес покидает мою бренную оболочку, но медленно и нудно, разочаровывая в успехах. Хочется быстрее. Только сердце и так время от времени подкатывает к горлу, предупреждая, что пока моя выносливость далека от идеала, а физическое состояние и вовсе лишь достойно горьких слез.
        Бен занимается со мной "рукомашествами", но реакция у этой оболочки еще хуже, чем у меня во времена оны. Зато гибкость — просто поражает и восхищает. Гибкость и сила удара, способная остановить бегущего в мою сторону мастодонта-морпеха, отправляя в горизонтальное положение. Аркан ругается, но скорость удара совсем никакая и улучшений, опять же, не предвидится.
        За моей спиной разгоралась очень даже громкая перебранка, на трех языках: английском, каком-то наречии "женбата" и русском, на котором матерился Бен, попутно объясняя в чем, по его мнению, суть проблемы.
        Пришлось вернуться.
        Полковника поддерживало все женское население острова, заботливо обнимая, что-то лопоча на ушко и бросая на морпеха злобные взгляды.
        Британский офицер больше походил на панду-чебурашку, попавшего под лопасти и жернова ветряной мельницы. На его белом, от боли, лице выделялись свежие фонари вокруг глаз, а уши просто полыхали красным светом, растянутые до безразмерности. Судя по перекошенному положению туловища, полковник заработал еще и пару сломанных ребер. Забыл бывший союзник по НАТО, что юсовцы своих морпехов обучали на совесть, готовясь к всевозможным неприятностям со стороны России. И не только России. На плечах морпехов становилась демократия и в Ираке, и в Югославии.
        А Бенджамин, по моему глубокому убеждению, еще тот садист! Только притворяется эдаким пай-мальчиком, а у самого, любимый удар — натянуть лицо противника на своё колено, нежно придерживая голову, за уши.
        Так что, нос у полковника, тоже преизрядно пострадал.
        Увидев, что возвращаюсь, женщины развернули своего прямого "мужа-отца-командира" в сторону радарной установки и потопали по жирно чавкающей, грязи.
        — Зря ты его не прибил. Теперь нам покоя не будет. Вот увидишь — обязательно сделает нам гадость!  — Посетовал я, на добродушие Аркана.  — Либо ночью "петуха пустит", либо будет говно под порог подкладывать.
        — Олег. Он — офицер! И умеет проигрывать.  — Бен тяжело вздохнул.  — А ты — извращенец и правдолюб.
        — Ага. И, хочешь еще правды?  — Я состроил самую милую улыбку.  — Теперь ты долго будешь сладко спать в своей кроватке. Зубами к стенке, молча и один!
        Вместо ответа я дождался удара из положения "все равно я до тебя, язва, дотянусь" и довольно продолжил свою тренировку.
        Стареет Бен, что-ли, забывая такую простую вещь — битого любовником мужа, жена любит больше, прощая ему все на свете, потому что — свой, хорошо знакомый и привычный.
        Вновь отдавшись процессу передвигания ног спинным мозгом, растекся по своим воспоминаниям, переваривая все узнанное и перекладывая его с полочки на полочку и так и эдак.
        Попал я в 2044 год от Р.Х., вынырнув в Канадском озере Атабаска. Город, сгоревший у меня на глазах, назывался Форт-Чипевайан, и жило в нем, ни много ни мало — 20000 — 30000 человек. Но это было еще до появления вампиров, за двадцать лет хорошо проредивших численность всего человечества. Вампиры пришли не одни, прихватив с собой из-за морей, "Младших"  — волков-оборотней, чья основная личина — волк, а человеческая лишь так, для отвода глаз, ибо разум у них волчий в обоих обличьях. Вампиров называют по-разному, в зависимости от статуса. Высшие — это те, кто прибыли на кораблях, их капитаны и родоначальники кланов. Хозяева — вампиры, в услужении которых находятся Младшие — оборотни. Новообращенные — это уже люди, обменявшие свою жизнь, на бессмертие кровососов.
        Бен на полном серьёзе рассказывал, что встречался с ангелами, точнее — видел их с озера, над горящим городом и божился, что именно крыло ангела указало ему на меня. Точнее — на дом, в котором я отмачивал свои покалеченные ноги. Если это правда, то, где шлялся мой второй ангел-хранитель, принадлежащий мне по всем расчетам и еще один, положенный по статусу?! Непорядок! Совсем небесная канцелярия страх потеряла, двух ангелов зажилила, заставив пахать только одного. Теперь мне понятно, отчего с головой проблемы…
        Мерно передвигая ноги, поправил лямки рюкзака, наполненного камнями, ровно на десять кг. Это сейчас мой маленький рекорд, ведь начинал бегать всего с двумя и уставал, как проклятый. Сил только и хватало рухнуть в воду, вылезти на берег, обтереться полотенцем, сделанным из штор и оттого плохо впитывающим влагу, доползти до дома и упасть в кровать. Точнее, кровати мне пока не положено — бедная мебель кряхтит и грозит сломаться под моим весом, так что спать приходится прямо на полу, подстелив снятый с кровати матрац.
        Все по-спартански просто и незатейливо. Низкий поклон Аркану, уже дважды летавшему к Алексу, за необходимыми мне, вещами. Иначе снова ходил бы я, завернувшись в шторы, и в порванной обуви. Мы с торговцем разработали целую систему скрытых знаков, что бы морпеху не приходилось появляться в городе.
        Бен, всю эту систему честно похерил, приземлившись на крыше забегаловки поздно ночью и постучав в окно. Мало того, что он испугал бедную девушку, только что отпустившую с миром своего клиента, перепутав окно, так он еще и выбрался из ее постели только утром, заставив Алекса поседеть на ровном месте от такого "нежданчика".
        Мастер Сибатси пострадал при следующей "прогулке" "страшного лейтенанта" и, по словам Бена, каждый раз, когда бросал взгляд на масккостюм, начинал заикаться.
        Костюм мы делали вместе, на острове, от нечего делать, до хрипоты споря и матерясь. Получилось очень экзотично и симпатично. Бен проверил "костюмчик" слетав на охоту и вернулся, нагруженный по самые борта, свежатиной.
        И двумя волчьими шкурами, размера которых хватило на целое одеяло, которым я теперь и укрываюсь.
        Так и жили мы, не тужили, пока не нарисовалась Тьяма, для начала объявив о себе по радио. Мой внешний вид молоденькую девушку не прельстил, так что Бен попал в окоп полного профиля, а мне пришлось срочно делать беруши, иначе спать было невозможно. Через неделю, я добавил в рюкзак еще два килограмма камней и лишний круг в пробежку, и спал сладко и крепко, невзирая на все звуки, доносящиеся с половины морпеха.
        О том, что женщины Две, до меня дошло только через две недели — на мой взгляд, если не присматриваться, что Тьяма, что мать ее — Нарья, были на одно лицо, одного роста, одного колера-окраса, совершенно одинаково смеялись и обе возникали в нашем домике по полной темноте, тишком прокрадываясь по скрипучим половицам в комнату Бена.
        Потом возник полковник и теперь у меня в голове вертятся варианты, как от него избавиться. Есть уже два, но оба упираются в возможность попасть на пост, с плотно залитыми крепким бетоном, стенами.
        "Ага. Стены залиты, а полковник с со-бабами, наружу выбраться может!"  — Вместе с поворотом тропинки, повернули и мои мысли, начиная выстраивать третий план. Который, желательнее всего, додумать за эту тренировку, а потом привести в исполнение. Ничего не поделать, пережил я пару землетрясений, а тут целый полковник, тут не землетрясение, тут все катаклизмы, разом, назревают.
        "Будем мочить в сортире!"  — Вспомнилось мне ставшее крылатым, выражение.  — Но сперва, надо туда дрожжей подкинуть. И бензинчика, подлить. Желательно бы еще кислоты в растительном масле навести, но это уже нереально. Ни масла, ни кислоты в ближайшем доступе нет. И бензина, кстати, тоже.
        — Будем импровизировать!  — Заявил я пространству, остановился передохнуть и сделать пару махов руками-ногами, восстанавливая дыхание и кровообращение.  — Счастья, для всех и даром. И пусть никто не уйдет безнаказанным!
        Сладко потянувшись, поправил рюкзак и развернулся в сторону радара — на разведку. И, с размаху, снес стоящую на пути, женщину.
        Теперь я воочию увидел, что такое 45 против 200!
        Нарью просто сдуло в самую грязь, проломив хрупкие кусты на два шага внутрь. Из которых теперь донеслись сдавленные ругательства, перемежающиеся вскриками — кусты, конечно, хрупкие… Но колючие, зар-р-р-раза! Я, пока тропинку пробивал, сдуру в них вломился, надеясь на свой жир и массу, проложить беговую дорожку в более удобном месте. Шипы от двух до семи миллиметров Бен вытаскивал из меня весь вечер, ругаясь приблизительно так же, как Нарья, прямо сейчас. А бегать я, теперь, предпочитаю по грязи, не касаясь злокозненных кустов.
        Хорошо базу обороняли, правильно выбрали растения.
        — Может, руку дашь?  — Нарья замолчала, понимая, что ее трепыхание делает только хуже.
        — Знаешь… Пожалуй, воздержусь, руки протягивать.  — Я широко улыбнулся, вспоминая извечную реакцию Аркана на мою улыбку.
        Его от нее просто передергивало, от отвращения.
        — Обиделся?  — Нарья сделала глубокий вдох-выдох и повела плечами, высвобождаясь из колючих объятий.
        — Более того. Рассчитываю, как от вас избавиться.  — Признался я, прищурившись.  — Только вот пока не знаю, как к вам в "гости" попасть.
        — Обиделся.  — Женщина одним взмахом поправила прическу, убирая черный локон выбившихся на свободу волос, за ухо.  — Или, скорее, завидуешь!
        От хохота, рюкзак меня перевесил, и я рухнул в грязь, превращаясь из мокрого и уставшего толстяка, в мокрого, уставшего и грязного, как свинья, толстяка, валяющегося на спине и булькающего от смеха. Аж живот заболел!
        Нарья Бейтли, судя по знакам различия, числилась целым капитаном, а вот с мозгами у нее и вправду было не все в порядке: как я понял, она искренне считала, что я завидую личной жизни Бена!
        Утихомирившись, отдышавшись и приняв вертикальное положение, я повертел грязным пальцем у своего, относительно чистого виска, демонстрируя отношение к ее словам.
        — Почему?!  — До женщины никак не мог дойти тот факт, что не все способны завидовать. Или злорадствовать. Что не все врут в глаза или плывут по течению. Есть идиоты, типа меня, которым лениво врать, тренируя память; сложно злорадствовать, потому что это не радует; и совсем не способны завидовать, точно зная, что впереди тысячи дорог, нехоженых и оттого намного более привлекательных, чем те, на которых кто-то, что-то добился.
        — Пальчики загибай.  — Мне стало ее даже жаль, отчего-то.  — Завидовать можно, если у кого-то есть нечто, чего у тебя нет, но очень хочется. У меня, сейчас, в день получается тридцать-тридцать пять километров пробежки, с грузом, который оттягивает мне плечи так, что на них остаются кровавые синяки, а то и потертости. Мой вес, приблизительно, 200 -210 килограмм и за эти два месяца я сбросил всего десять. Для того чтобы я начал завидовать Бену, надо скинуть еще 130 кг. 26 месяцев. Два года и два месяца, красавица, два года! А до этого момента, единственное, чего мне хочется, в ответ на издаваемые вами звуки, это пойти и придушить вас, потому что вы мне мешаете спать!
        Говорят, что глаза, это зеркала души.
        Хм, в таком случае, у Нарьи, только что, зеркало разбилось. А это — не к добру, как говорят.
        Вот они, издержки культурной революции, терпимости и толерантности. Чем больше эти понятия вдалбливают в моноизвилину общечеловеков, тем больше она распрямляется и ведет к выходу. Жаль, чаще всего — запасному и запертому на давно потерянный ключ. Оттого мысли эти мечутся, превращаясь в клубок фобий и уничтожая человека, как личность, склонную к критическому мышлению. Вот и полковник продемонстрировал все свои страхи, а я, как психолог, не смог не добавить ему еще, свеженьких, от всей широты своей русско-азиатской, души. Пусть боится, мне не жалко. От страха, до ошибки — всего ничего, надо лишь подождать и нанести вовремя удар.
        Или просто отойти в сторону — у несвободного человека путаются понятия, и он сам найдет свой логический и очень страшный, конец.
        — О-л-е-г…  — По буквам произнесла мое имя капитан Бейтли и я немедленно ей зааплодировал: это же какой прогресс, оказывается мое имя давно не секрет и не тайна. И его можно выговорить, а не награждать меня уничижительными взглядами каждый раз, проходя мимо.
        Европейская культура — проходить мимо уродства, делая вид, что его нет. Не замечать, возводить в степень, незаметность ТП, пряча их за безликую одежду с бейджами на груди. Хлопать в ладоши по поводу и без. И не прощать чужих ошибок, требуя безнаказанности за свои.
        Мой взгляд могла выдержать Настя и Фекла Антоновна Мереженская. Первая, потому что я до сих пор ее люблю, а вторая… А именно вторая и "поставила" мне этот взгляд, сняв, заодно, и корону выпускника-всезнайки.
        Нарья мне не понравилась сразу, а жизненного опыта, которым меня можно "передавить", у нее не было и в помине.
        Обхватив плечи руками, словно замерзая, она развернулась ко мне спиной и исчезла в колючих кустах, не колыхнув ни одну ветку. Я точно увидел, как растение проходило сквозь ставшее призрачным, тело.
        Вот и еще одно открытие, становящееся головной болью.
        Толи — это семейка призраков, толи что-то приборное, а толи — некий навык, присущий данной семье. Ведь стены залиты бетоном!
        Отловить на опыты не получится, тут меня вперед, отловят.
        Значит, надо искать предателя изнутри.
        А полковника — грохнуть, как бешенную собаку, при первой возможности, пока он не стал проблемой глобальной, неся угрозу нашему пребыванию на острове.
        Стоило мне появится на пороге нашего дома, как Бен принялся технично доставать свой "ковер-самолет", готовясь свалить по делам.
        О том, что надо лететь к Алексу, разговор шел давно — рыбак из меня совершенно на букву "Х", так что запас крючков и лески давно сигнализировал красным светом, предупреждая, что такими темпами, очень скоро, рыбу мы будем ловить голыми руками или острогой.
        Была у меня идея сделать "ружжо", для подводной охоты, добыв резину или выкрутившись иным путем. Но, "иной путь" подразумевал целый подводный "арбалет", а к таким сложностям я еще не готов.
        — Список я взял.  — "Обрадовал" меня морпех, роясь в вещмешке и старательно не глядя мне в глаза.  — За пять, шесть дней, обернусь. И здесь, заодно, все утихомирится. Полковник, минимум на неделю, обо всем забудет, пока вылечится. А потом…
        — А потом — я его грохну.  — Громко и отчетливо, разгоняя тишину наступающего вечера, предупредил я.  — Или он меня — грохнет, если успеет, разумеется. И, если ему его бабы, помогут. Ты уж извини, но тогда я и их — грохну. Пока не знаю, как, тут новые детали проявились, но я, что-нибудь придумаю. Так что, старший лейтенант Бенджамин Аркан, либо Вы прямо сейчас смоетесь, а я возьму "АК", с подствольником, и выкурю, вытаскивая наружу всю эту семейку. Либо вы пойдете и предупредите барышень, что я — на грани. И, перейдя ее, устрою самое кровавое в их жизни, побоище. С их телами, в качестве доноров крови. Причем, прошу так и сказать, что донорами они станут отнюдь не добровольно…
        Аркан проникся и поверил!
        Обожаю свою профессию!
        Ведь так просто манипулировать людьми, простыми интонациями голоса, взглядом, жестом. Это просто праздник, какой-никакой!
        Убрав шкатулку с артефактом во внутренний карман, он прошаркал к нашему общему, обеденному столу и сел за него, положив голову на руки и уставившись в растопленный камин.
        — Ну?
        — Что "ну"?  — Бен поднял на меня взгляд, и я понял, что ни чёрта он мне не поверил.
        Сидит и лыбится, как майская роза, совершенно не пряча веселых бесенят в глазах.
        — Как ты расковыряешь бетон? Или "выкуришь"? Поделись тайнами!  — Морпех хихикал, а у меня вырисовался простой план, такой простой, что я и сам удивился, на кой икс я ломился головой в бетонные стены.
        — Очень просто. Одну гранатку в решетку радара и буду спокойно ждать, когда выползет некто, чтобы начать ремонт. Дальше рассказывать или фантазия заработала?
        — И что, убьешь женщину?  — Бен, по-видимому, перепутал меня с кем-то.
        — А она не женщина. Она — солдат. Солдат враждебной армии. Она носит форму и оружие, угрожает моей жизни и, следовательно, должна быть уничтожена. Подписав контракт на службу, она подписалась и на то, что ее в любой момент пристрелят, подорвут на мине или просто дурак-начальник, отправит ее на убой, как бессловесную овцу.  — Я уселся напротив Бена, на свой табурет, состоящий из цельного куска дерева.  — Бен, как только полковник оправится, он первым делом сообщит о нашем присутствии здесь. Если уже не сообщил, пся крев. И его "женщины" нам никак не помогут. В особенности — мне, такому жирному, аппетитному, "русскому", ненависть к которым им вбивали десятилетиями, одновременно тыкая пальчиком, что эти "лохи" не воюют с детьми и женщинами. Причем сами спокойно расстреливали и насиловали девушек-санитарок, связисток, вешали комсомолок и детей, работающих на партизан, расстреливали раненных. А, после сообщения, сюда отправят пару Хозяев, со своими подопечными. А когда мы их возьмем и отправим на тот свет, здесь появится Высший, да еще и с компанией. И тогда нам придется уносить ноги, а мне здесь очень
нравиться. Проще завалить всех прямо сейчас, пока они не ждут, пока считают нас не способными нажать на курок.
        — Ты, сам-то веришь, в то, что говоришь?  — Вот теперь Бен поверил.  — Или это твои "психологические фокусы".
        — Это — проза жизни, товарищ старший лейтенант.  — Я пожал плечами и потянулся за чайником, стоящим в центре стола, освежить горло.  — И, странно, что это говорю я, сопляк-психолог, а не умудренный, неоднократно битый жизнью, морской пехотинец, отправивший на тот свет пяток вампиров из людского племени и до куевой хучи, всякой твари, открывавшей на него пасть. Бен… Ты умный человек… Ответь мне на один вопрос. Почему правительства и твоей, и моей страны никогда не отправляли освобождать заложников — морскую пехоту?
        — Мы не для этой цели.  — Бен вздохнул.  — У нас и …
        — Бенджамин Лайтинг Аркан, хватит врать-то. Тем более — мне. Методики обучения вашего рода войск не знает только ленивый, даже самые секретные. А уж мне, офицеру-психологу армии вероятного противника, не знать их просто грех. Мне их приносили на блюдечке, с двумя каемочками. Есть у и вас, и у нас, отработка освобождения заложников.  — Я налил себе в стакан воды и сделал глоток.  — Только, в отличии от "общепринятых", после нас остается только тишина и седые заложники, срущие под себя и заикающиеся. И куски мяса, что этих заложников недавно удерживали. И кричали, эти самые куски мяса, перед смертью, очень громко. Или даже рот не успевали открыть, если везло. А те, кто выживал — проклинали свою трусость и плохую реакцию — сожалея, что не успели застрелиться, выброситься с крыши или утопиться. Понимаешь, о чем я говорю?
        — Поподробней!  — Потребовал морпех, не в силах догнать моих скакунов.  — Ни чего я не понял, в твоем сумбуре.
        — Бен… Если я могу спасти заложников, значит я могу их и взять…  — Моя "лягушачья" улыбка никогда Бену не нравилась, то пугая, то раздражая.  — Учитывая, что заложники далеко не мирные штатские, мои руки совершенно развязаны. И я смогу "выкурить" даже мертвого из его гроба, пользуясь родственными узами. И получить нужные мне сведения, при таком раскладе, я тоже смогу, за очень короткий промежуток времени. Пару раз, потом, напьюсь и нервы мои будут спокойны, ведь все сделанное мной — самооборона. А жалеть их… Прости, моя страна "нажалелась". И я, наслушался — тоже. Теперь — всё. Милосердие для этих лиц закончилось. И жалость — тоже. Пришла пора получать воздаяние. И за прошлое. И за будущее. Если хотят "по-хорошему"  — замечательно. Нет — пусть готовят себе могилы. Или погребальные костры.
        — Ты хотя бы представляешь, какой штат на такой станции?!  — Взвился Бен.  — Если мы видели троих, это не значит, что их Только Трое. И, не такие они и плохие. Обычные офицеры, исполняющие приказ. Что, за это надо расстреливать?
        — Да. Они — офицеры. Это рядовые — пятьдесят на пятьдесят. За мою голову, на соседних островах, награда превышала 50 тысяч евро. За мертвого. За живого — 200. Думаешь, меня бы не расстреляли, даже зная, что я "исполнял приказ"?
        "Стекло" набычился, признавая мою правоту, и потребовал чайник, сдаваясь уговорам.
        Вот за это я Бена уважаю. За его, пусть и забитый предрассудками, но вполне бодро шевелящийся мозг, отличающийся от много кого, виденного мной и в обеих странах проживания и на островах.
        — Если не придут по темноте…  — Бен тяжело вздохнул.  — Схожу сам. Пусть выбирают, ад им нужен или рай.
        — Всех в ад…  — Фигура, с совершенно свежими, кровоточащими ранами возникла на пороге нашего дома.  — "Обычные офицеры"… "Исполняют приказы"…
        Худой, словно узник концлагеря, мужчина, сполз по стене, оставляя на ней кровавые следы и что-то бормоча на смутно понятном мне языке, завалился на бок, прижимая ноги к животу и задергался, поскуливая от боли.
        В отличии от табурета Аркана, мой на пол не упал — центр тяжести у него намного ниже, а я, хоть и гибкий, но все еще недостаточно быстрый, чтобы догнать стартующего с места, тренированного морского пехотинца, всю свою разумную жизнь только и занимающегося быстрым перемещением с места на место.
        И, хоть первым к раненому приблизился Бен, все действия по первой помощи, пришлось делать мне. Бен лишь помог перетащить его на стол и держал свет, пока я осматривал раны и радовался, что уговорил меня Бен на поиск убер-плюшек в сгоревшем Форте-Чипевайан, уже начавшем зарастать травой и покрываться следами диких животных, на чистеньких некогда, улицах.
        Оказывается, "не горят" не только рукописи. "Золотые ампулы" тоже вполне себе остались целыми. Внешне — однозначно, а вот что внутри и как на это "внутри" подействовала температура — сейчас и узнаем.
        Не дрогнувшей рукой, воткнул острый кончик ампулы в шею раненного. Есть у нас с Беном и пара армейских аптечек, но самое ценное в них — бинты, а остальное — давно просроченные медикаменты, использовать которые я поостерегусь, даже будучи смертельно раненым или столь же смертельно — пьяным.
        Есть еще мази и настойки "дедушки Ляо", как называет мастера Сибатси, Бен, но они большей частью для похудения, растирания и от поноса. Есть опий, пара кусков, но это не про этот случай. Боль, конечно, снимет. Только больной может и не проснуться, погрузившись в тяжелое забытье.
        Ампула окрасилась темной кровью и исчезла, оставив меня в ступоре.
        Мужчина вновь пожелал мне всех благ и закатил глаза, прощаясь с сознанием.
        Водрузив на мой табурет большой таз с горячей водой и положив рядом ком чистых тряпок, Бен развернулся и покинул наше совместное жилье, оставляя меня за старшего, главного и самого ответственного, стрелочник старый.
        Надеюсь, он все же пошел к радару или, на худой конец, ходит дозором вокруг дома, не подпуская внутрь озабоченных дамочек.
        Мужчина вновь застонал, но уже намного спокойней, словно адская боль начала отступать, даря облегчение истерзанному телу. Если я все правильно понял, человеку досталось не только примитивной плетью, палкой или бейсбольной битой. Застарелые ожоги покрывали его спину и бока, следы поражения электротоком, коричневые и теряющиеся под рваными ранами, оставленными звериными когтями. Рваное ухо и чудом оставшийся целым, левый глаз.
        И, как такое лечить?
        Смывая кровь, сам поймал себя на том, что шепчу слова, услышанные мной от деда, когда я в детстве рассадил колено и загнал камень, под коленную чашечку. Пока он их говорил — было не так больно. И не так страшно.
        Если помогло мне, надеюсь, поможет и этому бедолаге. Ведь это только слова, простые и человеческие. Они помогут человеку. Лишь бы он был человеком. Лишь бы мог даже не слышать — только чувствовать. Этого достаточно.
        Дыхание лежащего на столе человека, постепенно очищающегося от грязи, крови, застоявшегося гноя и мусора, оставшегося в ранах, выровнялось, стало мерным, глубоким и спокойным.
        Стукнула входная дверь и на пол посыпались наши запасы стратегического деревянного топлива, заставляя меня обернуться к Бену и укоризненно покачать головой, пеняя на шум.
        Получив в ответ разведенные руки и легкое подобие улыбки, вернулся к своему пациенту.
        Отпрыгнуть от стола мне не дали предавшие меня ноги, ставшие ватными и заколотившееся во рту испуганной птицей, сердце.
        На столе, лежал на боку и мирно дрых, перебирая во сне лапами и подрагивая чуткими ушами-локаторами, здоровенный Серый Волк!

        Глава 15

        ****

        Все сказанное Олегом, Бен обдумал еще до его появления и теперь лишь проигрывал в голове некоторые стороны проблемы, которых толстяк не заметил: не хватило опыта, перебор с юношеским, до конца не выветрившимся максимализмом или банальная нехватка времени, чистая импровизация — все это лишь демонстрировало, что Олег парень хороший, но слегка увлекающийся и совершенно предсказуемый, как и все его племя. Оттого и решился Бен пошутить над темой женщин на войне, зная, что у русских с этим полные штаны предрассудков, восхищения и преклонения. От такого поведения, не мудрено, что русские женщины всеми правдами и не правдами старались уехать из медвежьего угла, снять и поставить в угол тяжелую обувь, под названием валенки и стать наравне с мужчиной.
        Нет, сам он чисто русских не встречал, но вот странное прозвище "хохлушка", которым наградил новый штат борделя его хозяин, в память врезалось отчетливо и теперь прочно ассоциировалось с русскими женщинами, любвеобильными и столь же развратными.
        Вываленный ответ, прибил Аркана к земле. Не своей жесткостью, нет. Он точно знал, что женщина на войне — точно такой-же солдат, как и он сам, со всеми вытекающими, что называется. Знал он и том, что за некоторых офицеров "дружественных армий вероятного противника" назначалась награда — сам получал, под роспись, цветные фото, черно-белые фотороботы или просто описания с указанными цифрами, когда шел на очередной рейд.
        Прибил к земле взгляд. Пустой, как пространство между вселенными, без единой пылинки и атома водорода. Впервые за пару месяцев Бен увидел такой взгляд, у милого и забавного, много о себе мнящего, паренька. Такой взгляд был у инструктора из ЦРУ, которого они сопровождали за год до появления вампирской флотилии, по саванне Африки. От взгляда инструктора разбегались воинственные племена, а львы и слоны предпочитали держаться обочины дороги, а еще лучше — спрятаться за пару километров и не отсвечивать, пока колонна их стареньких "Хамви", уже давно снятых с вооружения, не исчезнет в облаке поднятой пыли.
        Напоминание, что морпехи действительно проходят отработки освобождения заложников, тоже пришлось очень кстати, добавив Олегу пару очков, к уже полученным, за упорство, граничащее с ослиным упрямством, незлобивый характер и неусыпный оптимизм.
        И, ввалившийся окровавленный человек, возможно, своим появлением действительно спас семейку Бейтли от очень скорого и кровавого, уничтожения.
        Были в плане Олега просчеты, были. Но, зная упрямство парня, невероятное везение и склонность менять планы "на лету"  — взял бы он радар за один взрыв. Взял!
        Наполнив глубокий таз водой, Бен поспешил скрыться за дверью, придумывая себе занятие на ближайшие полчаса-час, пока Олег будет возиться с раненным, приводя его в порядок.
        Даже если и понадобится помощь — Олег не позовет. Этот факт давно проверенный, как и тот, что уже сейчас в рюкзаке Олег таскает совсем не десять килограмм, как он сам думает. Так что, физической силушкой и выносливостью его нынешняя оболочка совсем не обделена! А вес… Ну, теперь уже и звезды не скажут, было ли это гормональным или просто телу достался идиот-владелец.
        Помянув "звезды", Аркан скривился — вот и еще одна примета, присутствия Олега рядом. Не верил русский ни в черта, ни в бога, ни в троицу ни в святое искупление, называя Землю полигоном Творцов и утверждая, что только звезды светят честно, исполняя свое призвание, а остальные так и норовят въехать в рай на чужом горбу. Ага. А "исключения из правил, правила только подтверждают", заставили Бена несколько иначе посмотреть на собственные действия, подтверждая правила и исключения из них.
        Пока голова соображала, глаза искали следы, откуда на острове появился человек в столь плачевном состоянии. Следы начинались на крыльце — отпечатки босых ступней, замешанные на крови, воде и жидкой грязи, вдосталь имеющейся повсюду. Всё остальное смывала, смывала прибывающая с неба влага, грозя затопить этот остров, континент, весь мир.
        Сожалея, что так быстро покинул дом, морпех уселся на относительно сухое место на перилах под скатом крыши и принялся балансировать, как птица на жердочке, давая себе зарок сделать еще пару табуретов из цельного куска дерева и оставить их вдоль стены — вдруг снова придется стремительно выползать на улицу и отсиживаться в наступающей темноте, отлынивая от исполнения неприятных обязанностей и дожидаясь странного ощущения, что уже можно входить.
        Слова мужчины, сказанные им, перед тем как потерять сознание, Бена напрягли и совсем даже не "слегка". Если эти двое споются — хана всему радару, вместе со скалистым основанием, на котором бункер расположили, персоналом и всеми тайнами. Русские и немцы, и по одиночке способны "поставить на уши" не малые территории, а уж заодно… Если их не развести по разным углам, либо подерутся… Либо устроят очередную революцию, особенно, если попадут в резонанс! Ведь если терпение русского, помножить на терпение немца, а потом прибавить боевой амок русских и возвести в степень немецкой расчетливой ярости, то можно получить на выходе нечто более страшное, чем последствия взрыва водородной бомбы… А немецкий акцент ухо морпеха уловит и в какофонии ночного клуба, и на боле боя.
        Очень скоро Бен пришел к выводу, что, сиди — не сиди, а заняться чем-то надо, иначе узкие перила оставят на его заднице синяк, а усилившийся дождь вовсю капал на спину, сдуваемый поменявшим направление, ветром, сгоняя с насеста.
        Идти до радара, под таким дождем, отчаянно не хотелось, да и не факт, что кто-то выйдет разговаривать, даже если его и заметят. Обе любовницы сегодня точно не появятся, занимаясь любимым супругом и папочкой, прыгая вокруг него с термометром, примочками и сухим льдом.
        "Лучше дров принесу…"  — Обрадовал себя решением проблемы "Стекло", открывая легкую дощатую дверь в помещение, что раньше служило подсобным и использовалось падре не совсем по назначению. В карты здесь играли, в карты! А вот теперь, зануда Олег стащил сюда все дрова — все сухие дрова — да еще и подвал ими завалил, параноик, обещая непременно холодную зиму, мотивируя это тем, что у него колени ноют, по утрам, а это, видите-ли, совершенно точная примета! Вот и пришлось Бену узнать страшное слово поленница и научиться складывать дрова колодцем, чтобы они дышали и сохли!
        Плюсы Аркан оценил только после того, как сам остался на "хозяйстве" и вдоволь упарился готовя обед из трех блюд, в честь Хэллоуина. Тыквы не нашлось, зато и бегать за дровами, каждый раз как они прогорали, далеко не пришлось. Олег старшему лейтенанту тот обед вот уже вторую неделю припоминает, называя его иезуитским, а самого Бена, время от времени, извергом с большой поварешкой.
        "Ну да, ну да…"  — Бен широко улыбнулся, выбирая дрова поровнее: обед доедали четыре дня, причем хитрый толстяк налегал на рыбу и прочие морепродукты, мотивируя это тем, что с них не полнеют, а его детскому, растущему организму, просто необходим рыбий жир и йод. Причем из-за проблем с весом и жидкими волосенками на голове — в совершенно немыслимых, фантастически-ударных, дозах!
        Вязанка получилась вполне подъемная, килограмм на восемь и удобно устроилась на руках, именно так, как показывал Олег — "Словно любимую девушку на руках несешь, а еще надо дверь в спальню открыть! И, желательно, закрыть!"
        "Открыть" у Бена уже получалось, а вот с "закрыть"  — никак не ладилось: то дрова внезапно взбрыкнут и посыпятся с диким грохотом, разлетаясь во все стороны по чистому полу, а то дверь наподдаст по спине, закрываясь от сквозняка. Вот с Олегом таких проблем не было. И дверь его слушалась и дрова держались вместе, словно приклеенные. Даже когда он небрежно скидывал их на пол перед печуркой или камином, они не рассыпались бесформенной кучей, топорщась в разные стороны, а оставались лежать ровной стеночкой, на загляденье и зависть морпеху.
        Вот и сейчас, дрова вывались из мокрых рук, отвлекая Олега от "колдовства" над раненным, заставляя его обернуться и укоризненно покачать головой.
        Разведя руки и делая виноватую улыбку, Бен посмотрел на стол и принялся судорожно хлопать себя по бокам, разыскивая кобуру с тяжелым "кольтом": прямо на его глазах, мужчина бесшумно повернулся на бок, вновь принимая позу эмбриона и еще через миг на столе лежал худой волк, с рваной шкурой, зарастающей прямо на глазах!
        Олег замер, прикрывая пациента собственной грудью.
        Одно слово — русский!
        Вечно всех жалеют, а потом выслушивают. Нет, сразу к ответу призвать, как мужчинам положено, что-то мямлят, ищут пути примирения, устраивающие всех и кормят, согревают, спасают!
        "Кольт" уже грел ладонь, а Олег продолжал стоять на линии и уходить, похоже, не собирался вовсе. Впервые Аркану захотелось подойти и дать парню сзади, по затылку, награждая отеческим подзатыльником, раз и навсегда расставляя акценты и железобетонные точки над i. В свое время, мать не раз и не два награждала такими воспитательными и очень полезными, действиями, своего подрастающего сорванца, возвращая с небес на землю. Папа отвешивал щелбан своим крепким пальцем, звонко и четко ставя точку в любом споре, проказе или пререкании. Рука у Аркана-старшего была воистину каменной, и подзатыльник вполне мог отправить Аркана-младшего на больничную койку с сотрясением мозга. Приятели Бена, пару раз посмеялись над шишками, что остались после щелбана отца, отчетливо выделяясь на юном челе заметными буграми.
        Видя расстройства любимого чада, Питер Аркан достал из кухонного шкафа три "гостевых" чашки из простенького сервиза, изготовленного руками трудолюбивых китайцев и включив камеру своего смарта, сунув аппарат в руки сына. Под беспристрастным оком камеры, в три щелбана, Аркан-старший разбил все три чашки, даже не поморщившись при этом!
        "Воспоминания… Они приходят не известно откуда и не вовремя, исчезая ровно тогда, когда в них есть необходимость…"  — Бен убрал револьвер в кобуру и подошел к столу.
        Волк спал. Олег стоял оперевшись руками на стол и качал головой, словно споря с невидимым собеседником.
        — Отнесем в кладовку? Или сразу — притопим, чтобы не мучился?  — Бен коснулся плеча парня.  — Давай, решай, пока это спит.
        — Вот за это я не люблю ваше общество… Все вы норовите превратить в… Средний род. Средний вид. Средний тип. Давай ко мне в комнату. Пусть и волк — сейчас, но пришел-то — человеком. Вот и поступим, по-человечески.
        Отгрузив волка в соседнюю комнату, на матрац Олега и укрыв "животинку" шкурой его серого собрата, оба вновь вернулись в гостиную, за окнами которой уже вовсю веселилась ночь, развлекаясь на пару с дождем и ветром.
        — Надеюсь, у него хотя бы блох нет!  — Бен демонстративно зевнул.  — Ужинаем и спать?
        — Бен… Если твои любовницы препрутся… У нас на одну проблему больше стало, а их и так не мало…  — Олег уселся за стол и налил себе кипятка из чайника, поставленного в центр стола оголодавшим от всех треволнений, морпехом.  — Сегодня-завтра, еще ладно. А потом все. Либо нас придут выкуривать с радара, либо на горизонте появится корабль и нам придется уносить ноги, попутно решив для себя: оставим тут волка-подранка или пожертвуем частью припасов?
        — Давай спать.  — Бен хлопнул ладонью по столу.  — Как ты говоришь: "с бедой надо переспать"… Давай, пока, понадеемся на твою везучесть и мой опыт…
        — Бен. Я — Невезучий человек, если ты не понял. Я настолько невезучий человек, что даже "самоубиться" не получилось. И зная свое проклятье, я всегда и везде готовлюсь к худшему. У меня повсюду расчет идет не меньше чем на три, четыре хода вперед. А импровизация, в моем случае, это единственная возможность дать делам возможность идти по плану. Только ведь и планов у меня, три-четыре… А здесь… Я гол, чист и пуст, и планов — нет. Есть лишь бултыхание по течению реки и надежда, что вынесет к нужному берегу.  — Олег отодвинул стакан в сторону.  — Вот такая *опа, товарищ старший лейтенант, вот такая правда, старина Бен.
        — Вали спать!  — Отмахнулся Аркан.  — Завтра будем посмотреть. Дверь к волку я подпер, так что без нашего ведома только на улицу, в окно попадет.
        Что восхищало Бена в сидящем напротив парне, это очень богатая мимика. И богатый словарный запас, способный одним словом выразить все глубину положения, варианты выхода и точку приложения сил, для достижения цели. Всего три слова, а сколько чувства! Были и другие слова, Бен их уже выучил, но это совсем не то! Даже звучат они намного прозаичнее.
        — Учитывая, что все постельное в моей комнате, остается два варианта.  — Олег задумчиво почесал мочку правого уха.  — Либо я ночую здесь, на полу у камина, накрываясь полотенцами и молясь о том, чтобы не устроить пожар и не сгореть самому, либо я иду ночевать в бункер, к твоим озабоченным красоткам!
        — В мою кровать ты попадешь только через мой труп!  — На полном серьезе выдал Бен и получил в ответ столь же серьезное:
        — Да не вопрос!
        Переглянувшись, оба почесали затылки.
        — Я не то хотел сказать…  — Начали дуэтом и замерли.
        — Одеялом поделись!  — Не выдержал Олег.  — Буду я на твоей, продавленной… Всякими, спать…
        Разбудил Бена взрыв хохота, доносящийся даже через запертые двери. Смеющихся голосов было явно двое и это беспокоило. Пока еще не очень осознанно, но покалывало, покалывало в седалищный нерв тонкой иглой предчувствие неприятностей. Проверив револьвер, Аркан вышел в их кухню-гостиную и замер, раскрыв рот: волчара за ночь точно оправился и теперь неторопливо насыщался, уничтожая здоровенный шмат мяса, остававшийся с последней охоты, слегка обжаренный и распространяющий дивные ароматы, чопорно пользуясь при этом ножом и вилкой, словно сидел в дорогом ресторане, среди накрахмаленных скатертей, старинного серебра и блестящего хрусталя.
        — А вот и напарник проснулся!  — Олег снова потягивал с утра отвратительную баланду, что называл кормом для похудания.  — Знакомься, это — Бенджамин Аркан. А это…
        — Курт-Вильгельм-Эрик фон Гелленау!  — Немец выпрямился, вставая из-за стола, откладывая приборы и склоняя в приветствии голову.  — Барон Лютов, к вашим услугам.
        — Немец…  — Вздохнул Бен, пытаясь понять по-быстрому, пока Олег не назвал его снова тормозом, так представившийся Фон или Барон?
        — Австриец.  — Курт-Вильгельм упрямо выдвинул подбородок, демонстрируя свой немалый норов.
        — Ладно.  — Олег махнул рукой.  — Вы, тут, пока пообщайтесь, а я на пробежку. Килограммы не ждут!
        Миг, мгновение и толстяка ветром сдуло из гостиной, только дверь хлопнула, да заскрипели доски ступеней, под его весом.
        Зная, что Олег просыпается всегда рано, успевая приготовить завтрак на обоих, хотя сам только свое мерзкое хлебово и употребляет, Бен прошелся по кастрюлям, стоящим на плите.
        Пяток вареных яиц, теплое мясо в сковородке и лепешки, печь которые получалось только у Олега. Сколько Бен не наблюдал за процессом со стороны, лепешки у него не получались, хоть головой по сковороде бейся.
        — Ваш напарник очень веселый, жизнерадостный и общительный, молодой человек.  — Сообщил австрияк, нарезая мясо на маленькие кусочки.
        Бен переложил мясо из кастрюли в тарелку, взял вилку и устроился напротив, нарочно звякнув железом по керамике.
        — Говорит он много.  — Согласился морпех.  — Только ничего не рассказывает.
        — Значит, мне не показалось!  — Барон, отложил нож и вилку.  — Он вывалил столько всего, что я…
        — Это называется — "заговорить зубы".  — Аркан хохотнул.  — Думаю, не особо ошибусь, если скажу, что вы и не помните, о чем был разговор.
        Немец замер, погружаясь в раздумья.
        Пока "волчище" думал, Бен успел наполовину прикончить свой завтрак и теперь мечтал о двух вещах — зубочистке и апельсиновом соке.
        — Боюсь, что именно так.  — Курт поднял на Бена совершенно круглые, голубые глаза.  — Совершенно не помню…
        — Ага. А Олег уже получил от тебя всю информацию и убежал ее осмысливать. Причем даже ту, рассказывать которую ты и не хотел.  — Глядя на "фона" потерявшего дар речи, "Стекло" понял, почему русский обзывает его "тормозом" и, самое главное, теперь это прозвище точно нашло нового хозяина.  — Не переживайте так. Олег — психолог и этим все сказано.
        Разбив яйцо, Аркан старательно его очистил и потянулся за солонкой.
        — Если Олег — психолог, то, тогда кто — вы?  — Курт подобрался, готовясь к плохим новостям.
        — Пенсионер!  — Признался Аркан.  — Морской пехоты.
        Пока волк гонял по тарелке кусок мяса, Бен позавтракал и потянулся за утренней сигарой, радуясь тому факту, что Олег уже смылся и покурить можно развалившись за столом, со всеми удобствами сразу, а не на веранде, куда надо еще вытащить стул.
        — Вы ничего не хотите спросить?  — Курт разогнал руками клубы дыма перед лицом и напрягся, ожидая ответа.
        — Нет.  — Бен издал стон удовольствия, раскурив сигару и теперь погружая комнату в вонючий туман табачного дыма.  — Все, что было надо — Олег уже узнал. Через два часа он вернется, мы сядем и поговорим в спокойной обстановке. Только, до этого времени, надо сходить на берег и посмотреть, что нам звезды послали, на прокорм и радость пуза. Пойдешь?
        Дождавшись утвердительного кивка, Бен выпустил струю дыма к потолку и замер, переваривая завтрак.
        Прогулка по берегу, разбор расставленных ловушек и вынимание из них добычи, "съели" все два часа, но пополнили съестные припасы, на добрую неделю.
        Уже на крыльце, Бен рассортировал добычу на "пожрать сейчас" и "заготовить впрок", учитывая добавившегося едока.
        — Бен… Сходи до своих знакомых.  — Потный Олег появился на веранде, вновь проскрипев ступенями.  — Не нравится мне, что-то. Сходи, поговори…
        — Позже.  — Бен постучал по запястью левой руки, намекая на предобеденное время.  — Вечером схожу, навещу.
        — Тогда рыбу разделываем, да развешиваем, пока дождь опять не пошел…  — Толстяк ткнул пальцем в небо, пока еще синее и чистое, кок совесть младенца…
        — … Полковник страшный человек.  — Курт передернул плечами, что-то вспоминая.  — Очень страшный… Страшный даже не тем, что бьет электричеством, а тем, что делает это — равнодушно. Они все — равнодушные. Но он…
        — Бьет током?  — Удивился Олег.  — Что, постоянно таскает с собой тазер?
        — Нет.  — Курт улыбнулся.  — Он бьет током из рук, как волшебники, в игрушках…
        — Твою…  — Бен в сердцах так рубанул рыбье тельце, что разделочный нож глубоко вошел в разделочную доску.  — Счастливые, мы с тобой, Олег Генрихович, что вчера дождь шел! Иначе зажарили бы нас, как курей не щипанных… А я до конца понять не мог, почему полковник сдачи не дал!
        — Ты еще больше ругаться будешь, Бен, когда узнаешь, что, похоже, наши "соседи" сквозь стены проходить могут.  — Олег подмигнул морпеху и печально улыбнулся.  — Оттого и закрытые двери их не останавливают, и нет потому, дверей на бункере радара. Они им просто ни к чему.
        — Ну, Курт же как-то внутрь попал! И даже выбрался наружу.  — Бен подозрительно уставился на оборотня.  — Рассказывай.
        — Внутрь попали мы прямо с корабля.  — Курт сделал шаг назад и уперся пятой точкой в перила, устраиваясь на них совсем точно так же, как вчера свой зад примащивал Бен.  — Там сложная система полузатопленных, затопленных понтонов и противовесов — форштевень корабля налегает своей массой на качающуюся плиту, открывая проход. Нас перегнали из трюма через плотно прилегающий переходник, который закрылся сразу, едва на корабле дали задний ход. Один из бывших с нами, решил проскочить под опускающейся плитой, закрывающей выход. Не успел. Даже крикнуть не успел — размазало. Когда корабль сошел с плиты вовсе — открылся еще один переход — в логово. От логова идут четыре коридора — два рабочих, столовая-кормилка и… "Тропа последнего пути". Она оканчивается глубоким колодцем, в который выбрасывают тела, предварительно отрубив им голову и лапы. Когда полковник был не в духе, тел после него не оставалось, лишь жирный пепел.
        — О противовесах, откуда знаешь?  — Не поверил рассказу, морпех.
        — Мой прадед строил базы для Третьего Рейха, потом, в плену у русских, провел пять лет, эти базы разбирая и объясняя, где, что и как было сделано. Дед и отец — пошли по его стопам. Ну, а мне деваться было не куда — чертежи и тайны преследовали нашу семью и были моими любимыми игрушками. Прадед живой до сих пор, только из леса не показывается, но ум не угас и нам с отцом сразу советовал, убраться из городка, едва эти твари в нем появились.
        — Можно подумать, вы чем-то отличаетесь.  — Олег вертел в руках нож и от его постоянного мельтешения и посверкивания на солнце, Аркан начал заводится, пока не посмотрел на Барона. Голубые глаза человека неотрывно смотрели на снующий во всех направлениях нож, не обращая внимание на острые солнечные блики, выбивающие наружу слезы.
        — Мы — разные. Мы очень разные, Олег. Мы рождаемся людьми, со звериной ипостасью внутри. А они… Они звери, с людской, ипостасью. Они не разумны от рождения. Быстро обучаемы, но не разумны. Они рождаются зверями.  — Курт-Вильгельм-Эрик фон Гелленау, барон Лютов, тяжело вздохнул.  — Они ненавидят нас…
        — Люди вас тоже, испокон веков, сильно не жаловали.  — Олег чуть изменил траекторию ножа и зайчики от лезвия заплясали на сложенных руках оборотня, вновь завораживая и не давая возможности отвлечься и уйти от ответа.  — И вы людей — так же.
        — Большая часть нашего народа, умирала, так ни разу и не обернувшись! Те, кто не мог держать зверя в узде — погибали от клыков тех, кто этого зверя удержать мог. Все эти средневековые "поиски зверя", чаще всего затевались с подачи одного из нас, прознавшего, что собрат сошел с ума. Да, мы развлекались, гоняя людской скот и прихватывая на обед, барана-другого или наводя своим рычанием страх на дрожащие души крестьян. Но мы не рвали людей на части, отправляя их на глобальные бойни. Мы шли в бой по велению сердца — но только как люди! И даже "бесноватый" не смог найти силу, чтобы заставить нас перекинуться и грызть горло врагу, волчьими клыками. Мы — люди! И у вас, в войну, прадед рассказывал, было то же самое. Никто из нас не потерял человеческий вид, даже становясь волком! Ни вы. Ни мы. А эти… "Младшие"… Они не звери. Они…  — Курт замер, подбирая верные слова.  — Они извращение. Такое же извращение, как и их хозяева. Страшнее Младших, только люди, что добровольно стали кровососами.
        Нож в руках "Азиата" сделал легкий поворот, замер и лег на стол серебристой рыбкой, без единой капли крови на лезвии. Аркан тихо присвистнул, восхищаясь увиденным.
        — Спасибо, Курт.  — Олег осторожно уселся на свой табурет и морпех понял, что не так просто дался этот легкий танец ножа, молодому человеку.  — Пойду, искупнусь. Жарко, что-то…
        — Ты рассказывал о полковнике, а его женщины… Что можешь рассказать о них?  — Бен дождался когда Олег уйдет подальше и задал вопрос, который его давно мучил.  — И вообще, сколько там человек, персонала?
        — Их всего трое. Полковник. Его жена и их дочь. Жена и дочь в последнее время, очень часто пахли чужим запахом. Твоим. Тогда мы и поняли, что на острове появился еще кто-то.  — Курт подошел к столу и принялся вновь чистить и потрошить рыбу, взяв для этого нож, оставленный на столе Олегом, а не тот, которым работал до этого.  — Обычные женщины, Бен. Иногда — добрые. Иногда — словно все ведьмы мира вселялись в них, превращая в нечто странное и очень страшное. Особенно в младшую. Когда она не в духе, никто из нас не смел поднять головы или издать хоть звук. Она не убивала. Она — выпивала жизнь из того, на кого обращала внимание, оставляя жалкий костяк с трудом переставляющий лапы. Старшая более человечна, чем младшая…
        — Как ты сбежал?  — Бен тоже взялся за работу, встав рядом.  — И еще, они правда ходят сквозь стены?!
        — Правда.  — Курт отправил очищенную рыбку в ведро с чистой водой, к ее пойманным в ловушку, свежепочищенным подружкам.  — А сбежал очень просто… Вчера вечером, пришла молодая и выпила жизни сразу у десятка моих собратьев. Я забился в кучу трупов, приготовившись напасть, как только она меня примется рубить. Вместо этого, она загрузила все тела на тележку и просто сбросила вниз, не проверяя. Судя по тому, что она качалась от усталости, ее тоже кто-то "выпил". Оттого и не проверила тела, и мне удалось сбежать. Колодец, в который скинули трупы, связан с океаном. Дальше сам догадываешься…
        — Что же, верно говорил мой папашка…  — Бен отделил рыбью голову и замер, изучая красную кровь.  — Что не делается — все к лучшему!
        Курт покачал головой, соглашаясь с человеком.
        — Долго нет твоего товарища…  — Барон насторожился, прислушиваясь к тяжелым звукам, доносящимся со всех сторон.  — И не слышно его, совсем. Может, случилось, что?
        — Ага. Дельфина изображает мой товарищ.  — Аркан принялся нанизывать рыбу на веревку, ругая себя за то, что снова пошел на поводу у Олега и теперь рыбу приходится вешать за хвост.  — Если он упарился, теперь на час в воде повиснет, пока в себя не придет. Не человек — морской котик, какой-то.
        — Хм. В том, что у него две души, я и не сомневался…  — Фон Гелленау, почесал ухо.  — Но вторая — точно — не рыбья. Что-то очень старое. Очень опасное. И очень ленивое!
        — Погоди, так что, Олег — Оборотень?  — У Бена отвисла челюсть.  — Нормально, так…
        — А он что — не сказал?  — Австрияк пожал плечами.  — Странно, мне показалось, что между вами нет секретов!
        — "Не сказал"…  — Привычно принялся ворчать морпех, переваривая новости.  — Сдается мне, он и сам не в курсе о своих "дремлющих талантах"! Дождемся и спросим, а то стоим, сплетничаем за глаза, как две старых бабки.
        Растянув веревку на солнце, пока еще палившем во всю, Бен вновь потянулся было за сигарой, но вовремя себя одернул — запас курева совсем не бесконечен и лучше оставить удовольствие на вечер, после свежесваренного и употребленного ужина, над которым будет колдовать Олег, потому как его очередь готовить. А после готовки Олега, всегда тянет погрузиться в блаженную дрему любования закатом, с сигарой и бутылочкой виски.
        — Слушай, а через этот твой колодец, пролезть внутрь, можно?  — Бен подставил лицо горячему солнцу, чувствуя, как мгновенно лицо покрывается капельками пота.
        — Чем слушаешь?  — Австрияк наоборот устроился в тени, с чашкой свежесваренного напитка, с легкой руки Олега называемого "недоперечаем".  — Там двадцать метров надо вверх лезть, почитай что, в крысиную нору. Из воды. А от воды, до начала туннеля — метров восемь. Да плюс акулы, привыкшие, что их там подкармливают…
        — А что же тебя не съели?  — Бен вопросительно изогнул бровь, забывая, что стоит к собеседнику задом.
        — Не знаю. Может, не голодные были. А может — слишком много, разом, вывалили еды. Вот и не обратили на меня внимание, пока трупы подъедали.
        — Или, кто-то очень много врет.  — Бен развернулся, как взведенная пружина, уже держа в руках взведенный револьвер.  — Слишком много везения, для одного оборотня.
        — Прадед всегда говорил, что мало веры в удачу или Звезду. Надо вовремя и когти показать, и зубы оскалить, и голову включить.  — Курт сидел не шелохнувшись.  — А дед добавлял — но чаще надо просто засунуть язык в *опу и пахать, как проклятой, ломовой лошади. Нигде, ни словом, ни мыслью, я вас не обманул.
        Морпех оружие убрал, но тут же потянулся за сигарой, вспомнив, что "хорошего вечера" ему сегодня не светит, в свете похода к радару и беседы с одной из любовниц.
        Так и застал их мрачно молчащими, вернувшийся Олег, мокрый и довольный.
        — Бен, ты представляешь, в бухту дельфины заплыли! Игручие, но — трусливые! Я только к ним, а они от меня, во все стороны, как тараканы… Полчаса вокруг кружился, пока ко мне привыкли и дали себя погладить!
        Аркан, представив себе эту сцену, подавился табачным дымом.
        — Бедные дельфины!  — Выдавил он из себя, давясь смехом, кашлем и избытком хорошего настроения, одновременно.  — Олег… Ты и вправду — самый уникальный человек, которого я встречал! Ты бы у них еще перо, на память, попросил!
        — Дельфины — не птицы…  — Вздохнул Олег.  — Но, было бы прикольно!
        Иногда Бен ловил себя на мысли, что стоящий напротив него парень, не просто парень за тридцать, в теле 17-ти летнего юнца, а самый настоящий, 13-ти летний пацан-авантюрист, удравший от родителей и ушедший юнгой в море, но первом попавшемся корабле.
        И теперь этот корабль разбился о рифы необитаемого острова и им всем придется уделять пацану внимание, наставляя на путь истинный, пока он тут от радости и щенячьего восторга, не взорвал весь остров, изготовив из подручных материалов добротную взрывчатку!

        Глава 16

        ****

        — … Ага. Прадед, значит, на "Рейх".  — Начал загибать пальцы я, проверяя, правильно ли понял рассказ Курта.  — Дед на "Штази", отец на "Бундесвер", а ты — пай-мальчик, в этакой-то семье. И мамы нигде не фигурируют, словно Ваше баронское высочество изволили клонироваться.
        Ужин делал я, так что получилось как всегда — много. С запасом — на завтрак и полдник, если два этих кабана не лопнут прямо сейчас, очищая тарелки. Понятно, что с морепродуктов так не разнесет, как от сладкого и мучного, тем не менее, массивные туши сумоистов были мне вполне реальным предупреждением и напоминанием, что до формы мне еще очень долго двигаться и "НМЖ" Фаины Раневской, для меня, очень важные три буквы.
        "Заливную рыбу", Бен раскритиковал еще в самый первый раз, едва ли не дословно воспроизведя неуничтожимое: "Ну и гадость, эта ваша заливная рыба!" Пришлось искать варианты приготовления иных блюд, импровизировать и чесать свой верхний отросток со всех сторон, вспоминая все, что прочел давным-давно в волшебной книге "Кулинария для ПТУ" и не менее волшебном талмуде, под названием "Домоводство", изданном еще в 1958 году.
        А сидящий напротив меня нехороший человек, то есть оборотень, отчаянно врал о прадеде, деде и отце, вызывая здоровое раздражение и злость.
        — Курт…  — Бен, не смотря на свой врожденный армейский "тормоз", а может быть и благодаря армии, вранье распознавал за километр, удивляя меня несказанно. Меня учили, а этот морпех… Прирожденный полиграф, с ушками.  — Как говорила моя матушка: "Лучше не ври, если память плохая"!
        — Или вали все на память, авось проканает!  — Не замедлил я продолжить хорошо знакомую мне по кабинетным будням, аксиому.  — Давай, "вашество"… По новой, сочиняй.
        Курт отложил в кусок лепешки, которым елозил по тарелке, в надежде выскрести еще хоть что из ее блестящего нутра.
        — Колись, серый, "Туле" или "Аненербе"?  — Я отодвинул от стола свой монструозный табурет и теперь ждал ответа.
        Барон, услышав, что я его обозвал, дернул щекой, вздохнул и сдался.
        — К этим… "Обществам", я отношения не имел.  — Гордо сказал оборотень, сдуваясь под напором нашего обстрела глазами.  — Хотя и звали, не скрою. Только… И те кто звал, и те кто согласился — давно кормят червей, кто в земле фатерлянда, а кто и в ЮАР, так и не вернув знамя рейха на многострадальную родину. А кого-то нашли евреи, и даже пыли их не осталось — так платят за страх, распуская на молекулы.  — Курт, сбросил личину барона и превратился в человека, прожившего не одну сотню лет. Изворотливого, умного и очень одинокого — все его попытки создать семью оканчивались трагедией, уносящей жизни любимых.  — Я родился в 1648 году…
        Открыв рот и затаив дыхание, мы с Беном внимали свидетелю целых пяти столетий человечества, живому, не впавшему в маразм. Пусть и на нем отыгралось Его Величество Время, заставив подзабыть многие мелочи, а кое-что начать трактовать совсем иначе, чем было на самом деле, тем не менее, этот чистопородный барон, с восхитительной простотой сейчас сидел и рассказывал нам о себе.
        — … Младшие никогда и нигде не появляются меньше чем вдвоем, не перекидываются в людей, если не намерены уничтожить всех, кто стал свидетелем. Жалости не имеют и от запаха человеческой крови, страха, безнаказанности, разум теряют вовсе.  — Курт замер, вновь переживая свое пленение.  — Обложили меня уже в Пиренеях, когда до Испании было всего ничего — перевал и одна река. Подвела самоуверенность — перекинулся человеком и отправился ночевать в гостиницу, собираясь уйти, едва стемнеет и… Пришел в себя уже в клетке — горячий чай оказался с "лекарством". От гор до сюда, добирались большим караваном, собирая по пути еще найденных и отловленных сородичей. Всего сорок один человек. Оборотень…
        Барон дотянулся до чайника, делая громкий глоток.
        — Порт Сантандер до сих пор снится мне в кошмарах. Я был в нем в 19, в 2019, году. Первоклассный порт, пусть и насыщенный запахом рыбы, потных тел работающих там людей, выхлопными газами тяжелых тягачей, развозящих контейнеры, прибывшие морем, по широким дорогам европейских автобанов. Теперь там — маленький филиал приморского ада. Первое, что встретило нас — висящее тело, на стреле крана. Потом еще и еще одно. Не было ни одного портового крана, без такого украшения. На некоторых висело до десятка, покачиваясь на свежем ветру и отравляя воздух. Нас загрузили на борт сухогруза, просто перевернув клетки и открыв дверцы. Падение с высоты в десяток метров болезненно, но не смертельно. Еще трижды открывались створки, сбрасывая нам еще и еще отловленных. Уже когда сухогруз отвалил от причала, сверху посыпались два десятка Младших… Совсем юных щенков.  — Курт уже здорово устал, на своей исповеди, но останавливать его или давать ему передышку мы и сами не могли. Слишком много и сразу, свалилось на нас.
        Вот и еще один "фактик"  — "Хозяева" избавляются от Младших — лег в мою копилку странностей, подпирая кипящую "крышу".
        — Капитан, дважды в день скидывал нам еду, устраивая лотерею среди экипажа, кому на голову свалится протухшая туша и погребет под собой, своими останками. И ругался, что в самый последний момент ему подсунули Младших — каким-то образом, эти бедолаги влияли на электронику, выводя ее из строя.
        — Точно — Младшие, а не их Хозяева?  — Подался вперед Бен, со скоростью охотничьего пса.
        — Хм. В Праге, Буде и Пеште, на улицах горит яркий электрический свет и ходит себе спокойно, электротранспорт.  — Курт пожал плечами.  — Везде, где Младших держат в отдалении — проблем с электроникой нет. Берлин, Франкфурт — освещены частично.
        — А Россия?  — Закинул удочку я, приготовившись выслушать в ответ, что угодно.
        — Не был.  — Равнодушно отмахнулся Курт.  — А врать не приучен. Слышал, что Сибирия так и стоит не тронутой — холодно и нет дорог.
        — Сибирь…  — Поправил я, начиная понимать, что, кажется, у меня есть план. И есть место, в котором я хочу оказаться.  — Бен! Тебе еще со своими… Знакомыми… Надо пообщаться!
        Переводя взгляд от стола, уставленного не съеденными вкусняшками, на окно, за которым снова лился дождь, старший лейтенант пыхтел, скрипел зубами, но собираться начал.
        Дождавшись, когда за Арканом закроется дверь, я принялся мыть посуду, составляя ее сушилку и обдумывая новые "открытия".
        — Олег.  — Барон замер за столом, так и не отойдя от своего собственного рассказа.  — В России я действительно не был. А вот Азия, теперь, чистое и пустое место, хоть заново заселяй. "Хозяев" не заинтересовала только Монголия — слишком мало населения, слишком суровы условия.
        — Лучше ответь мне на другой вопрос!  — Перебил я не в меру вежливого, барона.  — Можно попасть на радар?
        — С земли и воды — нет.  — Инженер и в шкуре оборотня — инженер.  — Открыть переходный отсек — нет массы, а влезть в "канализацию"  — не имеет смысла. Стена-отсечка стоит на месте и никуда не денется, пока ее не откроют.
        — Как часто привозят "пополнение"?  — Последняя тарелка уже угнездилась в свободной выемке сушилки и я вытирал руки о то, что еще недавно было шторами. И воду, соответственно, впитывало плохо.
        — Раз в восемь, девять месяцев.  — Курт расслабился, видя, что прямо сейчас на штурм я не побегу и его, за собой, не потащу.  — Еще не скоро…
        Странно, а еще недавно просто требовал, чтобы мы уничтожили всех, сожгли и стерли с лица острова.
        Пригрелся, собака серая, обленился…
        — А с воздуха?
        — А зажариться?  — Вопросом на вопрос, ответил его высочество, для наглядности постучав себе по лбу, а затем — по деревянной столешнице.
        Звук, кстати, на мой слух — очень музыкальный, слух — был совершенно одинаковым.
        — Курт… Если уже сейчас, на момент твоего побега, радар лишился десятка рабов…
        — Полковник называл нас "Белки"…  — Аристократ, мать его за ногу, вечно норовит дать красивое название обычному явлению!
        — Десятка рабов,  — упрямо гнул свою линию я,  — то совершенно не факт, что уже не сделан заказ на новую партию — радар должен крутиться, передавая данные.
        — Меня больше интересует, для чего этот радар нужен!  — В сердцах хлопнул ладонью по столу, Курт.  — Они что, кого-то ждут?
        — …!  — Я тихонько сполз на пол, моля все звезды, чтобы оборотень оказался еще большим параноиком, чем я сам. Если сказанное им верно — нас ждет еще один сюрприз. И снова — весьма неприятный, болезненный и, может быть, последний в нашей, человеческой, истории.
        Оборотень мог оказаться смертельно прав, не догадавшись просто продолжить свою собственную, мысль. Если они кого-то ждут, значит, не просто так их корабли возникли у наших берегов! А что, если их кто-то турнул, с насиженного места?
        От великого ума, озвучил свои идеи австрияку и получил на выходе "окаменевшего" оборотня, судорожно силящегося стряхнуть с себя "очарование" моих слов.
        "Н-да. Бен-то уже привык к моей паранойе… А тут, чувствую я, второй параноик добавился!"  — Видя, что оборотню грозит "взрыв мозга", поставил перед ним чайник с кипятком и варенье, что передал мне мастер Сибатси. Оно, конечно, для похудания, но с чаем — пойдет…
        У меня в кабинете, на дне сейфа, всегда ныкалось три предмета, раздражая начальство своим присутствием. Три банки варенья — малина, смородина и яблочное повидло. Причем последнее, почему-то, заканчивалось быстрее всего. Фекла Антоновна, исправно снабжавшая меня своими заготовками, которые успевала сделать неизвестно когда, ибо выходных у нас словно бы и не было, вечно качала головой, обзывая меня "сладкоежкой", делая при этом упор, что все истинные садисты были именно сладкоежками. Не скажу, правда, это или только повод снять корону с молодого специалиста, но Федоров, читая мои "заготовки", пыхтел и морщил нос, обещая сделать именно так, как написано. А потом, по возвращении, хлопал меня по плечу и предупреждал, что награда за мою голову возросла.
        На самом деле, флотские — это большие дети, любящие порядок, чистоту и ненормативную лексику — больше своей жизни. Только у нас, в три слова можно объяснить все и при этом вопросов больше ни у кого не возникнет. Даже у полицейских. Даже у таможенников из соседнего государства, плохо знающих русский язык.
        А еще мы любим его, огромного, иногда страшного, рассерженно воющего ветрами и распускающего верхушки волн на пенные брызги, поднимающего девятый вал и кладущего корабль на борт, напоминая капитану и его старпому, что не любит ленивых и трусливых, злопамятных и чванливых.
        Океан.
        Достав карандаш и лист бумаги, принялся рисовать радар так, как я его видел изо дня в день, пробегая мимо или разглядывая сверху, забираясь для этого на дерево.
        Рисунок получался из рук вон плохо и барон, видя мои мучения, отобрал принадлежности и начал рисовать сам, ориентируясь на мои слова.
        Через полчаса, мы снова чесали затылки, разглядывая рисунок.
        Сооружение, что мы считали радаром, оказалось радаром каким-то странным. Вертящиеся "уши" были на месте. А вот остальное… По словам австрияка, мои "рассмотрешечки" со стороны, давно должны были меня прикончить, а я ничего — бегаю… Только волосы лезут нещадно, так это у меня с самого начала и кивать на радар — кивалка отвалится.
        Ну, а после того, как Курт изобразил виденные им помещения я и вовсе повис в ступоре, опознав те самые странные "ячейки Джо", о которых рассказывалось столько, что поверить было невозможно. У нас целый технический отдел корпел над этими ячейками и еще парой проектов, только ничего не рассказывая нам и ходя с блестящими глазами и полудебильными улыбками.
        Ну, а судя по интернет-описаниям, побочным действием "ячеек" могло оказаться что угодно, от апатии, до неукротимого, хм, полового влечения. И тогда Бен, с его ночными гостьями, жертва этих самых ячеек!
        — Жесть.  — Не выдержал я, подводя итог вечера.  — Не жизнь — каша.
        — Только соленая и перловая…  — Скривился барон, и я с ним согласился: ненавижу перловую кашу!
        Таская ложками варенье прямо из банки, как маленькие дети, мы сидели друг напротив друга, решая странную задачу, решения которой просто не виделось, в свете всех фактов. Оставалась надежда, что полковник вымрет раньше, чем отправит требование о помощи или замене "крутильных белок". Или еще на какое, чудо.
        — Полковник дважды обещал отпустить на охоту, особо старательных.  — Курт облизал ложку, любуясь отблесками свеч, горящих на столе.  — Обманул, собака!
        — Ага.  — Словно сомнамбула, кивнул я.  — Собака, значит, обещал… Ага-ага. А как он хотел вас отпустить на охоту, случайно не сообщал? Пропустить через "крышу" или, все-же, где-то есть проход?
        Громкое бурчание моего живота прервало нашу, очень конструктивную, беседу.
        Ничего не поделаешь — масса сказывается. Да, плюс у бывшего владельца был откровенно слабый живот: одно нажатие и сиди себе, спокойно…
        Разведя руками, покинул гостиную, надеясь на уединение.
        Ага. Наивный.
        Варенье для "похудения", в том количестве, что мы оприходовали на две морды, "похудило" нас очень сильно.
        Бен смеялся и принюхивался, обзывался на нас и тыкал пальцами, грозясь все рассказать мастеру Сибатси.
        Вот, гарантирую, если быстро оправлюсь, остатки варенья скормлю Бену!
        Дав себе зарок, вновь скрылся за дверями богоугодного заведения.
        Так и ночь промелькнула, незаметно за хлопотами и перемещениями.
        Морпех отлично выспался и теперь старательно наворачивал завтрак, похихикивая над нашими, с оборотнем, красными от недосыпа, глазами.
        Теперь я просто обязан скормить ему это варенье!
        — Полковник идет на поправку.  — Бен перешел к делу сразу, становясь предельно серьезным.  — Уже завтра он вполне сможет наведаться к нам в гости и разнести здесь все, ко всем матерям, богам и редким видам животных. С берегом связи пока не было, но будет либо сегодня вечером, либо — завтра с утра. Тьяма предупредила, что отец безмерно зол и досталось им обеим…
        — Не хрен "налево" ходить!  — Скривился я, изучая так и вылазящие волосы: не смотря на все попытки шевелюру спасти, умные волосы покидали дурную голову. Придется бриться на лысо…  — Валить надо было, сразу. За рога и мордой к спине!
        — Задним умом…  — Морпех почесал бровь.  — Ну, не могу я так, Олег, не могу!
        — Тогда будем бегать.  — Я тоже начал заводиться.  — Есть варианты, куда бежать будем? К Алексу? В заброшенные города? Или в деревню, в глушь? Бен?
        — Будем бегать…  — Пожал плечами морпех, признавая свое поражение еще до сражения.  — Завтра, сперва тебя вывезу, а потом вернусь за Куртом.
        Не давая мне возразить, Аркан встал со своего места и скрылся в собственной спальне, плотно закрыв за собой дверь.
        Молча.
        Неприятно отдавать свой собственный, обжитой дом, на разруху и ветшание. И запасы, натасканные с упорством "белкохомяка", оставлять жаль. Не думаю, что полковник, обнаружив наш отъезд, не выместит свою злобу на ни в чем не повинном доме. Скорее — спалит, чтобы и духу его не было!
        Выбравшись на крыльцо, устроился на свернутой шкуре и уставился вдаль, любуясь, может быть последними, красками синего неба, белыми тучами и деревьями, в зеленой испарине, стряхивающими с себя влагу.
        Позавтракали, называется.
        Оборотень сидит как на иголках, опасаясь, что если Аркан улетит со мной, то не вернется за ним. И знает, что если останусь я — возвращаться будет не за кем. Грохнет меня полковник, при поддержке своего "бабьего эскадрона смерти". И без поддержки — тоже грохнет.
        Может, не стоило ему о рогах говорить?
        Блин, ну вот что я за человек, а? Вроде проблемы выживания, а у меня улыбка во весь рот, едва я вспомню лицо рогатого полковника!
        Легко сбежав по ступенькам крыльца, сладко потянулся и побежал по своей привычной дорожке, начиная день с полезного и необходимого — пробежки.
        Пусть мокро, грязно и скользко, тело надо приводить в порядок!
        Если прищурить глаза и проявить хоть малость фантазии, можно представить себе, что бежишь ты не по грязной тропинке, проложенной по периметру острова, а по мокрому асфальту родного города, как обычно раскопанного городскими службами. И звуки океана — автолюбители, спешащие на работу в другой конец города и рычащие своими моторами на светофорах. И берег океана — вовсе не берег океана, а обычная набережная, заросшая диким лесом и кустами, из которых доносятся очень разные звуки, похожие и на крик чаек, и кряканье местных уток, прижившихся и не боящихся людей.
        Серая тень, мелькнувшая в кустах и неосторожно стряхнувшая с них потоки капель, тоже вполне может оказаться обычной собакой, спущенной с поводка ленивым хозяином.
        — А вот рычать на меня не надо!  — Привычно отфутболил я серую морду, зарядив с левой ноги.  — И не такие "рычалки" лишились!
        Самое печальное заключалось в том, что все эти оборотни-шмоборотни, для меня совершенно на одно лицо. Только размерами отличаются…
        Вырвавшись из своих фантазий, присмотрелся к кустам, развернулся и припустил, что было сил обратно, на берег океана.
        Сучий полковник пришел в себя намного раньше и выпустил "белок" на охоту!
        Одна уже получила и теперь потрясенно приняла человеческий облик, со свернутой набок, челюстью.
        Еще три весело гнались за мной, считая, что в любой момент смогут своротить меня с выбранного пути.
        Ага!
        Тощие, слишком!
        Волчик, решивший заступить мне дорогу к берегу, так и остался лежать в грязи, поскуливая и перебирая передними лапами — кувырок в стиле "а волчья шкура вместо подстилки", отрабатываемый мной уже месяц, оказался очень эффективен. А позвоночник волка совсем не рассчитан на две сотни кг, на него падающих сверху.
        Так что, хруст волчьего хребта был мне наградой, а там и до берега всего метров двадцать, которые я и пролетел, словно на крыльях.
        Мелькнули тела веселых бутылконосов, сделавших вокруг меня круг почета и почему-то устремившихся в открытый океан.
        Предатели!
        Проводив взглядом их спинные гребни, помахал рукой скопившимся на берегу серым сущностям, лег на спину и подставил лицо горячему солнцу, вытапливая жир через все поры на лице.
        Пару минут ничего не происходило, а потом, нашелся самый смелый…
        Не доплыл, остановленный тяжелой пулей, отправленной морпехом с камня, левее стаи.
        Бутылконосы тут же пожаловали, пытаясь спасти тонущую собачку…
        Млин! Да они ее — жрали!
        Жрали, распуская на куски и оставляя на воде расширяющиеся кровавые пятна.
        И вообще, по-моему, это и не дельфины, вроде…
        Вот убей память, не вспомню, у кого хвосты вертикально, а у кого — горизонтально?!
        Подкрепившись, "непонятные рыбки" направились в мою сторону, видимо, попробовать на зуб. Но, вот странность — развернулись и снова уплыли от берега прочь, очищая мне дорогу.
        Пока я отвлекался на "заливную рыбу", обстановка на берегу тоже изменилась: белый песок пачкали реки крови, вытекающие из двух животных, а остальные осторожно ходили кругом гордо стоящего в человеческом виде, Курта-Вильгельма-Эрика фон Гелленау, барона Лютов, старательно принюхиваясь и не делая попыток на него броситься.
        Видимо те, кто бросился, уже раскинули мозгами, получив тяжелые подарки, отсылаемые нашим морпехом, от всей его щедрой и хлебосольной, души.
        — Олег!  — Барон развернулся ко мне, сложил руки рупором и заорал в мою сторону, словно я на другой планете.  — Можешь выходить! Свои!
        Ответ, рвущийся из меня наружу, был матерный и, слава Звездам, молчаливый.
        Стая, обступившая своего вожака, расступилась, выпуская меня на берег и вновь сомкнулась за моей спиной, беря в почетный караул.
        "Фиг вам, серые! Готовить на вас и не собираюсь!"  — Мстительно пообещал я самому себе, а вслух не преминул проявить вежливость, поблагодарив за спасение.
        Барон не поверил.
        Стая — тоже.
        И правильно сделали — без их помощи я бы в воде оказался только через пару часов, смывая трудовой пот удавшейся тренировки.
        Через минуту я оказался стоящим в окружении голых, изможденных людей, все-же гордо посверкивающих черными и зелеными глазами.
        Всего девять человек.
        И, как прикажете теперь с острова сваливать?!
        Вот, вот она, жизненная аксиома: "никогда не откладывай на завтра то, что мог сделать вчера!"
        Теперь точно, придется готовить!
        Надеюсь, удастся припахать к этому делу морпеха…
        Припахать удалось всех: Курт и Бен тут-же умчались проверять ловушки, пара волков покрепче, столкнула в воду тела "не выживших" и полезла на чердак, доставать сушеную рыбу, остальные честно растворились в тени зарослей нашего острова, пообещав вернуться с добычей.
        Никогда не знал, что на нашем острове столько свиней!
        Первые тушки ушли сырыми — оборотни славно подкрепились и уже не выглядели такими истощенными и побитыми. Через пару часов возник и десятый оборотень, получивший от меня по зубам, на узенькой тропинке. Оборотень, с переломанным позвоночником, увы не выжил и отправился подкармливать рыб.
        Может быть, и выжил бы, но… Младших оборотни не любили, платя им сторицей за все свои беды и подобие.
        — А ведь нас, теперь, чертова дюжина…  — Вздохнул суеверный морпех, посчитав серые спины и животы, довольно развалившиеся у нас на веранде.  — Не к добру…
        — Что ни делается — все к лучшему.  — Курт устало улыбнулся.  — Зато теперь мы знаем, где войти в бункер!
        — Многие знания — многие печали…  — Бормотнул я, падая на пол и сбивая с ног, стоящих.
        Бен успел сгруппироваться и откатиться в сторону, а вот Курт — нет.
        Ветвистый разряд молний веером прошелся над нашими головами, наполняя воздух запахом озона.
        Полковник пришел по наши души!
        И ведь точно выбрал время, проработав все детали!
        Офицер, тут уж ничего не поделать…
        Пока мы катались, стараясь оставить между собой и полковником хоть какой-то барьер, оборотни кинулись в атаку.
        Я никогда не любил запах горелой шерсти…
        Да и мясо я предпочитаю жареное, а не горелое заживо.
        Очередной разряд достал меня, и тело выгнуло дугой, до хруста, до рванины мышц и выверта суставов, наполняя болью каждую клеточку этого чужого мне тела и заставляя выть от безнадеги и собственного бессилия.
        Еще и еще, словно полковник, увидев меня, вцепился своими электрическими плетями, мстя за мой длинный язык и наслаждаясь своей местью.
        Еще удар и меня окутала тьма, такая горячая, такая добрая, такая долгожданная.
        Еще удар, но уже по щеке, вытаскивая меня в свет и боль.
        Запах озона разгонял легкий бриз, смешивая его с запахом смерти и соленой воды.
        — Ты как?  — Рядом со мной, сидел, размазывая текущую из носа кровь по лицу, Бенджамин Аркан, позывной "Стекло".  — Сколько пальцев?
        — Ненавижу этот вопрос…  — Оттолкнул я руку с тремя оттопыренными пальцами.  — Особенно от незнакомца…
        Судя по моим ощущениям, меня били очень долго, а потом пытались поджарить в микроволновке, на собственном жиру. А для того, чтобы я в микроволновку вошел, сгибали во всех суставах, в противоположную природной, сторону.
        Думаю, килограмма два-три, с меня стопили…
        А потом — вытащили и стукнули головой.
        — Кто?  — Я кивнул головой в сторону пустого пространства, на котором раньше стоял полковник.
        — Без понятия.  — Честно признался Бен.  — Но, кто-то зубастый и клыкастый. И очень злой. Голову — почти — напрочь, оторвал!
        — Ну… Лучше ему, чем нам.  — Я попытался встать на подкашивающиеся от боли, ноги.  — Пойду, посмотрю…
        После первого же шага, моим глазам открылось поле битвы, покрытое черными проплешинами, кусками обгорелого мяса.
        И одинокое тело, лежащее почти у моих ног, в грязи у веранды, почти лишившееся головы — полковник Бейтли.
        — Посеявший ветер — пожнет бурю…  — Бен встал рядом, опершись трясущимися руками на перила.
        — Только ветер посеял совсем не он.  — Меня трясло от злости.  — Он, всего лишь, его жалкая игрушка, которую метало из стороны в сторону…
        — Да ты, никак, его жалеешь?!  — Удивлению Бена не было конца.  — С чего бы это вдруг?
        — Восхищаюсь.  — Поправил я, морпеха.  — Живые есть?
        — Ты да я.  — Аркан вздохнул.  — Как заговоренные…
        В ответ на его слова ветер донес до нас вой волка. Тоскливый, прощальный, выворачивающий душу, вой. Понятный и не требующий слов.
        — Ну… Стой не стой…  — Я развернулся и пошел в дом.  — А пора с посевными работами завершать…
        Не я виноват, что "калашников" так много и так часто модернизируют, улучшают, дорабатывают, меняя калибры, возвращая калибры и играясь с прикладами всех типов. Не я виноват, что "калашников", всем своим внешним видом говорит: "Я-Оружие!" Сколько бы западные оружейники не спрямляли углы, встраивали "булл-пап"  — "калашников"  — красив! Красив и точка. Не смогли сделать красивее автомата ни на западе, ни на востоке. Не выглядит "калашников" кровожадным, как М-16 или хищным, как "Штайер". Он — Оружие. Как все русское — функциональное, крепкое и несколько не от мира сего, ибо — красив. Просто красив.
        На моем "калаше" нет "обвеса".
        А пистолет — обычный "Глок" и уже даже 29-тый, отличающийся от предка только обилием пластика да иным калибром, под безгильзовый патрон.
        Сейчас мне этого хватит.
        Пока Бен еще не понял, пока не может меня остановить — я иду по знакомой тропинке на волчий вой.
        И пусть наш барон далеко не Акела, так ведь и я — не Маугли…
        Раньше это надо было сделать, надо было послушаться свою интуицию!
        Тропинка завернула вправо, уводя меня от цели, от волчьего, протяжного воя, предлагающего разделить месть.
        Бен этого не поймет — он родился в то время, когда месть превратилась в юридическую услугу.
        Тем более он не поймет месть за врага — ему этого просто не дано, не укладывается в его простой голове, что и враг имеет право на молчание, на гнев… И на месть!
        Высокий лаз, скрытый в колючих кустах, сейчас зияет черной дырой, рядом с которой меня ждет волк.
        Сколько раз я пробегал мимо этого места, даже и не подозревая о существовании этого хода!
        Закрываю глаза и делаю шаг во тьму, шаг — одновременно с волком-оборотнем, рядом, бок о бок. Быть может, делай мы почаще такие шаги, не было бы всей этой напасти, на наши головы?
        Шаг и еще шаг, и еще — шажочек.
        Ярко освещенный бункер, слепящие с темноты — экраны мониторов с непонятными мне картами и отметками.
        И два женских тела, свисающих с потолка на крепких веревках, продетых в стальные прутки, на которых держаться черные жгуты кабелей, толщиной в руку.
        Что же, полковник…
        Ты пожал бурю, которую для тебя посеяли твои женщины…

        Глава 17

        ****

        Нет ничего удивительного, что улицы старинного городка, помнящие еще копыта лошадей и деревянные колеса телег, продержались намного дольше, чем асфальт, пусть и очень хорошего качества. Не удивительно и то, что поколения и поколения людей, ходивших по этой брусчатке, словно так и остались в том веке, целомудренно отводя взгляды от коротеньких топиков туристок, оголяющих "тюнингованные" пупки и крамольных шортиков, не оставляющих ничего тайного, от жадных мужских взглядов.
        И, уж совсем нет ничего удивительного, что теперь в этом городе жили существа, лишь отдаленно напоминающие людей.
        Длинноухие и красноглазые, от которых шарахались в сторону самые спокойные лошади и предпочитали держаться подальше все кошачьи, не взирая на возраст, пол и окрас.
        Старое притянуло древнее.
        Зря, очень зря этот город построили на месте непонятного капища, используя красивые, красновато-розовые камни, напрасно с любовью выкладывали ими фундаменты, ставили вместо ступеней и церковных оград.
        Те, кто чувствовал — спорили до хрипоты, поминая всуе всю божественную силу, призывая в свидетели ангелов и колотя себя кулаками в грудь.
        А потом, все, разом, попали под спокойное очарование камней и жизнь замерла, потекла величественной равнинной рекой, лишь иногда ускоряясь на войны и революции, революции и войны.
        Далиэль Кон-Элитарр, "Второй среди равных", Элль города, с прищуром рассматривал белые корабли, печально повесившие свои паруса, спустившие реи и расставленные вдоль набережной длинной нитью, уходящей к границам города. Башня местечковой церквушки, открытая соленым морским ветрам, крикам чаек и утреннему туману — самое привлекательное место. Отсюда можно наблюдать за кораблями, любуясь своим "Эллуватиранааллем", по палубам которого бегают Младшие, содержа его в образцовой чистоте и порядке; можно, развернув упругие крылья, броситься вниз, к таким хорошо знакомым камням, поймать их поток, что не доступен глупым людишкам и взмыть в небо, радуясь безбрежному небу и полету; можно, вот как сейчас, устроится на перилах и задуматься перед очередной говорильней, что всем им предстоит очень скоро.
        Человеческий запас оказался катастрофически мал, слаб, не вкусен, так и норовя встать на ступеньку рядом с ними, любыми средствами, путями и неправдами.
        Те, кто мог прокормить — держались, сколько могли. Остальных пришлось отдать Младшим, с надеждой, что среди этого сброда найдутся те, в чьей крови остались крохи волшебного дара, способного разбудить в звере, хоть нечто, похожее на человеческую суть. Младшие охотились, развлекались и, так и продолжали оставаться зверями, понимающими лишь боль, рык-окрик старших или удар палкой — Хозяев. Появились и те, кто норовил огрызнуться на удар, не принимая наказание.
        Строптивцев собирали в дикие стаи и отпускали на вольные хлеба, отпуская в края, где из корма остались лишь птицы, да люди, чьей кровью брезговали все.
        "Скоро, скоро туманы сменятся холодными белыми снежинками и придется вновь уводить корабль к теплому и ласковому солнышку, пережидая зиму."  — Кон-Элитарр, "Второй среди равных", покрутил головой, разминая шею.  — "А за это время, город вновь потеряет часть своего очарования, обвалившись и вымерзнув, полопавшись от перепада температур и будет погрызен полчищами крыс, от которых нет спасения ни на земле, ни в море, ни даже на чудесных островах, на которых нас совсем никто не ждал!"
        Расправив свои крылья, вампир спикировал почти к самой брусчатке, ловко обогнув торчащую из стены железяку, на которой раньше висел-болтался уличный фонарь, разбитый еще в первой волне паники, да так и не починенный, за ненадобностью.
        Хлопок крыльев и кровосос прочно стоит на ногах, погасив скорость падения за один взмах своих черных, призрачных, крыльев.
        Внизу пахло намного хуже.
        Канализация, это чертово изобретение человечества, само человечество пережила лишь на одно десятилетие, засорившись, полопавшись от морозов и просто заполнив отстойники, о существовании которых, простые смертные горожане и представления не имели, а те, кто представление имел — пошли на корм в первую очередь, в виде откупных от всего города.
        Завезенные специалисты из других местностей лишь разводили руками, пожимали плечами и бухались на колени, подставляя горло под укус. Справиться с напастью так и не удалось, отдавая дома нечистотам, один за одним.
        Чертыхнувшись, Далиэль направился в городскую ратушу, в свой кабинет, с окнами, выходящими на свинцовые волны залива и постоянным ветром, сдувающим омерзительные запахи гниющего города.
        Радуясь, что Младшим дозволено перемещаться лишь по окраинным улочкам, не приближаясь к центральным ближе километра, кровосос устроился в своем кабинете, сделав перед этим три дела — предупредил молоденькую новообращенную дурочку, сидящую у него в приемной, что его ни для кого нет, потребовал легкий завтрак и щелкнул выключателем электрокамина, наполняя выстывшую за ночь комнату, благодатным теплом.
        Проклятье Младших, о котором узнали, только оказавшись на новом месте, поставило крест на ожидаемые привилегии для всех. Электричество Младших не любило, сразу испаряясь в неизвестном направлении. Пара АЭС, так и приказала долго жить, заразив вошедший на их территорию выводок, лучевой болезнью и отключившись, по причине совершенно полной выработки стержней и таблеток. Ни миллиграмма радиоактивного вещества! Словно торопливые Младшие стянули на себя все, что только могло быть и сразу же превратились расползающиеся лужи протоплазмы, испускающие вокруг себя убивающие зиверты излучения.
        Вместе со стуком в дверь, в кабинете появилось существо, над которым старый вампир был всегда рад позлорадствовать.
        — Ангел, какая приятная встреча!  — Далиэль Кон-Элитарр, демонстративно устроился удобнее в кресле, широко улыбаясь и облизывая кончики своих высунувшихся, острых клыков.  — Давненько я вас не видел! Здоровы ли?
        — Меня прислал Джаулин!  — Сразу перешла к главному, ангел, недовольно дернув щекой.  — Он просил напомнить, что проблема с радаром так и не решена…
        — "Меня прислал Джаулин"  — Вампир повертел фразу на кончике языка, как гурман, наблюдая из-за полуприкрытых глаз, за реакцией ангела.  — Как это… Мило! Ангел на посылках у "исчадия ада". Поэтично, не правда ли?
        — Я лишь выполняю договор.  — Женщина с крыльями опустила голову, пряча глаза.  — Между моим повелителем и вашим!
        — Ну, вот уже и вы признали равенство своего Бога и нашего Мудрейшего.  — Ехидный вампир никак не мог удержаться от шпильки той, что в прошлом заносчиво пообещала отрезать ему язык, при следующей встрече.  — Еще не много и все ваши жалостливые лица, наконец-то приобретут вполне нормальное выражение, растеряв всю свою лицемерную скорбность и невинность.
        — Я жду ответа.  — Ангел подняла голову, напряженно уставившись в окно, за которым, вдоль набережной неслась толпа Младших, догоняющих очередную жертву, невесть каким ветром занесенную в этот проклятый город, построенный на костях и из камней, проклятья которых так и лежат тяжким грузом на всех, кто к ним прикоснулся.
        — Вопрос будет решен в течение трех недель.  — Кон-Элитарр "отлип" от спинки своего офисного кресла руководителя, подавшись вперед.  — Передай Мудрейшему моё почтение и восхищение!
        Ангел развернула серебристые крылья, свела их перед собой и исчезла в короткой вспышке, серебристых искрах и легком смерчике воздуха, занявшего ее место и разметавшего немногочисленные бумажки с письменного стола.
        — Я подниму!  — Новообращенная поставила поднос с завтраком на маленький столик, сбоку и грациозно присев, начала собирать упавшие документы.  — Что-то еще?
        — Свободна!  — Рыкнул вампир, принюхиваясь к идущему от стола, запаху…
        … Ангел это всегда ангел, с мечом он или с грустным образом, смотрящий на грешников или праведников — он ангел. Белые крылья, белые перья, белые одежды, не понятно как держащиеся на плечах, потому что крылья мешают, требуя свободы для полета. И перья, перья надо чистить, содержать в чистоте и смазывать тонким слоем жира, потому что летать приходится в любую погоду и плох тот ангел, чьи крылья висят мокрым мешком у него за спиной!
        "Ложь порождает ложь. Трусость порождает трусость."  — Ангел взмыла в синюшные небеса, окутываясь сиянием, которое никому больше не нужно. Те, кто рад был видеть сияющего ангела — совсем в других чертогах, а оставшиеся… Оставшиеся больше не поднимают глаза к небесам. Разве что, с проклятьями…
        "Были серафимами, а стали… Почтальонами!"  — Мир обернулся вокруг ее плеч, перенося из точки А в точку Б, быстрее, чем способна об этом подумать человеческая мысль, быстрее, чем может представить человеческая фантазия. "Неисповедимые пути" вполне могли стать уже человеческими, выпуская на волю, давая виду хомо сапиенс шанс на развитие, новые открытия и свершения. И старушка земля, заодно бы отдохнула от такого количества человеков, постоянно спорящих о том, чему не имеют ни малейшего понятия.
        Ее старый приятель, уже давно отошедший от дел, неоднократно хвастался своим подопечным, делающим успехи на поприще математики и физики.
        "Еще шаг"  — говорил он.  — "И человек станет прозревшим!"
        "Не судьба!"  — Женщина проглотила свою собственную слезу, прощаясь с любимым, отказавшимся впрягаться в ярмо лжи.
        Короткий миг путешествия, который можно растянуть в столетия или отринуть, обычным взмахом ресниц. Сейчас, в этом междумирье хотел оказаться каждый ангел, не взирая на регалии, длину крыльев или яркость нимба. Только здесь, в серебристом свете облаков и блеске голубого, словно свежевымытого, неба, можно было замереть, признаваясь самим себе в собственной слепоте, немочи, страхе и страшной правде.
        Ангел никогда не свободен.
        Ангел лишь жалкий раб, лишенный даже той малости, что есть у человека.
        Были шагнувшие за эту черту, срывая с себя осточертевший нимб и отрицая приказы, ниспосланные выше. Очень мало их было. И очень редко кто слышал их слова, идущие из глубины души.
        Все перекрывал слоноподобный, трубный вопль очередного божества, занявшего верхушку кормовой базы и испуганно карающего любого, кто начинал мыслить самостоятельно.
        Теперь все ангелы мыслят сами, но что толку… Нимб, показатель рабской натуры, доказательство глупости целого вида, больше снять нельзя.
        Можно только позволить себе прошептать правду, и только здесь, в междумирье, куда не вхожи боги всех мастей и размеров.
        Можно даже поплакать, проклиная свою судьбу и сетуя на несправедливость.
        Бог начал свой путь со лжи.
        А расплачиваются те, кто в него верил!
        Междумирье, сжалось, выбрасывая ангела в реальность, в которой ее поджидал новый Хозяин — Джаулин. "Мудрейший". Помнящий еще исход из Гаваней, больше похожий на бегство.
        — Тарретта…  — Тень Мудрейшего накрыла ангела, заставив вздрогнуть всем телом.  — Я жду.
        — Кон-Элитарр обещал исправить ситуацию в течение трех недель!  — Женщина замерла, припав на одно колено и не смея поднять взгляда.
        Джаулин не бог.
        И междумирье, тайная тропа ангелов, их отдушина, отрада и покой души, для него совершенно не новость. Он и сам там бывал неоднократно, неторопливо шагая по зеленым полям и любуясь небом и облаками. Это богам путь сюда заказан. Только здесь они так же смертны и слабы, как один муравей поднявший лапку на человека.
        Быть может, это очередная шутка Творца Всего Сущего, напоминание, что боги всего-лишь управители реальностями, без единого шанса на развитие. Замороженные на века, пока не придет их паства и рассыпающиеся в прах, когда от паствы остаются лишь тени. Все бытие богов — жадное поглощение человеческих молитв, человеческих душ и игра с их талантами.
        Богам Творить не дано, хоть они и пытаются доказать обратное.
        — Натворить он может.  — Качнул головой-тенью, Джаулин, подтверждая мятежные мысли Тарретты, все так-же разглядывающей мозаику у себя под ногами.  — Можешь идти…
        Крылья за спиной ангела враз померкли и исчезли, заставляя коленопреклоненную фигурку, уменьшившуюся в размерах, лишь скрежетать зубами — вот и еще напоминание, что ангел — раб.
        И крылья у него — взаймы.
        Оттого и держится одежда на плечах, оттого и перья надо смазывать вручную, каждый раз, жиром.
        Раб достоин полета лишь по нужде господина! В остальное время — ножками, ножками, топайте!
        Ангел со склоненной головой… Еще не давно — красота целого мира в одном только взгляде, повороте головы, выражении лица и искрах глаз.
        Встав с колена, она развернулась и покинула богатый зал, что когда-то, давным-давно, считался самым святым местом на Земле.
        Сила Джаулина вырвала его из каменного мешка храма и перенесла сюда, на ту гору, с которой открывался поразительный вид на раскинувшийся у ее подножия город.
        Город, теперь лежащий в развалинах.
        Лишь дикие звери рыскали по нему в поисках пропитания.
        Покой Мудрейшего никто не осмеливался нарушать.
        Уходя, Джаэллинэлин был подобен путеводной звезде, для своего народа.
        Вернувшись, Джаулин стал подобен богу, но не захотел становиться богом — ограничения, наложенные Творцом на этих "приживалок", раздражали его больше, чем глупость Младших, спешащих перегрызть глотки всем, до кого дотянутся их острые клыки.
        Дождавшись, когда ангел покинет зал, Тень качнулась и проплыла по украшенному мозаикой полу, в сторону дальней стены, неказисто-серой, словно без единого следа прикосновения человеческих рук, что могли бы ее привести к виду, соответствующему этому залу.
        Тень легла на стену и через миг, из тени на стене, вышло два существа.
        Человек и Вампир, мирно беседующие в полголоса…
        … У "ковра-самолета", при всей его многомерности, реальность не сходилась. Зомбяк, здоровенный утопленник, обработанный странной сывороткой, показывал просто чудеса, демонстрируя острый ум, чувство юмора, чистоплотность и твердо держа данное слово!
        Это куда мир катится?!
        А оборотень, существо столь же старое, как и мудрое — всего-навсего молодой щенок, лишь недавно обретший вторую ипостась и даже не подозревающий, что у его предков таких ипостасей было десятками, на все случаи жизни!
        Данные, преподносимые жизнью, анализу не поддавались, так и норовя встать в позу и погрозить пальчиком его рассудку, расходясь со здравым смыслом по всем позициям.
        Будь у "Кокона…" пальцы, сидел бы он сейчас, загибая их, один за другим, чтобы проверить правильность ощущений и их реальную значимость для своего владельца.
        На короткое время, когда хозяину угрожала опасность, "ковер-самолет" собрал раскиданную по мерностям вариантность и, словно сетью, опутал его ею, защищая от нападения.
        Пострадали все, словно в насмешку над теорией вероятности.
        И теперь, новое в поведении зомбака… То самое новое, что было хорошо знакомо "кокону…" по его создателю! Понимание…
        Простое и необъяснимое понимание причинно-следственных связей, скрытых человеческой сущностью, засыпанное камнями отношений, обид и житейского опыта, так часто мешающего разглядеть в сидящем напротив враге — лучшего друга! В плачущей женщине разглядеть предательницу, убивающую все, к чему она прикоснется. А в ребенке — маленькую искру, так нужную для всей семьи, чтобы остаться семьей.
        Когда владелец вновь достал "кокон…", готовясь к отлету, зомбак копал могилу на лысом холме, уходящем своим склоном в океан. Копал один, размахивая тяжелым кайлом и выкидывая землю наружу деревянной лопатой, блестя потной спиной и закусив губу.
        Оставшийся в живых оборотень, лежал поодаль, словно охраняя работающего… Человека?!
        Впервые "ковер-самолет" признался себе, что зомбак, все же ближе к людям, чем те, кто владел "коконом…" все эти годы, до появления Аркана.
        Сделав облет вокруг острова, Бен помог опустить в могилу, завернутое в белую простыню тело полковника Бейтли и даже прочел короткую молитву, стоя у ее края.
        Минул день, наполняясь музыкой ветра и дождевых капель, барабанящих по крыше их дома.
        Сезон дождей, стучащих по крыше, размывающих дороги, собирающих дань с тех неудачников, что судьба вывела в дорогу в это время.
        Покоясь во внутреннем кармане, застегнутом на пуговицу, "ковер-самолет" то менял мерности, играя сам с собой в замудренные игры, перед которыми пространственные шахматы — лишь детская головоломка-лабиринт, то собирал себя в максимально возможное, единое целое, прислушиваясь к негромкому разговору, ведущемуся за столом…
        … Прибывшие корабли не стреляли из пушек, приветствуя долгожданный берег.
        Они лишь спустили свои паруса и спустили на воду несколько маленьких шлюпок, которые, без единого следа весел или винтов, высунули свои носы из воды и устремились к берегу, оставляя за собой расходящиеся треугольники пенных следов.
        Человечество замерло, приникнув к телевизорам, смартфонам, планшетам и приемникам, не веря в чудо происходящего: вернулись эльфы!
        Мнущиеся на причалах "государственные люди", поправляли галстуки и растерянно решали меду собой самые простые вопросы, никому в голову, до этого момента, так и не приходившие: на каком языке разговаривать?
        Уже тянулись вереницы знатоков эльфийских наречий, надувавших щеки и готовившихся стать единственными, со времен превеликого, триждывеликого, Толкиена, знатоками языка и переводчиками. Суетились филологи и психологи, физиологи потирали руки, в надежде познать тонкости эльфийского организма, а биологи готовили посуду для анализов, мечтая прикоснуться к острым ушам эльфиек.
        Вышедшие на берег остроухие, приняли дары и рассмеялись, услышав потуги "эльфоговорящих", наперебой несущих полную чушь.
        Вытерев уголком платка выступившие слезы, один из прибывших поднял правую руку, останавливая болтологов всех мастей и диалектов.
        Поднял, а затем опустил.
        Началась эпоха вернувшихся эльфов…
        Мир пребывал в эйфории целую неделю, а потом — вышла замуж очередная порнозвезда суперсериала, полетел в космос и не долетел до орбиты очередной корабль, анонсировали новую линейку смартфонов от узкоглазого производителя и их вечно пьяных коллег-конкурентов, уже дважды едва не пролюбивших собственную, вполне серьезную и, надо сказать очень любимую многими, марку.
        Мир вошел в свою колею и, никто и не заметил одного простого вопроса, озвученного по прибытии на берег, одним из эльфов.
        Простой вопрос: "Давно не было чудес?"
        И ответ, поставивший человечество на уровень откармливаемых животных: "Давно!"
        Где нет чудес — там нет и веры.
        Корабли все прибывали и прибывали, высаживая своих пассажиров на все берега, всех континентов. Человечество быстро привыкло к остроухим, шныряющим по своим делам, улыбчивым и вечно не выспавшимся, если судить по воспаленным глазам и длинным зевкам, которые они прикрывали своими тонкими, изящными, ладонями.
        Первый шум подняли ирландцы, заметив особую странность — а где эльфийки?
        Присоединились шведы, заинтересовались арабы. Мир на целые сутки замер, решая такой сложный вопрос: Неужели на кораблях одни п….?!
        А на следующее утро мир увидел эльфиек, тонких, божественно прекрасных, с высокими прическами и драгоценными камнями, слепящими на рассветном солнце.
        А еще — Младших, их сопровождавших.
        Дальше — только тьма и резня.
        Мир разом лишился связи, электричества и глав своих государств.
        Авиаудары, проведенные в спешном порядке, проредили огромную часть местных жителей многих прибрежных городов, не став фатальными для существ, чье второе я — туман, который, сколько ты не распарывай, взрывай, раздувай, все едино соберется вместе, обращаясь в зубастое чудовище с красными глазами.
        На следующие сутки в воздух самолеты уже не поднялись.
        Отсутствие правительств, спасло человечество от ядерного удара, хотя горячие головы были и предложения сыпались, как из рога изобилия.
        Война эльфов, против человечества длилась всего пять дней.
        Технология вплотную подошла к подобию магии, но магией не стала и чудесные мечи, выкашивающие под корень элитные части спецназа; огненные шары, сжигающие танки вместе с их экипажами; ледяные стрелы, "снимающие" с небес самолеты и вертолеты — стали полной неожиданностью для толстожопых генералов, привычно гнавших на убой верные части, в надежде совладать с "всего-то" тридцатью миллионами остроухих "тварей", высадившихся на все континенты.
        Полыхали города, из которых не успели эвакуировать жителей, горели леса, затягивая дымом все, на сотни километров вокруг, пряча от объективов спутников страшные подробности очередных героических приказов из генштабов, убивающих обычных людей.
        Под шумок, некоторые государства обменялись ракетными ударами, разрешая старинные споры и вражду, тянущуюся десятилетиями.
        Подл человек в сути своей, ибо, каково божество, таково и его создание, а значит — верно и обратное!
        Сперва, молитвы летели к небесам отовсюду, следом, в небеса полетели проклятья.
        Эльфам пришлось разнимать братские народы, вцепившиеся друг другу в чубы, как хозяин разводит в разные стороны бодающихся баранов, стремясь сохранить поголовье.
        Пять дней свистел "кнут", оставляя после себя кровь, разрушения и вереницы людских толп, пытающиеся сбежать, раствориться в сельской местности, укрыться в лесах или уплыть на острова, где можно засесть в круговую оборону и ждать помощи от…
        "А, от кого, собственно ждать?"  — Мысль в головы не приходила, "сдутая" ужасом понимания. Понимания того, что катастрофы лучше всего смотреть на большом экране, с кока-колой и попкорном, а не быть их непосредственным участником.
        Те, кто поумнее, поняли и еще кое-что…
        Время героев, спасающих человечество, вышло. И теперь — каждый сам за себя, за свою семью.
        "Кнут" еще раз просвистел, пройдясь по спинам особо тупых, оставляя кровавые полосы, вырывая куски мяса и загоняя в стойло.
        Свернув "кнут" и убрав его за спину, эльфы явили миру вторую часть древнего правила — "пряник"!
        Бессмертие!
        Бессмертие в обмен на повиновение, на 250 миллилитров крови в две недели!
        Такой пустяк, мелочь, а мозги вынес быстрее, чем пуля сорок пятого калибра!
        Что с того, что нет больше семи миллиардов жителей?
        Что с того, что города-миллионники стоят в руинах и восстанавливать их никто и не собирается?
        Бессмертие — вот оно, рядом, только руку протяни!
        Человечество замерло, затем заворочалось, словно медведь в берлоге, а затем вновь заснуло, поверив в пряник…
        … Остров молчал, омываемый дождем, обдуваемый ветром, с остановившимся "лопухом" радара, по перекладинам которого привычно стекали капли влаги, собираясь в длинные струйки и падающие на покатый горб бетонной крыши.
        Отгорел чадный костер, вознося к небесам души тех, кто пал в бою, прозвучала молитва по их врагу, упокоившемуся в глубокой могиле с простым деревянным крестом в изголовии.
        Тьма, разрезаемая вспышками длинных, ветвистых молний, сверкающих где-то далеко от самого острова, прятала в себе все, что просилось спрятаться.
        Спали птицы, притаившиеся в темноте и засунувшие голову под крыло, дрых изрядно прореженный выводок домашних свиней, удравших давным-давно из прохудившихся свинарников и теперь постепенно становящихся дикими, но остающихся все такими же, вкусными.
        Черная проплешина, оставленная погребальным костром, на который люди истратили почти весь запас своих сухих дров, сиротливо размывалась, разнося по мокрому лесу черные потоки воды, наполненные частичками древесного угля, грязи и праха тех, кто сделал последний прыжок.
        Такое остров уже видел.
        Давно.
        Столетия назад, когда неведомая раса пристала к его берегу и долго пережидала сезон дождей, перемежающийся падающими с неба камнями, раскаленными и злыми, вспарывающими землю так глубоко, что будь у нее возможность, она бы кричала от боли!
        Тот мир, молодой и полный сил, трясло, остров заливало тяжелыми волнами, перекатывающимися от краев к центру, а затем обратно, стягивая в воды разъяренного океана обломки деревьев, грязь и тела тех, кто оказался на пути стихии. Кто оказался слаб, чтобы удержаться. Кто оказался глуп, чтобы не забраться повыше. Кто оказался слишком одинок, чтобы ему оказали помощь.
        Раса потеряла свои корабли, проклиная тот момент, когда пристали к такому, показавшемуся уютным, берегу.
        Раса теряла людей и вещи, но не теряла надежду, стиснув зубы и крепко держась за руки.
        Кто отпустил — тот погиб. Кто потерял — тот погиб. Кто разжал рот — захлебнулся и так же — сгинул в водовороте.
        Не веря своим глазам, раса встретила первый вечер без дождя.
        Любуясь закатом, стояли они на песчаном берегу, плача и прижимаясь друг к дружке.
        Остров ощущал стоящих на нем людей единым целым, с бьющимися в унисон, сердцами.
        Потом был большой костер, уносящий к небесам черный дым, напоенных влагой деревьев и прах тех, кому выжить не посчастливилось.
        Остров не помнил, как исчезли с его поверхности эти люди. Остров не знал, как они называли себя.
        Только вернувшаяся тишина, под своды его свежевыросшего леса, дремотно навевала странные образы, полные тех, кто боролся до победного конца, не сдаваясь и помогая стоящим рядом.
        Мир вновь и вновь трясло, мимо проплывали корабли и, спуская лодки, приставали к его берегу, наполняя людским шумом и дымными клубами, из которых вылетали искры и убивали животных, которых тут же тащили на берег, сноровисто свежевали, жарили на больших кострах и снова пускали в ход свои громыхочущие дымы, оставляя на белом песке кровавые пятна тех, что называли себя разумными.
        Остров лишь удивленно изучал деревянные корабли, сравнивая их с кораблями первых, и восхищался отвагой нынешних мореплавателей, бороздящих волны на таких тяжелых кусках дерева.
        Корабли менялись и вот, серебристая птица с вечно выпрямленными крыльями и огромными лапами, опустилась на воду его залива, выпустила из своего чрева людей, споро доплывших до берега на черной лодке, смешно прыгающей на волнах и улетела, оставив после себя лишь неприятный запах в клубах синего дыма. Люди на берегу разбили лагерь и разбежались по всему острову, что-то решительно зарисовывая на клочках бумаги и постоянно спеша, словно весь мир должен был вот-вот взорваться, и оставалось совсем мало времени.
        Теперь уже и следа не осталось от их присутствия…
        Ветер и дождь смыли следы того маленького лагеря, смыли так же, как смоют и следы этой большой базы, и еще сотни следов, оставленных грубым человеком…
        Остров вздохнул и слегка размял плечи, сбрасывая накопившееся напряжение и пугая людишек.
        Мир меняется…

        Глава 18

        ****

        Корабль приплыл на остров глубокой ночью, войдя в бухту с завыванием тифона и иллюминацией своей напоминая рождественскую елку, вокруг которой вот-вот должна была собраться большая и дружная семья и, прочтя молитву, взяться за индейку, чинно двигая вставными челюстями.
        Проспи Бен момент прибытия, возможно так бы и произошло, но именно сегодня морпеху отчаянно не спалось — лезли в голову всякие мысли. Из теплого сумрака, в сон, заглядывали желтые и красные глаза и на все это накладывался печальный лик ангела, воздевшего крылья над могилой полковника Бейтли, словно забирая под свое крыло.
        Аркан так и выбрался из дома, в котором сладко спал, под мерный шум капель, Олег. И храпел, свернувшись серым комочком у камина, так и не назвавший себя оборотень, в человеческом облике становящийся невысоким, худощавым парнишкой, очень молчаливым и совершенно седым.
        Удобство армейской плащ-палатки представляют себе не многие.
        Под ней жарко, душно и можно покурить, сидя на мокром камне и уставившись в далекий ночной горизонт, в ту сторону, куда уплывают прихотливые змеи молний, и откуда доносится затихающие раскаты грома.
        Олег плащ-палатки ненавидел всей своей морской душой, признавая, что оружие остается сухим, но подчеркивая, что находящийся внутри боец будет мокрым от пота.
        "Видимо, у русских совсем другие плащи…"  — Бен выпустил под капли дождя сизый клубочек сигаретного дыма, тут же прибитого к земле тяжелой моросью.  — "И мозги у них устроены совершенно по-другому…"
        "… Знаешь, Бен…"  — Олег смотрел на крест так, словно весь мир сейчас состоял в этих двух палках, сбитых крест-накрест.  — "Если бы в бункере оставались обе твои любовницы живыми, пусть избитыми, но живыми — тело полковника скормил бы акулам, как и их… Не стал бы с могилой возиться. Просто столкнул в воду, на радость акульей шайке и ракообразным. Но он…"
        Олег смешался подбирая слова.
        "Он ведь с предательницами рассчитался, Бен. Это не ревность — это честь…"
        Нет, никогда не понять этих странных жителей соседнего континента, которых мотает из стороны в сторону сильнее, чем тонкую травинку на сильном ветру.
        И вот теперь — ангел, обнявший крылами могилу.
        Иллюминацию корабля Бен сперва попутал с отголосками молний, что все еще бушевали на горизонте, слишком неожиданно и нагло возникло судно, качаясь с боку на бок на небольшой волне, что в темноте слегка опалесцировала, придавая миру жутковатую ирреальность.
        Рев тифона, пронесшийся над волнами, ударил в берег раскатистым напоминанием, что время сна закончилось и пора вставать.
        Неторопливо поднявшись с камня, старший лейтенант морской пехоты откинул капюшон своего плаща и задрал голову к небу, благодаря ангела за предупреждение.
        И, стоило вознести ему свою благодарственную молитву, как небо над ним очистилось от туч и высыпали звезды, яркие, ослепительно-яркие и внезапно близкие, без своей привычной колючести и хладности, словно говорящие: "Мы — услышали. Поторопись. Мы — близко!"
        К возвращению Бена, в домике царила деловитая суета людей, знающих, что надо делать.
        Олег привычно расставлял в ряд набитые магазины, стопками по пять штук, отсчитывал по два магазина к пистолетам и продолжал ряд.
        Оборотень рассматривал карабин, проверяя пальцами чистоту механизма, заглядывая в ствол на просвет и щелкая предохранителем.
        Четыре "калашника", два карабина от знающей толк в оружии, "немчуры" и пять пистолетов. Сегодня "Кольт-питон" побудет оружием последнего выстрела, спрятавшись от нескромных глаз не в привычной кобуре на боку, а за спиной, как в самых итальянских из всех итальянских, вестернах, времен еще холодной войны с коммунистами.
        — Бункер я запер.  — Олег глубоко вздохнул, прочищая легкие от запаха оружейного масла и холодной стали.  — И завалил вход, оставив там маленькую лазейку, "калахан", пяток магазинов и две гранаты. На всякий случай. Сам понимаешь…
        — Отставить похороны…  — Бенджамин растянул губы в подобии улыбки.  — Мы еще не сдохли, а твою толстую задницу еще не пустили…
        — Бен…  — Олег положил на стол локти, водрузил на ладони, сложенные "цветочком", свою лысую голову и устало выдохнул.  — Свой не смешной армейский юмор, придержи до утра… Хорошо смеется тот, кто стреляет первым. И стреляет — точно в цель. А зубоскальство… Как говорил великий Кент: "самый лучший оскал — у черепа!"
        — Дождь кончился.  — Перебил их обоих, оборотень, выглядывающий в окно.  — Ночь будет светлая…
        Первыми, с борта прибывшего судна "Кассиопея" в воду попрыгали Младшие, которым до смерти надоело сидеть в клетках Фарадея всю дорогу от порта и до острова, словно провинившимся щенкам, нагадившим в хозяйский тапок или сожравшим любимые охотничьи сапоги.
        Увы, но такова их доля в век дизель-электричества! Это на палубе своих белокрылых кораблей, эльфы давали им вволю порезвиться, а тут…
        Серые тени, черные тени, упорно работали лапами подгребая к берегу, на котором притаился незнакомый враг, которого можно будет попробовать на зуб, поиграть, давая шанс на спасение, а затем вновь прижать лапой и уткнуться мордой в упоительно-сладкую плоть человека, чувствуя, как бежит красная, горячая, кровь, пачкая шерсть и капая на землю щедрыми каплями.
        — Глупость наказуема…  — Промолвил один из стоящих на борту, рядом с капитаном, вампиров.  — Наши Младшие совсем лишились той малой части разума, что у них была…
        Яркие южные звезды, теплый, наполненный влагой ветер и черные тела, спешащие к берегу, с горящими глазами в высоко вытянутыми над водой, острыми мордами.
        Когда с берега раздался первый выстрел, вампиры радостно оскалили свои иглоподобные клыки и взвились вверх, опираясь на крылья, что выросли из плеч.
        Капитан Альваро Брускес проводил взглядом шесть теней, стремительно мчащихся к острову и замер, раздумывая, толи ему помолиться за души тех, кто уже совсем скоро напоит своей кровью этих исчадий, и напитает плотью их младших слуг, толи пересчитать еще раз полученные вместо пропавших долларов, золотые монеты, очень любимые проходимцами во все века и времена.
        Душа капитана Брускес так и отправилась в свой последний путь, не решив, что же ей стоило сделать…
        Нет, не будь у Бена, с сотоварищи, чудесного "ковра-самолета", можно было бы и поставить крест на всей их эпопее — шесть Хозяев, это шесть Хозяев, а не жалкая пара-тройка глупых "свежеобращенных", что встречалась им не раз и не два за время их путешествия, становясь пусть и не легкой, но вполне уничтожимой добычей. Особенно если Олег брал на себя смелость поиграть в приманку, хлопая своими зелеными глазами и падая оземь, едва вампир торжествующе шипел, наводя на жертву чары оцепенения, что доставались всем, без исключения вампирам, как врожденное свойство организма. Простенькие чары действовали на человека безотказно, вгоняя его в ступор, замораживая и превращая в безвольную статую.
        Но Олег, видимо, к "людям" не относился. "Волшебное шипение" вызывало у него ненормальный прилив адреналина и этот толстяк превращался в размытый вихрь, уходя с линии огня, подминая под себя противника или просто выталкивая его, подставлял под верный выстрел морпеха.
        "Скорость" не давалась даром — после адреналиновой вспышки, толстяк потел так, что крупные капли стекали по нему ручьями, насквозь промокая одежду и оставляя после себя еще один неприятный момент — запах пота.
        Оборотень, сделавший десяток выстрелов по едва заметным теням плывущих волков, дождался ответного — одиннадцатого — выстрела и радостно улыбнулся — их идея, с Олегом, родившаяся в последний момент, вместо "последнего и решительного", заслужила у Бена аплодисментов и начала претворяться в жизнь с небольшим изменением — вместо Олега, что решил остаться на острове и оттянуть на себя хотя бы часть прибывших сил, на острове остался оборотень, который теперь взял лапы в зубы и быстренько шпилил на другую сторону острова, к условленному месту, в котором Бен его подберет очень скоро, ведь Олега на корабле он уже высадил, а тот… Еще тот умелец устраивать гадости и неприятности, посмотреть на которые Бен ни за что не откажется! А поучаствовать — тем более!
        Охотничий карабин с "тремя кольцами" болтался под пузом оборотня, мешая бежать, но бросить оружие, такое точное и такое желанное, мощное и совершенное — да скорее он поползет с ним на брюхе, чем отбросит в сторону, ускоряя свой бег!
        Оставив Олега на судне — назвать эту старую калошу "кораблем"  — не повернется язык у самого отчаянного моремана, фанатеющего от всех морских посудин разом, без деления на военные и мирные.
        Старый сухогруз, вышедший на большую воду из рук лучших гданьских корабелов еще во времена оны, сошедший со стапеля прямо в руки нового хозяина, улыбчивого и незлобивого капитана Сковронека, во второй раз, в своей жизни переживал ужас полного уничтожения немногочисленного экипажа.
        В первый раз — при переходе из Адена в Ходейду, когда сомалийские пираты вволю порезвились на его палубах, не найдя того груза, что был им обещан британской стороной. Оказавшись вместо Ходейды в Джибути, корабль едва не оказался затоплен американским боевым кораблем, в кои-то веки решившим принять участие в проводимой операции по "усмирению".
        И вот снова, по его палубам скользит странная тень, молчаливая и опасная, просто выбросившая за борт двух матросов, вышедших подышать свежим воздухом на верхнюю надстройку, одним ударом тяжелого багра.
        Один из матросов зацепился головой за, словно нарочно сдвинувшуюся со своего места, старенькую шлюпку, которую капитан поручил ему покрасить неделю назад, при отплытии.
        Вот. Покрасил собственной кровью…
        Второй полетел вниз без малейшего вскрика — тяжелое навершие багра оборвало его жизнь сразу, раздробив позвоночник.
        Через двадцать минут на палубе, неизвестно откуда, появилось еще двое — человек и волк. Обменялись странными гортанными звуками и разделились, занявшись делом.
        "Что ни говори, а вот с захватом корабля Олег придумал здорово!"  — Бен наблюдал, как отдаляется берег от сухогруза, погасившего все огни.  — "Интересно, как скоро дойдет до всей этой братии на острове, что их поимели, оставив пустой дом и два автомата, стреляющие от согнутых ветвей, под напором ветра, в разных частях острова?!"
        — Ты, не надейся, что мы далеко на нем уйдем!  — Предупредил стоящий у штурвала Олег, задумчиво морща лоб.  — Нас всего трое — раз. И, как далеко могут летать вампиры — ты не знаешь, это два. Так что, батенька, минут через двадцать-тридцать, готовьтесь к плану "СО"!
        — "СО"?  — Оборотень оторвался от чистки оружия, разложенного прямо на столе ходовой рубки, поверх карт.
        — "Сваливаем, отсюда"!  — Пояснил толстяк, сладко потягиваясь.  — Так что, я пошел вниз, устраивать диверсию, а вы — смотрите по сторонам и, если что, кричите громче!
        Сухогруз — не боевой корабль. Пока эта каракатица развернется, наберет ход — в себя придут не только вампиры… Там уже и рассвет начнется!
        Аркан, уже привыкший к такому поведению своего спасенного, встал у "лобового стекла", надеясь, что вампиры обнаружат "отчаливший" теплоход как можно позже. Желательно, вообще — после восхода солнца, дав им фору в три с половиной часа.
        — Все, что ни делается — делается в Китае!  — Грустно шмыгнул носом оборотень, щелкая кнопкой электрочайника.  — Неужели было сложно поставить обычный кулер?
        — Ага. И потом ловить двадцатилитровую бутыль, во время первого же шторма.  — Бен покрутил пальцем у виска.  — Соображай, где находишься… Это же — Корабль!
        — Олег сказал — это Судно!  — Оборотень стал осторожно "показывать клыки", демонстрируя свой норов.
        — Можно подумать, есть разница!  — Морпех тоже любил "показывать клыки". Только, в отличии от "новичка", у него и опыта была побольше, и удар поставлен — получше!
        — Корабль — военный. Судно — мирное.  — Оборотень спрятал улыбку, отворачиваясь в сторону.
        — Хм. На нем прибыли по наши души вампиры и оборотни — значит — военное!
        — Значит, это "скотовозка"!  — Оборотень сдаваться не собирался и спор набирал обороты, грозя перейти в соревнование "молодость против опыта".
        Зная Бена…
        У молодости не было ни единого шанса!
        От темного берега, в сторону судна, протянулась ослепительно яркая полоса света. Не нашла с первого раза и испуганно заметалась по водной глади, почему-то забирая слишком влево, разминувшись с кораблем почти на четверть километра.
        — Боже!  — Взмолился парнишка, сложив руки молитвенно.  — Порази их не только слепотой, но и глухотой! Пожалуйста, ну, чего Тебе стоит?! Ненадолго, всего на часик, а лучше — пять!
        Теперь пришла очередь Бена отворачиваться и хмыкать в сторону: при таких запросах, были все шансы, что противников поразит не "слепоглухота", а нечто, совершенно противоположное!
        — И понос. До кучи!  — Окончил свою молитву оборотень.  — Пусть им будет, чем заняться… Ну, там, бумагу поискать, в конце-концов… Ты же не любишь праздных, боженька? Вот, пусть делом и займутся!
        — Если они мне дом засрут — заставлю отмывать.  — Пригрозил Олег, появляясь на пороге.  — Бен, марш на палубу, готовить пути отхода! Первым вывозишь Вродека, потом возвращаешься за мной…
        — Пока буду туда-сюда мотаться,  — заворчал морпех,  — либо корабль из вида свалит, либо тебя порешат!
        — До берега с ним и обратно, обернешься часов за десять-двенадцать.  — Начал подсчет времени, Олег, что-то вычерчивая на лежащей на столе, карте.  — Максимум — пятнадцать, если поторопитесь. На "лениногорске" я найду где притариться на это время. А, учитывая, что у этого динозавра двигатели не "фиатовские", то… Найдешь ты меня вот тут!
        Олег обвел карандашом малопонятную точку, ближе к берегу, чем к острову, жирным кружком и торжествующе посмотрел в глаза Аркана.
        — На каком "леноногробске"?!  — Бен привык, что речь Олега, часто пересыпана русскими словами, для понимания которых нужно очень образное мышление, яркая фантазия и полной отсутствие логики.
        Но, от сложения "Ленон" и "Гроб" получилась и вовсе фантасмагоричная картинка.
        И, очень мрачная.
        — "Лениногорск".  — Поправил Олег, демонстрируя все тридцать два зуба.  — Теплоход, на котором мы находимся…
        — "Кассиопея"!  — Вродек ткнул пальцем в судовой журнал, на обложке которого было выведено название судна и порт приписки.
        — Да. Называется — "Кассиопея".  — Толстяк сел в продавленное капитанское кресло и поелозил в нем своей немалой тушкой, прислушиваясь к скрипу давно не смазанных шарниром.  — Уроды. Неужели сложно смазать?! Всё судно, как из *опы вытащили!
        — Вертайся взад!  — Блеснул выученной фразой Бен, требуя разъяснений с непонятками по поводу "Гробска".
        — Проект В-54, на котором мы сейчас и идем, в СССР назвался по имени первого судна. Первое судно называлось "Лениногорск"  — Город Ленина.
        — Всё ясно, что нифига не понятно.  — Бен наблюдал за лучом, скрестив пальцы в надежде, что оборотень из них самый молодой и самый пострадавший…
        Как любил говорить русский: "Авось ему зачтется"!
        Не зачлось.
        Через пятнадцать минут бесцельных метаний, луч принялся описывать широкие дуги, в конце-концов, "зацепив" борт судна.
        Вродек длинно выругался, перемежая чешские ругательства с русскими и добавляя среднеубогих факов там, где других матов, не хватило.
        Луч вцепился в нос корабля, забрался выше, пробежав по надстройкам и осветив окна.
        — На пол!  — Рявкнул Бен, следуя собственному приказу и откатываясь под стол.
        — Быстро нас выцепили.  — Толстяк, с сожалением на морде лица, покрутился в кресле не спеша из него выбираться.  — Умные, тварюшки… И свет ведь где-то припасли, крововсосы! Все. Сваливайте. Скоро будут гости. Очень злые, гости. А будут еще злее…
        Снова улыбка, полная искренней любви, к сделанной гадости и всем тем событиям, что за ней последуют.
        Не за улыбкой. За гадостью!
        — С тобой ТОЧНО все будет нормально?  — Аркан замер в дверях, недоверчиво разглядывая мостик.
        — Здесь семь трюмов, два десятка погрузочных стрел, машинное отделение, жилые каюты в четыре яруса и 150 метров длины! А я — один. Заныкаюсь так, что с собаками не найдут!
        — С оборотнями — найдут.  — Вродек зло клацнул зубами.  — У этих тварей такой нюх…
        — Пусть сперва на борт попадут!
        — Развернутся, спустят лодки, принесут, в конце-концов!
        — Развернут?! После меня?! Шутник… Если только будут ручками корму заносить. А шлюпки — точно не спустят. Нечего спускать. Я все в трюм убрал… И, так как капитана нет, а экипаж отсутствует по причине нахождения за бортом с травмами, несовместимыми с жизнедеятельностью организмов, то и вытащить их оттуда никто не сможет. Валите уже, достали!
        Нехорошо было на сердце у Бена, когда "ковер-самолет" нырнул в спасительную темноту, улетая прочь от старого, как само время, теплохода. Оборотень, в волчьем обличии, свернулся в клубок за его спиной, согревая своей шкурой поясницу и порыкивая во сне.
        Через полтора часа полета, из-за горизонта появился краешек восходящего светила, робкий, желтый источник света, спасение от тьмы и ее сил.
        Морпех поднял "ковер-самолет" еще выше, любуясь "новорожденным".
        — Вышла из мрака младая, с перстами пурпурными, Эос!  — Разговаривать в волчьей ипостаси — еще то занятие!  — Надо возвращаться!
        Ох, не будь "ковер-самолет" с "ограждениями", летел бы сейчас серый, все набирая скорость, по направлению к светлой поверхности Атлантического океана!
        Быстрый взгляд на подсвечники — и команда на возвращение.
        "Кокон перемещения", словно чувствуя нетерпение своих седоков, припустил обратно к "Кассиопее", разгоняясь странными рывками, словно находил где-то у себя внутри дополнительные источники непонятной и необъяснимой мощности и теперь подключал их, по мере активации.
        Сбросив на палубу красный фальшфейер, пролетевший багровой звездой с небес, Бен замер, ожидая ответного, зеленого огонька.
        За два с половиной часа, пролетевших с момента их отлета, изменилось совсем не многое — судно развернулось к острову кормой и теперь разрезало водную гладь своим острым носом, оставляя расходящиеся волны, пенные и шумные. Светилось окно рубки.
        И, как-то странно вздрагивал "ковер-самолет", словно кто-то снизу его пинал тяжелым армейским ботинком!
        — По нам что, стреляют?!  — Не поверил своим ощущениям Бен.  — Охрэнэлли?! Кто посмел?!
        — Олег!  — Ткнул носом под локоть, оборотень, указывая на замерший белый катерок, радостно мигающий зеленым огоньком.
        — Олег стреляет?  — Уточнил морпех, совершенно забыв, что "ковер-самолет", с такой-то высоты, большая черная точка, в черном небе.
        Судя по выражению волчьей морды, встреча с поверхностью воды теперь ожидала морпеха.
        Спустившись ниже, путешественники замерли у борта пятиместного, "представительского", катера, покачивающегося на волнах, с отчаянно зевающим толстяком на "водительском месте", потягивающим что-то из кувшина, стоящего в сумке-холодильнике, рядом с ним.
        — Думал, ему что-то угрожает! А он — пьет!  — Бен радостно перепрыгнул в катер.  — Еще и по своим стреляет!
        — Ик.  — Честно ответил на его наезды Олег, демонстрируя полную невменямость и расфокусированные глаза, с трудом опознающие прибывших.  — Ик!
        — Мертвый…  — Оборотень принюхался к идущему от кувшина запаху и шарахнулся назад, усаживаясь на свой хвост и вытирая морду и нос о лапы, с тихим поскуливанием.
        Бен взял керамическое произведение ширпотреба, заполненное чем-то булькающим, поднес к носу и расплылся в улыбке — Кубинский ром! Настоящий! Легенда еще в те времена, когда человек был хозяином на своей планете, а уж теперь и вовсе — уникальное вещество, стоимостью в год безбедной жизни за литр влаги.
        Учитывая, что кувшин был литра на три, а бултыхалось в нем на уровне меньше половины… Олег действительно "мертвый", скушав-то не меньше литра крепкого алкоголя!
        — Слабак!  — Презрительно выдохнул Бен и, не обращая внимания на предостерегающее рычание волка-оборотня, тоже приложился к горлышку, делая добрый глоток.
        Вдохнуть ему удалось через две минуты, когда Вродек плеснул на него соленой водички, приводя в сознание.
        — Это что за…  — Бен снова принюхался.  — За отрава?
        — Коктейль "прощай крыша"!  — Блаженная улыбка алкоголика, нашедшего "свободные уши", осветила лицо русского.  — Водка, Ром, Абсент, Мартини и коньяк… Только коньяк, походу, был паленый! Все смешать и пить! Закусывать не надо!
        На удивление связная речь совершенно не вязалась с закатившимися глазами и обмякшим в кресле, телом.
        — Как только додумался, такой дряни намешать?  — Бен сделал еще один, осторожный глоток и отставил сосуд в сторону — пойло начало ему нравится, маня сделать еще глоток и еще.
        — Додумаешься, тут… Когда шесть старших начинают искать твой зад!  — Олег начал приходить в себя, пытаясь встать.
        — "Удар ужаса"…  — Вродек соболезнующе посмотрел на толстяка.  — Обычно, после него ходят только под себя, а пьют — только если поят с ложечки!
        — Меня краем задело.  — Признался парень.  — Но, шесть раз, как в дурном кино! Хорошо что на ветру быстро сохнет… И были сменные штаны…
        Бен оглянулся по сторонам и всхрюкнул — к флагштоку на корме катерка, вместо флага была привязана пара вяло трепыхающихся, влажных штанов, умопомрачительного размера.
        — "Легко обделался"…  — Вспомнил он любимую фразу своего напарника, часто им повторяемую в самом начале его войны с излишним весом.
        — Нас с корабля не найдут?  — Обеспокоился Вродек, напоминая об их печальном состоянии стояния посреди океана.  — Ну, там радар, сонар и прочие… Приблуды…
        — Только по запаху. Ох.  — Олег перегнулся через борт, отравляя океан…
        … Рокот моторов, высоко поднятый над водой нос катера на подводных крыльях и рассвет, самый настоящий, при котором дуга солнца поднимается над водой сперва медленно и нехотя, а затем раз! И вот он, милый нашему сердцу, горячий блин светила, слепящий, согревающий, такой необходимый и родной!
        — Топлива у нас часов на пять.  — Олег принюхался к намешанному пойлу, покачал головой и убрал кувшин в сторону, от греха подальше.  — Капитан оказался редкий жмот и держал катер исключительно "Для себя", в бывшем "почтовом" трюме. Там же и запасец топлива, и оружие, и выпивка. За полчаса все, что поместилось, стаскал, а тут и эти прибыли… "Стукнули" так, что даже через переборки достало, портя воздух и штаны. Как ворота открыл — уже и не помню. Дальше все дело автоматики — катер выпихнули прямо под кильватерную струю, добавляя мне хороших ощущений. Еле убрался.
        Вродек, сидящий за "водителя кобылы", покачал головой, вспоминая буруны, расходящиеся в стороны от носа корабля.
        — На открытом пространстве догнало еще пять ударов и все… Только и успел, что двигатели заглушить. Потом стирался и мешал себе коктейль — руки тряслись — отчаянно…  — Чем нравился Бену Олег, так это правдивостью. Фантазии у русского бурлили в голове, принимая такие формы, что страшно было даже представить. Но вот говорил Олег правду, даже если сам выглядел при этом далеко не героем.  — Вашу "искорку" заметил уже почти отрубаясь. Включил зеленую пищалку и — все. Дальше уже вы знаете.
        — Либо Ты, Олег, очень счастливый…  — Бен покачал головой.  — Либо, за тебя кто-то очень сильно молится!
        — Бен… Вот это было подло!  — Русский отвернулся, разглядывая синюю воду, сжимая и разжимая кулаки.
        — Прости. Я не со зла. От восхищения.  — Признался морпех.  — Найти утлую лодчонку, в океане, с мертвецки пьяным толстяком, потерявшим сознание от выпитого! Это даже не фантастика. Это — Чудо!
        — Чудеса делают люди.  — Вродек развернулся к Аркану, поставив штурвал на стопор.  — А присваивают все лавры богам.
        — Хм. Ну, без божественного проявления, чудеса не возможны!
        — Скажи это старшим, а лучше посмотри на сушащиеся брюки!  — Чех рассмеялся.
        — Олега, например, спас ангел!  — Вспомнил "дела давно минувших дней", "Стекло".  — И, ангел был перед тем, как в бухту вошла "Кассиопея"! Чем не божья длань?!
        — Тем, что эти ангелы спасли сперва одну, а потом три души. А остальные тела — отправились на корм вампира.  — Олег "вернулся", совладав с чувствами.  — Где они были, такие хорошие, когда надо было спасать ВСЕХ?
        От его голоса, Бена вдавило в кресло.
        — Спасти "избранных"!  — Вродек, католик до глубины души, не весело усмехнулся.  — Тех самых избранных, что и сами себя отлично спасают, без ангельских "указивок". Надеясь лишь на самих себя. Мои родители никогда не были оборотнями. "Проявилась" кровь и ничего не поделаешь. Когда обернулся первый раз — отец выпорол до полусмерти, а мать… Мать пошла в храм, просить совета. Ей посоветовали дождаться, когда я вновь обернусь, вызвать ветеринара и усыпить!
        — Милосердненько…  — Покачал головой, толстяк.  — Чужими руками и бесследно. Очень добрый совет.
        — Ага. Отец ее едва не убил, когда она ему все рассказала.
        — Главное, что она ему рассказала, Вродек. На это уже нужно много сил.  — Встал на защиту родителей, Олег.  — Представляю, как они были напуганы…
        — А как был напуган я, ты представляешь?!  — Вродек клацнул челюстями, пытающимися превратиться в волчьи.  — Что чувствовал я, слушая, как за тонкой стенкой, в своей спальне, родители обсуждают, как им посоветовали меня убить?!
        Чех махнул рукой и вернулся за штурвал, обрывая разговор.
        — До берега нам топлива хватит?  — Морпех не понаслышке знал о прожорливости мощных моторов и теперь беспокоился совсем не зря: один раз чудо уже произошло и дразнить небеса, испрашивая второго раза, совсем не хотелось.  — Или, придется "ковер-самолет" запрягать?
        — Хм… А ведь и верно…  — Олег уставился на вояку прищуренным взглядом, от которого по спине побежали мурашки.  — Можно же запрячь твой артефакт в катер? Заодно и топливо побережем, и от шума избавимся!
        — Тогда надо постепенно двигатель отключать…  — Вродек задумался, что-то рассчитывая.  — Параллельно ставить, а потом глушить мотор.
        — Тогда… Глуши все сейчас.  — Решил Бен, понимая, что эти двое уже спелись, и спорить с ними совершенно не имеет смысла: все едино заставят сделать так, как они решили.  — Завтракаем и занимаемся… Вашими идеями…
        Через два часа, катер с четырьмя свечами вдоль бортов, бесшумно летел над водой в сторону уже виднеющегося вдали, берега…
        … В тех измерениях, где о существовании вида "хомо" либо не знали, либо ходили легенды, "ковер-самолет" отдыхал всей своей многомерной душой. Время там текло иначе, наполнение эйгисаколебалось от тотальной единицы до бесконечного нуля — выбирай на вкус, цвет и форму. Только не ошибись при выборе, а то схарчит более многомерная структура, и имени не спросит!
        Маленький "кокон…", наученный опытом и впечатленный однажды увиденным поглощением, старался держаться с краю, не привлекать к себе внимания и держать открытым "черный выход". А лучше — пару. Что ни говори, а общение с человеком, накладывало на него свой отпечаток, вызывая целую бурю непонятных чувств, эмоций и новых ощущений, развивающих и приводящих в ступор — одновременно. Именно Бен Аркан, с его опытом и короткой, по меркам артефакта, линией жизни, стал любимейшим Хозяином, раскрывая новые горизонты совершенствования и развития. Многому научился он, просеивая воспоминания и опыт, прислушиваясь к беседам и новым лицам, появляющимся на пути своего Владельца.
        И вот — новое открытие!
        Оказывается, тянуть легче, чем толкать!
        А плыть — намного легче, чем таскать на себе всю эту компанию, пусть и по очереди!

        Глава 19

        ****

        В книгах, с героическими названиями, с героически длинными именами главных героев, водящих за собой дружины и армии, поражающих врагов одним своим царственным пуком с дальнего расстояния или запросто выходящих "один на тысячу"  — и это только до завтрака!  — нигде не описывается размер памперса "главперса"; кто ему его меняет, когда тот уже не может двигаться и, самое главное, где он берет непостижимый уму запас этого, стратегически ценного, предмета?!
        Тут пара брюк уже не только ценность, но и редкость!
        Особенно моего размера… Безразмерного…
        Врут все авторы, списывая появляющиеся из "ниоткуда" вещи на "стратегические склады", "правительственные бункеры" и прочие прекрасные "вентилируемые овощехранилища" всех мастей, масштабов и времен постройки. За всем нужен человеческий глаз, досмотр и крепкая память. Иначе все это барахло сваляется, сопреет, сгниет, покрывшись плесенью или растрескается, от пересыхания. Или, что происходит намного чаще — все просто разворуют и растащат по сундукам запасливые соседи, с крепкой крестьянской душой, твердой мозолистой рукой и набором инструментов, от которых даже танковая броня становится лемехом.
        За двадцать лет вампирокалипсиса человечество разыскало все склады, прошерстило все заброшенные города, вскрыло убежища и бункеры, что находились на консервации и теперь чесало затылок, припоминая как это — прясть, сучить нить, ткать и шить.
        Хорошо было обувщикам, до тех пор, пока не закончились синтетические подошвы и клей к ним.
        "Заначка" армейцев, разграбленная Арканом на острове, снабдила его десятком комплектов одежды и обуви, всевозможного размера, кроме моего… Вродеку тоже достался камуфляж и крепкие ботинки с высокими голенищами, у которых, за время хранения, пропали шнурки, рассыпавшись на гнилые нитки.
        Оборотень долго артачился, не желая принимать подарок и подольше оставаться в волчьем облике. Артачился до тех пор, пока разозленный морпех не отвесил ему полноценного пинка, приподняв волчью тушку на метр вверх, сломав хвост и, судя по визгу, больно ущемив "самолюбие" чеха.
        Урок пошел впрок и теперь Вродек бегает вместе со мной, лишь иногда перекидываясь волком.
        Сейчас мы упрямо топаем в город, в котором, по словам Бена, все еще можно чем-то поживиться…
        … Наше прибытие на берег земли обетованной, соединено-штатовской, состоялось в три часа дня и сопровождалось треском, матами и побитостями всего экипажа катера, отвлекшегося на послеобеденную сиесту и честно задремавшую после ночных треволнений и беготни.
        Как потом выяснилось — я просто срезался, оборотня разморило, а Бен… Бен просто стал жертвой привычки: артефакт чувствовал своего владельца, задаваемый курс и останавливался, когда надо сам, без единой подсказки со стороны своего владельца.
        Учитывая, что мы все-таки плыли, а не летели по-над водами, то и остановился артефакт только тогда, когда выволок катер на берег и уткнулся дном о камни пляжа, над которым, с диким хохотом, летали чайки и тыкали в нашу сторону крыльями, черными и красными лапами, острыми носами, потешаясь над сухопутными, возомнившими себя водоплавающими.
        Восстановлению катер не подлежал и мои мечты добраться на нем до соседнего континента, и без того фантастичные, остались мечтами.
        Пришлось устраивать схрон, старательно его маскировать, а затем, с руганью, вскрывать и отправлять Бена с товаром, к Алексу: собачий холод быстро расставил все по местам, напоминая, что теплые острова и широты Нью-Йорка "две большие разницы", как говорят в очень веселом городе, который очень не любил Утесов.
        Бен обернулся за сутки, сменяв оставшийся непобитым алкоголь, на теплую одежду.
        В тот день Вродек и заполучил пинка.
        Низкий поклон мастеру — он загодя стачал мне зимнюю обувку, в количестве целых трех пар!
        Блин… Да я, по жизни столько зимней обуви в доме не держал: на одной родине были "праздничные" сапоги да "ежедневные" валенки, а на другой… Сапоги сменились крепкими ботинками… Вот и вся разница… Уж сколько Настена со мной не воевала, толку не было…
        — Хорошо, что холодно!  — Бен остановился и прислушался.  — Зверье упылило куда потеплей, Хозяева — то же. Топай в свое удовольствие! А воздух, воздух-то какой! Хоть ножом режь!
        — Перегрелся?  — Осторожно спросил Вродек, наклоняясь к моему уху.  — Или наоборот — замерз?
        — Просто гонит…  — Пожал я плечами присаживаясь и проверяя крепление лыж, честно найденных нами в развалинах одного из спортивных магазинчиков, в окрестностях неизвестного городка. Нам крупно повезло, что лыжи оказались не беговыми — раз, что нашлось на нас троих, с запасом — два и, что кроме лыж нашлись пластиковые волокуши — три.
        А вот снегоходов не оказалось. Либо магазин ими не торговал, либо было "украдено до нас".
        Отлично выспавшись в подсобке, "заправившись" найденными там же, рационами мы покинули городок, низко ему поклонившись — топать по снегу, даже и в хорошей обуви — удовольствие еще то!
        Первым пустили Вродека, как самого легкого — мало ли куда он провалится, а мне фильм "Послезавтра" о-о-о-очень о многом рассказал и предупредил, в свое время.
        Чех на лыжах, кстати, зрелище не для слабонервных: первый километр оборотень летел стрелой, игнорируя здравый смысл и вызывая желание дать пинка еще раз. Не только у меня — Бен признался в этом сразу, стоило Вродеку набрать скорость и исчезнуть между стволами деревьев.
        Потом он скатился с невысокой горки, чудом не сломав лыжи, и пинка мы ему, все-таки, дали — пусть и не физического, но морального и от всей души, в две глотки.
        Пришлось делать привал и давать пострадавшей от моральных травм, ушибленной на левое бедро и всю голову, стороне, побегать в волчьей шкуре.
        В качестве примирения, волчара принес пару кроликов и какую-то птицу, размером чуть меньше индюка.
        Дичь отправилась в волокуши, а мы снова и теперь уже неторопливо, двинулись в сторону, указываемую Беном.
        Судя по курсу, описаниям местности, где Аркан нашел город и здравому смыслу, умноженному на всем известный закон подлости, город этот будет точно в Канаде!
        Три раза в сутки Вродек скидывал одежду и обернувшись, делал быстрые, разведывательные пробежки. Сперва оборотень храбрился и приползал обратно с высунутым языком, на подгибающихся лапах и с безумными глазами — бегать по рыхлому снегу, на волчьих лапах, это будет пострашней, чем Фауст Гете! Волк — не лось с его тарелкообразными копытами-везделазами.
        Пришлось провести разъяснительную беседу. Мне. Потому что Бен пообещал прибить дурака, задерживающего наше продвижение и мучающего самого себя, изнурительными марш-бросками.
        Разъяснения Вродек понял, принял близко к сердцу и попросил отпустить его хвост, на который я наступил, чтобы "разъяснения" доходили быстрее.
        Не подумайте, что я или Бен подлые садисты, терроризировавшие бедного волчонка ндцати лет от роду. Ну не выветрился из серой задницы молодецкий гонор, не выветрился, грозя втянуть нас в неприятности, при первой же возможности!
        А так… Глядишь и поживет еще, может и волчат настрогает, с внуками-правнуками, поиграет!
        Так что, мы совсем не удивились, когда Вродек принес две новости и обе — беспокоящие. Слава всем Звездам, что смотрят с небес на нашу Землю, лезть хоть куда-нибудь, оборотень поостерегся, поспешив вернуться и начав свой рассказ едва морда волка смогла воспроизвести человеческие звуки.
        Во-первых — в овраге, широком и извилистом, в паре километров от нас, сейчас грабили. А еще в паре километров от места безобразия, начиналась черта города — высокий забор, с загодя расчищенным от снега пространством и сторожевыми башнями, каждые тридцать-сорок метров, на которых болталось по пятку стражников, поглядывая во все стороны и меняясь каждые 15 минут — уж больно сильный был ветер на открытом пространстве.
        Спешили мы на помощь зря. Нападавших оставалось всего-то человек восемь, вооруженных несусветным старьем, как бы еще не времен войны с индейцами. Или, просто у индейцев и отняли…
        Обороняющихся оставалось десятка полтора, из которых, без видимых повреждений было только трое — двое молодых людей, дружно отстреливающихся из-за поставленных на бок, саней, да длинноволосая девичья фигурка, закутанная в белые шкуры.
        Отстреливались парни браво, только — мимо, паля в белый свет, как в копеечку, из своих карабинов.
        Видя такие растраты, Бен сплюнул, нацепил на свой "калашник" оптику и в восемь выстрелов закончил этот дурацкий поединок, пользуясь преимуществом высоты и громкого треска выстрелов дедов… Пра-пра-пра-дедовских ружей, скрадывающих выстрелы "АК".
        Пока нашли спуск в овраг, пока вернулись к разбросанным саням, телам холодным и телам стонущим, прошло минут двадцать.
        Вродек, оставленный нами в качестве переговорщика, все это время что-то орал, пару раз свистел и даже один раз громко рыкнул, видимо останавливая кого-то, от опрометчивых действий.
        Зима, во все времена, при любом строе — совсем не простое время года.
        На моей родине, где от моего родного города и до любой из двух столиц больше тысячи километров пустых, продуваемых всеми ветрами, степей, народ никогда не бросит человека замерзать. Даже если этот человек — "так себе", его обогреют и накормят, дадут отдохнуть и переждать ночь или вьюгу, сколько бы она не длилась. А длится вьюга, в некоторых областях, не по одной неделе!
        Девушка в сторону Бена зыркнула таким взглядом, что я бы просто пристрелил в ответ. Не хороший у нее взгляд — поганый, завистливый, высокомерный и липкий. Примерно так смотрят дети "богатеньких" на обычных, простых смертных, осмелившихся купить такую же игрушку, как и них.
        Я поглубже натянул капюшон, пряча свое приметное лицо в его тени и наклоняя голову так, чтобы его край свисал на уровне кончика носа, как ходил по темным коридорам бессмертный аббат Фариа — Эдмон Дантес — во французком фильме.
        О чем разговаривали Бен и девушка я даже и не прислушивался — морпеху лучше знать, что делать в таких случаях, а то, что знать надо будет мне — он сам и скажет. Мое дело страховать его от человеческой глупости, дожидаясь появления Вродека.
        — Лошадей у них пристрелили…  — Просветил меня подошедший Бен, словно я не видел лошадиные трупы сверху.  — Просят, чтобы один из нас съездил в город и передал письмо в ресторан "Элизия", управляющему.
        — Я поеду!  — Вырвался вперед Вродек.  — Ту всего-то, пара километров…
        — Олег поедет.  — Решил Бен.  — От него угрозой не разит… Да и шкура у него… Намного дешевле твоей, Вродек.
        Насчет шкуры Бен и не шутил вовсе. Алекс просветил, что Хозяева за шкуру истинного оборотня платят своим расположением и годом безбедной жизни, на всем готовеньком, чего-бы не пожелала, душенька.
        — Траннуик — город свободный. В нем с уважением относятся ко всем разумным. Лишь бы они были разумными.  — К нам подошел один из стрелков и протянул мне руку.  — Я — Эбенизир! Составлю тебе компанию, если ты не против…
        В отличии от девушки, Эбинизир отрицательных эмоций не вызывал.
        — Мухх.  — Представился я, пожимая протянутую руку. Называться как-то иначе смысла не имело — или я просто не откликнусь, в нужный момент, либо забудусь и поправлю, портя все первое впечатление глупой ложью.
        — Ы-ы-ы-к-к-к-ххх!  — Присел парень с выпученными глазами.  — Вот это пожатие!
        — Мухх у нас парень сильный, только не подумай, что головой.  — Бен исподтишка показал мне кулак.  — Зато исполнительный и добрый. Просто — само милосердие!
        — Да…  — Парень попытался заглянуть под капюшон, отчего я опустил голову еще ниже, поддразнивая его.  — Сильные, к сожалению, самые уязвимые…
        — Мы идти? Или болтать?  — Голосом итальянского спагетти-индейца, коверкая язык, поинтересовался я, отстегивая от пояса упряжку волокуш.
        — Идти, идти!  — Заторопился Эбинизир, оглядываясь на девушку.  — Прямо сейчас и идти!
        — Я иду с вами!  — "Бен, пожалуйста, пристрели эту выхухоль!"
        — На тринадцать раненных — трое здоровых…  — Посчитал Бен.  — Слишком мало.
        — Эбинизер останется здесь!  — Решила девушка, накидывая на голову капюшон и уставившись на меня холодными, синими глазами.
        — Сейчас дать лыжи!  — Сказал я и, отстранив девушку в сторону легким нажатием своей руки, отстегнул длинный сверток от волокуш Бена и протянул ей.  — Одевать!
        Судя по глазам девицы, она думала, что я прокачу ее "с ветерком" на волокушах!
        Единственное, куда я мог прокатить ее и даже на волокушах — в сторону ближайшей волчьей стаи… Но и тогда мне понадобятся свободные руки — предпочту, что бы съели ее! Жаль только — потравится животинка…
        Впрочем, надеть лыжи она смогла и сама, даже не задержалась больше чем на семь минут, пытаясь разобраться с упрощенным креплением, "заточенным" под обувь любого размера. И, если судить по растерянному взгляду, пробившемуся-таки через "двойную стервозность", ходить на таких ей или не приходилось, или сказывалось отсутствие палок — нам, троим, они показались и ни к чему, а таскать лишний груз — пусть грузовик таскает!
        Дождавшись, когда моя, хм, даже и не знаю, как ее и назвать-то… Попутчица? Или "нагрузка"? Утвердится на лыжах, сделал первое движение в сторону такого недалекого города, в котором, по уверениям Эбинезера, царила полная демократия и процветание всех видов, без исключения.
        "Богатеньким деткам" свойственна некоторая истеричность — это следствие вседозволенности и чувства вины родителей, проводящих с бизнесом намного больше времени, чем с собственным ребенком.
        Истеричность, капризность, эготизм, завышенное ЧСВ и скука.
        В "те годы", была у меня прекрасная знакомая, чудесная девушка Анна, дочка богатых родителей, умудрявшаяся "начудесатить" прямо из окна папиного автомобиля, когда он только что вытащил ее из одной неприятности.
        По трезвости, быть может, она бы никогда не рассказала мне, из-за чего все началось, а вот по пьяной лавочке…
        Тогда я еще носил длинные хайры, чуть ниже плеч, слушал "хэви" и перся по "Моей мертвой невесте" и "Мегасмерти"…
        Ей было — страшно… Страшно от всего того, что ее окружало. Ей было страшнее, чем мне, не имеющему за душой ничего. Ей было что терять.
        Девушка быстро приноровилась к заданному мной темпу, не пытаясь обогнать или заговорить, чем добавила себе в копилку пару сушек, перейдя из разряда "выхухоли", в разряд обычной "самки", пыхтящей, но прущей.
        Самое замечательное — пыхтящей молча!
        Два километра, по обочине дороги, особо не торопясь, занимают минут двадцать пути. Будь нормальная лыжня, палки и беговые лыжи — управился бы и за десять — при этом особо и не вспотев.
        Девушка дышала ровно и, судя по скрипу снега, шла в одном темпе со мной, не отставая, но и не наезжая на пятки.
        Овраг, по которому самые умные в мире существа проложили дорогу, изгибался червяком между высоких стен, на части некоторых отчетливо виднелись следы человеческого присутствия — от надписей цензурных, до болтающегося на веревке трупа, с табличкой "Шулер", на груди.
        Цивилизация!
        Мир может катиться в тартарары, гореть синим пламенем и исходить кровью, но всегда найдется тот, кто будет держать в кармане пару крапленых колод карт и пару тузов — в рукаве.
        Перед запертыми воротами, метров пяти высотой, обитых толстыми металлическими полосами, с двумя рядами стрелковых прорезей-бойниц — на уровне груди и на высоте двух ростов — расстилалась белая полоса пустой земли, очищенная от кустарника, снега и плотно утоптанная — пришлось снимать лыжи и громко орать, привлекая к себе внимание.
        Орать пришлось из принципа — сидящая по вышкам охрана видела нас уже давно и теперь просто выпендривалась, строя из себя глухих, слепых и самых важных.
        Им было скучно, а тут — такая развлекуха — целых два клоуна, припершихся под стены и ждущих, когда их впустят!
        Я уже примеривался, кому первому что-нибудь отстрелю, когда девица вышла из-за моей спины, скинула капюшон и…
        Завизжала, закрыв глаза и сжав кулаки!
        Если бы этот визг раздался у меня из-за спины — окочурился бы, как свет белый, окочурился бы!
        Судя по грохоту, донесшемуся из-за стены, кому-то тоже не поздоровилось и теперь он катился вниз, сбитый с ног звуковым ударом.
        Неприметная калитка справа от городских ворот распахнулась от удара ногой и прямо на нас вылетело трое очень недобрых сторожей, целясь в меня из чего-то, отдаленно напоминающего творения Бердана и наступая, с очень решительным видом.
        — Генри, Пол, Мак!  — Рявкнула девушка с такой интонацией, что вся моя маскировка под идиота пошла псу под хвост:
        — Фу! Нехорошие собачки! Сидеть!  — Вырвалось у меня и трое парней замерли, заставив девушку ехидно рассмеяться.
        — Анна!  — Самый старший из парней погрозил мне кулаком.  — Ваш отец уже собрался отправлять за вами…
        "Тесен мир!"
        — Впусти нас в город, а с отцом я сама поговорю!  — Перебила девушка, и, царственно кивнув мне на снятые лыжи, пошла прямо на молодежь, как ледокол на тонкий ледок.  — И, готовьте лошадей. У нас раненые, там, на дороге.
        Дождавшись, когда девушка войдет в город, я защелкнул крепление, взгромоздил ее лыжи к себе на плечо и развернулся кругом — самое главное девушка сказала, а там, дальше, что произойдет с ИХ раненными меня не касается.
        Это только говорят, что все люди свои. На самом деле — все мы — чужие. Даже прожив сто лет в браке, наплодив детей — супругам есть что скрывать друг от друга.
        Чувствуя спиной, как напряглись сторожа, погрозил им пальцем на прощанье и двинулся в обратный путь. Пока здесь раскачаются, найдут лошадей, запрягут, соберут людей — час пройдет, не меньше.
        Переставляя бездумно ноги по уже набитой лыжне, радовался солнцу, выглянувшему из-за низких, пепельно-серых, туч; ровной лыжне, по которой можно плыть, почти не затрачивая усилий; животу, убывавшему с каждой неделей и необыкновенной легкости во всем теле!
        — Ждем час!  — Распорядился Бен, с какого-то фига, взявший на себя ответственность об этом отряде и теперь морщившийся при виде разложенных на санях раненых, и постанывающих, и молчащих.  — За это время, самых тяжелых, будем толкать в сторону города.
        — А остальных добьют волки.  — Шепнул я подошедшему Вродеку.  — Чтоб не мучились.
        — Злой ты, Олег. Циничный. И жестокий. Словно и не русский, вовсе…
        — Ага.  — Эти обвинения в свой адрес, я уже слышал от Бена. Причем — неоднократно. И заслуженно, не спорю.
        Пока мы перепирались, с дороги раздалось тихое ржание и через пару минут на дороге стало тесно от вновь прибывших конников, с пятком "лишних" лошадей.
        — Правитель свободного города Траннуик приглашает вас в свой город.  — Мужчина наклонился к Бену, ласково похлопывая своего коня по лебединой шее.  — Ему будет интересно узнать, откуда вы идете, что сможете рассказать нового…
        "Ну, вот и "Правитель" выискался"!  — Ругнулся я про себя, устраиваясь в санях, рядом с сидящими, "легкоранеными".  — "Как быстро гибнет демократия, столкнувшись со здравым смыслом, подкрепленным силой… Раз и — Правитель. Два и — Герцог. Три и — Император! Цивилизация! Интересно, а что с "нашей" стороны происходит? Тоже — цивилизация?"
        — У нас и вправду — цивилизация!  — Пустился рьяно защищать свой город, сидящий рядом мужчина, с окровавленной ногой и синяком на левую половину лица.  — Работает водопровод и канализация, электричество отключается только на ночь — с 12 до 5 утра. Есть горячая вода и центральное отопление! В магазинах, конечно не так, как до всего этого, да и оружие — в первую очередь для городской стражи и только потом — охотникам и гражданским. А в остальном, очень и не плохо. Со всех сел привозят товары, да и в городе многие держат живность. Мелкую, в основном. Кур, коз…
        От моего молчания защитник "сдулся" и смешно шмыгнул носом, словно обиделся на неразделяемые мной, радости городской жизни.
        За нашими спинами остались люди, сноровисто разделывающие конские туши — не пропадать же добру, если и не людям, так хоть собак подкормят.
        В город мы въехали не через монументальные пятиметровые створки, приветливо распахнутые для нас, а через узкие воротца в полукилометре от основных. Толстые створки, пробить которые без кумулятивного заряда просто невозможно, легко раскрылись при нашем приближении и так же бесшумно захлопнулись, отрезая от внешнего мира и демонстрируя до сих пор работающее электрооборудование.
        — А… Те ворота?  — Опередил меня на пару секунд Вродек, спасая тем самым от позора.
        — Впервые?  — Усмехнулся другой раненый, усатый и баюкающий руку, прижимая ее к груди.  — Те ворота — муляж. Фальшивка. Уже раз пригодились, даже…
        — Дважды.  — Поправил едущий рядом на гнедой лошадке, парень.  — После вашего отъезда еще одни появились. С танком. Гас, от радости, до сих пор прыгает, такой ему сувенирчик привезли. Правда, снарядов всего полтора десятка…
        — Много положили?  — Усатый насторожился, приготовившись услышать знакомые имена.
        — Ни одного. Гас на них свою "рвотку" опробовал.
        — Господин Тилль просит вас быть его гостями!  — У наших остановившихся саней вырос, словно из-под земли, кривоногий и крепко сбитый, седой мужчина в военной форме.  — Проходите. Меня зовут…
        — Рядовой Картер Керпер, позывной "Улан" и по прозвищу "Оклахома"!  — Бен стянул с головы вязаную шапочку-балаклаву.  — Смирно!
        — Лейтенант!  — Расплылся в улыбке мужчина, разводя руками, в попытке обнять Бена.  — Живой!
        — Не-не-не-не!  — Вывернулся из-под рук, "Стекло".  — Вон, толстяка обнимай — он у нас все худеет без ума, ему можно. А я — помню, как ты в зоопарке кенгуру задушил!
        — С тех пор я сильно сдал, лейтенант.  — Вздохнул "Оклахома".  — И режим нарушаю, и питаюсь неправильно. Так что…
        — Только двухсотлитровую бочку, на спор, до сих пор плющит.  — Сдал бывшего рядового с потрохами, замерший в гостеприимно распахнутых дверях, человек.  — Пустую, разумеется…
        Даже не человек — Человечище!
        Рост уходит за два метра, вес за сотню — точно. Плечи такой ширины, что входную дверь ресторана, в который нас привезли, перекрывает запросто.
        И взгляд.
        Если это и есть "Повелитель", то у города все будет очень хорошо до тех пор, пока к власти не придут его наследники.
        Ни единого украшения в одежде, ни грамма фальши в улыбке.
        Такую же открытую улыбку, я видел очень часто — в советские времена. Улыбку, которую никому не повторить, ни затмить до этого момента просто не удавалось, хоть трижды звездами называли, хоть десять Оскаров вручали, хоть работали над лицами лучшие пластические хирурги.
        Юрий Гагарин.
        — Проходите и отдохните с дороги.  — Мужчина освободил проход, делая шаг назад.  — В номера вас проводит Картер, а через пару часов, прошу спуститься вниз, на праздничный ужин. А потом и поговорим.
        Шагая за сослуживцем Бена по полутемной лестнице на третий этаж, "Оклахома" коротко рассказал о правилах, принятых в городе и правах — каждого жителя и гостя.
        Картина получалась очень яркая: с одной стороны, и свободы, хоть ложками черпай, а с другой — суд и расправа короткие и повешенный шулер еще очень легко отделался — пару насильников посадили, по осени, на колья. Забредающие в городок путешественники получали приют, тепло и внимание — бордель тоже работал, принося городу не плохую прибыль, равно как и мастерская одежная, массажная и, венец и шедевр — больница! Настоящая больница на полсотни койко-мест, с главврачом, медсестрами и лекарствами.
        Лекарствами, производимыми на местном заводике, тщательно оберегаемом от лихого люда, нехорошего глаза и всей нежити, что только можно было себе представить.
        Вот и понятно богатство городка — фармацевтическая фабрика!
        И специалисты, которых город "облизывал" каждую минуту, содержа рядом с каждым по паре молодых учеников, каждые три месяца сдающих экзамен — что выучил, что забыл и что не заметил. Неуспевающего ждала сперва порка, а на второй раз — в зависимости от пола — "отработка". Либо в веселом доме, либо на заготовке лекарственных трав.
        Пока неуспевающих не было. Но список наказаний продолжал висеть на проходной фабрики, как грозное напоминание.
        Бен, от полноты чувств, дважды оступился, ругая высокие ступени и полумрак, царящий на лестнице.
        Картер, пересказывавший нам свежие городские сплетни, широко улыбался, перескакивая в своем рассказе с "пятого на десятое" и возвращаясь к четвертому, минуя третье.
        "Многословно и очень странно…"  — Подумалось мне, когда открытая дверь гостиничного номера, залитого лучами заходящего солнца, наконец-то отрезала меня от болтуна, бесшумно закрывшись и щелкнув замком.  — "Это "ж-ж-ж-ж-ж" неспроста!"
        А потом мои мысли плавно перетекли на двуспальный траходром, застеленный свежим бельем и потекли в канализацию из ванны-джакузи, из которой я честно вытащил себя через час пятнадцать, едва не уснув и не утонув, при этом.
        Организм протестовал, требовал, чтобы его вернули в булькающую воду, столь приятно массирующую и расслабляющую.
        Оценив свои титанические усилия в похудении в ростовом зеркале, еще раз сказал спасибо мастеру Сибатси, за его чай и за его крем, подтягивающий кожу намного эффективней, чем все то, что рекламировали в мое время, демонстрируя постаревших красавиц, прошедших очередную подтяжку и теперь клятвенно всех уверявших, что результат из "банки", а не от искусных рук пластического хирурга.
        И штаны, сшитые месяц назад, уже болтались, честно прося ремня, а лучше — подтяжек.
        Привычно спрятав подмышку старенький "Глок", честно пристрелянный и надежный, сунул в "плечевой" карман два магазина и вновь покрутился перед зеркалом, любуясь результатами.
        Открыв дверь номера, оказался нос к носу с молоденькой девушкой-горничной, уже занесшей руку для вежливого стука в дверь.
        Постучав мне по груди, девушка смутилась так, что от ее мило покрасневших щечек, можно было прикуривать.
        — Ужин через 20 минут.  — Она опустила голову, и я почувствовал, как кровь приливает мне к лицу, а затем быстро покидает его, делая меня совершенно не симпатичным.
        Отъехавшая прядь волос открыла увесистую серьгу, на которой черным по белому значилось: "Собственность отеля "Триумф""!
        — В гостинице оружие принято носить открыто.  — Горничная подняла голову, без боязни глядя мне в глаза.  — Или ограничиться ножом.
        — Другой кобуры нет!  — Развел я руками.  — А нож… Так и для него "открытых" ножен, нет.
        — Сейчас принесу пояс.  — Девушка улыбнулась.  — Какой у вас пистолет?
        — "Глок", 29-той модели.
        — Тогда будет "универсальная"  — под "Глок", в нашем городе, кроме патронов ничего и не найдете!
        Наблюдая за собственностью гостиницы, радовался и злился одновременно.
        Злился на то, что во все времена, человеческий норов остается одним и тем-же.
        Радовался за то, что не "полез в бутылку", расспрашивать и всячески вмешиваться.
        Тут и монастырь другой, да и судя по улыбке горничной, рабская серьга ей совершенно не мешает жить полной жизнью: свеженький след от засоса еще не рассосался, да и не прячет она его особо, скорее несет с гордостью, как военный трофей, полученный с поверженного противника.
        Вернувшись в номер подошел к окну и помассировал лицо, разгоняя кровь, прогоняя свою "бледность злобы", как называл это состояние мастер Сибатси.
        Мир мотает круги, смеясь над прошлым и снова скатываясь в него, едва дела начинают идти в раздрай.
        Для того, чтобы выжить надо быть вместе.
        Для того чтобы быть вместе — надо собраться вокруг сильного.
        Что же, сколько европа не кричала о своей уникальности, сколько америка не твердила о толерантности, результат один: либо монархия, либо — вымирание.
        — А еще — диктатура!  — Сказал я своему отражению в окне, и оно согласно склонило голову.

        Глава 20

        ****

        Болтовня Картера быстро надоела Бену, но еще быстрее опротивела Вродеку, чуявшему враньё и недосказанность за километр, благо, что опыт был — появление "чудесных кораблей" чех встретил на стажировке в полицейском участке, на практике за четвертый курс университета.
        Еще не став юристом, понял Вродек, что выбрал специальность неправильно, но… После пятого курса он сможет устроиться на работу в полицию, а там, с его образованием и физическими данными, перекладывать бумажки ему никто не даст — на улицах не хватает полицейских, грамотных и уверенных в себе.
        Пусть не в Праге, пусть в маленьком городке, но он будет работать тем, кем хочет.
        Родители уже и забыли своего непутевого сына, сбежавшего из отчего дома, после подслушанного разговора. А может и в живых их уже и нет — сколько лет прошло, когда он последний раз, крадучись, пробрался к окнам и приник, заглядывая в жизнь, которая у него не состоялась.
        Он научился врать, изворачиваться и жадно учился всему, к чему прикасались его руки и видел глаз.
        Откуда-то снизу тянуло яркими запахами свежей готовки, выпечки и фруктами, от Картера пахло застарелым страхом и враньем, Бен стандартно злился, а Олег… Олег снова ушел в себя, механически переставляя ноги и не обращая внимания на происходящее вокруг.
        По крайней мере, со стороны выглядело это именно так.
        Выглядело — да. А вот что было на самом деле…
        Для Вродека толстяк оставался "непонятным, страшным, русским", в любой момент способным перехватить флаг лидерства у Аркана, перевести через реку и, уведя в другую сторону — вновь торжественно вручить флаг Бену, делавшему вид, словно все так и должно быть!
        В самом начале знакомства, чех посчитал их за любовников — слишком много они знали друг о друге, понимая друг друга с полуслова, полувзгляда, легкого оборота головы или взмаха ресниц.
        На родню не похожи, на друзей детства — тем более.
        Неделю мучился оборотень, пытаясь все свести под общий знаменатель.
        Наконец — свелось.
        Враги.
        Те самые, "классовые враги", о которых ему прожужжали все уши на занятиях в университете, рассказывая о прошлом их прекрасной, некогда социалистической, страны.
        Теперь классов нет, вражда истаяла под нажимом реальности, превратившись в стальную проволоку, обмотавшую этих разных людей толстым коконом, заодно и защищая от внешней "непогоды".
        Быстро приняв душ, Вродек замер посреди комнаты, остановленный стуком в дверь.
        Мысли заметались из стороны в сторону, пытаясь отыскать укрытие.
        Стук повторился, а через минуту в коридоре простучали каблучки, отходя от его двери.
        Повалившись на кровать, чех рассмеялся над всеми своими страхами, что гоняли его уже десятилетиями, от границы к границе, от страны к стране, от человека к человеку.
        Мирный номер, в мирной гостинице, в мирном городе, где все очень просто. Так просто, что, если копнуть, под тонким слоем пыли найдутся тысячи тел, отдавших свои жизни за всю эту "простоту". Хлынет кровь и начнется новый виток, после которого, кровь патриотов уже не польет дерево свободы. Просто не будет самого дерева. Не нужна человеку свобода, если семье нечего жрать. Он с легкостью отдаст свою кровь, честь — на благо своей семьи.
        Слаб человек и, если на него постоянно давить, вылезет самый страшный, затравленный зверь, враз лишившийся разума и божественной искры.
        — Вродек! Ужинать!  — Свои слова Бен сопроводил увесистым ударом кулака в дверь.  — 15 минут, серая твоя шкура!
        Услышав о "серой шкуре" в первый раз, оборотень очень обиделся и дулся до тех пор, пока Олег его не разговорил, приперев к стенке всей своей тушкой.
        Потом толстяк долго, до слез смеялся, держась за свой колыхающийся живот.
        — Ну, парень, ты сам виноват!  — Отсмеявшись, Олег отступил на шаг, давая оборотню глоток свежего воздуха.  — Шкура у тебя действительно — серая. И действительно — шкура. Так что, извини, пока не представишься сам, так и будешь — "Серой шкурой"!
        Одев камуфляж, Вродек расплылся в улыбке — что-то ему говорило, что ужин будет особенный!
        … Самое приятное — лестница оказалась ярко освещена, чисто убрана и насмешливая горничная, виляя очаровательной пятой точкой, поинтересовалась у постояльцев, с какого дуба они прутся по лестнице, вместо того, чтобы воспользоваться лифтом?!
        Олег сморщил нос и развел руками, Вродек — пожал плечами, а Бену пришлось отдуваться за всех, честно признавшись, что о лифте, во-первых, им никто не сказал, а во-вторых, за 20 лет от лифтов можно и отвыкнуть, особенно живя в "глуши лесной".
        Заинтересованный девичий взгляд, брошенный на самого молодого и симпатичного из всех троих — Вродека — гарантировал тому веселую ночку, обещая полную проверку "лесного темперамента" в горизонтальном режиме.
        Чеху Бен посоветовал вытереть слюни и сделать морду попроще.
        "Менее озабоченную и голодную".  — Уточнил толстяк, очень отчетливо и громко, на всю лестницу, заставив девушку, поднявшуюся на этаж выше, с грохотом оступиться, выпуская из рук ведро с водой.
        Счастливо избежав потока воды, все трое проскочили, от избытка чувств, площадку первого этажа, оказавшись в подвале.
        Вродек, сразу, благоразумно предложил вернуться и пройти в столовую, но оба "старика", не сговариваясь, "уперлись рогами", решив осмотреться по сторонам, благо, что запас времени, пусть и крошечный — в 10 минут, все еще был.
        Во времена процветания, в подвале располагался гараж для приезжающих, машин на пятнадцать, комната охраны, бойлерная и склад для мыломойки, запирающийся на впечатляющий замок. Бойлерную охраняла простая защелка, а комнату охраны давно подчистили и расширили, превратив в комнату отдыха для персонала, разделив на мужскую и женскую части. Если Вродека не подвел слух, то женской частью кто-то, именно сейчас, очень настоятельно пользовался.
        Бен, сколько не прислушивался, ничего такого не уловил, и скомандовал возвращение, лишь скользнув взглядом по трем авто, бережно укрытым пропыленным брезентом, подвязанным снизу на веселенькие голубые узелки-бантики.
        Двери банкетного зала, широко распахнутые, блестящие надраенным лаком и вычищенной позолотой, открывали очень актуальный вид на стоящие рядами столы, за которыми уже сидели или только устраивались, люди, совершенно разного вида: траппер, наряженный в щегольски выделанную кожаную куртку, украшенную вышивкой, когтями и зубами добытых зверей соседствовал симпатичной, затянутой в корсет взрослой женщиной, в зеленом платье; рядом с человеком во фраке сидела молоденькая девица с лицом, украшенным татуировками, в привычной глазу джинсе, обильно усыпанной стразами.
        Прежде чем Бен успел сказать хоть слово, на пороге появился Картер и молчком потащил всех троих к центральному столу, стоящему на возвышении, перпендикулярно остальным.
        Рассадив, через одного, по левую руку от центрального, пока еще пустующего стула с обычной спинкой, сослуживец Бена испарился, лишь шепнув напоследок, что сам он будет сидеть с другого конца стола и, чтобы никто ничему не удивлялся, даже если все покажется очень странным.
        Вродек сразу ушел в глухую оборону, с отчаянно пылающими ушами — девушки справа и слева от него, переключились на молодого оборотня, сходу взяв в оборот, включив обаяние на максимум.
        Олег тихонько посмеивался, присматриваясь к стоящим на столе блюдам, а Бен, едва успев поздороваться со своим соседом справа, оказался вовлечен в нешуточный спор, сути которого понять не мог, своего мнения не имел и оттого просто качал головой, поддакивал и держал марку, мечтая воткнуть нож вон в то блюдо с прекрасным молочным поросенком, а потом переключиться на семгу, наслаждаясь и витая в облаках седьмого неба, от удовольствия.
        Никто за их столом не обратил внимания на появившегося правителя, проскользнувшего словно тень и занявшего свое место, так, словно сидел здесь все время, не отходя.
        Тяжелый хрустальный бокал, наполненный красным вином, мелко подрагивал в его руке, выдавая нешуточную, с трудом сдерживаемую, ярость, что полыхала в глазах, сейчас слегка прикрытых веками, словно владелец отдыхал от трудов праведных, наслаждаясь гулом спешащих утолить два голода сразу, людей, сидящих за столами.
        На мгновение, только на мгновение, отпустил Эрнест Тилль свою ярость наружу, широко раскрыв глаза. Миг, в котором, замерло время и шум затих сам собой.
        Звякнула о тарелку вилка, опущенная неосторожным траппером, тут же втянувшим голову в плечи.
        Эрнест Тилль, 64 года, вдовец и отец. Правитель города Траннуик.
        Короткая стрижка, седые волосы, зеленые глаза и усталая улыбка.
        Мир вертится вокруг таких как он.
        Мир вертят такие как он.
        Нет ничего страшнее, когда подобные ему люди говорят миру "стоп".
        — Мои уважаемые гости!  — Эрнест встал, продолжая сжимать в руках бокал.  — Мои уважаемые соратники, компаньоны и близкие друзья! Последние 17 лет я вел этот город, холил его, лелеял, отстраивал и защищал. Стоял на стенах плечом к плечу и шел в атаку — наравне со всеми. 15 лет назад вы назвали меня Достойнейшим, вручив ключи, свои сердца и души. Пять лет назад мы, все вместе, решили, что мой титул станет наследным…
        Мужчина сделал паузу и Бен тревожно зашарил глазами по лицам людей, сидящим напротив, ожидая что кто-то разорвет тишину.
        — Моя дочь, Анна-Марина своевольно увела группу людей. Ради своей прихоти. Демонстрируя свою силу и мою власть. Не смотря на мой запрет… Не смотря на мой строжайший запрет, она покинула город. Сегодня она вернулась. Нужный фабрике ингредиент привезен. Но за него заплатили жизнями семнадцать мальчишек нашего города!  — Эрнест поставил бокал на стол.  — Семнадцать тех, кто поверил моей дочери. Тех, кто еще нужен городу, кто не обзавелся семьей, кто не оставил после себя потомства! Стоит ли водоросль таких жертв? Думаю, нет. Сможет ли моя дочь, заняв мое место, править этим городом справедливо и мудро? Думаю, нет!
        Народ затаил дыхание, не сводя глаз с правителя, который, только что, прямо на их глазах совершал нечто такое странное, чего просто не могло быть…
        — Вы знаете меня долгие годы. Вы знаете, что я ратовал за единовластие. Теперь же… Я изгоняю свою дочь из города и запрещаю ей возвращаться сюда в течении пяти лет, объявляя ее вне закона. Вернувшись сюда раньше времени, отказавшись уехать — она будет повешена, как преступница, каковой и является! Пусть на своей шкуре узнает, что такое жизнь без папы…  — Последние слова мужчина произнес почти шепотом, отворачиваясь от гостей и уходя из обеденного зала.
        — Нормально посидели…  — Услышал Вродек от Олега и согласно кивнул.
        — Эрнест всегда был перфекционистом…  — Сосед Бена тяжело вздохнул.  — И ему всегда не везло на женщин. Первая жена была гадина, вторая — шлюха. А дочь — мелкая змея, завистливая и тщеславная.
        — И что? Вправду изгонит?  — Не поверил Аркан.  — Родную дочь?
        — Обязательно.  — Мужчина вытер губы о салфетку.  — Даст сопровождающих, до границы и пинка, для скорости, добавит. А вернется — повесит, как и обещал.
        — Нет чести в бесчестии…  — Бен придвинул себе тарелку с рыбой.  — Но, не пропадать же добру!
        — Не пропадать.  — Согласился его сосед, занося вилку над блюдом с жареной рыбьей мелочью.  — И великое горе, и великая радость, в еде проходят быстрей!
        Что же, прикажете спорить?
        "Работай челюстями!"  — Прикрикнул на самого себя Аркан.  — "Лучше все-таки, жевать…"
        Ужин, прерванный на столь впечатляющее заявление, растянулся на добрых два часа — всем было что обсудить, "обсосать" и выдать "на-гора" результаты своих умственных усилий.
        Сколько Бен не прислушивался, все разговоры за их столом были о предстоящем изгнании. Тема смаковалась и уже пошли ставки — "выгонит не выгонит".
        Пока еще все было 50х50, но морпех, поймавший уставший взгляд отца, принявшего решение, точно знал — выгонит. И хорошо, если не пинками и натравив собак.
        — Бен.  — К его уху склонился Картер.  — Эрнест просил зайти. Вас, всех.
        Видя, что Бен встает из-за стола, первым отреагировал Вродек — коснувшись плеча Олега, он привлек его внимание и через минуту, все трое следовали за широкой спиной Керпера через наполненную белыми колпаками кухню, через мрачно стоящую у двери, охрану, делающую вид, что происходящее и крики из-за двери их не касаются.
        — Давно?  — Картер кивнул на дверь и девичий визжащий голос внезапно смолк.
        Тишина.
        Страшная и пустая, прячущая в себе самые страшные, недосказанные слова, самые сильные эмоции, самые откровенные чувства.
        Трижды стукнув в украшенную резьбой дверь, костяшками пальцев, "Оклахома" едва заметно поморщился — затейливая, тонкая резьба, переплетение виноградных лоз и розовых стеблей, отнюдь не способствовала целостности кожи на руках.
        — Войдите.  — Голос Правителя усталый и бесконечно далекий, словно из него только что вытащили все, что можно было вытащить.  — Только гости, Картер.
        К удивлению "Оклахомы", первым в дверь вошел толстяк, перекрывая своим немаленьким телом линию огня и давая своим друзьям, в случае чего, время на побег.
        "Учитывая запас жира… Все верно… У него даже останется шанс выжить…"  — Бывший рядовой, отлично помнил науку, которую в него вбивали сперва в роте, потом в учебке, а потом и во всех боевых действиях, что ему пришлось поучаствовать.
        И, сам того не понимая, Картер признался самому себе, что толстяк ему не нравится. И очень странно, что лейтенант Аркан до сих пор не пристрелил эту белесую тушу, демаскирующую все на своем пути, всеми возможными способами.
        Когда за троицей закрылась дверь, мужчина сделал два шага, прижался к стене и сполз по ней вниз, на пол, прямо под ноги охранников и не замечая размазываемой по спине, белой краски и пыльных пятен на брюках сзади.
        — Меняются все и всё.  — Пробормотал себе под нос "Оклахома", качая головой.  — И ничего не меняется в лучшую сторону.
        Кабинет, в котором оказались приглашенные, оказался маленьким, уютным и освещенным парой неярких ламп, словно у всех, разом, случилась светобоязнь.
        Вродек сразу почувствовал запах сладковатой человеческой крови, Бен обратил внимание на бледного хозяина кабинета, замершего у растопленного камина, в котором, кроме дров, догорали бумаги, пытаясь улететь в трубу яркими, горящими крыльями экзотичных бабочек.
        — Нам еще подождать за дверью?  — Голос Олега, обычно резкий и раздражающий, в этот раз вдруг стал мягким и понимающим, обволакивающим и вежливым. Но вежливостью равного звучал он, а не просителя или лакея.
        Бен уже знакомый с этой странностью, придержал оборотня, подняв кверху указательный палец и погрозив им, просто так, на всякий случай.
        — Нет.  — Эрнест отложил на подставку кочергу, которой ворошил горящие бумаги и развернулся к вошедшим, гостеприимно указывая на стоящие вокруг стола простые венские стулья, на гнутых ножках, с потертым лаком сидений.  — Присаживайтесь. Пожалуйста.
        Вежливость сильного человека, это больше чем простое уважение или внимание — это демонстрация себя.
        — Благодарю.  — Олег первым сел на жалобно скрипнувший под его весом, стул и замер, выпрямив спину и развернув плечи.  — Спасибо за прекрасный ужин, господин Тилль.
        И все. Лишь констатация факта в словах. Ни заискивания, ни тени улыбки. Равный сидит против равного. И пусть до Эрнеста еще не совсем дошло, что происходит, он уже попал под обаяние голоса, под его силу и обещание умолкнуть, едва придет время слушать.
        Вродек смотрел на Бена, переводил взгляд на Олега и хозяина города, не веря в происходящее.
        — Я рад, что вам пришлось по душе. И, прошу прощения, что несколько подпортил аппетит всем, своим заявлением.  — Тиль сел во главе стола, а затем, непонятно почему, пересел ближе к Аркану, принимая странное правило равенства, навязанное всем в этой комнате, голосом русского.  — К сожалению… У меня есть просьба…
        Видя, что никто не собирается уточнять, что именно за просьба, Тилль кивнул головой и слегка улыбнулся, давая понять, что проситель из него, совершенно плохой, но вот обстоятельства…
        — Я вас прошу увезти мою дочь из города. Завтра, утром. Сразу после официальной церемонии изгнания. Я хочу… Прошу, вас, помочь моей… Идиотке, добраться до ближайшего городка и оставить ее там.
        — И — всё?  — Удивился Олег.  — Никакого покровительства? Никаких обязательств? Просто довести и быть свободными? Без гарантий с нашей стороны?
        — Без.  — Твердо ответил мужчина.  — Только отвести. И все.
        — Нет.  — Ответ Олега удивил всех присутствующих в комнате.  — Ищите других, хм, накормленных вами, простаков.
        — Вы хотите чего-то особенного?  — Эрнест, впервые услышавший "нет" в ответ на свою просьбу, начал заводиться.  — Денег? Оружия? Чего?
        — Только права идти своим путем.  — Толстяк покачал головой.  — Пока только идти самим. И самим выбирать себе попутчиков. Наш ответ — нет. Хватит и того, что у нас есть Вродек, с которым приходится нянькаться, объясняя прописные истины. С вашей дочерью на руках мы быстро станем кормом. А те, кто за нами последуют — получат мощный рычаг влияния на вас, содержа в заложниках вашу дочь.
        — У меня больше нет дочери.  — Отрезал Талль.  — Только что я сжег все документы, что она вообще когда-то у меня была. Небо не дало мне сыновей. А безумная дочь мне и на дух не нужна.
        Короткий смешок Олега взбесил Правителя, вскочившего со своего места, опрокинув стул.
        — Вы считаете, что после ваших слов, я точно соглашусь взвалить на себя такую обузу?  — Олег, сидящий ровно, на фоне мечущегося пламени камина, в слабом свете приглушенных ламп выглядел эффектно.
        А еще — он выглядел смертельно уставшим.
        — Видишь, Анна… Человек, которого ты описала как грязного, вонючего дикаря, не сумевшего связать двух слов, откровенно называет тебя обузой!  — Талль горько рассмеялся и вернулся во главу стола, обойдя упавший стул.  — Вот это справедливость. Но… Есть и другая справедливость, Олег. Я предлагаю вам обмен. Свою дочь, на вашего молодого человека. Безопасность за безопасность, так сказать.
        — Вродек — оборотень.  — Толстяк наклонился вперед, к столу, складывая на него руки.  — И ему будет безопаснее с нами, чем в вашем городе.
        — Еще лучше.  — Эрнест Талль замер, что-то обслуживая.  — Значит, он будет защищать этот город так же, как свою шкуру. А город защитит его.
        — Город предаст его, едва на грани видимости появятся вампиры. Откупится его шкурой, как это делают очень часто.  — В разговор вступил Бен, уже просчитавший все варианты, кроме одного, самого простого, так и не пришедшего ему в голову.
        — Вродек… Сам-то, что думаешь?  — Олег смотрел в огонь, любуясь его игрой, тенями и бликами.  — Это — шанс.
        — Я останусь.  — Оборотень вздохнул.  — Я не очень хороший оборотень. Но, говорят, должен был стать совсем не плохим юристом и еще лучшим — полицейским.
        — Вродек. Сколько тебе лет?  — Зеленые глаза прожгли насквозь, привязывая к себе и не давая соврать.
        — Сорок три.
        — Дитя бетонных джунглей!  — Рассмеялся Аркан, с пистолетным выстрелом, хлопнув крепкой ладонью по столешнице.  — А ты — "молодой", "зеленый"… А, он — Юрист!
        — Туше, Бен.  — Признал свое поражение, Олег.  — Что же… Трое пришли — трое уйдут. Поменяли шило на мыло…
        — И еще какое шило…  — Улыбнулся Эрнест.  — Анна, это не просто шило. Это — целый шампур, вертел, на котором можно быка запечь, целиком.
        — Я требую доплаты, за наш кусок мыла…  — Вполголоса буркнул Олег в сторону.  — Хотя бы стиральным порошком…
        — Ох, капитан, как же я ненавижу твое чувство юмора!  — Прошипел Бен, но было поздно.
        Смех пошел гулять по комнате, отражаясь от высокого потолка, резной двери и спинок пары кресел, развернутых к камину.
        — Доплата будет.  — Правитель Траннуика с облегчением вздохнул, спихнув со своих плеч неподъемный воз семейных ценностей.  — Порошка не обещаю, а вот собачью упряжку — вполне.
        — Уж лучше — "Гейл".  — Олег хитро улыбнулся.  — Это же он стоит в гараже? Я не ошибся?
        Смех отрезало, как ножом тонкую нитку.
        — Толку от них…  — Эрнест поморщился.  — Гавно машины. Только и чести, что приняли на вооружение, как уникальные, универсальные, боевые машины. Двигатели на 20 тысяч. А дальше — только на помойку, сколько ты их не перебирай. Оттого и стоят, что возни с ними больше, чем толку от применения.
        — А так рекламировали…  — Разочарованно протянул Олег.  — Тогда уж лучше пешком, чем собачек мучать.
        — Без подарка не оставлю!  — Твердо пообещал хозяин города, давая понять, что торг состоялся.  — Спасибо.
        Оказавшись за дверью, Бен и Олег переглянулись и потопали по своим следам обратно в банкетный зал.
        Подкрепиться.
        Вродек шел позади и, никак не мог понять, что же именно сейчас произошло.
        — Ну, ты и жучара, Олег.  — Бен зорко разглядывал с порога зал, освобожденный от длинных столов, в поисках свободного местечка.  — Всех обжулил!
        Пока они перепирались с хозяином города выбивая себе "стиральный порошок", банкетный зал превратился в обычный, где на месте "центрального" стола теперь располагалось возвышение с небольшим оркестриком и худенькой певичкой в расшитом блестками, платье.
        — Ага. Обжулил. На петлю в три сотни километров.
        — В пять. А точнее, в пятьсот семьдесят пять километров.  — Бен рукой подозвал официанта.  — Может, "перевезти" ее, на…
        — Если папаша расщедрится на хорошее снотворное…  — Толстяк почесал подбородок.  — Да что я все чешусь и чешусь-то! Аллергия, что-ли…
        — Мяса. Много.  — Потребовал Аркан, едва официант возник у столика.
        — А овощи?!  — Опешил молоденький паренек.
        — А овощи тоже будут мясо.  — Без единой улыбки на лице, вклинился в разговор, Олег.  — Молодому с кровью, а мне — хорошо прожаренное.
        Видя, как на лице официанта промелькнула брезгливая гримаска, от полученного заказа, толстяк достал пистолет, а затем самодельный нож и добавил, самым дружественным тоном:
        — А мнение повара, меня не …! Если мне не понравится — пройду в кухню и зажарю его самого.
        — Он не шутит.  — Бен придержал официанта за пояс брюк.  — А мы ему поможем.
        — Как думаешь — скажет?  — Олег проводил оскорбленную спину официанта долгим взглядом.
        — Обязательно скажет. Еще и в кофе — плюнет! И "подошву" тебе приготовят.
        — Может, сразу пойдем шеф-повара жарить?  — Предложил оборотень, видя, как темнеют лица попутчиков.  — Чтобы время не терять!
        — Устами младенца глаголет истина.  — "Мухх" встал и сладко потянулся, поведя плечами и с хрустом разминая шею.  — И вправду, чего сидеть-то…
        Стоило им приблизиться к дверям кухни, через который официанты шныряли туда-сюда, разнося еду, как дорогу им заступили два шкафоподобных охранника, демонстрируя пустые руки и пытаясь оттеснить троицу от двери.
        — Простите! Вам сюда нельзя!
        — Я из санэпиднадзора! Мне всюду можно!  — Ломился вперед Олег с самым серьезным лицом.  — Мой друг из пожарной охраны, а наш молодой коллега — из общества защиты прав животных!
        — Хватит!  — Легкий на подъем оборотень, отодвинул старших товарищей и впечатал свой кулак в челюсть правого охранника.  — Я-й-а-а-у-а-о-у-у.
        Главная проблема оборотня была в том, что он был не только легкий на подъем.
        Он был просто — легкий!
        Проводив взглядом промелькнувшее тело, затянутое в камуфляж, Бен засучил рукава.
        — Хочешь чего-то добиться — бери и добивай сам!  — Синхронное движение обоих, давно привыкших драться бок о бок, партнеров, охранники пропустили.
        — Я всегда говорил тебе — масса тела, при ударе в челюсть, значит очень много!  — Бен с удовольствием разглядывал вынесенные с петель двери, с лежащими на них охранниками и расползающимися из-под них, официантами.  — О! Гляди-ка! Наш, парнишка! Целый!
        — Только пыльный…  — Брезгливо заметил Олег.  — Щас я его оттряхну и пусть ведет к шеф-повару…
        Тяжелая рука выбила облачко пыли из костюма официанта, едва не выбив из самого официанта, дух — только зубы лязгнули.
        — Ну! Показывай, кто тут у вас клиентам в жареном мясе отказывает!  — Взяв официанта за воротник, Олег встряхнул его еще раз и отпустил.
        От неожиданности парень сел на пятую точку, рядом с лежащим в отрубе, охранником.
        — Делай, что тебе сказали!  — Сквозь сжатые зубы скомандовал "лежащий без сознания".  — Живо!
        — Ик.
        — Совсем слабая молодежь пошла…  — Донеслось до официанта с другой стороны, от не менее "бессознательной личности".  — Встал и пошел!
        — Заткнулись, оба. Пожалуйста.  — Вежливо попросил Олег, наклоняясь к сидящему официанту и помогая ему встать.  — Веди… Кусочек мяса…
        — Ар-р-р-ргх-х-х!  — Пролетел мимо серый волк в обрывках камуфляжа.  — Р-р-р-р-р!
        — Всё, парень, поздно.  — Толстяк отпихнул официанта в сторону.  — Беги…
        — Я так и знал, что идея — идиотская!  — Аркан чесал затылок, прижимаясь к стене.  — "Все пучком будет, все пучком будет"!
        Поток поваров, официантов и помощников и тех, и других, как-то быстро иссяк, к радости лежащих без сознания, охранников.
        В этот раз — лежащих честно, без малейшей примеси театральщины.
        Доказательством служили многочисленные пыльные отпечатки на спинах их черных пиджаков.
        — Н-да… Тут я пролетел, малехо…  — Признался Олег задумчиво.  — Зато, смотри, как живенько получилось! Теперь все точно поверят, что нас выкинули за дело. И всех троих! Еще и в спину плюнут, чтобы быстрей бежалось!
        — Если раньше не прибьют…  — Бен не знал, плакать ему или смеяться: план составляли все вместе, каждая роль была расписана по минутам, а тут — экспромт! И от кого! От оборотня!
        Из глубины кухни раздался жалобный волчий вой и громкий голос заставил их поторопиться.
        — Ни одна! Шавка! Не смеет! Открывать! На меня! Пасть! На моей! Кухне!  — Шеф-повар, до которого, по идее, никто из них и не должен был добраться, охаживал мокрым полотенцем по хребтине оборотня, загоняя его все дальше и дальше в угол, к черному провалу мусоросборника, заботливо открытому трясущейся девчонкой, вжавшейся между открытым люком и стенкой.  — Никто! Не смеет! Меня! Отвлекать! Вовремя! Работы!
        — Забьет. Насмерть забьет!  — Бен затормозил так резко, что Олег вписался в его спину и снес с дороги, размазывая по подвернувшемуся не вовремя, столу, уставленному стопками чистых тарелок.
        — Моя! Кухня! Не место! Для! Блохастых!  — Очередной щелчок полотенцем подсек передние лапы волка и серая морда, клацнув зубами, стукнулась об пол.  — Я! Творю! И ничто! Меня! Не! Остановит!
        — Пожар!  — Во все легкие крикнул Олег, отвлекая повара, уже тянущего из-за пояса длинный, разделочный нож.  — Горим!
        — Где пожар?  — Шеф-повар замер, принюхиваясь к кухонным запахам.  — Это что за провокации!
        — Хватай серого за лапы и тащи в зал! Повара беру на себя!  — Мужественно решил Олег, делая шаг на встречу высокому и худому мужчине, с лисьими чертами лица и горящими серыми глазами.  — Простите, что отвлекаю, Мэтр, мы только собачку забрать, зашли… С поводка сорвалась… Серенькая, такая…
        "Никогда не пойму этого парня…"  — Бен оттаскивал обессиленного Вродека за задние лапы, прочь из кухни.  — "Толи он и вправду — психолог, от всех богов, что есть в подлунном мире, толи он просто — псих…"

        Глава 21

        ****

        Траннуик, за сегодняшний день, получил в полной мере зрелищ: сперва, из города выдворили дачку их Правителя, закутанную в практичную теплую одежду, с маленьким рюкзаком и карабином на плече. Ее охранники, рослые парни, на лицах которых цвели синяки, торжественно взяли ее в полукольцо и повели в сторону северной дороги, ведущей вглубь страны, совсем недавно называвшейся Канадой.
        Троицу, устроившую тотальную драку в гостинице, выпроваживали через два часа и уже через южные ворота, как бы намекая, что на территории свободной Канады, таким дебилам и дебоширам, делать совершенно нечего. В зачет штрафа, у них забрали почти все имущество, оставив пару пистолетов и выдав взамен автоматических — однозарядные ружья. Лыжи оставили.
        Многие из постояльцев отеля, с таким решением Правителя были не согласны. По их мнению, "разминка" получилась очень даже на "уровне", а что тарелки побили — так это такая мелочь! Живы же все? Да и шеф-повар, заставивший настоящего волка поджать хвост, обычным полотенцем — настоящий герой! А эти двое, в общем-то не плохие парни, с тяжелыми кулаками и бешенными тараканами, бегающими по своим орбитам в тяжелой броне. Особенно старик, в одиночку отмахивавшийся волком от наседающих поварят и пришедших им на смену, охранников.
        Правда, волк, потом, очень некультурно все заблевал, но что вы хотите от бедной животины? Укачало! Вас бы крутили по таким траекториям, вы бы не только…
        Грозный окрик вышедшего на шум Правителя остановил драку, позволив повязать самых отвязных и безбашенных.
        Не смотря на пятна крови, обильно пачкавшие полы, по словам врачей, кроме выбитых зубов и пары переломов у волка, других серьезных повреждений так и не было найдено. Только поэтому, зачинщиков просто выставили из города, дав коленом под зад и плотно заперев входные ворота.
        Волка, город тоже оставил себе — эти трое совсем замордовали бедное животное, доведя его до состояния ходячего скелета, перемещающегося на подгибающихся, тоненьких лапках. Если бы они кормили волка нормально, не помутился бы разум у животного, унюхавшего столько сразу аппетитных запахов!
        Троица покинула город под улюлюканье тех, кто во вчерашней забаве не поучаствовал, либо не успев, либо находясь слишком далеко от центра событий.
        Горожане, покачивали головами и чесали затылки, пытаясь понять, каким образом эта троица умудрилась протащить в гостиницу настоящего, живого, волка!
        Неисповедимы пути твои, Господи!
        Едва три разномастные фигуры скрылись за поворотом, горожане разошлись по своим делам: на ближайшую неделю будет, о чем посудачить, а там, глядишь, и еще что случится…
        Две фигуры, закутанные по самые брови, ждали нас за поворотом сидя на двух санях-волокушах, нагруженных оружием и припасами.
        — Привет, герои!  — Одна из фигур стянула вниз теплый шарф, демонстрируя знакомое всему Траннуику, лицо шеф-повара.  — Мы тут, с ребятами посоветовались, и решили, что Правитель поступил не совсем правильно, забрав у вас почти все.
        — Ага. Дрались-то все!  — Даже не разматывая повязки, я точно знал, чей голос — мой сосед по застолью. Траппер в отличном кожаном костюмчике, украшенном волчьими когтями.
        — Мы тут подсобрали, по мелочи.  — Шеф повар встал с саней, давая рассмотреть поклажу.  — На пару недель хватит, а то ваш молодой приятель, со свернутой челюстью, с голоду помрет!
        Дернувшаяся Анна-Марина, получила локтем в ребра и издала болезненный стон — Бен сразу ее предупредил, что первые сутки пути от нее даже звука не должно исходить, иначе нас спалят и за всю ее жизнь никто и линялого пера совы не даст. Девушка прониклась и теперь изображала существо, искалеченное неудачным ударом, глубоко и молча страдающее.
        — Спасибо, Мэтр!  — Пряча улыбку, поблагодарил я, от всего своего большого и уже не страдающего ожирением сердца.  — Нам очень жаль… Но, я искренне восхищен вашим мастерством!
        — Готовлю я намного лучше!  — Шеф-повар сразу понял, о каком мастерстве я говорю.  — Надеюсь, вы оцените, за обедом!
        — Через годик, думаю, вам стоит вернуться в город.  — Траппер коротко хохотнул.  — К этому времени все уляжется и забудется, станет скучно и можно будет снова поразвлечься, от всей души!
        Проводив взглядом обе фигуры, синхронно шагавшие в сторону города, я чесал затылок, примеряя их поведение к нашим людям. Поступили бы наши так же?
        Нет!
        — Так… Что у нас тут?  — Аркан присел у волокуш и отстегнул карабин-застежку.  — А не плохо! Совсем не плохо! Даже винчестер есть!
        — Это мне!  — Потребовал я, в мыслях прокручивая незабвенного Терминатора.
        — Обойдешься!  — Обломал меня Аркан.  — Патронов всего сотня. Так что с тебя и топора хватит!
        Девушка фыркнула, пытаясь оставаться серьезной.
        Через семь километров, у приметного поломанного дерева, нас ожидала еще одна компания, на этот раз — официальная. С нашим, "реквизированным", скарбом.
        — Ну, вы и устроили!  — Искренне восхитился Картер, пожимая нам руки.  — Такого побоища наш город еще не знал! Правитель просил передать, что через годик, когда…
        — "Всё уляжется и забудется, станет скучно и можно будет снова поразвлечься от всей души?"  — Бен шмыгнул носом.  — Это мы уже сегодня слышали!
        — Ну, не совсем так, но очень близко по смыслу.  — "Оклахома" быстро зыркнул в сторону Анны.  — На конвой уже напали. Есть раненые. Девчонку мы не отдали, лица не показали, но… Долго тайна не продержится. Сами понимаете — это не город — проходной двор и искать тех, у кого длинный язык и тех, у кого большие уши — очень непросто.
        — Главное, дайте нам сутки.  — Бен снова напялил "желтую майку лидера", чему я был очень рад.  — А там… Ищи нас, на свою голову!
        — Патронов мы вам подкинули, на второй "АК" добавили прицел. Подствольника, простите, нет. Три рации и динамо-станция подзарядки, самая легкая, что смогли сделать в мастерских. Для девчонки…  — Картер покраснел.  — Сама разберется, со своими делами. Всего, в плюс — 16 килограмм.
        Помахав нам рукой на прощанье, "официальные лица" отправились по проторенной лыжне в обход города, изображая из себя обычный городской патруль, обходящий дозором дальние подступы к человеческому жилью.
        Привычно разобрав оружие и переодевшись, принялись дружно чесать затылки — волокуш теперь стало слишком много, для нас троих, а если учитывать, что Анна — это далеко не одно и то же, что Вродек, так и вовсе — двое.
        Пришлось вновь все переупаковывать и перекладывать, раскидывая в три, далеко неравные, кучки.
        — Я могу и больше утащить.  — Зло блеснула глазами девица, глядя на тощую укладку в предназначенной для нее, волокуше.
        — Можешь.  — Согласился Бен.  — Только — сдохнешь, уже через пару часов. И потом придется тащить и тебя, и твою волокушу. А вокруг, если ты не заметила — лес. А в лесу, если ты не знаешь, живут животные, по зимнему времени — голодные. Ты улавливаешь мою мысль? Ее логику и следствие?
        Девушка вздохнула и молчком впряглась в свою волокушу, становясь между мной, топающим первым и "Стеклом", идущим последним.
        Молчащая, она мне нравилась больше.
        Свернув с утоптанной дороги, мы вошли в лес и, очень на это надеюсь, растворились в нем, для наших преследователей.
        Канада, в этих местах, чем-то напоминает до боли родные края — высоченные деревья, обрывистые холмы и озера. Впрочем, с озерами у нас не все так просто — такого обилия, как тут, разумеется, нет. Но вот опыт хождения по таким лесам, с грузом за спиной — есть!
        Первый привал Бен скомандовал через два часа пути, на 15 минут. Второй — длинный, с ночёвкой, уже ближе к закату. Уж больно место попалось хорошее, как по заказу: пещерка с текущим по ее дну, возле правой стены, ручейком.
        В минус 19 градусов!
        Стали располагаться и тут встали перед новой проблемой.
        Палатка была только одна.
        — А давай ее грохнем!  — Опрометчиво предложил я, имея ввиду, конечно же, девушку.  — Одни неприятности от нее.
        — Взялся за грудь — делай что-нибудь!  — Услышал я в ответ, свою же собственную, сентенцию.  — Пусть одна спит. Мы с тобой, и так перекантуемся.
        Вот где не надо — Бен всегда добрый! Как чуть женский пол, так у него все, мозги идут вразрез здравому смыслу!
        Утвердив палатку, гостеприимно раздвинули полог, приглашая девушку на ночевку.
        Пока девушка обживалась, успели разогреть "привет от шеф-повара" и слегка обсудить наши проблемы, без лишних ушей.
        "Приветом" от шеф-повара стал неповторимо вкусный, мясной, суп-пюре. И два килограмма специально приготовленного мяса, со специями.
        Суп, понятно, предназначался раненому, так что с него и начали — нечего воду катать, итак перегруз ощутимый даже для нас с Беном.
        Девушка, со своей порцией, налитой моей щедрой рукой, совершенно не спорила, только, на мой взгляд, порцию свою она осилила на ослином упрямстве, качаясь и закатывая глаза.
        От горячего чая она мужественно отказалась и уползла в палатку, громко взинькнув молнией с внутренней стороны.
        Накатившая ночь принесла и еще одну беду — отсутствие оборотня в команде, с его острейшим обонянием, слухом и чутьем на неприятности, заставило разбить ночь на четыре смены, чтобы и поспать успеть, и не проспать все, на этом свете.
        За время дежурств, девушка дважды выбиралась из палатки, тихонько проклиная пережор, нас, двух идиотов, заставивших столько сожрать, и себя, дуру набитую, из принципа слопавшую все.
        Так и подмывало сказать девице: "Я все слышу!", но совесть запретила.
        С первыми лучами солнца наша троица уже скользила по блестящему снегу, спеша оставить между собой и Траннуиком, как можно большее расстояние. Фора в сутки, даст нам километров 50 -80, а это уже десятая часть пути. Ну а если все будет очень хорошо, то фора будет намного больше. Только вот верить в "очень хорошо", меня отучила сама жизнь, причем намного раньше, чем об этом попыталась рассказать армия.
        Вот оттого я и налегал сейчас на постромки волокуш, пробивая дорогу и жалея, что до ближайшего снегопада очень далеко и наши следы, даже не смотря на ветки, привязанные к волокушам Бена, легко найдет любой, мало-мальски внимательный, человек. Анна-Марина не отставала, молчком тянула свою ношу и на вторую ночь даже встала на дежурство, вызвав у нас с Беном нешуточную волну симпатии.
        Может быть, с этой девчонкой не все так и плохо?
        Полсотни км в день, мы не проходили, тут уж либо сдохнуть на переходе от усталости, либо сдохнуть на привале, уснув и став добычей звериного племени.
        На охоту не отвлекались — привлекать внимание погони, буде таковая есть, тоже дураков не было. Вот и подъедали припасы, особенно те, что "быстропортящиеся".
        Бен, конечно, ругался и все порывался "упаковать" девушку и вывезти ее в оговоренный город, но я его тормозил. Отчего-то, сама идея с заранее "договоренным городом" мне не нравилась. Но, еще больше не хотелось засвечивать его артефакт. Пока он у нас тихо лежит и не свистит — мы всегда можем смыться. Ну, а если кто узнает — бегать нам до скончания дней своих, летать — не перелетать, как говорится.
        Мог и Вродек проболтаться, но в это мне верилось с трудом: слишком много прошли вместе, да и остался он во вполне безопасном месте, а к алкоголю и пустопорожней болтовне чех был совершенно равнодушен.
        Так и тянулись наши дни, с двумя перерывами на обед и полдник, и длинной ночевкой, в теплой палатке — девушка и мы, два "дебил-джентльмена", молящиеся на свои спальные мешки, теплые и надежные.
        Границу с бывшей США проскользнули в привычном месте, а дальше начались неприятности.
        Первым звоночком стало поле, на котором еще вчера громыхало сражение — кое-кто из раненых просил их добить, громко стонал и проклинал Терренса или Вринкли, в зависимости от того, какие повязки были у раненого на рукаве — синяя или красная.
        Между телами уже вовсю шныряли мародеры и голодные птицы и звери, радующиеся такому восхитительному довеску, к суровому зимнему рациону.
        Не вляпавшись в это наслоение, мы с трудом избегли еще одного — по дорогам, во все стороны, разъезжали еще одни любители затеять драку, на этот раз с трехцветными повязками и очень неплохо вооруженные. Вот и ушли мы, от всех, поглубже в леса, описывая длинные дуги вокруг обжитых мест, в которых еще пару недель назад могли с удобством устроиться в почтовый тарантас и доехать до места.
        Мне не верилось в искренность всех этих "повязочников", а взять языка — Бен отказывался, поясняя мне на пальцах, что брать надо "умного", а они, эти умные, на лошадях, в дозоры не ходят, а сидят в теплых комнатах, потягивая виски или склоняясь над картами.
        Анна-Марина, к моему удивлению, больше предпочитала молчать, уйдя в себя и не мешаясь. Судя по ее глазам, ее неприятности только начинались: до нее дошло, что папа больше не прикроет, сколько бы она не визжала.
        В то, что "папа не поможет" ни я, ни Бен, особо не верили. Но лезть в душу или успокаивать тоже не торопились, пусть дойдет до того уровня, когда захочет поговорить, когда механическая работа по перемещению ног опротивеет и мозг взбунтуется, взорвавшись истерикой, плачем или тихим отказом от жизни.
        Присматривали мы за ней по очереди, присматривались, в душу не лезли, но увы — мужчины всегда мужчины и самое интересное мы пропустили мимо глаз и ушей, как два сопливых, упивающихся первой властью, наследника обширного престола.
        На дневном перегоне Анна просто упала и замерла, скрючившись в позу эмбриона и закатив глаза.
        Пока я ругался и клялся, что обязательно распакую рации и заставлю ими пользоваться, Бен привел девчонку в чувство, поставил на ноги и едва успел подхватить, когда ее вновь повело.
        "Стекло" держал обмякшее тело, выскальзывающее из рук, и растерянно пытался поставить его на ноги, я чесал затылок, пытаясь понять, что именно происходит.
        Только сняв маску и рассмотрев лихорадочный румянец на щеках, блестящие глаза и крупную дрожь, выругался еще крепче.
        Анна-Марина, с ее утренними походами на променад "налегке", умудрилась поймать что-то серьезное.
        Уложив ее на освобожденные волокуши, взялся за аптечку и выругался еще раз — какой-то умник догадался запечатать антибиотик в ампулы, в жидком виде!
        Хорошо хоть одноразовых шприцев отсыпали щедрой рукой, чтоб им икнулось, таким заботливым и внимательным!
        Через 15 минут, Бен уже восседал на своем "ковре-самолете" и читал мне длинный список дел, которые надо сделать еще до вечера.
        А потом улетел, только взвихрив редкие снежные крупинки, выбитые из плотного наста, нашими ногами.
        Такой пустяк — остаться одному посреди тихого леса, с тремя волокушами груза и без единого укрытия в обозримой местности.
        Оттащив, по очереди, все сани к раскидистой сосне, с огромной и зеленой нижней "юбкой", закидал все снегом и устроился на обед. Так сказать, "все-в-одном". И пожрать, и отдохнуть, и подумать бы, тоже не мешало.
        Думать вообще, никогда не мешает.
        Сытый, согревшийся и задумчивый, я и не заметил, как сладко заснул, устроившись между составленных волокуш, защищающих меня от всех неприятностей внешнего мира, хоть на самый краткий промежуток, хоть на те десять-пятнадцать минут, когда голова отключает сознание, спасая человека от перегруза, все наваливающегося и наваливающегося, бесконечным снежным комом, все растущим и растущим, грозящим если и не раздавить, то намотать на свои бока и катить еще дальше, все ускоряясь и ускоряясь.
        Проснулся я посвежевшим и с уже готовым решением.
        Не делать ничего!
        До ночи успел натаскать под сосну лапник, расчистить место под спальный мешок и, соловело глянув на часы, отрубился на всю ночь, лишь раз проснувшись оттого, что какая-то зверюга долго и нудно жаловалась на свою голодную и холодную, жизнь.
        Декан военкафедры, называл это состояние "режимом отупения" и на полном серьезе утверждал, что этот режим чертовски, опасно, смертельно, заразен.
        Если это правда, тогда понятно, почему я проснулся в спальном мешке, отлично отдохнувший, а не отдельными кусками в чье-нибудь желудке!
        По всем расчётам получалось, что Бен уже гостит у мастера Сибатси, сдав ему нашу болезненную дивчину, и, в обратный путь тронется только через час-полтора, когда спешащие по своим делам жители городка разбредутся на обед и на небеса станет смотреть некому.
        Обратный путь ему будет вдвое быстрее, так что рядом со мной он будет к ночи, часов в десять — одиннадцать, или по-военному, как он любит, в двадцать два, двадцать три. С копейками!
        Упоминание о копейках меня отчего-то рассмешило до боли в боках.
        Позевывая и похихикивая, выбрался наружу и понял — прав был декан. Очень даже прав. Режим "отупения" существует и действует на все, до чего может дотянуться.
        Буквально в десятке метров от "моей" сосны сверкала в лучах зимнего солнца синяя палатка, с оранжевыми, зелеными и красными, полосами. В ее боках зияли рваные дыры, снег вокруг был истоптан когтистыми лапами и заляпан кровавыми пятнами. Вещи оставались на своих местах, в отличии от ее жильцов, точнее их фрагментов, разбросанных во все стороны пиршеством победившего дикого царства хищных животных.
        Черепов я нашел четыре и только одни сани-волокуши, перевернутые и поломанные. Вещей было немного, но вот качество и тщательность подбора предметов однозначно говорили о том, что эти четверо куда-то спешили, не отвлекаясь, также, как и мы, на охоту.
        Ни документов, ни писем. Только фотографии в кармане разорванной во время боя, красной куртки. Улыбающаяся девушка и двое хмурых мужчин, один из которых, вместо того, чтобы улыбнуться — упрямо закусил нижнюю губу.
        Анна-Марина и мы, с Беном.
        Вот и догнали нас, на свою голову…
        Внимательно перебрав вещи, стащил все целое себе под сосну, а в рваную палатку закатал бренные останки преследователей и закидал снегом, привалив, для надежности и от лап животных, обломками волокуши.
        Не знаю, что бы они сделали с нами, вступи мы в открытое противостояние, но бросать вот так, на поживу зверям — это уже совсем не по-человечески!
        Да и Аркан, не приведи Звезды, прилетит засветло, увидит всю эту кровь и побоище — испугается и оторвет мне голову!
        На всякий случай, включил свою рацию и трижды нажал на кнопку, давая сигнал в эфир.
        Рации нам достались слабенькие — десятикилометровки, но дареному коню, как говорится, в зубы не смотрят.
        В том магазине, где мы с морпехом разжились лыжами, достался нам и еще один своеобразный агрегат, эдакий "перпетуум мобиле", как сказал я, когда внимательно изучил инструкцию.
        Агрегат этот получал электричество в процессе нагревания контактов и, если верить рекламе, то кипящая над костром кружка воды вполне обеспечивала подзарядку сотового телефона, освещение лагеря или работу миниатюрной конфорки, на которую можно было поставить кружку воды и быстро заварить себе китайской лапши!
        Агрегат весил около двухсот грамм, так что я прихватил из магазина пять штук, в надежде проверить все это добро, по пути и решить — таскать или выбросить.
        Вскипятив на сухом горючем воду, опустил контакты и замер, ожидая результата.
        Результат оказался неприятно-удивительным: из пяти "агрегатов" заработали только два. Два так и остались не при делах, а один, у меня на глазах обуглился и прекратил свое существование, оставив после себя смрад горелой, низкокачественной, пластмассы и кучку металлических пластин мерзко-сиренового цвета.
        Дав себе торжественное слово вернуться в тот магазинчик и выгрести из недр его подсобок все, что хоть сколько-то меня заинтересует, я убрал "рабочих представителей" в пакетики и снова трижды нажал на кнопку вызова.
        Рация зашипела в ответ, перепугав меня — по моим подсчетам, до прилета Аркана оставалось никак не меньше шести часов!
        — Толстый — Худому!  — Осторожно выдал я в эфир позывной и задумался, что же еще сказать?
        — Олег! Тарься!  — В голосе морпеха слышалась не шуточная тревога.  — По наши души вышли Младшие! Если ты остался на месте, то… Буду очень скоро!
        — Понял, "Стекло". Жду на точке.  — От обиды, злости и безысходности чуть не вышвырнул рацию наружу, в снег. Хотя мечтал просто разбить ее ствол дерева.
        До слез было обидно бросать все, вот так, запросто. Но и сдохнуть из-за барахла — верх человеческой глупости!
        Выбросив на снег "звездно-полосатое" полотенце, чтобы Аркан не пролетел мимо, принялся перекладывать вещи, отбирая самое необходимое и желательно — самое легкое и дорогое. Получилось три кучи. Из которых, "самая необходимая" оказалась больше всех.
        — Олег. Вижу. Выходи!  — Пискнула рация, отвлекая меня от увлекательного процесса "складывания и деления".  — Живее, толстый!
        Если Бен перешел на "личности", значит, мне действительно надо поспешать!
        Еще раз попрощавшись с оставляемым врагу добром, подхватил в охапку тяжелую сумку с оружием и рационами и выдал в эфир только одно слово: "Выхожу"!
        Приземлился Бен аккуратно возле полотенца, помог мне закинуть в "ковер-самолет" сумку и хлопнув по плечу, поднял артефакт вверх, до уровня макушек деревьев, широко улыбаясь.
        — Успели?
        — А-а-а, пес его знает!  — Аркан закрыл глаза.  — Но, тут нас никто не увидит и за мягкое место не возьмет, так что, будем считать, что — успели.
        "Ковер-самолет" неторопливо плыл над деревьями, экономя "топливо".
        — Мастер шлет тебе привет и просит, больше, таких ему не отправлять: он не умеет лечить беременность!
        От новости я чуть не подавился!
        — Бен! Это не я!
        — Да уж… Точно не ты! Два месяца тому назад, о существовании это красавицы ни ты, ни я не имели ни малейшего понятия! Так что, тебя никто и не обвиняет.  — Аркан старательно издевался надомной, а я делал вид, что…
        Никогда не верьте человеку, говорящему вам на голубом глазу, что он не боится быть в зимнем лесу, один. Особенно, если этот человек — городской житель и слабо представляет себе, что такое — зимний лес.
        Лично моей подготовки, хватило на одну ночевку — я, все-таки, человек восточный, теплолюбивый и больше привыкший к воде, чем к одиночеству, разделенному волчьим воем!
        — Мастер передал еще мази и чай, а Алекс попросил, чтобы ты расписал свою диету — у него есть кое-кто на примете, кому она будет очень кстати!
        Наслаждаясь полетом, болтовней морпеха и открывающимися сверху видами, старательно прятал трясущиеся до сих пор, руки. И ведь не тряслись они, когда складывал останки в рваную палатку, не тряслись — когда Бен обрадовал новостью о вышедших на охоту, Младших. А вот сейчас, в покое — затряслись мелкой, противной дрожью.
        Можно танцевать на краю. Смеяться от боли. Бледнеть от ярости. Можно сдерживать себя столько, сколько никому даже и в голову не придет. Можно держать лицо.
        Но придет момент и тебе придется стиснуть зубы и спрятать трясущиеся руки.
        И надеяться, что этого никто не заметит!
        Или сделает вид, что не заметил.
        — Шесть Хозяев, у каждого по десятку Младших. Олег, ты меня слушаешь?  — Вот, как никогда, именно сейчас Бен не вовремя, со своими рассказами!
        У меня совершенно другое на уме и это "другое" совсем не сходится с реальным положением дел: погибший квартет, что примечательно, шел нам навстречу. И погиб, от волчьих клыков. А следы волчьей стаи растворились, плотно утрамбовав снег вокруг палатки и исчезнув ровно на том месте, где и появились — в трехстах метрах от сосны, слева-сбоку, оставляя дерево в аккурат "за" палаткой!
        — Олег?
        — Бен, если вернешься к сосне без меня, крепко запомни, там три растяжки!  — Отмахнулся я, выйдя на секунду из режима "аналитика".  — И вообще — рули молча. Кажется, нас совсем недавно съели… Зря я трупы прибрал!
        Появление волков, в свете новостей, обрастали очень неприятными подробностями.
        И, как говориться, если при сложении, а и б вы получаете галиматью, то за этим кто-то стоит и мутит воду!
        — Бен! Хозяева умеют открывать порталы?
        — Порталы и сферы перемещения.  — Аркан почесал затылок.  — Уж не знаю, как, но — открывают.
        — Порталы, сферы… Я еще что-нибудь не знаю? В туман они обращаются? В летучих мышей? И почему я только и слышу: "Хозяин и Хозяин"? Где Хозяйки? Почему Младшие так ненавидят местных оборотней? Впрочем, вопрос некорректный — их все ненавидят… Ненавидели…
        — Олег, головой стукнулся или тоже приболел?  — Морпех попытался пощупать мне лоб и свести все в шутку.
        — Если бы не "приболела" Анна, нас бы вчера уже сожрали. И, если бы не возникли идущие нам навстречу "ловцы удачи", уж не знаю, шли ли они защитить или убить нас, но съели их. И съев, вернулись к хозяевам. Надеюсь, сообщив, что цели уничтожены и с того света не вернутся…
        Дрожь в руках прошла, голова работала просто на диво быстро и ровно, перекладывая факты и фактики в стопочки, подравнивая по обрезу и вновь начиная перекладывать, тасовать и подгонять под уже известные ответы, которых было совсем не много, а скорее, откровенно мало.
        — Хозяек мы видели, несколько раз.  — Расстегнул переданную мной сумку, достал из нее сухпай и принялся задумчиво вертеть его в руках, словно решая сожрать или вернуть обратно.  — Тонкие, большеглазые, фигуристые. Вот такие…
        — На себе не показывай…  — Сколько лет живу, а вот некоторые вещи так и остались на уровне двора.
        — Волосы белые, глаза… Я видел синеглазых и черноглазых. Болтали, что видели зеленоглазую, но… Именно, что "болтали". Очень быстрые. Постоянно в движении. Движения резкие, словно марионетками управляет неумелый кукловод, дергая за ниточки слишком сильно. О тумане и летучих мышах… Тут, я думаю, ты побольше меня знаешь… А в остальном — только слухи.
        — Бен, ты хочешь сказать, что никто не отловил, хоть парочку и не препарировал? Никто не наблюдает, не сводит концы с концами, сводя все в одно целое? За 20 лет?!
        — Не кричи на меня.  — Бен примирительно поднял руку.  — Были такие, разумеется. И на кусочки резали, и на иммунитет проверяли. Током били и огнем жгли. А женщины их… Неделю их видели, а потом их и след пропал. Словно и не было в природе. Сами Хозяева предпочитают обычных. Так сказать, два-в-одном: и покувыркаться, и покушать.
        — Как же у вас все сложно-то!  — Я уставился небо, затянутое облаками, белыми и серыми, легкими и словно наполненными черными ледяными шариками, тяжелыми, едва удерживаемыми тонкой внешней оболочкой облака.
        — Уже на у "Вас", а у "Нас", дражайший капитан Мухаммадиев. У нас!
        Бен обиделся, в очередной раз приняв все на свой счет.
        Как, с такой обидчивостью, он до лейтенанта выслужился?!

        Глава 22

        ****

        — … Младшие работу выполнили, Хозяин!  — Новообращенный замер на одном колене, не в силах оторвать глаза от пола и встретится взглядом со своим новым повелителем, с его кровавыми глазами, запросто заглядывающими в его душу.  — Надо ли проверять?
        — Нет. Нет нужды.  — Далиэль Кон-Элитарр с хрустом распрямил затекшую спину, отрываясь от бесконечных бумажных дел, которые наполняют жизнь любого долгоживущего смрадом разложения людей-однодневок.  — Стая Веррн давно исполняет наши указания и ошибок не делает. Можешь идти, младший.
        Едва за человеком закрылась дверь, Далиэль встал из-за стола, прошел к двери и запер ее на ключ, оставляя его в замке. Вышел на середину комнаты и достал из кармана полиэтиленовый пакетик, с бурым от крови, кусочком ткани, внутри.
        Разорвав обертку, вампир вытряхнул тряпку на левую руку и накрыл сверху, правой. Замер и растворился в тишине кабинета.
        Метель впервые за все свое существование встретилась с существом, возникшем в ее тяжелых объятиях в тонкой рубашке и расшитом пиджаке, длиной ниже колена. Существо охнуло, провалившись в снег по пояс, хлопнуло в ладоши и исчезло, оставив после себя быстро засыпаемую снегом, глубокую яму.
        "Ковер придется выбросить!"  — Лязгая челюстями и трясясь всем телом, вампир крутился у камина, пытаясь согреться.
        Мокрую одежду давно унесла местная служанка, худая и невзрачная, сгорбленная, словно старуха, хотя даже не заглядывая в суть человека, было понятно, что ей нет и тридцати. Бокал подогретой крови прогнал последствия переохлаждения, а вот испуг, так просто, не прогонишь.
        Не имеющие собственной крови — плохо приспособлены жить в холоде. Их место там, где тепло, где ярко светит жаркое солнце, а корм резво бегает по горам, демонстрируя миру свою горячую кровь, свой темперамент, свой жар внутренних сил, огонь любви и ревности. Что толку с этих, серых и забитых собственной властью, людишек? Приходится подогревать кровь, добавлять и смешивать в коктейли, чтобы получить хоть один глоток той силы, той страсти.
        Далиэль Кон-Элитарр все сильнее и сильнее ненавидел этот разваливающийся городок, этот стратегический центр, столь важный, сколь и омерзительный в своей слабости.
        — Мечтаешь о теплых краях?  — Черная тень заняла кресло позади "Второго, среди равных".
        — Да, Джаулин.  — Далиэль отставил на каминную полку недопитый бокал.  — Мы уже потеряли северные области на всех континентах и караулить здесь, именно здесь, больше нечего.
        — На соседнем континенте, есть маленький городок, в котором до сих пор производят медикаменты.  — Тень лишилась своей клубящейся пустоты, обернувшись обычным вампиром, любующимся игрой пламени.  — На этом — люди словно забыли, что такое болезнь. "Там" и "здесь" совершенно разные миры. Они всегда враждовали, не смотря на то, что общего у них намного больше, чем разделяющего.
        — Их было кому ссорить!  — Понятливо кивнул головой, Эль города.  — А старые обиды такие сильные. Такие яркие и незабываемые…
        — Теперь, их есть, кому объединить!  — Джаулин встал-вытек из кресла.  — Я недоволен!
        Без звука завалилось на ковер безголовое тело, подергивая правой ногой.
        Брезгливо отбросив голову на пылающие дрова камина, Джаулин издал тихий смешок.
        — Что прячешься, Кайта? Разве ваш хозяин обращался с вами не точно так же? Или опасаешься, что тебя постигнет такая же участь? Ты ее не заслуживаешь. Ты — рабыня, хоть и ангел. И всегда была ей. И всегда будешь. Вашу рабскую суть видно не вооруженным взглядом… Он называл вас — "Орудиями", а вы и радовались…  — Джаулин прищурившись, наблюдал, как сгорает в огне голова одного из старейших вампиров, служивших ему с самого начала.  — Иди, детка, ты не заслужила оскорблений, ведь ты — всего лишь… "Орудие", предназначенное исполнять волю его. Ты даже не заслуживаешь смерти. Меч и топор могут стать чем-то более нужным, а ты — нет!
        — Зато, за мной, не надо проверять!  — Осмелилась ответить на оскорбления, Кайта.  — Я исполняю приказы…
        — Не задумываясь.  — Джаулин взял кочергу и поворошил дрова.  — Нашла чем гордиться. Ах, сколько же на вас лжи, крови и предательства. Сколько вы погубили, "исполняя приказ". Что начинается со лжи, заканчивается кровью! Найди мне того, кто может объединить оба континента. И… Тех, двоих, тоже найди!
        Тень растворилась, а ангел замерла, принимая решение.
        "Как же это сложно! Каждый раз принимать решения, каждый раз мучится в сомненьях, и искать оправдания".  — Кайта гордо дернула подбородком и горько рассмеялась — дергай или не дергай, а Джаулин прав. Очень не любит лгать красноглазый. И проигрывать — не любит. Оттого и не играет. И — не врет. Вот и сейчас — сказал все, что думал. Наказал провинившегося, заодно предупредил оставшихся глав кланов — работа должна быть сделана вовремя.
        Неотвратимость наказания — вот главный стимул для многих разумных, не только для людей.
        Кайта замерла, прислушиваясь к тонким нитям судеб, звенящим на штормовом ветре перемен. "Тех, двоих"  — найти не сложно — все смертные для ангела подобны редким зубьям расчески, которым негде спрятаться от взора небесной канцелярии. И судьбы их — вполне просчитываемы, той же самой небесной канцелярией.
        Только где ее взять, "небесную канцелярию", если ключи от нее находятся у существа, только что давшего ей задание.
        "Придется по старинке, ножками и чужими глазками…"  — Ангел чуть обрадовалась: наблюдать за смертными их же глазами, это бывает так пикантно! Иногда. Чаще всего, нынешний человеческий взор скользит по земле, к небу поднимаясь лишь для того, что бы проверить, а не пойдет ли дождь…  — "Раньше хоть книжки можно было почитать, клипы-фильмы посмотреть, а теперь…"
        Тело ангела уже давно замерло в междумирье, оставляя кабинет с безголовым телом, над которым тихо выл новообращенный — без своего Хозяина его дни сочтены, а смерть неприятна. И болезненна!
        Кайта почувствовала легкое мстительное злорадство и склонила голову, ожидая окрика-наказания от высшего существа.
        Не дождалась — Джаулин на такие мелочи внимания не обращает, а тот, кто был совсем недавно главным, сейчас вновь приятно занят и за своими рабами не следит. Ни за теми, что прислуживали ему, ни за теми, которых он доил пару тысячелетий.
        И вновь песня нитей, чужие глаза, странные места и совершенно сумасшедшие обстоятельства.
        Кайта старалась пользоваться глазами смертных очень осторожно, лишь едва касаясь их нити судьбы, хорошо помня к чему привело неуемное любопытство одного из ангелов, "зажавшего" нить слишком туго, увлекшегося чужой жизнью и адреналином: смертный прожил лишь на пару дней больше отпущенного, а вот разгребать все пришлось не одно столетие, получив вместо одной религии — две, похожих друг на друга.
        Используя вместо логики — божественное наитие, можно окончательно запутаться во всех своих начинаниях. Через короткий отрезок времени, Кайта вывались из междумирья опустошенная и расстроенная. Никто, ничего не видел. Пара смертных, один из которых ее любовник, ну, хорошо, любовник оболочки-аватары, исчезли, в до сих пор огромном мире, с его границами, договоренностями и табу.
        Восток догорал, доедаемый Младшими и молодыми Хозяевами, которых старейшины отпустили на вольные хлеба, поднабраться сил и опыта. Кое-кто из молодых, разумеется, лишился головы — Восток — дело тонкое и запугать того, кто уже и без того запуган своими властителями — очень легко. Сложно остановится, пока не поздно и в руках "запугиваемого" не появится камень или тяжелый кетмень, острый серп или тяжелый цеп, опускающийся прямо на голову глупца.
        Восток и Запад, громче всех доказывающие свое превосходство культур, догорали на собственных кострах, подбрасывая в огонь все новые и новые кости, подливая крови, от которой стена пламени становилась только выше и жарче.
        Увиденное Кайтой ее и радовало, и пугало: нет, континенты никто объединять не пытался — старые обиды и спустя двадцать лет остаются обидами. Только — въевшимися в кровь. Но вот территории бывших США и Канады, словно кто-то сшивал толстыми нитками, грубыми стежками, прямо по кровоточащему мясу бывших городов и поселений. Стягивая в единый кулак и превращая в монолитную массу. Пока еще этот "кто-то" не догадался пустить в мир новую религию, которая бы скрепила эти народы единой целью, связала и развернула массу в сторону нового пути.
        Пути, вновь ведущего в ад, как все, что делается благими намерениями.
        Соседний континент просматривался плохо — там спокон веков хоть и крестились, но делали это в обратную сторону, а ангелов и вовсе в грош не ставили, пользуясь своими, местечковыми, крылатыми. Которые на контакт не шли, приказы выслушивали отстраненно, а исполняли их очень вольно. И, зачастую, не исполняли вовсе — отсталая страна с отсталыми нравами, ничего не поделать.
        Кайта не любила восток. Ни азиатский, ни, тем более — российский. Самой себе признаться, что не любила за странную смесь рабства и свободолюбия — не могла, а найти сотни других причин — всегда без проблем. Волна голодных кровососов, прокатившаяся по всей поверхности земного шара, голодных, уставших от долгого путешествия и неожиданно оказавшихся в местах, где горячей крови полным-полно, стерла интеллигенцию, как класс и вид, подъела бомонд, оглушительно потом блюя на каждом углу, и принялась за серое человечество, словно хищники ворвавшиеся в стадо овец.
        Кто бы мог подумать, что это самое "человечество", уже один раз давшее пинка зарвавшимся вампирам, превратится в массу существ, связанную лишь узами родства и разделенную конкуренцией, завистью, разными точками зрения на жизнь соседа. А ведь именно они, эти самые человеки, тяжелым кулаком громили эльфийские орды, оттесняя их к последнему морю, в надежде утопить проклятое племя, стереть с лица своей планеты наглых пришельцев, возникших из ниоткуда. Не случись предательства — и стерли бы! Вступились за вампиров "мелкие народцы", грудью встав на защиту тех, кто никогда и ничего не сделал сам, пользуясь трудами своих соседей. Вступились, оттянув удар и дав врагам уйти за океан, бросив союзников на растерзание взбешенной толпы. Оттого и не осталось в мире гномов и хоббитов, и прочих, иже с ними. Раз предавшиеся врагу — предадут снова, бегая в своем предательстве по кругу, как белки в колесе.
        Возвращение свое, кровососы тоже подготовили со всем тщанием, как и отбытие: заранее наладили кучу сказок о чудесном мире, в котором правили чудные эльфы, правили мудро и заботливо. Опустив лишь тот факт, что заботились они о своем кормовом запасе, обманывая слушателей и читателей.
        Ангел тяжело вздохнула — сама зачитывалась этими книгами, пока не встретила Джаулина, лично поведавшего ей, кто именно рассказывал Толкиену о "чудных эльфах" и их делах.
        Потом пришли холода и вампирам, привыкшим к совсем иным условиям жизни, пришлось "подвинуться". Холод был страшен им в первую очередь тем, что, сколько не пей горячей, свежей крови, все едино находишься в состоянии полусна, с трудом контролируя не только младших, но и собственную перистальтику.
        Люди принялись жаться к северу, к холодам и долгим ночам…
        — Витаешь в облаках?  — Старая подружка, старая стерва Тарретта, верная собака Джаулина, тут как тут, наблюдает за ликом ангела, читая в ее глазах все, словно в раскрытой книге.  — Снова пойдешь подмываться?
        И юмор у нее — даже Джаулин передергивает плечами, услышав повторяемые снова и снова, шутки. И ведь не была такой, совсем не была такой Таррета, еще пару десятилетий назад. Смешливая и грозная, редко использующая свой карающий меч, предпочитая достучаться до сознания человеческого, до души и сердца. Оттого и работала медленно, но не печалилась по этому поводу, просто подмигивала и сообщала всем наезжающим, что "лучше меньше, да лучше"! Что стало с ней?
        "А что стало с нами?!"  — Кайта замерла, задав самой себе такой простой вопрос, ответ на который привел ее в ужас.
        — Правда, страшно смотреть на мир, сняв розовые очки?  — Тарретта отвернулась и пропала в серебристом сиянии ангела-хранителя, возвращающегося к своему подопечному…
        … О том, что использовать в качестве "топлива" можно не только свечи на чистом воске, артефакт предполагал. Его новый владелец перепробовал уже десятка два разных типов свечей и, подзуживаемый зомбаком, вовсю экспериментировал с "пищевыми добавками", добавляя в воск то пару капель своей крови, то делая фитили из шерсти оборотня, а то и вовсе используя вместо воска — животный жир, вытопленный из разных зверушек.
        Пчелиный воск и хлопок — вот самые любимые ингредиенты для ковра-самолета, но… Нельзя не отметить, что на парафине можно лететь дольше, хотя развить максимальную скорость просто невозможно, а смоляная пропитка дает такого пинка, что максимальная скорость уже не кажется такой уж максимальной.
        "Зомбяк продолжает удивлять!"  — Ковер-самолет долго прислушивался к разговору и теперь, когда оба его ездока придремали, начал усиленно соображать, собирая полученные данные воедино. Очень сильно мешал тот факт, что если в мысли Бена ковер залезть мог, то вот в разум зомбака, сколько не бился, влезть не получалось. И, если совсем недавно это можно было списать на повреждения ожившего утопленника, с его жидкими мозгами, то теперь… "Зомбак" менялся прямо на глазах, прогрессируя и изменяясь. Сброшенный вес, ежедневные тренировки, четкие рассуждения и чувство юмора. На пути существования артефакта, таких личностей было немного. И не только из людей: создатель не отличался терпением "зомбака", а о чувстве юмора можно было и вовсе забыть. Может быть, это из-за того, что магу вечно некогда?
        Вновь попытался проникнуть в сознание "зомбака" артефакт и замер в восхищении — ему это удалось! Удалось!
        — Ну, привет, гость не прошенный!  — Спокойный голос, за которым прятался такой ураган, что "Кокон…" попытался ретироваться, от всех проблем подальше.
        Не получилось.
        Зато получилось рассмотреть кое-что, от чего "ковру-самолету" захотелось оказаться как можно дальше от этого сознания, так далеко, что…
        Поднатужившись, артефакт вырвался на свободу, проверяя все свои мерности — не осталось ли чего там, в том покое, наполненном ураганом.
        "Зомбак" стал еще интереснее и опаснее, как говорится, "страшноинтересно" состоит из двух слов: "страшно" и "интересно".
        По сравнению с разумом Бена, разум "зомбака" казался простым и понятным, только страшным своей странной, потаенной мощью, переходящей все возможные пределы.
        В этом разуме, как в тесной клетке, содержались такие эмоции, такие ощущения и впечатления, что "Кокон…" стукнул сам себе по "щупальцам", с дрожью тянущихся обратно, как рука наркомана тянется к шприцу с дозой, даже зная, что эта доза — смертельно-последняя.
        Сидевшее в "зомбаке" существо однозначно не могло быть человеком!
        Нечто овладело телом утонувшего юноши и теперь приводило эту оболочку в идеальное состояние, выпрямляя, растягивая, скручивая и выжимая.
        Колеблясь, "зайти на огонек" еще раз или ну его, "Кокон…" отвлекся от управления структурой полета и на короткое мгновение упустил одну из "струн", впуская в кокон холодный воздух.
        — Бр-р-р-р-р!  — Бен, сладко спящий сидя, получил в лицо полной чашей: и холодный воздух, и колючие кристаллики снега, мгновенно просыпаясь, переходя из бытия сна, в бытие реальности.  — Это что было?
        — "Кокон…" твой прикалывается.  — Зевнул Олег, переворачиваясь на другой бок.  — Что-то интересное углядел, вот и чудит.
        — Олег…  — Аркан, переварив услышанное, ткнул парня под ребра.  — Поясни, что ты сказал!
        — Бен, изверг, дай поспать!  — Потребовал Олег, закутываясь плотнее в свою теплую куртку.  — Прилетим, спросишь. Если вспомню — расскажу.
        — Так! Медведище, бурый…  — "Стекло" пошел на конфликт, точно зная, что не выспавшийся Олег тварь злопамятная, зловредная и вообще — жутко некультурная.  — Рассказывай! Или это опять — твои фантазии?
        — Бенджамин Аркан!  — Толстяк закинул руку за голову и задумался: толи обидеться и отвернуться, толи — рассказать то, что только что приснилось. Победило желание поболтать, раз уж спать не дают.
        — Бен, любой мир, любого человека, из яркого, чистого и веселого, превращается, со временем, в уныло-серое подобие. Дни текут за днями, дом-работа — работа-дом, изредка — пьянки и драки. Кто-то — большинство — спокойно с этим мирится. Кто-то — лезет в бутылку, грузит себя наркотиками, религиозными практиками и адреналиновыми действиями. Кто-то — ищет новый мир, но уже — в себе…
        — Ты ищешь в себе?
        — Да. Или ты считаешь, что можно бегать часами, наслаждаясь только каплями дождя или пота, стекающими по лицу? Если есть время, которое ты тратишь только на одно действие, почему-бы не подключить сюда второе, а то и третье? Так что, поневоле начнешь представлять мир не в одной системе координат, а сразу в нескольких. А это, господин лейтенант, уже развитие фантазии, во всем ее блеске и красоте!
        — Все равно — ничего не понял!  — Признался Бен, со вздохом.  — Причем тут твои фантазии и мой артефакт?
        — Бен… Только представь себе, что твоему артефакту не одно столетие… Представил?  — Олег дождался кивка головы своего спутника и широко улыбнулся.  — И, если ему не одно столетие, только представь, сколько всего он видел, слышал, где он мог побывать! Да за это время и самый стальной чайник обзаведется если и не разумом, то какой-то его составляющей!
        — Ага. А мы его, потом, на огонь, воду кипятить!  — Рассмеялся Бен.  — Нет, Олег, тут ты сам себя перехитрил! Эдак ты и до восстания машин доберешься! Не фиг, дражайший мой коллега по всем неприятностям, расписывать теории, в которых нет смысла. И капли правды — тоже нет. Железка останется железкой. Человек — человеком. Реальность хоть и серая, но четко логичная и понятная, штука…
        — Бен, у тебя компьютер был?
        Аркан отрицательно покачал головой — житие в казарме, а потом и просто "житие", к обрастанию вещами как то не располагали.
        — А машина?
        — А на фига?
        — Тяжелый ты человек, Бенджамин Аркан!  — Олег повернулся на бок, прекращая разговор.  — Такие примеры обломал!
        — Считаешь, что артефакт — живой?  — Бен замер, ожидая ответ.
        — Живой — точно нет. А вот разумный… Скорее всего — да. Только мы с ним общий язык найти не можем. И, дай поспать! Тоже мне, медведище… Барибал!
        "Ковер-самолет" от таких откровений даже скорость сбавил. Странное мировоззрение обычного человека, считающего, что разумное может быть и НЕ живым! Сам себя, "Кокон…" считал еще как живым! Настолько живым, что все эти люди… Оказывается, могут быть такими интересными!
        "Стекло", прислушиваясь к ровному дыханию напарника тоже задумался.
        "Вот умеет же, умеет, зараза, так сказать простую мысль, что потом полночи вертишься, пытаясь понять — врет или правду говорит! Все-то у него просто и понятно: "серый мир надо раскрасить"! "  — Аркан покачал головой, точь-в-точь, как это делал в последние годы жизни его отец, когда Бен уже начал жить своей головой, но думать, еще, не научился.  — "А если и вправду? Просто общего языка не нашли?! Значит, может быть, и холодильники могут мечтать? И мой артефакт — однажды со мной заговорит?"
        "Ну, уж, ни за что!"  — "Кокон…" честно отгородился от внешнего мира, занимаясь своим любимым делом — устраивая вылазку в соседние измерения. Можно было снова дождаться, когда Бен отмоет "подсвечники" и уберет их в "пенал", но вот так, из-под неба одного мира, перепрыгнуть в небо другого — это что-то!
        И, пока люди спят, не контролируя и не вмешиваясь в полет, почему бы и нет?
        Сине-красный осьминог, в коралловом море, с щупальцами уходящими в N-мерность и гигантская, оранжево-лиловая сороконожка. Давненько "Кокону…" не приходилось так быстро перемещаться, удирая от двух таких разных, преследователей. Едва он успел скрыться в другом мире, буквально "за углом", как осьминог и сороконожка вцепились друг в друга, вырывая кипящие куски плоти и жадно их поглощая, ни на секунду не останавливаясь и не отвлекаясь на то, что бы зарастить собственные прорехи, полученные от когтей и щупалец соперника. Выглядывая из-за угла, "Кокон…" восхищенно наблюдал, как безмозглые в этом мире сущности, тень более высших, отражают происходящие в верхних пределах, события. Сейчас, где-то "там", куда ковру-самолету пока и доступа нет, сошлись в схватке две силы. Две армии или два существа. Первым лопнул осьминог, раскидывая свои частицы на десятки миров. Частицы теряли свой цвет, становились серыми и таяли, таяли, таяли.
        Сороконожка пережила своего соперника совсем не на много — сине-красная плоть, которой она так торопливо давилась, заглатывая в себя, вырвалась на волю, развалив хитиновое тело на две ровненькие половинки, сучащие своими ножками и изгибающиеся во все стороны.
        — Жадность и спешка — Второй и четвертый признаки глупости.  — Артефакт вспомнил своего создателя и его длинную линейку признаков.  — Первый признак — зависть. Третий — злоба.
        У глупости было 55 признаков. У мудрости — только два.
        "…Миров целое N количество. В одном и том же мире — N-мерность. Все эти мерности встречаются в единой точке, предельно малой и неизмеримо огромной — одновременно. Тот, кто откроет "дверь" в этот мир — сможет беспрепятственно перемещаться по мирам, с любой мерностью. Я назвал мир нулевой мерности — Ничто. Ничто — отправная точка, как для оси абсцисс, так и для ординат. Остался пустяк — найти Ничто не в теории, а на практике!
        Но, если есть Ничто, нулевая точка, то, как туда попасть простому смертному?!
        Кто говорил о "простых смертных", Крокки? Нет! Ни ты, ни я, ни даже высшие сущности — рангом с бога или творца, в Ничто не поместятся. Только "матрикаты"  — матрицы и образы…
        Значит, нам там не побывать…
        Ищи свой путь, а там — посмотрим!"  — "Ковер-самолет" зачаровано ловил каждое затихающее слово из этой странной беседы, подслушанной "из-за угла".
        "Значит, все-таки есть нулевая точка! Есть!"  — Хвалил себя самого за сообразительность, "Кокон…"  — "Но, если эта точка — "НОЛЬ — для всех…" Значит… Ай!"  — Замечтавшийся артефакт едва успел ретироваться из измерения, поджав свою мерность, как цветок лепестки, в крепкий бутон.  — "А ведь так и съесть могут!"
        — … Рассвет, колючий, зимний, неласковый — вид сверху. Развалины и голый лес — прилагаются.  — Олег изучал город, свесившись с края ковра-самолета, и комментировал увиденное таким тоном, что Бену очень, очень-очень, хотелось дать ему пинка и послушать, с каким криком Олег будет лететь вниз пятьсот метров. И что останется от него, после приземления.  — Но все не так и плохо. В ближайшей видимости три десятка целых домов, так что для "мародёрки" место есть. Машины, думаю, сдулись и проржавели, так нам они и не нужны. Еще бы пару полицейских участков ломануть и будем по шею в малине ходить!
        — То есть исцарапанными и в красном соке?  — Уточнил Аркан, с ужасом слушая самого себя. Вот, что ни говори, а "с кем поведешься, на того и дети будут похожи"! А мышление Олега — еще та зараза заразная, ничем не перебиваемая и не остановимая. Еще чуть-чуть и их будут считать если и не любовниками, то братьями — точно!
        — Ты, дом-то хоть помнишь, пенсионер застуженный?  — Толстяк, устав разглядывать город, сел ровно.  — Или как?
        — Я все помню…  — Огрызнулся Аркан.  — Крыша была выше всех… А таких, вон, на весь город, всего четыре. У моей еще и балюстрады нет — когда дрались, снесли… Случайно… Ну и кресло, белое, пластиковое, должно лежать…
        — Бен… Я искренне тобой восхищаюсь!  — Олег лукаво сверкнул глазами.  — Такая память! Такая внимательность! Такая предусмотрительность — и все тебе одному, досталось! Ау! Какой стул? Какая балюстрада? Снегу — метра два, на каждой крыше!
        — Надо было тебя, все-таки, пнуть!  — Аркан задумчиво почесал отросшую бороду, искренне ненавидимую, но… "согревает, согревает в холода, борода!" Вон, у Олега борода растет — три волосинки под левой ноздрей и целых пять — на подбородке! Как говорит сам толстяк — "пучок растительности". Оттого и ходит вечно в лыжной маске, пугая животных.
        — Выбираем вон то здание.  — Аркан ткнул рукой в дом, блестевший целенькими стеклопакетами.  — У моего, точно, окна были целые. Особенно на восьмом-девятом этажах. А уж про тринадцатый-четырнадцатый и вовсе молчу…
        Олег пожал плечами — можно подумать артефакт его слушается и вся эта перепалка, и взаправду, чего-то стоит. Хотя, если как фактор снятия стресса, то — да, стоит!
        Пока "ковер-самолет" заходил на посадку, управляемый твердой рукой морпеха, парень проверил оружие и приготовился к неприятностям, которых, как правило, долго ждать не приходится, сколько ты к ним не готовься.
        Снегу на крыше оказалось ниже колена, что никого не расстроило. Нашелся и белый, пластиковый стул, и даже тот самый флакон из-под лака, что находчивый морпех применил не по назначению.
        Олег специально обошел все здание по краю, заглянул за край и присвистнул, представляя траекторию падения собачек, пытаясь найти скелеты, пока не вспомнил, что тагриссов, Бен сжег.
        Вот и новое слово — "тагрисс"! Что имел в виду тот вампир, называя свою команду оборотней — "тагриссами"?
        По словам Бена, пришедший по его душу был нагл, неосторожен и очень юн. Длинноухий — то есть точно — вампир из перворожденных, не новообращенная мразь, старательно гоняющаяся за свежей кровью и мясом. Но слишком молод. По словам Бена — вряд ли старше двадцати пяти.
        — Олег!  — "Стекло", возившийся с дверью, наконец-то с ней справился и теперь принюхивался к запахам, идущим с лестничной площадки.  — Пошли.
        Лестничная площадка 15-го этажа уже пострадала от времени и просочившейся с крыши, воды. Мороз устроил на площадке настоящий каток. А вот 14-й, а уж тем более — 13-й этажи, поражали своим пыльным запустением, тишиной, грязными окнами и сухими стенами, потолками и полами, словно и не было сверху толстой ледовой корки.
        14-й этаж, с четырьмя дверьми, ведущими в четыре разных квартиры-студии, ничем особым не поделился — ну не отдирать же позолоченные троны, установленные в туалетах и некогда изысканное женское белье, аккуратно разложенное по полкам огромного шкафа. Или сотни пар обуви, от веселеньких босоножек, без каблуков, до монстров на 10-ти сантиметровой подошве или с 13 сантиметровым каблуком-шпилькой!
        В другой квартире явно жил помешанный на мечах японист, увесивший две стены мечами, короткими и длинными, кривыми и прямыми.
        Клинки, кстати, оказались полным фуфлом!
        Быть может, во всей этой коллекции и были "жемчужины", вот только искать среди сотни, нечто стоящее…
        И Бен, и Олег совершенно спокойно махнули рукой — не настолько все в мире плохо, чтобы вновь начать бегать с холодными резалками для мяса. Пуля в голову — намного вернее, быстрее и проще. Да и подпускать к себе, кого-нибудь с открывашкой, ни один уважающий себя вампир не будет.
        В третьей квартире, на широкой кровати-траходроме, уютно устроилось пять мумий, хорошо просушенных за 20 лет лежания в пустой квартире.
        Четвертая поделилась двумя упаковками минералки без газа, макаронами и большим запасом специй. Особым восторгом были восприняты Олегом сушеные древесные грибы, закатанные в полиэтиленовую, водонепроницаемую, упаковку и упаковки фунчозы, соевой спаржи и соуса, от одного запаха которого Бену хотелось спрятаться на другом конце земного шара.
        На тринадцатом этаже, в квартире, в которой Бен уже похозяйничал, все оставалось на своих местах: приоткрытая дверца шкафа, распахнутая дверь в ванну и тишина, что давила на голову и тогда, и сейчас.
        Тайник с оружием, найденный и разоренный морпехом в свой первый визит, вызвал у Олега странный смешок, пробравший Аркана нехорошим таким стадом мурашек, пробежавшимся по его телу в поисках места укрытия.
        — Ты чего?
        — Бен…  — Олег почесал бровь.  — То, что ты нашел тайник с оружием — это здорово. То, что ты в живых остался — просто чудо-чудное!
        Стенная панель, кажущаяся монолитно-прочной, отлетела в сторону, едва толстяк приложил свои усилия к нужной точке и отошел в сторону, демонстрируя пяток гранат с оборванным огрызком лески.
        Гранаты, морпех, тут же прибрал в сумку с "находками", предварительно проверив каждую, едва ли не облизав.
        — Так… А эта дура как здесь оказалась?!  — Искреннее изумление в голосе напарника, заставило Аркана посмотреть в другую сторону, где на затянутой трехцветными обоями, стене, висела простенькая репродукция какого-то морского судна, волны под которым шли слева направо, а паруса, отчего, надувались в обратную сторону.
        Теперь стенка повернулась на скрытых петлях, открывая еще один узкий, но глубокий, оружейный шкаф, из которого выходил Олег, с трудом удерживая в руках двухметровое ружье, неведомого калибра.
        — Это что за монстр?!  — Морпех представил себе, какая должна быть у этого "кошмара" отдача при выстреле и поежился — при особой глупости стрелка, синяком не отделаешься!
        — Знакомься, Бен! Это — Противотанковое Ружье Симонова, в просторечии — "Дура"! Говорю сразу — сам видел такое только в кино, в музее и в страшном сне!  — Олег нежно провел рукой по вороненой стали ствола.  — И не думал, что буду вот, запросто, держать ее в руках, аж где-то в Канаде!

        Глава 23

        ****

        Пришлось рассказать Бену, о правилах "закладок" оружия, на территориях "принципиально не дружественных", государств — иначе ведь не отвязался бы, старый проныра.
        При этом, еще и сделал такое лицо, будто я сам, собственными руками не вытаскивал подобные закладки, сделанные нашими "лучшими друзьями", как с Востока — через пролив, так и дальними, Западными. У них, скажу честно, закладки были по-богаче. И взрывчатки, соседи не жалели, и на средства связи, не жопились. Вот только оружие предпочитали не столь дорогое, как наши — в схроне нашлось четыре "СВД", старые "калашниковы", из которых десяток был еще 7,62, с деревянными прикладами! Два "Утеса", пяток "ТТ" в масле и из свежего — "USP" и "Коготь", в мои годы проходивший как оружие спецназа и только-только начавший свое шествие в спецчасти. У нас — был! Проверив механизм, тут же сменил свой "Глок" на "Коготь". Неведомый мне составитель "ухоронки", не поскупился на пластиковые магазины-удлиненки, чем заслужил мой полный "одобрямс"!
        Бен приценивался к снайперке, произведенной, как бы еще не в шестидесятые годы, прошлого столетия, судя по некоторым деталям.
        Четыре тяжелых ящика, на которые я подумал, что с патронами, оказались совсем не с патронами: в каждом ящике лежало по четыре, двадцатилитровых пластиковых, армированных, баллона с маркировкой "Весна пришла — 4\4".
        Видимо, кто-то в Канаде действительно настолько достал, что для него припасли "весну", да еще и в количестве, способном сперва отравить, а потом и поднять в воздух, весь город. Посмотрев на баллоны, поправил себя — трижды. Ну, хорошо, вру. Дважды!
        Судя по "зеленым окошкам", газ прекрасно себя чувствовал внутри пластика, оставаясь очень даже боевитой, штуковиной.
        Н-да, зря думал, что "наши", взрывчаткой не озаботились, очень даже зря.
        Но, вот на связи — пожадничали!
        Ящики с газом Бен обходил по длинной дуге, опасаясь даже дышать в их сторону.
        Вот интересно, а если бы "растяжка" сработала, "Весна" бы пришла?
        Мой идиотский смех перепугал морпеха, заставив подпрыгнуть на месте.
        Ну, вот такой я и есть — как вся наша братия — скрытый садист и любитель оружия. Желательно такого, которое делает очень громкий "Бум-м-м-м-м", в назначенное время и оставляет после себя лишь жалкие остатки подорванного. Так что, если вам сообщают, что взрывное устройство было заложено профессионалом и его части отправлены на экспертизу, знайте совершенно точно — вам врут! Устройство, заложенное профессионалом, "частей" не оставляет. Если только, не надо отправить следствие, в длительное пешее путешествие, за тридевять земель, и желательно — раком!
        Нашлась и еще пара "пустячков", заставивших меня "пропустить" их при первом осмотре, а затем непринужденно спрятать за пазуху, когда Бен отвернулся, оттаскивая СВД на стол.
        БОЛЬШЕ КНИГ НА САЙТЕ —KNIGOED.NETKNIGOED.NET(https://knigoed.net/)

        Два красно-зеленых несессера, со спецпрепаратами, на все случаи жизни.
        Не надо ему знать о них. И лучше будет — если и не придет то время, когда придется рассказывать.
        — За раз, все не перевезем.  — Бен уже вовсю готовил что-то, на маленькой, походной газовой плите.  — А оставлять тут — пропадет все, рано или поздно.
        — На "Дуру"  — рот не разевай!  — Сразу предупредил я, усаживаясь за стол и сдвигая в сторону полуразобранную "СВД".  — Я там к ней чемоданчик нашел… Так что, теперь у нас есть чем танки подбивать!
        — И патроны?  — Бен оторвался от готовки, разворачиваясь ко мне.
        — Патронов — две сотни. Станция, для изготовления новых и комплект оптики. 20-ти кратной. Все — немецкое, на спецзаказ.
        — То есть, твоя "Дура"  — новая?
        — Хм. Сомневаюсь, что именно эта "Дура" помнит немецкие танки, но вот назвать ее "новой", язык, все-же, не поворачивается. Думаю, затевалось что-то, да вампиры все планы перемешали, как это у них водится.  — Я расстегнулся и вздохнул.  — Оттого и "Весну" притащили. Следы заметать.
        — Дашь пальнуть?
        — Тьфу, на тебя, Бен!
        Обменявшись любезностями, мы рассмеялись.
        Что ни говори, а жить постоянно серьезно, это не для меня.
        Скучно.
        Вот и Бен попал под очарование раззвиздяйства и импровизации, а Вродек, уж на что привыкший к порядку, радовался каждому дню так, словно и не чаял его прожить!
        — Давай, помянем…  — Я разлил по стопкам, принесенным из зала, прозрачную и тягучую жидкость.  — Эрик фон Гелленау, барон Лютов! Царствие тебе небесное и пусть земля будет пухом.
        — Аминь…  — "Стекло" привычно "махнул" стопарь и замер, пытаясь продышаться.
        Я последовал за своим спасителем и с трудом выдохнул, чувствуя, как чистый спирт прокладывает себе дорогу по пищеводу, заодно проверяя — нет ли где язвы, чтобы ее хорошенько прижечь.
        Язвы не обнаружилось и напиток, разочарованно, булькнул в желудок, пробивая на "пожрать".
        — Бен! Ты чего?  — Я смотрел на морпеха, на текущие из его глаз слезы и перекошенное страданием, лицо.
        Неужто его так тронуло?!
        — Г-г-г-г-г-г…  — Простонал Бен.  — Кха-а-а-а-а…
        "Э-э-э, нет. Это не тронуло. Это — "прихватило!""  — Понял я, глядя в эти поразительно честные, наполненные слезами, глаза.  — Выдыхай, Бобер!
        — Что это было?  — Аркана пробило на "пожрать", еще хлеще, чем меня и с тарелки он метал в рот с такой скоростью, что и Пэйн бы позавидовал.
        — Медицинский спирт, господин лейтенант!  — Я подмигнул морпеху и отобрал у него кастрюльку с супом — иначе лопнет, страдалец.
        — Не питьевой?  — Уточнил "господин лейтенант", для пробы вдохнув и выдохнув.
        — У нас — питьевой…  — Сдерживая смех, констатировал я непреложный факт.
        — Страшные вы звери, флотские!  — Все правильно понял Аркан и протянул стопку.  — Наливай, сам говорил — положено трижды, помянуть!
        Вот за это я его уважаю — очень быстро учится. Жаль только, что быстро учится — плохому, а так — классный мужик! Будем на корабле — лично договорюсь с Нептуном, о долгой жизни в любых широтах и штормах!
        Если этот старый пердун меня не забыл, разумеется.
        Морпехи в США это особая элита, которой затыкают массированные дырки и морские они отнюдь не от слова "море". Кое-кто из них, типа Бена, например, море видел только при перевозке. Да и то, чаще всего их катали на самолетах — без парашютной подготовки, на автомобилях и грузовиках, ну и пешком — куда деваться от реальности. Бен рассказывал, что в последние годы перед появлением вампиров, армейские части США прошли глобальную модернизацию и списали от четверти, до половины личного состава, заменив пехотинца, на роботизированные системы.
        Которые благополучно сдулись, едва выдвинулись в дело Младшие.
        Или — тагриссы?
        В чем у них разница, кто знает ответ?
        — Как вы живете, если о противнике так мало данных!  — Я в сердцах отложил в сторону нож и вилку.  — Нихрена вы о нем не знаете…
        — Думаешь, твои — знают?  — Бен мгновенно разозлился, переходя разом в наступление.  — Твоих вообще, за пару недель продали. Нам рассказывали, как все было! Дольше всех джапы держались — у них культура не на эльфах помешалась, так что они… На целых три дня, дольше всех продержались…
        — Думаю, с другой стороны тоже много что "рассказывали".  — Примирительно поднял руку, я.  — И, да, думаю, "мои" знают. Флот, он хоть к суше отношение имеет отдаленно-снабженческое, тем не менее — за свои семьи держится. У вас, кстати, то же самое творится. Если капитаны не полные дебилы — всегда добром расходились. "Нос", конечно, показать норовили, но…
        — С тобой совсем не интересно, Олег. Нет в тебе азарта и патриотизма. Только практицизм, цинизм и психология.  — Бен покрутил в руках стопку, с налитым спиртом.  — Давай за тех, кто что-то сделал. Пусть земля будет…
        Ошибался Бен — патриотизма во мне хоть отбавляй, только вранья я нажрался на две жизни вперед, оттого и жизнь наша, с Настеной, пусть и не была медово-шоколадной — всяко было, но вот вранья — не было. И "контора" наша, военно-морская, далеко не святая, своим старалась не врать.
        Это журналистам плели, что хотели.
        А теперь, уж нам с Беном-то, делить точно нечего.
        Оба — бездомные, не вписавшиеся в эту реальность, вояки-мародеры.
        Не брал меня сегодня спирт, гарантируя завтра с утра дикий сушняк.
        Растревожил душу склад и разговор за столом ее не успокоил.
        Пришла пора посмотреть правде в глаза — поодиночке, малыми группами — мы обычный корм.
        Корм вампира, который бегает, блеет и кормится сам, не требуя ни теплых овинов, ни заготовки сена.
        Корм, который прибежит сам, стоит только поманить пальчиком, напомнив о вечной молодости, силе, скорости и власти. Особенно — власти.
        Выбравшись из-за стола, подошел к огромному окну и минуту, если не больше, пытался понять, как оно открывается.
        Оказывается, на себя и — вбок, скользя на запыленных полозьях-направляющих в сторону стены.
        Совершенно упоительно, по-дурацки устроенная система открывания.
        Смысла ее я не понял, но раз столько лет прослужила верой и правдой, значит, сделали с троекратным запасом, как положено.
        Ледяной воздух ворвался в кухоньку и разочаровано выметнулся обратно в окно, оставив после себя морозную свежесть и крупинки снежной пыли, острые и быстро тающие.
        Высунувшись в окно, утвердил локти на подоконнике и замер, разглядывая творящийся внизу бедлам.
        Занесенные снегом крыши авто, одно даже щеголяло сине-красными мигалками, разбитые витрины в супермаркете напротив — не забыть туда наведаться — и пустота. На нетронутом снегу нет даже птичьих следов, не говоря уже о следах всяких разных, диких животных.
        Ветер приносит частицы свежести из недалекого, свежевыросшего леса, но до конца атмосферу страха, за эти двадцать лет, так разогнать и не смог.
        Странно…
        Природа должна торжествовать, а вместо этого — тишина и отсутствие зверья.
        — Бен! Ты, когда летом здесь был, зверье было?  — Я развернулся от окна, дожидаясь ответа.  — Или тихо, так же, как и сейчас?
        — Тихо было.  — Подтвердил морпех, мгновенно трезвея.  — Думаешь… Беда?
        Вот и что сказать, что у меня паранойя разыгралась? А из-за чего? Из-за того мелкого факта, что окна целые далеко не во всех домах, а вот в этих многоэтажках, стоящих почти в центре города, правильным квадратом — разбитых окон почти и нет?! Или, что воздух здесь — странно иной, словно насыщенный едва заметными, мускусными нотками, как очень дорогие духи? И, где, звезды все освети, животные?!
        До ночи спели "отмародерить" шесть этажей, выламывая железные двери и нещадно затаптывая чистые полы, своими грязными сапогами-унтами.
        После тяжелого вздоха Бена, покрутившего пальцем у виска и напомнившим, что золото так и осталось в ходу, пришлось делать второй заход, собирая все драгоценное и золото-серебряное. Пакета четыре получилось.
        Думаю, намного больше осталось в ненайденных нами сейфах, но на сегодняшний день впечатлений хватало: квартиры не всегда были пустые, а тела — не только взрослых.
        Учитывая, что все тела были найдены в своих постелях, получалось, что безносая пришла к ним ночью, молчаливая и серьезная. И бесконечно добрая.
        Не будь у меня "практики" мозгой подвинулся бы…
        Стаскивали все в квартиру-"оружейку", как примерные хомяки сразу все раскладывали по кучкам, готовясь к быстрому смыву, на всякий случай.
        Бен все порывался заставить меня снова подружиться с артефактом, но недавний сон, когда ко мне в гости завалился цветок клевера и принялся совать свой нос куда не просят, желания связываться с "ковром-самолетом", не вызывал.
        А вот твердая уверенность, что мы плохо понимаем происходящее, только нарастала, заставляя злиться на самого себя.
        Еще мой дед, учил меня, что мир надо изучать. Но изучать неторопливо, осторожно и уважительно, иначе мир, всегда сможет дать пинка в ответ на твою торопливость или невнимательность.
        — Хороший улов…  — Бен потягивал янтарную жидкость из пузатого бокала.  — Килограмм сто уже можно готовить к перевозке. Трим будет прыгать от восторга! Чего молчишь?
        — Богатею думкой…  — Признался я, в собственной глупости.  — Слишком все ровно идет.
        Найденный на восьмом этаже забитый под завязку бар, вознаградил нас дюжиной бутылок коньяка имени французского императора, заодно и торта.
        После настоящего, армянского, французский горлодер у меня не пошел. Так же как и хваленный "Хеннеси". Пришлось довольствоваться виски, хоть и тоже — не фонтанного качества.
        Обогреть всю квартиру, с нашими возможностями, просто нереально. Оттого и устроились прямо в кухоньке, плотно закрыв все двери и оставив приоткрытым, окно.
        Завернувшись в спальники, честно пожелали друг другу спокойной ночи, и через пару минут Бен засвистал носом, упылив в царство Морфея, на винных парах.
        Дождавшись, когда напарник перевернется носом к стене, бесшумно выбрался и из спальника, и из кухоньки, и из квартиры.
        Сна ни в одном глазу. Удивительная легкость и четкость мысли.
        Обмотав унты полуистлевшими простынями и сняв с предохранителя "коготь", начал осторожно спускаться вниз, отсчитывая этажи и радуясь странной прихоти строителей, украсивших стены лестничной площадки светящимися полосами, стрелками и огромными надписями, устроившими между этажами огромные световые проемы и выложившими ступени странными, чуть пружинящими под ногой, шероховатыми на ощупь, плитами.
        Только зря простыни рвал, боясь разбудить Бена.
        Впрочем, ступени эти начались этажа с десятого и днем, как-то прошли мимо сознания, не оставив ни малейшего следа в голове.
        Дойдя до пятого этажа тихо выругался — лестничный пролет дальше отсутствовал как вид, видимо громоздясь где в подвале, кучей битого бетона и арматур, согнутых под разными углами и, за двадцать лет, успевших качественно проржаветь.
        Фонарик-жучок, модернизированный и улучшенный, с пятью светодиодами, включающимися по очереди, осветил аккуратный спил, на последней лестничной клетке. Аккуратный настолько, что скажу честно — я представления не имею, чем его сделали. Даже не могу себе представить, какой болгаркой надо работать, чтобы отпилить секцию лестницы, от площадки, так идеально.
        В фантастике моих времен упоминались мононити, тончайшие клинки и прочая прелесть.
        Может, кое-что и пошло в ход?
        Убрав фонарик в карман, лег на бетон и замер, вслушиваясь в тишину подо мной.
        Особо подозрительного не слышно и не видно. Пропасть в пять этажей, снизу вверх, ни для какого зверя, не преодолима. А птице достанется из "когтя" так, что перья вниз полетят, легко кружась и покачиваясь.
        "Хочешь что-то услышать — сядь и не слушай!"  — Привалившись спиной к стене и закрыв глаза, замер, сосредоточившись на собственном дыхании.
        Первое, что слышится в этом случае — шум крови, пульсирующий стук сердца, легкий шорох одежды. Мы ни на минуту не остаемся в тишине. Отсюда и испытание тишиной.
        У нового тела слух оказался так себе и это я выяснил сразу, еще по дороге в деревню. Лишний вес, одышка и давление — не самые добрые друзья специалиста-"слухача". В этом теле, на подлодку, к акустикам, я точно не попаду…
        Все можно тренировать. И слух, и зрение. Только терпения для этого надо… А времени — еще больше.
        А вот сидя на лестничной площадке пятого этажа, в темноте, становится понятно: времени больше нет.
        Не судьба мне сбросить вес, "за два года"…
        Тихий шорох существа, коснувшегося стены своей крепкой шкурой, резанул по нервам сильней, чем я ожидал. Следом — неосторожные движения посыпались, как из рога изобилия: кто-то неторопливо двигался по коридорам подо мной, не выше второго-третьего этажа, один раз мне послышался сдавленный стон, но вот это могло быть, как раз, галлюцинацией.
        Через 15 минут, фантазия отрисовала в голове замок ужаса, с качающимися, ржавыми цепями, крючьями, стонущими любовниками и прочей ахинеей. Строгая логика, проломившись через картинки, отбросила их назад, прочь в темноту, оставив только один-единственный факт: внизу кто-то есть.
        Стараясь не шуметь, не хрустеть суставами, едва ли не на четвереньках, поднялся на шестой этаж и с наслаждением выпрямился.
        Мир далеко не полон розовых единорогов. Встречаются и такое, от чего бежать надо быстро и старательно заметать следы.
        Покуривающий на лестничной площадке Бен, едва не отправил меня на тот свет, своим хриплым "кха-кха".
        — Не кури здесь. Внизу есть жильцы.  — Предупредил я, устраиваясь на подоконнике рядом и принюхиваясь табачному запаху.
        — Все едино — уже поздно.  — Бен открыл окно и выбросил в него окурок.  — До утра ждет? Или прямо сейчас начнем собираться?
        Пришлось пожать плечами. Если за день вся наша мышиная возня осталась незамеченной, то уж ночью лучше не шевелиться.
        — Тогда, я — спать.  — Бен зевнул.  — Теперь еще и не покуришь, вволю.
        — На крышу сходишь, не обломишься…  — Стараясь не скрипеть дверью и не клацать замками, я отгородился от внешнего мира и завалился спать, мечтая лишь о том, чтобы утром, все услышанное мной оказалось плохим сном, буйством моей фантазии и стуком крови в ушах.
        Утром проснулся от того, что этот жаворонок, чтоб ему летать свободно, умудрился уронить чайник, полный кипятка, на пол.
        Хорошо, что сам не обварился, и мне не досталось, но вот грохот стоял такой, будто там не чайник упал, а как минимум — "статуя свободы" рухнула. А потом, восстала и упала еще раз, звеня катящейся по полу, головой.
        После завтрака еще раз переложили честно намародеренное, изредка переругиваясь.
        Аркан считал, что сдавать надо все оптом, тому же Алексу, а вот я…
        Идея мне не нравилась. Слишком много Алекс от нас получает и слишком много интересуется, давая взамен крайне мало. Мастер Сибатси, к слову, более справедлив при расчетах и вопросов не задает вовсе, пользуясь тем, что ему рассказывают.
        Я так и заявил Бену, нарвавшись в ответ на то, что я, де, неблагодарный сукин сын, толстая скотина, скверно относящаяся к своим и вообще — провокатор и мистификатор.
        После моего напоминания, что к "своим" я не отношусь — изначально, морпех почесал затылок и решительно отложил в сторону самые дорогие товары — оружие и патроны.
        К баллонам он так и опасался приближаться, словно только от одного его вида они прохудятся и взорвутся — одновременно. И это человек, с офицерскими погонами!
        Так же, между делом и руганью, решили, что на первые этажи полезем завтра, с утра. Только, не через верх, а осторожно, ножками по земле.
        Я пойду, а Бен, как более меткий и опытный, будет страховать меня с ковра-самолета, заодно и эвакуировать, если там, внутри, станет совсем не холодно.
        За полдня очистили оставшиеся этажи, разжившись золотом и камнями и пятью пистолетами, в богатой отделке: не дом, а мечта милитариста! Что ни квартира — личное оружие, что ни личное оружие, так отвисшая челюсть! На найденном нами "Люггере"  — дарственная надпись, выведенная готическим шрифтом. А на "Смит и Вессоне" в серебре — поздравление с серебряной свадьбой!
        После обеда прошлись по оставшимся многоэтажкам, оценивая фронт работ. Работы было много!
        Все четыре многоэтажки, выстроенные по одному проекту, роднились богатыми квартирами на верхних этажах и отсутствием лестничных пролетов, на уровне четвертого-пятого, этажей.
        Бен уже после второй предложил сваливать, ко всем местным духам, прихватив то, чего уже насобирали, но меня возмутила такая расточительность — добро пропадает!
        Пришлось ковру-самолету стать осликом, что таскает вьюки с добром с крыши на крышу "мелкопородных", небоскребов.
        Вниз решили не таскать — в одной из квартир жил заядлый турист у которого позаимствовали безвозмездно — то есть даром — упаковочную пленку.
        А, может быть, и не турист был человек, а готовился к переезду? Или вообще — впадал в нирвану, "хлопая пузыри"?
        Как знать…
        За десять дней успели вычистить и вывезти в чисто поле все, до чего дотянулись и на что наткнулись.
        "Схрон" устроили в 20-ти километрах от города, в чащобе, наполненной следами хищных лап и голосами птиц — самом верном показателе того, что существо разумное сюда еще не добралось и опасаться за наши припасы — повода нет.
        Все это время, ни я, ни Бен даже не заводили разговора о том, чтобы заняться нижними этажами.
        Странный, иррациональный страх, держал нас в своих силках, отпуская лишь на те часы, что мы проводили вне города.
        Охота, перетаскивание барахла — отвлекало от города, в котором не появлялись ни птицы, ни звери, не смотря на близость леса, молодого и полного сил, взламывающего асфальт своими крепкими корнями, захватывающего жизненное пространство города терпением и временем.
        По молчаливому соглашению, от дома к дому летали на чудо-артефакте, приземляясь на крышах и не рискуя оставлять свои следы на девственно-белом снегу улиц. Город, в котором Бен так удачно оказался в первый раз, давил на нас своей пустотой, просевшим от времени и сгнивших коммуникаций, асфальтом; зиял пустыми глазницами окон и покосившимися вывесками и столбами с уличными указателями; рвал душу тихим свистом ветра в проводах и звоном обваливающихся стен домов, сдавшихся времени, ветру и воде.
        — … В первый раз я взбирался по пожарной лестнице.  — Бен притащил из квартиры снизу еще один пластиковый стул и теперь с чувством и толком, дымил на крыше, предаваясь воспоминаниям.  — Окно на шестом этаже оказалось удачно разбитым и единственным — без решетки. Как оказалось — окно лестничной площадки. Все остальные были далеко, в решетках, а входная дверь стояла заваренной…
        — Хватит.  — Остановил я его.  — Не хочешь — не полезем. Точнее — не полезу!
        — Не хочу.  — Бен широко улыбнулся.  — Правда, не полезешь?
        Вместо ответа вытащил из кармана толстый ежедневник и бросил его морпеху на колени — пусть изучает. Пусть внимательно прочтет и вновь примет решение. А я… С меня хватит — начитался!
        Дневник я нашел во втором доме, в пустой квартире, по полу которой были рассыпаны пустые шприцы и ампулы, с отломанными головками, с надписью: "Инсулин".
        24 ампулы. 27 календарных записей. От начально-восторженных, захлебывающихся от избытка чувств, бурных и наивно-детских — первых. И до последних, в которых уже нет места мольбам, проклятиям или эмоциям — вообще. Осталась только констатация фактов. Страшная в своей простоте.
        "… 437 тысяч, 851 человек… Мы — больше не город… Мы — больше не люди. Мы — даже не корм. Мы… Мы — инкубатор!"  — Бен, в отличии от меня, не стал читать все от начала и до конца, ограничившись последними страницами, с вложенным в них фото миловидной девушки, с неотразимой улыбкой и копной разноцветных волос, в боевом раскрасе и с прикушенной дужкой очков.
        Мне очень хотелось верить, что это именно она — писавшая те строки. Близорукие глаза, чуть прищуренные без привычных очков, смотрели твердо и выдавали характер своей владелицы с головой — решительный и расчетливый.
        — Что делать будем?  — Бен захлопнул ежедневник и провел по обложке рукой, придавливая липучку.
        — Весну в гости звать…  — Огрызнулся я, усаживаясь рядом.  — Раз есть, значит, надо пользоваться!
        — Очень удачно, ты не находишь? И взрывчатка есть. И куда применить — тоже есть! Просто роялище!  — Бен, зная мою любовь "случайностям", издевался напропалую.  — Что, теперь веришь в Бога и Его Промысел?
        — Бен…  — Я тяжело вздохнул.  — В полусотне километров — АЭС и рядом — база… Это намного более важные цели, чем… Божественное, ага. Был бы он — не было бы "Весны…"!
        — Завтра?
        Я помотал головой в ответ. Что-то мне говорило, что мы и так очень много взяли на себя, проведя в этом городе целых десять дней.
        Безнаказанно.
        — Я пошел?
        — Полетел!  — Усмехнулся я, рассчитывая, во сколько, по времени, Бен уложится и успеет ли до темноты.  — Два ящика тащи.
        Рассчитывал я с запасом и надеялся, что…
        Ни на что я не надеялся.
        "Весна пришла" прекрасна тем, что это газ двойного действия — нервно-паралитический, формулу которого наши честно прихватили под шумок еще в девяностые и, модифицировав ее, смогли стабилизировать свойства, и — объемного взрыва. К баллонам прилагались три типа активаторов, от обычного — нажимного, до спутникового, теперь благополучно протухшего. Был и таймер — электронный — бесполезный без батареек, и дублирующий, механический, продолжающий работать всем бедам назло, заложенный в систему неким перестраховщиком, за что памятник бы ему построить, но — увы — перестраховщик пожелал остаться безымянным.
        — Часа за два управлюсь.  — Предупредил морпех, натягивая шапку поплотнее, словно ее могло сдуть порывом встречного ветра.
        Дождавшись, когда "ковер-самолет" скроется из глаз, сделал самую глупую глупость, что мог сделать в данном случае.
        Пошел и заглянул в глаза бездне!
        То есть — долго пялился вниз, лежа на животе и всматриваясь в пятиэтажную пропасть, пытаясь разглядеть на ее дне нечто, что подтвердит или опровергнет, написанное в ежедневнике.
        На миг мне показалось, что снизу на меня смотрит прекрасное женское лицо, с тонкими чертами, искаженными гримасой ненависти.
        Было или не было — буду считать, что бездна на меня в ответ не посмотрела, оставляя счастье радоваться миру, снегу и ветру в лицо — ведь свобода это только то, что у меня внутри…
        Вытащил из кармана пачку сигарет, снял пластиковую упаковку и открыл — приятный сюрприз: внутри пачки на три сигареты меньше, зато вложена изящная зажигалка. И даже рабочая.
        Достав сигарету, поднес огонек к ее кончику и замер, прислушиваясь к себе.
        "Не хочу!"  — Смятая пачка и ломанная сигарета летят вниз, на встречу с темный дном, а зажигалка отправляется в карман — пригодится!
        Мир любит шутки!

        Глава 24

        ****

        Призрачный вой вырвавшихся на свободу душ, прокатился волной по всему шарику, заставляя самых чувствительных покрываться потом, просыпаться с криком от ночного кошмара, хвататься за сердце, глотать судорожно воздух и вставать с колен, приглаживая вставшие дыбом, волосы. Боль, злость, торжество и радость — странный клубок, плотный, жгучий и пьянящий своим неповторимым ароматом самых острых, самых первых, самых простых, чувств.
        Джаулин впитывал его целых десять секунд, отвлекшись от долгого разговора с новым Старейшиной клана Кон, пришедшим на смену безвременно почившему от собственной нерасторопности, Далиэлю. Новый Старейшина сразу признал, что данными Далиэля совершенно не обладает, на его посты и привилегии не претендует и лебезил перед Джаулином, старательно отводя от клана Кон недовольство повелителя, в надежде пересидеть эту зиму, собрать весной Младших и…
        Читая мысли, недалекие и приземленные, Джаулин искренне расстроился, понимая, что с Далиэлем, точнее, со своим проявлением недовольства к Старейшине клана, он несколько поторопился.
        Новый Старейшина, не просто не обладал данными своего предшественника. Кроме древности рода, он вообще никакими данными не обладал!
        "Природа отдыхает не только на смертных…"  — Маг удерживал себя от единственного жеста, после которого по полу покатится голова сидящего напротив "существа".  — "Но Творец, в широте своей, дал им шанс…"
        Наслаждение обернулось болью, а затем в привычный кабинет мага ввалился трясущийся секретарь, прогоняя наваждение.
        — Мудрейший…  — Секретарь сжал кулаки и замер, пытаясь совладать с бившей его, дрожью.  — Роды Ла, Джен, Вае и Прен прекратили свое существование!
        Сэрон Кон-Элорда поспешил натянуть на лицо маску потрясения, пытаясь не начать прыгать по всему залу от радости: четыре старейших клана, помнящих Исход, больше похожий на побег, чем на отступление под ударами орд быстроживущего и быстроплодящегося корма, заполонившего планету и выдавившего вампиров прочь, прекратили свое существование! Три чудесных слова! Такие… Сладкие! С уходом этих кланов, Джаулин уже не так всемогущ — молодые кланы давно хотят жить по-своему, хотят других традиций и забав. Люди, за время отсутствия эльфов, придумали так много нового и интересного, что жить древними устоями — просто смешно. Зачем леса и охота на тех, кто в них приходит, если есть города? Города, наполненные свежей кровью, горячей, сытной и легкодоступной! Что проку в безумных Младших, из которых еще надо десятилетиями растить тагриссов, если есть люди, спешащие стать подобными своим богам, в обмен на укус?
        — Вон.  — Не повышая голоса, сказал Джаулин Старейшине, чуть приподняв бровь.  — А ты… Подробности!
        Секретарь, дождавшись, когда за Сэроном закроется дверь, достал из кармана свиток, разорвал его напополам, замер изваянием, а затем рассыпался мелким песком.
        Песок содрогнулся, словно кто-то стукнул снизу и из его глади выросли четыре фигуры, дрожащие и призрачные.
        — Тарпин Ла-Джарефф. Линн Вае-Заниль. Джен Джен-Баголь. Торн Прен-Митаэль.  — Фигуры делали шаг, склоняли головы и отступали, так и оставаясь призраками.  — Как это произошло?
        Призраки остались молчаливы и безгласны, лишь головы, склоненные и мрачные, злые взгляды по сторонам, на стоящих рядом и на Мудрейшего, который и сам не мог понять, что именно произошло.
        — Наши…  — Единственная женщина, перешагнувшая через проклятье природы, единственная женщина-старейшина, выпрямила спину.  — Наши семьи более не существуют, Мудрейший. Наши женщины — уничтожены, а дети так и не успели родиться и набраться сил. Твои слова стали ложью. Мы не получили…
        Джаулин поднял руку, останавливая готовые сорваться с уст женщины, слова.
        — Я спросил: Как Это Произошло?  — От звука его голоса, призраки старейшин, что оставались живы, пока их питает тень призыва, песок чести и свиток благородства, сделали шаг назад, снова опустив головы.  — Ну же! Ваше время уходит, и месть — вместе с ним!
        — Мы не знаем.  — Джен Джен-Баголь покачнулась.  — В дома женщин, силе хода нет. Мужчины лишь знают сплетни. А другие не знают ничего.
        — Это тоже самое, что и 17 лет назад? В год…
        — Нет. Тогда была единственная человеческая самка, доведенная до отчаяния. Она была одна и не опасна. Так… Недоразумение, не более.  — Перебил Мудрейшего Линн, на инкубатор которого и свалилось это недоразумение, успевшее дорого продать свою жизнь, напоследок сорвав всю трудную процедуру родов у полусотни первородящих женщин рода, поставив Старейшину перед выбором: оставлять уродов или пустить под нож? Победила рациональность и все 50 монстров отдали свои жалкие души и поврежденные тела более младшим, чье время появиться на свет, на тот момент, еще не пришло.
        — Они погибли одномоментно.  — Ла-Джарефф словно вынырнул из спячки.  — Все, сразу. И корм. И матери. И дети…
        Облики Старейшин рассыпались песком, из которого возник секретарь, голый и трясущийся то ли от холода, то ли от страха.
        — Хоть кто-то остался честен и чист…  — Джаулин скривил губы в улыбке.  — Очень неравноценный обмен — один голый секретарь, вместо четырех родов… Одевайся и приведи ко мне тагриссов. Я отправляюсь на охоту!
        Мудрейший все еще не мог поверить в то, что ни один из почивших, так и не одарил его посмертным проклятьем. Проклятье даже одного Старейшины — серьезная проблема, а тут их стояло четверо.
        Поневоле сам пойдешь искать убийц, просто для того, чтобы не оставаться у судьбы и удачи, в долгу…
        … Сопящий во сне Олег очень впечатляющее зрелище! Бен смотрел на своего напарника и старательно держал руки подальше от укола антидота, чешущегося со страшной силой, чешущегося намного сильнее, чем укус комара или ожог крапивы.
        Русский перестраховывался, но Бен ему был за это только благодарен — не известно, что это за "Весна пришла" и до чего она могла дойти за двадцать лет! Морпех по своему опыту знал, что порох, особенно черный, охотничий, с годами становится только мощнее, словно настаиваясь. Шрам на руке у соседского "сообщника" по воровству пороха и отбитые зады у всех пятерых искателей приключений, соорудивших пушку из водопроводной трубы, остались в памяти навсегда.
        Трубу нашли только через две недели, после дождя. У соседа на крыше. Не начни его заливать, так, возможно, и вообще бы никогда не нашли!
        После взрыва, погода словно с ума сошла, зарядив снежный ураган такой силы, что схрон едва не стал их гробницей — снег все сыпал, сыпал и сыпал, уже сравнявшись в рост самого Бена и не думая останавливаться на достигнутом. За трое суток — два метра.
        Аркан звонко чихнул, и пошмыгал носом — приближался зловредный насморк, нос тоже постоянно чесался, а Олег хихикал, что у морпеха аллергия на русские лекарства, язва.
        Ба-бам получился у них что надо — "Стекло" вернул в город все четыре ящика, рассудив, что такую взрывчатку кому-либо продавать, или, упаси небо, таскать за собой — нафиг-нафиг! Что там и как там будет — никто не знает, а руки человеческие слишком сильно зависят от слабых мозгов, человеческих-же…
        Олег и не возражал, лишь перетасовав баллоны из ящика в ящик, на "всякий случай".
        Точно таймеры синхронизировать не удалось, так что из города убирались на такой скорости, что перешли звуковой барьер. Но, до схрона долететь не успели — рвануло.
        Ковер-самолет, как пушинку, завертело раньше, чем Олег успел крикнуть "вниз". Итог экстренной посадки — две, вывернутых с корнем, сосны. И тормозной путь, длиной с Калифорнию!
        Через полчаса, добрались до схрона и тут пошел снег.
        — Чихаешь, кашляешь, зеваешь — пасть тут же прикрываешь!  — Олег сладко зевнул, забыв прикрыть пасть.  — Расчихался… Бациллоноситель!
        — Еды на сутки.  — Бен улегся по удобнее, закинув руки за голову.  — Воды хоть отбавляй, но…
        — К Триму ничего не повезем.  — Олег мгновенно понял, к чему клонит напарник.  — Уж лучше в Траннуик.
        — Глаз и ушей слишком много. Вродек, конечно, поможет…  — Аркан полуприкрыл глаза, рассчитывая дать себя по убеждать еще чуть-чуть.  — Да и с дочкой, не хорошо получилось… До места мы ее не довели…
        — Тогда — на ту сторону.  — Олег тяжело вздохнул.
        — Долбанулся? Через всю Канаду, на Аляску, а потом еще у вас пилить бог знает сколько!  — Этот разговор тоже начинался не в первый, раз.
        Олег хотел домой и Бен его понимал.
        Оставалось только сделать такой пустяк — добраться до соседнего континента.
        — Можно через Гренландию, Шпицберген, а там уже и Мурман!  — Олег потер лицо.  — Тысяч восемь, километров…
        — Пока зима — и думать нечего!  — Аркан икнул.  — Хватит. Раз решили в Траннуик, значит, туда и двинемся… Утром. Тебя там оставлю и буду таскать шмотки…
        — Лучше наоборот. Я останусь здесь. Иначе — засыплет так, что и по координатам не найдешь…
        — Тогда… Сегодня и полечу.  — Вера Бена в свой артефакт превосходила все на белом свете.  — Сутки туда и там денек. Так что к тебе вернусь через три дня. Жрешь ты мало, так что с голода не околеешь, вон какой запас еще есть.
        Бен пытался шутить, а зуд движения уже взял его в оборот, прогоняя насморк. Отчего-то Бен точно знал, что чем быстрее он вернется за Олегом, тем лучше все сложится.
        Бывали у него на памяти такие люди, от одного присутствия которых становилось проще жить, легче идти на задание или спокойнее идти в дозор. "Служба" таких людей облизывала, тщательно за ними наблюдала и всячески холила, и лелеяла, придерживая особо ретивых и не отпуская со службы всеми правдами и неправдами.
        Впрочем, они и сами, особо покидать родные отделения не спешили, создавая "мирок" в мире вонючих, вечно раздраженных вояк, всегда готовых дать или получить зуботычину, уйти в дозор и не вернуться или просто оказаться под горячей рукой очередного генерала, которому захотелось повышения.
        Любой ценой.
        Длинный тоннель, пробитый ими наружу, выходил на склоне оврага, демаскируя и привлекая внимание любого, кто бы его увидел. Оставалось надеяться, что "любого" еще долго не будет, а с остальным справится "АК".
        — Не забудь свечей закупить!  — Олег снова зевнул.
        — Не учи…  — Аркан уселся на свой ковер-самолет и вылетел под тяжелые тучи, все еще несущие в себе до самых звезд, пушистого и белого, снега…
        "Кокон перемещения", совсем недавно получивший урок, с осторожностью сунул свой нос в очередную мерность.
        Тихо, спокойно и пусто!
        Будь "ковер-самолет" человеком, у него бы отвисла челюсть, от удивления: пустой мир мерностью в 43 оси из которых 13 — текущее в разные стороны, время.
        Из 18-ти мерностей "Кокона…", пятнадцать тут же, трусливо потребовали вернуться к оставшимся трем, чувствуя неладное.
        Не успел.
        Непонятная сущность подхватила "ковер-самолет" так же легко, как взрослый хватает маленького котенка, отчаянно пищащего и требующего вернуть его под теплый бочок маме-кошке.
        Покрутив в руках, сущность сжала, затем растянула "тельце" артефакта, покрутила на пальце в разные времена и отпустила падать в пустоту. Поймала, залившись счастливым смехом, подбросила вверх и поймала на ладонь, пронзив острыми ноготками.
        Представляя себя в руках великана, "Кокон…" вспоминал все сказки, что успел добыть в голове Бена и старался сжаться еще сильнее. Стать маленькой песчинкой, способной просочиться через ловкие пальцы существа. Во всех сказках побеждала отвага и хитрость.
        Хитрость — чаще.
        Но, еще чаще, победителем был лишь один из сотен!
        Сущность все никак не могла наиграться, "залапав" все мерности до такой степени, что они уже зудели и раскалывались, вибрировали, как струны, все сильнее и сильнее, порождая странную мелодию боли, боя и чуда.
        Наконец, сущность положила артефакт на ноготь большого пальца и великолепным щелчком отправила его полет.
        Получив минутную передышку, ковер-самолет вспомнил слова "зомбака", о том, что "Любопытной Варваре, кое-что оторвали!"
        Что именно "оторвали"  — он не уточнял, но судя по плотоядной улыбке, ничем хорошим для Варвары все это не кончилось!
        Стягивая себя в привычную ограду "реального мира", такую уютную и безопасную, проверяя каждую свою "меру" на предмет всяческих неприятностей или неожиданностей, "Кокон…" блаженствовал.
        Если бы не затянувшееся "самоисследование", он был бы еще счастливее, но…
        Пришлось обращать внимание…
        18 превратилось в 51!
        Пересчитав себя еще раз, а затем — еще, для проверки, артефакт замер.
        Замерло пламя свечей.
        Замер в воздухе "ковер-самолет".
        Замер восседающий на нем Бен, именно в этот момент решивший зевнуть.
        Замер открывающийся портал.
        Мудрейший Джаулин закрывал уши от воющих во всю глотку тагриссов, испуганно пятящихся от полураскрытого зева портала, с замершими протуберанцами красного и синего цвета.
        Ангел нашла одного из двоих и теперь замерла в небытие, размышляя, что же ей делать и где второй.
        Замер падающий снег.
        Артефакт со вздохом признал тот факт, что мерность у него теперь — 51 и других вариантов, как разбираться с тем, что есть — уже нет.
        Зевнул Бен.
        Устремился к цели — "ковер-самолет".
        Открылся портал и из него посыпался на ковер пушистый снег, собираясь, в приличного размера, сугроб на мраморном полу.
        Мудрейший Джаулин смотрел на дохлых тагриссов.
        На землю упала последняя снежинка и облака поплыли по своим делам, решив, что с этого места уже хватит, пора лететь дальше.
        Ангел приняла решение.
        Мир понесся вскачь, догоняя секунды, отнятые у него новой сущностью, что еще не поняла саму себя и оттого опасную своей непредсказуемостью…
        Челюсть у Бена болела.
        Встреча с расстроенным папочкой прошла ровно так, как предсказывал Олег: руки за спину и пред светлы глазки Повелителя. От него, сперва в челюсть, а потом — все остальное.
        Второй удар в челюсть, планом не предусматривался. Как-то неправильно отреагировал господин Талль на известие о беременности дочки.
        — Вы уверены, что человеку, у которого сейчас Анна, можно доверять?  — Эрнест крутил в руках бокал с виски, не решаясь ни выпить его, ни поставить на стол.
        — Мой компаньон отзывается о нем очень лестно…  — Бен вновь потрогал больную челюсть и дал зарок — вернуть второй удар Олегу. За идею, так сказать…
        — Ваш компаньон?  — Эрнест улыбнулся и сделал-таки, глоток из бокала.
        — И Сибатси — единственный о ком Олег отзывается лестно.  — Бен с чувством потянулся, чувствуя, как тепло и горячий обед приводят к очень закономерному варианту развития событий: неудержимо потянуло в сон.
        — Я так и не понял, кто из вас — руководитель?  — Эрнест Талль сел на свое место во главе стола.  — Кофе?
        — Я тоже не понял.  — Честно признался Аркан, кивая в ответ на предложение благоуханного напитка.  — Наверное, в нашей команде победила демократия. Кто лучше владеет обстановкой — тот и становится у руля.
        — Банк примет на хранение, привезенное вами. Распоряжение я уже отдал. В хранилище вы или ваш компаньон могут попасть в любое время.
        — Вас и банкиры слушаются?  — Бен улыбнулся, вспоминая, с каким трудом, не взирая на его погоны, в банке оформляли новый счет.
        — Это мой банк.  — Эрнест даже бровью не повел.  — И, отвечая на не заданный вами вопрос — всегда был моим. Единственное условие — наркотики и взрывчатка передаются военному представителю города. Вашему Вродеку.  — Первое пойдет на медикаменты, второе — на защиту.
        — Оружия не много.  — Бен почесал висок, вспоминая "мародерку".  — Привезу, разберемся на месте.
        Горячий кофе прогнал сон, выстроил мысли в стройные колонны, идущие ровными рядами точно к намеченной цели.
        — Как она, там?  — Повелитель города вновь выбрался из кресла и, подойдя к окну, принялся рассматривать очищенную улицу, спешащих по тротуарам людей, ту самую пульсацию города, без которой невозможна сама жизнь.
        — Мастер Сибатси убеждал меня, что ей ничего не грозит. О том, кто она такая — я не сказал. А, по лету, можете снарядить экспедицию и забрать ее. Тут делов-то на 2000 миль в обе стороны.  — Бен осушил кофейный наперсток и прислушался к собственным ощущениям.  — Эрнест… Мне надо спешить.
        — Через два дня я соберу людей и… Заберу Анну. Сам, конечно, не поеду, об этом и речи быть не может… Но забрать ее надо сейчас. У нас есть лекарства, врачи и вообще, почти цивилизация…  — Эрнест Талль разговаривал сам с собой, по крайней мере, так могло показаться со стороны, не искушенному наблюдателю. На самом деле, каждое сказанное слово было сказано совсем не зря. Поймав в отражении стекла лицо Бена, изрядно побитое временем, изборожденное морщинами, но чисто выбритое, Правитель видел в нем, что все говоримое им — верно. Блеск глаз и улыбка убеждали отца, что выволочка стервозной доченьки успешно завершена и пора возвращать блудное чадо домой. Под крышу и крылышко. Пока она еще чего не натворила.
        — "Почти цивилизация"?  — Аркан покрутил головой, разминая затекшую за время разговора, шею.  — Поверьте — у Вас — цивилизация без всякого "почти". По ту сторону границы я знаю добрый десяток городков. Чаще всего, это города, построенные за последние десятилетия. Двух, максимум трех, этажные постройки. Огороды рядом с домом. Колодцы вместо водопровода. Любой, рожденный в таком городе или живущий, перережет глотку соседу за то, чтобы жить в вашей "почти цивилизации".
        — На территории Канады 24 города, в таком же состоянии, как и мой. Мы решили объединить свои усилия. Это — шанс для человечества. Вдоль границы, в США, есть еще три города… Но, до них далеко…
        — Инфраструктура и логистика.  — Бен кивнул головой, понимая, о чем идет речь.
        — Да. Две беды.  — Эрнест смотрел в окно, наблюдая за морпехом, свалившимся как снег на голову, с чистого неба. Две группы прошли по его следам и вернулись в состоянии трясущихся рук — этот человек, каким-то образом и вправду свалился с чистого неба, возникнув посреди небольшой лесной поляны, в пяти километрах от первого поста, вынесенного далеко вперед, в дозор.  — Если мы не объединимся сейчас — пойдем на корм.
        — Мой компаньон постоянно ругается, что мы не изучаем вампиров…  — Бен легко встал со своего места.  — А еще он ругается, что мы живем в изоляции, наплевав на соседей. И не только по стране. У нас есть соседи на всей планете. И, сколько бы мы не наводили порядок только здесь, только у нас… Они остаются нашими соседями.
        Аркан подошел к двери и взялся за ручку.
        — Люди из Доусона утверждают, что у русских сохранилась авиация. Четырехмоторный самолет с красными звездами уже дважды пролетал над Аляской.
        — Видите… Значит, можно летать!  — Бен вышел за дверь, переваривая новости. Теперь ему будет что рассказать Олегу, правда, тот нос после этого задерет до самых небес!
        "И правильно сделает!"  — Морпех почесал затылок.  — "Если бы летали наши — тоже бы нос задирал!"
        — Бен… Когда прилетите со своим компаньоном, думаю я смогу кое-что показать.  — Тилль подмигнул.  — Так сказать, наши секреты, в обмен на ваши секреты!
        — Заметано!  — Бен закрыл за собой дверь и расправил плечи.
        Зря Олег так разносит все и всех подряд, ругаясь на ленность и косность мышления. Просто он — на самом краю и не видит ни черта, кроме самой кромки горизонта, за которой и начинается нечто большее. Полетели русские — полетим и мы! "Б-17", конечно старье, но кто сказал, что на этом старье нельзя летать?! Надо просто вновь сжать в кулак растопыренные пальцы! Просто сжать пальцы до побелевших костяшек и встать во весь рост. Нет. Не сейчас. Сейчас вставать во весь рост — рано. Прав ведь Олег, прав — врага надо знать. Вскрывать на живую, травить и резать везде, где подвернется под руку. Не земля должна гореть — сам воздух стать ядом для тех, кто ставит человечество на одну ступеньку с бессловесной скотиной.
        А ведь и скотина может поднять на рога неосторожного, калеча и оставляя после себя реки крови и отпечатки копыт на ребрах.
        Дверь в номер, тот же, что и в прошлый раз, оказалась приоткрыта.
        А за ней, в легком кресле и с ликом глобальной скорби, сидел ангел…
        " П… приплыл!"  — Аркан почувствовал, как волосы встали торчком и порадовался, что и без того давно седой.
        А еще, морпех впервые в жизни оценил русский язык, соглашаясь с Олегом: Мат — это Искусство! И искусство не для каждого дня, а вот для таких, особых случаев, когда емкость стоит превыше вежливости…
        Неведомая сила, впрочем, Бен не сомневался, что это — ведомая ангелом, сила, втолкнула его в номер и захлопнула дверь, отрезая от коридора, хороших новостей и радужных планов.
        — Что, уже пора?  — Аркан честно ходил в церковь, и останки веры бродили в его крови.
        А тут — целый ангел и, судя по всему, именно по его душу.
        Так сказать — именной ангел!
        "Нет… Влияние Олега сложно недооценить!"  — Бен внезапно почувствовал, что торжественность момента какая-то прогорклая. Словно напарник стоял рядом и, улыбаясь, пояснял морпеху весь комизм ситуации, не обращая внимания на обозленного ангела, чьи силы разбивались о его характер.
        — Или снова, кого-то спасать придется?  — Все. Ангел упустил торжественность момента.  — Здравствуйте!
        — Здравствуй, Бенджамин.  — Кайта махнула рукой, и комната гостиницы приняла очень хорошо знакомую обстановку комнаты Джулии, в теперь уже разрушенном до основания, Форте-Чипевайан.  — Рада видеть тебя в добром здравии, "любимый".
        От хохота, Аркан повалился на кровать, все еще словно помнящую горячий танец их тел.
        — Не могу, сдохну от хохота!  — "Стекло", колотил руками по матрацу, задыхался, умолкал, но едва его взгляд попадал на ангела, все начиналось по кругу.
        — Прекрати истерику!  — Потребовала раздосадованная Кайта.  — Ты мужик, или баба, беременная?
        При упоминании беременности, Бен отдался упоительному чувству смеха со всей любовью, больше не пытаясь остановится.
        Через пяток минут, отсмеявшись, он сел на кровати и не сводя глаз с Кайты, попытался объяснить, что произошло.
        — Один мой знакомый, не так давно, сказал… Сейчас вспомню дословно, подожди, не перебивай!  — Бен пощелкал пальцами, вспоминая тот разговор…
        " — … Твоя любвеобильность — сродни проклятью!  — Бушевал Алекс Трим, пока мастер Сибатси зашивал ножевой порез на левой руке морпеха, чуть повыше локтя.  — Зачем, зачем, зачем ты полез к Мерсии?! Она же — замужем!
        — На лбу не написано…  — Бен знал, что виноват, оттого и терпел-выслушивал нотацию торгаша, вытащившего его из всей этой ситуации самым простым способом — стукнув рогатого мужа красотки Мерсии по затылку, чем-то тяжелым.
        Получив от женщины поцелуй, сопровождаемый ругающимся шепотом Алексом, Бен по темным улицам пробрался к дому мастера и теперь "получал", тихонько вздыхая и морщась от боли.
        — Скажи мне, лейтенант морской пехтуры… Как ты умудряешься?  — Олег вытирал голову после водных процедур, все еще попахивая мазью для подтяжки кожи. Точнее — пованивая.  — На острове — две замужние. В городе — снова замужняя. Там, где мы встретились, там тоже была замужняя?
        — Вроде — нет.  — "Стекло" попытался пожать плечами, но получил подзатыльник от мастера с одной стороны и Алекса — с другой.
        — Сиди смирно!  — Рыкнули на него с двух сторон.
        "А вот интересно… С Олегом они себя так не ведут!"  — Бен шмыгнул носом.  — "Словно на расстоянии держит он их. А мастер, вообще от толстяка просто млеет… Еще и японскому его учит!"
        — Так… Подведем маленький итог…  — Алекс уселся на стул, развернув его спинкой вперед и положив на нее руки.  — Валить вам надо. Быстро и еще вчера. Мэльт устроит Мерсии допрос и… Как всегда, обломается. Так что начнет рыскать по городу, разыскивая "любовника".
        — Утром и уйдем.  — Аркан зашипел — иголка японца ткнула особенно глубоко, словно наказывая за глупость.
        — Знаешь, Бен… Я вот тут думаю…  — Олег повесил полотенце на шею.  — Ведьмы у тебя уже были. "Классических" женушек, думаю было тоже не мало, в твои-то шестьдесят, с хвостиком. Теперь тебе в "коллекцию" надо ангела! Для равновесия, так сказать!…"
        Кайта, беззастенчиво шарящаяся по воспоминаниям сидящего напротив мужчины, дернулась, как от полученной пощечины. Ничего не поделаешь — тот, кто лезет в чужой шкаф, темный и запертый на десяток замков, просто гарантированно найдет в нем скелетик. И, слава Звездам, если только один. А не завалит костями и черепами. Кулаки ангела сжались и разжались: во-первых, Бен ни в чем ее не обманул. А во-вторых — его дела, теперь не ее забота. Произошедший переворот, "постап", как когда любили писать и придумывать простые смертные, оказался на диво прозаичен. Как щелчок камеры, что отделила один кадр от другого. На одном кадре — семь миллиардов человек, а на другом — кормовая база для миллионов вампиров. И все. Никаких громов, молний, падений метеоритов. Только правительство, что обменяло свои души на власть и бессмертие. Кто-то откупился народами. Кто-то избавился от семей или последователей. Прыгающие вокруг военных баз Младшие вывели из строя электронику, ставя окончательную точку в войне, которую никто и не стал объявлять.
        С едой не воюют.
        Ее просто — употребляют по прямому назначению.
        — Ты и твой дружок,  — Кайта вновь махнула рукой, меняя обстановку комнаты на бесконечный пляж: белый песок и синие волны, под легкими облаками в голубой вышине.  — Мешаете очень серьезным существам. Охота на вас объявлена и только дело времени, как быстро вас найдут и выпьют. Я помогу, сколько смогу… Но могу я сейчас совсем не много. Предупредить. И дать совет. На большее, прости, меня не хватит.
        Аркан задумчиво сидел на песке, пересыпая его невесомые песчинки из руки в руку.
        — Вам надо разделиться и не появляться в обжитых и плотно населенных местах.  — Кайта вновь занялась сознанием бывшего любовника своей аватары, но вместо податливого и горячего мужского сознания, которым она привыкла манипулировать, перед ней возникло нечто, чему и описания не было!
        Легким щелчком, "нечто" выставило ангела вон, больно и совершенно не церемонясь. А затем, перешло в наступление, не принужденно ломая все барьеры и с опрокидывая заграждения, выставляемые ангелом на пути.
        За мгновения, страшное существо оплело своими щупальцами сознание самой Кайты, считало воспоминания и брезгливо выплюнуло, словно не ангела, а таракана.
        На короткое мгновение существо нависло над Кайтой, словно размышляя: раздавить или просто дать пинка?
        И ушло, оставив в покое.
        — Что-то еще?  — Голос морского пехотинца вырвал высшее некогда существо, из прострации от полученной трепки.
        — Ангелы могут смотреть глазами людей.  — Бесполое существо вдруг с ужасом осознало, ее не просто "попробовали" на вкус или "взломали". Сущность сделала нечто более страшное…
        Легкий запах лаванды и терпкий запах крови больше не преследовали Кайту. Не было тонких нитей, столь тонких, что и порвать-то их было нельзя!
        Что пугает ангела больше, чем небытие?
        Свобода!

        Глава 25

        ****

        Морпехи могут драться и сквернословить. Веровать в Бога и не бояться ни одной стороны — ни Света, ни Тьмы. Они даже могут быть хорошими ребятами, в конце концов. Но, вот чем они не могут быть — они не могут перестать быть морпехами. Морпехи, это наши ВДВ-ники.
        Хотя, нет…
        Зря я их на одну досочку поставил. Ведь я толком не знаю ВДВ-ников, а из морпехов знаю одного Бена, а этого слишком мало, чтобы разбрасываться сравнениями.
        Но, думаю, и среди тех, и среди других есть уникальные личности.
        Вот, Бен, например, уникальнейшая личность, доложу я вам!
        Хоть уже и шестой десяток разменял, кобелино чумазая, а все на него женщины заглядываются!
        И учиться ему не лень.
        И жиром, Аркан так и не заплыл, до сих пор с легкостью сдавая офицерский норматив и посмеиваясь надо мной, при этом.
        И учить — умеет, тут уж нет шансов врать, ибо — умеет, и все тут.
        А вот врать — не умеет.
        И не учится.
        И проверять женщину "до того, как"  — тоже — не умеет, вечно втравливая себя и опосредованно, меня, в какие-то передряги. А иногда, не только меня, втягивает в неприятности, со своими знакомствами женского пола.
        Так что, плюсов у него, ровно столько же, сколько и минусов, что и называется балансом в личности.
        И если эта "сбалансированная личность" сейчас мне не откроет дверь, я ее, эту самую дверь, к хренам собачьим, выломаю!
        А потом пойду ломать "сбалансированную личность", хотя мне это вряд ли удастся, конечно, но я приложу все усилия!
        "Ну… Получи, фашист, гранату!"  — Я сделал шаг от двери, почесал нос и на выдохе саданул дверь ногой, в районе замка, с хрустом выламывая косяк и распахивая дверь. За которой сидела замотанная в белую простыню, быстро становящуюся красной, симпатичная женщина, лет тридцати-тридцати пяти, с растрепанными волосами цвета "синяя слива", широко распахнутыми синими глазами, сплющенным носом, из которого кровь текла на простыню и странно вывернутой рукой, с пальцами, торчащими во все стороны.
        Посмотрел на дверь, на косяк и присвистнул — целенькие!
        Значит, хрустело не дерево.
        Женское лицо на глазах приобретало синюшный оттенок, наливались круги вокруг глаз, а простыня становилась все ярче и ярче.
        Рот повторял рыбьи движения, не выдавая ни звука — надеюсь еще на пару минут, пока я ей, хотя бы пальцы не вправлю… Иначе, компаньон меня точно грохнет!
        — Руку покажи!  — Потребовал я и женщина протянула левую, неповрежденную.  — Правую, руку…
        Такое же безропотное подчинение, с глазами разумного существа, находящего в состоянии грогги. Ну и славно!
        Рывком вправил пальцы и едва успел отпрыгнуть в сторону: женщина, из положения сидя, попыталась…
        Влепить мне пощечину!
        А потом — заорала!
        Страх, боль, испуг и злость придали ей сил, пробились через шум воды и были услышаны Арканом, выскочившим из душа "налегке"…
        С "кольтом" в правой руке и тяжелым ремнем — в левой.
        Спасибо женщине, за ее несостоявшуюся пощечину!
        Не сделай я шаг назад, открывшаяся дверь ванны теперь прилетела бы уже мне и, совершенно не факт, что я отделался бы так же легко и просто, переломом и синяками. А так — дверь открылась, прикрывая меня от испуганно-разъяренного морпеха своей деревянной сутью.
        — Что? Кто?  — Бен увидел сидящую женщину, распахнутую входную дверь, сложил два и два, получил пять и рванул на выход, в надежде догнать обидчика своей новой пассии и пристукнуть, а лучше — пристрелить.
        Догонять он собрался все так же, "налегке".
        Все это мне было отлично видно в висящее напротив, зеркало.
        Женщина замотала головой и протянула любовнику руки, останавливая.
        — Кто это был? Ты его рассмотрела? Опознать сможешь?  — Бен остановил свой полет души и опустился на колени.  — Я же просил тебя! Не подходи к двери! Не открывай дверь никому, кроме меня и моего компаньона!
        "Что я там орал, прежде чем дверь пнуть? "Бен открывай, компаньон пришел?!" Н-да… Вот она проблема слова "кроме"… Маленькое противоречие, и столько крови!"  — Я оценивал ситуевину максимально здраво, готовясь получить от напарника, за "нечаянно", по полной программе.
        Вполне заслуженно, по полной программе. Будь я менее зол — услышал бы звук открываемого замка, и дверь пинать не пришлось бы…
        Увы, подтверждение пословицы "история не признает сослагательного наклонения" сидит прямо за дверью.
        — Бен, я правда, нечаянно!  — Я осторожно начал закрывать дверь ванной, готовясь в любой момент отпрыгнуть и взять руки в ноги, спасая свою жизнь.  — Прости, совсем не хотел…
        — О! Олег, ты вовремя! Ты никого не видел в коридоре? Мимо никто не пробегал?  — "Стекло" оторвался от женщины и засыпал меня ворохом вопросов.
        — Бен!  — Я поднял руки, останавливая листопад вопросительных знаков, свалившийся на мою многострадальную голову.  — Бен! Стоп!
        Аркан замер, подозрительно выгнув бровь.
        Я вжал голову в плечи и закрыл глаза, бросаясь в омут сразу, иначе потом будет еще хуже.
        — Бен, это я стукнул твою гостью. Случайно… Она дверь открыла, а я ее ногой…
        — Женщину?! Ногой в лицо?!  — Аркан клацнул зубами, закрывая рот.  — Ну, ты и… Монстр!
        — Да не ее! Дверь я ногой саданул! Дверь!  — Я открыл глаза.  — Простите, мисс…сис…
        Кулак морпеха, таки, прилетел мне в челюсть.
        Только прилетел как-то слабо. Больше отмечая удар, чем причиняя боль.
        — Гы-хды…  — Пискнула женщина, подскакивая на ноги и повисая у Бена на руке.  — Не…
        Да… Разговаривать со сломанной челюстью — это целое искусство, постигать которое лучше всего заочно. А затем, сдав зачет, забыть и больше никогда не вспоминать. Никогда!
        В завертевшейся суете оказания первой помощи, рассыпания в извинениях и объяснениях, едва не забыл, из-за чего начался весь сыр-бор, окончившийся сломанной женской рукой, носом и челюстью. Был еще ушиб пятой точки, если судить по тому, как женщина усаживалась в мягкое кресло, но, может быть это был и вовсе не ушиб, а какая иная травма — к филейной части своей новой "суженой", Аркан меня не подпустил.
        А начался кавардак с того, что ко мне в номер постучался некий чин и потребовал росписи в армейской ведомости. В синих клеточках которой значились сданные на "безвозмездной основе" боеприпасы и оружие, намародеренное нами в городе, которого больше нет на карте.
        Чина я выставил — что толку требовать объяснений с того, кто и сам — мелкая сошка. Встретившийся Вродек добавил радости, поздравив с первым офицерским званием, увернулся от кулака и сделал ноги, видя, что я не в полном адеквате.
        Вот и пострадала, выходит, невинная душа, за деяния своего любимого, сидящего напротив меня и тянущего резину.
        — Бен… Что за хрень ты сделал?  — Женщина что-то пискнула, но речь сломанночелюстных я не понимаю, и учиться не собираюсь.  — С чего наши трофеи, оказались под замком у города? Без оплаты, даже чисто символической? Ау?
        — Не все на деньги считается…  — Вздохнул морпех и с этим утверждением хрен поспоришь, согласен.  — Мы заключили с Эрнестом договор.  — Им все оружие и взрывчатка, а нам — полное доверие. И… Свободное пространство, место для маневра, под защитой целого города.
        — Бен… Ты — дебил!  — Вынес я вердикт, внимательно выслушав ответ.  — Что нам проку с их доверия? С их свободного пространства? И их защиты? Я, вот теперь, им не доверяю. Свободное пространство у них липовое. А защищать они будут, в первую очередь — себя. Но — твоим и моим оружием. И нашими жизнями.
        Я встал из-за стола и вышел из номера, осторожно закрыв за собой злосчастную дверь, украшенную пыльным отпечатком моего ботинка, в районе замка.
        Спустившись в зал ресторана, заказал себе порцию мяса у хорошо знакомого официанта, при виде меня слегка взбледнувшего, но храбро себя перебарывающего, что непременно отразится на его чаевых.
        Столик я выбрал в самом углу, как можно дальше от всех гомонящих и насыщающихся, людей. Обед, как ни крути. Зал заполнялся, а мой заказ все еще оставался где-то на кухне, совсем не радуя.
        — Извините, у вас есть место, можно я к вам присоединюсь?  — Молоденькая брюнетка, с волосами, собранными в "конский хвост", росточком в метр с кепкой и карими глазами, замерла, дожидаясь моего ответа.
        — Да, пожалуйста.  — Я не поленился встать и отодвинуть стул, помогая ей сесть за стол.
        — Меня зовут Фина.  — Девушка быстро выстрелила глазами, ожидая хоть какой-то реакции.
        Ага. Единственная реакция, которая у меня сейчас наблюдается — злость. Злость на весь мир, так что… Не дождетесь!
        — Очень приятно.  — Я попытался изобразить нечто, напоминающее улыбку, но получилось совсем не очень — девушка уткнулась носом в меню, избегая даже смотреть в мою сторону.
        За что ей — низкий поклон!
        — Ваш заказ будет через 10 минут!  — Парнишка поставил передо мной тарелку с легким салатом и огромную чашку свежесваренного кофе.  — Это от Мэтра Лео. Он помнит ваши предпочтения и просит извинить за задержку. Что будете заказывать вы, мисс?
        У мисс, от услышанного, проснулся интерес к моей персоне и едва официант ушел, брюнетка перешла в атаку.
        Пришлось срочно делать вид, что я просто поглощен пожиранием салата, кстати, и вправду очень вкусного.
        Жаль, салат закончился намного раньше, чем интерес девушки и на пару вопросов пришлось ответить.
        После этого официант принес ворох салатиков девушке и огромную тарелку, накрытую серебристой крышкой — мне.
        — Приятного аппетита!  — Парнишка поднял "колпак" и мой мозг отключился, едва носа достиг аромат свежего мяса, специй и приправ.
        Кажется, жизнь начала налаживаться!
        Даже если с Беном придется расстаться — что же, жизнь на месте не стоит. Жаль, но у меня есть и своя родина, даже две! И, вполне возможно, я им очень нужен. Именно сейчас.
        Я всегда был любителем пожрать. "Под еду" мне всегда легче думалось, планировалось. Читалось быстрее и представлялось намного ярче, чем, даже если читать "ужастик" ночью, в постели, в домике, стоящем на настоящем болоте!
        Гневного взгляда девушки я не замечал, наслаждаясь чудом кулинарного мастерства, заодно и погрузившись в раздумья.
        По здравому размышлению, получалось, что Бен не так уж и не прав. А злюсь я оттого, что решили все без меня.
        Девушка вновь блеснула глазами и тут я не выдержал.
        — Девушка…
        — Фина!
        — Фина. Вы-вегетарианка?
        — Да!  — Гордо выпятила подбородок, брюнетка.  — А что, это проблема?
        — Хм… Если вы не научитесь уважать чужой выбор — да. Для вас.  — Я отставил в сторону пустую тарелку и прислушался к собственным ощущениям.
        В животике было тепло и уютно.
        В голове — спокойно.
        Самое время допить кофе и уйти, не связываясь с теми, кто в попытке доказать свою правоту, отказывается слышать других. Просто допить кофе и уйти.
        — Выбор вампира…  — Фина хмыкнула.  — Что они, что вы — в чем разница? Чем вы, пожирающий мясо животного, лучше вампира, пьющего нашу кровь?!
        Я откинулся на спинку стула, принимая вызов и обдумывая ответ.
        — Знаете… А, ведь вы правы — я действительно — лучше.  — Я сделал глоток остывающего кофе и потянулся за сахаром.  — Намного лучше, Фина. Я не живу в доме — построенном куриными лапами. Я не слушаю музыку — созданную коровами. Я не восхищаюсь картинами — нарисованными свиньями. Не разрушаю города, построенные овцами. Не пользуюсь оружием, созданным крабами. Я — лучше. И я, даже в отличии от вас, не нуждаюсь в самоутверждении. Мне нет радости лезть в тарелку к другому человеку, чтобы указать, что он — такой бяка. Я просто ем мясо. Радуюсь жизни.
        — Вы убиваете себе подобных!
        — Лошадь мне не подобна. Так же, как и трава, съеденная вами, вам не подобна. Иначе — я разговариваю чем-то, что относится к растительному миру, и, следовательно — неразумному. Либо, не проявляющему свой разум таким образом, чтобы быть понятым другими.
        Увы, девушка, уже заряженная на ссору, меня не услышала.
        Это и есть беда всех неофитов. Они не слышат. Совсем не зря, святая инквизиция пополняла свои ряды именно "новообращенными" христианами, самыми жестокими и бесчеловечными. Они доказывали всем окружающим, что их выбор — верен, их вера — крепка, а прошлое — лишь заблуждение. Фанатик никого и никогда не услышит. И не важно, религиозный он или пищевой. Его главная цель — доказать. А мнение других…
        Я допил кофе и помахал рукой, подзывая официанта.
        Жизнь неоднократно доказывала мне лишь один непреложный факт. Факт, существующий вне зависимости от нашего желания или мировоззрения. Мы умрем. Вот это — факт. А все остальное — лишь наше собственное мнение.
        — Ваш счет оплачен!  — Официант положил передо мной тонкий белый конверт, без единой надписи.  — Спасибо за…
        — Было очень вкусно и потрясающе познавательно.  — Перебил я парнишку, взял конверт и направился к выходу, оставляя за собой недовольно пыхтящее существо, что могло быть очень симпатичным, исполняй оно одно-единственное правило общежития: "Не лезь со своим уставом, в чужой монастырь!"
        В последнее время мне стали сниться сны. То яркие и цветные, то фантастически черно-белые, как фильмы моего детства, как "Тайна двух океанов", как "Семнадцать мгновений весны".
        Они переходили из ночи в ночь длинными сериалами, иногда связанными между собой логикой и сюжетом, а иногда — лишь присутствием или мельканием одной-единственной личности.
        Личность эту я назвал для себя "Полковник с крабом" и сны, с его присутствием, старался тщательно запоминать, чтобы после, на пробежке, проанализировать все еще и еще раз.
        Мое психологическое эго, опыт и круг общения превратили "вьюноша бледного, со взором горящим" в очень противоречивую личность. С одной стороны, критическое мышление, а с другой — видение того, о чем говорят многие, но вот видят ли они на самом деле… Думаю, нет.
        Не красив человек.
        Не умен человек.
        Полон противоречий и лжи.
        Тем и берет, тем и симпатичен мне тот, кто откладывает в сторону свою точку зрения, просто и спокойно выслушивая мою.
        Тем и противен тот, кто "продавливает" себя через фильтры, громогласностью, апелляцией к первоисточникам и старательным доминированием типа "я — умнее".
        Возле двери моего номера вертелся Вродек, которого я искренне послал… К Бену.
        И захлопнул дверь у него перед носом.
        В отличии от номера Бена, зеркало у меня было только одно и крепилось к внутренней части дверцы шкафа, открываемого по старинке, на петлях, а не по новомодному — сдвигаясь на направляющих.
        Мне — нравилось, несмотря на то, что отъедалось свободное место и повышался риск травматизма.
        Было, было в этом какое-то странное ощущение, что именно так и надо, так и должно быть. Что открытая дверь — это правильно!
        Может быть, что-то не так со мной и в мою психологию попал кот-котофеич, не переносящий закрытые двери?
        Из зеркала на меня смотрела моя новая, молодая и уже побитая жизнью, рожа. Зеленые глаза, блестящий череп. Старательно выбритый и брезгливый вид полного человека, видящего проблему, но не понимающего, как ее решить.
        Зазвонивший телефон я старательно проигнорировал, а когда он наконец заткнулся — снял трубку и положил рядом с аппаратом.
        На входную ручку двери повесил транспорантик "Не беспокоить" и занялся поиском решения.
        То есть улегся на кровать и заснул.
        "С бедой надо переспать." "Утро, вечера мудренее."
        Где-то там, в глубине мозгового вещества, отвечающего за все мыслительные процессы, сознательные и подсознательные, мелькали уже готовые ответы. Простые и сложные. С чувством юмора. Завистливые. Логичные и совсем оторванные.
        Выбирай любое и действуй.
        Но вместо этого, почему-то жутко хотелось спать, словно короткий разговор с девушкой высосал из меня все силы и теперь организм старательно восстанавливался.
        Каким-то краем сознания-уха я слышал долбившегося в номер Бена, отчаянно ругающегося и перепирающегося с Вродеком и администратором, не могущим открыть замок.
        Так они меня достали своим шумом, что я сильнее сжал глаза и представил, что никакого шума нет. Что вокруг — фрески на стенах. Под ногами — мозаика, а над головой — расписной купол. Солнце пробивается через наборные, разноцветные витражи, падая на пол яркими картинами жития и странствия.
        В этом зале не молятся.
        В этом зале — встречаются!
        Встречаются с любимыми, ушедшими за край, как это сделал я.
        Встречаются с теми, кто может ответить или задать — вопросы.
        Встречаются со своими страхами.
        Сюда приходят, когда дальше идти некуда.
        А я прихожу сюда не за этим.
        Я прихожу — любоваться.
        Светом, мозаикой, куполом.
        Пол позади меня растаял и появилась женская фигура. Выпластала свои крылья и замерла, чуть нависая надо мной, словно требуя ответа, на не заданный вопрос.
        Не дождавшись, она вновь скорчила свою стандартную, уже набившую оскомину, скорбную мину и пропала, оставляя меня в том приятном одиночестве, когда видеть кого-то, уже наказание.
        Я не жалую ангелов. Вечно от них какие-то проблемы, которые приходится решать простым смертным. Скажу больше — я вообще не жалую "верхние силы". Возможно я — Конан-варвар, что переродился в этом диком мире, с одной единственной верой — в себя! И мой покровитель, Кром, однажды подмигнув, распластался в потоке тысячелетий, привычно оставляя своего питомца на волю волн и ветра.
        В себя пришел мокрым от пота, голодным и принявшим решение.
        Рановато мне еще пока валяться в кровати, одетым.
        Стянув потную одежду, набрал в ванну воды, и, найдя в баре бутылку водки, сделал добрый глоток перед длительным "заплывом".
        Жалея, что кроме стандартной библии, читать больше нечего, выключил в ванне свет и со стоном распластался в горячей воде.
        Как это здорово, принять решение.
        Даже не правильное.
        Я улыбался черному потолку, с которого на меня скалились монстры, угрожая прыгнуть и растерзать.
        Но, не прыгали. Видимо боялись свариться в горячей воде…
        Потом, все-таки, прыгнули!
        Только почему-то со звоном стекла и совершенно не попав в воду!
        Ну, раз не попали, то и суетиться я не стал, откровенно забив.
        С утра меня ждал короткий разговор с Арканом, по завершению которого начнется новая страничка в моей жизни.
        И я готов ее открыть! Будь моя воля посильней, а лень, наоборот, послабей, я уже бы открыл эту страничку. Не став ждать утра, разговора и всего, что может за этим последовать.
        Звери прыгнули еще раз, топчась по стеклу и стуча в двери ванной комнаты. По-моему, чьей-то головой. Пустой, но очень тяжелой. Гулкое эхо прогулялось по ванной и утихло, растворившись в вентиляции.
        Люблю я вот это "пограничное" состояние!
        Ругая администрацию гостиницы, что не предусмотрели возможность включения света изнутри, на ощупь нашел полотенце, вытерся и обмотался, готовясь к чему-то новому, феерическому и… Открыл дверь.
        И вздрогнул!
        Вопль боли стукнул по мозгам, словно я во второй раз, кого-то ударил дверью!
        Выйдя из темноты на свет, щурясь и прислушиваясь, замер.
        — Кто ванну проверял?  — Мужской голос перебил вопящего от боли своим командирским тоном.  — Кто, во имя всех… Проверял ванну, я спрашиваю?!
        — У-у-у-у-у, я-а-а-а…  — Проныл некто.  — Темно там было. И никого не было!
        — Тогда, кто на пороге стоит, кретин!
        Зрение вернулось, настроилось и…
        Люди в форме, рассыпавшиеся по моему номеру, ковырялись в моих вещах.
        Один из них рылся в карманах куртки, другой — прижимал к груди окровавленную руку.
        Еще двое высыпали мои вещи на кровать и что-то в них искали.
        Мир сжался до размеров спичечного коробка, до маленького окошка, окруженного красной пеленой.
        "Ну, все… Я вас не звал…"
        Пелена взорвалась…
        Мир остановился, замерли смешные человечки в форме, с открытыми ртами и широко распахнутыми глазами, с медленно расширяющимися зрачками. Один начал поднимать руку, с зажатой в ней ручкой — моей, ручкой!  — и в следующее мгновение она уже торчит у него из пробитой насквозь, ладони.
        Пока я не хочу убивать, хотя мое тело — требует. Это точно не мой инстинкт — это инстинкт именно тела, с вбитым в него поколениями, правом на частную собственность. На ее принадлежность и неприкосновенность…
        Очень тяжело остановить человека, весящего под две сотни килограмм, набравшего скорость и не чувствующего боль. По крайней мере, у этих четверых — не получилось.
        Сыграла существенную роль и моя нагота — полотенце, да еще и влажное — страшное оружие, можете мне поверить. А если не верите — посмотрите вон на того парня, валяющегося под креслом с выбитыми из сустава, плечами.
        Поверьте, это очень больно!
        Мир, с щелчком, вернулся к обычному зрению. Пропала красная пелена и номер наполнился стонами и проклятьями.
        Стонал тот, с окровавленной рукой. Проклинал — с ручкой в ладони.
        Остальные молчали, демонстрируя отсутствие сознания.
        — Ты вообще — кто?!  — Мужик с ручкой смотрел на меня с таким ужасом, словно понимал — смотрит он только чудом.
        — Хрен, в кожаном пальто…  — Я быстро оделся и достал из сейфа, спрятанного в шкафу, "коготь". Накрутил на него глушитель и выглянул за дверь номера. Поправил табличку "не беспокоить" и закрыл плотно дверь.
        Хрустнули под ногой осколки зеркала, протяжно и злобно.
        — Эй, эй!  — Мужик понял, что я сейчас буду делать.  — Мы, вообще-то, из полиции! И — при исполнении!
        — На том свете — зачтется!  — Утешил я его, легко поднимая на ноги и толкая в кресло.  — Какого хрена надо полиции в моем номере?
        — Ну да…  — Мужик смерил меня взглядом.  — Одежда точно ваша…
        — Ручку в глаз воткнуть?  — Любезно поинтересовался я.  — Или сразу — в жопу?
        — Ваш друг вызвал полицию, дверь в номер была открыта, разбито зеркало, в ваших вещах кто-то, по-видимому, рылся…
        — Я даже видел, кто…  — "Коготь" сказал "щелк" и маленькая дырочка точно между ног, заставила мужчину сжаться в комок.  — Сиди смирно!
        На удивление, хоть полицейских я и повалял, но вот столик с телефоном, остался стоять на своем месте. И даже телефон работал!
        — Бен… Зайди ко мне в номер.  — Попросил я и положил трубку, не собираясь выслушивать все, что компаньон… Или Бывший компаньон, мне скажет.
        — У меня есть право…  — Начал мужик, но поймав мой взгляд, решил оставить это право до лучших времен. И правильно сделал, между прочим. Не то у меня настроение.
        Привычный стук в дверь — три быстрых, два с трехсекундным интервалом — и Бен у меня в номере, смотрит на поле боя большими глазами.
        Ну да, ну да… Одно дело резать тупых Младших, другое — четверо тупых полицейских. Правда, еще пока живых.
        — Вызывал полицию?  — Я ткнул "когтем" в сторону уже успокоившегося мужика, заматывающего руку носовым платкам.  — Вот теперь и сам с ними разбирайся! И вообще… Знаешь, компаньон… На этом наши дорожки разбежались. Я искренне жалею, что сам убедил тебя связаться с Траннуиком и его Повелителем. Как говориться… "Благие намерения…"
        Я мысленно прикидывал, что надо с собой взять, радуясь, что вот так, быстро и просто, принятое решение стало — исполненным решением. В одиночку, за недельку, доберусь до знакомой сосны, выберу необходимое, оставляя компаньону его долю, да и пойду своей дорогой.
        Детство кончилось, пора улыбнуться новой дороге.
        — Ик.  — Сказал Бен, пятясь от меня.  — Чур, меня…
        Кажется, зря я улыбнулся…
        "Чуроваться" "Стекло" научился от меня, еще на острове.
        — Олег… Я, правда, волновался.  — Бен встал у меня на пути, но стоило выгнуть бровь, как он прижался к стене.  — Зашел, а у тебя на полу зеркало разбитое, кровища, а тебя и нет! Полицию вызвал…
        — Бен. Я очень признателен тебе за заботу. Но, знаешь… Мне очень не нравится, когда меня обворовывают. И не важно, делают это люди, обличенные властью или просто — люди. Воровство, как его не прикрывай высокими словами, остается воровством. Предательство — предательством. Глупость — глупостью. Ты заключил договор, тебе и отдуваться.
        За время моего монолога я успел собрать то немногое, что принадлежало мне, и теперь стоял у шкафа, с отломанной дверцей, натягивая верхнюю одежду.
        Похлопал себя по карманам и достал с верхней полки длинный сумарь, опечатанный при входе в город — личное оружие. "А вот с патронами у меня, теперь, будет проблема…"  — Признался я, сожалея о потере.  — "Да и хвост на все!"
        Раскрыв сумку, выложил из нее "лишнее", оставив себе охотничий минимум, плюс родной "калашников", с подарочным обвесом.
        Остальное — тлен. Выживу — лучше будет. А не выживу — и на фиг не надо будет.
        — Вас из города не выпустят…  — Раненый полицейский замер на выходе из комнаты, чуть бледный и покачивающийся, но упрямый. Случись знакомство при других обстоятельствах — возможно и подружились бы… А так…
        — Ручку можешь себе на память оставить!  — Подмигнул я, закидывая за спину, по очереди, рюкзак с вещами и вешая на плечо, сумку с оружием.
        — Олег…  — Бен вздохнул.  — Ну, куда ты, на ночь глядя, правда? Как ребенок малый!
        — Лучше свободный маленький ребенок, Бен… Чем, старый раб, славящий своего Хозяина.  — Я распахнул входную дверь и замер, разглядывая стоящего на пороге Эрнеста Талля, в окружении своей свиты.

        Глава 26

        ****

        … - Семь Младших. Три — Новообращенных и Один… Истинный.  — Человек в белом халате опустился на свой стул и тяжело вздохнул.  — Было еще двое, но один попытался сбежать, а второго передали в лабораторию "В".
        — Сбежать попытался Истинный или неофит?  — Олег, задумчиво чесал нос, ожидая ответа.
        — "Неофит"…  — Талль скривился.  — Очень точное название, для этих мразей.
        — Да. Сбежать пытался неофит.  — "Белый халат" отложил в сторону свою записную ручку.  — Мы предпочитаем термин "неживой".
        — Насрать на термины.  — Олег на глазах превращался из обиженного мальчишки в специалиста, кровно заинтересованного в получении информации и эти изменения Бену очень не нравились. Эрнест обещал показать нечто, что их заинтересует.
        Показал.
        Олегу — понравилось, а вот Бен предпочел бы, чтобы увиденное было менее радикальным.
        — Скольких вскрыли?  — Олег подался вперед.  — Результаты есть?
        — Побойтесь Бога, батенька! Экий, вы, кровожадный! Это же — разумные существа! Мы ограничиваемся забором проб и наблюдением…
        — Все понятно. Слабоумие!  — Вынес вердикт толстяк.  — Неизлечимый. Другие есть?
        Талль не сразу понял, что русский обращается к нему.
        — Простите, Олег… Но остальное… Только после контракта.  — Эрнест взял себя в руки и решил расставить все точки над Ё, вербуя специалиста, который вполне мог уйти на сторону.
        — Еще один слабоумный.  — Олег громко щелкнул языком.  — Вот уж воистину, дураков не сеют. И не пашут — соответственно!
        — Объяснись!  — Потребовал Бен.
        — Секретность, Бенджамин Лайтинг Аркан, прекрасная вещь, когда надо спрятать конфеты, от чужих глаз и жрать их самому. Вот только беда в том, что секретность имеет и оборотную сторону: кто-то, давным-давно имеет намного больше и так же тарится от всех, пожирая конфеты под одеялом. В результате, в случае чего, если обе стороны приказали долго жить, то человечество остается без конфет. Совсем… Но не в нашем случае. Завалить этот город телами Младших, неофитов и просто натравив на него голодных жителей соседних городков — дело очень малого промежутка времени. И все. Все наработки пойдут прахом, доставшись тем же вампирам. Прощайте, конфеты! И, даже если мы справимся с заразой здесь — они приплывут с других континентов. В отличии от нас — они все, заодно. Так что, пришло и наше время…
        — Стать единым целым…  — Новая женщина Бена, уже с едва заметными следами синяков и вполне себе здоровой челюстью, прикусила ноготь.  — Пришла пора. Как же это будет сложно!
        — Не умничай.  — Олег вновь сел на свой стул.  — Умная? Догадываешься, чего ждать? Ну, так тебе и карты в руки! А если нет, то и не кряхти, и не каркай.
        — Я?!  — Женщина сжала кулаки.  — А и возьмусь! Только, потом не плакать!
        — А и возьмись.  — Толстяк широко улыбнулся.  — Только, не по-бабски возьмись, с оханьем и за сердце хватанием… А так, чтобы видно было, что за дело взялись… Да не только один континент прихвати, а еще и на четыре остальных, замахнись! Там тоже люди живут. И среди них есть и очень хорошие. И очень — плохие. Только жить все хотят… Потянешь? А плакать некогда будет, извини. Если только ночью, в подушку. Если время будет.
        — А сам только языком болтать?  — Женщина совладала с эмоциями и перешла в наступление.
        — У меня опыта не хватит. И терпения. И сердца — точно не хватит.  — Олег грустно улыбнулся.  — Моя крыша — гонять новичков, учить и защищать, натаскивать молодняк и… Знать, что меня в бой никто не отпустит.
        — Тут не человек нужен…  — Эрнест, лучше многих понимающий, что именно предложил Олег, зябко поежился.  — Тут кто-то нужен… Значительно мудрее…
        — Ангел…  — Аркан уставился на Кайту.
        — Ангел.  — Русский скривился.  — Где же его взять-то, ангела? Да еще такого… Свободного?
        — Она — Ангел!  — Морпех ткнул перстом указующем.
        — Если она — ангел…  — Олег снова выбрался из-за стола и подошел к горящему камину и взялся за кочергу.  — Тогда лучше бы ей убраться отсюда прямо сейчас! Никогда не любил этих пернатых тварей! Рабский труд не эффективен… Люди сами должны решать свалившиеся на них проблемы.
        Толстяк ворошил в камине угли и не спешил повернуться лицом к остальным.
        — Значит… Не пойдешь?  — Эрнест тяжело вздохнул.
        — Не пойду.  — Парень оставил кочергу на каминной решетке.  — Хватит с меня, моих собственных секретов. Тут уж либо всем миром бой давать, либо всем миром на корм идти…
        — Говоришь красиво, а бежишь…  — Кайта попыталась встрять в разговор, но Бен попросту наступил ей на ногу, требуя замолчать.
        Вместо ответа, толстяк извиняюще пожал плечами и направился к выходу из кабинета.
        — Олег!  — Эрнест Талль окликнул его, уже взявшегося за ручку.  — Траннуик будет всегда рад тебя видеть!
        И вновь, вместо ответа — тишина.
        Щелкнул замок и толстая фигура, мелькнув в коридорном освещении, заперла за собой дверь, оставляя присутствующих в состоянии скользкой тишины.
        — Мир не треснет, если по нему пройдет обиженный человек.  — Кайта вспомнила слова старого друга и впервые для себя открыла еще одну грань этого слова, грань, за которой тоска и обида, за которой розовые очки, наконец-то сняты и виден человек весь, полностью.  — Но сколько треснет судеб…
        Короткая экскурсия, на которую Талль пригласил напарников, растянулась на два часа, до самого рассвета. Еще час провели в кабинете и вместо привычного итога — согласия, человек предпочел уйти.
        Уйти, не смотря на то, как блестели его глаза при выхолощенном докладе. Уйти, не смотря на все преимущества, что сулила совместная работа.
        За свою жизнь, повелитель Траннуика, а до этого — владелец сети банков "Форт-Успех" встречался лишь с двумя такими людьми.
        Первый был маньяк-убийца.
        Второй, не менее маньячный, врач, что выходил Эрнеста, вытащил с того света.
        Оба ушли вот так же — не оборачиваясь и ничего не прося.
        — Нам его задержать?  — Поинтересовался "Оклахома" осторожно, косясь на Бена.
        — Ты бы об этом завтра утром спросил…  — "Стекло" коротко хохотнул.  — Олега уже давно и след простыл… Шесть минут прошло… Н-да… Плохо я тебя учил, очень плохо!…
        … И Сибатси никак не мог найти себе места. Все, к чему сегодня прикасались его руки, шло вкривь и вкось, вырывалось и падало, разбивалось или закатывалось в недоступные места. Анна-Марина от всей своей души пыталась помочь, но становилось еще хуже. К досаде, добавлялось раздражение. Махнув рукой на все домашние дела, Сибатси оделся и вышел на улицу.
        Анна, старательно заперла за ним дверь и вот теперь, пустая в обе стороны улица, ждала решения.
        "Вверх или вниз?"  — Мастер замер на пороге, выбирая.
        Идти вверх — попасть к Алексу в лапы.
        Идти вниз — упереться в стылые воды реки, ленивой и неприятной.
        Пропали те дни, когда И Сибатси торопился к реке, любуясь водой, прогуливаясь по бетонной набережной и здороваясь со знакомыми.
        Скоро, очень скоро он, следом за своими знакомыми отправится в последний путь. Не за горами "юбилей", после которого либо повторить подвиг Аркана, постоянно подкидывающего проблем, любо самому подставить горло под зубы. Не появись в его доме Анна — подставил бы старик Сибатси горло, повинуясь вселенскому закону непротивления. А вот теперь — хотелось ему кофе с коньяком, хорошую сигарету и неспешную болтовню с другом, в окружении ползающих на ковре, внуков.
        Нет, при ползающих внуках, кофе с коньяком и сигаретой, это конечно перебор, но вот неспешную болтовню с другом — никто не отменит.
        Все меньше и меньше в городке тех, кто помнит его цветущим, наполненным ревом моторов катеров и автомобилей. Все реже улыбки и нет праздников, на котором каждый горожанин чувствовал себя частичкой своего города. Свелись к редким рядам приезжие торговцы, опустел заречный молл, зияя выбитыми окнами и выломанными дверями. Часть его внутренних стен уже растащили по домам жители ближайших улиц, оставляя пустую коробку. Опустели ангары и вертолетные площадки. Замелела река. Пьяных смех посетителей трех забегаловок сменился на кровавый бой, в них же. Мир продолжал вертеться, с каждым витком унося все дальше чудесное время, когда самым страшным врагом был враг, живущий на соседнем континенте.
        Вдохнув полной грудью, старик развернулся и отстучал в дверь причудливую мелодию.
        — Мастер! Что-то забыли?  — Анна с удивлением рассматривала плачущего у порога, старика.  — Вас обидели?
        — Япония за океаном. А дом там, где тебя ждут…  — Сибатси вошел в дом и запер за собой дверь.  — Анна… Что мы сделали не так? Отчего прекрасная сказка стала кошмаром? Где та точка отсчета, тот ноль, после которого все покатилось вниз, набирая обороты?
        — Может быть там, где люди перестали слушать свое сердце и начали слушать разум?  — Анна со вздохом села на скамеечку, помогая мастеру разуться.  — Когда власть стала слаще, чем семья?
        — Когда бить стали по паспорту, а не по морде!  — Знакомый голос морпеха, раздающийся с крыши, заставил и старого и малую, поторопиться.
        — Почему не ночью?!  — Тут же напустился на Аркана, Сибатси, едва тот спустился по лестнице.  — А, если бы кто-то увидел?
        — Тогда, пришлось бы его убить!  — Бен отмахнулся.  — Анна, собирайся. Отец требует тебя… А тебе, старый, записка от Олега. И тоже — готовься к переезду! Нечего тебе тварей кормить. Есть работа и получше!
        — Бен… Во что вы вляпались?  — Мастер протянул морпеху только что прочитанную записку.  — Рассказывай!
        — Не могу.  — "Стекло" шмыгнул носом.  — Знаешь, старый…
        — Это ты — старый! Рассказывай!  — Сибатси выпрямился и так рявкнул на седого вояку, что тот с трудом удержался от того, чтобы стать по стойке смирно!  — Что натворили?
        — Олег своим путем решил пойти.  — Выпалил Бен.  — Вот и натворили…
        — Своим путем…  — И Тай Сибатси хитро улыбнулся.  — Он, значит, своим. А ты — своим. В перевозчики, подался…
        — Вот ты мне, сейчас, на мозги не капай!  — Потребовал Аркан.  — И без того, каждый второй мозг клюет! А каждый третий — норовит соболезнования принести, да рассмешить… Клоуны…
        — Я готова!  — Анна-Марина, в теплом армейском комбинезоне, появилась на лестнице.  — Мастер Сибатси! До скорой встречи!
        — Олег еще кое-что вычудил.  — Бен склонился над ухом И Тай.  — Он трех Младших увел. Не знаю, как, но… Чертовщина какая-то. На камерах отчетливо видно, что они идут рядом, не нападая.
        — "Божество великой мощи в тебе самом"  — Мастер широко улыбнулся.  — Не завидую я тем, кто с ним столкнется…
        "Ковер-самолет" уже растаял в синем небе, а японец все продолжал размышлять, чьих внуков он бы с большим удовольствием качал на коленях: улетевшей девушки или, выбравшего свою дорогу — Олега?
        Время, это само по себе парадоксальное состояние человеческой души. Субъективное и неточное. Но увы, действующее без нашего на то, желания. Сейчас часы тянутся медленно, словно кто-то вцепился в секундную стрелку и не отпускает ее, а ровно через одну минуту они несутся вскачь, и ты уже начинаешь жалеть о том простом и спокойном ритме.
        Вродек привычно рыкнул, с подвыванием и пронзительными нотками, и пара Младших, чей разум замер в развитии пяти-шести летнего ребенка, настороженно поднялись с пола пещеры.
        Каким чутьем ее находят волки — вопросов не возникает. Но, вот как ее нашел Олег — Вродек до сих пор понять не мог. Как не мог и понять, как этому человеку удается из … делать конфетку?!
        Сломанные волокуши, припрятанные под сосной, толстяк починил за пару часов, ругаясь так, что волчата прижимали уши, от эмоциональной составляющей. Впрягаться пришлось всем — Олег отказался оставлять хоть что-то Бену и впрягся сам, не дожидаясь вопросов или замечаний.
        А Вродек и не видел в этом ничего дурного — им теперь надо самим, а Бен на казенных харчах! И, вообще!
        Вновь улыбнулся человеко-волк своим мыслям, вспоминая события раннего утра, когда он наткнулся на спешащего к выходу из города, Олега. И, не выдержал — остановил и рассказал свою идею о приручении младших.
        Толстяк почесал затылок и пробормотал себе под нос одну-единственную фразу, смысл которой до чеха дошел только день назад — "Каждому нужна семья. Вместе с ее радостями и хлопотами… А куда ж без них-то!"
        Волчата недовольно заворчали, потянулись, зевая и сонно щурясь. Олега они не то чтобы боялись, нет… Скорее он был для них странным существом, способным и по хребтине прописать, и шерсть на пузе почесать. Их слабые умишки сильно отличались от "обычных" детишек оборотней. Они, в первую очередь были животными, а людьми… Вот и взялся Вродек воспитывать их так, как хотел, вырывая из окружения и замещая собой Хозяина.
        Толстяк в воспитательный процесс не лез, хотя иногда, когда волчата, умаявшись за день выпадали в яркие сны, забавно взрыкивая и шевеля лапами во сне, начинал рассказывать прочитанные книги и вспоминал, как учили его самого.
        Рассказывать Олег умел, завораживая голосом так, что хоть и слипались глаза, а хотелось дослушать, узнать, чем дело кончилось. Иногда, русский брал в руки прутик и пояснял свои слова простыми схемками, делая отметки, на которых стоило заострить внимание, по его мнению.
        Неделю назад, забравшись в эту пещеру, чех заметил и еще нечто необычное: один из волчат, делая вид, что спит, очень внимательно слушал очередную историю Олега. Еще не понимание — лишь интерес. Интерес, из которого уже можно слепить нечто…
        А вот на охоте Олегу не везло.
        С этой мыслью, Оборотень замер у выхода из пещеры, дожидаясь, когда волчата присоединятся к нему.
        Пришло время совместной охоты. Азарта. И умения останавливаться.
        А вот с этим у Младших было совсем плохо — от запаха, вида крови они теряли свой и без того не великий умишко и приходили в чувство только обожравшись так, что не могли двигаться.
        На первой охоте Вродек ругался, кусался и проклинал себя за то, что устроил эту авантюру.
        Теперь что-то изменилось. Волчонок, что прислушивался к голосу толстяка, стал сам останавливаться на тонкой грани между зверем и человеком. Останавливаться сам и останавливать второго. Иногда рыком, а иногда и укусом — до крови, до болезненного взвизга.
        Вчера они с Олегом это обсудили и снова, русский просто пожал плечами и выдал на-гора: "Кто-то своим мозгом доходит, кого-то укусить надо…"
        Белый снег, на котором волки оставляли цепочку своих следов, приятно ложился под лапы, чуть похрустывая, мороз щипал за нос. Оба волчонка бежали левее, принюхиваясь и оглядываясь по сторонам. За месяц каждый выучил свою роль и действия следовали одно за другим, без малейшего рассогласования.
        "В следующий раз, надо будет взять с собой Олега!"  — Вродек вдохнул холодный воздух слишком глубоко и чихнул от обилия запахов и избытка чувств.
        Пусть они сегодня ничего и не поймают, вернутся уставшими и голодными — пусть. Сейчас главное, что все вместе. Главное, что, вернувшись в пещеру, волчата видят и обоняют, самое главное — быть человеком и не так уж и плохо. Сложно. Очень сложно быть человеком, но совсем не плохо.
        Каждый вечер Вродек перекидывался в человека, и волчата замирали — маленькое чудо, та, вторая ипостась, что чудилась им не важной, малонужной — вдруг оказывалась воистину гигантской.
        Ловкие пальцы людей плели корзины, в которых оказалось очень удобно перетаскивать сыпучие предметы. Рост — позволил натянуть на входе тяжелый брезент, а голова придумала, как его закрепить.
        Разум, постоянно демонстрируемый просто человеком — ничто. Просто набор движений.
        Разум, демонстрируемый подобным — все!
        Сомкнутый мирок, из которого волчат вырвал Вродек, оказался полон чудес и тайн, запахов и секретов. И все это быстрее и проще открывалось отнюдь не волку.
        Человеку.
        "Из человека получается посредственный волк. Но человек из волка не получится совсем!"
        В лесочке, облюбованном для охоты, сегодня было тихо и пусто. Ветер приносил дразнящие запахи крови, сладковатые, тяжелые и опасные.
        С каждым шагом запах становился все ярче и ярче, беспокоя волчат и пугая Вродека.
        Ощетинив шерсть на загривке, парень остановился.
        Сладковатый запах крови был запахом человеческой крови!
        В волчьей стае вожаку повинуются беспрекословно.
        Тихое ворчание и оба малолетки принялись пятиться назад, готовясь в любой момент как прыгнуть на врага, так и задать стрекача.
        Мелькнула в голове идиотская мысль пойти и разведать все самому, а вдруг — живые? Вдруг — можно помочь? Мелькнула и пропала, едва за деревьями мелькнула серая шуба, а за ней еще и еще одна.
        Теплый запах крови разбавился теплым запахом зверя.
        Младшего.
        Радуясь, что зашли с подветренной стороны, Вродек потрусил в сторону пещеры, тщательно путая следы, прячась за деревьями и спускаясь во все овраги. Пригодились и еловые ветки, разбросанные еще неделю назад, и длинная каменистая осыпь, на которой Олег едва не сломал лыжи, выскочив из-за кустов.
        Слишком долго возвращались…
        Попался Олег, не обратив внимания на вошедшего зверя. Привык к волкам, для него одинаковым, как азиаты для европейца.
        Четверо Младших в пещере. Двое, снаружи, взяли вернувшегося Вродека и его волчат в плотное кольцо, загоняя внутрь и отсекая от воли.
        — Смотри-ка…  — Двое Младших, обернувшихся людьми, отвлеклись от Олега, валяющегося без чувств.  — Может, эти будут поболтливей?
        Вродек оскалил зубы. Однажды он уже был в плену. Хватит.
        Прижавшись к каменному полу пещеры, человеческий мозг в волчьем теле обсчитывал варианты.
        Заскулили оба волчонка, взрывая своды пещеры тонкими голосами боли и… Требования защитить!
        Вновь запах крови и Вродек оскалил клыки.
        Человеческое тело всегда проиграет волчьему. Особенно, проиграет тело с волчьим разумом!
        Если тагриссы ожидали великолепного прыжка — они просчитались.
        Первого Вродек сбил с ног, вцепился клыками в бедренную артерию, мотнул головой, разрывая мясо и наслаждаясь кровью, хлынувшей в пасть.
        Кровью врага!
        Отодвинув в сторону азарт, серым валиком, с боку на бок, прокатился по полу, пропуская над собой, вытянувшихся в прыжке, волков, не ожидавших такого поворота событий и оттого — улетевших далеко в сторону.
        Цапнув второго тагрисса за пятку, вырвал сухожилие и развернулся, становясь на лапы.
        Оглянулся по сторонам.
        Волчата устроили кучу малу, страшную в своей молчаливости. Один успел вцепиться врагу в глотку, а второй… Второй, на глазах у Вродека отлетел к стене, к куче вещей и замер там, куском серой шкуры.
        - *Опа вам, серенькие!  — Пообещал пришедший в себя, толстяк.  — Мочить буду!
        Олегу на спину взлетел один из промахнувшихся, сбил своей массой и принялся рвать шею клыками, выдирая куски плоти. Взвыл, отлетая в костер и превращаясь в факел, мечущийся по пещере, мешающийся и своим и чужим.
        "Минус два…"  — Вродек примерился к сидящему тагриссу, лишившемуся куска пятки.
        Прыжок и… Промах!
        Тагрисс успел распластаться, вжаться в камень.
        Зато, теперь Олег и Вродек стояли рядом, готовые дорого продать свою жизнь.
        Двое, против четверых… Нет. Троих!
        Одного, волчонок успел утихомирить, разорвав глотку.
        Тихий смешок и в пещеру вошел еще один тагрисс, видимо остававшийся снаружи до последнего, чтобы уж точно никто не успел сбежать.
        — Это, конечно, не те двое…  — Безпяточный тагрисс с трудом, опираясь на плечо своего собрата, утвердился на ногах и теперь злобно шипел.  — Но и они пойдут…
        — Все пойдем… Кто-то сразу. А кто-то — потом.  — Олег вытер текущую из носа кровь и разжал руку, роняя на пол тяжелый мачете.  — Лично я — потом!
        Вродек знал, что Олег, когда хочет, может двигаться так, что кошка сдохнет от зависти — видел в общей драке на острове, да и потом, когда по лесу болтались — тоже видел.
        Но вот то, что эта туша рухнет прямо на него, придавливая к полу всем своим весом, чех не ожидал!
        Сумасшедше громкая очередь резанула по ушам, отражаясь от сводов пещеры, оглушая и вырываясь наружу белым облачком порохового дыма.
        Краем глаза Вродек успел заметить, как мачете, подхваченное твердой рукой, вонзилось в ногу свежего противника, чуть ниже колена, со звоном перерубая кость.
        Рядом упали две половинки тагриссов-людей, а начавшийся вой Младших перешел в бульканье и судорожное царапанье лап по камню.
        Со стоном, Олег перекатился на спину, освобождая Вродека, от своего веса.
        — Людьми мы их не сделали…  — Олег, кряхтя и охая, оттолкнул от себя полутушку тагрисса, с выпученными от удивления, желтыми глазами.  — А, вот себе подобных, убивать, уже научили!
        Вродек, утвердившись на собственных лапах, уставился на окровавленного пацана, сжимающего в руках любимый Олегов "коготь", с замершими глазами, растрепанными волосами и решительным лицом, по которому текла кровь из рассечённой брови и разбитой губы.
        — О-о-о! Жить-то как хорошо!  — Олег рассмеялся.  — А, Вродек? Хорошо ведь, жить-то?!…
        …Работать "Кокону…" не нравилось. Летать, как заведенному, между десятком городов, развозя тяжеленные ящики и перевозя неприятных, зачастую, людей — это совсем не то же самое, что просто летать! И пусть свечи были высшего качества, а Бен всегда высыпался в теплой постельке, давая артефакту запросто влезать в свои мозги — работать было неприятно. А присутствие Кайты, которую он слегка модифицировал, обрезав нити, раздражало вдвойне. Даже две ведьмы, мама с дочкой, не злили так "Кокон…", как эта женщина-ангел.
        Лишившись нитей контроля, она получила свободу. Только расценивала ее как-то очень по-своему, "зажимая" свободы окружающих. Ночи она предпочитала проводить с Беном, а днями пропадала в лабораториях или на фабрике. Один раз Бену пришлось ее увозить в другой город, а затем целых три дня ее там ждать, пока она разберется со своими делами.
        Уже через две недели Бен начал прикладываться к маленькой фляжке, которую сам и купил в сувенирном магазине, а еще через неделю — напился до отключки.
        Теперь, из недели, три дня выпадали на похмелье и плохое настроение. А вчера, Бен собрал немногие вещички, коими уже обзавелась Кайта, сложил их в мусорные мешки и выбросил вон из своего номера.
        И сделал это, будучи абсолютно трезвым!
        "Кокон…" ожидал скандала, разборок или хоть единого звука, но — ничего!
        Кайта в номере не появилась ни в тот вечер, ни сегодня.
        И, если повезет — не появится и завтра.
        Не нравилась она артефакту. Категорически и бесповоротно. Тем более, что в отличии от остальных, артефакт ангела попробовал на вкус в самом что ни на есть прямом смысле этого слова.
        Попробовал и сравнил, благо, было с кем — Олег и сам Повелитель Талль.
        В сегодняшний сон своего владельца артефакт проползал осторожно, готовясь каждую секунду смыться в быстром темпе. Повезло. Аркан спал крепко, без снов и снилось ему что-то совсем невообразимое, лютое, от чего кровь стыла в жилах, но проснуться сил не было. Ни сил, ни желания. Словно не вещи выбросил мужчина, а свои собственные батарейки, что вынул откуда-то, превращаясь обмякшую игрушку.
        Касаясь сознания, "Кокон…" обнаружил несколько лакун, причем пара была совершенно свежих, кровоточащих, а штуки три уже затянулись или взялись твердой коркой запекшейся крови. Заметавшись, нашел артефакт и следы, цепочку ровных отпечатков, женских шпилек, прошедшихся и даже попрыгавших. В том, что это сделала Кайта, "ковер-самолет" сильно сомневался — слишком нарочито-грубо, слишком глубокие следы, слишком яркие воспоминания вырваны и вырваны бессистемно и бессмысленно. Так любопытный ребенок собирает цветы, срывая лишь самые большие и привлекательные.
        Бен ворочался, погружаясь на новые слои снов и замирал, спокойно и глубоко дыша, когда ткань сна становилась понятна и не вызывала отторжения.
        Ничего в человеческом разуме не пропадает бесследно — миллионы перекрестных связей, нервных волокон и структура, сама структура мозга, может быть повреждена. Повреждена окончательно и бесповоротно, но вот для существа с мерностью 51, существовал и еще один план, кроме физического. Артефакт "расцвел", собирая воспоминания, заполняя лакуны и удивляясь выбору существа, эти лакуны оставившего — ни здравого смысла, ни далеко идущих целей.
        Обычное любопытство, по праву сильного.
        Заплатки, восстановленные воспоминания — в ход пошло все.
        Через пару часов реального времени "ковер-самолет" отстранился, рассматривая дело своих мерностей-лепестков.
        Морпех ровно дышал, любуясь во сне пламенеющим закатом.
        В два движения, артефакт поставил придуманную им самим защиту, от очередных посещений личности-разрушителя и честно сжался в привычный бутон, впитывая себя в четыре подсвечника.
        Работать с человеческим мозгом намного сложнее, чем просто бродить по всем вертикалям, отыскивая себе приключений на все точки.
        Уже впадая в спячку, ощутил "Кокон…" слабое прикосновение, теплое, дружелюбное и заботливое — примерно так человек поправляет одеяльце на спящем ребенке, любуясь и радуясь за маленькое существо, только-только начинающее познавать огромный и на всю голову раненный, внешний мир.
        Неведомый "поправлятель одеялка", походя, подправил нити защиты и исчез, словно и не было его вовсе.
        Сладко спал Бен, впервые за этот месяц без потайной жажды и выздоравливая, с каждым вдохом и выдохом.
        Дремал "Кокон перемещения", перебирая в своем внутреннем мире, столь моментально расширившемся, все чему научился, что видел и о чем мечтал.
        В клетке Фарадея бился длинноухий и острозубый, лишенный последнего шанса на освобождение.
        Он грыз прутья, растекался туманом, взмывал под потолок и проклинал тот день и час, когда поддался на уговоры проклятого Джаулина, пройтись "огнем и мечом" по холодной части континента, проведя подсчет голов живого скота, городов и деревень.
        Все то, что было хорошо для Соединенных Штатов, в Канаде оказалось ни к чему. Первые же морозы выбили три четверти Младших и половину тагриссов, замерзших в кость. Новообращенные, такие смелые с тагриссами за спиной, оказались, на самом деле, ни к чему не пригодной дрянью. А рыбья кровь, так изумительно оттеняющая человеческую, в элитных ресторанах столицы, в больших дозах вызывала сонливость, приступы головокружений, галлюцинации и блокировала способности к открытию любых порталов.
        Так его и повязали, сонного, три охотника, разговаривающих на странном наречии, смеси английских, французских и индейских, слов.
        Была слабая надежда, на встречу с высокоразвитым разумом, слабозащищенным, но свободным в передвижениях. Надежда так замечательно исполнилась! Появился странный человек, подточенный изнутри сомнениями и нервотрепкой. За доли секунд Марвэ Кон-Фималь, смог подготовить все, для собственного спасения, оставив частичку себя в разуме смертного.
        И вот теперь эта частичка горит, передавая боль целому.
        Сгорает надежда, порождая безумие.
        Едва безумие захлестнет разум Кон-Фималя, как род откажется от своего непутевого старейшины и выберет нового.
        Джаулин узнает о гибели, но не было ли именно это, его тайным планом?
        Вампир тоскливо завыл, ломая клыки о прутья клетки…

        Глава 27

        ****

        — Франциск…  — Я прислушался к звучанию имени и смерил взглядом отмытого пацана, сероглазого шатена, с двумя шрамами, над правой бровью и на правом же, виске.  — Франц, значит. А мне — нравится.
        Парень облегченно выдохнул, словно я мог сказать о его имени что-то нехорошее!
        Странные они, что Вродек, что Бен, что, вот теперь, Франц.
        — Мелкого как решили назвать?  — Я кивнул на жмущегося к ногам чеха, волчонка.
        — Никак, пока.  — Оборотень широко улыбнулся.  — Пусть, сперва, в человека обернется, а там видно будет.
        — Знаешь, Вродек…  — Я усмехнулся так язвительно, как только мог.  — Начинай думать о имени уже прямо сейчас… Дети так быстро растут!
        Всю прошедшую неделю пещеру драили, чистили и приводили в порядок. Замывали кровь, вытаскивали куски тел, скармливая голодным зверям и разбрасывая кости в разные стороны, как можно дальше. Пришлось по орудовать иголкой и ниткой, сооружая "очеловечившемуся" волчонку, подобие теплой одежды и просто — одежды. Горящий тагрисс умудрился подпалить тюк с "макиздями", скотина эдакая и растоптать мою любимую ложку, урод. Жестянку с солью пробило пулей и пришлось налаживать процесс фильтрации и выпаривания.
        Волчонок, вкусивший крови своего врага, но не ставший человеком, теперь изредка порыкивал в ответ, огрызаясь, но не борзел, разрываясь между Вродеком и Францем, не понимая, отчего оба предпочитают находиться в неудобной, двуногой форме, окутанные толстым слоем ткани, защищающей от холода намного хуже, чем прекрасная, серая шкура, данная природой от рождения.
        Первые дни мы спали в полглаза, готовясь к нападению, волки успевали раз пять-шесть, за сутки обегать все окрестности, принюхиваясь и разбирая следы.
        Позавчера повалил снег и сегодня мы сладко дрыхли до самого обеда — теперь, даже если кто и появиться, то найти кости тагриссов, раскиданные в радиусе пятнадцати километров, под слоем глубокого, свежего снега, будет совсем не просто!
        — Олег…  — Вродек оторвался от разглядывания вьющихся огоньков костра, на котором я варил обед.  — Возвращаться надо… Эрнесту я все объясню, тебя никто и не обвинит, ты не думай! Только, я сейчас понял, что ничего не смыслю в воспитании детей. Особенно таких непростых, как Младшие, как Франц, как Мелкий…
        Волчонок повел ухом, давая понять, что он все слышит, а Франц просто прижался к плечу оборотня, боднув его лбом.
        Не слишком болтливый Франц. За первый день сказал только одно слово — "спасибо"  — когда я швы ему наложил. Хотя, зачем я это сделал — ума в голову не возьму, наверное, сработала привычка.
        — По свежему снегу далеко не уйдем.  — Я помешал в котле и закрыл его крышкой.  — Так что… К разговору вернемся после снегопада.
        — А если нас найдут?  — Вродек сжал кулаки.  — Им же все-равно, кого убивать! Дети, старики, женщины… Лишь бы эмоции били через край, лишь в глазах жертвы — страх.
        — Вродек!  — Остановил я чеха, от продолжения.  — Иди-ка ты… На охоту, что-ли… Сказано — после снега, значит после снега.
        — Так ты — не против?!  — Оборотень сильно удивился, когда до него дошло, что именно я сказал.  — Вернешься с нами?
        — Вродек… Ты, по занудству, уже Аркана переплюнул и встал вровень со мной. Иди, уже… Охоться, волчий пастырь!
        Минута и трое волков выскользнули за брезентовый полог, для надежности залитый водой и превратившийся в ледяную стену, с узким лазом-входом, оставляя меня в тишине и одиночестве.
        Через пару часов они вернутся, может быть, даже и с добычей, в чем я лично, сильно сомневаюсь. К этому времени их будет ждать горячий обед, теплая пещера и компания друг друга.
        А что ждет меня?
        Снова — готовка?
        Снова — длинные сказки на ночь, разборка оружия вместе с Францем и черный сон?
        Бен сделал выбор.
        Вродек делает выбор в очередной раз.
        А что делаю я?
        "А делаю я-то, что ненавижу больше всего: плыву по течению!"  — Ответил я, самому себе, громко и отчетливо.
        И ничего не изменилось.
        Мир не перевернулся, на меня не свалилось наследство, и я не проснулся от страшного сна, в объятьях любимой Настены. Все также кипел на угольях костра, котелок, булькая будущим обедом.
        Все также, разгоняли тьму светодиодки, запитанные на кипящую в кружке, воду.
        Можно сто раз признаться, тысячи раз поклясться, но без первого шага, все это — лишь слова, вибрация, сотрясающая воздух задарма.
        Мир без дела, это падение в бесконечную пропасть.
        Отодвинув котелок в сторону, убрал кружку с проводами и, в багровой полутьме костра, быстро оделся.
        Это не побег.
        Это — прогулка.
        Разогнать кровь и прогнать хандру, "выходиться", выплеснуть мерзкое настроение на белый снег, устать.
        Заложив камнями выход — от животных — от человека надо растяжку ставить, щелкнул креплениями лыж и побежал в сторону, противоположную волчьим следам.
        В этот раз я умнее и палки из Траннуика я прихватил!
        Мягкий снег проваливался под лыжами, оставляя после меня две глубоких полосы, быстро засыпаемых, но не невидимых. По ним и вернусь. А может быть и нет. Сделаю круг и вернусь к пещере, с другой стороны.
        Очень большой, круг!
        Работая палками, сгибаясь и разгибаясь, переставляя ноги, пробивался через валящий стеной, белый снег. Следы заваливало почти мгновенно, слепило глаза, а стоило одеть очки — их тут же начинало залеплять белыми снежинками.
        Знаю, что ходить по лесу, под валящим снегом, на лыжах — маразм. Но — надоело. Словно я вернулся в те институтские годы, когда меня попросили присмотреть за соседями по комнате, типичными ботанами, сорвавшимися из дома за романтикой и морскими, просоленными ветрами.
        Из-за снегопада, зевнул крутой спуск и помчался вниз, с замиранием сердца и надеждой, что там, внизу, нет реки. А если и есть, то там не очень глубоко. А еще лучше, что все замерзло и…
        Ага.
        Замерзло.
        И я перескочил на другой берег.
        Без переломов.
        Не сломав лыжи.
        Все, как я и мечтал, все, на что я надеялся.
        Только, где я нахожусь?!
        Стена оврага, высотой с полсотни метров и взбираться на нее, в лыжах, совсем не смешно.
        И кустарник — совсем не канадский…
        И овраг — знакомый.
        Только знакомый не этим временем. Другим, совсем другим временем, знаком мне этот овраг!
        Здесь я уже был. Только спустился — с другого берега. Летом.
        Осторожно развернувшись, пошел вниз по течению, пока под лыжами что-то не скрежетнуло.
        Если я прав, то знаю, что именно сейчас находится под полозьями.
        Закругленные зубья бороны.
        Опустившись на колени, в две минуты расчищаю хорошо знакомый сельхоз агрегат, ржавый, утонувший боком в русле разъехавшегося за все эти годы, ручья.
        Из чувства противоречия, возвращаюсь по своим следам и приступаю к поиску того, чего здесь, может быть, никогда и не было. Или, развалилось в прах, за 40 лет зим, лет и весен.
        Волчьи кости.
        Массивный волчий череп, с отсутствующим клыком, нашелся очень быстро. Выбеленный временем, освобожденный муравьями от плоти, он скалился на меня, притаившись в корнях лещины.
        Едва я к нему прикоснулся, череп начал рассыпаться желтоватым порошком, словно признав руку убийцы. Легкий порыв ветра раскидал желтые крупинки, обнажая оставшийся для меня в корнях, сувенир.
        Белый клык, в мой палец длиной.
        Белый, словно ни время, ни погода над ним были не властны.
        Что же… Этот клык, такая же моя добыча, как и тот, что остался в номере, рядом с конвертом. Рядом с моими часами, кольцом и бумажником. Рядом с ней.
        Стянув перчатку с руки, забрал клык и спрятал его во внутренний карман комбинезона.
        Как говорил Гуим?
        "Зуб носить вшитым в шов рубашки, а коготь — под рубашкой"?
        "А еще он просил никогда себя не беречь!"  — Напомнила мне собственная память, с издевкой.  — "Помнишь? Пока ты следовал этому совету — все играло и переливалось. А теперь?"
        У меня два проклятья: воображение и совесть.
        Теперь, туда же лезет память, чтоб ей никогда от склероза не страдать, моей зловредине!
        Память, чаще всего шутит с человеком очень скверные шутки, оставляя в себе не самые лучшие воспоминания, а затем "полируя" их, трансформируя сперва в забавные, а потом и в душещипательно-ностальгические. Хотя, если откинуть шелуху, останется именно то, что и было: упавшее на асфальт мороженое, поломанная игрушка, несправедливое наказание и насмешки одноклассников.
        И не надо напоминать мне, что все дети жестоки, а память — милосердна.
        Милосерден склероз, а дети честны и открыты, пока за них не берутся взрослые учителя, калеча по образу и подобию своему.
        На склон горы взлетел, не чувствуя под ногой осыпающегося снега, ни разу не оступившись. Повернулся к оврагу спиной и оттолкнулся лыжами, только что распрощавшись с прошлым, поставив последнюю точку в той, закончившейся именно сейчас, жизни.
        Теперь уже не важно, что за спиной — только вперед!
        Новое поколение лыж, не требующее смазки, почти не царапающиеся и легкие, не смотря на ширину и длину, проминали мягкий снежок и несли меня в обратную сторону, в пещеру.
        Хотя и не вариант — быть может, я уже свернул не туда и теперь стремлюсь в обратную сторону, как кит на берег, а не в спасительные и богатые планктоном, глубины океана.
        Видал я такого, "самоубийцу", которого японские рыбачки со всевозможной скоростью разделывали на кровоточащие куски, пока не протух.
        Длинный, черный и мертвый.
        А вокруг него оранжевые, мелкие фигурки, орудующие топорами и пилами, летящие во все стороны куски мяса и гортанные крики.
        И чайки, которые ждут своего времени.
        В детстве-юности, страдаючи топографическим кретинизмом, никогда не мог понять, с какой стороны находится дом. Вечно показывал не туда и не той рукой.
        Отчаянно боялся заблудиться в наших, совсем не маленьких лесах, прекрасных горах и бескрайних степях своей Родины, бесконечно многоликой, полной сюрпризов и богатств. Пошаливали у нас и волки, видели медведей, а пару раз наблюдали и барса, хотя, скорей всего, врали нам, школьникам, чтобы приобщить к таинствам природы родного края.
        Лично мне хватило собственной встречи с волчицей, чей череп только что распрощался со вторым клыком, превратившись в желтую пыль, уже засыпанную снегом.
        В институте, в голову вбили, что север сверху, юг снизу, а восток и запад, соответственно — слева и справа. Или справа и слева?
        На первом же "рабочем выходе" за акваторию, едва берег стал дымкой, вся наука вылетела у меня из головы, оставляя очень важное знание — до ближайшей земли две сотни метров вниз и, если не хочешь там оказаться — слушайся старших и… Просто закрой глаза.
        Это ничем не объяснимое "чувство дома", запрятано в каждом человеке. Только пробуждается оно, у каждого по-разному. И в разное время.
        Капитан Краев на полном серьезе ругался с Федоровым, призывая меня утопить, как абсолютно не способного к навигации.
        Они помирились на берегу, после "Шален-Гра".
        Но Краев старался никогда не подпускать меня к мостику, особенно на вахту старпома.
        Снег все валил и валил, лыжи скользили, а я шевелил руками-ногами, уже не наблюдая за дорогой и не разыскивая глазами припорошенные, точнее — заваленные — следы лыжни.
        До паники еще далеко — пока идет снег — тепло, а моя туша, хоть и лишившаяся большей части сала, все еще обладает запасом подкожного жира. Вот когда облака уронят последнюю свою снежинку на белую простыню расстилающуюся под моими ногами, вот тогда дело станет плохо: за снегом идет мороз, трескучий и кусачий, которому мой комбез, хоть он трижды армейский — на пару укусов.
        Лыжник и ныряльщик, на мой взгляд, братья-близнецы. Оба знают, что такое холод, и каково это, рассчитывать силы, просчитывать каждое свое действие и движение. Ныряльщика-аквалангиста поджидает эйфория глубинного опьянения, лыжника — предательское тепло медленного замерзания. Переохлаждение и там, и там. И, вместо барокамеры — отдельная палата для тех, кто обморозился или просто простыл, "поймав" воспаление легких или еще какую другую, прелесть. Волки сойдут за акул, а крапива — ну чем не стрекательные щупальца медуз!
        Нашу скалу заметил случайно, почти пролетев мимо, так я задумался над своими сравнениями и ощущениями. Снег почти завалил вход, пришлось изображать из себя собачку, разыскивающую косточку там, где она ее не закапывала.
        Пещера встретила меня прогоревшим очагом, холодом и пустотой — прогулка моя явно подзатянулась, как бы эти "человекоподобные", не кинулись на мои поиски, с них станется.
        Главное, чтобы они сами куда не вляпались. У меня их нюха и внимательности нет, так что даже пройдя в шаге, я просто пройду мимо и не надо кивать на интуицию и телепатию. И то и другое прекрасно работает ровно до того момента, когда становится жизненно необходимо!
        Через полчаса пещера засверкала светом, наполнилась теплом и запахами пищи.
        Корабельный кок Олег Петрович, чуть полноватый, но не потерявший ловкости, с желтыми, прокуренными усами и острым взглядом серо-голубых глаз, всегда твердил одну фразу, простую в своей сути: "Море не любит голодных!" И заставлял меня в очередной раз чистить картошку, да не новомодными "чистилками", а здоровенным тесаком, весом в добрый килограмм, отточенным до бритвенной остроты. Под его руководством я освоил готовку "макарон по-флотски" и возненавидел картофельное пюре — самое печальное на свете блюдо! Та же картошка, только подавленная-подавленная. Обменялись мы с ним рецептами бесбармака, рыбных пирогов и лагмана.
        Экипаж лопал, расстегивал ремни и поминал кока добрым словом, запираясь в курилках и сыто цыкая зубом.
        Уже по первым теням, предвестникам скорой ночи, вернулись оборотни, молчком спитонили все, что было в котелке, вылизали тарелки и замерли тремя серыми, мохнатыми кучами, подергивая во сне ушами и лапами.
        Через пару часов они проснуться и отправятся мыть посуду — договор был еще на берегу: я готовлю. Они — моют! Ну и бегают на охоту, им все едино надо тренироваться!
        Мне бы тоже не помешало, но вот не хочу. Весь мой организм сопротивляется, сжимая мышцы в пучок и заставляя с отвращением думать о том, что надо выйти на чистый воздух, размяться, устроить себе неспешную пробежку по снежной целине, а затем… Тьфу, по снегу глубиной в метр, очень неспешная пробежка!
        — Олег!  — Рядом со мной стоял Франц, слегка опухший со сна и зевающий.  — Мы следы видели. Лыжник, один. Старший сказал, что это твои…
        — Да, Франц, я выбирался размяться.  — Не стал отпираться, я.
        — А куда ты пропал?  — Пацан уселся рядом со мной.  — Я прошел по следам, и они обрывались у ствола дерева, словно ты вошел в него. И не вышел.
        — Знаешь, Франц…  — Я полез во внутренний карман и достал оттуда клык.  — О дереве я тебе ничего не скажу, а вот пропал я за этим… Нырнул в самую круговерть снега и…
        — Я слышал о таком, там…  — Франц мотнул головой в сторону оставшегося за километры и километры, Траннуика, а может быть и еще дальше.  — Хозяева рассказывали, что… Снег — это граница между временами. Можно попасть в прошлое или будущее, только надо знать снег и чувствовать его власть над временем. Оттого и боятся они снега и холода, что снег сильнее самого времени, ведь даже растаяв и испарившись — он остается снегом.
        — Думаю, что они не просто так рассказали эту историю в присутствии вас.  — Я скривился.  — Непонятное внушает страх, Франц. А тем, кто напуган, легко управлять.
        — Они нам лгали?  — Изумился ребенок, за какой-то месяц привыкший к совершенно другому поведению взрослых.  — Лгали, только ради того, чтобы — управлять? Но ведь проще объяснить, научить…
        Я помотал головой, не соглашаясь.
        Учить это безумно тяжело, это адская работа, при которой на себя не остается сил. Именно потому самые лучшие за всю историю учителя, своих семей словно бы и не имели. Не имели и собственных детей.
        Честно рассказав все пацану, "загрузил" его на добрый час. Да еще и оправил посуду мыть — под монотонное движение легче думается.
        Минут через десять к нему присоединился волчонок, норовя облизать тарелку, вместо того, чтобы ее вымыть.
        Пискнула рация, которую я, больше из принципа, чем от надежды, держал включенной.
        В радиусе десяти километров появился некто…
        Догадываюсь я, кто этот некто, под снегопадом шарохается.
        — "Толстый"  — "Тонкому", не нас ищешь?  — Поинтересовался я, не надеясь на ответ.
        Мало ли… Может уже успел выйти из радиуса, а может и вовсе не он.
        Не дождавшись ответа, со вздохом, вновь вернул рацию на "ожидание".
        Жаль.
        Очередная возня двух молодых волков, играющих в старую, как мир игру — догонялки, развлекла и отвлекла меня от невеселых мыслей.
        Как ни крути, а по Бену я скучал. Много пройдено, много сказано и много пережито.
        Завернувшись в свой спальный мешок, пожелал всем спокойной ночи и уткнулся носом в согретую собственным дыханием, ткань.
        Здравствуй, сон!
        Во сне Менделеев увидел таблицу.
        А я хочу увидеть сон… Не затейливый, обычный сон, каких мне не снится уже давно. Не хочу ни "порнухи", ни дикого и бессмысленного боевика. Хочу теплой, солнечной поляны. Нежного солнца хочу. И легкого ветра, что овевает, а не выстуживает насмерть. Я хочу того, что мне противопоказано.
        Утро подарило чистое небо и звенящий от мороза, воздух.
        Волки честно выполнили утренний моцион, вернувшись с добычей — заледеневшими тушками трех зайцев и десятком птичьего племени, от мороза закопавшегося не слишком глубоко.
        Я даже представить себе не могу, как эта троица смогла дотащить все это богатство, видимо занимались "челночным бегом".
        Пришлось расстараться, соображая, что повкуснее и сытнее, приготовить.
        После обеда, оставив серую братию отмывать посуду, выбрался по дрова. Запас еще был, но маловат, маловат запасец!
        Из принципа, срубил два небольших деревца и по очереди, волоком, дотащил до пещеры, демаскируя ее, ко всем, не к ночи будь помянутыми. Мороз уже прихватил верхний слой снега так, что тот вполне спокойно держал мой вес, лишь слегка проминаясь под ногой.
        У самой пещеры, принялся обрубать ветви, засыпая снег пахучими, желтыми щепками, отлетающими от топора во все стороны.
        Вродек и Франц сперва таскали сучья, а когда замерзли, отжали у меня топор и сами увлеклись этим не сложным, на первый взгляд, действием.
        Волчонок бегал вокруг, то ныряя в сугробы, а то, замирая и принюхиваясь, словно штиль донес до его чуткого носа неведомый запах и теперь он решал, опасен ли этот запах или можно его игнорировать с чистой душой.
        Пока, все приносимые запахи можно было игнорировать и просто играть, радуясь набитому животу, теплой пещере и холодному, чистому воздуху.
        Деревца я специально подбирал не особо толстые, так что к ночи управились, полностью затащив все в пещеру и сложив вдоль стены — пусть сохнут.
        — "Тонкий"  — "Толстому".  — Рация перешла из режима ожидания, испугав всех присутствующих своих хриплым писком и пением помех.  — Ты куда запрятался, Олег?
        — Пещера, недалеко от сосны, Бен! Совсем не далеко…  — Хохотнул я.
        — Ага. Скалы я пролетал. Ждите, скоро буду!  — Морпех, судя по звуку, положил свою рацию на что-то мягкое.
        — Идем встречать?  — Вродек широко улыбался, предвкушая теплую встречу.  — Подсветим?
        — Иди.  — Махнул я рукой, набирая в чайник, воду.  — Я здесь побуду…
        К моему удивлению, оба волчонка предпочли остаться в пещере, демонстрируя полнейшее пренебрежение церемониями. Тепло и уют пещеры намного больше для них значили, чем новые люди, гости или новости. Как знать, обладая их нюхом, слухом и видением мира, наверное, тоже больше интересовался набитым животом, чем странными двуногими, разрушающими все, к чему прикоснуться их верхние лапы.
        Чайник на огонь, почесать затылок, чем угощать старого друга и полезть в кубышку, за вареньем. Вот не могу я без сладкого! Хоть шоколадка, но должна быть! Не факт, что я ее съем прямо сейчас, через день или неделю. Она может месяцами лежать в холодильнике! Но, вот когда ее там нет — все, изведусь, пока не пойду и не добуду это сильно вредное, сильно сладкое!
        Что-то меня на философию потянуло! Видимо совсем скучно стало…
        Или совсем дела плохие вокруг творятся!
        Философский настрой сдуло ветром, рука привычно расстегнула кобуру с "Когтем", а ноги отнесли в сторону от входа, становясь под прикрытие горящего костра, слепящего входящих.
        Первым в пещеру проскользнул Бен, а вот второму гостю я был совсем не рад.
        Заворчал самый молодой из волчат, демонстрируя, что он тоже совершенно не счастлив видеть Картера Керпера…
        Щелчок снимаемого с предохранителя "Глока" и оглушающий выстрел, совершенно отчетливо дали понять, что Франц "Оклахоме" не рад совсем.
        — Не… Ну, он мне тоже давно не нравился…  — Обалдевший Вродек лупал глазами оттираясь от крови и серого вещества, разлетевшегося во все стороны, после встречи 9-ти миллиметровой пули, с черепом.  — Но так экспрессивно выражать свои чувства!
        Бен только тяжело сглотнул, наблюдая, как пистолет в руках пацана развернулся в его сторону и поднял руки.
        — Этот чистый.  — Франц убрал оружие в кобуру.  — А Тот… На нем печать Хозяина.
        — Кто дал ребенку оружие?!  — Возмутился морпех.
        — Что за печать и кто — Хозяин?  — Вродек насторожился, в отличии от Бена, ухватив самую суть.
        — Старший может поставить свою печать на любого смертного.  — Франц шмыгнул носом.  — Почти. Например, на Олега, печать поставить нельзя. А с… Него — пацан ткнул пальцем в "Стекло",  — печать сняли.
        — И, что можно сделать с помощью печати?  — Насторожился я, готовясь к неприятностям.  — Управлять человеком?
        — Да, если "Печать" поставлена добровольно, как этому… Если "помечают" тайно, то могут только подсмотреть или подслушать, и то, если человек находится в нервном возбуждении.  — Язык Франца совершенно перестал напоминать язык маленького существа, только-только познающего мир, не добавляя мне спокойствия.
        Один раз я уже прокололся, посчитав Вродека совсем "зеленым".
        — Его Хозяин тот, в клетке? Что был вместе с вами?  — Бен, понимая, что убивать его не будут, решил отложить вопрос о том, кто вооружил ребенка на дальнее будущее и взялся за то, что лежало под носом. Точнее — под ногами.
        — Нет.  — Франц почесал свою вихрастую голову, обернулся к волчонку и что-то тихо проворчал. Малыш поставил серое ухо торчком и открыл пасть, издав странное сопение.
        — Нет. Кто-то, более старший. Намного, старший.  — Франц убрал пистолет в кобуру.  — Наш не любил людей и не считал нужным плодить среди них шпионов. Следили не за вами. Следили за ним.
        — И, так как он в клетке и никуда не денется… То решили присмотреть за мной.  — Бен ухмыльнулся.  — Знаешь, Олег, каждый раз убеждаюсь в золотом правиле: "Хорошо только тогда, когда ты ничего не знаешь"!
        — Хочешь, я тебя "дорадую"?  — Я склонился над телом, выворачивая карманы и складывая все рядом с собой.  — Ты только представь, сколько там таких, "опечатанных", может болтаться по всему городу! И, совершенно не факт, что многоуважаемый Эрнест Талль — не один из них…
        В карманах убитого было совсем не густо: ключи от квартиры с веселым брелоком в виде красного дракона; зажигалка с фонариком, три магазина на, жутко не любимый мной, "Пустынный орел" и сам пистолет, в роскошной, кожаной кобуре.
        — Чур, мой!  — Обрадовался Вродек.  — Всегда мечтал о карманной артиллерии!
        — Держи.  — Я отстегнул кобуру.  — "USP" младшому отдашь?
        — Отдам.  — Чех принялся перетягивать кобуру.  — Сразу, как оборачиваться начнет. А пока, побудет вторым стволом.
        — Ага. Понятно, откуда у ребенка оружие.  — Бен коротко хохотнул.  — И этот человек называл меня "оголтелым милитаристом"!
        — Жизнь такая,  — пожал я плечами в ответ, продолжая мародерку.
        — Похоронить бы…  — Аркан меня очень часто поражал своим человеколюбием. Особенно к усопшим.
        Снова раздалось тихое ворчание младшего и Франц напрягся, ворча в ответ.
        Пока они ворчали друг на друга, к ужасу морпеха, мы с Вродеком раздели безголовый труп и вытащили его вон из пещеры.
        Ничего не поделаешь, "за бортом" минус тридцать, снега выше метра, а из копательных приборов-инструментов, у нас только волчьи когти, которые я лучше приберегу для охоты, чем для захоронения предателя рода человеческого. И не важно, что толкнуло его на предательство — страх за себя, семью или жадность.
        — Отвлеки Бена, я все сделаю…  — Попросил оборотень, давая понять, что собирается поступить точно так же, как и с тагриссами.
        И будет совершенно прав.
        Мертвым все едино, а могилы нужны лишь живым.
        В памяти Бена, я совершенно уверен, через пару лет убитый "Оклахома" станет "мировым парнем", павшим в борьбе за свободу человечества.
        — Спасибо, Вродек.
        Я вернулся в пещеру, к кипящему чайнику, банке варенья на импровизированном столе и старому другу. Ведь надо думать и возвращаться только для хорошего.
        К моему удивлению, в пещере царила поразительно-звонкая атмосфера: морпех и Франц, с шуточками и смехом, замывали кровавые следы, младшой смотрел на них с недовольной миной, мол, "спать не даете, своими похахатушками"!
        А чайник также продолжать кипеть, не снятый с огня!
        Убью, раззвиздяев!
        Нет, не убью, конечно.
        Но стукну. Больно. Вот, как только смогу хоть раз подкрасться незамеченным — так сразу и стукну! Трижды!
        Дав себе торжественное обещание вновь начать тренировки, со вздохом взялся за тряпку: вроде мозгов у человека всего пара-тройка килограмм, а вот разлетаются они во все стороны в таком количестве, будто их все десять!

        Глава 28

        ****

        Новости такие, что вроде и повод для радости есть, а радоваться — сил нет!
        Бен не радостный, Вродек не особо радостный, Олег не слишком радостный, а младшой предпочитает дрыхнуть, чем разбираться в хитросплетениях происходящего.
        Эх, детство, детство…
        Франц прислушался к творящемуся за столом, ругая себя последними словами за импульсивность, скрытность и нерешительность. Трое взрослых шумно швыркали чай, по очереди ныряя ложками в пластиковую тару с вареньем. Предлагали и ему, да пришлось отказаться — слишком много сладкого, слишком много горячего и пахучего.
        И очень много такого, о чем надо подумать. Подумать положив голову на лапы и полуприкрыв глаза, вон, почти как Олег, улетевший в дальние дали. Зря сказал, что на Олега нельзя печать наложить — скоро они вспомнят и потребуют объяснений. А что объяснять, и самое главное — как? Как объяснить слепым и глухим, что такое коричневая лампа или белое облако. Нет в человеческом языке не только терминов, даже приблизительно, "на пальцах", невозможно объяснить.
        И опять-же, младшой считает, что Олег поймет, а вот старший и … Еще старше — не поймут.
        Олег вообще уникум, по мнению младшого. По сравнению со многими — совершено адекватный и нормальный, породистый волк. Но в голове — каша, а в эмоциях — полная… Каша! В последние дни, правда, под утихомирился, но вот зуб, зуб волчицы, остро пахнущий и непонятный, будоражит воспоминания.
        Франц неосторожно зарычал, привлекая к себе внимание.
        — С чем-то не согласен?  — Удивился Вродек.  — Или можешь больше рассказать?
        — А о чем речь шла?  — Совершенно забыв о своем "невинном возрасте", поинтересовался Франц, в полный голос.
        — О том, что кто-то сильно врет!  — Бен тяжело вздохнул, опередив Олега лишь на пару ударов сердца.  — Давай сначала. Кто вы, сколько вам лет и… Вообще!
        Молодой тагрисс с улыбкой устроился за столом, между Олегом и Вродеком, напротив Бена.
        — С начала… Начало простое — у волчицы, раз в пять лет, появляется потомство. Двое, реже — пятеро, волчат. Если волчат пятеро — Хозяева отбирают двоих, самых здоровых, бросая остальных на произвол судьбы.  — Франц вздохнул.  — Я — четвертый, а младшой — пятый. Матери у нас разные, но вот Хозяин — один, был. Тот, что у вас в клетке сидит.
        — Уже не сидит.  — Поморщился Бен.  — Совсем с катушек съехал, начал на стенки бросаться, решетку грызть, в общем, пришлось заморозить…
        — Уже вскрывали?  — Олег наклонился вперед, ожидая подробностей.
        — Погоди, пусть до расскажет!  — Отмахнулся морпех, давая понять, что рассказывать нечего.
        — Наш Хозяин заключил соглашение со своим Старейшим или Мудрейшим, что получит во владение все земли, которые сможет взять под руку, запугав, купив или получив каким-либо иным, способом. Хозяин долго проклинал себя, что подписался на этот договор, но что-то было плохо в его стае и это предложение было ему очень необходимо.  — Франц смежил веки, вспоминая все ругательства, что вываливал на головы младших, тагриссов и новообращенных, Хозяин Марвэ.  — За два осенних сезона — месяца — собрали пару городов, в которых перезимовывали дважды. Хозяин предпочитал зимовать в более теплых краях, и на время его отсутствия наступала вольница, окончившаяся катастрофой — на третью зиму новообращенные сцепились с тагриссами, в прямой схватке. Результатом стало уничтожение целого города людей и недовольство Хозяина, которому пришлось вернуться из блаженного тепла райского побережья, в собачий холод Канады. Нашли еще один город, пригодный под поставку, но… Морозы сделали свое дело — тагриссы ослабели, а новообращенные, без поддержки, оказались плохими вояками против детей и внуков тех, у кого вместо крови оружейная
смазка. Было бегство, унизительное, позорное, завершившееся пленом и клеткой.
        — Все Младшие видят печати Хозяина?  — Вродек сжимал в руках металлическую кружку, не замечая, что она уже давно опустела.
        — Младшой видит лучше и издалека. Он больше зверь, чем я. Острее нюх, вернее — глаз.  — Франц вздохнул.  — Думаю, это есть у всех…
        — Надо в город возвращаться. Чистить и зачищать!  — Бен скрежетнул зубами.  — Там, сейчас, такие дела намечаются, что "лишних" глаз и ушей, быть не должно. Иначе — быть беде.
        — Сперва увезешь Вродека и часть поклажи.  — Олег отодвинул свою кружку и с сожалением посмотрел, как тонет в банке ложка.  — Он осмотрится, понюхает. Вторым путем — волчат. А дальше — по обстоятельствам.
        — Куда увезешь?  — Не понял чех.  — В город?
        — В пещеру. Мы там с Анной-Мариной, ночевали.  — Понятливо разулыбался Аркан.  — И до города недалеко, и нора неприметная. Будет нам схрон.
        — А ты с нами не пойдешь?  — Франц услышал уклончивое "по обстоятельствам" и уцепился за него.
        — Да куда ж я от вас-то!  — Толстяк шмыгнул носом.  — Хотелось-бы, конечно, своим путем пойти… Но… Холодно, да и скучно одному…
        … Анна-Марина, словно чувствуя что-то, не отходила от отца ни на шаг, не оставляя его без внимания, не сводя глаз. Трое суток назад пропали Аркан и Керпер, а теперь дальние посты сообщили, что видели Младших.
        Может быть это те самые, которых свел чокнутый русский, а может быть и передовой дозор новой волны, волны голодных и рыщущих, оборотней, спешащих пожрать все, пройти дикой, саранчиной армией, оставляя после себя холодные дома и поля обглоданных костей.
        Кайта металась, проклиная не вовремя пропавшего Бена, единственного, кто мог выбраться к соседям, узнать новости и принести в клювике известия.
        Эрнест отмахивался от женщины, понимая, что та просто истерит — с момента ссоры все валилось у нее из рук, словно кто сглазил.
        Анна-Марина наблюдала за отцом и восхищалась его выдержкой и спокойствием.
        Общий договор уже сбили в бумагу и, не пропади морпех, со своим чудесным свойством перемещаться по воздуху — все уже сидели бы за огромным, круглым столом, подписывая его.
        А это — новая глава в жизни людей!
        Несколько городов сливались воедино, набирая жителей, устанавливая единые правила и формируя вооруженные силы, способные дать отпор не только Младшим, но новообращенным, а если все будет хорошо и исследования Хозяина не сорвутся, то и Хозяевам не поздоровится!
        — О чем задумалась?  — Эрнест наблюдал за дочерью, удивляясь произошедшим с ней изменениям.
        Беременность не украсила ее. Не сделала мягче или женственней. Но вот в глазах загорелись огоньки понимания, и теперь уже можно было подумать о передачи власти именно ей.
        "Их бы с Вродеком поженить!"  — Помечтал Талль, на мгновение расслабившись.  — "И пара была бы хорошей, да и уравновешивали бы они друг-друга… Только, вот жив ли оборотень? С толстяка многое что станется — тормозов он не ведает…"
        — Правитель! К вам профессор Милтон.  — Картер оставил вместо себя неплохого парня, но… Это был не Картер, с его простецким чутьем, отсекающий своего Босса от мелких и заурядных проблем, передвигая "текучку" на тех, кто мог решить все намного быстрее.
        — Пригласи, пожалуйста…  — Эрнест, вдруг, вспомнил зеленые глаза толстяка, блеснувшие, когда он узнал, что город на полном серьезе готовится к войне с вампирами!
        Сейчас так глаза не блестят! Так блестеть глазами могли в другие времена, другие люди, наполненные другими силами.
        Талль снова мысленно дал себе слово, обязательно отыскать Олега.
        Есть им, о чем поговорить!
        — Профессор!  — Эрнест вышел из-за стола, делая шаг навстречу мужчине, с красными, воспаленными от недосыпа и сидения за экраном, глазами, выбритым черепом и трехдневной щетиной, как минимум.  — Что-то уже получилось?
        — Черта с два получилось!  — Милтон раздраженно плюхнулся на стул, проигнорировав протянутую для приветствия, руку.  — Какая сволочь отдала приказ заморозить гада?! Он же теперь разлазится, как паштет протухший! Все в желе после заморозки! Исследовать-то и нечего! Неужто нельзя было ему голову отстрелить? Цианидом накормить, в конце-концов?! Столько наблюдений, затрат и все зря! Вот скажи мне, Эрнест, это разве не вредительство?
        Милтон чихнул и похлопал себя по карманам, в поисках носового платка. Не нашел. Чихнул еще раз и вытер нос о левое плечо, прямо о белую ткань халата.
        — Рад бы я спросить, только не у кого!  — Талль знал Милтона так давно, что о лишних церемониях и речи не шло.
        — Слушай!  — Милтон шмыгнул носом.  — А это не может быть сговор?
        — Кого с кем?  — Правитель Траннуика знал за своим старым другом привычку все усложнять, помноженную на подозрительность, переходящую в паранойю.
        — Ну, твоего этого, с этим! Служили вместе, как-никак!  — Милтон не скрывал, что армейских не любит вообще, а Керпера не переваривает в частности, отчаянно собачась по любому поводу и без.  — Армейское братство и прочие ритуалы наших деревянноголовых братьев по разуму.
        — Что скажешь, Анна?  — Эрнест сдал присутствие дочки в кабинете, демонстрируя, что от старого друга секретов нет.  — Могли предать?
        — Люди меняются. Но, систему безопасности монтировали в те годы, когда о Бене и слыхом не слыхивали.  — Анна-Марина замерла, вспоминая все подробности того эпохального события.  — А вот Керпер уже был. И систему монтировали, под его руководством.
        — Может он этого бедолагу и прибил?  — Милтон снова чихнул.  — Дело-то тот делал, ого-го-го, какое!
        — А может — в темноте налетели на дерево. Экстренно приземлились и нарвались на стаю волков. Заблудились, в конце-концов!  — Анна принялась загибать пальцы, отсчитывая варианты.  — Это только то, что приходит на ум, в первые десять секунд, если подумать головой…
        — Хм. Становится похожей на тебя, в ее возрасте…  — Милтон довольно хмыкнул.  — Их бы с Вродеком свести, была бы классная пара!
        — Тьфу на тебя, сводник старый!  — Рассмеялся Эрнест, отмечая про себя, что мысль познакомить молодых всплыла не только у него одного.  — Где я тебе его найду? Или ты уже ему об этом говорил, вот он и сбежал, от испуга?
        От окна раздался звук, от которого мурашки по коже побежали, в поисках путей эвакуации. Звук, когда по стеклу царапает когтем нечто страшное.
        Например, оборотень, свисающий вниз головой!
        — Ну вот… Один нашелся!  — Милтон радостно потер руки.  — Чего сидишь? Открывай окно! Или будущего зятя не признал?
        От кресла раздалось возмущенное сопение, но мнения девушки и в этот раз никто не спрашивал: хватит, начудилась!
        Едва Правитель открыл окно и отступил в сторону, пропуская Вродека, как на ковер, из пустоты вечернего неба, спрыгнуло двое Младших, опередивших чеха на несколько секунд и едва не сбив с ног самого Правителя.
        Младшие замерли, втягивая своими влажными носами воздух, переглянулись, и, неторопливо-плавными движениями заняли место у входной двери, блокируя ее.
        — Ага. Отлично.  — Вздохнул Вродек, снимая со спины вещмешок и отбрасывая его к дверям.  — Все чисто, прямо гора с плеч!
        От двери раздалось насмешливое ворчание, переходящее в человеческий смешок…
        …Мудрейший замер, пытаясь понять происходящее. Исчезновение одного из ангелов. Постоянные доносы всех на всех. Странная возня. Взлетевшие самолеты, о существовании которых никто и не знал, а, следовательно, и существование людей, способных их заставить взлететь, обслужить… Совсем не таким он рисовал себе возвращение в родные пенаты. Нет ни привычных лесов, ни хорошо знакомых зверей и растений. Изменился наклон земной оси, добавляя неприятностей всем семьям, привыкшим к одинаковым условиям. Все, что начиналось как незатейливая бойня магии против техники, сейчас, через 20 лет оказалась проигранной. Не хватает ингредиентов. Не хватает территорий. Не хватает ума даже использовать ту силу, что щедро разлита по всей планете, ведь люди перестали использовать магию. В годы "Исхода", да что там врать — Джаулин мог самому себе признаться, не позволяя пафосу взять верх над здравым смыслом: бегство это было, обычное бегство — каждый третий человек владел мелкой силой, способной отогнать комаров, разжечь костер или и вовсе — вызвать дождь!
        А теперь, среди семей ищут тех, кто может оперировать сырой силой, сохраняя в неприкосновенности ингредиенты, артефакты и теряя знания. Старейшины родов дохнут один за одним, словно проклял кто, весь вид, всех без исключения длинноухих, тонкокостных и красноглазых!
        За двадцать лет, вернувшиеся на родину так и не получили все человечество в подарок, как он им обещал. Не получили. И, возможно, уже и не получат. Все больше число новообращенных, этих ублюдков, ненавидящих и бывших себе подобных, и тех, кто дал им силу и вечную жизнь. Каждый достигший совершеннолетия, окружает себя молоденькими самочками, даруя им часть власти и силы. Некоторые давно живут с понравившимися им женщинами, забывая, что их брак бесплоден, а может быть, именно этим и наслаждаясь!? Привычная человеческая безответственность, страх взять на себя обязательства — так сладки!
        "Кажется, развращая человечество, мы выкопали себе могилу!"  — Мудрейший замер в любимом кресле, любуясь игрой пламени в камине, сапфирами и рубинами, что разбрасывали яркие блики, нагим телом очередной глупой женщины, решившей обменять свое тело на власть.
        Не она первая. Не она последняя.
        Чуть шевельнув пальцами, маг отправил белое тело туда, где самое ему место — в кормушку Младших.
        Тот, кто достиг власти, совершенно не спешит ею с кем-нибудь делиться. Конкуренты не нужны никому. А привязанности слишком дорого обходятся, становясь разменными монетками, жертвами интриг и неудавшихся покушений.
        — Мой господин!  — Секретарь, уже дважды доказавший свою преданность и неподкупность, замер, ожидая, когда Мудрейший обратит на него свой взор.
        — Да, Скиллис.
        — Семейство Фималь объявило о гибели своего Старейшины, Марвэ Кон-Фималь. Старейшиной стал Алталиэль Ткан Кон-Фималь.  — Секретарь склонил голову, как бы прося прощения, что беспокоит своего владыку по такому ничтожному поводу.
        — Когда это семейство Фималь присудило себе право Третьего Имени? Да еще так нелепо связанного…  — Джаулин заливисто расхохотался.  — Ты уж либо — Кон, либо — Ткан! Пригласи этого Ткан-Кона, на утро. Часиков на семь. И приготовь Младших, из тех, что пора обучать. Хватит им грызть кости смертных, пришла пора попробовать нечто более существенное и способное дать толчок к развитию.
        — Да, Мудрейший!  — Секретарь бесшумно растворился в тени, оставляя Джаулина довольно улыбаться.
        — Продолжаешь натаскивать своих рабов на нежное мясо?  — Напротив кресла Мудрейшего возникло бело-серебристое облачко, сложившееся в замудренный трон, украшенный жемчугом и бриллиантами, на котором восседало мелкое существо, со свиными, близко посаженными глазками, сальными черными волосами ниже плеч, в белоснежном хитоне и обычных кожаных сандалетах, уже серьезно потрепанных и разбитых.
        — Продолжаешь искать собутыльников, разменивая их на рабов?  — Джаулин ответил вопросом на вопрос, откровенно провоцируя сидящего напротив на конфликт, но… Как и положено, конфликт не состоялся.
        — Зачем искать, если все они мне давно ведомы? Проще подождать, когда ты их отправишь ко мне. Или, предпочтешь потерять, как потерял мою ангелицу?
        — Твои ангелы — бесполы.  — Чуть изогнул бровь, вампир.  — А собутыльники не менялись с тех самых времен, когда ты сменил имя и удалился с Олимпа, на котором никогда и не жил…
        — Что поделать…  — Сидящий на троне выпрямился и преобразился, набрав царственной осанки и мужественного облика.  — На разные времена нужны разные сказки. Люди меняются, а кушать хочется всем.
        — Так хочется кушать, что приходится сдавать старых слуг в найм?  — Мудрейшему не был особо нужен ни этот разговор, ни сидящий напротив, "менеджер старшего управленческого звена", оставленный Творцом присматривать за созданным миром.  — Что-то надо?
        — Ты знаком с теорией множественности миров, маг?
        — Я ее и подсунул людям!  — Джаулин довольно улыбнулся, вспоминая с какой легкостью люди поверили в подобную чушь. Как поверили и во все последующие, еще более бредовые.
        — Маг ты, конечно, мудрый.  — Вздохнуло существо.  — Но — дурак. Набитый. Твои порталы, ни что иное, как переходы через параллельные миры. А твои Старейшие, шляющиеся с континента на континент, разрывают саму ткань мира, да еще и подпитывают разрывы, кровавыми оргиями! Утихомирь их, маг! Иначе тебе в очередной раз придется бежать, но возвращаться будет некуда.
        Облако растаяло, оставляя Джаулина в одиночестве и раздумьях. Спорить со ставленником Творца, который хоть и потерял часть своего рассудка, но остался ставленником, смысла не имелось. Да и шанс за то, что все так и есть, как он сказал — совсем не маленький. Слишком много страха в голосе.
        Вот только… За мир ли страх?! Или есть нечто, что ведомо лишь ему, как посреднику между миром и Творцом.
        А, может быть, этот… Пронюхал о том, из-за чего пришлось вернуться?
        — Нет, это уже совсем паранойя!  — Маг хлопнул рукой о подлокотник, прогоняя тягостные мысли.
        Из тех, кто знал о правде, остался лишь Старейшина клана Меггериэль, Арностилиэлин. Остальные… А и нет остальных-то! Ни Старейшин, ни самих кланов-семей. А Арностилиэлин плотно увяз на этом континенте, вонзив свои длинные и жадные зубы, в плохо пропеченный кусок пирога. Прожевав без остатка края, "пропеченные" до хрустящей корочки, забуксовал в самом центре, отдирая от клыков сырой мякиш. Молодые семьи уже наступали на пятки, требуя поделиться территориями и ресурсами, "мутили воду" подкидывая смертным то оружие, то просто поднимали бунты, то переманивали на свою сторону амбициозных человеческих властителей, разрывая империю Арностилиэлина на части. Старик не горевал, пропуская молодых вглубь "сырой" территории и любовался результатами, изредка присылая головы особо ретивых, Джаулину, как напоминание, что он верен договору.
        Маг тоже был верен договору, но молодежь надо где-то натаскивать, а Новый свет для этого малопригоден. Восток не годится и вовсе. Вот и развлекается Арностилиэлин, присылая головы.
        Впрочем, в последнее время и Новый свет стал показывать зубы. Пять старейшин за два месяца! Четыре Семейства ушедших за последнюю черту, лишившихся всех своих женщин, детей и сил — разом, в странном катаклизме. Разрушенный город-инкубатор, засыпанный снегом на добрых два с половиной метра, все еще ожидал своего часа, ждал, когда сойдет снег и… Только тогда откроет он свои тайны. Если они есть. Если их не унесет талая вода и не заплетут молодые побеги.
        А тут еще и эта ангелица пропала! Ни следа, ни содрогания нити. Просто перестала быть подчиненным существом, растворившись в неожиданно огромном мире. Где её искать, да и стоит ли?
        За огромными окнами, тонкий розовый луч восходящего солнца разукрасил белоснежные пески, придавая им новые нотки очарования и неземной красоты. В пустыне ночью холодно. Днем — жарко.
        "Не бывает так, чтобы все было идеально! Придется импровизировать!"  — Маг встал и сладко потянулся. Через пару часов ему предстоит сделать новый шаг, подвинув в сторону заслуги крови и скормив выскочку Младшим, восстановить справедливость…
        — … Придется импровизировать…  — Олег пожал плечами.  — В городе сейчас сто тысяч человек. Каждый день приходят-уходят, по своим делам, не меньше тысячи человек.
        — За сутки младшой почувствовал не менее семи сотен "опечатанных".  — Вродек потер лицо руками, прогоняя усталость.  — По его словам, печати у всех принадлежат к трем Семьям.
        — Из семи сотен — пятьсот — женщины!  — Анна-Марина сердито зашипела.  — Их что, тоже ставить к стенке? Невзирая на возраст, положение в обществе и… Вообще?
        — И вообще — к стенке.  — Отрезал Олег.  — И в частности — тоже, к стенке. Анька, ты-то хоть на мозги не капай, а? Милтон обещает разобраться, как снимать печати, хотя бы у тех, кто не по своему желанию их заполучил… Но, это время, а его у нас нет.
        — Через три недели, уже через три — начнется весенняя оттепель.  — Эрнест Талль тяжело вздохнул.  — И, если мы хотим пережить этот год, а затем еще и еще один — надо принимать меры. Надо кормить людей. Надо содержать армию. Надо искать методы.
        — Надо, надо, надо…  — Анна едва не заплакала, только сейчас понимая, какой-же именно груз таскал всю жизнь ее отец.  — А жить-то, когда?!
        — И жить… Тоже — надо.  — Олег, хотя она его и недолюбливала, оставался удивительно понятным, умудряясь злить без озлобления, смешить от души и искренне верить.
        — Будем ставить кордоны, на входе? Или патрули?  — Вродек сладко зевнул и потянулся за кофейником, в котором плескалась черная жижа, призванная встряхнуть засыпающий мозг, влить в вены бодрости и отсрочить, хоть на час, хоть на сорок минут, тот момент, когда разум скажет: "БАСТА" и гордо отправится в постель, не взирая на то, стоит его владелец или уже лежит.
        — Младших всего шестеро.  — Франц тяжело вздохнул.  — Двоих уже не переделать. Остается — четверо. Я — пятый. Входов в город — три. Хватит и на патрули. Должны справиться.
        — Ага. "Оптимист не тот, кто первый кричит ура, а тот, кто последний кричит…"  — Олег отобрал у Вродека кофейник, нацедил себе в чашку и с ненавистью сделал глоток.  — Франц… Кроме тебя и Вродека, никто не поймет Младшего.
        — Я тоже их не понимаю.  — Признался оборотень.  — Но это меньшая из бед. Договоримся о условных движениях…
        — Не о том вы…  — Эрнест поморщился.  — Летом пойдет народ из других городов. Забыли? "Слияние"! И, как вы будете объяснять, что некоторых пристрелили на входе? Как объясните это родителям или наоборот — детям?
        Все замерли, обдумывая услышанное.
        — Вечная жизнь привлекает человечество сильнее, чем вечная любовь.  — Анна положила руку на живот, прислушиваясь к своим ощущениям. Врачи сказали, что все замечательно. Все идет ровно так, как и установлено природой.
        — Когда найдешь ее, эту самую "вечную любовь", позови.  — Олег встал и вышел из-за стола, оставляя всех в легком недоумении.
        — Он не верит в любовь?!  — Анна-Марина замерла, пытаясь понять, что же сейчас произошло.
        — Откуда мы знаем, во что он верит… Достаточно того, что мы верим ему. А он — нам… Не знаю…  — Франц поежился.  — Понять русского… Теперь я верю Бену, который честно признался, что Олега не понимает от слова "совсем"…
        … Ну, не понимал ковер-самолет происходящего. Не понимал! Неужели все так плохо? Неужели, те древние, что давно покинули этот гостеприимный шарик, не оставили никого, кто бы мог присмотреть за происходящим? Ни одного ответа? Лишь смутные образы, причем совершенно разные у всех, словно не единый народ населял эту планету испокон веков, а сотни разных, прибывших из разных времен и мест, каждый со своими страхами, легендами и темными сторонами. Словно не планета, а всеобщая помойка! Олег держится настороже, потому что ему не доверяет Бен. Бен опасается Олега, потому что не понимает. Вродек боится Олега и благоговеет перед Беном. Но все вопросы предпочитает решать именно с Олегом, потому что Бен более жесткий и за глупости бьет больнее. Без объяснений. Олег объясняет, но — сильнее высмеивает… А Франц… Франц всерьез считает, что Олег страшнее Хозяина. Любого. И верит в справедливость. Анна-Марина, здорово втюрилась в Бена и ищет к нему подхода через Олега, который внушает ей доверие и спокойствие. Вродек ненавидит Анну, потому что она напоминает ему его мать. И все лицемерно пьют кофе, обмениваясь
любезностями! Как любит говорить Олег, не жизнь, а "пипец на ёлочке"! Или "пипец ёлочке?!"… А тут еще в последние недели, стало совсем невмоготу — некто постоянно наблюдает за самим "Коконом…", незаметно, но раздражающе настойчиво и неотрывно. А еще эти эльфы, которые эльфы только по названию! Ничем, кроме длинных ушей не напоминающие старину Пихачча. Пихачч тоже не цветочек, но вот крови не пил!
        Крепко посапывающий Бен сладко потянулся во сне и улыбнулся. Сон ему снился красивый. Яркий и счастливый. Только почему-то — весь белый и искрящийся, от снега под яркими лучами солнца. От чистых стекол, разбрасывающих солнечные зайчики. От улыбающихся людей, греющихся чем-то, явно алкогольным и таскающих большие куски жарящегося над углями мяса, нанизанные на длинные и острые вертела, на которые, в случае драки, можно нанизать сразу пару противников, а оставшимся кончиком, выколоть глаза третьему!
        "Вот чего не отнимешь у этой пары Бен-Олег, так это образности мышления!"  — "Кокон…" уловил чью-то постороннюю мысль и за озирался в поисках говорящего.
        Пустой лес, раскинувшийся на многие сотни миль. Пустые города, совсем недавно полные жизни и огней. Пустое небо, без единого облачка. Куда не кинь взгляд — пусто. Ни зверя, ни птицы. Мир вымер там, где прошел Марвэ Кон-Фималь и его "непобедимая армия", уничтожающая самое себя. И добитая самым злым генералом — Морозом! Пройдет еще немало лет, прежде чем хоть кто-то рискнет войти в этот лес. Коснуться ногой этих дорог и войти в дома. Бессмысленная бойня, междоусобица оставили на земле печать, разрушить которую сможет лишь время.
        "Человек такая тварь, что если ее вовремя не остановить, выдержит что угодно!"  — Вновь вмешался в ход мыслей неизвестный голос-мысль.  — "Приведи сюда человека и через год город вновь наполнится огнями и жизнью. Леса пустят на дрова, и под пашни…"
        "Выходи!"  — Артефакт замер в воздухе.  — "Покажись!"
        "Не могу…"  — Существо коротко хихикнуло.  — "Не имеет смысла. Ты меня не увидишь. Мерности не хватит! Да и скучно с тобой…"
        Ощущение внимательного глаза исчезло. "Наблюдателю" и вправду надоел непутевый артефакт и его не менее непутевый владелец и вся их компания, вместе взятая.
        Он просто шел мимо и его взгляд задержался на спешащих по своим делам муравьях, старательно перелезающих через вереницу камней. "Наблюдатель" присел, взмахом руки очистил муравьям дорогу и на миг замер, любуясь начавшейся суетой.
        Он увидел все, что хотел и миг наблюдения окончился логичным выводом, озвучивать который, "Наблюдатель" не пожелал, молча выпрямившись и вновь зашагав по лесной тропинке, а, может быть, даже что-то насвистывая от полноты чувств или просто — хорошего настроения.
        Ковер-самолет, будь у него плечи, с удовольствием бы ими пожал. От того, что его мерность столь значительно увеличилась, кроме лишней головной боли и выросшей скорости перемещения, никаких других "прибытков" так и не обнаружилось. Вновь сжавшись в плотный бутон, артефакт поплыл к точке назначения, вспоминая, о чем он думал до того момента, как в его мысли вторгся нежданный и незваный, гость. Получалось, что ни о чем таком серьезном он и не думал. Так, отвлеченные материи, не стоящие особого внимания для такой многомерной особы, как он…
        Пафосность собственных мыслей развеселила "ковер-самолет", и "бутон расцвел", раскидывая свои щупальца и вновь, с азартом погружаясь в исследование бегущего мимо мира, снов спящего человека и того синего неба, за которым черная пустота космоса, сияние звезд и тонкие вибрации струн, на которых играет Ее Величества Судьба, отмеряя отрезки жизни смертным, бессмертным и обычным артефактам, спешащим познать мир.
        Через пару часов появится город, в котором Бен оставит тяжелую упаковку радиостанции, возьмет новый запас продуктов и продолжит полет, связывая все города единой сетью связи. Очередной шаг, не самый сложный, после долгих часов переговоров и торговли за каждую привилегию, каждого города, даже если в нем не производили ничего.
        "Слияние"  — многоходовой план, рассчитанный на несколько лет. Эрнест задумал его давно, протягивая свои загребущие руки к дальним и ближним, соседям. Два ближайших города уже начали переселяться в Траннуик, двигаясь по пока еще удобным зимним дорогам. Летом и осенью, подтянуться последние, собрав урожай и подготовив стада на убой и зимовку. В городах останутся волонтеры, что будут передавать сообщения и оказывать помощь тем, кому она понадобится.
        За пяток лет, если вампиры их дадут, Траннуик и еще пять городов образуют мощнейший центр сопротивления.
        "Люди рождены ошибаться. Люди призваны познавать. Люди должны изменяться. Иначе это не-люди. Это — корм. Корм вампира…"

        Глава 29

        ****

        С каждым днем, проведенным под канадским листом, росло раздражение, подутихшее было, пока нянькался с оборотнями. Что ни говори, а видимо это и есть мое призвание — нянькаться с молодежью. Только надоедает очень быстро. За недели, что пролетели с момента возвращения в Траннуик, в его удобство, тепло и комфорт устал намного сильнее, чем за месяц, проведенный у костра, в пещере.
        Там мучило две мысли: что сготовить пожрать и куда двигаться дальше. А тут, тьфу, пропасть…
        Я вновь забрался на крышу самого высокого здания в городе и с тоской оборзевал окрестности. И, знаете, что?
        Нечего было обозревать!
        От края и до края приторно-городские, бетонно-каменно-кирпичные джунгли, по которым стаями бегали макаки. То есть, конечно же, люди.
        Снова все при деле.
        Бен летает. Семейка Тилль управляет городом, Вродек с волчатами — патрулируют и ловят. Кайта и Милтон спелись не хуже профессионального дуэта и занимаются метафизическими экспериментами с чесноком, серебром и святой водой. Пока снять печати не получается ни с кого. Ни с "хороших", старательно помогающих научникам, ни с "плохих", не помогающих никому, так как находятся в управляемой коме. По крайней мере те, кого "волчата" оставили в живых. Город, по началу, на появление оборотней-Младших в патрулях, ответил хмурым роптанием. Пришлось рассказывать правду. Пусть и не всю.
        "Пипл схавал", незаметно для себя опустив простой вопрос, который серьезно мучал меня. Почему на "наших" волчатах не отключалась электроэнергия? Не перегорали приборы? Что было не так?
        Франц обещал обмозговать, но… Ведь не физик же он!
        Хотя и прогрессирует с поразительной скоростью.
        Я домой хочу… Сильно. Пусть прошло тридцать лет, из них двадцать тихого и не очень, кошмара, но ведь может же быть чудо? Настена еще молодая… Была… А из того, что меня окружает… Как в той горестно-правдивой шутке, которая, оказывается, вовсе и не шутка: "Кого хочу — не знаю… Кого знаю — не хочу!"
        — Не помешаю?
        О! Вот еще одно существо, отношения с которым у меня не заладилось с момента знакомства.
        Кайта!
        Принесла же ее нелегкая… Сейчас снова будет тереть мне серое вещество на тему, что все мои беды от незанятости рук и слишком большого, давящего изнутри на череп, мозга.
        — Уже ухожу.  — Я спокойно прошел мимо, стараясь не коснуться ее. Будь моя воля — предпочел бы спуститься по пожарной лестнице, закрепленной снаружи, обойдя бывшего ангела по кривой.
        Мелькнуло детское желание запереть ее на крыше, но…
        "Нет, я не пукну!"  — Гордый вопль крокодила из "Гэга", как всегда согрел мою душу, хоть на мгновение.
        За десятилетие, компьютеры из громоздких ящиков, превратились в изящные ноутбуки. Ноутбуки морфировались в планшеты и смартфоны. А вот дальше — предел кремния оказался исчерпан, а биотехнологии, о которых так много писалось и зуделось, дальше блю-рэй дисков, успешно пожираемых плесенью, так и не пошли. Не успели. Многое что не успело появиться. Альтернативные источники энергии. Бесконечные аккумуляторы и полеты в космос.
        Я топал по ступенькам вниз, неторопливо и сожалея о том, что больше не курю. Иногда так и подмывало ограбить Бена на его дорогущие сигары, прихватить бутылку коньяка, самого вонючего да устроить себе перекур. От безысходности. И от усталости и злости. На самого себя.
        Где-то вверху щелкнул лифт и, хлопнув дверьми, покатился вниз. Интересно, кто в нем едет? Кайта решила перехватить меня внизу? Или жильцы верхнего этажа собрались в магазин?
        Из принципа, убавил "обороты" и поплелся вниз со скоростью зомби, который идет, потому что просто идет.
        Если от меня что-то надо… Пусть подождут. Или пускай поднимаются навстречу.
        Одиннадцать этажей вниз. Подвал.
        Ни живой души. Ни даже ангелицы, пусть ей небо греет крылья.
        В подвалах-гаражах Траннуика все еще стояли авто. Некоторые — разобранные. Некоторые, заботливо поставленные длительное хранение, по всем правилам. А были и просто такие, на которые беспечные хозяева накинули парусиновые, пластиковые, брезентовые тенты, подвязали веревочками снизу и посчитали свою миссию по консервации, выполненной.
        В "небоскребе" я облюбовал одну такую, "тентованную" машинку, вскрыл ее и теперь, время от времени, аккуратно отгибал брезент, приоткрывал дверцу и нырял внутрь, на широкое переднее сиденье-диван, в пыльное нутро. Старый "Форд", непонятно каким ветром занесенный в подземный гараж, притуленный в самый дальний угол, сейчас был мне более чем нужен.
        Положив руки на растрескавшуюся кожаную оплетку руля, теперь уже совсем непонятно какого цвета, поставив ноги на педали, я закрываю глаза и начинаю мечтать.
        Совсем не долго — минут десять, пятнадцать. Потом я выбираюсь обратно и смотрю на мир уже не через прицел любимого "Когтя", а очень даже оптимистично. Только, с каждым прожитым в городе днем, этого оптимизма хватает на все меньшее время.
        — Кайта! Остановитесь!  — Голос Милтона наполнил гараж раздражением, горечью и усталостью.  — Ваша теория — бред. И проверять ее — еще больший бред! То, что вы видели — лишь то, что вы видели! Никто не даст ни малейшего шанса, что виденное вами, верно. А единственная ошибка — верная гибель, для того, кто на этот риск подпишется.
        Что именно отвечала Кайта, я не слышал: она не старалась взять ученого на голос. Но ее ответы злили Милтона все сильнее и сильнее. Его голос набирал силу, гремел, обличая и увещевая.
        А потом, как-то вдруг, увял, словно мужчина понял простую истину: спорить с женщиной не имеет смысла. Это лишь трата нервных клеток и драгоценных секунд и минут. Хуже, чем спор с женщиной, только гениальная фраза "ну, я же говорил!"
        Голоса утихли.
        Пришла моя пора покидать столь уютное убежище, заполненное пылью и моими мечтами.
        Тщательно выдохнув, "рыбкой" выскользнул в приоткрытую дверь.
        Огляделся по сторонам и, не заметив лишних глаз, неторопливо прошел к лестнице, ведущей вверх, в вестибюль, а оттуда — на улицу.
        Весна набирала обороты. Снег с улиц благополучно оказался за городом, вывезенный за пару дней и глобальных проблем с грязью или предательским ледком, так замечательно бросающимся под ноги по утрам и вечерам, даже и не предвиделось. С крыши небоскреба еще виднелись белые и грязно-серые сугробы невдалеке, но мало, очень мало.
        Овраг, который был дорогой, оказался и на самом деле — дорогой. Асфальтированной и ухоженной. Был еще огрызок асфальта, который тянулся до того уродства, что недавно называлось хайвэем, трассой государственного значения и прочими высокопарными терминами, но от её покрытия остались рожки да ножки, а корни деревьев довершили разрушение дорожного полотна, выставив наружу молодые побеги, взбугрившие отсыпку и развалившие асфальт.
        Там меня и поймал Бен, когда я понял, что "волонтерство"  — это такой способ заявить о себе, держаться постоянно перед глазами, демонстрировать собственную уникальность.
        Морпех отчего-то посчитал, что я решил сбежать!
        Ага. С одним "Когтем" и полупустым рюкзаком, разбежался, ждите, когда попа треснет!
        Захоти я сбежать — попросил бы Мэтра Лео и разжился всем необходимым, за пару дней.
        Были у шеф-повара передо мной должки. Пара рецептов, и "старинная технология" приготовления борща, добавили Мэтру значимости, а мне — отдельный счет, на который капали проценты. Лео догадывался, что полученные им рецепты это еще далеко не все, так что ни малейшего повода в нечестности не давал, щедро делясь прибылью. Так что, деньги на побег у меня уже были. А знакомства Лео — верный козырь прикупить все самого высшего качества!
        С оружием, конечно, зарез… Но мой "Калашников" в сейфе, вместе с раздобытыми всеми правдами и не правдами, патронами. А тот, у кого есть "АК" в лесу не пропадет… Всегда найдется тот, кто пойдет на ужин. Хотя это и несусветная глупость, признаю. Лучше будет разжиться охотничьим комплектом. Дешево и сердито. А автомат оставить на "всякий случай". Для встречи с двуногой тварью, лицом к лицу…
        Жалко, "дуры" я лишился… Не у одного меня руки тряслись при виде такой красавицы. А после того, как выстреливший увидел куда ушел двигатель, после попадания — ПТРС исчезло в спецхране, в подвале, охраняемом десятком очень плечистых парней, под предводительством Её превосходительства, госпожи лейтенанта Милдред Крест, обладательницы самой некрасивой женской морды лица, но самой потрясающей фигуры, что я видел за все годы своей жизни.
        За "морду лица", она, кстати, не обиделась. А вот по поводу фигуры предупредила сразу.
        Можно подумать, я строил планы или питал иллюзии. Ага. С моей толщиной…
        Так что, нет, убежать из города я и не пытался… В тот раз, по крайней мере…
        Дождусь тепла, продам еще пару рецептов и вот тогда — свалю!
        Ноги, предатели мои ежедневные, вновь вынесли меня к зданию, в подвале которого окончил свои дни вампир с длинными, острыми ушами и красными глазами. Там же прекратили свое существование и пара младших, и очередной новообращенный.
        Зайти бы, с Милтоном поговорить…
        Развернулся спиной к зданию из красного кирпича и пошагал в сторону гостиницы. А что? Там у меня номер, за который платит город. Пока еще платит. Перестанет платить — найду, где жить, "за свои". Прижмут — соберусь и уйду. У кого ничего нет, тому и собираться не долго.
        А привязать меня хоть чем-то, господин Талль опоздал. Все бы ему, "акуле империализма и морскому котику капитализма", на деньги мерять…
        — Олег! Олег!  — Отважная фигура в белом халате, не убоявшаяся выскочить в прохладу весеннего дня, в халате, поверх тоненькой, голубой рубашки, пританцовывала то ли от холода, то ли от нетерпения.  — Пошли скорей! Там такое у нас… Там — прорыв, понимаешь?! А эти…
        Парень шмыгнул носом, словно приготовился расплакаться.
        — А эти — кто?  — Я из принципа стоял на месте, загадав сам для себя, вспомнит Михаэль, что я — "волонтер" или нет? Если вспомнит — пора и честь знать, подзадержался я тут, штаны протираючи. Ну, а на нет…
        — Мы портал открыли!  — Выпалил Михаэль и я похолодел от ужаса, припоминая все "ужастики" моего времени.  — А Милтон… А Кайта…
        От обиды, парнишка дернул воротник рубашки с такой силой, что пуговица ушла в точку, взикнув у моего уха.
        — Вот!
        — Не дают, собаки?  — Понятливо кивнул головой, я.  — И правильно не дают. Поди, еще и "порку" устроили, открывшему, да такую, что до сих пор сидеть не может?
        — Ага. На три дня отстранили. Только она, дома занимается…
        — Убью!  — Рыкнул я, хватая Михаэля за руку,  — веди к ней, живо!
        — Она меня убьет!  — МНС замотал головой и попытался вырвать руку из моей.  — Я же слово давал!
        — Она убьет тебя сразу. А я — позову Франца!  — Пригрозил я, вовремя вспомнив, что хрупкий юноша до желудочных колик боится Младших.  — И, он тебя, будет медленно есть. Снизу, вверх. Начнет с пяток, выдирая сухожилия, чтобы ты не смог убежать. Потом голени, тщательно разгрызая твои косточки, добывая из них сладкий костный мозг, прямо на твоих глазах…
        — И-и-и-ик-к!  — Михаэль схватился за шею, вылиняв до цвета своего халата.
        — Мне продолжить?  — Я мило улыбнулся.  — Давай я объясню, что с тобой произойдет, когда его зубы управятся с твоими коленями…
        — Ч-ч-что произойдет?  — Парень сжал мою руку так, что синяк будет — мама, не горюй!
        — Он наестся, Михаэль. Просто — насытится и ляжет спать, переваривая твое мясо. А ты будешь лежать, и ждать своего часа, как праздничный обед. Как рождественская индейка, которую начинают фаршировать раньше, чем прибьют и разделают…
        Распростившись с содержимым своего желудка, МНС, с топорщащимися во все стороны волосами, белый и потный, с круглыми глазами в которых читался вселенский ужас, взял с места, с резвостью орловского рысака.
        Даже не попытавшись заикнуться о теплой одежде.
        Он тащил меня за собой, как дворовый пес тащит обрывки цепи, тонко звенящие по камням мостовой, поющие победную песнь на ровном асфальте, дразнящие своим звуком чуткое собачье ухо.
        — Кэтрин, это к тебе!  — Михаэль с трудом дождался, когда откроется дверь, которую он пинал, совсем не стесняясь.  — Он сам тебя убьет! Ага-ага…
        Миг и его фигура катится кубарем по лестнице, пересчитывая ребрами ступени.
        — …!  — Честно вырвалась у меня констатация факта, когда белое тело замерло на лестничной площадке ниже.  — Скорую вызывай… Роза майская… Стоит и лыбится…
        От избытка чувств я перешел на родную речь, совершенно забыв, что когда-то, в прошлой жизни, обещал себе не материться.
        К моей радости, если стоящее в двери заплаканное чудо с хвостиками и не поняло, что именно я сказал, то скорую вызвать догадалось. Видимо, помогли интонации.
        Бену, обычно, тоже помогали интонации. Особенно в первое время, когда мой английский был так далек от совершенства…
        … На удачу Михаэля, "скорая" прибыла через пару минут — водитель "кобылы" честно признался, что они ехали за нами целых три перекрестка, все ожидая, когда мы упадем, разобьемся или просто — собьем хоть кого-нибудь, с ног.
        Вот и дождались.
        А Михаэль, пусть всех богов земных и небесных благодарит, что в Траннуике две службы до сих пор раскатывают на миниатюрных электромобильчиках, снабженных радиопередатчиками. Есть, конечно, и серьезные авто, но аппетиты у них тоже серьезные, так что — "экономика должна быть экономной"!
        Устроив спящего сладким сном лаборанта на заднем сидении и захлопнув дверцу, едва успел цопнуть за руку девчонку с хвостиками, попытавшуюся сбежать от такого страшного, меня.
        — Я закричу!  — Предупредила девушка, хлопая зелеными глазами, покрасневшими от слез.
        — А, давай, кто громче?  — Улыбнулся я.  — Заодно и проверим, у кого фантазия богаче?
        — Помо…  — Девушка начала коронную фразу, призванную обратить внимание проходящих мимо, на совершаемый противоправные действия.
        — Ах, теперь — "помогите?!"  — Я старательно делал максимально серьезное лицо, надеясь не сорваться и не захохотать, срывая все представление.  — Теперь — помогите! Ты еще скажи: "пьяна была, не помню!" Кто кричал, что я — лучше всех?! Кто царапал мне спину ко… ногтями и требовал еще?! А?! Нет уж, давай здесь, при всех, все обсудим!
        Я отпустил девичью ладошку и ее владелица, от неожиданности, сделала шаг назад, вступила на тонкую корочку льда, взмахнула верхними конечностями и мне пришлось ее ловить — иначе пришлось б вызывать скорую во второй раз, а за это Милтон меня по головушке не погладит. Отношения у нас не плохие, но вот двух спецов, отправленных на больничную койку в течении одного часа он мне, точно не простит. Даже при всем своем хорошем отношении.
        По весу, Кэтрин оказалась чуть тяжелее кошки. Максимально — хорошо откормленный кролик. Очень симпатичный, кролик. Только в состоянии паники. Может быть, ожидала, что Милтон пришлет киллера по ее душу?
        — Меня зовут Олег, и Михаэль привел меня поговорить по поводу твоего портала.  — Понизив голос, старательно проговаривая каждое слово, произнес я, не торопясь вернуть девушку на грешную землю.  — Поговорим?
        Девушка кивнула головой и залилась слезами, испугав меня до зеленых звезд.
        Нет, точно опасалась киллера!
        — …Миры делятся на "цельные" и "дробные".  — Кэтрин пила обжигающий чай из огромной кружки, объемом в поллитра, если не больше.  — "Цельные"  — нам не интересны — они четные и замкнуты сами на себя. А вот "дробные"… Дробные это песня!
        Маленькая кухонька, оклеенная нежно-желтыми обоями в синие и фиолетовые цветы, на добрый час стала лекционным залом, в котором худенькая заучка рассказывала мне смысл своего открытия.
        Простого, как все гениальное.
        Дробные миры, по теории Кэтрин, имели одно из нестабильных измерений. Чаще всего — временной, совершенно бесполезный для нас, ибо время может не только бежать, плестись или пятиться, но и шагать вбок, вверх или даже вниз. Стоило мне заикнуться о машине времени, как зеленые глаза наполнились смехом и шаловливыми искорками.
        — Ага. Только время движется в своем измерении. И только для него и тех, кто в нем находится. Так что, вернетесь вы в тот же самый момент, когда и начали движение. Постаревшим…
        — Но… Ты сказала, что время может пятиться!  — Не выдержал я, ловя ее на слове.
        — Для стороннего наблюдателя — да. Для непосредственного участника движения — нет.  — Кэтрин сунула нос в кружку и сделала глоток.  — Я уже пихала мышей в измерении со встречным движением времени. Все они сдохли от старости. Оставь время в покое, Олег. Нас интересует пространство. В N-мерности один шаг может равняться N-километрам. Или не равняться ничему. N-километровые дробные миры — и есть самое интересное место! Сделав шаг здесь, можно выйти на Альфе Центавра, Бете Стрельца… Надо лишь найти эти миры. А я нашла лишь…
        Девушка смахнула слезу.
        — Либо ты все сильно упростила…  — Я грыз сухарик, запивая его кипятком, лишь подкрашенным заваркой.  — Либо ты сама не понимаешь, что творишь!
        — Не понимаю.  — Быстро согласилась девушка.  — Кайта пару раз рассказывала о порталах, но открыть их сама, в своем нынешнем виде, не смогла. А я — смогла! И энергии ушло — совсем чуть-чуть. Только на открытие. Ну и на закрытие — в два раза больше.
        — А установку, случайно, ты дома не собрала?  — Подозрительно уставился на нее я, вспомнив, как девушка грудью встала перед закрытой дверью комнаты, отфутболивая меня на кухню.  — Или…
        — У меня, правда, не прибрано!  — Шатенка густо порозовела.  — Я стирку затеяла и белье развешивала, когда Михаэль вас притащил!
        — Нет для девушки большего позора, чем мокрые трусы на веревке…  — Вспомнилось мне любимое Настенино присловье, которое, после года совместной жизни, как-то незаметно трансформировалось в стиральную машину с функцией сушки. Дорогое, конечно, удовольствие, но и трусы по дому не висят!
        Если учитывать, что Кэтрин и до этого сидела розовенькая от смущения, то после моих слов щечки заалели, как маков цвет!
        Обожаю таких… Смотришь и понимаешь, что этому миру еще совсем не конец, если так могут пылать девичьи щеки!
        — Собирайся.  — Подвел я итог нашего общения.  — Будем Милтону вместе плешь протирать.
        — Я теплое и постирала.  — Призналась девушка, упираясь взглядом в свою чашку.
        Звонок в дверь спас меня от созерцания разгорающихся алым пламенем, ушей юного дарования.
        Впрочем, как юного… Моей нынешней оболочке вряд-ли намного больше…
        — Ой…  — Кэтрин пискнула сдавленно-испуганно, приводя меня в состояние боевой готовности — а вдруг Милтон и вправду отправил киллера?
        Перехватив "Коготь", кинулся спасать… На всякий случай.
        Кайта едва успела отпрянуть в сторону, уворачиваясь от стремительно распахивающейся после моего молодецкого удара, двери.
        Милтон уклонится не успел. Поймал ручку в живот, согнулся напополам, стукнувшись лбом об угол кухонной двери, и отлетел к входной двери, по дороге своротив вешалку и сбив с ног Кайту.
        — Скорую вызывать?  — Спокойно поинтересовалась Кэтрин, неведомыми путями оказавшись за моей спиной и теперь выглядывая из-за плеча.
        — Не надо…  — Милтон всегда демонстрировал крепкий череп и завидное жизнелюбие, ну а Кайта… Ей уже не привыкать страдать от моих действий.  — Так и знал, что найду тебя здесь!
        — Простите.  — Я покаянно склонил голову, делая вид, что мне очень жаль.  — Я испугался, а вдруг — киллер!
        — Ты единственный здесь, киллер!  — Прошипела ангел, с сипением втягивая в себя воздух, выбитый из легких ловким попаданием локтя профессора.  — Носорог и слон в квадрате…
        — В кубе…  — Поправил женщину, Милтон, потирая быстрорастущий рог на лбу.  — Одним махом — весь цвет науки города — отправить на больничные койки… Это, однозначно — куб!
        Никогда не понимал этих высоколобых, с их "тонким юмором".
        Девчонка при любом раскладе оставалась жива, так что — явный квадрат! Хотя, если за "цвет науки" посчитать Михаэля, тогда да — куб!
        — Нэйл…  — Кайта стала странно пятиться от меня, пытаясь своей пятой точкой выдавить тяжелую входную дверь, словно напротив нее стоял не задумчивый я, а нечто смертельно опасное, принимающее решение прыгнуть или просто подойти и укусить.  — Он — думает! А-а-а! Бежим, выпустите меня отсюда!
        Шутница!
        Милтон тоже укоризненно покачал головой в ответ на эту эскападу и развел руками, смешно поморщившись.
        — Собирайся, девочка… И ты, Олег… Раз уж здесь… Тоже собирайся.  — Профессор говорил отрывисто, прислушиваясь к яростно бурчащему животу, возмущенному и протестующему.  — Можете не торопиться…
        Окончание его предложения доносилось уже из-за двери в совмещенный санузел.
        — У доктора Милтона очень слабый желудок.  — Шепнула мне Кэтрин.
        — Знаешь, солнышко… Тебе лучше начать собираться.  — Я почесал ухо.  — Обычно, когда с желудком у человека нелады, страдают окружающие…
        — Слушай его, слушай… Олег плохого не посоветует.  — Поддержала меня Кайта, несказанно удивив.  — У него, конечно, очень сложные ассоциации, неказистый вид и идиотские шутки, но вот советы у него — всегда в точку!
        — И совсем у него не "неказистый" вид…  — Пробурчала себе под нос девушка, скрываясь в комнате.
        — Хм… А еще, у него острый слух!  — Сдала меня с потрохами, ангел.
        Пришлось ей погрозить кулаком, в шутку, конечно. Но пусть не расслабляется — в кирпичном доме полно дверей, которые открываются в обе стороны, на манер дверей в салуны на Диком Западе, времен ковбоев и шерифов…
        На мое удивление, до дома-лаборатории пришлось добираться пешком. Ни профессор, ни ангел до владения машиной не опустились, так что вновь, как в старые добрые времена, пришлось топать ножками.
        — Как я уже понял, ты в курсе того, что произошло.  — Милтон наслаждался нашей неспешной прогулкой, первым делом оттеснив меня от Кайты с Кэтрин и вырвавшись вперед.  — И, скорее всего, считаешь, что я — перестраховщик.
        — Что, уже и полигон подготовили?  — Насмешливо поинтересовался я, не слыша вопросительных интонаций.  — За сутки?
        — Тебя, хоть чем-нибудь, можно удивить?  — Расстроился профессор, шмыгая носом.
        — "Краковской" колбасой.  — Признался я откровенно, ничуть не шутя.
        — Тьфу.  — Высказал свое презрение столь низменными мечтаниями, Милтон Нэйл.  — Понятно, почему Кайта так хорошо к тебе относится. Непрошибаемый!
        — Хорошо относится?!  — Я, от удивления, запнулся за неровность тротуара и был вынужден пробежать пару шагов, дабы не проверять нос на прочность.  — Скорее — настороженно относится!
        — Не без этого. Только… Ты первый, кому она побежала рассказывать о "портале".  — Милтон уставился на меня так подозрительно, что вновь пришлось говорить правду, о том, что поговорить со мной у Кайты не получилось — я просто сбежал при ее появлении.
        — Тогда каким образом ты оказался у Меренкки?  — Нейл подхватил меня за рукав.  — Не поделишься информацией, каким образом…?
        — Михаэль рассказал.  — Правду говорить легко и приятно. Особенно, если тебе за это ничего не будет, как в моем случае.
        — А где этот болтун сейчас?
        — Прохлаждается в больнице.  — Снова правда, только правда и ничего, кроме правды. Только вот профессор, отчего-то, стал смотреть на меня очень подозрительно.  — Так что по поводу полигона? Я прав?
        — Тебе никто не говорил, что ты — скучный, предсказуемый тип?  — Милтон отпустил мой локоть и сделал шаг в сторону.  — Занудный и…
        — Аркан постоянно твердил тоже самое!  — Рассмеялся я.  — Хотя, большего упрямца, чем он сам — я, лично, не встречал. Вернемся к полигону?
        Милтон расстроенно покачал головой и замолчал, видимо задумавшись о чем-то своем, высокоматематическом и глубоко физическом.
        Охрана на входе пропустила меня со вздохом и не требуя пропуска: такой толстый и выбритый на лысо субъект, в городе был только один. Да и не пускать меня на объект, с которого мы, вместе с Вродеком, конечно, свели двух испытуемых, смысла уже и не было.
        Хотя, пропуск у меня был. Лежал в гостиничном номере, на столе, приколотый к столешнице кончиком ножа — еще сегодня утром я клятвенно давал себе слово, что ноги моей, в этой лабе, больше не будет!
        — Олег.  — Кайта дождалась, когда Милтон войдет в кабинет и встала в дверях, постовым "улиционером", не пуская меня внутрь.  — Портал открылся совсем недалеко… Так что, не жди чудес. И, не бегай больше, как маленький, обиженный ребенок.
        И так мне захотелось ее еще раз стукнуть дверью…
        — Он больше так не будет!  — Поспешила мне на помощь Кэтрин, становясь рядом, плечом к плечу, хоть это было и не совсем просто — моей толщины вполне хватало на весь дверной проем, но вот, как-то этот воробышек умудрился прижаться и грозно чирикнуть.  — Ты же не будешь, Олег?
        — Обязательно буду.  — Пообещал я с полной уверенностью: Кайта решила поиграть со мной в "гляделки" и врать совсем не хотелось.
        — Я так и знала.  — Ангел опечаленно сделала шаг в сторону, пропуская нас.
        — Тебе что, сложно было пообещать?  — Кэтрин, совсем как Настена, очень давным-давно, ткнула меня острым локтем в ребра.
        — Давая обещание…  — Я замер, рассматривая здоровенный кабинет, с Т-образным столом, за которым уже сидели хорошо знакомые мне люди. И оборотни, ну куда ж от них деваться!  — … Я его исполняю. Либо — просто не даю.
        Правитель Траннуика, восседающий во главе взлетно-посадочного "Т", зыркнул на меня, но от комментариев воздержался, хотя заканчивал я фразу нарочито громко, напоминая Эрнесту о своем обещании не иметь с ним дела.
        Из принципа, к столу я не пошел — устроился в удобном кожаном кресле, сбоку, делая вид, что делов у меня тут нет, и вообще — не появись обстоятельства, готовился бы я долгому походу, а затем и заплыву…
        — … Полигон мы подготовили. Оборудование перевезли.  — Невысокий, худой мужчина со шрамом на правой щеке и разорванным, правым-же, ухом, осторожно качнул головой в мою сторону, интересуясь, а можно ли мне все говорящееся здесь, слышать. Дождавшись отмашки от Милтона, облегченно вздохнул и продолжил: — Охрана, на всякий случай, уже пристрелялась по площадям, заготовлены укрытия. Группу добровольцев уже набрали. Все готово, ждем только команды "фас"!
        — Надо дождаться Бена!  — Кайта, с грацией слона в посудной лавке, вклинилась в разговор.  — Без его специфического таланта, мы рискуем исследовать лишь малую часть портального пространства — раз! В случае экстренной эвакуации — мы гарантированно спасем большую часть группу — два!
        — А, в случае полного провала — потеряем и группу, и Бена, с его "специфическим талантом"!  — Опередил меня, Эрнест, ставя жирную точку в споре.  — Даже не обсуждается, Кайта. Слишком дорого обходится нам глупость.
        — Глупость, во все времена, обходится очень дорого.  — Вродек повертел носом, передразнивая меня.  — Не знаю, кого там выбрали в группу, но без меня…
        — Тоже не обсуждается!  — Талль грохнул ладонью о стол, заставив окружающих вздрогнуть.  — Все в герои захотели?! А кто работать будет? Землю грызть, в смысле — пахать? Людей защищать? "Мухх", что-ли?! Так он, не сегодня-завтра свалит и ищи его, в неизвестном направлении… Нет уж, господа "герои", пусть геройствуют те, кто для этого специально обучен…
        — Погоди, Эрнест!  — Милтон примирительно поднял руку.  — В герои всем хочется попасть… Даже мне…
        И тут я зевнул…

        Глава 30

        ****

        "Полигон", на взгляд Бена, полигоном не был. Он был поляной в лесу, обнесенной метрами "колючки", с расставленными постами, "секретами", капонирами для боевых машин, парой бункеров, оборудованных всякой техникой и — только.
        Обычная поляна, мотаться к которой приходилось два раза в сутки — в восемь утра и в восемь вечера, привозя и увозя тяжелый металлический кейс, с неведомым содержимым.
        Олег хихикал над такой "секретностью" и издевался над своим соседом по этажу, называя его "клерком" или "мулом", в зависимости от собственного настроения, а всю "секретную работу", иначе чем "фигней", не называл и в самом хорошем настроении.
        А в самом хорошем настроении толстяк теперь находился крайне редко: после памятного совещания, на котором он откровенно вздремнул, разозлив всех, без исключения, его признали "секретоносителем" и заперли в городе.
        Заниматься "фигней", "секретоноситель" отказался сразу и наотрез, наговорив кучу гадостей и, хлопнув за собой дверью так, что посыпалась со стен и потолка, штукатурка.
        Правитель Траннуика предложил его пристрелить, причем, на полном серьезе.
        Быть может, так бы и произошло, если бы Олега смогли найти специально отправленные по его душу "секретчики". Вот только — толстяк находился на полном взводе и сам мог пристрелить любого. Или, еще быстрее — придушить собственными руками.
        Русского нашли в кабинете руководителя химической группы, пьяного вдробаган, вместе со всей химической группой — на третьи сутки.
        В отличии от химиков, Олег мог связно отвечать на заданные вопросы, а две девушки-лаборантки серьезно поцарапали "секретчиков" своими коротко подстриженными, крепкими ногтями, когда те начали звенеть "браслетами".
        Устроив пьяную драку, химики воспользовались своими базовыми знаниями, привели себя в вид, более подобающий виду хомо сапиенс и "секретчики" "познали Дзен" через облачка белые, черные, серебристые и карминно-фиолетовые.
        По запаху, точнее — на запах, собрались представители всего математического братства, биохимического и фармацевтического.
        Так по лабораториям начал победно шествовать восточный кальян…
        А Олег стал работать на химиков, не имея к химии ни малейшего отношения!
        Бен даже начал завидовать, как девушки с "химическим складом ума" отутюживали и "облизывали" своего лаборанта, каждое утро, по очереди, встречали в фойе гостиницы, подхватывали под локоток и уводили на работу.
        Вродек, вхожий во все лабы, на правах "охраны от всего", на любопытство Бена завистливо махал рукой и сопел в две дырочки, лишь раз оговорившись: "умеют же некоторые устраиваться!"
        — … Ты зачем привел ко мне этого жирного ублюдка?!  — Талль бесился, бесился от всего происходящего вокруг, от не понимания происходящего, от странных слухов, от жутких предупреждений, от недомоганий Анна-Марины, нашедшей себе новый объект приложения эмоций, и от "нового объекта", который на девушку смотрел со вздохом, как на маленькое дитя, вызывая у той то слезы, то злобу.  — Чтобы он спал, пуская слюни, в кресле? Похрапывал на обсуждении не самых простых проблем? Или тебе хотелось меня позлить? Милтон?
        — Стареешь, Эрнест.  — Милтон достал из бокового кармана серебряный портсигар.  — Курить будешь?
        — Точно — позлить! Сам помнишь — двадцать лет, как бросил!  — Правитель тяжело вздохнул и протянул руку, принимая портсигар и открывая его.  — Боже, какой аромат!
        Достав сигарету, Эрнест поднес ее к носу, принюхиваясь и закрыв глаза от предвкушения.
        Щелкнула зажигалка.
        — Чума ХХ века…  — Талль с наслаждением выпустил почти бесцветную струйку дыма к потолку.  — Страшнее ядерной бомбы, опаснее женской красоты…
        — Не повторяй благоглупостей!  — Одернул Правителя, Милтон.  — Единственной чумой, что была, есть и будет на нашей прекрасной планетке является само человечество. А Олег… Помнишь профессора Барнаша?
        — Это тот, который вечно путал правое и левое? С симпатичной женой и очень красивой дочкой?  — Талль горячо закивал головой.  — Забудешь такого!
        — Значит, все-таки, забыл…  — Милтон захлопнул портсигар.  — Барнаш первый, кто при появлении "эльфов", не побоялся выйти на экран и начать бить во все колокола. Только помню я его не поэтому, просто к слову пришлось… Барнаш считал, что человечество живо до тех пор, пока в нем встречаются люди-катализаторы. А профессор с красивой дочкой — Патковски, который тебя завалил на четвертом курсе, а потом преспокойно выбил твоему папеньке зуб, невзирая на всю его охрану, когда тот примчался разбираться, кто это посмел его "сыночку" при всех назвать "ленивым слабаком"…
        Талль, пришедший было в приподнятое настроение, с тяжелым вздохом затушил сигарету в кружке с кофе.
        — Считаешь, что Олег — "катализатор"?
        — И Олег, и Бен, и Вродек.  — Милтон задумчиво открыл портсигар, а затем защелкнул его и спрятал в нагрудный карман халата.  — А теперь вот и твоя Анна-Марина и Франц… Олег не просто катализатор, Эрнесто… Он катализатор, необходимый для появления катализаторов. Стоило ему отойти от Бена — тот пошел в раздрай. Стоило русскому вернуться…
        — Ты для этого и притащил его? Проверить эту свою теорию?  — Талль чуть наклонился вперед, ожидая ответа.
        — Не-а.  — Нэйл Милтон снова достал портсигар и, подумав, переложил в боковой карман.  — Это не я его притащил. Кайта.
        — У нее тоже — "теория"?
        — У нее — ненависть, Эрнест. Обычная, женская ненависть. До дрожи. Та самая ненависть, от которой до любви — один шаг. Она шаг сделала, только не в ту сторону. И теперь зависла в пустоте.
        — Она ангел. Ей не привыкать…  — Талль чуть дернул плечом, обозначая свое отношение к душевным метаниям.  — Взирала же до этого свысока?
        — Она БЫЛА ангел. И единственный, кто относился к ней, как к ангелу — Бен. А Олег… Олег одним движением ноги продемонстрировал ей, что прошлое осталось в прошлом.
        Милтон легко встал со своего места, прошел через кабинет и замер у окна, вглядываясь в мерцающий вечерними огнями, город. Иногда он чуть поворачивался и скользил глазами по кабинету, сравнивая его богатую отделку и огни, чуть колышущиеся и мигающие, за окном.
        Покой и тишина, разливались по кабинету, наполняя его, как банку наполняет вода, набираемая из-под крана. Сухо щелкнула поворачиваемая ручка, и окно распахнулось, впуская в тишину и покой легкий гул города. Отсутствие автомобилей, легкий морозец разогнали жителей по квартирам, оставляя на улочках не чувствующие холода влюбленные парочки, да полицейские патрули, поеживающиеся от стылого ветерка.
        Милтон вновь достал портсигар, вынул из него "чуму ХХ века" и по-простецки уселся на подоконник, подкуривая сигарету. Старательно делая затяжку за затяжкой, профессор выдыхал дым в открытое окно, улыбаясь краешком губ. Синий дымок вырывался из окна, поднимался вверх и таял, пропадая из глаз.
        — Пора и нам оставить прошлое — прошлому. Тебе пора найти, наконец, в себе силы и начать доверять своим помощникам. Мне — перестать видеть в каждом открытии — прямую угрозу человечеству. Пора нам просто начать жить, позволяя себе маленькие глупости и мечты. Вот я, например, давно мечтаю сделать вот это!
        Профессор Нэйл Милтон взял окурок и щелчком отправил его за окно, прямо на тротуар и молниеносно захлопнул окно.
        — Знаешь… Нэйл… Я понимаю, что хочется, чтобы мечты сбывались… Но, нафига из моего окна?!…
        … Порталы работали! Работали красиво, открываясь в неизведанный мир, наполненный тайнами и секретами. Мир, в котором трава была синяя, облака — красными, а воду пить не рекомендовалось даже после пятичасового кипячения. Зверье игнорировало пришельцев, отказываясь умирать после выстрела в упор, демонстрировало весьма специфичные вкусы в еде, вчера пожирая все движущееся, а сегодня исключительно растительное. Драгоценные шерстинки и капельки зеленой крови, передаваемые в лаборатории, также меняли свои свойства в неизвестной зависимости, приводя лаборантов в бешенство, химиков — в трепет, физиков и математиков — в ужас.
        Всего на лесной полянке одномоментно открывалось три пары порталов — входные арки и выходные арки. Входные подсвечивались зеленым, выходные — красным, чтобы никто не перепутал. И все было бы замечательно, если бы не одно "но". Расстояние между "зеленым" и "красным" никак не хотело становиться более 30 метров.
        Повышали напряжение, увеличивали частоты, нагревали и встряхивали — 30 метров и ни сантиметра больше!
        Зато блукать по "перевалочному миру" можно было без ограничений.
        За три недели плачущие биологи и химики выклянчили себе право гулять по неведомой планете и собирать образцы, снимать на видео и трогать руками все, что разрешали сопровождающие их лица.
        Многое трогать "сопровождающие" не разрешали, норовя стукнуть по рукам прикладами автоматов, ремнем, сорванным прутом, в конце-концов. Научники жаловались, но Милтон оставался неумолим — раз получили по рукам — значит, тянули их туда, "куда не следоваттт"!
        Пухли гербарии, пухли головы, пухли папки с расчетами и отчетами, подрастала новая питательная смесь, обещая прорыв в фармакологии и фармации, но вот расстояние так и оставалось равным тридцати метрам.
        Отчаявшись, Милтон в три перехода перевез часть оборудования на полянку в 30 километрах от "полигона" и активировал его.
        Открылись шикарные порталы, на еще не виданной планете, похожей на Землю во времена динозавров, вместе со всеми этими жуткими шкурно-костистыми монстрами, но… Снова на тридцать метров!
        Кэтрин носилась между лабораторией, открытыми порталами, приятелями-математиками, описывающими ее открытие длинными и очень стройными колоннами формул, физиками, сгибающимися напополам, при виде этих стройных колонн и биологами, требующими больше доступа во вновь открытые миры.
        Плакала по ночам в подушку, и худела от злости.
        Где-то там, внутри ее светлой головушки, имелся ответ. Только не было ответа на вопрос, как его оттуда добыть!
        Бен, видя ее метания по лагерю, качал головой и ругался с Милтоном и Кайтой, настаивая на том, что все эти портальные эволюции — одна большая ошибка!
        Конечно, сложно поверить морпеху, привыкшему решать вопросы с позиции силы.
        Ни ангел, ни профессор, как-то ни на секунду не задавались вопросом, откуда у "безграмотного и железобетонного служаки", такая уверенность в собственной правоте.
        Ругался Бен, ругался Милтон, ругалась Кэтрин.
        Ругались все, не сдвигая проблему ни на миллиметр.
        Олег "ежевечерне" выслушивая ругань напарника, лишь хитро улыбался и советовал напоить всех крепко-спиртным, плотненько упаковать в теплые одеяльца для долгого сна и не плодить сущностей, а иначе они расплодятся и будет совсем плохо видно, что же происходит на самом деле.
        Аркан сперва обижался, но вот теперь уже и сам подумывал о таком способе "вправления мозгов". Впрочем, отдельным поводом для обиды был сам Олег, появлявшийся теперь в номере отнюдь не каждый день. Девушки "химички" все так же забирали своего лаборанта по утрам, отглаживали ему одежду и ругали за все на свете, начиная от небрежно завязанных шнурков и заканчивая трехдневной небритостью.
        Все непонятное — либо пугает, либо — раздражает.
        Происходящее с Олегом, Бена раздражало.
        Сошел снег, проклюнулась первая зеленая травка, налились на ветках деревьев, почки. Мир вновь готовился предстать пред человеком во всей своей красе, радуя глаз и веселя сердце.
        Весна стучалась в двери и окна капелями оттепелей, забиралась теплым ветерком в форточки и вот теперь, совсем скоро, зеленая листва станет очередным прекрасным сюжетом, услаждающим человеческую душу.
        Новый шаг в новое время…
        … У Франца давно чесалось в одном месте, просто свербелось, требовало внимания и… Но… Младший поправил кобуру с пистолетом и… Вновь опустил голову, стараясь не встречаться с Вродеком, глазами.
        Еще две недели назад, они поймали очередного "опечатанного", из тех, что не по своей воле, проводили его в лабораторию, разговорившись по дороге. Увы, таковы были правила — всех опечатанных приходилось вести в лабу, забалтывая зубы и не давая "опечатанному" ни малейшего повода к волнению или страху. Можно было сразу ставить укол снотворного, но быстрого действия никто не гарантировал, а это уже риск. Так и болталось вместе с Францем, еще две пары "отвлекающих внимание"  — парней и девушек, прошедших спецподоготовку у психологов. "Опечатанный", как оказалось, родом из этого самого города, много и с подробностями вспоминал своих соседей, их увлечения, страхи, хобби и места работы.
        И вот теперь, Франц находился в таком странном состоянии, когда вся его волчья натура дрожала от азарта, требуя проверить услышанное, а человеческая трепетала и разрывалась на две неравные части, не понимая, чего она хочет больше — потрафить волчьей сути или пойти и рассказать все Вродеку, ведя себя как человек.
        — На завтра — всем отдыхать.  — Вродек со скрипом встал из-за стола, поправил кобуру со своей любимой "ручной гаубицей" и сладко зевнул.  — Кого увижу на улице раньше полудня — сдам на опыты и пусть с вами Олег беседы беседит…
        "Служба безопасности" зашмыгала носами, пряча глаза — последняя драка, в которой Олег поучавствовал, больно отразилась на отношении к ним со стороны "руководства города"
        Правитель не знал хохотать ему или топать ногами, когда секретарь, со вздохом, положил перед ним, вместо утреннего кофе, конверт с фотографиями и коротенькую записку-обзор произошедшего.
        Ничего страшного, конечно… Полиции не привыкать к пренебрежительному отношению со стороны простых смертных… Но, вот три девушки, побившие патруль, а потом и вызванную к патрулю подмогу — это было как-то уж совсем слишком!
        По объяснительным, Олег честно пытался урезонить всех трёх девиц, оттаскивал от парней, увещевал и грозился, но потом плюнул и просто сел на скамейку, любуясь разгромом лихих "полиционеров".
        После разгрома, взял прекрасных дам в охапку и увел в неизвестном направлении.
        И, так и не признался, кто же именно бил полицию, царапался и обещал все кары через "Тыбыдыщь" и "Мумбо-юмбо"!
        "Младшие", в драку не попавшие, откровенно скалили зубы. Вродек не мог понять, каким образом ТРИ девушки избили семерых полицейских! Рассадили их по парам на лавочках, седьмого просто уложив к ним на колени, как самого уставшего, видимо, и исчезли в неизвестном направлении!
        А Олег на все вопросы, честно пожимал плечами, разводил руками и отвечал предельно просто: "Пьяную женщину проще довести до оргазма, чем до дома"!
        Кто вынес этот ответ из полицейского участка — осталось тайной, но теперь можно было услышать "сокращенную версию" даже от беседующих между собой, подруг.
        Бармен "Триумфа" придумал двухцветный коктейль, который тут же получил название "Пьяная женщина" и пользовался очень большой популярностью у женской части городского населения. У мужского — тоже…
        Некоторых, после него, даже смогли довести до дома, благо, что номера оказались на третьем и четвертом, этажах. Мужчины на утро выглядели помятыми, но довольными.
        Женщины появлялись ближе к обеду, держась за головы и проклиная бармена.
        Милтон обещал разобраться в происходящем, но в успех профессора никто не верил. Пытались провести беседу и с Олегом, но…
        Слово "бесполезно", по сравнению с полученным результатом, просто кладезь важнейшей шпионской информации!
        От Олега добились только двух вещей — его полного имени и фамилии.
        Ну и кривой росписи, прыгающей на три строчки…
        — … Кайта… Признайся, ты ведь пошутила, когда сказала, что Олег — "ходячий мертвец"?  — Бен замер напротив женщины ожидая ответа. Любого ответа. Умом морпех понимал, что ни лгать, ни шутить, ангел не умеет. Да аватара-Джулия обладала недюжинным чувством юмора, но то — аватара, маска, тень ангела в живом человеке.
        — Твой напарник — живой мертвец.  — Упрямо и одновременно устало, подтвердила свои слова бывший ангел.  — Оттого нельзя на него печать поставить, нельзя воздействовать. У него нет мозга — он разложился, превратился в слизь. Его тело — поддерживает видимость жизни — оттого и не интересуется женщинами. Он лишь имитирует чувства. Олег также чья-то аватара, как моя Джулия.
        — Он быстро учится, способен поддержать сложную беседу…  — Бен начал перечислять то, что, по его мнению, делало человека если и не Человеком, то хотя бы — разумным.  — Сбрасывает вес, в конце-концов!
        — Хозяину не нравится вид его марионетки…  — Кайта пожала плечами и принялась вертеть в руках расписную керамическую чашку с ее именем — подарок от очередного воздыхателя, коих после разрыва с Беном стало напрягающе много.  — Джулия, кстати, по жизни еще та лентяйка! Не давай я ей пинков, шиш бы она выжила еще в самый первый раз.
        — В любом раскладе…  — Бен с удовольствием отодвинул пустую тарелку и щелкнул зажигалкой, подкуривая сигарету.  — Олега спас ангел, указав крылом! Я сам видел!
        — Меня ты видел! Меня!  — Кайта, будь ее воля и силы, растерзала бы несносного "пенсионера", спокойно сидящего и возражающего ей! Ей!  — И показывала я на другой дом!
        — Так что от меня, сейчас требуется?  — Аркан выпустил синий клуб дыма к потолку, исподволь любуясь женщиной.  — Пристрелить его? Подойти и спросить: "Олег, а чей ты аватара"? Или: "Ох, толстячок, а ты случайно, не в курсе, что у тебя вместо мозгов — гнилая слизь?"
        Кайта поморщилась — разговор, который она затеяла, преследовал совсем другие цели. Только с каждым словом в их диалоге, цели скрывались все дальше и дальше за горизонтом, виляя хвостиками и заливаясь то горючими слезами, то диким, истеричным, хохотом.
        Бен отдалялся.
        Точнее — уже отдалился, поставив черту под их отношениями, избавившись от ее вещей и старательно избегая встреч наедине.
        — Знаешь, красавица…  — Бен затушил окурок в пепельнице, со злостью растерев его по блестящему донышку.  — Я уже раз едва не спился. Не подскажешь, где ты была в это время? Нет? Ну, так и не приближайся ко мне с душещипательными историями. "Личного" у нас нет, а "рабочему"  — рабочее время!
        Деревянный стул противно взвизгнул, отодвигаясь и "Стекло" встал из-за стола.
        — Спасибо за вечер.
        Кайта внимательно смотрела в спину удаляющемуся мужчине, так спокойно уходящему от нее.
        Свет, и без того не самый яркий в этом углу ресторана, скатился во тьму, а когда тьма рассеялась, на стуле сидела странно дрожащая фигура, "запакованная" в элегантный вечерний костюм с торчащим из нагрудного кармашка носовым платочком, цвета запекшейся крови.
        — Джаулин…  — Кайта просто констатировала факт, не придавая словам ни злости, ни страха, до того она, на самом деле, устала.  — Заглянул на огонек? Так вроде не приглашала…
        — Считаешь себя проигравшей?  — Мудрейший звучно щелкнул пальцами, подзывая официантку.  — Стать из небожительницы — простой смертной, так низко никто из вашей… братии, не падал.
        — Ты всего-лишь морок. Убирайся.  — Женщина поправила прическу и замерла при виде подходящей официантки.
        — Красного вина. Пожалуй, полусладкого…
        — Есть "Ка…"  — начала было перечислять марки симпатичная девушка, демонстрируя профессиональную улыбку в 32 зуба.
        — На ваше усмотрение, милочка…  — Джаулин взмахом руки отпустил официантку, оставляя выбор за ней.  — Глупая ты. И Хозяин твой — глупец. Но вот Творец разочаровывает меня все больше и больше. Создать столь впечатляющий мир и подобрать столь ущербный штат управляющих! Да еще и позволить им разделить все на четыре части и теперь каждому копошиться в своей песочнице, время от времени воруя у соседа то ведерко, то лопаточку, а то и просто — пригоршню песка! И истошно голосить, поймав соседа на тех же самых шалостях!
        — Пришел обратить этот город в прах?  — Ангел сжала кулаки так, что побелели костяшки.  — Или соскучился по мне?
        — Ты мне больше не интересна. А город пока еще не интересен.  — Джаулин вертел головой, рассматривая зал ресторана, высокие потолки с лепниной и тяжелыми хрустальными люстрами, в которых едва теплился электрический свет, создавая иллюзию таинственной интимности.  — Люди во все времена были намного интереснее. Менеджеров старшего управленческого звена, тех самых "ходячих арифмометров", что развязывали войны, щедрой рукой рассыпая человеческие жизни в ловушку своих мельничных жерновов. И, чем больше им сыпалось, тем ненасытнее становились боги…
        — Зато эльфы — просто кроткие овечки, такие милые и няшные, что хочется погладить! Просто сама искренность, человеколюбие и доброта!
        — Хм… И это говорит существо, больше двух тысяч лет врущее напропалую?!  — Джаулин усмехнулся.  — Говори вы правду — мы не смогли бы вернуться. Признай вы собственные грехи, научись вы не только "разделять и властвовать"  — человеки стали бы намного чище, ведь они берут пример с вас. Брали.
        — О, да! Теперь они берут пример с тех, кто намного лучше нас!  — Ангел сверлила взглядом приближающуюся официантку с бутылкой вина.
        — Не "берут пример"!  — Джаулин рассмеялся, вот только в его смехе не было и тени радости.  — Они пытаются стать нами!
        Красное вино, чуть пенясь, заколыхалось в бокалах.
        Мудрейший поднес хрусталь к носу и вдохнул аромат. Скривился и отставил бокал в сторону.
        — Что, слишком холодное?  — Кайта с удовольствием сделала глоток полусухого вина, покатала по небу и проглотила.
        — Это — эрзац. Химия. Подделка под вино.  — Джаулин грустно улыбнулся.  — Такая же подделка, как ты — подделка под человека. Или я — эрзац бога. Или "новообращенные"  — эрзац нас.
        — Сейчас заплачу!  — Кайта сделала еще глоток и почувствовала, как поплыл мир перед ее глазами.  — Вино… Отравлено?!
        — Нет. Просто эрзац редко бывает высококачественным.  — Джаулин таял у нее на глазах, становясь тяжелым, черным туманом, каплями черной смолы съезжая под стол и пропадая в его тени.  — А человеческое тело так несовершенно и слабо, что всегда жаждет лишь лучшего…
        … Магия уходила из лесов. Магия замирала, закукливалась и сжималась в страшные вихри, разрушающие все на своем пути.
        — Всего семьдесят лет! Семьдесят!  — Седой эльф потрясал своим резным посохом, привлекая к себе внимание толпы.  — Только семьдесят! И мир вновь станет прежним. Магия лишь переформатирует потоки, сила спрямит русла и…
        Толпа, качая своими лохматыми головами, отмахивалась от уличного предсказателя и расходилась по своим делам. Старец, не пряча слез, отошел в тень златолиста и сел прямо на землю, не боясь замарать свои зеленые одежды.
        "Эльфы оглохли и ослепли…"  — Эльф ковырял жирную землю кончиком своего посоха, не замечая, как сердито на него оглядываются проходящие мимо, горожане.  — "Миру нужен лишь миг покоя, время на очередной вдох…"
        — Смеешься, старик…  — Рядом уселся молодой парень, судя по одеждам — ученик местного писчего, предпочитающего больше пить на деньги, заработанные его учениками, чем учить их чему-то необходимому.  — 70 лет провести без магии! Ограничить себя? Да нас даже люди засмеют!
        — Не остановившись, мы истощим свой внутренний источник…  — Старец начал было объяснять парню видимую часть проблемы, как вдруг вздрогнул: сидящий рядом парень не владел магией. Его сила свободно проходила сквозь его тело, рассыпаясь во все стороны щедрыми лучами тепла и скрытого ехидства, но ехидства беззлобного и дружеского, освещала стоящий рядом златолист, и тот грелся в его лучах.
        — Тебе это не грозит…  — Старец тяжело вздохнул, поправил свою бороду и пригорюнился, подперев голову кулаком.  — Ты даже понятия не имеешь, каково это, отказывать себе в мало-мальской, бытовой магии! Даже просто комаров отогнать — становится проблемой!
        — От комаров есть средство,  — парень рассмеялся.  — Смесь коры златолиста, листьев шергеды и аствалагуна, в равных пропорциях. Об этом средстве известно всем, кроме моих высокородных собратьев, свысока наблюдающих за короткоживущими и считающими, что учиться у них просто нечему! Да и магия мне подвластна. Только — магия крови…
        — Ох! Упаси тебя звезды ею пользоваться!  — Старик, внимательно слушавший молодого человека, отчаянно замахал руками.  — На черный день такая магия. На месть посмертную. Иначе сгниешь заживо, кровь твоя откажет тебе в силе и замрет в жилах твоих, густой патокой…
        — Слышал я, что не так все будет.  — Спокойно возразил ученик писаря, которому надоели бесконечные издевательства и подколки более удачливых в магическом плане, коллег.  — Если разбавить нашу кровь…
        — Невежи…
        — Другие говорят…  — Нетерпеливый юноша вскинулся, но получил жестокую отповедь:
        — Другие говорят, что козлов доят. Только молока того никто не видал.  — Старик устало покачал головой.  — Не лезть ты в это, внучек… Нет у тебя дара, так и проживешь ты…
        — Скучную, серую жизнь обычного писца? Я не хочу!
        — Хочешь другой жизни?  — Мужчина замер, прожигая своим взглядом юнца.  — Хочешь повелевать стихиями, вести за собой верных соратников, взмахом руки повергать оземь сильнейших из своих врагов?
        — Почему же только своих.  — Юнец смутился.  — Есть враги родины и народа. Защита границ, в конце-концов!
        — Ух ты… И совесть еще не потерял!  — Старец рассмеялся.  — Это радует. И, знаешь что… Есть у меня идейка… Давай телами махнемся, но годик-другой. Попробуешь, каково это, на самом деле, быть магом. А через год, на этом же месте разменяемся. Рискнешь?
        Парень задрожал, поняв, что только что повстречал либо одного из тех сумасшедших, о которых никто и ничего не говорит, либо одного из тех мудрецов, о которых ходит столько слухов, что если всему верить, так и жить расхочется! Остается только решить для себя — соглашаться или нет. Можно ведь не в теле единородца оказаться, а, например, в теле быка или змея ездового. А можно и вовсе тела лишиться, оставшись бледной тенью, что девять дней неприкаянно бродит по земле, выглядывая из зеркал, а потом долго шатается меж людей, мечтая о тепле прикосновения и лишь на сороковой день, с рассветом, становится легким облачком, уносясь в небесные дали, где светило принимает всех одинаково, облекает в свет свой и держит лучами, освещая землю. И, чем больше светит людей, тем теплее и светлее на душе у каждой твари, тем меньше тьмы в душах и зла на сердце.
        Только решить.
        — Не обманешь?
        Только тут старец понял, что разговаривает даже не с молодым человеком, а скорее, с пацаном, лишь выглядящим старше своих лет из-за того, что работать приучен с измальства, руками, а не магией. Да и головой своей жить уже привык: если присмотреться по-лучше, то заметно, что одежда новая, свежевычищенная; чернильница у парнишки совсем не дешевая и богато украшенная мелкими драгоценными камнями, эмалью, да и заговоры от воровства наложены не впопыхах, на рынке, а Мастером, неторопливо и вдумчиво, не за пять минут и даже не за