Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Симарглы Варвара Мадоши


        Города живут, страдают и умирают. Как люди. В Ирии все время цветут яблони, но яблок от них не дождешься…


        Варвара Мадоши
        Симарглы


        Эпизод I. Чаровник душ

        Уходя, разбиваю стекло я в окне.
        Тьма была за окном — а теперь на стене.
        О Господь, если в мире твоем все хреново,
        То какая судьба уготована мне?

    Маслов А.А.


        Часть 1. Обреченные, или тринадцатое отделение


0.

        Если бы в ту, последнюю, ночь Лена видела вещий сон, ей снились бы грязные крыши города и парящий над ними китайский дракон, с прозрачным телом, набитым арматурой. Еще во сне летели бы золотые копья, высились бы черные тени посреди огненной равнины, шуршала бы оберточная бумага, опадая с отрезанной головы без тела, рушились монументы под одобрительные крики жидких толп, и женщина в пустой квартире играла бы на пианино мелодию под названием «Судьба».
        Но пророческих снов ей не снилось, а снились совсем другие.

1.

        Сергей ласково улыбнулся ей.
        «Я не представлял, что ты такая умная. Да еще и красивая… Это подарок судьбы, или я просто очень везучий?»
        Лена смотрела в его черные глаза (правильной формы, с длинными, как у девушки, ресницами, а в уголках — морщинки, непонятно отчего, ведь улыбается он редко) и не могла поверить, что это взаправду. Неужели…
        «Ты просто никогда со мной не разговаривал подолгу…  — тихо ответила она.  — Ты, наверное, думал обо мне: вот, еще одна соседская девчонка…»
        «Я никогда так о тебе не думал… Ты всегда была для меня особенной».
        Он плотнее прижал ее к себе, и Лена зарылась лицом в его пушистый черный свитер. Такой мягкий… такой теплый…
        Сергей блаженно замурлыкал.
        «Я люблю тебя»,  — прошептала Лена и крепко обняла его.
        Сергей мяукнул и вывернулся из рук. Глухой удар, кровать спружинила…
        Лена открыла глаза. Кот Барсик сидел на полу и с обиженным видом умывался. В пыльное после зимы окно лился белый утренний свет — часов девять, наверное. И голые ветки мели по светлеющему небу, безуспешно пытаясь разогнать мутную облачную дымку.
        Присниться же такое… Лена лениво перекосила взгляд на часы.
        И впрямь девять! Лабораторная в девять сорок пять! А-а!
        Студенты обречены на суету.
        День был ужасно нервный. Лена опоздала на первую лабораторную, что было только полбеды. Она должна была сдать заву кафедрой черновик курсовой, но в спешке оставила его дома. Пришлось ехать за работой назад, да не куда-нибудь, а в Старый Кировск, а это через весь город, и даже на маршрутке два часа… (то есть вторая лабораторная тоже пролетела). А когда Лена, вся в мыле, втащила объемистую папку на пятый этаж по крутой лестнице, зава уже не оказалось… а это ведь такой зверь, что вовремя не принесешь — сожрет!
        Вдобавок — почему-то это воспринималось как довершение всех зол — внизу к ней прицепилась жутко неприятная тетка с золотым зубом. Всучивала листовку с рекламкой открытия нового памятника. Какому-то Иванову И. В. Лена понятия не имела, кто это такой и чем он знаменит, а рожа на эскизе выглядела донельзя противной. Она только и отметила, что от дома недалеко, и выбросила бумажку в урну. Тетка подняла вой… такие всегда начинают орать, если чуют кобчиком, что их в ответ не обматерят. Насилу Лена от нее сбежала. От волнения сбежала не в ту сторону, влетела в едва подмерзшую лужу, промочила ноги… В общем, на все про все потеряла драгоценных пятнадцать минут.
        Пришлось Лене дозваниваться с автомата старосте (телефонная карточка, как и следовало ожидать, на этом иссякла), которая знала домашний адрес профессора — покажите мне старосту, который не знает таких вещей!  — потом ехать к нему на дом… В итоге, работу она все же сдала, но в родные пенаты вынуждена была брести пешком — денег на маршрутку у нее не осталось, проездной же она где-то посеяла (а до конца месяца — почти две недели)… В итоге, к себе добралась только к половине одиннадцатого вечера, и по дороге думала о несчастной своей участи. Еще две лабораторных отрабатывать! А не отработаешь — не допустят к экзамену, а не допустят к экзамену — плакала стипендия, а плакала стипендия — прости-прощай бережно лелеемые мечты о персональном компьютере, на который она уже второй год откладывала.
        Было то время ранней весны, когда снег еще стаял не весь, но уже можно ходить без головного убора. Лена медленно, неторопливо шла через двор к дому. Весь день у нее покалывало сердце… как и последнюю неделю. И еще она быстро уставала. Сейчас, правда, на то были свои причины — ноги ныли ужасно… было бы теплее, сняла бы свои бархатные туфельки на шпильках, орудие пытки, и пошла бы босиком… Сердце следовало беречь — оно у Лены лет с пяти было плохое.
        Многоглазая девятиэтажная махина дома нависала над ней. Девушка увидела свет в окнах своей квартиры — во всех трех окнах, выходящих во двор. Это значит, ждут. Это значит, волнуются. Очень приятно, когда тебя ждут.
        Она улыбнулась (это требовало определенного усилия, ибо губы смерзлись) и чуть ускорила шаг.
        И тут же сердце ее кольнуло предчувствием тревоги.
        У подъезда развалились на лавочке три темные фигуры. Пластиковые стаканы в руках… Угловатый силуэт пивной «поллитровки»… Интересно, а что-то более серьезное они пили? Не разглядишь.
        «Порождения хаоса,  — мелькнуло в голове у девушки.  — Деструктивные силы вселенной».
        Из мемуаров черного мага.

        Не помню, когда у меня пропало желание быть счастливым. Наверное, тогда же, когда я перестал интересоваться людьми.
        Это сложно объяснить, да я и не уверен, что стоит это делать. В конце-концов, каждая жизнь уникальна, и то, чем я страдаю, не будет интересно никому за пределами того крохотного мирка, который я зову своим «я». Тех, кто проявляли в отношении меня что-то похожее на сострадание, я удалил, легко и безжалостно, как отсекает хирург гниющую ткань. Думаю, жалость тоже никому не нужна. Она унижает, а если даже и нет, как то иногда говорят, то уж точно делает слабым.
        За последние семь лет только один человек пробудил во мне интерес. Смешно… это была девушка, живущая по соседству. Маленькое наивное существо, не слишком-то красивая, вечно встрепанная, с кучей той дребедени, что обычно набивается в голову обывателям. В общем, типичная «хорошая» девушка, скорее даже девочка. И звали ее Лена.
        Когда же это началось?
        В две тысячи первом году, когда я купил квартиру в том доме, где живу и сейчас. Мне было двадцать, выглядел я моложе, и во всех глазах читал нескрываемое удивление своей самостоятельностью. С шестнадцати лет я к этому привык.
        Квартира была не слишком удобная, из одной комнаты, с балконом. У окна я поставил письменный стол, у стены кровать, напротив шкаф. Больше мне ничего не было нужно. Моя обстановка не изменилась и по сей день. Штор я тоже не повесил, и под вечер всякий имел удовольствие любоваться моим житьем-бытьем. И она — даже с удобствами, ибо окно ее комнаты располагалось точно напротив моего.
        Шторы в ее окне менялись: то зеленые, то голубые. Она всегда задергивала их плотно и подглядывала за мной в щелку между ними, с упорством, доступным лучшего применения. Что ее так завлекало? У меня никогда не водилось привычки разгуливать по комнате в неглиже, переодевался я всегда в туалете. Да и вообще домой приходил только ночевать, ну еще писать иногда.
        Писать? Вы спросите, что может писать такой человек как я, у которого все мысли рано или поздно превращаются в действия?
        Каждый вечер я вел дневник. Заносил туда температуру, влажность воздуха, свои расходы за день… иногда — наиболее важные разговоры. Но чаще моя рука просто водила сама собой, и на страницах появлялись какие-то каракули. Бесконечные заборы, дорожные знаки, телеги, лампы и кресты — вот что рисовал. Изобразительными способностями не отличаюсь, так что с тем же успехом я мог оставлять листы пустыми. Но белая бумага меня несколько нервирует. Болезнь? Фобия?
        Человек должен быть свободен от всего, что ему мешает, но дневник мне не мешал: напротив, помогало проводить длинные, пустые вечера. Я не думал ни о чем. Это был покой, нирвана. Когда человек бродит ночами по всем кругам ада, как я, ему необходимы периоды релаксации.
        А она все смотрела на меня каждый день. Я чувствовал ее взгляд на коже, и это меня слегка возбуждало. Было приятно. Я знаю, что красив, более того, я знаю, что мужская красота в обычной жизни большая редкость. Давным-давно Ольга научила меня тому, какое впечатление я произвожу на женщин. Лишнее проявление этого льстило моему тщеславию. Тщеславие — одна из немногих поблажек, которые я себе даю.
        Сперва я думал: смотреть на меня — ее хобби, потому что ей тоже нечем заняться, потом навел о ней справки: и по человеческим каналам, и у покровителей. По нулям. Не из тех девушек, которым некуда девать время. Не любит на свете почти ничего кроме математики, но уж ей отдается до самозабвения. И мною могла увлечься такая простушка?
        Она изучила мой нехитрый распорядок куда лучше, чем я сам. Каждый день я засыпал под ее пристальным взглядом. Когда я уходил на кухню поесть, я физически чувствовал недостачу. Я свыкся с ней так, как будто мы жили вместе.
        Так случилось, что одно время нам надо было ездить с утра к одному и тому же сроку. Председатель как раз попросил меня устроиться на работу, а у нее, видимо, в то же время начинались пары. На остановке мы стояли рядом. Она никогда на меня не смотрела тогда, старалась встать подальше, как будто за пределами домов, за пределами ее тайных подглядываний я был табу. Чувствовать себя священной коровой оказалось на удивление не противно.
        Ольга говорила: если потакаешь своим чувствам, убиваешь душу. Сомневаясь в наличие такой эфемерной структуры как «душа», я могу только сказать, что все же она была права. Но гордость — одно из чувств, которым потакать можно и нужно. Она либо сведет тебя в могилу, либо сделает свободным. В любом случае, это то испытание, которое необходимо пройти.
        Лена изрядно потакала моей гордости.
        И однажды, когда она не пришла на остановку, я подспудно весь день гадал, что же случилось. Моя гордость была уязвлена. Неужели разочаровалась во мне? Неужели позволила какой-то пустячной болезни помешать прийти туда, где можно встать совсем рядом со своим кумиром?
        Проанализировав вопрос со всех сторон, я сообразил, что у нее, вероятнее всего, просто-напросто начались каникулы. Так оно и оказалось. Через две недели моя миссия была выполнена, и я уволился. Больше мы на остановке не встречались.
        Иногда, вспоминая о том периоде, я ловил себя на издевательской мысли у края сознания: «Что за средневековая робость! Сколько было возможностей, и даже не заговорила со мной! Наверное, понимала, что надеяться не на что».
        Впрочем, почему не на что? Подруги у меня в то время не было. И вообще никогда не было, хотя в наших кругах принято было заводить постоянных любовниц, даже жениться. Не обладающему связями подобного порядка сделать карьеру куда труднее.
        Так почему же я решил, что мне ничего не светит с этой вуаеристкой? Пожалуй, меня отпугнула мысль о ее белье. Подумал, что оно у нее, должно быть, дешевое и линялое.
        …Впрочем, фигурка у девочки была ничего, особенно если не прятать так старательно.
        И второе: я снова вспомнил Ольгу. Ничего дипломатически полезного я от Лены почерпнуть не мог, а в ином случае мне не нужен второй сорт, когда я уже пробовал первый.
        А потом я понял, что я люблю Лену. Когда это случилось?

3 ноября 2003 года.

        Синие сумерки, ноздреватый, выпавший прошлой ночью и подтаявший за день снег облекал двор густыми серыми тенями. В тот день я вернулся домой раньше обычного, и мне почему-то не захотелось зажигать свет, как будто до семи часов я не имел на это права. Я стоял у окна и смотрел на улицу, не зная, чем занять себя.
        Она шла по протоптанной через двор влажной тропинке, что выныривала из-под арки. Никогда прежде я не видел этого, но мой обнаглевший дар подсказывал, что каждый день она проходила именно здесь. Она слегка сутулилась и шла неуверенно, совершенно здраво не доверяя расползающейся слякоти у себя под ногами. А потом, в той точке своей траектории, что была ближе всего к моему дому, она вскинула голову.
        Она, конечно, не могла увидеть меня в неосвещенной комнате. Но ее взгляд был таков, как будто она пыталась рассмотреть. Как будто ее действительно интересовал я. Я сам.
        Помню, от удивления я даже уронил часы, которые вертел в руке.
        Я никогда ничего не ронял с тех пор, как мне исполнилось двенадцать лет. Люди, которые не могут координировать своих движений — просто лишены самодисциплины.
        Теперь, анализируя тот момент, я могу сказать: сильнее шока в моей жизни не было. Даже когда я ушел из дома, все случилось легче. Может быть, я почти перестал быть человеком за эти годы, и какой-то проблеск человеческих чувств оказался ударом, который сложно вынести.
        Тогда Лена действительно угрожала мне. Никогда не жалел о том, что стал черным магом. А эта девушка, черт его знает как, могла умудриться вернуть меня к так называемым «нормальным людям». Так что когда я понял, что влюбился — я от всей души пожелал ей смерти.
        — Эй, девушка, выпить не хотите?  — спросил один из «порождений хаоса». Тон его был как-то особенно мрачен и тягуч. Лена отшатнулась. Сердце сжалось.
        Он поднялся и шагнул к ней. Вся его фигура выражала неуклюжую страшную силу… силу ночи, силу невежества и презрения. Почему-то именно сейчас, на исходе этого путаного, сумбурного дня Лене стало страшно, невероятно страшно. Может быть, в другое время она безразлично прошла бы мимо, не оглянувшись, но в тот момент девушка неуклюже попыталась отступить, развернуться и побежать… Чепуха, куда побежишь, когда левая пятка ноет, как будто в нее вбили раскаленный гвоздь… нога поехала по льду… Лена упала, прямо на кобчик, и внутри у нее все вздрогнуло и… оборвалось. Она вдруг остро ощутила себя очень маленькой и беспомощной перед громадиной жизни, тем более, что все тело, казалось, стало одной пронзительной болью. Ей захотелось заплакать от обиды и несправедливости, но в груди поселился ледяной ком, который не давал ничего, даже дышать… Она отчаянно принялась шарить по шее, чтобы стащить шарф, чтобы дать себе немного воздуха, чтобы…
        — Девушка, вы что?  — изумленно, с некоторым сдерживаемым смешком в голосе спросил второй.
        — Лен, ты чего?  — дуэтом ахнул третий, и Лена узнала Юрика — своего соседа по площадке. Они дружили в детстве — в те времена, когда мальчику и девочке дружить не стоит еще никаких усилий. Правильно, к Юрику ведь часто захаживают приятели из колледжа, а мать его не одобряет даже пива, вот и…
        Руки стали какие-то чужие, пальцы почти не двигались, а лед в груди сменился горячим металлом, который разливался все сильнее… Она поняла, что умирает. Умирает, несмотря на то, что никто ей ничем не грозил, и никто не желал никакого зла. Обреченность? Судьба?
        «Нет! Я так хочу жить! У меня завтра семинар, и вообще…»
        — Лена, что с тобой?  — снова испуганно повторил Юрик, но было уже слишком поздно. Лена уже падала на обледенелый асфальт. Сердце остановилось.
        — Миха, беги скорую звони, у нее сердце плохое!  — заорал Юрик, прозревая.  — Пит, а ты дуй наверх, ее родители — следующая дверь за моей, ну!
        Сам Юрик кинулся к Лене и начал делать ей непрямой массаж сердца… Умело делал, потому что кроме всего прочего ходил в спортивную секцию — плаваньем занимался. Только в данном случае это было бесполезно.
        Из дневника черного мага.
        …Но позже я с удивлением осознал, что не могу представить без нее своей жизни. Я слишком много думал о ней. Если она умрет… я не знаю, что случится со мной. Что случится с моими снами?.. с моей жизнью?..
        Я совершенно сошел с ума.
        Такому, как я, это непозволительно.
        «Я не хочу умирать!  — крикнула Лена непонятно кому, кто прятался в расплавленном металле.  — Я не хочу умирать!»
        «Мало ли, чего ты хочешь…» — ответило ей со смешком подсознание.

2.

        Лена очнулась от непривычно яркого солнца.
        Последние несколько месяцев город непрестанно затягивали тонкие печальные серые тучи, сквозь которые свет сочился одинаковый — ровный, белый. По-настоящему ясные дни выдавались редко. А тут день был не просто ясный, а прямо-таки яркий, праздничный, праздничный даже не по-весеннему, а скорее уж по-летнему. И пятна тени, которые плясали на дощатом полу, не могли сложиться от голых веток — на ветках должны для этого появиться листья.
        Лена потянулась и села на кровати. Двигаться было непривычно легко. Она сперва не поняла, в чем дело, а потом догадалась: исчезла опаска, исчезла стесненность в груди. Может быть, только в самом раннем детстве она чувствовала себя так хорошо и свободно, как сейчас.
        Девушка огляделась и поняла, что не дома. А где? Может быть, в гостях у бабы Маши, в деревне?
        Нет, баба Маша умерла два года назад… Да и у нее был маленький домик, с двумя бедными, темными комнатами и низенькими потолками. Совсем не как тут…
        Стены комнаты были бревенчатые, темные от времени. Пол — дощатый, рассохшийся. Кровать, на которой лежала девушка — массивная и чересчур мягкая. («Перина на лебяжьем пуху»,  — всплыло в голове что-то давным-давно читанное, но ни разу не виденное). Шкаф, возвышавшийся у дверей, поражал своей допотопной архитектурой — что-то подобное (сиречь двустворчатое и узкое) могло попадаться ей только в фильмах, посвященных дореволюционной жизни. А еще здесь был туалетный столик, тоже очень старый, с потемневшим от времени зеркалом над ним. Стул около столика очень походил на те двенадцать своих собратьев, которые собирали Остап Бендер и Киса Воробьянинов.
        Лена встала. Кровать, на которой она лежала, оказалась заправленной, а сама девушка — полностью одетой, только как-то… странно. Неправильно… На ней был ее любимый зеленый свитер, заляпанный реактивом в прошлом году и выкинутый на помойку, и не менее любимые когда-то коричневые джинсы, безвозвратно погибшие в начале первого курса, когда весь поток вкупе с кибернетиками и почему-то теологами и социологами вывезли на картошку. А также носки… обычные капроновые, пять рублей пара. На коврике у двери нашлись кроссовки.
        Лена обулась, подержалась за ручку, но выходить не стала. Подошла к окну.
        Оно тоже выглядело старым — из множества мелких стекол, вставленных в витую железную раму — и оказалось чуть приоткрытым. Белая тюлевая занавеска шевелилась от ветра. Снаружи было прохладно — тоже весна, только более поздняя. А может, лето, самое начало июня. Утро, наверное, потому что солнце еще низко.
        Зеленый луг, полого спускающийся к неширокой речке. Березы, растущие прямо под окном — комната Лены, наверное, находилась не ниже третьего этажа. Еще березы — мощные, раскидистые. Одна совсем на берегу реки.
        За рекой — снова луг, а за лугом лес. Темный, не разобрать, хвойный или лиственный. Судя по пейзажу, лиственный, наверное. На лугу, у кромки леса, пасутся коровы, видно только рыжие, странно горбатые пятнышки на фоне зеленого массива. Мало их, совсем небольшое стадо. Деревня, наверно, бедная.
        «Какая, к черту, деревня?»
        Лена вздохнула. Подошла к туалетному столику, посмотрела на себя в зеркало.
        Есть такие зеркала — они похожи на старинные, заросшие ряской пруды. Так и кажется: вот сейчас отразят не тебя, а что-то совсем неизвестное, может быть, даже жуткое… Точно: из темных глубин вынырнуло полузнакомое бледное лицо, глаза — один желтый, другой зеленый — в обрамлении прядей каштановых волос. Ну и космы…
        На столике нашлась щетка, так что Лена расчесалась, без всякого удивления обнаружив у себя в волосах заколку, сломавшуюся с месяц назад.
        Зеркало располагалось таким образом, что тяжелая дубовая дверь в комнату в нем ни в коем случае не могло отразиться, поэтому вошедшего Лена видеть не могла. Скорее, услышала скрип половицы.
        Она обернулась и сделала несколько шагов в сторону, так, чтобы шкаф не загораживал поля зрения. И увидела его.
        Очень странное впечатление он на нее произвел.
        Бывает такое: если очень давно не видел друзей, потом встречаешься с ними и понимаешь, что они ни капельки не изменились. Так же точно готовят чай на кухне, те же точно характерные словечки, те же выражения лица, те же реакции… И одновременно — по-новому сидят, подперев щеку рукой, по-новому встречают тебя, иные слова говорят… А если еще глубже копнуть, то выясняется, что изменения эти поверхностные.
        Вот такое трудноописуемое чувство узнавания или даже какой-то близости ощутила Лена, когда увидела вошедшего. Это ничего не имело общего с так называемой «любовью с первого взгляда» или «родством душ»… просто этот человек настолько отличался от всех, когда-либо виденных ею, что непостижимым образом казался уже прежде знакомым. Словно она видела его давным-давно, да забыла.
        Внешне он ничего особенного из себя не представлял. Это был мужчина лет, наверное, тридцати или тридцати пяти, «приятной наружности», как принято говорить. Даже очень приятной. Ростом, правда, маловат — Лене всегда нравились высокие, а этот был выше ее всего лишь на голову.
        Держался он с той вежливой естественностью, которая присуща хорошим секретарям и профессиональным продавцам, но казался честнее.
        «Очень хороший продавец. Высший класс».
        — Елена Владленовна?  — спросил он серьезно.
        Лена кивнула и покраснела, как всегда, когда называли по имени-отчеству (слава Богу, в ее годы это случалось нечасто). Иметь отчество «Владленовна» вдобавок к фамилии «Красносвободцева» в наше время странно и неприятно. А уж каково, наверное, приходится папе, да еще с отчеством «Ильич»…
        Хорошо, что вошедший фамилию добавлять не стал.
        — А меня зовут Сергей Петрович Комаров. Такое вот обычное усреднено русское имя…  — он обезоруживающе улыбнулся, словно бы давая понять, что на самом-то деле ни в коем разе посредственностью не является. Лена этому сразу поверила.  — Можете звать меня Сергей Петрович, но на «ты». У нас принят полуофициальный стиль общения.
        У кого «у нас»?
        — Только, пожалуйста, меня зовите просто Лена.
        — Здравая мысль,  — он снова улыбнулся.  — Пойдемте, прогуляемся. У вас, наверное, много вопросов, как раз все и расскажу.
        Он посторонился и вежливо пропустил Лену в дверь вперед себя.
        «Нет, не секретарь,  — подумала она.  — Вежливый проводник или экскурсовод из старых советских фильмов».
        Они прошли по длинному темному коридору, вдоль одной стены которого тянулись одинаковые почерневшие от времени двери, а вдоль другой — похожие на двери марины с человека размером. Море на всех было черным, буйным, под не менее мрачным свинцовым небом. «Ну и вкусы…» — оценила про себя Лена.
        Потом они оказались на верхней площадке невысокой лестницы, которая спускалась в какой-то не то зал, не то холл. В холле этом стояло три круглых стола, на каждом из столов — три перевернутых стула. Пол влажный, как будто только что помыли. Еще Лена краем глаза заметила большой шкаф с фарфоровой посудой и почему-то русскую печь на всю стену.
        Поймав ее взгляд, Сергей Петрович коротко пояснил:
        — Печь не просто для антуража. Хотите верьте, хотите нет, но иногда мы ее используем.
        — Детей запекать?
        — Можно и детей,  — последнюю фразу Сергей Петрович произнес совершенно серьезно.
        Но страшно Лене не стало.
        За дверями холла оказался тот самый луг, который Лена видела из окна, прохладный и росистый. По лугу бежала извилистая тропинка, спускаясь к речке. Кажется, она так и просилась под ноги, и зову этому не было никакого желания противиться. Напротив, казалось, что, если не пойти по ней, то пропадет из утра что-то важное… У Лены впервые возникло чувство, которое теперь ей было суждено испытывать довольно часто — чувство, что все вокруг, и день этот, и ее спутник, и она сама, покоится на крайне хрупких весах, и ни в коем случае нельзя сказать или сделать что-то лишнее или не сделать чего-то, нельзя терять равновесие. А то полетишь в пропасть, имя которой — беспомощное отчаяние.
        Руки опускались. К счастью, ей ничего не нужно было делать и пока что ничего не нужно было понимать. Просто идти по лугу следом за Сергеем Петровичем.
        Они неторопливо зашагали по тропе. Снаружи оказалось теплее, чем Лена думала, солнце пригревало. Это было удивительно. Из холодов и нерастаявшего снега — сразу в почти полное лето.
        — Что последнее вы помните?  — спросил Сергей Петрович.
        Вопрос был не так-то прост.
        — Что сердце остановилось. И — облегчение с обидой пополам,  — Лена помедлила секунду.  — Вы не думайте, у меня не шок. Я понимаю, что умерла. Но это… не больница явно, на рай или ад непохоже… Опять же, свитер…  — она потянула зеленую шерсть.  — Я прекрасно его помню… Мы с мамой его выбросили. Но это ведь все и не бред… Мне таких ярких и разноцветных снов никогда не снится!
        — Отлично, что вы все понимаете!  — явно обрадовался Сергей Петрович.  — Приятно иметь с вами дело. А то иногда начинается… слезы, сопли… Да, вы действительно умерли. Но, хочу вас обрадовать… или огорчить: ваше земное существование закончилось окончательно и бесповоротно.
        — А что, бывают альтернативы?  — без тени сарказма спросила Лена.
        — Вы Библию читали?  — он спросил это так, как спрашивают: «Ты что, дура?». Только вежливее. Потом продолжил более легкомысленно:
        — Конечно, нет, в наше время молодые и красивые девушки не читают Библию… Если вкратце — вариантов посмертия может быть несколько, и я точно не знаю, какие именно. Вам достался на редкость неканонический. Но Благовестию не противоречит, не беспокойтесь, Страшный Суд мимо не пройдет. Вас просто телесно воскресили несколько раньше, чтобы вы делали то, до чего у живых не доходят руки.
        — Так это… все-таки рай?  — вздрогнув, Лена окинула взглядом мирный пейзаж.
        — Нет, что вы! Это место, где мы живем… ну, и не только мы. Вы бы назвали его параллельный миром, но это вообще не мир. Это… что-то вроде декорации. Она неотличима от оригинала, но настоящей жизни в ней нет. Если мы говорим о «жизни» в земном понимании. К семи дням творения это место отношения не имеет. Оно было создано уже после падения Вавилонской башни, когда Господь в неизречимой милости своей решил отделить зерна от плевел… Ах, пойдемте присядем. Это долгая история.
        Он махнул рукой на большое поваленное березовое бревно чуть в стороне от тропинки, уже почти на берегу реки. Лена послушно села, не обращая внимания на то, что кора была влажной от росы, а Сергей Петрович пристроился рядом.
        И он рассказал ей вот что.
        Люди всегда стремились встать вровень с Богом. Всегда хотели покуситься на все тайны мироздания, раскрыть секреты, для них непредназначенные. Совладать со смертью. Из всех проявлений дарованной человеку свободы воли самое страшное — возможность убивать себе подобных. Но если человек научится исправлять последствия этого своего поступка, будет еще страшнее.
        Люди обречены умирать. Смерть — как ни странно — вот то, на чем стоит мир. Сорви с нее покровы, обнажи ее суть, уничтожь страх перед ней — и погибнет все. Но с начала истории ни на что не были так направлены усилия людей, как вот на это самое. И самое противное: под руководством Врага рода человеческого люди вполне способны достигнуть своей цели. Но, понятное дело, ничего хорошего из этого не выйдет.
        Бунтовать против судьбы — это тоже одно из проявлений свободы воли. Но никто не имеет права менять промысел Божий — и вот создана была служба Смерти.
        — Нас учредили очень давно,  — продолжал Сергей Петрович.  — Так давно, что уже никто толком и не помнит, чем же мы занимались вначале. Сейчас наш, Российский департамент, состоит из тринадцати отделений. Первое — общий контроль, учет рождений и смертей, второе — отслеживание философских идей, сокрытие тайн, третье — вероятностные линии судеб… и так далее. Наше отделение — Тринадцатое, или еще СС — служба симарглов,  — он улыбнулся.  — Аббревиатура полуофициальная, ее, наверное, еще лет двести любить не будут. Есть восемьдесят девять секторов, по числу округов, как вы догадались. На каждый округ, как правило, приходится от трех до пятнадцати сотрудников, больше не надо. Исключение — Петербург, на нем двадцать семь человек. Самое беспокойное место! И все эти люди занимаются тем, что залатывают дыры в работе остальных отделений. Поэтому иногда нас называют Аварийным Департаментом или Службой Спасения… опять это СС, верно? Никак от него не отделаться.
        — То есть, Тринадцатый департамент занимается случаями, когда кому-то удалось что-то поделать со смертью, да?  — с содроганием спросила Лена.  — Ожившие покойники, привидения…
        — А также вампиры — вот уж гадость так гадость!  — кивнул Сергей Петрович.  — В последние триста лет. В последние двести лет — еще и философские камни, эликсиры бессмертия, вызванные из подземелий демоны и так далее. Не говоря уже о совсем экзотических случаях, вроде оборотней-медведей из Йошкар-Олы…
        — А как оборотни-медведи связаны с бессмертием?
        — Никак. Просто они пожирали не только тела, но и души убитых ими людей. Видите, мы этим тоже занимаемся. Балансом душ и тел. Напомните мне, чтобы я вам потом рассказал об одном случае, когда две души оказались в одном теле. Медиум попытался вызвать душу своей жены… ну, и доигрался. Человеческое тело двух душ выдержать не может, поэтому умерло. Но сами души никуда не делись. Получился ходячий мертвец с раздвоением личности. Как группа Рюмина его брала — это просто поэма.
        — О-ох…
        Припекало все ощутимее, и Лена стащила через голову свитер. В одной футболке стало прохладнее, но зато все вокруг показалось удивительно настоящим. Ветер настоящий, солнце настоящее, трава настоящая… и она, Лена, жива! И сердце больше не болит.
        — Смотри на это дело так,  — посоветовал Сергей Петрович.  — Работа, конечно, тяжелая и грязная, но зато ненормированная. Это преимущество, как ни странно. Бывает, неделями не всплывает никакого дела — знай себе лежи и загорай. Опять же, на Земле можно бывать сколько хочешь. Никто не ограничивает. И коллектив у нас хороший. Не думаю, правда, что ты познакомишься со всеми… Даже я всех не знаю поименно — больше тысячи человек, как никак. Но у нас идеальная система подбора кадров, так что запомни: на любого из симарглов можно положиться. Любой посоветует и любой поможет.
        — А почему симарглы?
        — А тебе бы хотелось называться Ангелом Смерти?  — он усмехнулся.  — Симаргл — это крылатый пес, который помогал душам умерших пройти… туда, куда им надо было. Добрый и почитаемый бог славян. Мудрые все же у нас были предки. Знали, чего следует бояться, а чего нет.
        — А что, смерти бояться не следует?
        — Не закономерной во всяком случае. Вот ты попробовала — страшно?
        Лена честно покачала головой. Потом не менее честно добавила:
        — Вот теперь действительно становится страшно. За маму с папой. И за Катю. И за…  — она смутилась было, но потому упрямо закончила.  — И за еще одного человека. Как они там? Они думают, что я… что меня совсем-совсем нет.
        — А вот с родными и знакомыми видеться нельзя,  — неожиданно жестко произнес доселе такой мягкий Сергей Петрович.  — Это — один из немногих запретов, очень строгий. И, поверь мне,  — я ведь тоже это на своей шкуре испытал — это не столько для их блага, сколько для твоего. У тебя теперь новая жизнь.
        — Жизнь?  — Лена внимательно посмотрела на собеседника.  — Неужели — жизнь?
        Сергей Петрович кивнул, и тут только Лена впервые заметила некую странность в его облике… Солнце просвечивало сквозь него. Это не слишком бросалось в глаза… нет, прозрачным он не был. Разве что самую чуточку.
        Почему-то это не испугало Лену, скорее, наоборот успокоило. По крайней мере, необъяснимая чуждость-близость Сергея Петровича получила какое-никакое, а истолкование. «Я сижу рядом с призраком…» Секунду… а если она и сама такая?..
        Лена с ужасом посмотрела на свою руку… ничего, не просвечивает… или она просто сама этого не видит?..
        — Заметила, да?..  — Сергей Петрович сочувственно улыбнулся.  — Я понятия не имею, по какому принципу создаются тела симарглов, но они вполне плотские, хотя имеют ряд странных особенностей… ну да сами все выясните, о некоторых вещах мне просто неловко говорить,  — он лукаво подмигнул, и Лена машинально кивнула в ответ.  — Что касается меня, то у меня тоже такое было, пока меня не наказали. Ясно?..
        Лена снова кивнула.
        — Да ты не бери в голову, вообще тут совсем неплохо. Во всяком случае, гораздо лучше, чем скитаться… вовне.
        Он закинул голову и продекламировал, глядя, как качаются в синем небе зеленые ветки:
        Солнце скрылось на западе
        За полями обетованными,
        И стали тихие заводи
        Синими и благоуханными.

        Когда он читал стихи, голос его изменился, и стал необъяснимо похож на шелест ветра, и на плеск воды в реке… Будто само то, что окружало Лену, заговорило с ней, приняв облик человека… Будто облик человека оказался настолько просторен, что вместил все.
        Ряд странных особенностей…
          …И направились к дому те,
        У кого есть дом
        С голубыми ставнями,
        С креслами давними
        И круглым чайным столом.

        Лена подхватила, и они прочли остаток вместе, при этом голоса их странно слились, словно ничего не стоило соблюдать гармонию.
        Я один остался на воздухе
        Смотреть на сонную заводь,
        Где днем так отрадно плавать,
        А вечером плакать,
        Потому что я люблю тебя, Господи.

        Папа очень любил это стихотворение. Сидит иногда на кухне, смотрит, как мама готовит ужин, и вдруг начнет читать что-нибудь эдакое. Мама смеялась: с твоим техникумом номер три только и читать акмеистов… Впрочем, мама недалеко от папы ушла. Она — учитель физкультуры.
        — Сейчас вы мне скажете, что вы — призрак Гумилева,  — совершенно серьезно произнесла девушка, когда последний звук замер в шелесте ветра.
        — Я — всего лишь свой собственный призрак. Когда я умер, этот угрюмый мальчик еще ничего не писал.
        «Да,  — подумала Лена,  — живым человеком он определенно был. Он говорит „я“ и „свой собственный“, а это уже показатели индивидуальности. Да и о родных упоминал». Но уточнять она не стала, а спросила вместо этого совершенно другое:
        — Значит здесь — синяя заводь?
        — В каком-то смысле…  — Сергей Петрович вдруг глянул на часы (откуда у призрака часы и зачем они ему?) и ощутимо заторопился.  — Ну, вы сами во всем разберетесь. А пока отдохните денька два. С партнерами вашими познакомьтесь: Морецкий и Филиппов их фамилии. Да, не позволяйте Вику заставить вас работать, вам нужно еще адаптироваться. До встречи, Лена.
        Он исчез.
        Лена аккуратно расстелила свитер на траве, потом легла на землю, положив на него голову. Облака теперь плыли прямо над ней. Не видеть маму и папу… Не видеть Катю… И Сергея…
        Нет, она не будет об этом думать. Она будет смотреть на облака. Как странно — теперь она более свободна, чем даже водяной пар, и в то же время куда более связана…

3.

        Каждый раз, когда я открываю дверь квартиры, она пуста.
        Это все равно, залита ли лестничная площадка выжигающим светом полуденного солнца или тонет в сине-сиреневых зимних сумерках. Это все равно, в каком я настроении — приподнято-боевом, или устало-равнодушном. Все равно, дома ли мой брат. В любом случае квартира пуста.
        Иногда мы сами напоминаем мне детей, которые так и не выросли. Когда отец погиб, а мама сошла с ума — это случилось восемь лет назад — я был на четвертом курсе медицинской Академии, а Вадику едва сровнялось десять. Я думал, мне придется бросить учебу, но нет, не пришлось — дядя помог. А еще через год мама умерла, и стало легче: мы ведь не позволили отдать ее на Первую Линию, отстояли. Она жила с нами, а это очень нелегко, когда в доме сумасшедший.
        В общем, кажется, с того первого года ничего особенно не изменилось. Мы с Витькой стали очень близки друг к другу: я не пытался «заменить ему родителей» или проделывать какую-то чепуху в том же духе. Просто старался быть рядом с ним, и лично мне это было полезнее, чем ему. Дети вообще легче переносят перемены и вполне способны помочь взрослым, которые настроены учиться…
        Тем не менее, с того времени в комнатах поселилась пустота.
        Мне трудно сказать, в чем она заключалась. Свет проникал в наши окна так же, как и прежде, и новые шторки, подаренные теткой, колыхались даже легче и невесомее старых. Дерево перед окном срубили, и теперь солнце по утрам вливалось в обе спальни, большую и маленькую, особенно удушливой волной. Так что дело было не в темноте.
        Мы с братом почти все свободное время проводим вместе: пьем пиво, смотрим телевизор, если показывают что-то стоящее, или делаем уроки на кухонном столе. То есть делали, пока я учился; последние пять лет Вадик делает, а я просто сижу рядом — читаю или перебираю гречку. Я полюбил перебирать гречку на ярком белом пластике, под ярким белым светом. Наверное, будь я хирургом, это меня раздражало бы.
        Письменным столом мы не пользуемся: это был мамин стол, там в нижних ящиках еще лежат фрагменты ее недописанной докторской. Рисунки и каракули, что она бесконечно выводила потом, мы выбросили, но дерево все еще хранит воспоминания.
        Вот, написал «хранит воспоминания», и самому стало смешно за эту чушь. Разве воспоминания старый хлам или фамильный драгоценности, чтобы хранить их специально? Нет, они нарастают на тебе, как раковины на днище корабля, или как хрящ вокруг сдвинувшихся костей, обволакивают тебе и хоронят. С воспоминаниями надо уметь ладить, а мы, похоже, не умеем. По крайней мере, я. Я помню все.
        Наверное, хорошо иметь отличную память, особенно если к ней плюсуются мозги. В учебе я всегда был первым, не прикладывая к тому особенных усилий. У меня оставалось больше всех времени. У меня даже со второго курса девушка была. Вслушайтесь, как это звучит — девушка у второкурсника медакадемии!
        Впрочем, мы расстались вскоре. Она была не из тех, кто останется с человеком, когда ему трудно. Я решил, что впредь без подобного обойдусь.
        Иногда со своим максимализмом я кажусь себе ребенком, который так и не вырос. В двадцать восемь-то лет! Что плохого, если девушка искала надежности?.. Я еще тогда понимал это, но переломить себя не смог. Так с тех пор даже и не делал попыток сойтись с кем-то поближе.
        И не сказать, что я посвятил себя работе. Это смешно. Как можно посвятить себя тому, что выполняешь с восьми до часу или с двух до шести?
        С утра операции в областной больнице, после обеда прием в частной клинике… Чем я в самом деле могу помочь своим пациентам? Современная медицина не лечит, и лечить не может, это ясно всем, кто еще не окончательно похоронил себя под грузом справочников. Все же я стараюсь. Делаю что могу. Ставлю диагнозы, раздаю рецепты. Они считают меня хорошим врачом… дураки! Кто бы не пришел в мой кабинет, что бы я не сказал ему — пустота. В моей квартире всегда пустота. Моя дверь никогда не откроется, сколько раз я не ковырял бы в ней ключом.
        Люди не должны умирать, это я знаю твердо. И все-таки не умирать они не могут. Комнаты, в которых они живут, не должны быть пусты, и все же я не знаю, как заполнить свою собственную квартиру. С Витькой об этом не говорю — толку-то! Этот горько-яростный призрак еще не встал перед ним — и слава Богу, которого, к счастью, нет. Гнев копится только во мне, не имея выхода.
        Каждый раз, когда я обрекаю кого-то на пустоту впереди… каждый раз, когда я говорю кому-то «полгода… год… несколько месяцев…» — а я говорю это часто, просто в силу места работы — мне кажется, что я говорю это самому себе. И все же проходит время — и ничего не меняется.
        А самое страшное, что я сам боюсь что-то изменить. Ведь если не я, то на моем месте окажется кто-то другой. Может быть, даже Вадим.

4.

        Какое-то время Лена еще полежала в траве, глядя в небо. Хотелось все обмозговать, но никаких умных мыслей в голове не возникало, а глупые не стоили того, чтобы их додумывать до конца. Настроение — как самое начало летних каникул, когда не схлынула еще постсессионная горячка, и голова еще не верит, что можно перестать зубрить, но тело уже устало обмякает в объятиях горячего солнца…
        Как-то странно — чувствовать облегчение. Неужели жизнь так утомляет?.. Пока живешь, не замечаешь этого. Возможность начать все с чистого листа — это наказание, или отличнейший шанс?
        «Вот и буду считать, что у меня каникулы,  — сказала себе Лена.  — Заодно и попытаюсь освоиться и осмотреться, на всякий случай не исключая ни одного положения. Даже того, что я на самом деле лежу в смирительной рубашке в палате с мягкими стенками. Или валяюсь накачанная наркотиками в какой-то подворотне. Или… Да все что угодно может быть, даже происки ФСБ!»
        Но в глубине души она знала, что ФСБ тут не при чем.
        Лена прикрыла глаза и представила, что сидит химической лаборатории и крутит настройку микроскопа. Тускло — тускло — ярко — слишком ярко! Так и мысли. Есть о чем-то думать слишком много, это ни к чему хорошему не приведет. Лучше не думать. Она — студент физмата и привыкла полагаться на логику, но логика ей не поможет. Здесь просто не за что уцепиться логике.
        И тут она услышала позади себя голоса, говорящие громко и резко.
        — За кого они нас принимают, черт побери!
        — Корнет, вы совершенно правы, только нечистого все-таки поминать не советую.
        — Да ладно, Стас! Сейчас это не ругательство.
        — И тем не менее. В устах молодого человека как-то…
        Лена перевернулась на живот, подняла голову и увидела говорящих. Они шли по траве в ее сторону, игнорируя тропинку. Их было двое — мужчина лет пятидесяти и мальчик — нет, юноша!  — нет, все-таки мальчик!  — лет пятнадцати-шестнадцати.
        Мальчик был очень красив, как-то аристократически. Тонкие черты лица, крепкая фигура, высокий… И у него были длинные волосы — светло-русые и густые, собранные на затылке в хвост. Он был одет так, как Лена очень не любила, чтобы парни одевались — в длинные, ниже колен шорты с обилием карманов и майку-сеточку,  — но даже такая одежда ему шла.
        Второго мужчину Лена про себя определила как «Алешу Поповича». Он весьма походил на былинного богатыря, только до Ильи Муромца сложением, все-таки, не дотягивал. И еще ему не хватало бороды. А вот густые темные усы, изрядно, как и волосы, тронутые сединой, присутствовали. На таком дяденьке довольно странно смотрелась красная футболка с надписью «СССР» и черные джинсы.
        — А вот уста мои не трогай! Да и не в них дело, в конце концов. Как, по мнению нашего богоспасаемого начальства, мы должны разбираться с этим вдвоем? Может быть, ты поработаешь приманкой? Или я? Прошлого раза им было мало, да?
        — О каком прошлом разе… а, тогда! Да, признаюсь, роль… ммм… жертвы у меня неважно получилась.
        — Ну и! А что нам теперь делать? Теперь-то нам подстава в любом случае не подойдет! Где мы добудем свежего покойника?
        Лена выпрямилась, подобрала свитер, отряхнула его и завязала на поясе.
        Двое наконец-то заметили ее.
        — Эй, а эта девушка кто? Я ее не помню!
        Теперь красивые серые глаза юноши смотрели прямо на Лену, и под этим взглядом хотелось съежиться (в смысле, превратиться в ежика и куда-то убежать). Парень был неподражаемо аристократически высокомерен.
        — Полагаю, это новенькая,  — «Алеша Попович» слегка улыбнулся, отчего его лицо стало намного приятнее.  — Елена Владленовна?
        — Ну… да,  — на всякий случай Лена отступила.  — Только, если можно, без отчества.
        — Весьма похвальное желание,  — склонил голову Попович, при этом глаза у него как-то блеснули.  — Иметь отчество в честь бандита… врагу не пожелаешь.
        — Да завязывай ты с политикой!  — юноша просиял, едва только услышал имя Лены. Лицо его и манеры при этом совершенно преобразились: из холодного и зло ироничного он в мгновение ока стал милым и восторженным. Лена даже подумала, уж не почудилась ли ей его первоначальная холодность.  — Так значит, ты наша напарница! Софья нам про тебя говорила. Гип-гип-ура трижды, честное слово! Меня зовут Вик, а его — Стас, но ты пока зови Станислав Ольгердтович, он ужасно стеснительный.
        — Без комментариев,  — сухо произнес Станислав Ольгердтович, неприязненно покосившись на напарника.
        — Ну все, пошли!  — Вик схватил Лену за руку.
        — Куда?
        — Как куда, на Землю, разумеется! Дел — непочатый край!
        — Но я… но мне сказали отдыхать…
        — Ага,  — Вик сощурился.  — Ну конечно… Тебе отдыхай, а нам как прикажешь?
        — Корнет, вы, кажется, перебарщиваете,  — вступился Станислав Ольгердтович.  — Барышня еще ничего не умеет, а ты уже…
        — Стас, ну сам подумай, чего тут уметь… Лена, ну помоги нам, пожалуйста! Без тебя совсем пропадаем! Это быстро и совсем не опасно!
        «С чего это он начал об опасности? Наверняка зубы заговаривает…» — подумала Лена, но… Серые глаза Вика моляще уставились на нее, и девушка вдруг поняла, что обладателю таких глаз ни одно существо женского пола не откажет. Ковриком расстелется, а просьбу выполнит. Вот паршивец!
        Она с удивлением обнаружила, что уже бежит вслед за Виком к реке, а Станислав Ольгердтович совершенно от них не отстает… И вот странно: Лена заметила, что на лугу там, где они пробегали, вспыхивали золотые пятна. Это были одуванчики. Очень-очень много одуванчиков. Целые созвездия…
        А еще по лугу заскользили какие-то тени. Чересчур быстрые и маленькие для облаков, но и чересчур большие для птиц.
        Лена подняла голову и вскрикнула, сама не поняла от чего — от ужаса или от восторга. Прямо над нею, в синем небе парили огромные крылатые существа… То ли львы, то ли… псы! Ну конечно! Симарглы!
        — Ты чего остановилась?  — крикнул Вик.  — Поднажали, а то они все сожрут и тоже улетят!
        «Кто и почему тоже? И что они жрут? На меня не покусятся?» — хотела спросить Лена, но не спросила, потому что поднажала.
        Она увидела, как несется им навстречу речка, но ничего даже отдаленно походящего на мост в поле зрения не появилось.
        Тем не менее ни Станислава Ольгердтовича, который держался немного впереди, ни Вика это ничуть не смутило. Они рванули напрямик, и Лена увидела, что сотрудники Тринадцатого отдела бегут прямо по воде, и при каждом шаге из-под их ноги поднимаются тучи брызг.
        «А вот не буду останавливаться!  — удивляясь собственной храбрости, подумала Лена.  — Наверное, я тоже так могу!»
        — Главное, не останавливайся!  — вторя ее мыслям, крикнул Вик, когда она уже вступила на воду.  — Остановишься — утонешь!
        Лена не остановилась.
        Когда они перебежали на тот берег и все же затормозили — отдышаться — Лена возбужденно спросила:
        — И что, я теперь всегда так смогу?!
        — Нет, только здесь. Ты не Христос. На Земле все настоящее, на халяву не прокатит. Надо будет заклинание читать или еще что-то в том же духе.
        Теперь они уже не бежали, просто быстро шли по лугу, к тому самому стаду на горизонте, которое Лена видела из окна. «Вот странно,  — подумала она,  — сейчас бы я точно так же видела себя, идущими с этими двумя по полю…»
        — Так в чем же дело?  — спросила она, не то у Вика, не то у Станислава Ольгердтовича — она еще не была уверена, кто из них главнее.  — Зачем я вам так срочно понадобилась?
        — Ну…  — начал Вик.  — Понимаешь, нам позарез нужна приманка. Демоны, как известно, очень любят молодых девушек… на завтрак, обед и ужин, если получится. А нам нужно выманить демонов, вот хоть в петлю! Понимаешь, третий месяц глухарь висит, никак раскрыть не можем! А нам сегодня Петрович намекнул — если до завтра не обернемся, то, когда будут подводить баланс, передадут участок на комиссию, чтобы коллектив подключился к расследованию.
        — Ну и что?  — непонятливо распахнула глаза Лена.  — Подумаешь…
        — Ты не понимаешь…  — Вик досадливо поморщился.  — Стас, да объясни же ей!
        Станислав Ольгердтович вздохнул.
        — Наш корнет излишне импульсивен, и в этом его беда… Дело в том, что у любой группы на участке всегда есть… хм, свои проблемы. У нас такая работа, что нельзя делать ее абсолютно честно. Если будет расследовать дело сборная — они неизбежно обнаружат следы. Уничтожить их мы не успеем. Поэтому мой друг решил, что чем договариваться с аудиторами, проще до завтра раскрыть дело, которое не дается нам несколько месяцев. Не могу не восхититься его способностями к логическому мышлению.
        — Да, да, иронизируй,  — поморщился Вик.  — Как будто у тебя есть что-то другое наготове.
        Сериал «Убойная сила» в действии. Мозги Лены совершили некий кульбит, переводя слова Станислава Ольгердтовича в нормальный формат, после чего она спросила:
        — То есть вы просите меня прикрыть свои темные делишки?
        Станислав Ольгердтович прямо посмотрел на Лену.
        — Понимаете, Елена, нам с вами работать вместе. Может быть, очень долго. Поэтому мы должны научиться ладить друг с другом.
        — Вот именно!  — вмешался Вик.  — Не говоря уже о том, что «темные делишки», как ты выразилась, появляются всегда, это их свойство,  — он подмигнул Лене.  — И могу тебе гарантировать, что ничего криминального… Просто, понимаешь, любые правила… А, вот мы и пришли.
        Действительно, стадо теперь было совсем близко. И Лена поняла, что это не коровы.
        — Голиаф! Голиаф, дуй сюда!  — крикнул Вик что было легких и взмахнул рукой.
        Громадный зверь вскинул клыкастую голову и легкими быстрыми прыжками понесся к ним через луг.
        — О-ох!  — Лена поняла, что ноги не держат ее, и упала на колени в траву.
        Крылатый пес приземлился рядом с ними, обдав запахами собачьей шерсти и душистого луга. Он был раза в полтора больше лошади, не считая размаха крыльев, перья в которых, в цвет шерсти, отливали темной бронзой. А еще у него были умные равнодушные глаза, которыми он даже не смотрел на Лену, а обозревал ее с высоты своего положения.
        Вик моментально залез ему на спину, и Лена сразу поняла: что-что, а так ловко у нее не выйдет. Если уж на лошадь (как она читала) садиться учились месяцами, то вот на такую образину… да еще не дай бог за шерсть дернешь, сразу же растерзает!
        А перед тем как залезть, надо же еще подняться на ноги… а как это сделать, когда колени трясутся, и тело не держит…
        — Ты чего?  — Вик уже подавал ей руку.  — Полезай! Это наш со Стасом симорг, Голиаф. Понимаешь, мы тут все как бы симарглы — ну, это сленг,  — а эти зверюги — симорги, чтобы не перепутать. На самом деле терминологически никакой разницы, но надо же отличать людей от собак…
        Голиаф презрительно оскалился, давая понять, что неизвестно, кого от кого следует отличать.
        Яркое солнце слепило из-за плеч Вика, багровыми отблесками отражалось в карих глазах симорга, играло на рыжеватой собачьей шерсти. Протянутая рука Вика… протянутая рука Юрки… зеленая трава здесь и зеленая трава на берегу реки, где она лежала, глядя в небо…
        «Я никуда не пойду,  — подумала Лена со страхом неотвратимости.  — Я ничего не буду делать… Зачем все? Я же умерла…»
        — Ты не можешь сейчас отказаться!  — воскликнул Вик.  — Это судьба! Ты просто обречена нам помочь!
        — А седло?!  — с дрожью спросила Лена.
        По лицу Вика на мгновение мелькнула тень прежнего аристократического высокомерия.
        — Оседлать бога?..  — спросил он с саркастическим смешком.
        Чьи-то сильные руки подхватили ее сзади и одним мощным толчком усадили на спину симорга, позади Вика. Чтобы не скатиться, Лене пришлось уцепиться за талию мальчишки.
        Станислав Ольгердтович — а это был, конечно, он — уселся позади Лены, так что та оказалась зажатой между двумя телами.
        — Корнет, не могу одобрить ваших методов!  — крикнул он, так как симорг уже танцевал на месте, хлопая крыльями и нетерпеливо фыркая.  — Девочка сама не своя, а ты ее тащишь.
        — Да ладно тебе!  — беззаботно улыбнулся Вик (Лена явственно чувствовала улыбку в голосе, хотя не видела ее).  — Бой научит.
        И симорг прыгнул вверх.

5.Из мемуаров черного мага…

        Совершенно точно помню дату, когда начался мой путь. Первое сентября восемьдесят седьмого года. Я иду в первый класс. Учительница, у которой в светлых волосах очень красивая, яркая заколка… что она нам сказала?
        Она сказала:
        — Дети, возьмите листочки и напишите, что для вас самое главное в жизни.
        Сейчас я ответил бы на этот вопрос не задумываясь. Тогда это было сложно…
        …Маленький Сергей берет маленькую картонную открытку. Открытка самодельная, на обложке — красный и желтый кленовые листья. За окнами дождь, из-за которого, между прочим, отменили поход в соседний ДК. Дождь не плачет, дождь равнодушно течет по серому стеклу, и тускло-желтые тополя мокнут в школьном палисаднике. Палисадник не очень широкий, огражден забором из металлических трубочек. Сергей знает, что у самого этого забора идет тропинка, на которой собачники всех окрестных домов выгуливают собак. Знает, потому что сам гулял там с Рексом. А сейчас приходится сидеть в ярко освещенном классном кабинете, и смотреть на скучные бледно-зеленые парты, и на белый тюль с золотой каймой, что качается в окне. «Целых десять лет…»,  — подумал мальчик, и разум спасовал перед таким невозможным сроком.
        Он задумался. Писать ничего не хотелось.
        — Почему ты не пишешь?  — спросила учительница, Алла Андреевна. У нее были удивительные глаза. Она подвела их нежно-голубыми тенями, она спрятала их за дымчатыми стеклами очков… и все равно они цепляли, даже впивались. Мутно-зеленые, как бутылочное стекло, они и в самом деле казались стеклянными осколками.  — Надо написать. Твоим родителям будет потом приятно прочесть то, что ты написал в твой первый день.
        Ее фраза царапнула чем-то… Сергей не смог бы сказать сразу, чем. Но потом оно стало понятно.
        «Родителям будет приятно… а мне самому?».
        Сергей молчал.
        — Что ты сейчас больше всего хочешь?  — упорствовала учительница. Ей словно было важно выколотить что-то именно из него, как будто мало было других учеников в классе.
        — Пойти домой и гулять с собакой,  — буркнул Сергей. Он был честным ребенком.
        — Замечательно,  — удивительные глаза сощурились.  — Значит, ты хочешь быть свободным.
        — Свободным?
        — Да. Это очень важно,  — она выпрямилась и отчеканила на весь класс.  — Наше советское государство сражается за свободу всех детей и вообще всех людей. Это одна из его главных задач.
        …Потом я узнал: когда она говорила что-то мне — это было действительно то, что она хотела сказать. То, что она говорила громко, другим, перед всем классом — не более чем притворство. Лишь гораздо позже я понял: чтобы оставаться свободным, надо лгать, и лгать постоянно.
        Тогда пришла только мысль: «Родителям нужно, чтобы я писал в этой дурацкий карточке, а мне самому — нет».

6.

        Безбрежное небо распахнулось над ними — во всю ширь. Лене захотелось заорать от ужаса и восторга — или заплакать. Яростный ветер трепал крылья, трепал волосы, трепал белые облака, что клочьями неслись высоко-высоко наверху, вышибал слезы из глаз.
        — Ах, жаль, облака сегодня мелкие!  — крикнул Вик, когда Голиаф начал набирать высоту.
        Облака мелькнули мимо клочьями мокрой ваты и пропали. Высокий, ломкий до черноты купол сомкнулся над ними — накрыв души, и на минуту предоставив единение с собой. Симорг выровнялся и летел ровно и спокойно, мерно хлопая крыльями. «Кто я?» — почему-то подумала Лена, и мысль это, пришедшая невпопад, показалась очень естественной.
        А потом мир понесся вниз.
        Белая пелена, уже значительно более плотная, расступилась, обнажая город. Утренний, затянутый смогом и освещенный лучами солнца как неумелая, ненастоящая декорация. Башня телестанции ткнулась в небо слепым котенком, подмигнули электронные часы на здании вокзала… Живая игрушка, конструктор, разбросанный большим ребенком по серому ковру. Уродливое, неуклюжее создание, на которое можно смотреть только сверху, но жить в нем нельзя.
        — Впечатляет, да?  — весело спросил Вик.
        Еще через несколько секунд город обрел реальность, снова предъявив на Лену свои права.
        Вик довольно ловко спрыгнул со спины симорга еще до того, как зверь окончательно опустился во дворе какой-то школы, за разрушенной теплицей. Что за эпидемия — лет десять назад теплицы горели по всему городу, а, может статься, и по всей стране. С другой стороны, школьникам, избавившимся от добровольно-принудительной повинности, можно только позавидовать.
        Станислав Ольгердтович ссадил Лену, а Вик принял. Здесь, на Земле, парень казался старше и обеспокоенней: между бровями появилась вертикальная морщинка, лицо заострилось и повзрослело. Лена заметила, что одежда на нем как-то неуловимо поменялась: вместо летнего «курортного» ансамбля возникла черная ветровка, из которой высовывался ворот серого вязаного свитера, и серые же брюки. Лену, однако, холод продрал до костей. Клацая зубами, она сняла с пояса свитер и натянула его.
        Станислав Ольгердтович что-то накинул ей на плечи. «Что-то» оказалось вполне приличной женской кожаной курткой. Сам старший симаргл тоже приоделся согласно сезону — когда успел?  — правда, почему-то в военное. По погонам — подполковник.
        Лена натянула куртку на себя, еле попав руками в рукава. Откуда он взял эту штуку? Что это за фокус? И никаких тебе спецэффектов.
        — Что теперь?  — мрачно спросил Станислав Ольгердтович.  — Девушка у нас есть, причем достаточно похожая на человека… И как, по твоему, надо сделать так, чтобы черти на нее среагировали?
        «Похожая на человека? Это как понимать? Я что, такая страшная?»
        — Проще простого!  — Вик беззаботно взмахнул рукой.  — Надо завязать на нее узел противоречий.
        — То есть?
        — Элементарно, мой дорогой Ватсон! Находим ближайшую больницу, Лена идет на прием якобы по поводу анализов — никаких анализов, конечно, не будет, но воспоминания ты врачу, надеюсь, подкорректируешь?  — он ей сообщает, что она смертельно больна… и дело в шляпе!
        — Зачем?!  — Лена подумала, что Вик окончательно спятил.  — Какой в этом смысл?
        — Демоны — или черти — реагируют на простейшие человеческие эмоции. Гнев, страх, ненависть… Жалость, как ни странно. Ключевой вопрос — эмоции врача. Мы подберем подходящего. В меру молодого и глупого,  — Вик щелкнул пальцами.  — Он будет жалеть красивую девушку, сердиться на судьбу, на нашу жизнь, ненавидеть свое бессилие…
        — Но это… аморально!
        Станислав Ольгердтович хмыкнул.
        — Разумеется, это аморально. Но оно работает. Мне тоже не по душе методы Вика, Елена, однако действовать иными способами — только зря терять время. Это уже апробировано.
        — Но… он же будет меня жалеть!  — Лена почувствовала, что она окончательно теряет контроль над собой и вот-вот заплачет: не столько оттого, что ее — как она поняла — сейчас заставят играть с чувствами другого человека, который явно не сделал ей ничего плохого, а, напротив, будет стараться ей помочь, но, в основном, потому что слишком много впечатлений было за это утро, и она очень устала. А еще потому, что Лена узнала район и школу — в пяти остановках от дома — но домой поехать не было никакой возможности.  — Такими вещами шутить нельзя!
        Станислав Ольгердтович покачал головой.
        — Нам стоит следовать плану корнета, Елена. Это наша работа. Причинять людям боль — неизбежно, лучше, если вы сразу это поймете. Чем раньше, тем лучше. Понимаете, это как раз тот случай, когда цель оправдывает средства. Ему будет неприятно, но он все забудет… люди всегда забывают. А если мы этого не сделаем, множество душ еще может погибнуть.
        Лена не знала, что сказать на это. «Люди всегда забывают». Неужели Вик и Станислав Ольгердтович не считают себя людьми? А кем они тогда себя считают?..
        Лена не стала спрашивать, потому что ответ услышать побоялась.

7.

        …Они и впрямь притащили ее в какую-то больницу, причем хорошую. Частная такая клиника, чистота и евроремонт. Подавленная, Лена сгорбившись сидела в огромном кожаном кресле. Она не знала, что делает тут и почему вообще все это происходит и происходит именно с ней. Господи, да еще вчера она была обыкновенной, ничем не выдающейся девушкой, а вот теперь…
        На самом деле, все случилось не сразу и не с бухты-барахты — у Лены было время, чтобы осознать весь ужас ее положения… Хотя, по правде говоря, ничего она не осознала, потому что слишком много было впечатлений. Оказывается, Голиаф опустил их не просто у знакомой Лены школы, а рядом со «штабом». В одной из соседних девятиэтажек располагалась однокомнатная квартира, которую симарглы использовали как базу, когда надо было провести несколько дней на земле. Квартира эта Лену поразила: абсолютно пустая комната и полностью обставленная, даже уютная кухня, с диваном и круглым столом — благо, размеры ее это позволяли.
        Здесь явно никто не жил, а пыли не было видно. За квартирой ухаживали.
        — Мы не слишком-то часто сюда наведываемся,  — пожал плечами Вик в ответ на удивление девушки,  — а уж чтобы задерживаться дольше, чем на день… Не припомню, когда в последний раз и возникала такая необходимость. Всегда проще вернуться в Ирий переночевать. Вот Артем проводил здесь довольно много времени, поэтому Улшан все обставила. Очень она любила делать места уютными.
        Кто такая Улшан, Лена даже не спросила. Меньше всего она хотела что-то спрашивать вообще.
        Там симарглы и оставили ее, а сами ушли.
        Девушка включила телевизор и непонимающе уставилась в экран. «Как ты думаешь, что подарить маме на Рождество?..  — Хм, не знаю, Рождество — такой важный праздник, непременно надо что-то особенное…» Рождество? Праздник? Американская мыльная опера (хотя обычно она ничего против них не имела), все эти герои в клетчатых рубашках и смех за кадром вызвали у нее даже не брезгливость, а… нет, Бог знает, что они у нее вызвали. Лена машинально переключила на новости.
        Новости она смотрела каждый день, и, как правило, принимая их довольно близко к сердцу. Боль в груди довольно часто усиливалась, если девушка смотрела сюжеты о падении экономики или о взрывах, о террористах, о деревнях, приходящих в упадок… правда, последнее время такое показывали реже, но и это казалось тревожным симптомом: не говорят — значит, все еще хуже. Значит, усиливают пропагандистский гнет.
        Однако в этот раз привычной тяжести новости не вызвали. Она смотрела их с каким-то странным легким и свободным чувством, сперва не поняла даже с каким. А потом догадалась.
        Все это не имело к ней ровным счетом никакого отношения.
        Да, это могло показаться странным, могло показаться даже бесчеловечным… но она поняла, что совершенно свободна от мира! Это было ново, и это следовало осмыслить.
        Лена заварила себе чай, нашла в хлебнице печенье (печенье было свежим, хотя в холодильнике обнаружился чуть ли не прошлогодний майонез, пошедший пятнами плесени несмотря на адский холод шведской модели — жизнь живуча!) и вот так, под чай и печенье досмотрела новости до конца. Она даже улыбалась. Журналисты казались ей смешными лицемерами, ведущие — плохими актерами, не знающими роли, появляющиеся в кадре обыватели — далекими образами из неведомых стран, не имеющими ничего общего ни с реальными людьми, ни даже с их собственными именами, такими, в синих рамочках внизу.
        «Я никогда не читала особенно много классиков, но я слышала, что все мечтали об этом. А пришло это только ко мне, и как раз тогда, когда мне меньше всего это нужно».
        Потом Лена выключила телевизор. Чувство абсолютной свободы, как давеча, у реки, накатило на нее — но оно было не только невыразимо грустным, оно было еще и надежным, как скала. Она знала — что бы ни случилось теперь, все так или иначе завершится. «Бедные люди,  — думала она, глядя из окна на улицу.  — Они живут еще и не знают, что это такое… И как знать, может быть, для них все окажется гораздо хуже чем для меня. А со мной уже самое худшее произошло, и бояться мне больше нечего. Я хотела жить, но не получилось».
        Так, с чашкой в руке, она замерла у окна.
        Вик вернулся довольно скоро, и сорока минут не прошло с тех пор, как за ним захлопнулась дверь.
        — Стас там продолжает искать!  — бодро заявил он, скидывая кроссовки и проходя в кухню.  — А я вот решил тебе компанию составить.
        — Что именно он ищет?  — спросила Лена без особой охоты. Она чувствовала, что должна спросить: ведь ей тоже рано или поздно заниматься чем-то подобным.
        — А, ну, что-то вроде Интернета, только ножками надо, ножками…  — Вик махнул рукой.  — Понимаешь, этот город — он как мусоросборник, столько информации в себе хранит. Каждая улица имеет память. Стас ищет подходящую клинику и подходящего человека. Заранее сделать это было нельзя, потому что надо, чтобы врач этот среагировал именно на тебя. Ну ничего, Стас — сенс, так что у него это получится лучше, чем у меня. Конечно, когда мы тебя поднатаскаем, тебе вообще равных не будет.
        — Сенс?  — непонимающе повторила Лена.
        — Что, фантастику никогда не читала?  — Вик вскинул ровные черные брови.  — В смысле, экстрасенс. Не бойся, твои мысли он вряд ли прочитать сумеет, он вообще в невербальном общении не силен… да и нет таких, кто был бы силен, это все сказочки. Но вот если умеючи подойти… А мне чайку не сделаешь?
        — Сделаю. Тебе крепкий, нет?
        — Крепкий, с сахаром, но без молока.
        — Я тоже с молоком не люблю.
        — Мы сработаемся,  — Вик с довольным видом принял у нее из рук чашечку.  — Стас тоже не любит с молоком. А вот Артем любил, и у нас часто возникали конфликты на этой почве.
        — А кто такой Артем?
        — Твой предшественник. Он погиб четыре месяца назад.
        Лена замерла. Во-первых, ее поразил легкий тон Вика, во-вторых… разумеется, само содержание его слов.
        Вик понял ее замешательство и так же легкомысленно продолжил:
        — Да не, не бойся, это не значит, что у нас тут буквально прифронтовая полоса или что-то вроде. Просто так получилось.
        — Извини, что спросила,  — Лена отставила чашку.
        Боже мой… нигде не бывает ничего хорошего. Ей придется обманывать какого-то ни в чем не повинного человека. За четыре месяца до ее появления погиб ее предшественник. Это совершенно точно не рай.
        — Да ничего страшного,  — Вик коснулся ее руки своей.  — Наверняка Петрович… ну, Сергей Петрович… успел тебя уже уболтать. Небось, говорил о ненормированном рабочем дне, да?.. Ну, в общем, это ведь действительно что-то вроде контракта. Контракт заканчивается, и ты уходишь… куда-то еще. И кроме того… помни, ты нам очень нужна, Лена. Так что мы будем тебя оберегать всеми силами.
        — Я такая особенная?
        — Ты одна из немногих. Городских магов мало… пока. И, по крайней мере, нам ты уже успела очень понравится.
        — Чем? Мы же пока разговаривали всего ничего.
        — Считай, что это любовь с первого взгляда,  — Вик подмигнул.  — А вообще, лично мне нравится брать на себя заботу о новичках.
        — И сразу кидать их в воду в глубоком месте.
        — Не без того,  — он ухмыльнулся на удивление гнусненько.
        Лена отвернулась. Все-таки ей совершенно не по душе пришлась такая постановка вопроса. Не нравилось, что придется сделать то, к чему у нее не просто не лежала душа, а что она полагала… ну, совершенно неуместным и неправильным.
        — А когда он найдет…  — Лена вздохнула.  — Вы уверены, что нет другого способа?
        — Разумеется, есть,  — лицо Вика посуровело.  — Навскидку с десяток перечислю. Понимаешь, у нас тут черти усилились… мы не знаем, почему. Как будто они сразу много душ получили. Такое во время эпидемий бывает, но ведь ничего подобного не было… В общем, нужно выманивать их, а они осторожные, тут уже действительно лакомый кусочек нужен. Мы три месяца уже их раскручиваем, и пока глухо. Ну, и, знаешь, мы тут занимались как раз тем, что пытаемся скрыть…  — Вик вздохнул,  — так что чертей малость прошляпили. Нет, мы их выманим, конечно, но, опять же, времени у нас нет. Если за дело возьмется аудиторская комиссия, нам со Стасом влетит по первое число, да это ладно бы…  — он посмотрел куда-то в сторону.  — Может статься, другие люди пострадают. И сильно.
        Лена подумала, что все-таки Вик слишком красивый. Парни такими красивыми быть не должны. И даже девушки — не должны. Потому что ладно бы просто красота, а у Вика был еще потрясающе хороший взгляд. Даже не то что хороший… нет, не добрый. Не веселый. Просто спокойный и умный. Когда красота сочетается с подобным внутренним спокойствием — берегитесь. Этот человек долго не проживет. «Он и не прожил,  — осознание было ошеломляющим.  — Он умер лет этак в пятнадцать-шестнадцать. Интересно, отчего?.. Ох, что-то мне подсказывает: не так глупо, как я».
        — Я не скажу, что согласна с твоими доводами,  — сухо произнесла Лена.  — Не скажу, что поняла все, о чем ты мне сказал. Но выбора у меня все равно нет, да? Вы знаете все, я — ничего, и козыри все у вас на руках.
        Вик ничего не ответил, только губу закусил.

8.

        В этот день я чувствовал, что мой мир готов был расколоться. Я устал. Я неимоверно устал от того, как плохо жить на этой Земле. Я ведь уже упоминал о том, что мне больно говорить людям, что они должны умереть?.. В клинику, где я работаю, приходят люди по крайней мере обеспеченные, и ими занимается на самом деле с добрый пяток врачей. Но говорить они обычно поручают мне. «У тебя хороший взгляд, Петя,  — сказала мне пожилая наша фельдшерица.  — Когда ты говоришь, все вокруг успокаиваются».
        Сомнительный, однако, дар. Я совсем не чувствую себя святым или что-то в этом роде. Более того, мне становится почти физически больно, когда я вижу отчаяние в чужих глазах. Мне хочется пойти и ломать и крушить. А все потому, что я пережил сам боль — и не только за себя, но и за Вадима. Я не хочу, чтобы у кого-то это повторилось. И я боюсь, что однажды я не выдержу… что я все же ниспровергать вселенские порядки. Как могу. Смешно. Я не маг и не чародей, у меня нет Кольца Всевластья или волшебной палочки. Я просто действительно знаю, что чувствуют эти люди: молодые и старые, богатые и чуть менее богатые, сильные волей и слабые, хорошие и плохие. Такого я не пожелаю никому, даже злейшему врагу. И подавно, не пожалею этого тем, кого называю своими пациентами.
        В тот день, как это бывало, я с утра почувствовал усталость. Вадим как-то сказал мне со смешком: «Вовсе незачем молодому врачу тащить на плечах весь груз мироздания». Я отшутился: то, что несу я, это всего лишь груз моих собственных невеселых мыслей. Но в тот день мысли эти приблизились вплотную, и я почувствовал, что они и впрямь могут заслонить от меня Вселенную.
        А все из-за весны. Авитаминоз. Около 70 % суицидов происходит в весеннее время.

9.

        — Заходите,  — медсестра заглянула в небольшой холл, и ободряюще улыбнулась Лене.  — Петр Семенович сейчас вас примет.
        Лена встала, чувствуя какой-то странный жар, как при температуре. Обманывать… обманывать человека… Нет, Лена вовсе не была такой хорошей: ей вовсе не отвратительна была ложь как таковая, и мораль ее ограничивалась смутными представлениями об «общечеловеческом», как и у большинства из нас — сколь бы виртуальными ни было само определение. Но она ощущала внутри себя колоссальное внутреннее неудобство. Казалось бы, чего серьезного — зайди и сыграй. Но Лена не знала, ради чего: она чувствовала только, что ее партнеры не правы.
        Дверь… смешно: жив ты или мертв, а двери открываются совершенно так же. И даже в дорогих клиниках — скрипят.
        Петр Семенович и впрямь совершенно подходил под описание Вика. Был он молод (но не так чтобы совсем), был он симпатичен и был он… какой-то… Лене показалось, что она видит вокруг него что-то, похожее на ореол. Свет, очень ясный и чистый, как декабрьский лед на солнце.
        Кабинет у него тоже был хороший. Ничего лишнего, все спокойное, светлое… на раковине — чашка с недопитым, но еще дымящимся кофе. Эта деталь почему-то окончательно подкосила Лену.
        Врач идеально подходил Лене. Кто его знает, сколько факторов учел Станислав Ольгердтович в своих поисках, но, если он не ошибся, конкретно вот этот человек при взгляде на рыжевато-русую девушку в зеленом свитере должен почувствовать именно то, что рассчитал и срежиссировал Вик. «Надеюсь, этого не случится».
        — Присаживайтесь…  — сказал врач и указал ей рукой на удобный стул.  — Разговор, увы, будет долгий…
        — О чем вы?  — изображая замирание сердца, спросила Лена: Вик подробно проинструктировал ее, как вести себя, еще пока они сидели на кухне. От усилия следовать его инструкциям девушка аж вспотела, но все равно чувствовала себя любительской актрисой. Да не просто любительской актрисой, а цыганкой, которая выманивает деньги, не имея к тому ни способностей, ни призвания.
        — Да вы присаживайтесь… В общем, тут надо еще разобраться, но…
        — Что?! Да прекращайте вы, говорите сразу!  — это было сказано без гнева, скорее с тревогой (тревога в высшей степени удалась) и томительным осознанием беды (это тоже, в общем, получилось). Лена сама от себя такой прыти не ожидала.
        Доктор явно слегка разозлился (не на нее конечно, на обстоятельства), и это было хорошо. Однако ответил, глядя прямо в глаза:
        — Лена, понимаете, все очень серьезно. Нельзя вот так сразу…
        — А как можно?
        Он чуть смешался.
        — Ладно, если вы так хотите,  — спокойно и не теряя мягкости в голосе ответил он.  — У вас рак. Злокачественная опухоль. Понимаете?
        Лена опустилась на стул. Ей показалось, что сердце ее сейчас взорвется, но нет… Сердце у нее теперь было новое, здоровое. Как в страшном сне ей представилось: все происходит по-настоящему, только не у нее смертельная болезнь, а у молодого доктора. И она выступает его палачом, а вовсе не он ее. Она сидела, склонив голову, и слушала, как врач говорит что-то о том, что еще не все потеряно, что надо лечиться, что это дорого, но возможно, и выписывает рецепт… Она могла чувствовать боль и гнев, все возрастающие в его душе, хотя он прекрасно контролировал свой голос. Лена реагировала нетипично — просто молчала и даже не смотрела на него, а смотрела искоса в окно, на солнечные зайчики, как будто ее ничего не волновало — и поэтому он сердился еще больше. Он не мог испытывать к ней жалость: она не вызывала ее.
        А потом она вскинула на него глаза — как раз вовремя, чтобы он увидел слезы.
        Лена ненавидела себя в этот момент. Она не притворялась — ее и впрямь охватила тоска, по дому, по жизни. Она понимала, что играет с этим человеком в страшную и некрасивую игру — а ведь он хороший, сильный, добрый, и ему, наверное, не раз приходилось сообщать больным о роковом диагнозе, но вот перед ним молодая красивая девушка, к которой он чувствует симпатию… И она ничего не говорит, и лицо у нее спокойно, как будто даже каменное…
        — Значит, это судьба,  — улыбнулась Лена.  — Не волнуйтесь, я знаю, что меня никто не вылечит.
        Этой фразой Лена ломала весь сценарий Вика. Она не должна была ничего говорить. Просто молча кивать, притворяясь, что сдерживает слезы, а потом так же молча выйти из кабинета. После этого оставалось бы только собрать посеянные плоды.
        — Не стоит отчаиваться,  — сказал врач, пряча искреннюю боль под напускной строгостью.  — Не стоит. Знаете что…
        — Ничего,  — Лена аккуратно подтянула «хвостик» и пригладила волосы.  — Ничего. Не берите в голову. Знаете, я все равно уже мертва.
        — Чушь!  — врач ударил ладонью по столу, позволив раздражению прорваться наружу.  — Не говорите чепухи! Многие сразу отчаиваются, и потом…
        — Почти мертва,  — перебила его Лена.  — Быть одинокой — это значит почти мертвой, да? А у меня никого нет. Я теперь сирота.
        — Погодите, вот же в справке записано…  — врач недоуменно уставился на стол. Лена запоздало сообразила: да, ведь Станислав Ольгердтович придумал для нее какую-то легенду, и, наверное, по этой легенде у нее, Лены, были родители, которые могли позволить оплатить лечение дочери в такой дорогой клинике.
        — Обреченность на что-то — это стена,  — сказала вдруг девушка слова, пришедшие ей в голову.  — Она отгораживает не хуже, чем смерть как таковая. А я обречена уже давно.
        «Куда меня несет?!»
        Врач молчал.
        — У меня с рождения больное сердце. Я была обречена быть слабой, быть никчемной… я даже на физкультуру не ходила в школе, меня даже в походы с классом не отпускали… Я никогда ничего не могла! Я была обречена! Обреченностью больше, обреченностью меньше… Сколько мне осталось, доктор?
        Последняя фраза, кажется, прорвалась откуда-то не отсюда, а чуть ли даже не из американских фильмов… ну и черт с ней. Лишь бы своей цели послужила.
        — Думаю, с полгода…  — тихо сказал врач и откашлялся, пытаясь прийти в чувство.  — Но…  — он сбился.
        Видно, тоже почувствовал, что слова бессмысленны. А может, что увидел на лице у Лены такое.
        Лена улыбнулась. Ах, если бы ей и в самом деле оставалось полгода! Она, по крайней мере, рассказала бы Сергею, что любит его.
        — До свидания,  — сказала она, поднимаясь со стула.  — Полгода — это замечательно. Это крайне много. Я бы столько всего успела, будь у меня, что успевать.

10.

        «Я провалила дело,  — думала она, выходя из больницы. Воздух изо рта на холоде клубился паром.  — Ну и что… В самом деле, какая разница. Главное, что саму себя не провалила. Ну нельзя, нельзя делать с людьми что хочешь только потому…» — почему «потому» она не додумала: побоялась.
        С другой стороны, это было ужасно. Ведь она поверила Вику, когда он говорил, что судьбы множества людей зависят от того, что сделает она. Она и в самом деле поверила! А потом сказала себе, что если всякий будет нарушать нормы морали ради чужого блага, то от этих норм вскорости ничего не останется. Но ведь… черт побери, взрослые люди всегда так поступают, с сотворения мира! И мир как-то стоит! И многие выживают потому, что немногие поступают не совсем красиво или не совсем честно.
        Ведь, как ни крути, а доверия Вика и Станислава Ольгердтовича она не оправдала, и кто знает, что за беда теперь случится с ними. И что случится с ней, если дело будет провалено?
        Никто ее не встретил, когда она завернула за угол, хотя там было условленное место. Ничего удивительного — дуются, наверное, напарнички. Только какая-то тетка попыталась сунуть листовку… да, чуть ли не ту же самую листовку, про открытие памятнику Иванову И. В., чуть ли не через месяц или два… Лена посмотрела на эту бумажку, пытаясь вспомнить, откуда у нее это чувство узнавания, и не сумела. Как будто что-то подобное уже случалось раньше… Ее занимали совсем другие мысли. Если Станислав Ольгердтович в состоянии дистанционно подкорректировать воспоминания врача, то уж, наверное, и о ее демарше узнает. Ну и ладно, не больно и хотелось. Симорга-то, небось, за ней пришлют… А если не пришлют… Лена подумала, что хорошо бы зайти домой, но дома, наверное, стоит гроб с ее телом… Двух дней еще не прошло.
        Ей стало страшно.
        День прошел как-то незаметно, хотя, казалось, конца ему не будет. Солнце уже садилось, окрашивая улицу в закатно-багровые тона. Девушка стояла одна посреди пустынного обледенелого переулка, зажатого проволочно-дощатыми заборами (клиника, несмотря на свою престижность, помещалась на окраине), и никого не было рядом. Ни единой души.
        Наступала первая ночь ее посмертия.
        Черное отчаяние накатило на Лену. Ей захотелось упасть на асфальт и застонать от тоски и одиночества. Темные тени клубились вокруг, окутывая ее туманом.
        Она медленно пошла прочь, двигаясь через оранжевый закат. Тишина, только хруст ледяной крошки у нее под ногами. Никого — только гаснущий день за плечом.
        Странно, только что такие тучи мыслей роились в голове, столько всего происходило… и вот не осталось ничего. Только конец. Только исход.
        Затем свет кончился. Лена не заметила, как зашла в тень. И тень эта была больше обычной и плотнее. Девушка поняла, что выйти из нее нельзя, но восприняла это как должное. Она и не осознавала, сколько на самом деле боли и страха испытала сегодня. Теперь они навалились на нее целиком, погребли ее надежней, чем три метра почвы.
        «Ты устала. Ты хочешь спать. Спи, пожалуйста. Здесь только холод и никто тебя не тронет».
        «Я устала».
        «Ты обречена».
        Лена почувствовала, что и впрямь ложится на холодную землю под забором и сворачивается клубочком. Под щекой оказался ледяной бугорок, но лень было даже двинуться, чтобы стало удобнее. Как холодно… как противно…
        Но, по крайней мере, она заснет. А когда заснет — проснется, встанет, умоется и начнет собираться в институт, вставив в магнитофон кассету с саунд-треком из «Бригады». И никакая печаль ее не коснется больше.
        «Ты обречена».
        Темно… Вязко… Недвижно…
        И — чужой голос, слишком звонкий, слишком ясный, разрывающий ледяную тьму.
        — Лена! На что ты обречена — вспомни!
        Наверное, Лена чуть приоткрыла глаза, потому что как бы она иначе увидела Вика? С яростным лицом он стоял чуть в стороне от нее, сжимая в руках здоровенную палку — от забора, наверное, отодрал. Палка, да и сам Вик, светились ровным белым светом.
        — На что ты обречена!  — крикнул он, отмахиваясь своим импровизированным оружием на манер бейсбольной биты,  — Лена не видела, от чего.  — Вспомни!
        Что-то темное схватило Вика за горло сзади. Он попытался это отцепить — бесполезно — это что-то почти оторвало его от земли.
        — Лена!  — прохрипел мальчик.
        Еще одна вспышка — на этот раз свет темнее, не белый, а какой-то желто-оранжевый — и Лена на мгновение увидела Станислава Ольгердтовича с перекошенным лицом, который изо всех сил бил об асфальт странное существо. Существо было похоже на крупного, черного, словно сделанного из сажи кота с рожками. Потом снова исчезло все, кроме Вика. Тому удалось отцепиться, он сам схватил «что-то черное» и ударил по нему палкой. «Что-то» завизжало.
        — Лена! Ну скорей же!
        «На что я обречена?  — подумала Лена сквозь холодную, зябкую дремоту.  — Неужели на этих двоих? На жизнь после смерти, на невозможность увидеться с родными, пребывая от них в двух шагах, на то, чтобы обманывать людей, летать по небу на крылатых собаках… На разборки с несвежими покойниками, на стихи Гумилева, которые читает призрак, на здоровое сердце, на… все. Но ведь… но я дышу! Это, наверное, тоже жизнь. А ведь я так не хотела… умирать. Так что подключи логическое мышление, ты, девушка-математик! Ты видела яблони? Ты видела одуванчики? Ты видела зеленую траву? Сергей Петрович сказал, что все это декорации, но еще он сказал, что это сотворено Богом… И серые глаза Вика, и приветливая (хоть и редкая, судя по всему) улыбка Станислава Ольгердтовича… И печенье с чаем, и новости, которые меня не интересуют, и люди на улицах, с которыми у меня нет ничего общего, но которых я должна защищать от чего-то, чего сама не понимаю… Потому что я люблю тебя, Господи…»
        От последней мысли в голове немного — о, самую чуточку!  — прояснилось, и Лена смогла сесть, потягиваясь. Это было адски трудно. Хотелось продолжать дремать в ледяной истоме, каждое движение стоило преодолевать.
        «Нечестно!  — зашипели голоса во тьме.  — Нечестно! Она наша! Она — потерянная душа!»
        — А вот хрен вам!  — обрадованный Вик несколько раз взмахнул палкой, словно разбивая что-то вдребезги, его глаза яростно блеснули.  — Вы, черти, только и знаете, что подбирать объедки! А ну, признавайтесь честно, как вы смогли купить столько душ за последнее время? На что вы ловите людей?
        «Мы не говорим с людьми! Мы не говорим с симарглами!»
        — Ловлю вас на логической неточности, господа!  — это произнес не Вик, а Станислав Ольгердтович. Он появился внезапно, и вокруг него тьма разошлась, создав ореол обычного пространства; Станислав Ольгердтович держал за шкирку чертенка — теперь Лена его хорошо рассмотрела, самого настоящего, будто сошедшего с иллюстрации к пушкинской сказке.  — Вы уже с нами говорите. Кроме того, в случае необходимости вы превосходнейше находите общий язык и с людьми.
        Тьма молчала.
        — Говорите! Ну!  — Станислав Ольгердтович встряхнул безвольно обвисшего чертенка.  — Вы должны меня помнить. Вы все помните. Я слов на ветер не бросаю. Я проверил все, что только можно было проверить. Мертвые души, которые не поступили к нам, не заключали с вами договоров. Они просто пропали. Вы — обыкновенная нечисть, вы не могли придумать ничего сами. Говорите, кто из Хозяев решил забрать побольше силы? Кто кинул вам объедки со своего стола?!
        Тьма молчала.
        Станислав Ольгердтович покачал головой. Чертенок в его руке вспыхнул и истаял оранжевым пламенем; ореол обычного пространства дрогнул и расширился. Тьма вскрикнула от боли.
        — Ну!  — Вик замахнулся палкой.
        «Хозяева… не причем,  — неохотно прошипела тьма тысячей голосов.  — Это человек… Человек причина. Он говорит с душами, но не умеет удержать их, не умеет забрать их тепло. Они бродят неприкаянные, и попадают к нам. Мы не тащим их — они приходят сами. Как пришла эта девушка, и теперь вы не вернете ее».
        — Идиоты!  — рассмеялся Вик.  — Она — симаргл, разве вы не видите?
        — Я — симаргл!  — сказала Лена, поднимаясь на ноги. Она почувствовала, что ей надо что-то сказать. А сказать хотелось, потому что состояние индифферентности исчезло, как не бывало.  — Я не собираюсь поддаваться какой-то нечисти!
        Однако слова словами, а стоять оказалось неожиданно тяжело. Живот подводило, колени не держали.
        — Высший класс!  — Вик одобрительно показал ей большой палец.  — А теперь пошли отсюда. Наше вам с кисточкой!
        И решительно сломал палку об колено.
        Под скрип разрываемой тьмы они выпали в реальность, прямо к ногам невозмутимо стоявшего Станислава Ольгердтовича. Солнце совсем уже почти село, только красило в оранжевый свет обындевелые верхушки заборов.
        — Ну ты молодец!  — возбужденно начал говорить Вик, поднимаясь и помогая подняться Лене.  — Никто бы не сказал, что это твой первый день! Как минимум — третий!
        — Пошел ты!  — Лена вскинула руку для пощечины… и, разумеется, не ударила. Она никогда никого не била по лицу с одного случая во втором классе… тогда пощечина вышла легко, парень не заслонился, и Лена испугалась этой легкости. Она уронила руку и коротко, зло ругнулась — словами, которых по идее, и знать-то не должна была.
        Воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием разъяренной Лены.
        Станислав Ольгердтович приподнял бровь и только заметил.
        — Не могу не признать, что мы это заслужили. Кстати, Елена, лучше злитесь, чем впадайте в апатию.
        — Извини, Лена,  — сконфуженно, почти жалобно произнес Вик.  — Но нам позарез надо было, чтобы какой-то человек испытал сильные негативные чувства к тебе! А когда ты начала… ну, ты сама виновата! Зачем было лишать того врача жалости, а? Твоя боль, твоя тоска… ты сама подставилась! Мы еле успели! Мы следили за врачом, а не за тобой, и его эмоции совершенно сбили нас с толку.
        — Не нас, а меня, корнет,  — вздохнул Станислав Ольгердтович.  — Старею. Не надо меня оправдывать. От вас в дистанционном наблюдении толку — как от козла молока.
        Они стояли в переулке и молчали.
        — Ясно одно: дело совершенно не закончено,  — продолжил Вик.  — Хозяева Подземелья здесь ни при чем, дело в человеке, который призывает неприкаянные души умерших… ну что ж, по крайней мере, есть зацепка.
        — И есть два дня, чтобы распутать дело,  — кивнул Станислав Ольгердтович. Рот его был сжат в суровую нитку, и выражение лица производило впечатление полнейшей неприступности.  — Они теперь продлят нам на два дня.
        — Да ты… не переживай так,  — как-то робко сказал Вик.  — Даже если не найдем… Может, все еще как-то обойдется?
        — Мы найдем,  — отрезал Станислав Ольгердтович. Потом перевел взгляд на Лену и глаза его неожиданно потеплели.  — Понимаю, Елена, что мы, наверное, произвели на вас неблагоприятное впечатление, но дайте нам еще один шанс. Мы исправимся. Мне кажется, не все еще потеряно, и мы сможем работать вместе.
        Лена недоверчиво покачала головой.
        — Я вообще не уверена, что смогу работать здесь.
        — Вы обречены. Кроме того, вы же хотите жить, нет? А это — единственный способ жизни, который вам остался.
        Хлопанье крыльев разорвало сгущающиеся сумерки. Порыв ветра пронесся по переулку — это снижался симорг, чтобы забрать их. Домой?


        — Знаете, как подбирают новичков в Тринадцатое Отделении? Да и вообще в Департамент в целом?  — тихо спросил Станислав Ольгердтович, беря ее за руку.  — Никак. Просто когда кто-то погибает, рано или поздно появляется другой. Это неизбежно — тоже род обреченности. Судьбой ли, случаем… Вы проходили теорию случайных чисел?
        Лена только и могла, что кивнуть.
        — Вот вам вопрос на засыпку: является ли случай выражением Бога на Земле?
        — Случайностей не бывает,  — мрачно отозвался Вик, стоя к ним спиной.
        «Когда они расскажут мне то, что случилось с их предшественником? Что это за „темные делишки“?.. А, да не все ли равно? В самом деле, мне уживаться с этими людьми, и других не будет».

11.

        Какую бы дверь я ни открыл, за ней тоже ничего не будет. Это уже совершенно ясно. Странно… Сегодня, кажется, я встретил девочку, у которой та же проблема. По крайней мере, в ее глазах хлопала калитка в темноту. Мне показалось, что темнота эта совсем молодая… такая же, как она сама. Это страшно. Ровесница Вадьки, и уже обречена. И уже понимает весь ужас своей обреченности.
        Но что еще нестерпимей: мне стало легче после разговора с ней.
        Боже, будь проклят мир, в котором происходит такое! Будь проклят мир, в котором существуют такие души-инвалиды, как наши с ней.

        Часть 2. Пустота за дверью


0.

        Ирий у древних славян — это место, где обитали души. Находился он, видимо, на одной из ветвей мирового древа. Где располагалось место жительства симарглов, Лена не знала, но, так или иначе, оно тоже называлось Ирием.
        Так вот, в Ирий они вернулись на закате. Это было ошеломляюще красиво — когда бело-розово-синие облака расступились, под ними открылась область ослепительно-оранжевых цветущих яблонь, трепещущих не от ветра, а словно бы от солнечных лучей. Луг, река, вся встопорщенная от сияющей ряби… это было как панорамный кадр из фильма, как поздравительная открытка… если бывают такие светло-грустные поздравления. И это удивительным образом казалось настоящим. Может быть, потому что у домов — Лена увидела, что среди деревьев было рассыпано штук тридцать крыш — совсем по-настоящему солнце вспыхивало в стеклах.
        Приземлились на сей раз не на лугу за речкой, а на небольшой вытоптанной площадке посередине городка. Лена решила, что это что-то вроде «центральной площади», если такое понятие вообще применимо. А может быть, просто специальное место для приземлений, если вам не хочется идти от самого луга.
        — Отсюда ближе до нашего пристанища,  — озабоченно произнес Вик, спрыгивая с Голиафа и помогая спуститься Лене.  — Слушай, дорогу сама найдешь?  — и бросил нервный взгляд на наручные часы.
        — Куда?  — удивилась Лена.
        — Ну, домой… в то здание, где ты очнулась. Морской дом называется. Да спроси, тебе любой покажет. А нам бежать надо.
        — Зачем?
        — Понимаете ли,  — начал объяснять Станислав Ольгердтович,  — теперь, когда мы доказали, что нечисть тут не при чем… я имею в виду порученное нам дело… можно добиться того, что аудита на участке проводит не станут. В крайнем случае, пошлют одного-двух проверяющих. Но с нашей государыней надо договариваться по горячим следам, она промедления не любит.
        — Именно,  — Вик кивнул.  — Так что мы тебя бросим.
        — А… мои показания не понадобятся?  — робко поинтересовалась Лена.
        — Зачем?  — удивление парня было искренним и неподдельным, как будто он никогда не сталкивался с российскими чиновниками.  — Какая разница? Ты же ничего не делала… ну, то есть, я имею в виду, не совершала активных действий, направленных на силовой контакт с нечистью. Так что с тебя взятки гладки… Ладно, мы пошли, а ты поброди тут… Если все-таки потеряешься, кликни Сергея Петровича, он поможет. Ну все, пока… До завтра, Голиаф, не скучай.
        С этими словами Вик чуть ли не бегом кинулся прочь с площади, куда-то в залитые сумерками кусты. Станислав Ольгердтович направился за ним, предварительно легонько поклонившись Лене: «С вашего позволения…» Впрочем, никакого позволения не дождался.
        Сильный порыв ветра едва не сбил девушку с ног — обернувшись, она увидела, как взлетает Голиаф, мощно хлопая крыльями. Ей показалось, что пес взглянул на нее почти презрительно. От него пахнуло чистой собачьей шерстью и еще почему-то яблоками.
        Да нет, яблоками пахло не от него.
        Цветущие яблони, поразившие Лену еще в воздухе, обступали площадку со всех сторон. Ладно бы они просто цвели — они и пахли так, как яблоням пахнуть не полагаются. Их аромат был ароматом уже зрелых, осенних плодов. Может быть, какой-то особенный сорт? Или ей чудится? Здесь все может быть.
        И что ей делать теперь? Наверное, идти домой… если то место, где она очнулась утром, можно назвать домом. Может быть, по пути получится обдумать все случившееся хоть немного? Или придерживаться утреннего решения, и не думать ни о чем?
        Медленно Лена побрела по пустынным, темнеющим улочкам, окутанным туманом белых лепестков. Они пахли яблоками — так странно!  — но самих яблок не было видно. Одни цветы, тонким белесым дождем опадающим на утоптанную землю… Лене сразу вспомнились одуванчики, которые раскрывались один за другим, когда она вслед за Виком и Станиславом Ольгердтовичем бежала по лугу. Ей подумалось, что, должно быть, когда одуванчики отцветут, то очень красиво будут смотреться под луной. Как свечи с белыми огоньками.
        А пока же, когда солнце окончательно зашло, в лунном свете отлично смотрелись яблони… Они будто плыли в темно-синем, глубоком небе.
        Почему плыли? Потому что Лена шла, и они тоже шли… приближались к ней и отдалялись, словно бы танцевали вокруг. Только не медленно и величаво — а дергано, аритмично, в такт ее шагам. Нет, даже не облака… почему ей пришли на ум облака, какое банальное сравнение! Яблони с обсыпанными цветами, торчащими в разные стороны ветками, походили на взрывы… На распяленные в воздухе крики.
        — Я знаю, что деревьям, а не нам
        Дано величье совершенной жизни:
        На ласковой Земле, сестре звездам,
        Мы — на чужбине, а они — в отчизне,  —

        прошептал где-то в лепестках голос призрака Сергея Петровича.
        Лена обернулась, ища его взглядом — и нашла. Темный силуэт, прислонившийся к яблони.
        — О, если бы и мне найти страну,
        В которой мог не плакать и не петь я,
        Безмолвно поднимаясь в вышину
        Неисчислимые тысячелетья!  —

        продолжила она, пытаясь изобразить голосом легкую насмешку… Но, конечно, ничего изобразить не удалось: фраза прозвучала просто устало.
        — Поздравляю, Лена… Вот она, эта страна, перед вами… Осталось только принять ее или отвергнуть.
        — Уж больно эта страна грустная…
        — Вам так показалось?  — в голосе призрака послышалось удивление.  — Никакая страна не может быть грустной. Ее такой делают люди. Если вы хотите грустить, вы будете делать это. Но я бы не советовал.
        — А вам самому… весело?
        — Иногда — да. Иногда нет. Все как в жизни… Ну ладно, мне пора бежать. У меня еще чертова прорва дел.
        Интересно, какие дела могут быть у призрака? Лена только пожала плечами и побрела куда глаза глядят. Искать свой дом почему-то не очень-то и хотелось. Хотелось рухнуть под кустик прямо тут и заснуть, а проснуться уже дома. И забыть обо всем, как забывают сны. Неужели, неужели все действительно взаправду? Как правда может быть такой пугающе нереальной?
        Как хорошо было бы вот так идти по аллеям маленького, утопающего в цветах городка у реки… не одной. Чтобы рядом шагал знакомый парень с пушистыми темными волосами, и поправлял бы челку левой рукой, и чуть кривил бы губы на ее попытки пошутить. Как там у того же Гумилева?
        Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
        Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
        Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
        Что такое темный ужас начинателя игры.

        У Сергея не была светлой улыбки. У него вообще не было улыбки — так, усмешка уголком рта, горькая и властная. И он никогда не здоровался. И на ребенка мало походил — напротив, всегда был очень спокойным, уверенным. Но когда Лена думала о нем, ей представлялся всегда именно таким, как в стихотворении: тонкий мальчик над пропастью, пронзенный лунным лучом, словно смычком… В его глазах — ожившая сказка и темный сон. Как можно его не любить, и как можно было не наблюдать за ним, сидящим у окна, раскрытого или закрытого, смотря по сезону, и что-то пишущим… Даже пока она не знала его имени, даже пока она не видела его вблизи и не слышала звуков его чуть хрипловатого голоса, он уже покорял ее воображение — одной своей черной сосредоточенностью и неподвижностью.
        Она всегда думала: почему он так пунктуален? Чем он занимается каждый вечер с пяти до семи? Что пишет в одинаковых синих тетрадках?
        Лена не могла вообразить. Почему-то ей казалось, что в них — одни только белые линованные листы… десятки тетрадей с белыми листами, которые тихо дремлют у него в шкафу. Он ничего в них не пишет — просто водит ручкой по бумаге. Глупость, конечно. Но мысли о нем всегда скатываются в пустоту. Это любовь или обреченность?
        — Лена!
        Она обернулась.
        Высокая женщина лет сорока-пятидесяти стояла в тени ближайшей яблони и внимательно смотрела на девушку.
        — Вы ведь Лена, да?  — спросила она строгим «учительским» голосом.  — Красносвободцева?
        Тени на ее лице причудливо плясали, когда она говорила, оставляя на виду только высокий, удивительно светлый лоб и твердый подбородок. Остальное было как в маске, но в маске не с маскарада, а, скорее уж, из древнегреческой трагедии.
        — Да.
        В другой раз Лена покраснела бы, услышав свою фамилию, но сейчас, когда божественные ритмы чужих стихов еще стекали с ее губ, когда ночь еще не закончилась, а позади густым черным шлейфом расплескалась ледяная темнота, в которой она едва не осталась навсегда — о нет, теперь совсем не время было смущаться.
        — Почему не ложитесь спать? Вы ведь очень устали сегодня? Эти два остолопа, наверное, вас совсем замордовали.
        Собеседница сделала шаг вперед, и ее лицо стало видно несколько лучше. Ничего зловещего. Просто молодящаяся пожилая женщина. Она говорила слегка ворчливо, но с участием, этакая суровая и добрая настоятельница пансиона, однако при этом смотрела как будто куда-то сквозь Лену… Словно сама девушка была слишком незначительной персоной, чтобы интересовать ее, а вот невдалеке происходило что-то действительно интересное.
        — Мне показалось, что можно погулять немного… Я слишком устала, чтобы спать.
        Женщина приподняла уголки тонких губ в снисходительной полуулыбке.
        — Желание осмотреться на новом месте — такое понятное… Успеете еще. А пока вам надо лечь. Завтра предстоит тяжелый день. Мне хотелось бы, чтобы вы отдохнули хотя бы недельку, привыкли, но раз уж они вовлекли вас во все это, то придется нагонять… Будете учиться магии. Тут я вам не помощница… Ну, азы преподаст Вик, а там, если понадобится, подключим Карину или Руслана… В общем, посмотрим.
        — А… вы кто?
        — Здешняя начальница,  — улыбка из снисходительной превратилась в дежурно-любезную.  — Меня зовут Софья Алексеевна. Иногда — государыня Софья, но это не обязательно. Кстати, ваши комнаты — вот в этом доме. Не узнали? Только обойдите его, подъезд с той стороны.
        — С-спасибо…  — произнесла Лена слегка неуверенно. Как обратиться к ней, она все-таки совершенно не представляла.
        — Не за что,  — Софья Алексеевна милостиво кивнула.  — Ладно, у меня множество дел. Работа не ждет. Если будут какие-то вопросы, заходите в любое время.
        Последнюю фразу она произнесла с таким видом, чтобы ясно показать: попробуй только действительно припереться с каким-нибудь пустяком, и мало не покажется. Судя по тем обрывкам фраз, что успела услышать о начальнице Лена, так оно и было.
        Государыня Софья отступила на шаг и растворилась в тени. Как и не было ее. Нет, действительно, исчезла! Это что, телепортация в действии, или как? Или она тоже призрак?
        Сил размышлять или удивляться у Лены уже не осталось, однако мысли, бестолковые и ненужные, роились у нее в голове все быстрее.
        Спрашивается, зачем она появлялась? Если просто познакомиться с новой сотрудницей, то почему не в более урочное время? Или у нее действительно такой плотный график? А если имела место какая-то иная, менее очевидная цель, то почему она ни словом о ней не обмолвилась? Или просто здесь стиль работы такой — без разделения времени на личное и служебное?
        С другой стороны, зачем покойнику личное время?..
        Самое интересное, что ведь все равно найдется, зачем.
        Лена как-то вдруг почувствовала себя совершенно разбитой. Она медленно обошла дом — светилось очень мало окон и совсем тускло — и зашла в двери, из которых вышла сегодня утром, помедлив на пороге. Река, видная отсюда, тускло серебрилась под луной, казалась спокойной и неподвижной. Пели сверчки.
        Неужели это все, как сказал вчера странный человек, Сергей Петрович, декорация, и нет тут ни малейшей жизни? А что значит — нет жизни? Никто не рождается и не умирает, или за этим кроется нечто большее? Скажем, все происходящее здесь — иллюзия, как бы искусная декорация в глубине сцены, за которой пауки давно свили паутину…
        Лену даже передернуло от таких мыслей. Ночь, обычная серебряная ночь плыла вокруг нее, и обычная усталость и голод копились в ее теле. Это была жизнь.
        В холле горела электрическая лампочка под потолком, но очень тускло. За одним из круглых столов сидели Вик и Станислав Ольгердтович и играли в карты. В покер, кажется,  — Лена не увлекалась. Когда девушка вошла, они оба вскочили.
        — А, вот и ты!  — Вик выглядел немного сбитым с толку.  — Я думал, ты давно уже спишь… Гуляла, да?
        — Да, на яблони смотрела.
        — А… Кстати, Софья — ну, это начальница наша — освободила нас от проверки. Благодаря тебе. Спасибо. Присоединиться не хочешь?  — он кивнул на столик.
        — Нет… Я очень устала. А вот поесть бы не отказалась.
        Лене довольно-таки тяжело было говорить с этой парочкой: она не решила еще, как к ним относиться. С одной стороны, они использовали ее, и довольно нагло, а с другой… Что с другой, она сама бы не могла толком ответить.
        — Загляни на кухню,  — посоветовал Вик.  — Там вроде бутерброды были. В холодильнике…  — он неопределенно махнул рукой куда-то в сторону.  — Не сердитесь на нас,  — тихо произнес Станислав Ольгердтович.  — Поживете — увидите…
        — И не засматривайся на яблони…  — так же тихо добавил Вик.  — Они красивые, они цветут… но никогда не приносят плодов.

1.

        Ей снился сон, который был очень странным… нет, он был странен именно тем, что был недостаточно странным для сна, который и в самом деле являлся бы сном. Обычно по ночам мы видим какую-то невообразимую мешанину красок из образов, из которых мозг с грехом пополам вычленяет осмысленные куски… сегодня же к ней пришло то, что совершенно определенно не было реальностью, но на обычное сновидение никак не походило. А, с другой стороны, чего еще ожидать от Ирия?
        Сон был скорее как фильм или книга: все как будто настоящее, но более тонкое, и в то же время — более наполненное… не теми смыслами, какие обычно бывают в природе. Скорее, все походило на чье-то представление о вещах и предметах.
        Так вот, сперва Лена летела в холодном ночном небе, пронизанным звездным светом. Без симорга, одна. Она не смотрела вниз, с восторгом озираясь по сторонам. Вокруг нее была великолепнейшая пустота, позади и впереди, а над головой — звезды, и стоило ей перевернуться на спину, как она видела их совсем близко. В таких случаях под ней мелькала земля — мохнатый лес с редкими огнями кое-где.
        Потом лес кончился, и впереди открылось обширное заснеженное пространство с редкими темными проплешинами — река. Широкая, просторная река. И в месте поуже через реку был перекинут мост — то ли большой, то ли маленький, она не могла бы сказать. Правильнее так: он выглядел как маленький мостик через ручей, увеличенный до неимоверных размеров. Был он горбатый, с ограждением из каменных столбиков, похожих на кегли. Вдоль всего моста стояли фонари, но горел только один, на самой середине, по правой стороне. Впрочем, ночь и так была достаточно светла — светился снег.
        Лена опустилась на обледенелую поверхность моста. Девушка не могла приблизиться к кругу света под фонарем метрах в пяти от нее — таковы были, видно, законы этого сна. Однако она и отсюда прекрасно видела, что там стояла женщина.
        Женщина была невысокого роста, примерно с Лену. У нее были русые волосы, в свете фонаря отливающие золотым, и дорогое зеленое пальто с кожаным черным воротником. Руки в черных перчатках. Без головного убора (хотя Лена бы, например, от такового не отказалась бы — она мерзла). Женщина стояла, положив руки на перила, и, казалось, смотрела на застывшую реку.
        С неба медленно пошел снег.
        Через какое-то время появился скрип шагов, а потом и мужчина. Его силуэт выплыл из темноты за фонарем, и Лена поняла, что это Сергей. Она не могла бы сказать, почему именно он, даже если выразиться аллегорически, вроде «почуяла сердцем». Ничего не почуяла. Просто знала, с непреложностью прописной истины, что никто иной и не мог оказаться здесь, в этом сне — не сне, среди снега, который не был в действительности снегом, и над рекой, которая была лишь представлением о реке… конечно, это был Сергей.
        Но не представление. Настоящий.
        Уже по тому, как он вошел в свет, как откинул челку, припорошенную снегом, и как улыбнулся уголком рта, Лена поняла, что он живой. Морщинка на лбу… нервное движение руки, сунутой в карман… он, и только он.
        Он подошел к женщине совсем близко и спросил ее что-то. Наверное, долго ли она ждала, потому что она помотала головой. Встала к нему вполоборота, так, что Лена могла видеть ее профиль… и Лена поняла, что это она сама и есть! То есть нет, снова не поняла, а узнала.
        Девушка тоже была представлением о ней, Лене Красносвободцевой. Слегка идеализированным, но опять же, не так, как девушка идеализировала бы сама. Лене всегда хотелось быть взрослей, решительней, похожей на энергичных бизнес-леди из американских фильмов. Эта же… нет, даже во сне Лена не могла бы себя так представить! Положительно, странные шутки шутит подсознание.
        Женщина на мосту определенно была взрослее… но в ином, более женственном (или старомодном) стиле. Мягче, тоньше, изящнее… кажется, даже глаза у нее были другие, и в то же время — те же самые. Все-таки это была Лена.
        Сергей взял ее руку в перчатке и поцеловал — и настоящей Лене захотелось не то заплакать, не то съежиться от страха.
        Потом женщина из сна взяла Сергея под руку, и они неспешно пошли вниз по мосту.
        А Лена… Лена пошла за ними, потому что оставаться здесь, посреди пустой реки, в пустом мире, где никогда не кончается ночь, ей совершенно не хотелось.
        Идти было тяжело. Снег набивался в кроссовки, холод вымораживал до дна души. Если бы все было по-настоящему, Лена бы, наверное, свалилась на первой же сотне метра, но у сна свои законы — и закоченевшая, спотыкаясь, она продолжала плестись за неспешно воркующей парой.
        Убивала тишина. Слов влюбленных впереди она не слышала, других звуков, кроме скрипа снега под их и ее ногами, здесь не было и быть не могло. Эти же звуки далеко разносились в глубокой тишине: Лена удивлялась, почему пара не оборачивается.
        Наверное, так по правилам не полагалось.
        Мост кончился, они пересекли обширный заснеженный берег и углубились в лес. Здесь была узкая тропинка, которую Лена видела очень плохо: девушка то и дело плутала в потемках, соскальзывая в неутоптанный снег. По тропинки идти было лишь немногим легче: ощущение равновесия на льду утрачивалось совершенно, и казалось, что тебя несет не то вперед, не то назад. Несколько раз у Лены возникало четкое ощущение, что она не идет следом за влюбленной парой, но удаляется от них, словно ее уносит невидимым течением. К счастью, довольно быстро это прекращалось, и она снова начинала видеть перед собой два затылка. В какой-то момент Лену посетила неприятная мысль: «Да она же выше меня!»
        После этого идти стало немного полегче, потому что Лена не столько задумывалась о тяготах, сколько мрачно гадала, в самом ли деле ее двойник выше, или она сама неверно помнит рост Сергея: Лене казалось, что она достает ему лишь до плеча, а ее двойник из сна доставала до подбородка.
        Почему-то этот вопрос представлялся ей неимоверно важным.
        Наконец тропинка кончилась. Она закончилась круглой снежной поляной, окруженной голыми колючими кустами. Позади кустов поляну черными колоннами окаймляли деревья. За деревьями, словно запутавшиеся в ветвях, светили далекие, редкие огни.
        — Что это?  — спросила двойник: Лена впервые смогла расслышать ее слова.
        — Города,  — мрачно ответил Сергей.  — Города, в которых мы могли бы жить.
        — Я… не понимаю…  — голос двойника дрожал.  — Куда мы идем? Долго нам еще идти?
        Сергей развернулся к ней, схватил за плечи и сильно, грубо встряхнул.
        — Никуда мы не придем!  — закричал он страшным, истеричным голосом.  — Мы никогда и никуда не придем, потому что ты умерла, и твоих снов больше нет! И тебя в них больше нет! Это не ты! Ты просто кукла!
        Только он сказал это, как зеленое приталенное пальто, всплеснув рукавами, с тихим шорохом обмякло в его руках. На снег рядом упал золотисто-русый («На самом деле волосы у меня не такие красивые, если говорить объективно»,  — отметила Лена) парик, и пара стеклянных глаз — один желтый, другой зеленый. Желтый покатился по снегу и замер зрачком вниз, зеленый уставился в небо.
        Сергей упал на колени в снег, выпустил плащ и заплакал. То есть нет, не заплакал… а завыл, нехорошо и страшно, потому что парни не умеют плакать легко.
        — Где ты?!  — выдавливал он из себя со всхлипами, со вскриками.  — Где ты?! Я слышу твои шаги, я чую твой запах, я знаю, что ты рядом! Где ты?!
        Он поднял голову и медленно, отчаянно в своей медлительности оглянулся. Лене было непередаваемо страшно. Она видела сейчас одинокий лес вокруг так, как он его видел, со всеми его болью и ужасом, и особенно сильно от того, что это были и ее собственные боль и ужас. Сердце ее готово было разорваться от горя. Ничего более жуткого, чем этот момент, кажется, с ней не могло случиться.
        Их глаза встретились.
        — Я здесь!!!!  — закричала Лена так громко, как только могла.
        Она проснулась от собственного плача. Слезы катились по щекам, не останавливаемые ничем, слезы сделали все лицо мокрым, как будто она только что умылась, или пробежала три километра. Слезы пятнали подушку, слезы стекали на шею, на уши, на руки, вскинутые к щекам. Грудь болела, словно при жизни — Лена не ожидала, что всего за день она так отвыкнет от этого ощущения. Отчаяние, такое дикое отчаяние владело сердцем, что, кажется, с ним нельзя существовать дальше.
        Горе, которое приключилось с ней во сне, избыть было невозможно.
        «Что это было?» — спросила Лена сама у себя, и… и не получила ответа. Это казалось невозможным, но беда, еще недавно бывшая столь ясной и зримой, оказалась недостижимой совершенно. Будто измученный разум отключился. И у Лены не было никакого желания понукать его вспоминать, да она и не представляла, как можно было бы это сделать.
        Она встала, распахнула окно, подставила горячее лицо холодному ветру. Белая яблоня светилась в темноте, как снег… как крик. Какой снег? Какой крик?
        Лена вернулась в кровать, закуталась в одеяло, перевернула мокрую подушку и заснула крепко, как спят сильно вымотавшиеся люди.

2.Из мемуаров черного мага

        Я полюбил Ольгу в музыкальной школе.
        Надо сказать, что меня записали в музыкальную школу, когда я был в пятом классе — родители надеялись хоть как-то поправить ситуацию с моим воспитанием, которая совершенно вышла из-под контроля. Я не пил, не курил, не ругался матом — и вместе с тем я полностью игнорировал все попытки родителей «сделать из меня человека». Я не ездил с отцом на рыбалку — вид отчаянно разевающей рот сырой рыбы наводил на меня тошноту,  — отказывался стоять в очередях, потому что мне больше нравилось заниматься своими делами, нежели в течение неопределенно долгого времени выдерживать соседство всех окрестных пенсионерок (не забудьте, стоял 92-й год), затыкал уши, чтобы не слушать длинные дедушкины «фронтовые» рассказы, включал музыку так громко, как мне хотелось (а хотелось мне многого)  — в общем, делал все, чтобы стать главным дестабилизирующим фактором в собственной семье. Не помню уже, кому пришла в голову эта идиотская идея со школой, но пришла, и мама отвела меня туда за руку.
        Я был уверен, что не стану продолжать этот фарс: необходимо только было как можно быстрее разработать приемлемую комбинацию, как бы освободиться от этого (мой куратор все время подчеркивала, что ребенок обладает куда большей властью в семье, чем это кажется на первый взгляд, так что мое положение полностью зависит от меня самого). Но вышло так, что я проучился в этой школе целый год. А все из-за Ольги.
        В детстве она никогда не была «милым ребенком», и видимо, в более взрослом возрасте красавицей тоже не стала — не знаю, не уверен. Но в десять лет это была тощая угловатая пацанка с веснушчатым острым носом и презрительно прищуренными серыми глазами (на самом деле, как я потом узнал, тут все дело было в небольшой близорукости). Она всегда чуралась всех остальных, молчала, никогда не лезла отвечать и вообще не блистала по теоретическим предметам. Но она совершенно преображалась, стоило ей усесться за пианино. Нет, играла она не очень чисто — даже я играл лучше, хотя талантами в этой области вообще никогда не блистал,  — но она именно что вкладывала душу. Первый раз… это было первый раз вот так…
        Девочка с легкими кудрями цвета пожухлых осенних листьев подходит к старенькому пианино (в классе их три штуки, но играют только на одном). Ногой она подвигает табурет (вертящихся стульев нет), чтобы сидеть было удобнее. Длинные тонкие, даже худые и почти узловатые пальцы касаются гладких клавиш. Кожа у Ольги темная, загорелая после летних каникул. Первый звук падает как капля на голову узнику в камере пыток.


        …Черные странные птицы сидят на деревьях в старом дворе. Черные горькие птицы хотят раствориться, желают забыться, и в небо взмывают до первого звука, до первого крика, ибо в безмолвии божьего лика и сладость, и мука…
        — Видишь эти карты?..  — спрашивает звонкий девчоночий голос, и тонкая рука с выпирающими косточками запястья смешивает две колоды.  — Одна моя, другая — твоя. Видишь, какая чепуха?..  — смешок.  — Между прочим, учти, что ты ошибаешься. Что ты идешь не туда, и придешь совсем не так, как хотел.
        — Что за чушь ты говоришь?!  — сердито спрашивает худенький черноволосый мальчик, решительным движением отбрасывая со лба челку.  — Нашла время!..
        — Это не я говорю,  — резонно возражает девочка с черными крыльями и картонным клювом. Девочка похожа на гигантскую ворону.  — Это твой первый пророческий сон. И во всех этих дурацких образах виновато только твое подсознание.
        Город, пустой, огромный город обступает мальчика со всех сторон. По городу серыми безмолвными силуэтами бродят потерянные души, над городом черными тенями кружат странные птицы, которые были людьми, и птицы эти называют себя Основы…


        …Я потерял сознание прямо на уроке. Это стоило нашей учительнице нервов: — пока меня приводили в порядок, она сама чуть не впала в истерику. Но с тех пор я смотрел на Ольгу уже совершенно другими глазами.
        Мой куратор давно уже сказала мне, что у меня есть дар медиума, и рано или поздно он проявится, но вот как и когда — этого она предсказать не сможет. Да и вообще я должен сам разобраться. Ольгин своеобразный дар спровоцировал мой. В последствии я даже не стал рассказывать обо всем этом моему начальству: это было то, что я хотел сохранить исключительно для себя. Что-то очень личное, очень интимное чудилось мне в той серой пустоте, куда мы с Ольгой заглянули вместе. Наверное, это и было началом моей странной, мучительной и почти безответной любви к этой женщине. И началом спровоцированных ею пророческих снов.

3.

        Проснулась Лена оттого, что по лицу ее мазнуло что-то влажное. Она открыла глаза — и увидела прямо перед собой букет белых яблоневых веток, мокрых от росы. И чего Вик вчера разорялся? Самые настоящие цветы, свежие и ароматные. Только очень уж не вовремя…
        Лена оторопело моргала, пытаясь понять, на каком она свете. Блин, разве ж можно так?!
        — Привет!  — улыбнулся Вик, отбрасывая букет в сторону.  — Спорим, так, как я, тебя никто еще не будил? Современные парни совершенно разучились обращаться с девушками.
        — Их надо обливать водой и тыкать в лицо вениками?!
        — Да ладно… Погляди, какое чудное утро!
        Лена села на постели, протирая глаза.
        Что да то да… утро действительно было чудесное. Где-то там, на другом конце планеты. Здесь же в окно заглядывала глубокая ночь. Небо только-только просыпалось, луна еще не зашла.
        — Какое утро?!
        — Четыре часа. Ты с девяти дрыхнешь, так что должна уже отоспаться. А ты как хотела? Начинать заниматься магией среди бела дня?
        Кажется, представления этого парня о временах суток было вполне деревенское.
        — Давай быстро в ванную, я подожду,  — распорядился Вик.  — Потом — завтракать, и сразу же на Землю! Будем учить тебя магии, хотя бы основам. Ловить надо срочно этого чаровника душ, а без настоящего современного боевика в тройке знаешь как туго! Я, конечно, тоже сражаюсь неплохо, но все-таки в городах не очень, а о Стасе вообще говорить нечего — какой из него вояка! Врач — он врач и есть.
        Не очень понимая, о чем он говорит, Лена потянулась встать… и только тут сообразила, что спала она без ночной рубашки! И даже без лифчика! И хорошо еще, что не совсем голая!
        Она пискнула и нырнула под одеяло чуть ли не с головой.
        — И чего стесняешься?  — донесся до нее приглушенный голос Вика.  — Можно подумать, я голых девушек не видел,  — с этими словами он бесцеремонно сдернул с нее одеяло.  — Перефразируя известную цитату, я видел девушек даже совсем без кожи. Ну-ка быстро в душ и одеваться!
        И Лене ничего не оставалось, как только подчиниться грубому произволу.
        Интересно, здесь все такие же незакомплексованные, как этот пацан, или он тут один такой? Или это потому, что он уже… неживой? Черт, как все сложно! Положительно, надо бы рассердиться обоих напарничков за вчерашнее, но нельзя же сердиться бесконечно…
        Когда Лена, полностью одетая, вышла из ванной, Вик заканчивал заправлять ее постель. Да уж…
        — Ну все, теперь пошли быстрее!  — деловито сказал он.  — Перекусишь в дороге, я бутербродов захватил.
        «А мне бы омлетика… Маминого, и кофе»,  — с тоской подумала Лена, но ничего не сказала.
        …На сей раз Голиаф опустил их на крыше панельной девятиэтажки. В какую сторону ни посмотри — такие же грязные крыши с лужами растаявшего снега, или глубокие провалы, на дне которых — маленькие жалкие дворики с непременными мусорками и кирпичными гаражами. Колодцы без света.
        Здесь, наверху, гулял ветер, и бензином не пахло, однако было еще бесприютней. Внизу, по крайней мере, можно надеяться на присутствие людей. Они всегда где-то рядом. А здесь никого нет кроме них двоих, и нахохленных мрачных птиц, которые ведут сумасшедший хоровод над третьей к северо-востоку крыше.
        Внутри зданий утром уютно… все вылезают из постелек или приступают к работе. В учреждениях начинается хлопотливый день. А здесь — изнанка бытия. Здесь никогда ничего не происходит.
        Симоргу, видно, не сильно-то понравилась обстановка — брезгливо фыркнув и переступив с лапы на лапу, он немедленно снялся и улетел. Глядя на его силуэт, растворявшийся в низком, грязноватом небе, Лена позавидовала псу.
        — И что мы здесь делаем?  — спросила девушка, ежась на холодном ветру. У нее мелькнула странная мысль: покидать Ирий не хотелось. Здесь, в реальном мире, было слишком холодно. И вообще как-то… слишком по-настоящему. Ирий же походил на летний сон в самую жару, когда и спать жалко, и просыпаться неохота.
        — Как ты думаешь, все это существует в реальности?  — спросил Вик вместо ответа, сделав жест, как будто обводя крышу и серое тусклое небо над ней.
        — Смотря с какой точки зрения,  — Лена почувствовала себя в своей тарелке, как будто на семинаре.  — Если с точки зрения обыденного сознания, то да. Если брать математическую логику…
        — Отлично!  — Вик хлопнул в ладоши.  — Дальше можешь не говорить. Значит, тебе понятна идея, что наш мир — это всего лишь набор определенным образом организованной информации, иначе — символов?
        — Ну, в принципе…
        — То-то и оно, что в принципе… А ты понимаешь: информация — штука очень хрупкая. В нее ничего не стоит внести искажение. Человеческий мозг,  — Вик постучал себя пальцем по виску,  — очень мощный инструмент. Вот на этом и строится магия. Смотри,  — парень вытянул вперед руку, и вода в луже перед ним взвилась пушистой, в брызгах, спиралью. Спираль замерла в воздухе, медленно вращаясь. Широко раскрыв глаза, Лена следила за этим действом, напоминавшим хороший голливудовский спецэффект.
        — И как ты это сделал?  — тихо спросила она.
        Вик досадливо поморщился.
        — Как я это сделал — вопрос отдельный. Нам нужно решить, как ты будешь это делать. Вот с какой стороны, по-твоему, здесь можно подойти?
        — Не знаю,  — Лена пожала плечами.  — Но, может быть…  — она запнулась.
        Вик терпеливо ждал, глядя на нее.
        …Как там он сказал: «Яблони не приносят плодов?» Зачем какая-то магия, если она все равно не настоящая? Если все равно в нее даже поверить толком невозможно, не то что использовать… От нее нет проку в реальной жизни, не то что от… от холодильника, например. Или от увеличительного стекла. Магия, в общем-то, искусство умозрительное и глубоко специфичное, для любителей носить воду в решете. Лена себя к таковым никогда не причисляла.
        Только, возможно, для драки…
        Наверное, от автоматов и бронетранспортеров нет толку, если надо обуздать, скажем, призраков… Хотя бронетранспортер все-таки как-то привычнее.
        — Я думаю,  — твердо сказала Лена,  — надо убедить себя, что что-то возможно. И тогда это получится.
        Твердости она на самом деле не чувствовала. Ну не может все быть так просто! В мире ничего не дается «на халяву», на веру или даром. Ради всего нужно работать. Сейчас Вик ухмыльнется и произнесет что-то в этом роде, а потом посоветует поразмыслить получше.
        — Может быть,  — Вик пожал плечами.  — Не знаю. Пробуй.
        Вода в луже опала.
        Что ж, придется пробовать. Интересно, как? Нет, в самом деле, интересно? Это ведь просто так говорится во всяких там фильмах: представь — и оно сразу представляется. Однако на самом деле, это не так просто. Потому что представить можно все что угодно, если у тебя есть хоть капелька воображения… даже поверить можно, если тебе все это уже показали… но ведь надо сделать усилие… надо сделать какое-то усилие, потому что просто так ничего никогда не выходит. А что это должно быть… а как это должно быть…
        Чувствуя себя абитуриенткой на экзамене, Лена прикрыла глаза и представила водяной бугор, водяную спираль… Искрящуюся, светлую, брызжущую каплями в разные стороны… Спираль растет все больше и больше, вот она коснулась яркого золотого луча, разорвавший ватное покрывало туч… Вот она выше ростом, чем сама Лена, вот выше, чем любой фонтан, вот она почти достигла неба и уперлась в облака извивающейся синей петлей… Лена смотрит на воду совсем близко, и у нее перед глазами — пузырьки, и клочья пены, и рыбешки — а рыбешки-то откуда?  — и…
        И усилие пришло само. Легко и беспечально. Оно было странным, оно было противоречивым, оно накаляло жилы, как трамвайные пути в самую жару, оно иссушало разум, словно палящее солнце — кленовый кустик у дороги, оно заносило волю, как мокрый грязный снег мостовую. И все-таки оно было. Его не пришлось звать, его не пришлось просить. Оно нахлынуло с грани жизни и смерти, и еще с какой-то грани, которую Лена затруднилась бы пока назвать.
        — Лена! Осторожно!
        Лена открыла глаза и изумленно уставилась на то, что неслось к ней прямо по воздуху. Прозрачный столб дрожащего воздуха, хаотический, извивающийся, похожий на тело китайского дракона с оскаленной мордой… Внутри столба все менялось, плыло, видимые предметы становились непохожими друг на друга, превращались в представления о самих себе, в углы математических формул.
        — Ложись!  — крикнул Вик, но Лена лечь не успела. Дракон пронесся сквозь нее.
        Черт, как же было больно!
        Кажется, Лену вышибло куда-то, сродни той черноте, где она пребывала вчера.

4.

        А далеко от них одна девушка по имени Ольга играла на пианино. Тонкие, дрожащие, как слезы звуки отрывались от ее пальцев и падали в пустоту. Ольга была одна, если не считать города, что шумел за ее окном, и курицы, что жарилась в духовке. Ольга прекрасно готовила.
        Плакало пианино, улыбаясь, и полированные клавиши отражали то, что никак не могли видеть. На полированных клавишах прозрачный дракон врезался в тело девушки, прошел его насквозь и взорвался, растаял в воздухе тучей стеклянных брызг. А девушка осела на темную поверхность крыши…
        — Какой же он дурак,  — сказала Ольга, прекращая играть. Музыка однако, осталась в комнате. Она уходить не собиралась. Некоторая музыка бывает куда упрямее людей, особенно та, которая рождена на стыке чувств.
        Чувства Ольги не взялся бы описать и самый беспринципный психолог за самый высокий гонорар. Одно точно — любви среди них не было. Любовь — это далеко еще не все. Пожалуй, правильнее будет назвать то, что она ощущала, сопереживанием, но сопереживанием, окрашенным нешуточной болью, потому что Ольга лучше всего понимала, как тяжело дается то, о чем так легко писать и говорить.
        Она встала и подошла к окну. Город стонал. Город изнывал. Где-то в этом городе жил юноша, похожий на скрипку, который не знал, что делать со своей жизнью. И Ольга ничем не могла ему помочь, потому что когда она предложила ему помощь, он ушел. А та, кто действительно была способна что-то предпринять — она умерла позавчерашним вечером. И теперь как бы она ни старалась, что бы она ни делала — настоящего толку в этом все равно не будет, потому что мир принадлежит живым, как это ни грустно.
        «Но может быть… может быть, все-таки что-то можно постараться?»
        Ольга прижалась лбом к стеклу, внезапно почувствовав утомление. Ей было все равно, что потом с окна придется оттирать сальные пятна. У людей бывают проблемы и посерьезнее. Она чувствовала, что Лена должна скоро встретиться с Сергеем Морозовым. И… у Ольги совсем не было надежды. Была уверенность: что-то непременно изменится.
        Она открыла форточку.
        Мелодия наконец покинула комнату, взвившись к серым небесам. Мелодия называлась «Судьба».
        А потом Лена увидела саму себя.
        Эта «она» выглядела, честно говоря, не очень привлекательно. Ее бледное лицо покрывали синюшные пятна, глаза были закрыты, руки сложены на груди…Пышное белое платье, все в кружевах — вот уж совсем не в Ленином вкусе!  — еще больше подчеркивало болезненную худобу рук и нездоровый, тусклый цвет рыжевато-каштановых прядей, разложенных по плечам.
        До Лены не сразу дошло, что она смотрит на собственный распахнутый гроб.
        Впрочем, сейчас это ее не волновало.
        Захотелось бежать прочь, как можно дальше. Ее обуял безотчетный, беспросветный ужас — представилось, что она и в самом деле могла бы лежать там, в белом… Вспомнился самый старый, самый давний кошмар ее — что если, когда тело умирает, мозг еще сколько-то времени живет, и все воспринимает… Или даже еще хуже: не воспринимает, а находится в некоей черной пустоте, но в полном сознании, и до него доходит, что вот, пришла смерть, а ты не можешь ничего сделать, даже пошевелиться не можешь, и дать понять остальным, что ты еще вот он, здесь, чувствуешь… О, истинный ужас!
        И даже если к тебе придут цветные сны, ты будешь ощущать там, за гранью мрака, высасывающую душу безнадежность…
        Девушка быстро отвернулась от гроба и стала проталкиваться прочь из толпы, из похоронной процессии. Ее, кажется, никто не видел, и она спокойно проходила сквозь тела людей, которые словно были сделаны из темноты. Ни родителей, ни сестры Лена не увидела, да и не хотела, честно говоря. Ей было так страшно, что хоть волком вой.
        Вдруг она на кого-то наткнулась.
        Это ужасно удивило Лену — ей-то показалось, что все тут, на похоронах, бесплотные, и никто ее не видит, но этот человек был очень даже настоящий. Она подняла глаза и столкнулась взглядом с Сергеем. Взгляд рассыпался — ей даже показалось, что она ослепла на секунду.
        «Я не принадлежу этому миру… Я — семя, которое не проросло».
        — Лена?  — потрясенно спросил он.  — Но… как?
        Девушка машинально отметила, что одет он в строгий черный костюм, и выглядит как никогда раньше красивым, серьезным, с какой-то трагической складкой между густыми соболиными бровями. Правда, он зачем-то постригся… жаль, с длинными волосами он казался моложе и мягче.
        — Здравствуй,  — Лена жалко улыбнулась, на глаза ей тотчас навернулись слезы.  — Вот и я.
        — Я сошел с ума…
        Он схватил ее и прижал к себе крепко-крепко, словно боялся, что она растает. У Лены снова, как при жизни, болезненно сжалось сердце. Это был испуг — и одновременно осознание. Господи, неужели он тоже…
        А еще ее пронзила острая, почти нестерпимая боль. Отчасти физическая, отчасти… она не видела его жест со стороны, но знала: точно так же он прижимал к груди опустевшее пальто в ее сне.
        — Я знал,  — прошептал Сергей.  — Я знал, что это не ты. Я слишком боялся тебя потерять, чтобы…
        Но в следующий момент она и в самом деле растаяла.

5.

        — Лена! Лена, да очнись же ты, черт тебя побери! Что я Стасу скажу — он же меня загрызет!
        Лена открыл глаза. Оказывается, ее голова лежала на коленях Вика, и он пытался привести ее в чувство похлопыванием по щекам. А еще над ней склонялась любопытная морда Голиафа.
        Лена подняла руку и слабо оттолкнула влажный собачий нос. Голиаф заворчал и гордо отвернулся — дескать, не очень-то и надо. Вик вздохнул с нешуточным облегчением.
        — Слава тебе Господи, ты пришла в себя! А я уж думал — все, кранты красной девице! Ты хоть понимаешь, что вызвала?
        Девушке потребовалось некоторое усилие, чтобы вспомнить происходившее здесь несколько минут назад.
        — Что?  — слабо спросила Лена.  — Китайского дракона?
        — Ну…  — Вик хмыкнул.  — Может, и так можно назвать… Это была линия деструкции реальности… Или наоборот, структурированности? Не знаю точно, никогда не был в этом силен… Короче говоря, ты нарушила что-то в тонком механизме, и механизм соответствующим образом среагировал.
        — Потрясающе,  — Лена села, потирая ушибленную голову.  — А этим можно как-то управлять?
        — Тебе виднее!  — Вик пожал плечами.  — Я-то сам не городской. Только городские так могут.
        — Почему?
        — Потому что город — это тоже организм, нарушающий механизмы природы.
        — Ха!  — Лена встала, отряхнула брюки.  — А как же ты это делаешь?
        — А я — типичный хорошо воспитанный деревенский мальчик,  — улыбнулся Вик.  — Я всего лишь прошу. Вежливо.
        — Молишься стихиям?  — удивилась Лена.
        — Нет, ты что! Я же православный!
        Он почему-то хлопнул себя по груди. Лена догадалась — наверное, там висел крестик.
        Ей стало то ли жарко, то ли холодно. Как горько… Только что Сергей обнимал ее — она чувствовала его руки на своих плечах — и это было так… просто слов не подобрать! Она никогда бы не подумала, что что-нибудь в этом роде может произойти — Сергей держался всегда так холодно, отстраненно… Лена уткнулась лицом в колени, чтобы спрятаться от своих мыслей, и внезапно заплакала. Слезы капали и капали, но все никак не останавливались.
        — Что с тобой?  — удивленно и ласково спросил Вик.  — Ты все очень хорошо сделала. Ты очень мощная магичка, кто бы мог подумать…
        — Я не хочу быть магичкой!  — на удивление ясно и зло, несмотря на слезы, выкрикнула Лена.  — Я его хочу! Я только что была на похоронах, и… и он там был! Он сказал, что… что… меня! А я ему ничего не сказа-ала!  — она все-таки сбилась на рев.
        Девушка и сама понимала, что ведет себя безобразно, что пора бы уже остановиться. Она терла глаза, размазывала слезы по лицу, но они, кажется, все прибывали и прибывали, как будто душа ее хотела быть выжатой досуха. Лена вспомнила, как плакала ночью, и ей стало вдвойне стыдно. Ведет себе совсем как полная, полная и законченная идиотка. Такая идиотка, что даже осмыслению не поддается. И ревет еще все время вдобавок, и в обморок падает…
        — Ну… тш-ш…
        Вик обнял ее сзади за плечи, прижал к себе. Он был крепкий, даже жесткий, пах терпко, как цветущие яблони… а еще его прикосновение наполнило Лену каким-то смутно знакомым, необычным чувством… Ей показалось, будто ее, маленькую, точно цветок, кто-то взял в ладони, прижал к щеке и прошептал: «Не бойся, котенок, все будет хорошо…» Она словно прикоснулась к чему-то мягкому и чистому, как полотенце, которое держала мама, когда дошкольница Лена вылезала из ванной… Это чистое утерло ее слезы, осушило и приняло в себя.
        — Тебе повезло, маленькая…  — прошептал Вик.  — Вот я своих похорон не видел. По правде говоря, нас просто побросали в наспех вырытую яму, всех вместе. Я потом приходил туда… года через три. Даже места не нашел.
        — Ты погиб на войне?  — спросила Лена, пытаясь унять всхлипывания.
        — Да. Родители потом устроили могилы на фамильном кладбище, для меня и для брата. Только и их теперь нет — в революцию снесли, а семья эмигрировала.
        — В революцию?  — Лена повернула к Вику заплаканное удивленное лицо.  — На… на какой же войне ты тогда…
        — На отечественной. Двенадцатого года,  — он чуть скривил губы.  — Думаешь, почему Стас зовет меня корнетом?
        Лена даже моргнуть не могла. Она не сразу сообразила, что «отечественная война двенадцатого года» — это даже не прошлый, а уже позапрошлый век. А корнет — это такой младший офицерский чин, который, ей-же ей, действительно существовал в реальности, а не только в «Гусарской балладе» или «Войне и мире».
        — А что, Стас вместе с тобой…
        — Нет, он моложе меня на семь лет. Погиб во время осады Севастополя, в пятьдесят четвертом. У нас тут очень много… с войн. Вот, например, Артем был в Афганистане.
        Мозги Лены совершили кульбит, перескакивая с девятнадцатого века на двадцатый.
        — Погоди… Выходит, тебе больше двухсот лет?
        — Двести семь, если быть точным.
        Двести семь… одурительно, невероятно большой срок! Лена слукавила бы перед собой, если бы сказала, что могла бы представить его, а тем более — поверить. Вик, милый мальчик Вик с красивыми глазами… Неужели он действительно такой старый? Но ведь зрелость должна приносить и опыт, а кроме того… черт возьми, ведь люди девятнадцатого века действительно были другими! Они же по-другому себя вели! Иная ментальность, иное образование… даже разговаривали они по-иному! Неужели можно так легко, так совершенно приспособиться?
        Впрочем, что она знает о приспособлении? Что она вообще о чем знает? Как выяснилось, она толком не понимала ни себя, ни человека, которого любила больше всего на свете.
        Лена смогла только и спросить:
        — Тогда почему же ты так ведешь себя, как маленький?
        Вик вздохнул.
        — Нет никакого смысла быть взрослым, если можешь быть ребенком. Я долго этого не понимал… посмотрела бы ты на меня тогда!  — он усмехнулся.  — Потом понял. Когда у тебя уже нет жизни, всякие глупости вроде возраста ничего не значат. Ну и… ты не тушуйся! На самом деле мне не двести семь лет. Мне уже сто девяносто два года — пятнадцать. Понимаешь, в чем разница?..
        Лена устроилась поудобнее в его объятьях и всхлипнула.
        — А я… а я просто по-глупому умерла от страха. И Сергею не успела сказать, что люблю его… И даже… представляешь, мне восемнадцать лет… было… а я даже ни разу не целовалась. И вообще…
        — Ты тоже погибла на войне,  — покачал головой Вик.  — Мы все равно все умираем на войне. На войне с самим с собой, единственной и непрерывной.
        Лена только и могла, что кивнуть.
        — Сергей Петрович сказал, что нашел в тебе единомышленника — ты тоже любишь Гумилева. Почему? Это нетипично для молоденьких девушек.
        — Мой папа всегда его цитирует… К месту и не к месту.
        — А вот я его как-то… не того… Вот Пушкин — другое дело. Но все-таки… Знаешь, у Гумилева, среди прочих, есть такие слова…
        Вик сделал секундную паузу и произнес без особого выражения, так, как если бы просто продолжил реплику собственными словами:
        — А когда придет их последний час,
        Ровный красный туман застелет взоры,
        Я научу их сразу припомнить
        Всю жестокую, милую жизнь,
        Всю родную, странную землю
        И, представ перед ликом Бога
        С простыми и мудрыми словами,
        Ждать спокойно Его Суда.

        Последние слова повисли в воздухе. Лена не могла бы сказать, что что-то поняла. Ей было сейчас слишком плохо, чтобы еще и стихи воспринимать. Но, так или иначе, ритм успокоил ее. Кажется, Вик имел удивительную силу влиять на окружающих. Это от природы или с возрастом пришло?
        — Радуйся, Лена,  — мягко произнес он тем временем.  — Твой приговор уже произнесен. Ты больше не слабая и не беспомощная. У тебя есть все, чтобы стать сильной. Возьмешь ты эту силу?
        «Я только хочу быть с Сергеем…  — хотела сказать Лена.  — Не нужно мне ничего, ни магии, ни… в общем, ничего не нужно! Только мою любовь у меня не забирайте!»
        Пять лет… Она пять лет наблюдала за ним издалека, не осмеливаясь подойти, а он всегда был такой… странный. Спокойный, неуловимый… Их балконы были напротив, и она часто сидела там, с книгой, делая вид, что читает, а на самом деле наблюдая за тем, как он пишет что-то за столом у окна… Его челка всегда падала на левый глаз, а если он ухмылялся, то только левым уголком рта.
        «Всю жестокую, милую жизнь… Всю родную, странную землю…»
        Только теперь Лена начинала понимать, что это такое — работать душой. Работать душой — это когда все привычное (старый двор, университет, подруги, родня) исчезает, и ты оказываешься один на один с новыми людьми. А люди — это всегда только то, что ты сама вкладываешь в них. А вера — это всегда только то, на что ты сама способна.
        В конце концов, хоть Вик и поддерживает ее, хоть и помогает ей, он предлагает ей жить самостоятельно отныне и впредь, полагаясь только на себя. Он предлагает ей будущее — тяжелое будущее, от которого, все же, совершенно невозможно отказаться. И значит, этот шанс она должна принять, потому что ничего другого никогда больше не будет.
        А любовь… что любовь? Любовь — это еще не все. И даже не главное.
        Из-за любви могут оживить себя… а могут и похоронить. И чаще — хоронят.
        — Я очень постараюсь, Вик.
        — Тогда попытайся еще раз. Ну… колдовать, или как это назвать еще… Я попробую помочь тебе.
        И Лена снова почувствовала то тепло… ту чистоту… ту ясность…
        Она будто плыла в белом молочном тумане, который поддерживал ее тысячей дружеских рук. Шепот сотен голосов, отблески тысячи солнц, которые восходили в этом мире, голос тысячи рек, смех тысячи ручьев, звон тысячи сосулек…
        И все это становилось одним-единственным голосом.
        «Я слишком боюсь тебя потерять…»
        Лена прикрыла глаза и представила себе город — злую и нелепую игрушку, раскинувшуюся под ней. Город, который отнял у нее жизнь и все, ради чего стоило жить, но город, в котором она выросла и который должна была защищать. Под косыми лучами восходящего солнца… в серых облачных сумерках… залитый оранжевым вечерним светом… в жаркий полуденный зной… в белом сиянии снежной зимы… город. Извращение мироздания.
        Ее душа тоже была извращена — перекручена, загажена… Лена знала, что пока цела, но еще напряги — порвется… Ей легко было чувствовать город.
        В недрах города назревала дрожь, и Лена знала, где она пройдет.
        «Сюда».
        Девушка потянулась куда-то вдаль. Ее душа и душа Вика, сейчас слитые, изогнулись в едином порыве, вытянулись струной и поймали дракона за хвост.
        — Иу-уха!  — Лена широко раскрыла глаза и покрепче вцепилась в прозрачную чешую крылатого змея.
        Кричала не она — из глаз ее по-прежнему текли слезы. Радостный вопль принадлежал Вику, который сидел позади нее, схватив девушку за пояс. Мощной гибкой стрелой Дракон Хаоса несся в небесах, вперед и вперед, свивая и развивая мощное тело.
        Это было здорово. Только что она плакала — а теперь летела вперед и вдаль! Действительно, оказалось достаточно лишь принять в себя силу. Она не горевала о любви, которой не суждено сбыться, она стала действовать так, как должно — и вот результат.
        — Вау, Ленка, здорово, ну ты даешь!  — орал Вик, и совершенно не верилось, что когда-то он мог быть галантным корнетом девятнадцатого века. Обыкновенный восторженный мальчишка.  — Вот это круто!
        Прозрачная ясность. Да, прозрачная ясность — вот как она могла бы это описать. Ярость, боль и страх по-прежнему клокотали внутри нее, но это уже ничего не значило. Она была… кем? Просто сущностью. Без цели и без судьбы.
        Это длилось долю секунды, а потом Лена охнула и пришла в себя. Сильный, резкий ветер бил в лицо, город крутился под нею, а в руках у нее было послушное тело змея хаоса, и Лена знала, что может сделать с ним, все, что угодно, но это знание вселяло страх.
        Еще секунда — и змей круто рванулся вниз, и вот они с Виком уже стоят посреди пустынного по весне пляжа, и видят, как ветер несет по реке последние льдины. Змей превращается в хлыст, который Лена держит в одной руке, и со всего размаху обрушивается на воду. Серо-коричневые волны вздымаются двумя крыльями, разрезанные до дна… Вода встает мутным вихрем, высоким водоворотом из земли в небо…
        — Круто!  — заорал Вик, захлебываясь брызгами.  — Молодец, Ленка, у тебя здорово получается!
        — Стойте!
        Лена машинально разжала пальцы, отпустила змея. Хаос ринулся во все стороны, забиваясь в самые уголки причинно-следственных связей, вода опала на землю коротким дождем. Голиаф мягко, всеми четырьмя лапами одновременно, приземлился на песок, и тут же брезгливо поджал одну — песок был грязный, с окурками, осколками стекла и еще более неаппетитным мусором. Девушка схватилась за грудь, тяжело дыша — сердце неимоверно билось, в горле стоял горячий ком, как после долгого бега. Оказывается, эта чертова магия вытягивает чертову уйму сил.
        Станислав Ольгердтович спрыгнул со спины симорга, потрепал того по холке, и, укоризненно покачивая головой, направился к молодым людям.
        — Лена, я очень рад, что вы делаете такие успехи, но все же, право слово, вам стоит быть поосмотрительней! А от вас, корнет, я вообще не ожидал подобного пренебрежения правилами!
        Вик хмыкнул.
        — Наша государыня эти правила меняет по три раза в день. А на твоем месте я ограничился бы только первой половиной фразы. Ты можешь подорвать уверенность в своих силах у нашей юной подруги.
        Напарники мрачно уставились друг на друга, словно бы играя в гляделки. Станислав Ольгердтович сдался первым.
        — Ладно, Викентий, ваша взяла,  — и он неожиданно тепло улыбнулся Лене.  — Примите мои поздравления: вы так многому научились за такой короткий срок. Кажется, скоро понадобятся все ваши способности.
        — Ты что-то почувствовал?  — напрягся Вик.
        — Да, я пытался почувствовать нашего ненаглядного медиума. И кое-что понял… Кажется, он скоро снова будет вызывать душу…  — Станислав Ольгердтович втянул носом воздух,  — …да нет, уже вызывает. Мне понадобится ваша помощь. Лена, не могли бы вы…
        Лена с тихим стоном осела на землю. Никогда она не чувствовала себя так плохо. Словно не змей был хаосом, а она сама… растворяется, оседает, вот-вот уйдет в песок.
        — Лена!  — Вик кинулся к ней, обхватил за плечи, приподнял.  — Лен, что с тобой?
        — Она уходит!  — Станислав Ольгердтович тоже упал на колени рядом с девушкой, положил руку ей на лоб — Лена почти не почувствовала его ладонь.  — Это ее вызывают!
        — Как?!
        — Ее только что закопали, сорока дней не прошло… Корнет, в сторону!
        Больше Лена ничего не слышала. Какое-то время перед ней еще плыло свинцовое небо над рекой и кружилась одинокая чайка, а потом и то пропало. Она оказалась в темноте.
        «Что-то слишком много я сегодня отключаюсь!»

6.

        Почти сразу после этой мысли она открыла глаза. Девушка сидела за круглым столом, прямо перед ней был расстелен черный лоскут ткани с вышитыми на нем рунами, на лоскуте лежало зеркальце, нож и какие-то камни. Ну и небольшой светильник, конечно.
        Желтый круг света, в котором бездумно плясали пылинки, падал только на стол, оставляя в тени все остальное, и Лена не могла видеть человека, который сидел напротив. Да, не могла видеть, но это не значит, что не могла бы узнать. Эти руки, расслабленно лежащие на черной скатерти… эти крепкие длинные пальцы с ровно подстриженными ногтями… этот шрамик на правом запястье…
        Она никогда не видела его рук вблизи, но ошибиться не могла. Только такие руки и могли принадлежать ему.
        — Лена…  — тихо сказал голос, так знакомый ей.  — Ты здесь?
        — Да,  — ответила она.  — А ты?
        — Я…  — его голос дрожал.  — Я и сам не знаю… Это ты была сегодня на собственных похоронах?
        — Да, я.
        Ей почему-то было так хорошо, спокойно с ним. И отвечала она легко, не напрягаясь.
        — Как?
        — Случайно получилось. Вообще-то мне сказали, что нельзя, но…
        — Лена, почему ты умерла?!  — с болью воскликнул он, не дослушав.  — Кто… кто посмел?! Это все этот идиот Юрка, да?! Скажи — и я убью его, честное слово!
        — Не в нем дело. Я сама виновата. Глупо, правда? Я умирала от страха, а думала, что не успела сказать тебе…
        — Что?
        — Что люблю. С самого детства. Я всегда мечтала, что ты обратишь на меня внимание. Представляла: вот ты приглашаешь меня в кино… нет, лучше в театр!.. А потом мы гуляем по городу до утра… А потом ты бы меня поцеловал.
        — Лена… что я могу сделать для тебя?  — его пальцы вцепились в край скатерти.  — Можно ли… есть ли способ оживить? Я… занимаюсь оккультизмом много лет, и все еще… но может быть там, у вас…
        — Не знаю…  — Лена покачала головой, чувствуя беспричинную боль. Все напрасно…  — У меня ведь стаж мертвеца невелик. По крайней мере, ни о чем таком не слышала. Но я поспрашиваю ребят, может быть…
        — Черт возьми, Лена, это так несправедливо! Как ты могла?!
        — О чем ты?
        — Я так давно наблюдал за тобой! Я о тебе все знал, каждый твой шаг! И магией, и так просто… Я был уверен… А потом ты взяла, и…
        Лена не видела, но чувствовала, как сотрясаются его плечи, как он нервно щурит глаза и стискивает зубы, пытаясь сдержать клокочущую в груди ярость. Он всегда был очень горяч и скор на чувства, равно как и на физическое выражение их. Спокойной и сдержанной Лене было так просто любить его.
        А он… Он сказал, что наблюдал за ней… Неужели?..
        Горечь, отчаяние и жалость пронзили ее сердце. Ей самой захотелось зареветь — не по детски, а по-бабьи, уцепив зубами угол подушки. И реветь долго-долго, пока не кончатся слезы. Или пока дракон хаоса не унесет ее от боли за тридевять земель.
        И тут Сергей вскочил со стула, перегнулся через стол, схватил Лену за свитер, притянул к себе и поцеловал.

7.Из мемуаров черного мага

        Первый мой пророческий сон — это было на уроке музыки. А вот второй?.. Где же был второй…
        Буквально на следующий день Алла Андреевна, услышав мой рассказ (я рассказал ей о птицах и о городе, опустив странную девочку и ее игру на пианино), улыбнулась уголком полных накрашенных губ и тихо сказала:
        — Пророчество?.. Ну наконец-то! А я-то уж думала, что совершенно зря тобой занимаюсь.
        Мне хотелось послать ее к черту и сказать, что не хотела бы и не занималась, но я не осмелился. Я знал, что возмездие с ее стороны будет скорым и крайне неприятным.
        — Попробуем так,  — говорит она.
        — Попробуем так,  — говорит женщина с зелеными стекляшками вместо глаз, щелкая по лбу тоненького черноволосого мальчика. И мальчик замирает столбом…
        Мальчик видит: огненные полосы вдоль выжженной равнины, и серые столбы, серые тени, что медленно скользят по ней.
        Мусор… множество мусора, какие-то куски, автомобильные шины, старые кузова, покореженные строительные балки, и все это валяется беспорядочно и уныло, освещенное лишь слабым светом огненных полос. Даже звезд на небе нет.
        — Что это?..  — в страхе спрашивает мальчик.
        — Это?..  — улыбается Алла Андреевна, которая, в белом балахоне с капюшоном, стоит рядом с ним.  — О, это чудесное место! Обиталище Маским Хула.
        — Кого?..  — на мгновение мальчику кажется, что учительница сматерилась.
        — Маским Хула, Лежащего в Засаде. Не бойся, он не тронет нас, ибо не заметит. Я воззвала нас к древнему договору и укрыла нас от его глаз.
        — Он — один из Хозяев?..
        — Где ты подцепил это слово?.. Можно сказать и так, но на самом деле у нас нет хозяев. Мы свободны. А я привела тебя сюда, потому что так легче всего показать тебе, что твои пророчества — это дверь в мир, дарующий силу. То, как взять эту силу, зависит только от тебя.
        И с этими словами она решительно толкает мальчика на одну из огненных полос.
        Мальчик кричит, и падает вниз, вниз, в огненную реку… река становится метелью, и силуэты волков, страшные, косматые, древний ужас… Нет от него спасения, нет от него защиты, и только прищуренные белые глаза Маскин Хула, Лежащего в Засаде, смотрят с выжженного неба, откуда даже звезды убежали…


        С тех пор я прошел всю область Азонея, и приближался к убежищам Смерти и Вечной Жажды, хотя и не осмеливался подойти к ним близко. Я видел демонов и видел людей, видел иные пространства, которые существуют на Земле только отчасти и которых вообще здесь нет. Я познавал прошлое и будущее. Я познавал силу своих видений, хотя и не могу сказать, что особенно в этом преуспел. И все время я позволял страху сжигать меня. Потому что если бы страх кончился, возможно, я обнаружил бы, что ничего от меня не осталось вообще.
        Страх — это самая большая свобода, которая только дарована человеку, как учили меня. Пройдя сквозь страх, ты позволяешь ему уничтожить тебя и таким образом уничтожаешь его.
        Я думал уже, что не боюсь ничего.
        Но когда я увидел девочку с разными глазами, стоящую у собственного гроба, страх вернулся вновь, перевернув все, что от меня оставалось.
        Даже в детстве я так не боялся темноты, как теперь, когда я сжал Лену в объятиях, я боялся, что она исчезнет. И Лена исчезла…
        Лена вскрикнула — до того это было неожиданно. Его губы были сухими и горячими, и почти обожгли ее. Это было стеснение в груди — как будто она снова стала живой и больной.
        На миг ей стало муторно, и почти стошнило, а потом закружилась голова, и последние силы полетели куда-то отброшенной за ненадобностью одеждой.
        — Лена…  — он выпустил ее, тяжело дыша. Волосы его были всклокочены, глаза безумные.  — Лена, ты… живая?! Ты… настоящая?!
        Лена испуганно смотрела на него, уперевшись руками в стол, чтобы не упасть. Их лица оказались совсем рядом. Еще день — да еще несколько минут назад!  — она бы сошла с ума от подобной близости, а теперь ей было все равно. Только жар, которым ее опаляло…
        — Я… наверное, должна была растаять в воздухе, когда ты коснулся меня?  — тихо спросила Лена.
        Он ошеломленно кивнул.
        Господи, сколько пепла и грязи было в его глазах! Он коснулся ее, он надеялся, что она исчезнет, как морок, наваждение, как… не важно, как кто. Просто исчезнет. И тогда ему будет плохо, еще хуже, чем в том сне… но это будет понятно.
        А она не исчезла.
        Потом Сергей вдруг резко отошел от стола (стол покачнулся), обогнул его, обхватил девушку за талию, притянул к себе, и начал целовать, неожиданно страстно, безумно… По-настоящему безумно.
        Лена почувствовала, что она проваливается куда-то… в какую-то пропасть, откуда не возвращаются. Как это было горько, как жарко…
        — Жарко…. - простонала она, пока Сергей, тяжело дыша, стаскивал с нее свитер.  — Как жарко…
        Чужие губы, чужие руки… Ей очень хотелось оттолкнуть Сергея, но его прикосновения словно что-то выпивали из нее… нечто важное… Она вспомнила объятия Вика: сколько в них было чистоты, сколько нежности… Здесь же… Ее словно терзали, а она не могла ни слова сказать против. Ее душа была подчинена.
        Гулять с ним до утра по городу… И чтобы звезды в небе… «Недоступные, чужие звезды…» Господи, какой же она была ребенок!
        Лена обнаружила, что она каким-то образом оказалась на кровати, почти уже раздетая. Она не помнила, не чувствовала себя. За его плечом была лампа, все еще освещающая стол и никому не нужную салфетку с рунами… Как жарко, господи! Как хочется пить!
        Внезапно холодный ветер ударил ей в лицо.
        Лена охнула и с облегчением, с неизвестно откуда пришедшей силой столкнула с себя Сергея — теперь она могла сопротивляться. Вокруг них раскинулась мрачная серая пустошь, без начала и конца. Высокое небо — бесконечная белая воронка — словно затягивало пустошь в свое нутро. Безмолвные, равнодушные и неподвижные тени стояли на равнине вертикально, как столбы. Столбами они и были: не плоские, а словно бы обретшие некий загадочный объем, внутри которого клубились уже знакомые Лене углы деструкции. Некоторые тени пытались двигаться, но, дернувшись несколько раз, замирали вновь. Дул сильный ветер, нес в лицо мелкую серую пыль с сухой, растрескавшейся земли.
        Станислав Ольгердтович мрачным ангелом возвышался посреди равнины, только черных крыльев не хватало за спиной. Глядя на его суровое лицо, Лена торопливо начала застегивать рубашку, чувствуя себя школьницей, которую строгий отец застукал за неприличным. Да, в общем, оно и похоже… С той только разницей, что ее собственный отец, скорее всего, смутился бы больше, чем она, и начал бы что-то нерешительно мямлить… Слава Богу, рубашка на ней длинная и широкая, так что сожалеть об отсутствии брюк не приходится.
        — Где я?  — зло крикнул Сергей, торопливо озираясь.
        У Лены защемило сердце — так он был хорош собой, особенно в этих черных брюках со стрелками и в белой рубашке с развязанным галстуком. Наверное, не успел переодеться, как с похорон пришел.
        — Не узнаете?  — презрительно спросил Станислав Ольгердтович.  — А сколько несчастных душ вы отправили сюда, повинуясь своей прихоти?
        — Что?!  — Сергей огляделся.  — Это…  — он обвел дрожащей рукой на серые тени, как будто его настигло внезапное понимание.
        — Именно,  — Станислав Ольгердтович кивнул.  — Вы призывали души за деньги, верно? А они потом не могли вернуться, так как вы не умели проводить их, и оставались здесь… А некоторых поглощали черти. Или даже Хозяева. Ну-ка, признавайтесь, кому из Хозяев ты служишь?!  — крикнул Станислав Ольгердтович, лицо его перекосилось гримасой неожиданного гнева. Он воздел руки — и в них вспыхнул золотой свет, превратившийся в копье. Даже на вид копье это выглядело очень тяжелым.
        — Я никому не служу!  — Сергей вскочил и гордо выпрямил спину.  — Я — сам себе господин! И я верну свою женщину, попробуйте только помешать!
        «Свою женщину…» — толкнулось в уши Лене. Он считает ее своей женщиной…
        — Прах вас разбери, служишь ты или нет, но стол ты им накрываешь регулярно, мальчишка! Ты пойми, что ты творишь, сучонок! Ты людей христианского погребения лишаешь! Это стократно хуже убийства!  — неожиданно взорвался пожилой симаргл.
        Теперь в голосе Станислава Ольгердтовича звенела сухая, раскаленная ярость, не обращающая внимания ни на что. Каждая морщинка на его обветренном лице, казалось, загорелось чистым мрачноватым светом, который отличает иногда лица святых на старых иконах. «Вот что такое праведный гнев»,  — подумала Лена.
        Она поняла, что надо что-то делать. Нельзя же просто так стоять и ждать, чем все кончится… Хотя соблазнительно, конечно…
        Она встала и пошла к Станиславу Ольгердтовичу, тяжело ступая против ветра, который все усиливался и усиливался. Земля колола босые ноги.
        «А почему я, собственно, иду в сторону Станислава Ольгердтовича?.. Вот парень, которого я люблю, и который, кажется, любит меня… Так почему бы и не… Он говорит, что вернет меня… Не знаю, откуда он знает магию, но если действительно… Так почему…»
        Ответа не приходило, только почему-то она все же шла.
        Я не оскорбляю их неврастенией,
        Не унижаю душевной теплотой,
        Не надоедаю многозначительными намеками
        На содержимое выеденного яйца.
        Но когда вокруг свищут пули,
        Когда волны ломают борта,
        Я учу их, как не бояться,
        Не бояться и делать, что надо.

        «Просто он причинил мне боль, призвав мою душу… Подчинил меня себе… А Станислав Ольгердтович меня спас… А Вик сказал, что все мы погибаем на войне с самим собой, даже если эта война изначально обречена на победу».
        А кроме того, Сергей причинил ей боль. И не просто ей — кажется, еще и многим другим. Тот, кто причиняет боль… как бы красив он ни был… как бы она ни любила его…
        — Не числю за собой вины!  — крикнул Сергей.  — Я — свободен! Мне не нужен ваш бог и ваши условности! У меня есть сила! Я побежу… одолею смерть! Я верну Лену!
        — Только я, наверное, не вернусь,  — прошептала Лена, сделав последний шаг, вцепившись в плечо Станислава Ольгердтовича. Сергей, казалось, не слышал ее.
        — Опомнись, Сережа!  — крикнула Лена, что было голоса.  — Пойми, что натворил! Мне… мне было так больно! Если им,  — она махнула рукой на серые фигуры,  — хотя бы в половину меньше, и то… Отпусти их!
        — Он не сможет,  — громко и мрачно ответил ей Станислав Ольгердтович.  — Чтобы провожать вызванную душу, надо иметь смелость… и боль… и опыт. Не каждый хороший маг на такое решиться, а уж этот сосунок тем более. А без провожатого они дорогу не найдут.
        Ветер на пустоши поднялся еще сильнее, если только это возможно, даже заколебал неподвижные тени-столбы — по крайней мере, они подернулись рябью. Однако голос старого симаргла он заглушить не мог, напротив, кажется, даже поднял его и понес вперед, прямо к тому, кто заварил всю эту кашу.
        — Я тут не при чем!  — крикнул Сергей; в голосе его появились испуганные нотки.  — Я их не держал!
        — Ты призвал их — и этого довольно! Иди же назад, мальчишка!
        Сергей Ольгердтович размахнулся и широко метнул копье. Произошло это очень быстро, Лена даже взвизгнуть не успела. А вот Сергей закричал: золотая палка пробила ему плечо.
        Он упал на колени и, кажется, попытался что-то еще произнести, но захлебнулся словами, и ветер унес неоформленное восклицание в сторону вместе с ниточкой слюны.
        — Идем!  — Станислав Ольгердтович крепко обнял Лену, и ветер, усилившийся уже до невозможности, подхватил их и понес куда-то вверх, в спираль невозможной воронки. Сергей отчаянно завопил, протягивая к ней одну руку — другая бессильно повисла вдоль тела. Лена зажмурилась и отвернулась. Из глаз ее текли слезы, но ветер сразу же сдувал их, проезжаясь по коже наждачной бумагой.
        А еще ветер все-таки сорвал с равнины серые тени и понес их, как бумажные, вслед за Станиславом Ольгердтовичем и Леной.
        — Как он выберется?  — крикнула Лена, не отрывая глаз от Сергея, фигурка которого стремительно отдалялась от нее.
        — Вик покажет путь,  — прокричал Станислав Ольгердтович ей в ответ.
        — Вик?!
        — Это его ветер.
        И Лена захлебнулась темными облаками.
        И когда женщина с прекрасным лицом,
        Единственно дорогим во Вселенной,
        Скажет: «Я не люблю вас»,  —
        Я учу их, как улыбнуться,
        И уйти, и не возвращаться больше.


8.

        Она прекрасно помнила их путь назад. Они со Станиславом Ольгердтовичем оказались на том же берегу, только уже стемнело, и грязная вода лизала грязный песок, и Голиаф высился молчаливой черной громадой. Лене с трудом удалось взгромоздиться на него: от Станислава Ольгердтовича помощи было мало. Он сам кашлял, опершись о бок гигантской собаки. Еще спустя несколько минут, которые они прождали, дрожа на ветру (старый симаргл отдал Лене свой плащ, но озноб все равно пробирал ее до костей), появился Вик, шатаясь как пьяный. В четыре руки они втянули его на симорга, и крылатый пес взвился в чернеющее небо.
        …Слава Богу, в Ирии зверю хватило ума приземлиться прямо у подъезда их дома. Они кое-как взобрались на второй этаж, а потом Лена просто упала на кровать. Сил держаться больше не было…
        Во сне она увидела девушку, что дремала, опустив голову на клавиши пианино. Русые кудри рассыпались по накинутой на плечи ярко-желтой вязаной кофте. Где-то рядом с ней стояла тьма, но боялась подойти, боялась коснуться ее. Вокруг женщины светился мучительный ореол, как будто лед на солнце в декабре. Как вокруг того врача. А еще женщина напомнила ей ее сестру.
        «Как я любил ее,  — шепнул ей голос Сергея.  — Она была идеальна. Она и сейчас идеальна. Она ни за что не пустила бы город в себя. Она сопротивляется ему. Она стала мне запретной. А зовут ее Ольга».
        Ольга спала. Спали часы на стене над пианино. Спал огромный кот на маленьком кокетливом диванчике в углу. Спала длинная рапира на стене. Все, что было в комнате, спало вместе с хозяйкой, но скоро она должна была проснуться, а вместе с ней проснулась бы и Лена.
        «Не хочу, чтобы вы встречались»,  — сказал голос Сергея.
        «Молчи,  — ответила Лена, совершенно неуверенная, что говорит правильно.  — После сегодняшнего ты не имеешь права разговаривать со мной».
        «Я и не хочу с тобой говорить. Знаешь, что я сейчас валяюсь на своей кухне, истекая кровью? Твой друг хорошо меня продырявил».
        «Замолчи».
        «Ну уж нет. Если ты попала в мой сон, то я заставлю тебя испытать мою боль».
        И в тот же момент комната вспыхнула красным: скорчившийся Сергей появился на полу перед пианино, и лужа крови вокруг него появилась вместе с ним. Разве столько может натечь из плеча?..
        И Лена почувствовала, как ее собственная кожа на плече начинает лопаться, как кровь…
        — Нет!
        Клацнуло пианино пистолетным затвором. Ольга вскочила со стула — она проснулась — и шагнула прямо туда, где Лена находилась. И тотчас комната исчезла. Вместо нее возникла другая, побольше. Там были парты со стульями, на стульях сидели дети, а пианино у стены — гораздо больше, черное, а не коричневое, и с вертящимся стулом. Веселая учительница с розовыми от мороза щеками положила на подставку папку с нотами, открыла крышку.
        «Я сейчас сыграю вам то, что мне недавно принесли… Вещь называется „Судьба“».
        Один из детей, тощий черноволосый мальчик, скривил презрительно губы во взрослой усмешке и прошептал на ухо соседке, кудрявой русой девочке:
        «Если это судьба, то должна быть настоящая какафония! Не у кого из нас нет судьбы, которую можно было бы предвидеть».
        Девочка упрямо наклонила голову.
        «Это была я,  — шепнула Ольга, наклонившись к Лениному уху.  — А мальчика ты узнала».

9.

        Сон оборвался.
        Из-за распахнутого настежь окна веяло запахами летней ночи и яблок, плескалась река… Тишина и спокойствие вливались в комнату, их хотелось пить глотками.
        «Как странно,  — думала Лена.  — Я знаю, что со мной не случится ничего плохого, потому что все самое худшее уже произошло. Я сломалась и изменила себе и своим интересам».
        В этом был свой особенный кайф.
        Потом она сообразила: от кровати пахло табаком. Как-то странно…
        Девушка села, пошарила рукой на тумбочке у кровати; зажгла ночник. Огляделась.
        Это была не ее комната. Обстановка почти такая же — в меру спартанская, но без туалетного столика. Зато все стены покрывали… картинки.
        То есть, конечно, не только картинки. Там были гравюры, печатные и простые, карандашные и акварельные рисунки, фотографии… Гравюры и рисунки изображали местности, старинные дома, улицы, людей, одетых как в позапрошлом веке, странные пейзажи: дороги без линий ЛЭП и асфальтового покрытия, поезда, из труб которых шел дым… И — люди. Девушки в соломенных шляпках и с завитыми буклями по сторонам лица, мужчины с трубками в зубах, женщины с зонтиками и собачками на поводке, дети в коротких штанишках и юбочках… На некоторых картинках — смешные подписи с ятями и ерями. Рисунки отличались и качеством: сделанные на хорошей плотной бумаге и вставленные в рамку, просто обрывки, пришпиленные кнопками… обгоревшие на солнце и плохо различимые, заботливо обернутые в полиэтилен, иногда — подправленные шариковой ручкой… Все они, кажется, принадлежали разным авторам… некоторые вообще представляли собой обыкновенные заводские штамповки. Впрочем, большинство, как решила Лена, писала все же одна рука. Художника этого вряд ли можно было назвать настоящим мастером: он не привносил в пейзажи ничего своего, зато скрупулезно
и четко копировал настоящее, соблюдая мельчайшие детали.
        Были здесь и фотографии, причем больше, чем рисунков. Начиная от совсем старых: люди в старинных одеждах и неестественных позах (мужчины, в основном, в мундирах, женщины — с гладко зачесанными назад волосами). Очень много групповых, иногда отдельные лица обведены ядовито зеленым маркером. Потом — более новые. Начиная от видов забаррикадированных улиц с натянутыми кумачовыми плакатами «вся власть — советам» до фотографий «блошиного рынка» с китайцами и здоровенными бумажными сумками. Здоровый, чуть обгорелый по краю снимок, уже цветной: танки перед Белым Домом. Цветные, кстати, тоже всякие: и красивые студийные, и мелкие кодаковские, и любительские смазанные, и четкие профессиональные… Лица, лица, лица… Тысячи лиц, и все в беспорядке.
        Почему-то казалось, что если смотреть на них, если пробежать взглядом по удивительным образом расцвеченной живыми людьми стене, уловишь некую связь… Вот девушка взмахнула рукой на одной картинке… а на следующей фотографии вскинул руку партийный деятель, потом дети водят хоровод, потом вьется, упираясь в пыльное небо, пружинистый черный смерч… Лена почувствовала, что сейчас сломает голову, пытаясь уловить за сонмами картин то, что они никогда не изображали и изображать не могли. Некое внутреннее движение… некую скрытую суть…
        Но одна фотография…
        Она — единственная — была прикреплена к дверце шкафа. Лена решила, что делали ее недавно, может быть, несколько дней назад. Яркая зеленая листва деревьев, солнечный свет… На поваленном березовом бревне у реки (уж не на том ли, где вчера или позавчера Лена разговаривала с симпатичным призраком Сергеем Петровичем?) сидят трое. Высокий носатый мужчина с роскошной гривой рыжих волос и широкой улыбкой обнимает одной рукой очень изящную черноволосую девушку, похожую на японку. Другой рукой он машет тому, кто фотографирует. Чуть поодаль от них сидит Вик. То ли дуется на что-то, то ли тень неудачно легла…
        Видимо, этот рыжий и есть Артем.
        Господи, как же надо скучать по земле… Как же надо любить жизнь, чтобы…
        Тихонько, словно боясь, что ее застукают за разглядыванием кусочков совершенно не касающейся ее судьбы, Лена вышла из чужой комнаты и направилась по коридору к своей. Приоткрыла дверь. Заглянула.
        Оказалось — не зря осторожничала. На ее заправленной кровати полулежал, прислонившись к спинке и прикрыв глаза, Станислав Ольгердтович. Крепко вцепившись в него обеими руками и положив голову ему на грудь, спал Вик. Во сне лицо «корнета» было удивительно детским, но сам он ребенком все равно не выглядел. Может быть, потому что его кулаки сжимались на свитере Станислава Ольгердтовича так, как руки ребенка не сжимаются никогда.
        Станислав Ольгердтович открыл глаза, повернул голову в сторону приоткрывшейся двери и осторожно приложил палец к губам. Лена кивнула и тихонько вышла.
        Она спустилась вниз и села за один из столиков, не зная, что ей делать дальше. Спать не хотелось, выходить на улицу — тоже. Хотелось есть, но заглянуть на кухню тоже было лень. А кстати, кто здесь у них готовит?.. И откуда берутся продукты? Вчера вечером Лена никого не увидела, но микроволновка была… Вот странно… И холодильник был.
        Заскрипела лестница — это спускался Станислав Ольгердтович. Лена подумала, что шаги у него одновременно и тяжелые, и крайне осторожные. Он сел за столик напротив Лены, положил на стол большие руки.
        — Вик очень устал,  — сказал старый симаргл.  — Очень много сил потратил. Не мог заснуть… Насилу я его убаюкал,  — он как-то устало, едва ли не жалобно улыбнулся.  — Знаете, ужасно боюсь, что однажды он не вернется… Разрешите, закурю?
        — Курите, пожалуйста… А, может, будете ко мне на ты?  — робко предложила Лена.
        — С превеликим удовольствием,  — Станислав Ольгердтович пожал плечами, набивая трубку.  — И ты зови меня Стас. Корнет прав, обычно меня стесняют такие вещи, но… надо становиться современнее,  — он неуклюже подмигнул Лене.
        Она улыбнулась. Потом, помявшись немного, спросила:
        — Стас… вы не обидитесь, если я задам личный вопрос?
        — Ты про ту сцену, свидетельницей которой случайно стала?  — он вставил трубку в рот и затянулся.
        Лена робко кивнула.
        — Вы с Виком… любовники?  — спросила она и тут же прикусила язык.
        Станислав Ольгердтович так пронзительно посмотрел на нее, что Лена подумала: все, обиделся насмерть. С мужчинами такое случается. Но вместо того, чтобы ледяным тоном попрощаться и уйти, он вздохнул:
        — Лена, вот вас… тебя сегодня попробовали соблазнить. Юноша, которого ты любила. Много из этого получилось? Это было похоже на те женские романы, которые ты читала?
        Лена вздрогнула. Поднесла пальцы к губам, которые, казалось, еще саднили.
        — Это было… больно,  — призналась она.  — И неприятно. Каждое его прикосновение… как будто высасывало из меня что-то.
        — Это были прикосновения его души. Понимаешь, по сути у тебя ведь сейчас нет тела,  — он выдохнул дым, и сразу же их столик окутался белым, режущим глаза облаком.  — То есть я не могу точно тебе сказать, что именно собой представляет тело симаргла… для простоты лично я считаю что, что это,  — он провел свободной от рубки рукой вдоль туловища,  — овеществленная душа. В любом случае, о плотской страсти говорить не приходится. Она ведь в первую очередь связана с продолжением рода… а какое может быть для нас «продолжение»? В его же душе было очень много темного, злого — как и в душе любого живого человека. Это, кроме всего прочего, одна из причин, почему запрещены встречи с родственниками. Физический контакт с этим юношей ранил тебя, но ведь когда тебя обнимал Вик, ты чувствовала себя по-другому, верно? Смерть очищает нас от всего лишнего… поэтому, кстати, ты можешь полагаться на любого симаргла.
        — Вы… ты знаешь, что Вик меня обнимал… Откуда?
        Станислав Ольгердтович чуть улыбнулся в усы.
        — Я ведь провидец, знаешь ли… На современном языке это называется «экстрасенс», или «телепат»… Твои мысли, я конечно, могу прочесть только в самых общих чертах, но вот мысли человека, с которым вместе уже… дай скажу точно… сто сорок девять лет…  — он хмыкнул,  — они почти уже неотличимы от моих собственных.
        Лена попыталась представить себе, как это — когда ты не понимаешь, где кончается твоя личность, и начинается чужая, когда одна жизнь продолжает другую — и не смогла. И уж совсем не могла представить это в отношении Вика и Станислава Ольгердтовича. Они были настолько разные и так мало имели общего друг с другом… Она даже не заметила, чтобы они общались с какой-то особой сердечностью.
        Но, конечно, об этом она не стала спрашивать. Она спросила о другом.
        — А… этот Артем… он кто был?
        — Он был наш друг. Бывший солдат, бывший бард, бывший преступник и богохульник… Вряд ли тебе кто-то про него много расскажет. У нас это не принято,  — кажется, Станислав Ольгердтович избегал смотреть в глаза Лене.  — Но он ушел вслед за женщиной, которую любил.
        Ушел — значит умер? Наверное, да…
        — А куда попадают симарглы, когда умирают?
        Помолчав немного и еще раз выпустив дым, Станислав Ольгердтович ответил:
        — Не знаю.
        Потом добавил:
        — Иди-ка ложись спать, маленькая. Раз уж ты сразу перепутала спальни — то и оставайся в моей. Я все равно не засну сегодня. Да и к тому же, надо писать отчет. Жив ты или нет, бюрократия бессмертна.
        — Я не могу спать… Я все думаю: что будет с Сергеем?
        — Ничего.
        — Что значит «ничего»?
        — То и значит. Если мы не убили его сразу, то теперь, скорее всего, не доберемся. Будет стандартная процедура: наши маги поставят в астрале сетку, и, если он снова попытается призвать умершего… но, думаю, не попытается. Теперь, когда он столкнулся с последствиями своей деятельности… не знаю.
        — А кто такие хозяева?
        — Владыки зла.
        Лене захотелось засмеяться, но Станислав Ольгердтович был серьезен. Поэтому она только спросила:
        — И Сергей им служит?
        — Вероятнее всего.
        — Но он сказал, что не служит никому!
        — Их служители всегда сохраняют иллюзию свободы.
        — Иллюзию?
        — Да. Потому что свобода нужна для того, чтобы избирать свой путь. А их путь выбран за них, им лишь позволено определять мелкие телодвижения. Мы же свою дорогу избираем целиком и полностью, но уж когда избрали…  — Станислав Ольгердтович усмехнулся.  — Две стороны одной медали, если хочешь.
        — У этих… служителей хозяев… есть организация?
        — Мм… Большая часть — вольные старатели, каждый на свой вкус и лад. Так, шабаши иногда устраивают. К несчастью, даже по одиночке большинство из них сильнее, чем мы. Одно счастье, что они не так часто нам попадаются.
        — Что значит «не часто»? Ведь они постоянно творят зло!
        — Так и ведь мы не ангелы, маленькая. Мы вступаем в бой только тогда, когда речь идет о смерти. У нас просто нет сил ни на что иное. А вредить можно тысячами разных способов, и смерть, пусть даже смерть души — всего лишь один из них, далеко не самый страшный. А еще мы, если ты не забыла, тоже используем людей в своих интересах. Живых.
        — Да…  — Лена кивнула.
        Уж что-что, а это она помнила хорошо. Молодой врач, у которого вокруг головы словно светился весенний тающий лед. Врач, которого Лена не стала обманывать. Интересно, а почему — не стала?
        Может быть, потому, что его взгляд показался ей странным образом похожим на ее собственный? Но все равно, интересно, чем…
        Она вздрогнула от холода осознания.
        — Стас…  — она коснулась руки Станислава Ольгердтовича.  — Вы не подбросите меня на Землю? Я понимаю, что сейчас уже поздно, но…
        — Не так уж поздно,  — он пожал плечами.  — Всего-то девять вечера. А зачем тебе?
        — Живыми людьми нельзя пользоваться.
        Разумеется, нельзя. С живыми людьми вообще нельзя поступать, как тебе угодно, нельзя навязывать свои желания, потому что иначе любовь повернется горькой болью, сжигающей сердце, а чудо станет отчаянием.
        Ну и что, что она не стала обманывать его. Все равно, она добавила к его ноше еще груза. Как бы часто он не объявлял смертный приговор — он, совершенно определенно, не привык к этому, это было видно по его лицу. Так почему Лена так легко забыла? Забыла, тогда как ее саму нагружали без меры… и пора бы уже знать, что это такое — быть орудием в чужих руках, пусть даже и добрых.

10.Из мемуаров черного мага

        Как же это тяжело — умирать. Лежать на холодном снегу — всегда только снегу — и чтобы кровь вытекала из жил. Как же это тяжело — держать в стынущих пальцах мертвую голову той, кого любишь, и понимать, что мир — полная и пустая бессмыслица, в которой нет ни борьбы, ничего. Жизнь не стоит того, чтобы ей дорожить. Почему в этой комнате паутина на стенах? Потому что в ней никто не живет. Почему эта женщина играет на пианино? Потому, что не может иначе. Что ей делать? Мертвые звуки падают в пустоту, где ничего не было.
        Моя кровь пропитывает паркет. Все правильно. Это ведь бывшее дерево. Кто его знает, если на него прольется достаточно живительной влаги, он, может, оживет. Но почему так тяжело кругом? Почему пустой круговорот бесконечных дней видится впереди, как будто я не умираю здесь, за спиной у Ольги, которая не обращает на меня внимания?..


        У меня не так же много желаний было в жизни. Все, чего я хотел последнее время,  — получить эту девушку полностью, чтобы она была до конца моя. Я поддался безумной надежде и, как всякий безумец, заплатил за это тем, что потерял какое-либо основание для дальнейшей жизни. Все, что было,  — все рассыпалось под пальцами.
        Но в моих жилах — сила воли. В моих жилах плод страданий моих предков. Значит ли это, что я сдамся так легко?
        — Умираешь?  — спросила Ольга, не прерывая игры. Короткие резкие звуки ее слов ритмом прибоя пульсировали в моей голове.
        — Возможно,  — с трудом проговорил я.  — Я… вытащил копье…
        — Дурак,  — холодно произнесла она.  — Оно бы не причинило тебе вреда. Симарглы убивать как следуют не умеют, хоть и тешат себя надеждой, что делают это лучше других.
        — Почему ты бросила меня?..  — задал я вопрос, который задавал каждый раз в снах. Я ведь умел вызывать правильные сны. И она умела тоже. Но никогда не уходила от меня, встречалась лицом к лицу. Или спина к спине, как сейчас.
        — А почему ты сделался таким, какой ты есть? В этот последний час ты мне солжешь?  — нет, она не повернулась, но я словно бы мог видеть ее глаза: серые, прозрачные до самого дна. В Ольге никогда не было ни капли загадки.
        — Я выживу…  — сказал я.
        — Зачем?  — холодно спросила Ольга.  — О нет, я бы первая сказала тебе «живи»… если от этого была бы польза. Зачем на свете может существовать такой человек как ты?
        — Чтобы вернуть ее,  — кажется, я бредил.  — Я верну ее, во что бы то ни стало…
        — Ну-ну…
        Звуки пианино пропали. Стук отодвигаемого стула. Шорох раздвигаемых штор. Стук оконной рамы. И свежий ветер, ворвавшийся в комнату.
        — Зачем она тебе?  — в реве ветра я слышал ее слова.  — Зачем?
        — Ты знаешь, каково это…  — я шептал, может быть даже, мои губы шевелились совершенно бесшумно, но мне это было все равно.  — Ты знаешь… каково это… когда никто не смотрит на тебя?.. Когда никто не видит тебя?.. Смотрит, и не видит… Или видит не то, что надо?..
        Мир был сумрачен и напоен тенями, но это его нормальное состояние. Я знал теперь, что выживу… я с самого начала это знал. Я не могу умереть, пока у меня есть шанс сделать так, чтобы Лена снова посмотрела на меня… Пусть увидит меня! Хотя бы один только раз…
        Ветер подхватил меня, отодрал от высохшей лужи крови на полу, и понес, легкого и невесомого, в свинцово серое небо над городом. Улетая, я успел увидеть лицо Ольги — увидеть по-настоящему. Ее мягкие губы произнесли:
        — Это не любовь… Любовь — это совсем другое.
        И Лена сказала из пустоты: «Любовь — это еще не все».

11.

        Когда я открываю дверь, в моей квартире всегда пустота. Не знаю, как это назвать еще. Это ведь не одиночество — я вовсе не чувствую себя одиноким. Это не холод: у нас центральное отопление, и до самого мая батареи работают едва ли не в режиме ядерного реактора. Это не темнота: как я уже сказал, у нас очень светло.
        Не знаю, почему я вновь и вновь возвращаюсь к этой теме. Пустота. Да, она ждет. Когда дойдешь до предела, когда сломаешь мозги, размышляя, к тебе порой приходит ослепительное понимание того, что это такое есть. Но увы — как любым озарением, этим нельзя поделиться. Может быть, вам будет достаточно просто прислушаться к тишине, чтобы вы поняли меня?..
        Так или иначе, сегодня я не просто понял, но и даже смог определить словами, что оно такое. А помогла мне Лена.
        Лена — эта та пациентка, о которой я писал вчера. Бледная девочка с разноцветными глазами. Сегодня, полдесятого вечера, она позвонила мне в дверь.
        Я открыл. Она стояла на пороге, слегка порозовевшая от смущения, что очень ей шло и делало, по крайней мере, похожей на живого человека. Вчера она запомнилась мне не в последнюю очередь именно почти неестественной, почти призрачной бледностью.
        — Здравствуйте,  — тихо сказала она.  — Вы помните меня? Меня зовут Лена.
        Я был крайне удивлен, причем неприятно. Ничего хорошего от визита больных на дом ждать не приходится… а что плохо вдвойне, где-то она достала мой адрес. Где, интересно? Неужели медсестры дали?
        — Что вам нужно?  — спросил я ее, стараясь не пустить в голос резкость. Я помнил, чем она зацепила меня: у нее был смертельный диагноз, а она держалась не то что хорошо… она держалась странно, как держаться в романах, но не в реальной жизни. Однако, как бы то ни было, рак есть рак. Боль настоящая, с ней не шутят.
        — Я просто хотела сказать вам, что за меня не надо переживать,  — улыбнулась Лена.  — Я умерла позавчера, у подъезда своего дома. Сегодня меня похоронили. Если хотите, можете съездить на кладбище, посмотреть на могилу. На вас нет вины еще за одну смерть.
        Почему-то у меня даже мысли вызвать скорую не возникло. Может быть, потому, что Лена опять говорила не как в жизни, а словно повторяла отрепетированную роль. А еще потому, что мне очень хотелось верить той части ее фразы… «на вас нет вины еще за одну смерть».
        — Заходите,  — сказал я.  — Выпьем чаю, поговорим.
        Я впустил ее, тщательно запер обе входных двери (в том числе и на цепочку), провел Лену сразу в кухню — в мою светлую кухню, залитую ослепительным светом яркой люстры под потолком, и оставил там, на фоне темного окна и белой пластмассы стола и шкафов. Бледная, разноглазая девочка в зеленом свитере, тонкая и темная, как мазок самой маленькой кисточкой…
        Сам я только на секунду завернул в ванную — там у нас в шкафчике стоял пузырек с валерьянкой.
        Когда я вернулся в кухню, никого уже не было. Только на столе лежал листок из блокнота, где крупным, чуть корявым почерком было размашисто начертано: «Я же сказала, что не надолго!»
        Вот и все.
        Я не знаю, кто она и что ей было надо. Призрак? Видение? Мой бред? Необыкновенно талантливая сумасшедшая иллюзионистка?..
        Некоторое время я стоял так в коридоре, потом встряхнул головой и быстренько проверил входную дверь (заперта на цепочку), заглянул во все комнаты. Даже под маминым столом проверил, и, естественно, никого не нашел. Так меня и застал Вадим, вернувшись откуда там он собирался возвращаться: сидящим за столом с отсутствующим видом.
        — Что случилось, старик?  — спросил брат слегка встревожено.
        — Ничего,  — ответил я.  — Совсем ничего.
        Меня подмывало сказать что-то вроде: «Ко мне приходило привидение». Я знал, что тогда Вадик первым делом поинтересуется: «Красивое, или нет?» А вот что отвечу — не знал. Пожалуй, все-таки нет. Но вселяющее надежду.
        Вместо этого я спросил:
        — Где ты был?
        — На похоронах,  — ответил Вадик с понятной мрачностью в голосе.  — У Кати сестра умерла.
        — Кати? Какой Кати?
        — Я вас познакомлю. Она завтра к нам зайдет, за книжкой. Я вафель испеку. Ты крем с утра не сделаешь? У тебя вроде завтра выходной.
        — Да.
        Вадим удовлетворился моим ответом и отправился куда-то — должно быть, мыть руки и ужинать. Я никуда не двинулся. Мною овладели странные апатия и усталость. Мне все было все равно — даже то, что завтра действительно выходной, и не надо никуда спешить, и пациентов я своих не увижу… совсем не увижу. И вообще людей можно не видеть. И можно думать о пустоте… Просто не спеша думать о пустоте, что заволакивает мысли. О пустоте, что ждет за каждой дверью. О пустоте, что неминуемо дождется.
        Все-таки хорошо, что ко мне приходило привидение. Все-таки, одной меньше… Вроде бы я врач — а чувствую себя Хароном.
        Вадик, уже в домашних тренировках и тапках, появился в дверях маленькой комнаты.
        — Вот,  — он прошлепал ко мне и сунул в руки фотографию в прозрачном футляре.  — Это Катя. С подругой. Катя — с короткой стрижкой.
        На фотографии было две девушки. Одна — очень красивая, кудрявая — светлые волосы рассыпались по плечам, часть уложена в живописном беспорядке, голубоглазая, с улыбкой не то кинозвезды, не то фотомодели, которая, как ни странно, получалась у нее достаточно убедительно. Она прижималась щекой к щеке другой, худенькой девчонки с рыжевато-русыми волосами, на лице — одни глаза, губы поджаты.
        — Ей же лет четырнадцать всего,  — слегка удивился я.
        Я бы решил, что Вадим скорее увлечется сдобненькой.
        — Почти шестнадцать,  — возразил брат.  — В этом году школу кончает.
        Я еще раз бросил взгляд на фотографию, просто машинально. И мне показалось… странно. Показалось, что с фотографии на меня смотрит Лена, только не из тьмы, а из света. И подумалось: «А они похожи…»
        Сестра умерла.
        — Вы похожи, старик,  — сказал вдруг Вадик.  — Вы с Катей. Уж не знаю, чем. Вокруг вас обоих словно лед светится.
        — Лед?  — машинально переспросил я, не понимая толком, что говорю.  — Разве что над пропастью… Ей богу, Вадь, я чувствую себя таким опустошенным.
        Вот так. Сказал — и не сказал ничего. Потому что заезженные слова ничего не могут выразить.
        Брат не то улыбнулся, не то — скорее просто губы дрогнули. Может, и не улыбаться собирался совсем.
        — Пустота внутри — это даже хорошо,  — произнес он шутливо-наставительным тоном.  — В пустоту можно принять другого человека.

        Эпизод II. Уроки города

        И спросил владыка Зла:
        «Кто ответит за козла?!»

    Ладыженский О. С.


0.

        Они валялись на крыше сарая. Кругом сплошное сено — целое море сена. Сухое, почти труха. Пахло пылью. Над крышей вверх гигантской шахтой уходил облачный туннель, и стены его бугрились мягкими кремовыми выростами. Не то мы на дне колодца, не то там наверху — дно. Из глубины туннеля светило солнце, отбрасывая блики, и если смотреть прямо на него, небо вокруг казалось темным.
        — Хорошо,  — сказала Лена.
        — Еще как,  — подтвердил Вик.  — Только прохладно.
        И в самом деле, сейчас, весной, было еще не очень жарко. Можно сказать, вообще не жарко, хотя солнце уже пригревало так, что можно было отказаться от курток, обходиться одними свитерами.
        — Когда-то тут было лесничество,  — рассказывал Вик.  — Жил тут лесник, и было у него три сына. А потом…
        — А потом появилась Сивка-Бурка…
        — Потом тут неподалеку построили нефтезавод, и лесничество закрыли. Лесник скоро умер, сыновья в город перебрались. А русалки погибли.
        — Какие русалки?
        — Тут пруд рядом. В нем русалки жили. Думаешь, откуда я это место знаю? Когда мы со Стасом и… с кем же? Да, с Викой! С нами тогда Вика была… в общем, когда мы взяли этот регион, предыдущие наблюдатели нам пруд сдавали на контроль, как одно из самых опасных мест. Как сейчас помню: в болотных сапогах, по колено в тине, ходил с этими девицами беседовать.
        — Красивые?
        — Это сложно объяснить. Полуразложившиеся они были. Но красивые — да. Красота жути. Как будто уродство пытается стать чудом… или выродившееся чудо, не знаю. Когда я потом нашел их, превратившимися в грязь, я подумал, что это облегчение.
        — Как это в грязь?
        — А так. Прихожу: и весь пруд забит тиной. И кое-где тина имеет вид человеческих тел. Стрекозы жужжали, а в основном тишина была…  — Вик помолчал, давая почувствовать, как тишина… но сегодняшняя тишина была мирной, спокойной, пронизанной солнцем.  — У них другой род существования, чем у нас. Они — остатки былых пережитков, дремучие углы людских верований. Когда вера иссякает, они иссякают вместе с ней. Они — одна из попыток людей совладать со смертью. Такова жизнь.
        Тихо шумел лес пока еще голыми ветвями. Но трава была: свежая, зеленая, она отросла везде — где можно и где нельзя. Она была хороша, как чужая ошибка. Лена подумала, что соскучилась по траве.
        — А что случилось с этой Викой?
        — Ничего не случилось, если хочешь, я вас познакомлю. Она ушла в тройку Совчука. А к нам пришел Артем.
        — А Артем погиб?
        — Погиб.
        — Убили?
        — Не знаю. Может быть, сам. А может быть, убили.
        — Это как?
        — Можно, я не буду пока тебе рассказывать?  — Вик повернул к ней лицо, и Лена поразилась, как же он был серьезен. В серых глазах плескались солнечные блики и еще какая-то печаль.  — Не самая приятная тема. Может быть, поговорим о чем получше? Вот, например, ты знакома с Каринкой?
        — Нет, а кто это?
        — Карина Георгиевна Джугашвили… нет-нет, не родственница, не смотри на меня так! Просто однофамилица. Считается одним из лучших городских магов Тринадцатого отделения. Она тебя будет учить городской магии.
        — Городской?
        — Ага. Помнишь, я тебе говорил? Ты никогда не задумывалась, что город — это живое существо?
        — Нет. С чего бы?..
        Шумели голые ветки. Тихо, как играющий котенок, шебуршала трава. И облачный тоннель, раздуваемый ветром, медленно, медленно разъезжался над их головами.
        — Это очень важно,  — сказал Вик.  — Когда ты это поймешь, мы, наверное, все тебе расскажем.
        — Мне нравится это «наверное».
        — Ты не понимаешь, Лена. Ты видишь этот лес?
        — Да.
        — Представляешь, как там летом? Земля хлюпает под ногами, все влажно, все растет… это чаща, через нее не продраться. Пойти некуда. От горизонта до горизонта — пустынь, которая облекает тебя. Солнце, которое светит, никогда не погаснет. Вода, которая питает, никогда не иссякнет. Лес, который страшит, никогда не кончится. Ты можешь это представить?
        Лена попробовала. В голове вставали какие-то картинки, как из фильма: море тайги под крылом самолета, солнце, которое встает над льдинами, пестрые полосы моря, густые заросли папоротника между бесконечных, как столбы храма, сосен…
        — Не можешь,  — прокомментировал Вик.  — Для вас, выпускников современных школ, природа давно превратилась в картинку из учебника, в графики и диаграммы. А это среда. Это пространство. Это мир, который хочет поглотить тебя, растворить в себе, сковать.
        — А город?
        — А город хочет тебя выпить.
        — Не понимаю…
        — И не поймешь уже. Пока ты жила в нем, ты была девочкой, и город давал тебе. Он учил тебя, он формировал тебя, как одну из множества клеток, которые дают ему самому жизнь. А потом он потребовал с тебя то, что дал.
        Вот это представлялось даже слишком хорошо. Смерть, когда никто твоей смерти не хотел, страх, когда никто не пугал тебя, боль, когда никто не причинял тебе зла. Сцепление случайностей. А почему это произошло? Потому что каждую ночь в городе какая-то девочка обязательно погибала у обледенелого подъезда, или у неаккуратной помойки, или в темной подворотне, или сгорая в бензине из пробитого бака… и не было никаких гарантий, что в следующий раз это не окажется Лена Красносвободцева.
        Вот и оказалась.
        Природа дает тебе жизнь, чтобы рано или поздно поглотить, и элементы, составляющие твое тело, станут землей, травой, болотом, облаками… грязью. Город дает тебе жизнь, чтобы твои страхи, твои надежды, твои любовь и ненависть наполнили его утробу, а потом он сыто отрыгнет тебя умирать на обочине.
        — Это страшно,  — сказала она, содрогнувшись.  — Что-то поглощает, что-то иссушает… Неужели нет альтернативы?
        — Нет,  — голос Вика был безразличным,  — нам это не страшно. Это жизнь. Так всегда. Тебе что-то дают, а что-то забирают. Но теперь тебе такое не грозит. Понимаешь, ты же симаргл. Ты из всего этого исключена.
        Золотые солнечные блики. Трухлявое сено. И никого кругом. Ни одного человека на многие-многие километры вокруг, даже русалок нет. Только деревья, одинаково высокие, одинаково шумящие. И какие-то букашки ползают в сене. И воздух медленно движется по кругу над Землей. И наша звезда греет. А Лена на самом деле не имеет к этому никакого отношения, как и к жизни города. Потому что она мертва. Этот мир перемалывает живых в своей мясорубке, но ее это уже не касается.
        Приятное чувство избранности и горечь… горечь, такая, что ей можно захлебнуться.
        — Господи,  — прорвалось у Лены.  — Как же одиноко!
        Вик помедлил с ответной репликой, но все-таки спросил:
        — Ты любишь этого мальчика?
        — ?
        — Как его… Сергея Морозова.
        — Черт его знает…  — устало ответила Лена.
        Она на самом деле не знала. Если это была любовь, то определенно не та, что прежде, и уж точно совсем не такая, какой ей, по мнению Лены, полагалось бы быть. Раньше она смотрела на него и думала: «Какой он клевый!» Теперь она вспоминала его — и у нее начинало тупо, неясно болеть в животе, словно там ворочался, шевеля клешнями, огромный краб.
        — Я понимаю, что это немножко не то,  — Вик говорил серьезно, как говорят только об очень важных вещах,  — но я очень привязался к тебе, Лена. Даже полюбил тебя. Ты очень хорошая девочка. И Стас… ты похожа на его дочь, знаешь?
        Лена сглотнула. То, о чем Вик говорил, это было человеческое, очень человеческое… совсем не то, что его объятие тогда, на крыше девятиэтажке. И в то же время Лена подумала, что человек никогда не сказал бы об этом так прямо, как сделал Вик. В словах чувствовалась бы какая-то фальшь, потому что человеческие чувства такие хрупкие — иногда они умирают, если они говоришь вслух. Вик шел прямо навстречу.
        — У Стаса была дочь?
        — Была…
        Стас и Вик — это не совсем ее семья, и никогда не станут тем, что у нее было, или тем, что могло бы быть. Но все-таки… Они вместе живут и вместе работают. Наверное, это нечто большее, чем дружба… или может стать со временем.
        Облака почти разлетелись, небо открылось высокое и чистое — пустое.
        «А совсем недалеко под этим небом,  — подумала Лена,  — лежит большой город. Ходит множество людей. У каждого из них своя судьба и свое будущее, которого они не знают».
        — Вик, почему ты так любишь крыши?  — спросила Лена неожиданно для самой себя.
        — Все любят крыши,  — слегка удивился он.  — Почем я знаю, почему! Наверное, ближе к небу себя чувствуют.
        — Я о том и говорю!  — Лена даже села.  — Но у вас-то тоски по небу быть не должно.
        — Да?  — Вик тоже сел, прикрывая лицо ладонью от яркого света.
        Облака разошлись совсем, и солнце било в двух симарглов яростно и торжествующе.
        А потом Вик сказал серьезно:
        — Может быть, это тоска по раю, которого нам не досталось?

1.

        Утра в Ирии были зябкие и прохладные — как в комнатах, где никто не живет. А закаты, напротив, удивительно теплые, словно бы мир напитывался к вечеру человеческим теплом. Но будущее для настоящего не служит утешением, увы,  — и Лена сжимала в карманах продрогшие кулаки, пока шла через луг, на котором обычно паслись симорги. Сегодня здесь никого не было, и густые, особенно черные рассветные тени от сосен ближней рощи упали на росу, похожие на прутья тяжелой чугунной решетки. И на этой решетке, как на фоне шахматной доски, стоял, вскинув голову к небу, один-единственный симорг. Смотрел на сплюснутый красно-оранжевый шар солнца, всплывший над рекой, на слепящую дорожку воды.
        Вик — или Стас?  — рассказывал ей, что симорги не очень любили рассвет. Они выходили на пастбище тогда, когда солнце уже поднималось и теряло багровый оттенок. Ночью они спали в сосновой роще или выше по реке, где были намыты водой известняковые пещеры.
        А этот симорг, такой же черный, как и решетка теней, глядел на солнце так, как будто для него ничего не было важнее.
        Наверное, это и был симорг Каринки.
        Когда Лена приблизилась, то поняла, что ожидает ее не только крылатый пес, но и его хозяйка. Просто последнюю на фоне симорга было не разглядеть. И даже вблизи они слегка сливались, потому что зверь оказался не черным, а рыжевато-каштановым, как небо сейчас, и Карина Джугашвили — ему в масть. Огненно рыжая, и даже глаза — тепло-карие, с красноватым отливом. А выражение глаз — холодное. Еще Карина носила оранжевый сарафан в крупных желтых подсолнухах, и выглядела лет на четырнадцать, не старше.
        — Карина Джугашвили,  — она протянула вперед худенькую ладошку.
        Лена поколебалась, потому что не сразу поняла, чего от нее хотят, но руку пожала. Ответное пожатие Карины было не очень крепким, хотя девочка явно старалась.
        — Елена Красносвободцева.
        — Подходяще,  — Карина улыбнулась уголком рта, так, как будто знала про Лену что-то неприятное.  — Ну что, забирайся, да полетели.
        — Что, прямо сейчас?
        — Ага. Знакомься, его Вихрь зовут,  — Карина потрепала гиганта по плечу.
        Вихрь покосился на Лену доброжелательно, но, в общем, отстраненно.
        — Очень приятно,  — произнесла Лена слегка нервозно, но погладить его не осмеливалась: даже их Голиаф пока реагировал на нее своеобразно. Стас говорил — это потому, что она еще не прожила в Ирии достаточно долго и не приобрела запаха или чего там другого, что нравится этим зверям в симарглах.
        Карина ловко вспрыгнула на собаку, и попросила Вихря лечь, чтобы Лена смогла — далеко не так изящно — на него вскарабкаться.
        Толчок задними лапами… душа уходит вниз, куда-то на уровень желудка… Еще через несколько секунд Вихрь пробил облака.
        Этот симорг и в самом деле оправдывал свое имя. Он летел быстро, исключительно быстро, куда быстрее, чем Голиаф. Лена даже подумала, что он похож на рыжую молнию, но не успела.
        А в следующий момент они вынырнули из-под облаков уже в городе. И… черт побери, едва не врезались в телебашню.
        На сей раз они оказались низко, почти на уровне крыш. Лена не выдержала, и закричала, симорг заложил крутой вираж, все завертелось у нее перед глазами. Это походило на аттракцион, только не бывает таких аттракционов, когда вокруг тебя кружатся дома, все еще голые кроны деревьев, потом очень-очень близко мелькают бензиновые лужи на мостовой, потом — кузов машины, потом — настороженно-безразличное лицо какой-то крашеной блондинки средних лет со вторым подбородком. А потом — хоп!  — и Вихрь приземлился. Да ни где-нибудь, а на крыше Сибади.
        Сибади — это Сибирский Авто-Дорожный Институт. По классическому университету, где училась Лена, ходили слухи, что там диплом можно купить как нефиг делать. Может, и можно. Но крыша у института хорошая, большая…
        Лена буквально скатилась с собачьей спины на гудроновое покрытие.
        — Они… не видят нас?  — просипела она.
        — Разумеется,  — с великолепным безразличием пожала плечами Карина.  — Когда хотим, мы можем быть невидимыми.
        Лена не знала, почему симарглы так любят крыши. Честное слово, не знала. На крыше она была второй раз в жизни и ей это, честное слово, не нравилось — грязно, сыро, безлюдно. Крыши — это пустыня, место, для людей не предназначенное. Как ни странно, оно дальше от неба, чем наши улицы. Когда мы внизу, среди потоков транспорта, небо реет или висит — в зависимости от того, насколько поэтично вы настроены — над домами, и является как бы фоном нашей обычной жизни. Здесь, на крыше, небо оказалось буквально повсюду. Не драгоценная крышка сундука, а неуютная, влажная стихия, пустая и безжалостная. Лена зябко подумала, что ей очень жалко птиц.
        — Вот мы и на месте,  — Карина огляделась.  — Ну-ка, чему тебя научил Вик? Вероятно, игре со стихиями?
        — Что-то вроде того,  — осторожно сказала Лена, вспомнив дракона, которого она тогда вызвала невесть откуда. После она ни разу так не смогла. Они с Виком занимались, Лена послушно закрывала глаза и пыталась представить себе то, что представляла тогда, вызывать те же чувства, что тогда испытывала, но все было бесполезно. У нее не получилось. Вик сказал, что так бывает.
        — Ясно,  — Карина скептически кивнула.  — Подойди, пожалуйста, к краю крыши. Так близко, как осмелишься.
        Вдоль крыши шел небольшой бордюрчик, так что Лена не поняла, в чем смысл предостережения. Тем не менее она подошла, почувствовала, как холодный бетонный край уперся ей в колени. Ветер бил в лицо, глаза слезились.
        — Что ты видишь?  — спросила Карина.
        — Крышу дома напротив.
        — А если повернуться кругом?
        — Крыши и многоэтажки.
        — А если налево?
        — Развязку на Левый Берег, мост.
        — А Иртыш видишь?
        — Вижу.
        — А телевышку?
        — Да.
        — А остановку?
        — Вижу.
        — А теперь скажи, про что я не спросила.
        Лена размышляла секунды две.
        — Еще три остановки?
        — Нет.
        — Ну тогда… переход?
        — Нет.
        — Пиццерию?
        — Не гадай. Тут все элементарно. Я не спросила про людей.
        Что-то в этой простой фразе — может быть, тон, каким она была произнесена — заставил Лену обернуться к Карине. Та стояла на черном поле крыши, в своем рыжем, раздуваемом ветром сарафанчике, в веревочных босоножках, скрестив руки на груди. Лена не могла видеть ее глаз, но девушке чудилось, что в них насмешка и неодобрение. Тогда Лена даже слегка рассердилась — еще чего, учить ее вздумали!
        И тут Карина подошла к ней, оперлась коленом на край парапета, положила одну руку ей на плечо и доверительно прошептала на ухо:
        — Люди — равноправная часть пейзажа. Привыкай к этому. Их слишком много, и поэтому они мозолят глаза, но так быть не должно. Надо помнить, что они есть. Потому что люди — это пища и строители города. И не бойся страха.
        — В смысле?
        — Ты не встала на парапет. Почему ты боишься упасть?..  — почти проворковала Карина, и с силой толкнула Лену.
        Девушка неловко взмахнула руками, попробовала удержать равновесие, вцепиться хоть в ту же Карину — но рыжая внезапно приобрела гибкость ртути, увернулась легко и как бы даже презрительно. Край парапета тоже увернулся, даже не попал по пальцам, а вот улица, заплеванная мостовая полетела навстречу… И окурок… Ох, хоть бы не окурок!
        Мостовая ударила по лицу жгучей болью. Кажется, так больно Лене не было никогда. Кровь… какие-то алые полосы на черном.
        А еще — безумие, отсутствие разума, которое подступило самым краем. Мыслей нет. Смысла нет. Понимания нет. Чувств — и тех нет. Только что все было, и вот — ничего. И тела тоже нет, а вместо него — что-то отвратительное, что-то растерзанное, что-то, мучающее ее, хотя оно ей и не принадлежит.
        — Ну что, вставай, лежебока?  — насмешливо произнес голос Карины. Ее загорелая нога с обломанными ногтями, грязная подошва босоножки оказались совсем рядом с лицом Лены.
        Девушке внезапно очень захотелось подняться на локтях и плюнуть кровью в лицо Карины, как, бывало, делали это партизаны или храбрые наши разведчики в старых фильмах, но поняла, что подняться не может. И вообще она сейчас умрет. Во второй раз. И никто ей не поможет.
        — Вставай,  — в поле зрения Лены оказалась ладонь Карины, под стать ноге: такая же худая, с тоненьким браслетом из бусинок вокруг запястья.
        И, не зная почему, проклиная саму себя, Лена все-таки как-то смогла выпростать руку, чтобы подать навстречу… и встала.
        Боль все так же терзала ее, но уже не мутилось в глазах. Более того, боль с каждой секундой становилась слабее.
        А Карина оказалась ниже и так не очень высокой Лены почти на две головы.
        — Вот видишь,  — сказала она.  — Бояться не надо. Не так уж и много костей ты сломала.
        — Ты идиотка!  — только и смогла высказать Лена.  — Я же убиться могла!
        — Это ты идиотка,  — Карина показала на пятна крови на мостовой.  — Тебе бояться нечего. Кто тебя убьет? Ты в руке Божьей. Если пальцы ее разожмутся, то смерть настигнет тебя, но не раньше. А разжаться эти пальцы смогут, только если ты сама попросишь Его об этом.
        Лена молчала, тяжело, переводя дыхание. Тошнота, черное мельтешение в глазах уходили с каждым вздохом. Боль исчезала. Лена подумала: должно быть, забавное зрелище со стороны — видеть, как затягиваются раны быстрее, чем свертывается вытекшая из них кровь. Хотя, наверное, куда менее эффектное, чем это снимают в Голливуде.
        — Это что, был первый урок?  — спросила она наконец.
        — О нет,  — Карина улыбнулась, показав необыкновенно крупные клыки.  — Это, так сказать, только вводная.

2.

        Довольно трудно иногда сообразить, как же общаться с людьми, с которыми живешь рядом. В Морском доме, согласно лекции Вика, жили еще Ирина Ламина, Матвей Головастов, мусульманин Мехмед, фамилии которого не знал, наверное, никто, кроме Сергея Петровича, и группа Глумова — троица приятных молодых людей (Глумов, Черненко и Саахидзе), которые регулярно делали Лене комплименты, встречая ее в коридоре, но появлялись в доме очень редко, ночуя непонятно где.
        С Мехмедом, как ни странно, оказалось проще всего. Это был небольшого роста азейбарджанец, умерший где-то в середине века. Он казался живым ископаемым: морщинистый (хотя нестарый еще), косолапый, меланхоличный, с отрешенным взглядом карих глаз. Как-то он заговорил с Леной на кухне, когда она с утра пыталась сделать себе яичницу (как правило, большинство симарглов не готовили, а довольствовались тем, что находили в холодильнике — холодильник пополнялся всеми, кто вспоминал забежать в магазин, будучи на Земле). Он спросил у нее, умеет ли она готовить «яичницу по-кавказски», а когда она ответила, что нет, показал, как. И вообще оказался приятным, хотя излишне словоохотливым собеседником. Как выяснилось, он входил в тройку весьма известного в среде симарглов Рюмина (три пятых сплетен, которые обычно пересказывал Лене призрак, касались именно этого персонажа), и мог много чего рассказать интересного о своей работе в Петербурге.
        А вот с остальными как-то не сложилось. Ну, с троицей молодых парней («полярники» — называл их Вик, они работали в Салехарде) понятно, они почти и не появлялись в поле зрения, однако остальные… Ирина Ламина почти все свободное время просиживала в своей комнате. Ходили слухи, что ей удалось протащить с Земли компьютер и каким-то образом подключить его к Интернету. Лена попробовала с ней подружиться (хотя Вик заранее отсоветовал): ей было что-то около двадцати пяти, и самое главное, она умерла всего два года назад,  — стало быть, из одного с Леной поколения. Однако почти ровесница недвусмысленно дала ей понять, что ни в чьем обществе не нуждается, и едва ли не хлопнула дверью у Лены перед носом.
        Что касается Матвея Головастова, то он самой Лене не нравился — прежде всего, внешне. Мрачный, круглоглазый, он расхаживал взад-вперед по холлу, бормоча что-то себе под нос и высоко поднимая голенастые ноги, как будто перешагивая через невидимые препятствия. Ну чисто аист. По словам Вика, он был очень сильным эмпатом, страдал от этого, потому что не мог экранировать чувства других людей, и почти ни с кем не общался. Вик считал, что он на самом деле скрытый мазохист, иначе давно бы уже научился отключаться, как то умели все остальные немногочисленные эмпаты тринадцатого отделения, какая разница, какого уровня талант. «Впрочем,  — добавил Вик со смешком,  — чего еще ждать от доцента марксизма-ленинизма!» Один раз Лена попробовала завести с Головастовым разговор, но это получилось очень неумело и, кажется, эмпат посмотрел на нее особенно высокомерно. С тех пор она всегда проходила мимо без всяких телодвижений.
        Зато с призраком — Сергеем Петровичем — Лена болтала помногу и часто. Он был неиссякаемым источником сплетен, еще более обширной «энциклопедией Ирия», чем даже Вик, хотя и попал сюда позже (вроде бы). Добиться, за какое прегрешение его лишили плотного тела, Лене так и не удалось. Зато она выяснила, что он был официальным секретарем и помощником всемогущей Софьи Алексеевны, каковым качеством чаще всего пренебрегал, предпочитая выступать в амплуа доброго дядюшки.
        Лена думала: а окажись она в таком положении, как у него, нашла бы в себе запасы оптимизма и жизненных сил?.. Ох, вряд ли. Скорее бы, шаталась вокруг и ныла.
        Кстати, о нытье. По этому поводу Лена начинала просто ненавидеть себя во время занятий с Кариной. Рыжая малявка доводила ее буквально до судорог. Она была невыносима. Она много требовала, хотя по большей части ее уроки проходили едва ли не в форме притч, рассказываемых на заваленке. Она умела озадачивать. И, что самое худшее,  — при своей тщедушной, недокормленной внешности, она вела себя как шестидесятилетняя старуха.
        Для последнего у нее некоторые основания были.
        От Сергея Петровича Лена узнала, что Карина Георгиевна Джугашвили родилась в 1939 году, в Москве. Умерла же она в пятьдесят третьем, да не как-нибудь, а будучи задавленной толпой на похоронах Сталина. Этого Карина не скрывала, и даже любила горько пошутить: «Самая верноподданническая смерть». Кроме того, Сергей Петрович рассказал под большим секретом: когда Карина только попала к симарглам, для нее самым крупным огорчением было то, что ее не успели принять в комсомол. Теперь же Карина большевиков ненавидела, ненавистью холодной и рациональной.
        Вела Карина себя почти на свой «календарный» возраст — по крайней мере, Лене казалось, что именно подобного поведения следует ожидать от высохшей желчной старухи. Это ее в Карине раздражало: Вик-то вон ничего подобного из себя не изображает, хотя мог бы! Но она скоро поняла, что соответствие «возрасту» в Ирии — дело вкуса. Карина любила подчеркнуть, что ей уже за шестьдесят. Возможно, потому, что на вид она была моложе всех, а на самом деле — одной из старших. Почему-то среди симарглов почти не было родившихся раньше двадцатых годов. Зато очень много было народу из пятидесятых-шестидесятых.
        «Так уж совпало»,  — говорил Вик.
        Симарглы очень не любили обсуждать вопросы, касающиеся их прошлого или того, как организована жизнь в Ирии. Спрашивать было крайне неудобно, тем более, что Лене не очень-то хотелось услышать ответ. После наглядной демонстрации Карины ей стало вдвойне непонятно, как симаргла вообще можно убить. Разве что долго-долго кувалдой по черепу? Или пропустить через мясорубку?
        Впрочем, Лена подозревала, что если мясорубка будет работать медленно, то у попавшего внутрь симаргла все равно окажется неплохой шанс уцелеть. Карина учила ее многим вещам, среди которых было и управление регенерационным процессам. Рука Божья действительно держала крепко, надо было только направить энергию, пусть Лена и не понимала суть процесса. Она спрашивала у Карины:
        «Я не пойму, как это выглядит с теологической точки зрения? Это что, последствия даруемой нам второй жизни, или большего внимания со стороны высших сил, или как?..» — а Карина досадливо пожимала плечами. Скоро и Лена привыкла, а привыкнув, перестала задавать вопросы. Тем более, что ни одного профессионального теолога или священника среди симарглов не оказалось.
        В других же вещах Карина была ужасающе последовательна и методична.
        Практически в тот же самый день, когда она уронила Лену с крыши, она спросила ее:
        — Девочка, ты любишь свой родной город?
        — Омск?  — зачем-то переспросила Лена.
        — Ну да, тот город, в котором мы находимся,  — отозвалась Карина с раздражением,  — все равно. Так ты его любишь?
        — Ненависти не испытываю,  — уклончиво произнесла Лена.
        Это было не совсем правдой — как любая городская жительница, она временами ненавидела свое место обитания. По большей же части он был ей безразличен. Краеведческие восторгов по поводу своей «малой родины» в ней тоже никогда не просыпались: она, честно говоря, не знала даже, кто такой этот Иванов И.В., о памятнике которому наделали столько шуму. Двести восемьдесят лет — было бы чем гордиться! Насчитывай их хоть пятьсот, она бы еще подумала… за пятьсот лет может случиться много интересного. А что случится за двести восемьдесят? Пожар драмтеатра?.. Ах нет, простите, два пожара… Ну, еще Колчак приезжал.
        — Испытываешь или не испытываешь — а знать ты его обязана, если собираешься тут работать,  — решительно отрезала Карина.  — А ты будешь. Насколько я знаю Вика и Стаса, уж если они что вбили себе в голову, то из них этого топором не вырубишь. А они заявили Софье, что место менять не будут, в ближайшие лет тридцать у них здесь «свои дела». Каковы нахалы, а?
        Лена промолчала, только — в очередной уже раз!  — пометила спросить себе, что же за «тайные проколы» она помогала напарникам прикрывать.
        — В общем, отправляйся в пешую прогулку,  — заявила Карина с непререкаемым апломбом вузовской профессорши.  — Каждый день по шесть часов броди по городу в течение недели. Начинай каждый раз с того места, где закончила, и по своим следам старайся не возвращаться. Когда закончишь — нам будет, о чем разговаривать.
        Так начались Ленины походы.
        Пока она была жива, она мало задумывалась о том, что такое город. Главными в городе были фонари. Рассеянный, бледный, загадочный свет «глазиков на ножках», как звала их Лена в детстве, теплый свет маленьких окошек в огромных домах… Среда обитания, построенная из желто-белых островков прозрачности и тьмы. Может быть, потому, что Лена чаще ехала в институт и возвращалась из него затемно?..
        Ночь превращала город в скопище огней, тогда как день делал его… просто строением из картона под высоким небом. И не думайте, что картон — это аллегория. Ничуть не бывало. Из чего же еще делаются эти великолепные вывески на старых фасадах?.. Ну ладно, пусть не из картона, пусть из пластика — все равно это кричаще, безвкусно, ненастояще… но мы к этому привыкли.
        Теперь Лене пришлось узнать город гораздо лучше.
        Она выучила карту практически наизусть — да не на схеме, а ножками, ножками. Карина каждый раз высаживала ее в каких-то потерянных закоулках, и говорила: «Дойди туда-то». При этом дорогу было спрашивать нельзя. О нарушениях Карина узнавала сразу и безошибочно. Конечно, она никак не наказывала Лену. Просто первый раз, когда Лена рискнула все-таки остановить вопросом какого-то аборигена, не успела она остаться на улице одна (ответ завел ее в какую-то густую мешанину заборов) перед ней опустился симорг Карины, и девочка сухо скомандовала: «На сегодня урок закончен».
        С тех пор Лена никогда не пыталась нарушить указания своей учительницы, пусть и не совсем понимала, чему же ее учат. Не ориентации же на местности?
        На третий день до нее дошло: Карина хочет, чтобы она узнала город лучше, почувствовала его. В теории, конечно, догадка выглядела прекрасно, но попробуйте почувствовать что-то, когда вы блуждаете, сбивая ноги! Какие-то заводские территории, лабазы, склады, проходные дворы в центре… центр — а кажется полнейшая окраина! Окраина — а кажется, декорации к «Сталкеру»!
        И то, и другое было равно безликим. В центре грязи поменьше, чем, скажем, в Москве (Лена как-то бывала там проездом), а на окраине — что в каком-нибудь Нерчинске или Усть-Ишиме. Или Тынде. Есть какой-то такой город на востоке.
        Одни и те же проулки. Одни и те же обшарпанные подъезды. Старушки в старых, травленых молью пальто (так и хочется сказать «салопах»!) Магазины с сонными ворчливыми продавщицами и мутными витринами, как будто бы оставшиеся с советских времен. Объявления об открытии памятнику безвестному Иванову И.В… почему-то ими были оклеены все столбы…  — у Лены это вызывало только усмешку. Надо же, как стараются, и ради чего?.. Улицы имени каких-то забытых и никому уже сейчас ненужных героев. Изнанка жизни.
        Иногда Лене начинало казаться: это все тоже декорация, как Ирий. Только Ирий декорация глянцевая, избыточно красивая, словно для театрального рекламного проспекта, а эта как будто изрядно повалялась на складе. Ничего настоящего в городе не было. В первую очередь он подавлял своей запутанностью и стихийной бессмысленностью норы хомяка, который стягивает к себе все, что сумеет найти, вне зависимости от того, полезно оно или нет.
        А шла весна, и в лужах среди бензиновых разводов плыли белые облака, и нестерпимо сияли намываемые хозяйками стекла…

3.

        Однажды с Леной произошла одна, более чем странная встреча.
        Города — необычные существа. Они существуют даже там, где не существуют. Они ничего не хотят выпускать из своих цепей. Даже хилые куски природы, которые они принимают в себя, они извращают до совершенно непотребного состояния. Особенно четко это становится понятно в городских парках, и именно весной, когда прозрачные капли падают с тонких оголенных ветвей в бензиновые лужи… когда бетонные плиты мостовой покрывает еще неубранный ковер опавшей хвои, и делает обычную парковую лестницу похожей на вход зачарованного замка спящей красавицы, или уж, по крайней мере, на страшно таинственные старые развалины. Солнце нежно светит сквозь голые еще — или даже в первых листиках — ветки, придавая декорации внутренний смысл и одухотворенность, но взгляд не может удержаться и не упасть на грязную пластиковую бутылку, или на пустой пакет из-под чипсов… Старая-старая сказка борется против надменной холодности реальности и проигрывает, постоянно и отчаянно проигрывает.
        Пожалуй, Вик не смог бы вызвать здесь свою природную магию — не магию. Или смог бы?.. У Лены ощущение «леса» терялось, но ведь это и не ее епархия. В любом случае, в подобных местах ей становилось не по себе: она чувствовала, что задавленный лес готов отомстить. Здесь шла бесконечная, изматывающая война, в которой не могло быть выигравших.
        «Когда-нибудь все пожрет пустыня…» — откуда к ней пришла эта мысль?..
        Такие чувства владели Леной, когда она, гуляя по парку, встретила ту женщину. Точнее… не встретила — увидела. Женщина была рыжеволосой (не того красивого оттенка, который так любят романисты, а более умеренного темного цвета с отливом вареной моркови), в очках и с веснушками. Одета в темный берет и скромный серый плащ — пожалуй, даже несколько тепловато для этой погоды. Одной рукой она держала книгу — кажется, «дамский детектив» в пестрой обложке,  — другой качала коляску. Туфелька коричневой замши на низком каблуке мерно постукивала по асфальту.
        Лена сама не знала, что в этой женщине так привлекло ее внимание. Пожалуй… да. Женщина выглядела нездешней. Так же, как и парк казался чужим городу, пытался прорвать его цепи, так и женщина эта казалась чужой парку… казалась чужой всему, что ее окружало. Даже солнце, как будто, не светило на нее так как надо.
        Лена остановилась шагах в пяти и принялась рассматривать незнакомку, пытаясь понять, в чем причина ее странного впечатления. Она знала, что та ее видеть не может — коронный фокус симарглов оставаться незаметными, когда они не хотели, чтобы их замечали, Лена уже освоила, это оказалось совсем просто. Она внимательно изучала сверху вниз аккуратно уложенные волосы женщины, ее гладкий затылок с крендельком косы… ее веснушки, густо покрывающие щеки, тень от ресниц, падающую на рыхловатую кожу… Она смотрела и на ребенка: обыкновенное маленькое спящее существо, ничем не примечательное.
        Женщина захлопнула книгу и посмотрела прямо на Лену — и в то же время сквозь нее. А потом произнесла хорошо поставленным голосом школьной учительницы:
        — Вы же здесь, я знаю. Я вас не вижу, но чувствую. Кто вы?.. Вас послал отец?!
        Лена сделала шаг в сторону. Она знала, что стало видимой… ощущение было не из приятных. Честно говоря, ее охватила паника. Кто эта женщина?! Чего она хочет?!
        — Вы… кто вы?!  — воскликнула Лена едва ли не в ужасе.
        Женщина сверлила ее взглядом.
        — Это я должна у вас спросить,  — звонко отчеканила она.  — Сашу я вам не отдам, имейте в виду!
        — Мне не нужен ваш Саша!  — Лена отступала прочь.  — Честное слово, не нужен! Я просто хотела…
        Она в панике завертела головой, оглядываясь. Женщина вскочила со скамейки… Лене кажется, или вспышки ее гнева действительно прочертили воздух вспышками золотых молний?!
        — Убирайтесь!  — гневно воскликнула она.  — Убирайтесь прочь!
        Воздух вокруг женщины святился уже просто непереносимо, и словно бы даже издавал шипение — как вода, испаряющаяся со сковородки. «О боже, да она не человек!» — мелькнуло в голове у Лены и она, совершенно не героически, бросилась бежать, перемахнула через низенькую оградку вдоль склона и бросилась вниз, к реке… остановилась только у самой кромки воды. Там она слегка отдышалась.
        Карине Лена ничего не стала рассказывать — мало ли, что. Спросила об этой встрече вечером у Вика, когда они втроем играли в карты в Морском доме. Оба напарника переглянулись, услышав вопрос.
        — Говоришь, она тебя видела?..  — спросил Вик.  — И воздух шипел?.. И сверкал?..
        Лена кивнула.
        — Это просто реакция отторжения.  — со вздохом произнес Вик.  — Город отвергает ее. Ты…правильно заметила, что ее как бы ничто вокруг не принимает. Такое… иногда случается. Тогда у этих людей могут быть удивительные способности. Однако они обычно долго не живут, потому что не могут удержаться в этом мире.
        — Той женщине было на вид лет тридцать,  — покачала Лена головой.  — Может, конечно, это и «недолго» по вашим меркам, но…
        — Город — очень странная штука,  — Станислав Ольгердтович кончил раскладывать карты.  — В нем случается очень много странных вещей, далеко не все из них можно объяснить и проследить. Если у тебя есть свободное время, почему бы тебе не заняться этим на досуге?.. Откроешь новый научный феномен. Ваш ход, корнет.
        — Да нет,  — Лена потерла висок.  — Вряд ли в ближайшее время у меня будет мало дел.
        Ее любопытство было не удовлетворено, но погашено.
        А город… город действительно задавал много иных загадок.

4.

        Вик обмолвился, что если они защищают какую-то территорию, то эта территория должна стать их частью. Смешно. Эти улицы — часть меня? Эти дома — часть меня? И вон то белье, что повесили сушиться на балконе под весенним солнцем — тоже часть? Не часть, а чушь. Одно дело, когда ты отводишь каким-то вещам место в памяти, другое — если делаешь их частью собственного тела. Может быть, так и возможно поступить с лесом, что объемлет тебя от горизонта до горизонта, что покрывает планету… так можно поступить с корнями Земли, которые пронизывают твою душу. Но уродливому, жизнеспособному чудовищу города можно только сопереживать.
        Времена суток, которые Карина выбирала для прогулок, все время изменялись. То утро, раннее-раннее, когда только начинает светать и зажигаются некоторые окна, то день, такой жаркий, что приходится скидывать куртку, и одновременно пустой, разбежавшийся на работу. То вечер, суетливо-усталый, бестолковый, синеющий сквозь юную листву деревьев.
        Задания тоже менялись. Сперва — просто дойти куда-то. Потом — добраться быстрее, скажем, за час, за два, за сорок минут. Иногда нужно было идти пешком, иногда — ехать на автобусе, иногда не возбранялась маршрутка или такси. А потом Лена взбунтовалась.
        — Ну нельзя из Чкаловского за двадцать минут доехать на оптовку, хоть на чем!  — воскликнула Лена.  — Ты меня разводишь!
        — «Разводишь» — это современный слэнг?  — холодно спросила Карина. Получив утвердительный кивок, она продолжила.  — Так вот, я никогда не давала тебе, Лена, невыполнимых заданий. И сейчас не даю. Ты уже поняла, в чем все города одинаковы?
        — Мне кажется, они вообще ничем не отличаются!  — раздраженно ответила Лена.
        — О нет, они разные!  — Карина усмехнулась.  — Еще какие разные. Просто дело в том, что… Ладно. Они действительно очень похожи. В одном. Все они сотворены искусственно, для одного и того же. Города хотят, чтобы в них жили, чтобы они могли жить сами. А автобусы хотят, чтобы в них ездили.
        И Лена ездила в автобусах. Ездила до одурения, пока пейзаж за окнами не начинал сливаться в сплошную серую муть, в однообразный, повторяющийся цикл, как в диснеевских мультиках, когда Том гонится за Джерри… и тогда она поняла, что нет никакой разницы.
        Первый раз это было… Это было все.
        Лена приложила пальцы к стеклу, и почувствовала, как оно легонько дрожит от движения автобуса. Если бы смолкли все звуки, стало бы тихо, наверно, можно было бы услышать легкое дребезжание. Оно передалось в пальцы Лены, потом в руки, потом в плечи, потом и во все тело. Сосущий, изматывающий ритм. В этом ритме дрожали дороги: бесконечный спутанный клубок от горизонта до горизонта. В этом ритме дрожали провода — волосы неведомой, страшноватой красавицы, развешанные по столбам. Свет в окнах домов, ненастоящий, тысячи маленьких солнц, тоже так дрожал. Он был везде одинаков, этот ритм — отсюда и до края вселенной. До края города — не было никакой разницы. Ни какой разницы не было ни в одном из сотен автобусов на его улицах… Она вошла в двенадцатый, а сошла с девятки. Она доехала из Чкаловского до оптовки за двадцать минут. А потом и за десять.
        И каждый раз у нее было такое чувство, что она поворачивает невидимое колесо. Рулетку.
        Ее сердце сжималось от чужой боли, от жалости к чужой беспросветной жизни, без надежды на смерть. Потому что города не умирают никогда. Они просто… превращаются один в другой. Именно поэтому города так любят симарглов.

5.

        Кроме уроков у Карины, надо было заниматься и прямыми должностными обязанностями. Чаще всего это заключалось в том, что ей приходилось сидеть в «штаб-квартире» и смотреть местные новости. Иногда что-то казалось ей отвратительным, невыносимо отвратительным… возникало ощущение, еще более гадливое и мерзкое, чем когда таракан по руке проползет. Безотносительно к содержанию ролика — это бывало даже во время сюжета о протекании труб в детском садике. Тогда ей в обязанность вменялось немедленно звонить на сотовый Вику или Станиславу Ольгердовичу, а уж они должны были «принять меры» — предполагалось, что Ленино «чувство города» работает верно, и указывает на места, где происходят какие-то неполадки.
        Где Ленины напарники сами пропадали в это время, Лена не знала — подозревала, что шляются по кинотеатрам или кафешкам. А что? Работы-то нет почти… по крайней мере, ей так казалось. Однако в одно прекрасно утро один из «северной команды» (а конкретно, Черненко) спросил у нее на кухне Морского Дома:
        — Что-то твои на Землю зачастили. Перерабатыают. На участке неспокойно?
        Лена удивилась. Она была уверена, что Вик со Стасом лоботрясничают, но откуда ей было знать «нормы выработки» симарглов.
        — Да вы ведь тоже из своего Салехарда носу не кажете,  — пожала она плечами.
        — Так год високосный,  — он улыбнулся в светлые усики, как у Виталия Соломина.  — В високосный год на северах всегда неспокойно. Особенно весной — подснежники лезут. Что-то там с наклоном земной оси. А у вас-то Казахстан под боком.
        — Ну, вот за Уралом думают, что по Омску белые медведи бродят,  — вяло отшутилась Лена. Черненко ей не очень нравился. Когда он пытался с ней заигрывать шутливо, выходило грубовато, и это почему-то раздражало. Странно… когда она была жива, подобные вещи ее скорее забавляли.
        Лена только мысленно пометила себе: узнать у Вика или у Сергея Петровича, что такое «подснежники».
        Впрочем, не узнала. Ее закружило дело, которое началось очень странно. Или наоборот, очень обыденно.
        Было часов одиннадцать дня, Лена сидела перед телевизором их «конспиративной явки» и пыталась преодолеть дикое желание поесть пирожков с яблоками. Это было ужасно. Почти месяц без пирожков с яблоками. Мама пекла их каждые выходные. Почему пекла? И сейчас печет. Может быть, даже прямо сейчас — ведь сегодня воскресенье! И совсем недалеко. Всего-то проехать несколько остановок на тройке, подняться на лифте, и еще на площадке учуять вкусный, чуть отдающий подсолнечным маслом и осенью запах…
        Лена только скорчилась на диване, обнимая тугую коричневую подушечку. Без толку. Никогда она не поедет, и никуда не поднимется. А было бы хорошо повидать их. Хотя бы Катю. Она ведь всякой фантастикой увлекается… может быть, нормально отнеслась, если бы случайно встретила Лену на улице?.. Или… Сестра ведь подрабатывала распространителем косметики, ходила по всяким квартирам, в том числе и в этом районе. Вот бы прямо сейчас позвонила бы в дверь, и…
        Но никто в эту дверь не позвонит. У обоих симарглов есть ключи.
        Лена встала, чтобы выпить воды, и, когда она стояла со стаканом в руке, раздался звонок. Не телефонный. Лена никогда не слышала его здесь, но перепутать было невозможно. Она замерла, чувствуя, как колотится сердце. Потом поставила стакан на стол. Звонок звучал звонко, пронзительно и как бы удивленно в пустой квартире. Лене показалось: он тоже напуган внезапным пробуждением, напуган не меньше, чем она сама.
        — Иду!  — машинально крикнула девушка, и трезвон прекратился.
        Она быстро, очень быстро (только не бежать!) прошла в прихожую и распахнула дверь во всю ширь.
        Ничего особенного — за дверью стоял сосед.
        То есть Лена никогда его не видела, но никем иным кроме соседа он быть попросту не мог. Полноватый мужчина лет пятидесяти, с печально обвисшими седыми усами, в клетчатой рубашке, растянутых на коленях брюках и шлепанцах.
        — Здравствуйте,  — сказал таким голосом, каким мог бы говорить строительный прораб, который вышел на пенсию, и обнаружил, что, его речи все пугаются, а потому научился регулировать громкость, и даже переборщил с этим.  — Извините, что беспокою… А… вы, девушка, тоже из этих?
        — Этих?  — Лена моргнула.
        — Которые с крыльями,  — он еще понизил голос, и теперь его вообще расслышать можно было только с большим трудом.  — Жена говорила: соседи наши с крыльями, по небу летают. Ну, она много чего говорит, нельзя же из-за этого людей беспокоить, верно?  — Лена машинально кивнула, сосед продолжил.  — Только теперь, вы знаете, боюсь, мне без вашей помощи не обойтись. Если б можно через милицию, или еще как… только не получится обычно. Тем более они пропажу не признают, если двое суток не прошло.
        Сказать, что Лена обалдела — значит, ничего не сказать.
        — Боюсь, вы что-то путаете…  — сделала она слабую попытку отмазаться.
        — Людмила ошибаться не может,  — категорично произнес сосед.  — Если она что сказала — это правда. А она сказала, что вы… ну, не отсюда, вроде как. Такие же, как она. Я ей верю.
        «Такие же как она… Невозможно! Не может же его жена быть симарглом! Или может?.. Может быть, она вернулась к нему?..»
        — Простите, а ваша жена жива?  — осторожно спросила Лена.
        — Не знаю,  — ответил сосед, и него губы под усами сложились в жесткую складку.  — Может быть, уже и нет. Но если бы я не надеялся — не пришел бы к вам.
        — Проходите,  — сказала Лена.
        А что она еще могла сказать? Не держать же его в коридоре, в самом-то деле.
        Соседа звали Иван Егорович. Он любил чай с молоком и без сахара, не переносил печенье, но не отказался от бутерброда с колбасой. Был он солидный, обстоятельный, все любил делать с чувством, толком и с расстановкой. У него пропала жена, и это, в общем-то, не было так уж странно: она и раньше пропадала, на день на два, иногда на дольше. Это было связано с ее ясновидением.
        — Я со свадьбы знал, что она не такая,  — рассказывал Иван Егорович.  — Иногда это на пользу было. Мы вот до перестройки успели деньги с книжки снять. И в девяносто седьмом. Если вещи какие терялись, она всегда находила. Опять же, когда я в девяносто втором на работу устраивалась, запретила мне: и точно, начальника через месяц посадили, и с ним главбуха нового заодно. Я бы пошел — сидеть бы мне вместе с ними… Собака когда пропала, тоже нашла. А про вас сразу сказала, что вы не люди. Ну, я ей и поверил.
        — Почему?  — не могла Лена не задать вопрос.  — Я бы не поверила.
        — Господь нам верить велит,  — его глаза глядели так серьезно и испытывающее, что Лене стало неловко.
        — Не во все же подряд!
        — Жене своей я верю. Моя Людмила обманывать не станет. И зря тоже не скажет. Про вас она сразу сказала, что зла нам от вас не будет. Вот я к вам и пришел.
        Далее Лена узнала, что сегодня Люмила по обыкновению ушла на работу (а работала она библиотекарем в Пушкинке, областной библиотеке). Иван Егорович не работал, сидел на пенсии, а потому остался дома. Гулял с собакой, стирал, обед готовил… А потом позвонила сослуживица Людмилы и сказала, что она внезапно исчезла с рабочего места бросив все, даже сумочку и демисезонные полусапожки (в библиотеке работники переобувались). Сперва решили, что начальница отдела отошла в туалет или перекусить, но прошел час — а ее все не было. Людмила Александровна работала в библиотеке уже больше двадцати лет, и такая отлучка для нее была делом немыслимым. Потом она внезапно позвонила на рабочее место, велела не волноваться и позвонить домой, сказать мужу, чтобы одолжил у соседей мясорубку.
        — Ну, мясорубка-то у нас и своя имеется,  — фыркнул в усы Иван Егорович.  — Я сразу и понял, что именно к вам надо зайти. Может быть, чем поможете. Это, наверное, опять ее ясновидящие штучки. Опять во что-то влезла. Заплатим, сколько скажете, только помогите. Деньги-то у нас водятся. Дочка, слава Богу, в Москве, и сын не в поле обсевок. И племянница помогает.
        Больше всего Лену поразил спокойный, деловой тон Ивана Егоровича. Ну, пропала жена. Ясновидящая. И соседи, не то ясновидящие, не то еще кто-то в этом роде. Ну и что? Как в задачнике: решай из теоремы сперва столько, сколько знаешь, остальное придет потом. Делай то, что можешь делать, прочее как-нибудь образуется.
        А еще — когда он сказал последнюю фразу, Лену словно бы толкнуло автобусным стеклом по кончикам пальцев. Снова знакомая дрожь города родилась в ней и словно бы утихла. Она подумала: «Город знает». Это встреча, этот дурацкий разговор — все это было очень важно.
        — Подождите минутку, я напарникам позвоню,  — сказала Лена.  — Одну минуточку.
        И пошла звонить.
        У обоих симарглов, как уже было сказано, имелись мобильники, хотя как они умудрились получить их без паспортов, оставалось для Лены великой тайной. Или у них и паспорта в наличии?.. До Вика дозвониться не удалось, телефон был за пределами радиуса, а вот Станислав Ольгердтович откликнулся сразу же. Диалог напоминал бред.
        — Стас… К нам зашел сосед.
        — Что?!
        — Сосед. У него пропала жена, а она была ясновидящая. Она ему говорила, что мы не люди. А когда исчезала, велела нас найти и попросить помочь.
        — О Господи!
        Некоторое время Стас молчал. Потом произнес сухо.
        — Надо же, я совсем потерял хватку. Прошляпил Основу за соседней дверью. Н-да… Лена, кажется, я догадываюсь, в чем дело. Тогда надо торопиться. Попробуйте разыскать ее, но сами никуда не лезьте. Сразу же свяжитесь со мной или с Виком, если дозвонитесь, ясно?
        — Да, но…  — начала Лена, однако в трубке уже только гудки раздавались.
        Надо же… И как она должна искать эту сбежавшую ясновидящую? И до чего он догадывается?.. Вот как всегда: не фига не объясняют!
        — Отлично,  — сказала Лена, вешая трубку.  — Просто отлично. Может быть, предполагалось, что Карина уже разучила со мной все, что для этого надо? Просто прелесть!
        Она чувствовала себя так, как будто узнала о коллоквиуме за пять минут до него, потому что неделю проболела и не ходила в институт.
        Вздохнув, она вернулась в комнату.
        — У вас есть карта Омска?  — спросила она Ивана Егоровича.
        — Дома,  — он кивнул.  — А зачем вам?
        — Будем искать,  — уверенно произнесла Лена.  — Мне нужна карта и какой-нибудь медальон вашей супруги. На длинной цепочке.
        Иван Егорович несколько удивленно кивнул. Он никогда не смотрел сериал «Зачарованные», и потому не знал, что способ Лена позаимствовала именно оттуда. Про себя же девушка думала: «Что за ахинею я несу! Но, с другой стороны, надо же создать хоть видимость действий! Как там Вик говорил: „Не важно, как я это делаю, главное, как будешь делать ты“. Вот и буду, как могу!»
        Квартира Ивана Егоровича и Людмилы Алексеевны оказалась большой, трехкомнатной и не слишком ухоженной. Обилие книг, обилие пыли, обилие безделушек на полках. Лена знала, что некоторые люди сами не свои до чистоты, но на такие вещи никогда особенного внимания не обращала. Прибиралась раз в неделю, и ладно. А атмосфера ей тут почему-то понравилась. Обилие книг, обилие пыли, обилие безделушек… ковры на стенах. Как будто в отрезанной от мира стране, в советском фильме. Хотелось присесть в старое кресло, включить оранжевый торшер и почитать что-нибудь хорошее. Например, Фихтгенхольца. Представить, что готовишься к матанализу.
        Было видно, что здесь живут люди, которым, в общем, по жизни хорошо. Очень-очень редкое чувство.
        Только недавно в квартире поселилась пустота. Она была еще молода, эта пустота, она еще только обживалась здесь, неуверенно оглядывалась, но Лена чувствовала, что она крепнет с каждым часом. «Надо спешить»,  — сказал Станислав Ольгердтович. Или не говорил?.. Или это шептала на ухо Ленина интуиция?..
        Лена решительно занесла руку с небольшим аметистовым кулончиком над расстеленной на столе картой Омска.
        «Город — это тоже пустота,  — подумала она невпопад.  — Город — это множество пустоты между домами, и над проезжими частями. И множество пустоты в головах людей, и пустые автобусы по ночам, и пустые магазины, и пустые… пустые… в общем, много чего пустого».
        Другой рукой Лена поглаживала карту, бессознательно, как она гладила стекло автобуса. Но бумага молчала — она не ехала, она не дрожала, не жила жизнью города. Город был не здесь — не в печатных символах, не в голых схемах… город был… но вокруг. Нельзя смотреть на карту, находясь в нем. Нельзя бросить взгляд извне, будучи изнутри. В этом не было толку. И пальцы Лены гладили только шершавую бумагу, и глаза ее видели только пустоту.
        Схемы из Голливуда тут не годились. Схемы вообще не годятся, если надо найти живого человека, из плоти и крови, которые живет на Земле, дышит воздухом и имеет тысячи маленьких, но таких важных связей с окружающей средой.
        — Нет, так толку не будет,  — Лена опустила на стол обе руки, аметистовая капелька глухо стукнулась о полированное дерево.  — Так не пойдет. Пойдемте на улицу.
        — Что, совсем плохо?  — с тревогой спросил Иван Егорович. Он так и не понял, что Лена ошиблась: он верил своей жене безоговорочно, а значит, безоговорочно поверил и той, к кому она его косвенно отправила.
        — Не то чтобы,  — уклончиво ответила Лена.  — Мне удалось определить примерный район.
        И с независимым видом прошла в прихожую, прежде чем Иван Егорович успел спросить, какой.

6.

        Улица встретила их майским зноем. Странно, в квартире было холоднее.
        Лена с удивлением сняла через голову свитер, оставшись в одной футболке. Иван Егорович тоже снял накинутый было пиджак, обнажив красную потную шею.
        Лена уверенно направилась к ближайшей автобусной остановке. Спохватилась уже на полпути.
        — Ох, а фотография вашей жены у вас есть?
        Пришлось возвращаться.
        Людмила Александровна оказалась высокой полноватой женщиной, выше мужа, с рассеянными черными глазами, смотрящими куда-то мимо фотографии. Чем-то неуловимым — не то выражением лица, не то какой-то скрытой мощью, проскальзывающей в ее облике — она напомнила Лене Станислава Ольгердтовича. Правда, может быть, это воображение девушки сыграло странную шутку: Лена знала, что они оба ясновидящие, и это могло заставить ее воспринять их похоже. Черт его знает…
        В троллейбусе Лена уже привычно протолкалась к окну, прижалась к нему лбом и ладонями. Она понятия не имела, что собирается сейчас сделать. Надо сделать то, что она знает. Все как в задачке. Все как говорила их учительница физики, она же классная: «Для боксеров повторяю!» — упирая на «ря».
        Стекло дрожало. Это было хорошо.
        Дрожь — она то же самое, что неуверенность или возбуждение. Мы все тотально неуверенны в завтрашнем дне. Мы стремимся заработать побольше денег, обеспечить наше будущее, только потому, что боимся того, что будем завтра. Мы заготавливали дрова на зиму, сейчас мы качаем нефть. Мы зажигали костры — сейчас мы выстроили цепочки фонарей вдоль улиц. Чего мы только не придумали! Мы придумали брачный контракт и детские сады, капитализм, социализм, коммунизм. И зло вообще тоже мы придумали. Мы придумали город. И конкретно этот город — и город вообще. Только для того, чтобы убедить себя, что не боимся будущего.
        А Людмила Александровна была одна из нас. Одна из тех людей, которые ездили по этим улицам, подметали эти тротуары, продавали и покупали в этих магазинах. Она, как и все, не хотела, чтобы разом перегорели фонари, замолчали заводы, перестала бы поступать вода в водопровод, лопнула бы канализация. Она, как и все, ЦЕПЛЯЛАСЬ ЗА ГОРОД ТЫСЯЧЬЮ КОГОТКОВ: «Живи! Живи, чтобы жила я!» — и боялась, что он умрет. А город этого не забывает. Ему все равно — но он не забывает.
        — Ну пожалуйста, дорогой…  — прошептала Лена, поглаживая стекло.
        Город — это декорация в спектакле. Но спектакль поставлен для нее, Лены. Она не зритель, она не статистка на сцене, она — примадонна. Город принадлежит ей.
        Она не видела этого — глаза у нее были закрыты — но на нее посмотрели с недоумением и легким осуждением. Впрочем, больше с равнодушием. Никак на нее посмотрели.
        — Я приказываю тебе!
        А вот это было правильно. Город — это зверь. Большой, страшный и уродливый зверь, на которого нацеплено тысячи стремян, и тысячи возниц тянут в разные стороны. А надо в одну. И тогда он может быть покорным. Особенно, если возница обуян бесконечной жалостью… таким количеством жалости, которое может вместить одно страдающее сердце.
        Высокая властная женщина с черными глазами сейчас… где?.. вот туда-то мне и надо. Именно туда.
        Когда Лена отлипла от стекла, автобус стоял. Да, уже именно автобус, не троллейбус. Вокруг Лены же образовалось пустое пространство. Люди просто молча смотрели на нее. Совсем не те люди, что раньше.
        — Разрешите,  — сказала Лена и прошла к выходу.
        Она даже не посмотрела, следует ли за ней Иван Егорович. И так знала — отстал. Остался в троллейбусе, куда они вошли. Но, честно говоря, это было только к лучшему. Толку от него не предвиделось никакого, а вот помех — полный мешок. По крайней мере, Лене так казалось.
        Выйдя, она удивленно проводила автобус взглядом. Семерка. Припоминалось с трудом. Вроде бы он ездил в Лукьяновку, но Лена тут бывала редко: Карина нечасто давала ей задания в этом районе.
        Интересно, что теперь делать?
        Лена стояла на пустой, сонной, почти деревенской остановке. Сплошные хрущовки. С ее стороны — два киоска с газировкой и шоколадками, с другой стороны — киоск Роспечати и игровые автоматы «Денежный дождь» с кокетливо перевернутым зонтиком на вывеске. Как только занесло господ предпринимателей в этакую глухомань. Н-да…
        Надо было на что-то решаться. С одной стороны, она вроде бы уже определила приблизительный район местонахождения этой ясновидящей… интересно, кой черт ее сюда занес?.. значит, можно возвращаться и отзваниваться Станиславу Ольгердтовичу. С другой стороны, что-то не давало Лене покоя. Она не принадлежала к числу свихнувшихся любительниц приключений, и уж подавно ей не хотелось расследовать исчезновение библиотекарши самостоятельно (да и предупреждение Станислава Ольгердтовича…). Но все же… все же… Обычный столб с обрывками объявлений. Обычный побитый асфальт. Запах тополиных почек и горячий жар, поднимающийся от земли. Вон, в тени, грязный ноздреватый островок снега. Все вроде бы спокойно. Никого нет: взрослые на работе, дети в школе, бабушки и дедушки нынче по магазинам почти не ходят, с голоду помирают бабушки и дедушки…
        Как-то было не по себе в воздухе. И жара — еще весенняя, несерьезная жара — казалась до странности металлической, и веселые облака в небе — до странности неподвижными, гнетущими. И дома — враз опустевшими, заброшенными, даже враждебными. Словно не на окраине шумного города, а в развалинах чумного квартала. Холодок по коже. И — тишина. Даже листик не шелохнется. Лишняя машина не проедет.
        Лене одновременно захотелось и раздеться до гола, и закутаться в свитер — потому что, несмотря на духоту, по телу ее пробежал озноб. Захотелось бежать отсюда куда подальше. Ощущение было, как у маленького ребенка, на которого из угла смотрит что-то. Просто нельзя оставаться в комнате. Просто нельзя.
        «Только этого еще не хватало!» — сердито сказала Лена вслух. Подтянула свитер на поясе и… перешла дорогу. Потому что чувство по отношению к игровым автоматам было сильнее всего.
        Последнее время их по городу развелось… ой, тьма.
        «Что за глупости!  — снова сказала она себе, стоя перед обшарпанным павильончиком и разглядывая нечистые синие буквы вывески, но на этот раз не вслух: говорить громко рядом с мини-казино почему-то не хотелось.  — Если бы зло и пряталось в штуке с азартными играми, это было бы роскошное заведение, в центре, с полуобнаженными женщинами-крупье. И оно бы процветало, потому что злу в коммерческой хватке не откажешь. А кто сюда будет ходить? Окрестные обкурившиеся подростки? Курам на смех!»
        В тот же момент Лене пришлось усиленно протереть глаза: напротив нее, у соседнего дома, стояла маленькая желтая курица с погнутым клювом и мерзко хихикала. То есть кудахтала. Можно сказать, захлебывалась от смеха.
        С тех пор Лена считала большим геройством со своей стороны то, что она не завопила во весь голос. Может быть, не совсем понятно, что тут страшного, но попробуйте представить: тихая улица, пустая и солнечная, от которой веет невыразимой, невысказанной жутью, и машины шелестят шинами так мерзко, какая-то старуха во дворах ковер выбивает — гулкие удары разносятся далеко, а саму ее не видно, но какая разница, как будто Лена не видела тысячи раз, как такие бабки выбивают ковры, развесив их на турниках!  — а тут еще эта курица, у которой голос так отвратительно похож на человеческий… нет, чьи угодно нервы не выдержали бы! И пусть Лене умирать от страха было не в первой, но все-таки…
        Она не закричала, но пулей влетела в павильончик, который внезапно показался ей единственным убежищем от распоясавшейся домашней птицы. Она, честно говоря, думала прислониться к стене в тамбуре и отдышаться немного, подождать, потом выглянуть и пойти назад (черт с ней, с этой ясновидящей, напарники потом разберутся), но получилось совсем не так. Никакого тамбура не оказалось. Оказалась довольно большая комната, оклеенная бежевыми обоями, чистая. В комнате стояло множество стульев, на стульях сидело множество мужчин и женщин самых различных возрастов и обликов. Некоторые курили, так что под потолком парила противная серая муть. Фикус на зарешеченном окне уныло повесил листья. А за окном была тьма.
        Светловолосый лысоватый мужчина за письменным столом в дальнем углу кашлянул и привстал.
        — Неужели у нас гости?  — спросил он приятным баритоном.  — Да никак симаргл! Проходите, проходите, госпожа хорошая! Присаживайтесь! Кто-нибудь, уступите стул.
        — Вы знаете, я, кажется, ошиблась…  — пробормотала Лена, разворачиваясь к двери и отчетливо понимая, что ведет себя как героиня комедийных ужастиков. И, разумеется, как и героиня комедийных ужастиков, обнаружила у выхода препятствие. Там, независимо скрестив руки на груди, стоял Сергей.
        «Все,  — подумала Лена.  — П… ц пришел». Откуда у нее взялась нецензурная мысль, она и сама не поняла. Ничего, хоть раз в год, но такое просто обязано подуматься каждому.
        Ее почему-то охватило равнодушие. Делаете что хотите. Она смерила Сергея равнодушным взглядом, чтобы лишний раз убедиться — да, это он. Потом спокойно заняла предложенное место.
        — Ну вот, замечательно!  — воскликнул отеческим тоном председатель за столом.  — Как я понимаю, именно на вызволение этой юной девушки из когтей наших пернатых друзей вы, Сергей, и собирались просить часть подотчетных ресурсов?.. Очень любопытно. А вы, девушка, тоже хотите, чтобы вас вызволили? Сами пришли?
        — Что это?..  — спросила Лена.  — Сергей, что это?.. Я не понимаю!
        — Это?  — какая-то высокая женщина в бордовой мини-юбке и блузе с коротким рукавом широко улыбнулась.  — Это, девонька, шабаш.
        Стало вдруг очень тихо. Все разом прекратили перешептывания и ерзанья на стульях, замерли в ожидании. Сергей молчал.
        — В общем, друзья мои, все складывается вполне удачно,  — сахарно улыбнулся председатель.  — Ясновидящую мы… э… заловили. Так что с принесением жертвы проблем, я полагаю, по всей вероятности возникнуть не должно. Но, так сказать, консенсус… Хм, да… Появление симаргла здесь, у нас, несколько неожиданно и выбивается за рамки отчетности. Может быть, у кого-то будут предложения?
        «Это не может происходить со мной,  — подумала Лена.  — Вот так, вдруг… Он говорит как директор на планерке. Или как декан истфака».
        — Отдать Серенькому, раз просил, почему бы нет?  — возбужденно произнес девчоночий голос откуда-то из угла комнаты.  — А нет — мне отдайте. Девочка хорошенькая.
        — Думаете, так просто удержать симаргла?  — это уже высокий молодой мужчина со светлой бородкой и лукавыми глазами.  — Совсем не просто, милая Леночка — Лена вздрогнула, но сообразила, что это обратились к обладательнице девчоночьего голоса,  — совсем непросто. Но пользы от него может быть множество. И не только в телесном виде, я бы сказал.
        — Развоплотить?  — скучающий голос из другого угла.
        — Перерасход энергии, при всем моем уважении, осмелюсь заметить,  — снова елейно улыбнулся председатель.  — Убить симаргла не менее затруднительно, чем удержать, тут я соглашусь с уважаемым коллегой…
        — Она была моей женщиной,  — сухо произнес Сергей.  — Пока была жива.
        «Это что еще за новости!» — испуганно подумала Лена, но ничего не сказала. В реальность происходящего поверить не получалось при всем старании.
        — Мы, разумеется, понимаем чувства нашего юного друга,  — вздохнул председатель,  — но здесь, извините меня, коллективные интересы. А потому, я думаю, наиболее практичным решением будет…
        — Развоплотить?  — тот же скучающий голос.
        — Да погодите вы, Артимис! Развоплотить всегда успеется. Думаю, пока следует нашу находку немного попридержать. Во всех смыслах. Строго говоря, господин Морозов, не могли бы вы… А также вы, Леночка, и вы, Никита Григорьевич, и… ну, вот вы и вы, и вы. Полагаю, много времени это не займет.
        Сергей взял Лену за плечо. Пальцы у него обжигали холодом даже сквозь рубашку.
        А потом он ее толкнул, и она полетела со стула.
        Это было очень страшно: вопреки очевидности, вопреки всему, что она знала о симарглах, Лена подумала: «Все, пришел мой смертный час!» Она живо представила себя холодную и неподвижную, с углом чьего-то стула в голове, или, еще хуже, подхваченную кем-то из сидящих позади. Почему-то ей казалось: стоит любому из этих коснуться ее, и от нее тут же ничего не останется. Вот просто ничегошеньки. И что же в них было такого страшного? Лицо? Глаза?
        Нет.
        Что-то в лице?
        Да.
        Все-таки Лену не поймали, и она не ударилась об угол. Она как будто продолжала улетать в пустоту, куда-то далеко, спиной вперед, и лицо Сергея становилось все меньше и меньше. Но полет очень быстро прекратился, пустота спружинила, как гимнастическая сетка или паутина (в корректности последнего сравнения Лена не была уверена, в паутину падать ей не приходилось),  — и девушка обнаружила, что висит сантиметрах в пяти над полом, будто пришпиленная над гигантскими светящимися линиями… когда успели нарисовать? Стулья в момент оказались отставлены к стенам, вдоль стен столпился и народ, а линии своими хитрыми переплетениями заняли центр комнаты. Да нет, не такими уж хитрыми — линии заканчивались, образуя углы, и в конце каждого из этих пяти углов, по диаметру огромного круга, стоял человек. То есть Лена видела только четыре угла и четыре человека, но кожей чувствовала, что у нее за затылком стоял еще один.
        Пентаграмма.
        — Начнем-с ритуал,  — провозгласил плотоядно голос председателя у нее за спиной, и Лена поняла, что так пугало ее и в его лице и в лице сидящих здесь, на «шабаше», людей.
        На их лицах не было ни капли стыда.
        Это трудно объяснить, но даже самый закоренелый злодей испытывает муки совести в том или ином преломлении. Может быть, он привык заливать людей в цемент, но при этом обожает кошек до самозабвения. И… ну то есть он хоть что-то чувствует! Когда-то что-то ему говорили, про то, что хорошо, а что плохо, и он может хотя бы бравировать тем, что «я — плохой мальчик». Может он и любить кого-то. Возможно, он даже способен исправиться.
        У этих же людей не было ничего подобного. Они не то что наплевали на муки совести и спали спокойным сном честного человека — они никогда не знали, что такое просто сон. Что такое совесть — они тоже лишь читали, но на опыте понять не смогли, и даже не пытались. К любому злодейству они относились даже не как к злодейству, а просто как к действию, вроде как зубы чистишь или в туалет ходишь. И даже председатель, со своим демоническим ерничаньем. Он всего лишь испытывал от этого удовольствие, как от хорошей шутки: играл тупого злодея-бюрократа — но на самом деле он с тем же успехом мог говорить и нормальным языком. Лена вдруг поняла, что, вероятнее всего, он ни дня не проработал ни в аппарате, ни деканом.
        А еще она поняла, что человеком никто из присутствовавших тоже не был. Они себя сами вынесли и за человечность, и за добро… и за человеческое зло тоже. Лена читала об этом в книгах, но все равно никакие слова рассказать не могут. А когда она увидела это воочию, она оказалась совершенно неподготовленной. Стало очень страшно, пусть она и догадывалась, что убивать ее не собираются. Что бы с ней не сделали они — все было одинаково плохо.
        Пока она думала, люди по краям пентаграммы уже успели проговорить что-то — не то на ломаной латыни, не то на церковнославянском, она не поняла. Разобрала только что-то вроде «дщерь» и «прииди» — а потом пошла вообще какая-то тарабарщина. Но длилось это буквально считанные секунды: просто каждый сказал несколько слов, и все. А потом к ней подошел Сергей — он, оказывается, в пентаграмме не стоял — и опустился рядом на колени.
        С обострившимся от ужаса восприятия Лена смотрела в его лицо, и… и что-то видела в нем! Это было не так страшно, как ей показалось у тех. В лице Сергея что-то было — глубоко внутри, как замершие в лед рыбины. Гнев. Клокочущий гнев, скрытый под внешним самообладанием. Гордость, готовая пожрать сама себя. Смычок над пропастью.
        Лена попыталась что-то сказать — и не смогла, губы не шевелились.
        Сергей наклонился и поцеловал ее в шею около уха. Прикосновение губ его было не просто ледяным — оно было мучительным, выпивающим тепло. «Вот так это бывает!  — прикрикнула Лена на себя сквозь боль.  — Только не теряй сознания! Не смей! Если нас убивают, я хочу, чтобы все это хорошенько запомнили!» И все маленькие Лены, едва не дезертировавшие от страха, покорно кивнули.
        Но больше ничего они сделать не успели. Сергей просто поднялся с колен и отошел в сторону. Лена упала на чистый пол, ибо сила, удерживающая ее в воздухе, куда-то пропала. Линии пентаграммы потухли. Двое мужчин, из тех, что стояли в пентаграмме (один был председатель, а еще две — женщина, и девочка невнятного возраста, от тринадцати до шестнадцати лет, которую назвали Леночкой), взяли ее, один за ноги, другой за руки, и вынесли из комнаты, протащили по коридору (Лену тошнило, поэтому глаза пришлось зажмурить), и положили на пол в маленькой и абсолютно пустой комнате.
        Там она провалялась с два часа, прежде чем смогла хотя бы распрямиться: мышцы сводило судорогой. Даже думать о своем бедственном положении сил не было. Шея болела, как будто ее прокусили — но нет, когда Лена набралась смелости пощупать, кожа оказалась гладкой. Стало быть, это что-то похуже, чем простой вампиризм. Вампиры — точнее, представления о них, настоящих ей пока встречать не доводилось,  — внезапно показались мирными невинными зверьками. Жажда крови — такая простая и понятная вещь, по сравнению с жаждой выпить душу другого человека, подчинить ее себе.
        Что с ней теперь будет?.. Дежа вю. Еще пару часов назад ее жизнь казалась более или менее налаженной, а теперь все вдруг разлетелось, и как собирать — Бог ведает. К нему же все претензии.
        Когда Лене наконец-то удалось встать, она подумала, что следует прибегнуть к обстукиванию стен — по крайней мере, узники в темницах всегда так делают. Хотя, если вдуматься, она вроде бы находилась в каком-то обычном доме, а это значит — никаких тебе каменных кладок, которые можно разобрать, и никаких забытых тюремщиками потайных ходов. Одна надежда — что ее спасут. Но вот кто, если никто и понятия не имеет, где она?
        С другой стороны, какой-то городской маг, например, Карина, может повторить ее путь… Если, конечно, ЭТИ не додумались затереть следы своего присутствия. Наверняка как-то можно. Во всяком случае, Лена на их месте после поимки симаргла точно слиняла бы куда подальше, это подсказывала элементарная логика.
        И только она так подумала, как пол зашатался и задрожал.
        Это было весьма неожиданно, Лена ойкнула и села. На Западно-Сибирской равнине землетрясений не бывает, так что девушка оказалась крайне плохо к нему подготовленной. Но было совсем не так страшно, как по телевизору. Просто один раз довольно ощутимо тряхнуло, потом тряхнуло второй раз. В комнате ничего не было, поэтому ничего не звенело, не дрожало и не упало, чтобы покатиться по полу.
        — Выпустите меня,  — неуверенно сказала Лена в пустоту.  — Дом же обвалится.
        Но дом и не думал обваливаться. Толчки прекратились. Зато она услышала что-то вроде шипения, обернулась и вскрикнула. Стену проедала плесень.
        Она выползла откуда-то из щелей, облепила стену густым ковром, и как-то особенно плотоядно колыхалась, играя всеми оттенками ржавчины. Выглядело это не омерзительно, как в фильмах ужасов, а даже красиво, но Лена предпочла предусмотрительно отойти к дальней стене — если ее тело восстанавливается после падения с пятого этажа, то не факт, что оно восстановится после проедания кислотой, или что там вырабатывает эта штуковина.
        А потом вдруг плесень разом высохла и обвалилась, вместе с изрядным куском стены, достаточным, чтобы туда протиснулся подросток.
        — Лана!  — в проеме показалось взволнованное и неимоверное грязное лицо Вика.  — Ты можешь вылезти?
        — Что?
        — Быстрее!
        Жуткая плесень на стене на Лену никак не среагировала и вреда не причинила, хотя рукав измазала. Вик тоже был в этой плесени с ног до головы, а еще от него пахло навозом.
        — Что это?  — спросила Лена с испугом.
        — Это?  — Вик возбужденно рассмеялся.  — Акция по твоему освобождению. Ну пошли, сестренка.
        Он схватил ее за руку и потащил ее куда-то. Лена не сразу поняла, что «куда-то» — это был всего лишь обычный коридор девятиэтажки, а Вик тянул ее к лестнице на крышу. Обычно такие лестницы запирают на решетку с замком, но этот замок был отперт, решетка распахнута. В проеме стояла Каринка, похожая на застывший памятник самой себе.
        — Быстрее,  — бормотала она.  — Быстрее.
        Глаза у нее были закрыты.
        — Она их держит,  — шепнул Вик Лене.  — Чтобы они не могли воспользоваться городом. Давай.
        Он помог ей подняться по лестнице — ноги все время заплетались. На крыше было очень холодно, дул сильный ветер. Два симорга — Голиаф и Вихрь — в нетерпении переминались с ноги на ногу. Иван Егорович тоже тут был — он нервно кинулся им навстречу.
        — Сейчас,  — Вик буквально сгрузил Лену ему на руки.  — Сейчас. До вашей жены не так-то просто добраться.
        Он снова убежал к проему.
        Иван Егорович подвел Лену к Голиафу, и она обхватила руками шею пса, зарылась лицом в бронзовый мех. Стало чуть легче.
        Здание снова задрожало.
        Оба симорга недовольно зарычали и раскинули крылья, чтобы удержать равновесие.
        — Что происходит?  — спросила Лена у Ивана Егоровича.
        — А это вам знать лучше,  — старый сосед смотрел на Лену крайне неодобрительно. Лена промолчала. Она немного догадывалась.
        Вик как-то говорил ей о магии природы. Земля — это ведь тоже природа? Значит, землетрясение может вызвать тот, кто с землей на ты. Но боже мой, какое же это должно быть насилие! Ведь земля же — живая! Зачем же Вик это делает? Неужели все так серьезно?
        Было ожидание… не то долгое, не то короткое, время до странности растянулось или сжалось. А потом Вик, и Стас, и Карина как-то вдруг оказались рядом. С ними была черноволосая женщина, которую Лена до того видела только на фотографии. Она сразу подошла к Ивану Егоровичу. Теперь они стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Потом шагнули навстречу, прижались лбами.
        — Не так уж долго,  — расслышала Лена шепот Ивана Егоровича.  — Тебя не было меньше суток. Я не так уж сильно волновалась.
        — Я и не беспокоилась за тебя,  — еще тише ответила Людмила Николаевна.  — Я знала, что ты поймешь мои знаки.
        Станислав Ольгердтович подхватил Лену на руки — она и охнуть не успела. Руки у пожилого симаргла были крепкие — как у отца (когда Лену пару раз на вечеринках пытались поднять одногруппники, она каждый раз чувствовала, что они вот-вот ее выпустят).
        — Ничего,  — сказал он.  — Теперь все будет в порядке. Теперь можно не торопиться. Они сбежали.
        — А…  — Лена не выдержала и спросила.  — А как же… ругать? Я думала, вы будете меня ругать…
        Трое симарглов переглянулись. Карина, необыкновенно бледная, только махнула рукой..
        — Ругать тебя будет Софья,  — ответил Стас.  — И нас троих заодно.
        И он понес ее к Голифву.
        Лена не сразу поняла, что ей напоминает их реакция — а потом вспомнила. Симарглы вели себя как родители, у которых ребенок убежал в лес, потерялся, а потом нашелся. Когда так беспокоился за чадо, что выпороть его рука не поднимается, хотя и следовало бы.
        «Господи, в какой же я было опасности-то?!» — пробил Лену холодный пот.

7.

        — Вы хоть понимаете, в какую опасность вы вашим халатным поведением поставили весь город?  — нет, Софья не злилась. Она говорила спокойно, устало, как будто кризис в Омске был самым меньшим из того, что свалилось на нее в последние часы.
        Это был административный разнос. В большом неуютном кабинете Софьи на стульях сидело четверо симарглов (Вик, Станислав Ольгердтович, Лена и Карина — непосредственные участники инцидента) и дурели от жары, как всегда у начальства.
        — Во-первых, несанкционированные ясновидящие у вас так и скачут,  — хладнокровно перечисляла Софья.  — Во-вторых, запах серы прошляпили. Полноценный шабаш. Черную метку на нашу новенькую поставили. Кто отвечать будет?
        Лена машинально потерла шею. Прошло меньше часа, как ее вернули, но метка сейчас уже не болела, только саднила чуть-чуть, и Стас уже успел объяснить ей, что ничего страшного она из себя не представляет. Просто орудие морального устрашения, со временем сотрется. Пока не стерлась — надо потщательнее следить за своими снами. А еще он сказал: «Тебе очень повезло, маленькая. Обычно, когда к ним попадает симаргл, они стараются его уничтожить. Они знают, как».
        Что происходит, понималось с трудом. В крови бурлил дикий, неразбавленный адреналин, и одновременно ужасно хотелось спать.
        — Мы виноваты, признаем,  — хмуро произнес Вик. Вымыться он еще не успел.
        — Мне говорили,  — продолжила Софья, не обратив на его покаяние внимания,  — что последнее время вы вообще очень много времени проводите на участке. Какие-то проблемы?
        — Никаких проблем, государыня,  — брякнул Вик, и тут же поправился,  — то есть Софья Алексеевна, извините.  — Последние годы затишье было. Вот и полезли. А мы пока фактически вдвоем работаем, Развелись. Хозяева…
        — Да уж знаю, что не слуги!  — Софья неожиданно вспылила, но как-то нарочито, актерски. Полноте, да не все ли ей равно, случаем?  — Почему, вот вопрос! Почему вы раньше не обратились за помощью? Может быть, звезды… надо было проконсультироваться с седьмым отделом! Или линии судьбы… Кто его знает, может быть, свет клином сошелся на вашем регионе! Да что говорить, Викентий Аполлодорович, не мальчик уже! Мне ли вас учить! А вы, Станислав Ольгердтович? С вашим-то опытом!
        Лена не сразу сообразила, что Викентий Аполлодорович — это Вик.
        Симарглы сидели и молчали, как двоечники «на ковре» у завуча. А Карина нехорошо щурилась.
        — А вы, Карина Георгиевна!  — обратилась к ней государыня Софья.  — Вы ведь знали?
        — Что знала?  — Карина знакомо сморщила нос.  — Что в Омске творятся странные вещи? Да, знала. Так они везде творятся. Вон, в Салехарде сезон подснежников.
        — Вы мне подснежниками зубы не заговариваете!  — Софья стукнула кулаком по столу, но тоже театрально, неубедительно.  — У вас шабаш активизировался, не хухры-мухры! Какие меры применять думаете?
        — Вы извините, Софья Алексеевна,  — Вик смотрел в пол,  — я сейчас никаких мер принимать не буду. Я сейчас завалюсь часиков на — дцать в кроватку. Двое суток на кладбище. И втроем мы разбирались с шабашем. А потом… что шабаш — это плохо, конечно. Но этих мы спугнули. Видите, они с Леной побоялись что-то серьезное сделать, значит, мало их. Значит, в силу не вошли. Сначала определить надо, где они и насколько расползлись, а потом уже и подумать можно, как с ними бороться и в каком составе. Дело-то серьезное, с кондачка подходить не надо.
        Он выглядел, как вернувшийся из разведки усталый боец, которого командир срочно посылает еще раз брать никому не нужного языка.
        — Добро,  — Софья выключила свое искусственное негодование и села.  — Ладно, отдыхайте. А я пока попрошу Головастова, чтобы он в вашем регионе осмотрелся. Он ведь ваш сосед, не так ли? Как ваше мнение?  — последнее было спрошено тоном прямо-таки медовым.
        — Положительное,  — ответил за Вика Станислав Ольгердтович.  — Головастов — лучший эмпат. Если есть что-то серьезное, он это вмиг обнаружит.
        — Ну вот и утрясли,  — Софья пододвинула себе по столу какую-то папку.  — Можете идти.
        За пределами домика Софьи Станислава Ольгердтовича прорвало.
        — Вот с-с!  — произнес он с чувством, но сдержался, только достал трубку и нервно закурил.
        — Головастов заметит,  — хмуро подтвердил Вик.  — Чтобы Головастов — и не заметил! Эх, да мне уже все равно… прятали, прятали… раньше смерти не помрем.
        — Вы мне все расскажете,  — сказала Лена чуть не плача,  — вы мне все обязательно расскажете! Что за шабаш, что это за люди, в чем дело… что у вас за секреты.
        — Мне вы тоже должны,  — сурово сказала Карина.  — Я промолчала. Покрыла вас. Но это не просто маленький шабаш. Это серьезно. Это очень серьезно. И это вы виноваты. Из-за вас чуть ясновидящую — да не просто ясновидящую, а Основу!  — не грохнули, и мою ученицу тоже. Имеете в виду, я поступилась своими принципами только из-за Улшан. Догадываюсь, что она тоже была в этом замешана.
        — Хорошо,  — сказал Вик заторможено.  — Все расскажем. Все.
        Они уже отошли порядочно от домика администрации, забрели куда-то в аллею. Вик внезапно остановился, обернулся к Лене.
        — Прости меня,  — сказа он, покаянно склонив голову.  — Я… так виноват перед тобой, что не знаю, как и загладить вину. Я… ну, хочешь, на колени встану?..
        — Не вздумай!  — испуганно воскликнула Лена.
        — Корнет как всегда склонен к театральности,  — Станислав Ольгердтович вынул из усов трубку и наклонил голову.  — Но я вынужден повторить его слова. Мы очень виноваты перед вами. И не только перед вами.
        Ветер нес через аллею лепестки яблонь, и они терпко пахли бензином. А может быть, это просто запах остался в Лениных волосах.
        — Трусы,  — холодно сказала Карина.  — Если это то, о чем я думаю, то вы трусы.
        — Да…  — сказал Станислав Ольгердтович.  — Мы дважды трусы. Потому что, когда неделю назад, ты, Лена, совершенно случайно встретила Тамару и спросила нас… надо было сказать тебе сразу. Нельзя было лгать.
        — Тамару?..  — Лена не сразу поняла.
        — Женщину с коляской,  — хмуро пояснил Вик, глядя в пол.

8.Из мемуаров черного мага

        Почему мы с Ольгой так никогда и не были вместе?.. Не знаю. Сложно сказать. Вероятно, виноват был я, ибо не приложил достаточно усилий. С другой стороны, мне казалось, что сделать что-то — будет ниже моего достоинства. Они никогда не выглядела по-настоящему заинтересованной во мне.
        Наш последний разговор я отчетливо помню.


        …Шестнадцатилетний юноша звонит в дверь. Неуютный подъезд типовой девятиэтажки, железная дверь отгораживает тамбур на две квартиры. За дверью горит свет — уже поздно, больше десяти вечера. «Порядочные люди,  — говорила мама,  — в такое время в гости не ходят…»
        Сергею давно уже плевать на то, что говорила мама. Она не обладала мудростью. Она не имела доступа в бесчисленные миры, что открывались его взору. Она не шла Вратами Семи Сфер, она не призывала проклятья ночи на головы неверных… могла ли такая женщина считаться его матерью?.. Могла ли вообще вся эта жизнь, столь пресная и обыкновенная, считаться его жизнью, в то время как он прикоснулся к иным, гораздо более впечатляющим областям?..
        Он знал, что он сделает сейчас. Он последний раз поговорит с Ольгой, и он гордо откажется от нее… Ибо в этот день он отказывается от всей своей предыдущей жизни. Сегодня в полночь будет шабаш, где его посветят. А потом он уедет… он сам не знал, куда. Не заходя домой. Не оставляя по себе вестей. Одинокий и гордый в этом мире обожравшихся посредственностей.
        Но Ольга… Он не мог уйти, не увидев ее еще раз.
        Она открыла дверь и остановилась на пороге. Слегка встрепанная — должно быть, валялась на диване, читая книгу,  — в домашних шортах с пятнами известки, линялой футболке и накинутой на плечи шали. Лицо, как всегда, непроницаемо и ничего не выражает.
        — Сегодня я ухожу,  — он старается, чтобы его тон был скучающим.  — Помнишь, я говорил тебе.
        — Помню,  — Ольга зевает.  — Все?.. Ты пришел попрощаться?..
        Сергей неловко кивает.
        — Прощай,  — она пожимает плечами и разворачивается, чтобы уходить.
        И тут его гордость дает трещину.
        — Постой! Мы же… мы же с пятого класса дружим! Разве это для тебя…
        — По-моему,  — она смотрит на меня с саркастическим прищуром,  — ты ждал, что я скажу это последнюю строчку. Не дождешься.
        — Мы больше не встретимся,  — говорит мальчик, и голос в последний момент дает «петуха».
        — О нет,  — качает головой Ольга.  — Ты не хуже меня знаешь, что встретимся. По крайней мере, в снах я тебя не отпущу.
        И она уходит, захлопывая железную дверь, а Сергей остается стоять перед нею, чувствуя себя потерянным, ненужным и слабым, и слышит еще, как скучающий Ольгин голос отвечает на какой-то вопрос в квартире: «Да так, приятель по музыкальной школе…»


        Я хотел бы забыть то унижение. Но… Это воспоминание — последнее. И Ольга прекрасно знала, что делала, поступая со мной тогда именно таким образом. Это навсегда осталось у меня, одна из тех вещей, которые постоянно теребят сердце, не дают ему покоя, не позволяют замкнуться в драгоценной хрустальной скорлупе моего тщательно взлелеянного одиночества.
        Она действительно не оставляла меня в снах, никогда не являясь в них лично. Что снилось мне?.. Какие-то пустяки. Ромашки на лужайке. Солнце, садящееся в море. Березки, склонившиеся над рекой. В общем, открытки. Эти видения, похожие на старые почтовые открытки, странным образом отравляли волю и ум. Порой я хотел, чтобы вместо них явилась богиня Ламмашта и попыталась бы задушить меня во сне.
        Но в этих сиропных видениях была Ольга, и, посему, я не мог от них отказаться. Я бродил солнечными лугами, и все думал, что однажды, где-то, у пенька на краю опушки, на поваленном бревне, на крыльце старинного резного дома будет сидеть она и улыбаться мне, встряхивая легкими кудрями. Но ни разу не было в снах ни ее лица, ни ее фигуры.
        Я отпустил Ольгу — и платил за это своим покоем, самой своей личностью.
        Я не желал отпускать Лену.
        Я пришел к Председателю и сказал ему: «Я хочу вернуть свою женщину, которая ушла к мертвецам». Он только выгнул бровь…


        …Представительный мужчина в сером костюме изгибает высокую густую бровь, на лице его появляется усмешка опытного администратора.
        — Ты знаешь, что это будет тебе стоить?  — спрашивает он черноглазого молодого человека, который стоит напротив его стола в офисе с непроницаемым выражением лица.
        — Представляю.
        — О нет, вряд ли, юноша. Дар ясновидения дает вам многое, но и ставит в таких делах в особое положение, более уязвимое… вы ведь валялись уже, пронзенные Копьем Истины, вам так охота повторить опыт?
        — В данном случае я считаю риск оправданным,  — в словах юноши — только усталость и холодная рациональность, расчет.
        — Ну что ж… кто я такой, чтобы отговаривать вас делать глупости… Ладно, я поставлю вопрос на рассмотрение. Возможно, в следующем месяце мы сумеем выделать вам некоторые ресурсы. Это же симарглы, в конец концов.
        Если мы не будем время от времени щипать их, мы не сможем двигаться вперед.
        — Да, господин.
        — Врете, юноша, плевать вам на симарглов и на все проблемы Ордена… Вы еще недостаточно преуспели в преодолении эмоций. Помните, чему вас учили?.. Жажда обладания — допустима, привязанность — нет.
        — Я отлично помню это.
        — Ну и хорошо. Хорошо…  — он нажал кнопку селектора.  — Ниночка, проводите гостя….


        О, я отлично знал, чем мне придется заплатить! Ресурсы Ордена не выделяются просто так… работа на износ, головные боли, ужасающие кошмары, мир, вывернутый наизнанку… Но что стоило это по сравнению с тем моментом, когда Лена будет принадлежать мне?..
        Ровным счетом ничего.
        …Тогда я подумал: почему, когда я говорю «принадлежать», у меня в памяти всплывает одна из тех, передаваемых Ольгой, картин,  — золотистый закатный луг, подсвеченный солнцем, и солнце плещется в глазах Лены. Почему она представляется мне рядом со мной — счастливой? Разве к такому счастью человек должен стремиться?..
        И даже после того, как она ушла с этого шабаша… когда мы заманили ее, когда я смог ее коснуться, когда я смог оставить на ней метку… почему я не чувствую злости, что она снова, второй раз выскользнула у меня из рук?.. Почему в моей душе только страх?.. Только растерянность?.. Только глубокая печаль?..

9.

        Иные вечера отличаются от дней не только светом или воздухом, а еще и тем, что несут внутри себя характер некой престранной неотвратимости, больше всего похожей на крылья бабочки, что бьется на холодном ветру. В такие вечера перестаешь быть собой, потому что весь мир, кажется, сходит с ума и теряет свои привычные очертания. Оставаться прежним не просто невозможно, это противно самой человеческой природе.
        Вику, однако, было не привыкать. Не потому, что любая малость могла заставить его чувствовать себя не в своей тарелке (его характер отличался редкостной уравновешенностью, пусть по виду и не скажешь), а просто потому, что именно в такие вечера и начиналась его работа. Работа, которую он не выбирал и не любил, но необходимость которой понимал и свыкся с ней больше, чем со второй кожей… Удали работу, и ничего от Вика не останется. Даже фотографию его никто не сохранит, потому что ни у кого — ни у кого!  — нет фотографий Вика.
        Так вот, вечер был определенно рабочий, а от того казался еще хуже. Умирающий сентябрь поднатужился и выдал напоследок порцию мерзейшего снега пополам с дождем. Спору нет, снег в свете редких желтых фонарей мерцал этакой сказочной глазурью, оправданием на обгрызенном с краев пироге будней, но сколько же неудобств он доставлял спешащим домой с работы прохожим, одевавшимся поутру из расчета на золотую осень!
        «Теперь непогода затянется надолго,  — подумал Вик.  — Дней на десять».
        В погоде он был экспертом, пусть здесь, в городе, на его предсказания и влияло множество самых разных, отнюдь не природных факторов.
        — Ты чувствуешь?  — спросил Стас, закуривая сигару. Что за удовольствие можно получать от этого занятия при этакой комбинации ветра и влажности, Вик никогда не понимал, но уже смирился с многочисленными Стасовыми причудами. В основном, потому, что смирение было обоюдным.
        — Что именно?  — рассеянно поинтересовался Вик. Он был слишком занят, вглядываясь в плывущие очертания стволов, заполонивших двор. Что за странные, противоестественные эти городские деревья! Длинные голые палки с метелками на макушке, затканные трехмерной, изменяющейся, как в компьютерных играх, сетью ветвей. Сколько лет… а все равно не легче, чем в начале шестидесятых.
        — Пахнет серой,  — Стас усмехнулся.  — Черти вылазят.
        — Поживу чуют,  — согласился Вик.  — И хорошо, если сами…
        Стас кивнул. Черти кружат у самой земли постоянно, как сухие листья или коты на охоте. Гораздо серьезнее, если на этот раз кто-то на самом деле что-то подсказывает им.
        Разговор завяз. Не потому, что не о чем было говорить, а потому что каждый точно знал реплику другого. Сейчас Стас разгладит седоватые усы и скажет: «Я же говорил мальчику обождать». А Вик возразит ему как можно мягче, хотя сам на взводе: «Он уже слишком далеко зашел в любом случае… К тому же не забывай о…»
        И Стас кивнет, и нахохлится, и задумается, и будет сидеть ссутулившись, как обычный какой-то старик, застигнутый дождем. Пусть он еще даже и не старик и никогда уже не будет.
        — Они задерживаются,  — произнес он.
        — Причин может быть множество,  — пожал плечами Вик. Стаса этим пожатием было не обмануть. Он знал: напарник встревожился так же давно, как и он, если не раньше.
        Они снова замолчали, вглядываясь в вечер. Ветер стих, обещая тишину, которая придет в холодный воздух… не сейчас, нет, не сразу, но придет. Придет и властно останется, подавляя все мысли и все чувства. Все, кроме тягостного ожидания.
        Желтые, жуткие пятна света от фонарей качались в такт движению веток. Вик всей кожей впитывал этот двойной ритм, и ему становилось страшно — тем страхом, когда боишься не за себя, а за что-то большее, чем твоя невеликая, мало кому нужная личность.
        И наконец он увидел.
        Тоненькая невысокая женщина медленно, не торопясь шла по дорожке вдоль дома. Ее длинные черные волосы поблескивали в неверном свете. Даже отсюда, метров со ста, Вик мог разглядеть ее белое как у призрака лицо с черными провалами глаз. Казалось, она плыла по воздуху, она была духом… и в то же время вся ее походка, то, как она задумчиво теребила пальцами прядь волос на плече говорили, что это настоящая женщина, Улшан, «второе я» Артема.
        — Вот вы где!  — она подошла к карусели (Стас встал, загасил сигару).  — Жутковатый вечер, правда?  — ее лицо светилось плохо скрываемым энтузиазмом, даже весельем.
        — Что Артем?  — спросил Стас.
        — Разговаривает с дочерью,  — она неопределенно махнула рукой.  — Может, и договорятся до чего… Дело надо делать.
        — Может быть, пока не поздно, объясните нам, что же вы придумали?  — мягко спросил Вик.  — Мы сможем помочь.
        — Вы и так поможете. Поможете, если будете рядом.
        Улшан порывисто схватила Вика и Стаса за руки (их всегда слегка нервировала эта ее манера рукопожатия, не снимая перчаток… впрочем, перчаток она и вообще не снимала почти никогда, стесняясь своих лишенных ногтей пальцев).
        — Все-таки это какой-то ритуал?  — спросил Вик безнадежно.
        Он уже смирился, что им ничего не объяснят, и сломал голову, раздумывая над пыльными фолиантами, что же такого могли придумать друзья. «Старики, может быть всякое…  — не далее как вчера говорил Артем, отворачиваясь.  — Может быть, умирать придется. Нам не впервой, верно ведь? Но врагу я лазейку не дам, слово даю».
        — Нет,  — Улшан покачала головой.  — Какой может быть ритуал? Просто…
        По улице просвистел ветер, неожиданно сильный, такой, что едва не сбил не самого хрупкого Стаса с карусели. Что это было — никто из них троих не мог в точности сказать, но оно случилось не в реальном мире, это точно. Оно просвистело вокруг в смутном континууме человеческих представлений, в том пространстве, где зарождались иные силы — ни одна веточка не дрогнула от этого ветра.
        — Он уже начал!  — губы Улшан исказились отчаянием, поплыли, и Вик подумал, что ей ужасно не идет темно-синяя помада, которой она себя уродовала.  — Почему без меня!
        Она вырвала руки из рук напарников и кинулась бежать обратно, туда, откуда пришла — к последнему подъезду «сталинского» дома — из тех, где высокие потолки и туалеты с окнами. Как она умудрялась делать это быстро, когда оледенелая мостовая так и норовила подставить подножку, ударить под ноги — Вик не знал.
        — Улшан, погоди!  — крикнул Стас, кидаясь следом, но куда ему бегать так, как женщина в отчаянии!
        Впрочем, они догнали ее — но лишь потому, что бежать было действительно недолго, и потому, что она сама остановилась, запрокинув голову. Она смотрела вверх, на ярко освещенное изнутри окно кухни. Там не было видно ничего — только белый потолок и люстра на нем. Но Улшан знала — и Вик со Стасом знали вместе с ней — там, на фоне белой плитки потолка и ярко горящей люстры, стояли двое ярких людей: ослепительно рыжий горбоносый мужчина в темном пальто, и такая же рыжая женщина в линялом домашнем платье и в очках. Мужчина осторожно обнимал женщину за плечи. Женщина была беременна, вот-вот рожать — и она плакала, уткнувшись в плечо похожего на нее человека.
        А ветер буйствовал.
        — Артем!  — Улшан упала на колени прямо на мутный лед натаявшей за день лужи. Ледок треснул, но воды под ним, по счастью, не оказалось — все проморозило до дна.  — Артем! Ну почему ты… без меня!
        Она почти шептала, но тот самый безумный ветер отличнейше донес до Вика ее слова.
        — Господи…  — прошептала Улшан, прижимая губы к своим сцепленным не то для молитвы, не то для удара под дых пальцам,  — Господи, помоги ему… не дай ему… не дай ему совершить глупость! Господи!
        Это последнее было почти криком. До Вика этот крик долетел словно бы издалека, но одно стекло вокруг разлетелось вдребезги — окно кухни, на которое смотрели сейчас и он, и Стас, и испуганная до безумия Улшан. Серебряные осколки ринулись вниз и в стороны. Небывало красивый, наполненный колким стеклом момент.
        Улшан тяжело рухнула лицом в асфальт.
        Рыжеволосый мужчина бросился вперед, перегнулся через подоконник… Вику показалось бы, что он сейчас выпадет — если бы Вик смотрел на это. На самом деле он уже подбежал к Улшан, опустился рядом с ней, торопливо разматывал шарф, чтобы послушать пульс, сделать искусственное дыхание, если надо… Не надо, он это видел. Раскрытые глаза Улшан смотрели с отчаянной мольбой, и это почему-то отбивало всякую надежду на успешность реанимации.
        Вик почувствовал, что из глаз у него текут слезы, только когда рука Стаса легла ему на плечо.
        — Стас… как жаль…  — с трудом произнес он, и больше ничего сказать не мог, Улшан… а главное — Артем!
        — Но они спасли девочку,  — тихо произнес Стас.  — И малыша. Две человеческие жизни.
        — Они могли выжить и так…  — глухо ответила его напарник.  — Могли бы…
        — Мы ведь не знали точно…
        …Наверху мужчина спокойно увел беременную из кухни, уложил в постель, принес воды, пообещал позвонить мужу, чтобы приходил скорее. Постоял немного в коридоре, прислонившись лбом к косяку двери. Набрал на домашнем телефоне номер сотового, подождал, пока трубку не взяли, и оборвал связь.
        Потом вернулся на кухню и забрался на подоконник. Бросил короткий взгляд вниз. Там, как и следовало ожидать, никого уже не было. Потом он посмотрел перед собой. На крыше соседнего дома он увидел три темные на фоне рассветного неба фигуры: две из них принадлежали людям, а одна, определенно, нет.
        — Простите меня,  — сказал он, шагая вперед.

10.

        Они сидели в кафе на первом этаже Торгового Центра. Карина прихватила Лену туда с собой не столько для очередного урока, сколько для ремонта Лениных нервов. После пребывания в гостях у членов «шабаша», строящих свои темные козни по завоеванию душ людских, Лена проспала целый день. И ей снилась всякая муть. То есть не муть, а простая жизненная история.
        Жил-был парень по имени Валаев Артем Александрович, пятидесятого года рождения. И был он кадровым офицером Советской Армии. И послали его в Афган в семьдесят девятом году. И убили. А у него была девушка Женя, на которой он не успел жениться — потому что не хотел, честно говоря. Девушка была хорошая, да только он ее не очень любил. Но когда славный парень Артем стал симарглом, он все-таки счел своим долгом проверить, все ли у девушки в порядке. И обнаружил, что она беременна.
        Женя была очень болезненной, ей рожать запрещали: говорили, и себя погубит, и ребенка. Но она не послушалась… глупо, конечно. Артем пошел на преступление и помог ей. Девочка родилась здоровенькой, а вот мать он спасти не смог. Маленькую Тамару стали воспитывать родители Артема. А сам Артем крепко призадумался.
        Девочка не должна была родиться. Она жила — но мир словно бы не замечал ее. Кошки и собаки ее игнорировали. Дождь ее не мочил. Людям требовалось огромное усилие, чтобы запомнить ее имя. Если бы не помощь Артема, который всегда старался быть где-то поблизости, кто его знает, что случилось бы с ней.
        «Например, пару дней назад один нервный симаргл чуть было ее не прикончил»,  — подумала Лена еще когда рассказывал Вик. Не то чтобы она могла или хотела прикончить женщину, но, напугай ее Тамара чуть побольше, и Лена сама не знала, как все повернулось бы… в конце концов, она просто не была уверена, какие силы города в ее распоряжении.
        Так или иначе, но Тёма выросла, закончила училище, устроилась работать учительницей начальных классов, и вышла замуж. В свою очередь захотела ребенка. Она удалась в отца: высокая, крепкая. Никаких проблем не предвиделось.
        Кроме как у Артёма и Улшан — женщины, что любила его.
        Два опытных симаргла даже представить не могли, что же будет с сыном Тамары — нежданным вдвойне.
        И тогда они решились. Что они придумали, Стас и Вик, которых под большим секретом посвятили в эту историю, сразу не поняли — не так были талантливы в магии, как эта парочка, и не в той магии: и Улшан, и Артем были городскими магами. Потом уже догадались. Артем попытался смухлевать — передать часть своей жизни, уже прожитой, своей дочери и внуку, с тем, чтобы все у них стало в порядке. А такое могут только темные силы. Вот он и призвал Хозяев. А чтобы не попасть в их власть — обратился к силам города. И в итоге отдал город Хозяевам. Улшан поняла, что происходит, попыталась остановить… и погибла.
        «А самое непонятное,  — звучал в голове Лены усталый голос Вика,  — самое странное… У него получилось, все-таки получилось, девочки. Не до конца… Тамара так и осталась отверженной, Лена это видела. Но с ее сыном все в порядке. Правда… я видел глаза Артема, когда он шагнул из окна, потому что не мог больше жить. Представляете, он умер, упав с пятого этажа. Умер человеком. И где теперь его душа — Бог весть. Или не Бог».
        И холодная рука сжимала Ленино сердце.
        «И что теперь будет?  — гневно, зло спросила Карина.  — Вы что, сукины дети, потакатели хреновы, отдали город на растерзание не за понюх табаку?!»
        «Не совсем,  — глаза у Вика были как у побитой собаки, Станислав Ольгердтович молчал.  — мы… не сразу поняли. Мы сначала просто старались. А потом появилась Лена. Она ведь тоже городской маг. Очень сильный. И местный Она… может что-то сделать. Может починить плотину. Она может изгнать из города… этих. Слуг».
        Лена не стала об этом думать, вернулась домой и заснула. А когда проснулась, ее почти сразу нашла Карина и вытащила на прогулку.
        Карина была непривычно добра, сердечна и демократична. Конец Света, что ли, приближается?
        Она даже купила две вазочки с мороженым. На вопрос о деньгах махнула рукой: «С банкомата сниму… с техникой дружить надо. Ничего, еще научу тебя».
        Мороженое было вкусным, но приторным.
        — Я представляла шабаш чем-то совсем другим,  — сказала Лена.  — Знаешь, гора, ведьмы голые пляшут…
        — И это тоже бывает. Иногда,  — кивнула Карина.  — Но зло — оно на то и зло, что всегда современно. Оно любые формы принимает.
        — Карина… а кто такие эти «темные»? Вампиры? Зомби?… Черные маги? Кто?
        — Ну, оборотни низший эшелон, почти что домашние животные, а вампиры не из наших широт. И тоже так… шушера. Черные маги… Начать с того, что любая магия по своей природе — черная, ибо она запретна. С очень немногими исключениями. Вот ясновидение — это не магия, это дар. Потом магия природы и магия города — это и дар, и талант, и чувство. Нам она разрешена. Даже среди живых встречаются ее адепты. А если ты занимаешься чем-то другим… короче, в аду заранее местечко забивают.
        — Почему запрещена?
        Карина вскинула на нее глаза.
        — Власть.
        Потом добавила:
        — Власть — это все, к чему они стремятся. Потому и Омск пытаются захватить.
        Лена оглянулась. Суета как суета. Торговый центр как торговый центр. Центр. Сердце. Покупки, эксклюзивные товары. Только у нас и только для вас. Налетай. Лучший подарок. Покупай. И это и вон то. Будь счастлив.
        Живи, короче.
        Нормальная жизнь вокруг.
        — Но я их не вижу.
        — Их очень трудно заметить. Особенно сейчас.
        Некоторое время Лена молчала, не решаясь спросить. Потом спросила, потому что излюбленные паузы Карины бесконечно ее бесили.
        — Так все-таки, кто они такие?
        — Ты знаешь,  — начала Карина, не дослушав даже вопроса,  — когда я была жива, я была правоверной коммунисткой. Пионеркой. В комсомол вступить не успела. Перефразируя мусульман, «правовернее Ленина». Мы тогда жили в Ленинграде. И вот как-то со мной был случай… до сих пор его себе простить не могу. Кажется, ничего хуже со мной не случалось,  — она снова сделала до невозможности длинную паузу, и, когда Лена уже готова была попросить продолжить, продолжила.  — Была зима пятьдесят второго года, и мне как раз купили новое пальто с меховым воротником. Неслыханная роскошь, особенно для девочки таких лет, но это был бабушкин подарок. Я хотела было его не взять — мещанство!  — но мама уговорила не обижать старушку. В общем, я его одевала. Ругала себя ужасно за то, что мне нравилось его носить, но носила. Я выглядела в нем почти взрослой… и не такой худой. Это сейчас худоба — достоинство, а тогда девчонки мечтали располнеть. В общем, как-то ночью я шла по набережной… знаешь, та, со львами, знаменитая. То есть какая ночь… часов десять, не больше. Не помню уже, что я там делала так поздно. А тучи небо
обложили, темно было, фонари еле горят. А рядом со мной и чуть позади шел мальчик. Маленький, лет пяти-шести. В валенках, в буденовке, шарфом перепоясанный, хотя, в общем, не холодно было. Я еще удивилась, чего он как на северный полюс. В общем, он шел за мной очень долго, целеустремленно так. Потом начал отставать. Собрал все силенки, сколько было, нагнал, и попросил: «Тетенька, дайте хлебушка!» Я смотрела на него, как на пришельца с другой планеты. Пятьдесят второй год, война далеко позади, с беспризорниками мы покончили, у всех есть работа, жилье… ты можешь себе представить? А тут этот ребенок. И еще повторяет: «Тетенька, дайте хлебушка, мы с мамой два дня не ели!» И знаешь, что я сделала?
        — Отвела его в ближайший партком?  — предположила Лена.
        — Что?  — Карина удивленно посмотрела на Лену… невесело усмехнулась.  — Девочка, ты хоть знаешь, что такое партком?
        — Честно говоря, не очень.
        — Ну вот. Нет, конечно, надо было отвезти его в милицию или куда… или еще что-то сделать… но мне это даже и в голову не пришло! Я просто сказала ему: «Не выдумывай, мальчик! Как тебе не стыдно!» — и пошла дальше. А он остался стоять. До сих пор думаю, что с ним стало?
        Звенел голос под потолком: «На втором этаже в секции мягких игрушек…», болтали что-то за соседними столиками, пили колу… а над двумя девочками повисла тишина.
        — Думаю, как-то все образовалось…  — предположила Лена.  — Денег заняли или еще что…
        — Да, вероятно,  — лицо Карины оставалось таким же неподвижным.  — Вероятно. Холодная улица, ветер с моря, фонари еле горят. Вероятно. Я потом попыталась его найти… после смерти. Но уже два года прошло. Может быть, я его даже видела тогда во дворе, но не узнала. Дети очень быстро меняются.
        И Лена почему-то вспомнила свой сон — длинный мост, и фонари. И она, маленькая девочка, в буденовке и шубе, перевязанной шарфом крест-накрест, стоит и смотрит вслед Сергею и уходящей с ним под руку Карине. На Карине — пальто с черно-бурым лисьим воротником.
        Ей стало холодно.
        — Понимаешь, дело не в том, что я поступила плохо,  — продолжала Карина между тем.  — Дело в том, что мне даже в голову не пришло, что можно поступить как-то иначе. Горе, боль… они существовали где-то вне, в прошлом, за «железным занавесом». Здесь и сейчас все было бесконечно, непробиваемо хорошо. И я гордилась этим. Ох как я была горда!
        Еще одна пауза.
        — Гордость — это единственный грех, который не может быть прощен… исключая самоубийство. Гордость ослепляет, от нее очень трудно, почти невозможно отказаться, особенно если не осознаешь ее как гордость или считаешь ее достоинством. Те люди, которых ты видела… было страшно смотреть в их лица, правда? Они преодолели гордость. Преодолели все чувства вообще. Они и людьми-то перестали быть. Это не «старое доброе зло». Это зло изначальное.
        Пауза.
        — Они — тайная организация?
        — О, полагаю, у них есть какая-то структура, но вряд ли можно назвать их организацией. Армией — да. Орденом — еще точнее. Хотя членских взносов или общих обрядов у них нет… или есть? Не знаю. Они очень редко работают со взрослыми. Чаще всего с детьми.
        — А почему симарглы занимаются ими? Они что, пытаются преодолеть смерть?
        — Они все пытаются,  — Карина неприятно улыбнулась.  — И это тоже. И мешают нам. Но главная причина не в этом. Главная причина в том, что симарглы — бывшие люди. И спокойно смотреть на их непотребства мы не можем.
        — О господи!  — Лена резким движением отодвинула от себя стаканчик с кофе, из которого пила, бросила локти на стол, уронила лицо в ладони.  — Не было печали! Еще пентаграмма какая-то!
        — Не просто пентаграмма,  — педантично поправила ее Карина.  — Пентаграмма в круге. Ничего. Они будут на тебя кошмары насылать, но это не страшно. Так оно и лучше даже. Если тебе надо их выгнать…  — она не договорила.
        Плохо… Почему людям бывает плохо, до боли плохо? Почему в мире бывает жутко, до боли жутко? Почему Лена страдает только из-за того, что вот уже второй раз она встречает своего соседа Сергея Морозова, и оба раза… и оба раза ничего из этого не выходит.
        Смычок над пропастью. Карта пиковый валет. Морозов — снежинки в иссиня-черных волосах. Я бы хотела ходить с ним в театр, и чтобы луна в небе, и звезды в сердце… Был такой любовный роман Барбары Картланд, «Звезды в сердце». Кто знает Барбару Картланд, тот поймет. А вместо этого… А Карина говорит, что это все фигня, и если я не расклеюсь, то все будет в порядке… ну и правильно говорит, это лучше, в тысячи раз лучше сочувствия! Как хорошо, что со мной говорит она, а не Вик со Стасом! Тем более, что я их еще порасспрошу хорошенько, и про шабаш, и про… про все. Если не забуду. Потому что сейчас мне на это плевать по большому счету.
        Лене было плевать на все тайны и загадки. Плевать на пентаграмму, плевать на то, что ей придется еще спасать целый город, чтобы покрывать чужие ошибки и чужую любовь… Ей просто хотелось, чтобы ее обняли за плечи, пошевелили бы дыханием волосы возле уха, и прошептали бы: «Не бойся маленькая. Все будет хорошо». И чтобы это было простое человеческое объятие, в котором просто тепло. Которое не требует выворачивать измученную душу.
        Лешка, ее однокурсник, писал стихи:
        И капля на щеку скользнула — не сердцу, щеке горячо,
        И белая птица печали опустится
        мне
        на плечо.
        Спрошу я белую птицу:
        «Журавль? Синица?»

        Город дрожал вокруг бетонной насмешкой. Какие белые птицы, побойтесь бога? Черные мелкие стаи кружат над проводами, приседают на крыши домов. В лучшем случае голуби у луж воркуют.
        Как ее назвали? «Наши пернатые друзья…» Председатель был похож на бюрократа. Сергей смотрел мимо, как всегда он смотрел мимо, как будто не было посланного Виком ветра, что уносил Лену прочь, а Сергей упал на колени и плакал…
        — Лена!  — Карина сдавленно ахнула.
        Лена отняла руки от лица, вскинула голову.
        Вокруг них, из клумб, мимо столиков, чуть ли не с подноса у потрясенной официантки, оглушительно хлопая крыльями, взмывали в воздух тысячи белых птиц неопределенной породы. Не то воробьи, не то голуби, не то синицы, не то журавли, не то и вовсе длинноногие, как Матвей Головастов, аисты. Хлопанье крыльев опрокинуло стаканчик с кофе, на край стола шлепнулся белый потек помета.
        — Ленка!  — счастливо заорала такая сдержанная всегда Карина, и глаза у нее засверкали.  — Это город! Он отвечает тебе, Лена! Он плачет вместе с тобой!

11.

        Лена бесконечно долго шла по полоске гальки между невыносимо холодной гладью удивительно гладкого и черного, как искусственный мрамор, моря и снежной равниной, которая начиналась метрах в двух у кромки воды. Высоко в небе причудливым ожерельем сияли три разноцветные луны: красная, желтая и белая. Или то были местные солнца? Тогда белое — самое молодое.
        Ничего, ничего, совершенно ничего не происходило, только галька хрустела под ногами. И Лена с облегчением подумала, что это не так уж страшно — идти, и страха уже больше не будет. Плохого больше не произойдет.
        Берег медленно заворачивал, и чем дальше, тем больше у Лены поднималось настроение. Она помнила, что это сон, и радовалась, что это такой сон, который позволяет одновременно и отдохнуть, и размять мышцы. Тем более, холода она почему-то не ощущала.
        Потом она разглядела впереди словно бы какой-то столб, вкопанный в берег, и с этого момента сон начал ухудшаться. Ничего особенно страшного в столбе не было, просто он был… а больше ничего, только слабо мерцающий снег, черная вода и черное небо над ней. Столб тоже был черный, но каким-то образом выделялся. И у Лены сжалось сердце, потому что она догадывалась, что это такое.
        Девушка машинально схватилась за шею. Черная метка не болела и вообще никак не ощущалась. Но она там была, это уж точно. Маленькая черная звездочка в круге, как на крышке одноименного корейского бальзама.
        — Сергей?  — спросила Лена еще издалека. Столб не пошевелился и вообще никак не отреагировал. И по мере того, как она приближалась к нему, он принимал форму человеческой фигуры.
        Когда Лена подошла ближе, она увидела, что это вовсе не Сергей. То есть Сергей, но неподвижный. В волосах у него застыли снежинки, на тонких губах — улыбка. А кожа у него была картонной.
        Сперва Лене стало очень страшно, она даже почти проснулась. Потом рассердилась. Ярость всегда предпочтительнее страха, и, во всяком случае, не так мучительна.
        — Ну и как эта глупость по Фрейду должна склонить меня к злу?
        Серебряные пятна света на озере сложились в слово.
        «Никак».
        — Тогда зачем это все?
        Кучка галек потемнее под Лениными ногами образовала узор, и, присмотревшись, она смогла прочитать:
        «Я просто хотел поговорить».
        — Ну так говори!
        И картонные губы манекена приоткрылись. Казалось только, что не сам он хочет что-то сказать, а кто-то иной, не видя иного выхода, желает говорить его устами. Но картон для этого не был приспособлен — вокруг тонких губ появились морщинки, нарождающийся треск бумаги показался отзвуком далекой пулеметной очереди. Медленно-медленно щель рта увеличилась, щеки поползли куда-то вбок, глаза вверх…
        На лице Сергея!
        Пожалуй, только на «шабаше» ей было страшнее.
        Она не выдержала, и проснулась. Потом глухо выкрикнула в темноту!
        — Я тебя ненавижу!
        И это было правдой.
        — Почему ты не видела меня?  — произнес этот жуткий рот.
        А потом она рыдала, скорчившись в своей огромной дубовой кровати и прижимая ко рту подушку, чтобы никто не услышал ее всхлипов. Она думала о вчерашнем вечере. Иван Егорович снова зашел в соседнюю квартиру и пригласил их на чай. И они пошли. Торт был вкусный, а чай — не очень. Потом Иван Егорович и Станислав Ольгердтович курили на балконе, а Людмила Александровна показывала Лене и Вику альбомы с фотографиями. Они с Иваном Егоровичем познакомились очень давно. Людмила Александровна жила в общежитии, и он ездил к ней через весь город, чтобы часок посидеть на диване в холле (чужих в корпуса после пяти вечера не пускали, очень строгие были правила). Потом они поженились, у них родилось двое детей, мальчик и девочка. Потом умерла сестра Ивана Егоровича, и они взяли к себе и ее дочь, хотя у них была однокомнатная квартира.
        Потом им дали квартиру побольше, жизнь начала налаживаться: Иван Егорович стал зарабатывать деньги, дети росли, учились, уезжали… А супруги все продолжали жить в этих двух комнатах, пыль, и книги, и серебро в буфете, и пить на кухне чай по вечерам… Даже то, что Людмила Александровна — ясновидящая, не слишком-то влияло на налаженную монотонность их жизни. И они любили друг друга.
        «У меня никогда так не будет,  — подумала Лена, кусая нижнюю губу, чтобы не закричать.  — У нас с Сергеем никогда так не будет».

        Эпизод III. Мы в ответе за тех, кого…

        Я, вернувшись домой, прикажу сделать в парке такие же часы. Когда выдастся чудесный счастливый день, я прикажу слугам закрыть часы своей тенью и заставлю время остановиться.
    Юкио Мисима.


1.

        Ира работала в мастерской, где раскрашивали манекены. Представьте себе, такие еще существуют на свете (а если не существуют, то давайте договоримся, что вы в них поверили). Пустые полутемные и в то же время набитые до верху комнаты, полные неживых тел и взглядов нарисованных глаз. Комнаты, заваленные силиконовыми масками и заляпанные краской по стенам.
        Каждый вечер Ира надевала серо-зеленое пальто и шляпку с зеленой лентой, уходя самой последней, когда на сумрачных октябрьских улицах уже зажигали фонари. Перед уходом она обязательно махала недоделанным манекенам рукой в замшевой перчатке — не потому что считала их живыми, а потому что боялась обидеть.
        Манекены никогда не отвечали ей ни жестом, ни словом.
        А потом она шла на остановку, садилась в автобус, и мимо начинали скользить лакированный дождями людный, но по-осеннему задумчивый и полутемный город. Она смотрела на дорогие витрины центральных магазинов, когда ехала по центру, и на горящие разноцветными огоньками понурые лица окраинных хрущовок, когда приближалась к дому, не меняя вежливо заинтересованного выражения лица. И глядя на ее спокойную позу, неподвижные карие глаза и респектабельную одежду, никто бы не подумал, что пальто скрывает заляпанную краской блузу и закатанные до колен брюки, шляпка — небрежный хвостик, а перчатки — руки с разноцветной грязью под ногтями. Любой художник знает: чтобы оттереть, надо потратить много времени и сил, достойных лучшего применения. Ира к тому же была весьма неаккуратна, несмотря на подчеркнутую опрятность одежды. Она для внешнего употребления и она же для внутреннего — совершенно разные блюда.
        Потом девушка приходила в свою захламленную квартиру, где жила вместе с матерью, пила чай и ложилась спать. Вставала Ира в пять часов и шла на работу пешком. Не потому, что не было денег на автобус или даже на маршрутку, если уж на то пошло, а потому, что ей так нравилось.
        Маньяки?  — спросите вы. Воры? Бомжи под заборами? Ира о таких вещах просто не думала. Возможно, встреться ей грабитель, она улыбнулась бы ему и раскрыла бы сумочку. Или не улыбнулась.
        Когда зимой было слишком холодно, чтобы идти пешком, она заводила будильник на два часа позже — но все равно просыпалась раньше, и лежала в темноте, ожидая, когда же раздастся в пустой, слегка даже зябкой комнате трезвон. Потолок смутно белел над нею в свете фонарей за окном.
        Она не знала, куда девать выходные. Иногда мать вытаскивала ее куда-то — чаще всего в гости — где Ира просто сидела и улыбалась все с тем же выражением вежливой заинтересованности. Знакомые матери прозвали ее куклой. Они произносили это с плохо скрываемым злорадством, а потом, стыдясь собственного недоброжелательства, добавляли: «Но красивая…»
        Когда мать делала Ире прическу, девушка действительно была красива.
        Иногда Ира по выходным читала.
        Чаще же всего она брала у начальника ключ от мастерской, и проводила воскресенье там, разрисовывая одинаковые надменные лица — манекены всегда очень гордые. Мама сердилась — стоило ли кончать институт, чтобы заниматься работой ремесленника, и с ностальгическими вздохами вспоминала Ирины учебные миниатюры. Ира отвечала одинаковой дежурной, выверенной до малейших движений мышц губ шуткой: «Достаточно в нашей семье одного гениального художника». Гениальная художница морщилась, и старалась выкинуть свою странную дочь из головы. Действительно, ей хватало забот с выставками и с собственным огневым темпераментом.
        А в тот день что-то странное случилось.
        Было не по-осеннему жарко, и солнечный луч, в котором плясали пылинки, проникал сквозь здоровенные стекла старинного особняка, где после революции, как водится, устроили мастерские. Ира как раз поставила перед собой штырь с новой головой — женской на сей раз. Первый миг, до того, как пластиковой (это только раньше манекены делали из папье-маше) кожи коснутся кисточка и тампон — первый миг неопределенности, когда холодное лицо нерожденного трупа выныривало перед ней из глубины, чтобы опять вернуться туда, откуда пришло… Нет… Ира никогда не рассуждала столь возвышенно. Просто ей нравился момент начала творения, и она редко спрашивала себя — почему.
        Она уже прикидывала, как это будет. Как всегда… Карминовые губы, дежурный охристый румянец, зелень век, голубизна томно полуприкрытых кукольных глаз, каштановый кудрявый парик… Пусть, пусть некоторые оставляют манекенов щеголять голым пластиком телесного цвета — не есть это правильно. Куклам следует быть красивыми… И неживыми. Всегда должны быть в этой жизни такие — доведенные до совершенства внешне и не имеющие ничего внутренне, гордые, недоступные, выражающие своим существованием часть концептуальной основы бытия… Иными словами: должны быть те, кто ходит по улицам, и те, кто стоят в витринах. И те, кто едет мимо в автобусах, оделяя суетливые улицы вежливо-неопределенной улыбкой, тоже должны — быть.
        И тут что-то сломалось в Ире.
        Не раздумывая, не давая себе времени задуматься, она быстро обвела губы розовым… нет, не до конца, пусть остается ощущение, будто они полуоткрыты. Глаза… Больше, больше… Не зеленые и не синие, как обычно,  — золотистые, яркие, насыщенные, сверкающие от страха… Румянец… Лихорадочный, болезненный… И парик — черный для контраста.
        Вот так.
        В тот день она сделала еще несколько масок. Нормальных… обычных. И все время ее не покидало ощущение, что золотоглазая девочка панические смотрит на нее из самого темного угла… «Ну что ты со мной сделала? Мне так холодно! Я же сейчас оживу… Я не хочу оживать! За что?!»
        В понедельник Ира позвонила на работу и взяла отгул. Не хотелось ничего делать и никуда идти. Пустота и темнота в голове. И в глубине души — страх. Придешь, а там из другой пустоты и темноты, из угла, куда никогда не достигает свет от настольных ламп, на тебя взглянут.
        Хотелось валяться на кровати и смотреть в потолок… Бездумно одинаковый потолок. И читать мамины книги по истории искусств. Они скучные, конечно, но…
        Из ее головы не выходило сотворенное ею же лицо. Она, Ирина Всеволодовна Мережкова, двадцать два года, нарушила основы. Смешала жизнь и бред, обыденность и сон. Ее произведение — оно почти уже готово было столкнуть миры. Нарушить что-то…
        Ира пыталась заснуть, но сон не шел. Золотые глаза, от которых она пыталась убежать, испуганно, вопросительно мерцали в полумраке спальни, заваленной пропыленной бумагой. Золотые глаза… Смотреть в них было страшно и в то же время притягательно — они будто воплощали в себя нечто, чего у Иры не было и никогда не будет.
        Во вторник манекена, конечно, уже не оказалось на месте. Отдали вместе с очередной партией. Ира только вздохнула с облегчением. Ей стыдно было собственной вспышки и чужого лица, которое всплыло из ее подсознания и неожиданно властно прорвалось в мир.
        В этот день, уходя, она не помахала манекенам рукой.
        А вечером мать уговорила ее взять частным образом заказ на оформление витрины — тоже, конечно, ремесленничество, но… Ира ровно улыбалась, и пошла на это только потому, что заказчик уже расписал эскиз и композицию, и оставалось только нарисовать задуманное кем-то другим.
        Кому-то быть в этой жизни творцом, кому-то ремесленником. Ира всегда боялась вкладывать душу в свою работу. Никогда не знаешь, что может случиться с ним, этим оторванным кусочком твоей души. Теперь она нарушила собственный завет, и… что-то должно было произойти. Что-то грозное. Хотя, возможно, еще не скоро.

2.

        В день, когда Головастов начал исследование — а это было через два дня после похищения Лены и на следующий день после их с Кариной разговора в универмаге — Лена, Стас и Вик сидели на кухне в своей штаб-квартире. Они уже не пытались обсуждать никакие возможные варианты, строить планы. Лена уже не задавала вопросов, уточняя вновь и вновь, кто же такие Хозяева и кто — их Слуги. Все равно в качестве ответа ей могли предложить только домыслы. Факт остается фактом — симарглы сами толком не знали, с кем боролись. Одно ясно: между этими ребятами и теми, кто устраивает оргии на кладбищах разница больше, чем между чекистом и октябренком. Те хоть в Сатану верили (или притворялись, что верят). Эти не верят ни во что. Вера просто не вписывается в их мировоззрение. Кое о чем они знали — и среди этого чего-то были похороненные предыдущими веками темные тайны, которые давали им определенную силу. Но их деятельность не была настоящей попыткой покачнуть основы сегодняшнего дня. Они просто действовали в мире, меняли его под себя, жили в нем, как паразиты, получая необходимые порции пищи и власти. И, как паразиты,
они очень часто разваливали то, до чего добирались. Многие области, которые симарглам поручали охранять, страдали от них. Сами Слуги не слишком злоупотребляли воскрешением мертвецов, и прочим, но они создавали такую атмосферу, которая магнитом притягивала разнообразные мрачные и трагические полтергейсты.
        Разумеется, Матвей Головастов должен был обнаружить их присутствие и, разумеется, это должно было повлечь для Стаса с Виком самые неприятные последствия. Но все равно сделать было ничего нельзя. С Головастовым невозможно было договориться о чем-то в приватном порядке, и в любом случае… Все понимали: шутки кончились. Со Слугами надо было что-то делать. Хотя, когда все откроется, Стасу и Вику грозило как минимум то же наказание, что и Сергею Петровичу.
        В данный момент симарглы просто бездельничали. И молчали, потому что все, о чем можно было переговорить, было переговорено, а к пустой болтовне не лежала душа.
        Вик читал какую-то книгу на французском, Лена не смогла даже разобрать имени автора. Станислав Ольгердтович стоял у окна и курил, а потом стал чиркать что-то в своем блокноте. Лена догадывалась, что он рисует. Сама она по недавно выработавшейся привычке смотрела телевизор, перескакивая с канала на канал и выискивая новости. Новостей не попадалось. Мертвая зона. Время домохозяек и школьников, которым, по мудрому мнению продюсеров телеканалов, можно скормить что угодно.
        — Очередной роман знаменитой певицы привлек внимание… Новый усовершенствованный тренажер для снижения веса… Концерт состоится в… Как, неужели Паула могла… Несомненно, новая коллекция станет писком…. Открытие памятника этому человеку, так много сделавшему для нашего региона…
        Бредятина. Современная цивилизация вырабатывает слишком много мусора. Взять тот же город: мусор — девяносто процентов.
        — Слушайте, вы знаете, кто такой Иванов И.В.?..  — спросила вдруг Лена у напарников.
        — Понятия не имею,  — Вик зевнул.  — Хотя уверен, что все по краеведению этого вшивого городишки перелопатил. Нет, тут была парочка Ивановых…. Но И. В.?.. Ладно, я все-таки не музейный работник. Их хлебом не корми, дай какую-нибудь новую знаменитость откопать.
        — Это мерзко,  — Лена передернула плечами, глядя на экран, где показывали подготовку народного гуляния в честь открытия памятника.  — Раздувают восторги по поводу всякого… идиотизма,  — она удержалась от менее цензурного слова.  — Лучше бы какой-нибудь школе эти деньги отдали, а не вбухивали бы их на очередной насест для голубей.
        — Здесь голубей еще не так много,  — фыркнул Вик,  — климат не тот. Видела бы ты где-нибудь на югах… Лена, с некоторыми человеческими глупостями приходится просто смиряться.
        — Это подмена прошлого…  — начала было Лена, но продолжить не смогла.
        — Тебе никогда не казалось, что люди похожи на манекены?  — вдруг спросил Станислав Ольгердтович, не прекращая рисовать.
        — Что?  — от неожиданности Лена вздрогнула и машинально выключила телевизор.
        — Это старое сравнение. Пустые лица, пустые глаза, пустые улицы…  — неразборчиво пробормотал Станислав Ольгердтович, продолжая яростно орудовать карандашом.  — Читал об этом в сотне книг.
        — Н-нет…  — Лена почувствовала себя неловко.  — Может быть, только женщины. А мужчины похожи на покупателей.
        — И вот ради этих людей…  — Станислав Ольгердтович не обратил внимания на ее слова, нервно отложил карандаш, и видно было, что пожилой симаргл собирается сказать нечто хлесткое и по поводу писателей, неразборчивых в сравнениях, и по поводу всей современной цивилизации в целом,  — и ради них…
        Но тут зазвонил телефон.
        Он стоял на кухонном столе, чтобы не пришлось ходить в коридор. Лена сразу же схватила трубку.
        — Алло?  — мрачный голос.  — Это Головастов.
        — Да, это…
        — Все правильно, я знаю,  — оборвал он.  — Немедленно приезжайте к Главпочтамту. У вас ЧП.
        И гудки.
        — У нас ЧП…  — растерянно сказала Лена, опуская трубку.  — И надо ехать к Главпочтамту.
        — Только одно ЧП?  — спросил Вик.  — Он что, не нашел?
        — Кажется, я догадываюсь, что он нашел,  — сказал Станислав Ольгердтович.  — Я сам только что это почувствовал, когда пытался следить за Головастовым.
        — Вы пытались следить?  — удивилась Лена.
        — Стас же ясновидящий,  — Вик нетерпеливо подскочил к напарнику.  — Ну? Что он нашел? Что-то, что отвлекло его внимание от этих?
        — Не знаю, отвлекло или нет,  — покачал головой Стас,  — но нашел он вот что.
        И показал им листок своего блокнота. На нем было нарисовано испуганное девичье лицо, приоткрывшее рот в отчаянном крике. Лена никогда раньше не видела ее, но испытала смутное чувство, что эта девушка ей знакома. И в любом случае было ясно — ей очень-очень плохо.
        Девушка смотрела с мятого листка бумаги, а казалось — с другого измерения. И Лена отлично знала, что талант художника здесь ни при чем.

3.

        Дни тянулись странные, очень легкие, практически невесомые. Это нравилось. Дурные предчувствия по-прежнему оставались, но где-то далеко, не тревожа сердца. Ирина улыбалась солнцу, когда просыпалась, и улыбалась луне, когда засыпала. Она не читала книг. Она не смотрела телевизор. Она не ругалась с матерью. Она ждала. Что-то должно было случиться…
        На работе все было по-прежнему. Все так же вкалывала, механически разрисовывая одинаковые лица, даже улыбалась и мурлыкала что-то про себя. Ничего особенного: то же, что крутили по радио. Помнится, в основном «Корни».
        Еще Ирина почти ни с кем не разговаривала. Ни с матерью — что с ней, в самом деле, говорить?  — ни с коллегами по работе (Наталья Евгеньевна способна болтать исключительно о болячках своей ненаглядной доченьки и о том, светит или не светит ее муженьку повышение, а с заведующим что-то обсуждать — это надо совсем из ума выжить…). Да и в мастерской была совсем не та атмосфера, чтобы вешать на стену картинки «Хомячок в гневе» и всякое прочее в том же духе. Ира и Наталья Евгеньевна просто приходили сюда, и каждый раз словно умирали… В комнате стоял дух невозможности, запредельности, отрезанности от всего остального мира. Здесь всегда по углам копилась темнота, в которой обрастали паутиной обломки чужих тел. На самом деле никаких обломков там быть не могло — уборщица мыла пол через каждые два дня — но Ира словно видела воспоминания о них. Мороз продирал до костей, и даже дальше, в самую суть существа. Когда потом ты оказывался на улице, солнечный свет уже ничего не мог с тобой поделать, и только через некоторое время ты начинал неуверенно понимать, что на свете существует что-то еще кроме запаха краски
и пустых, ничего не выражающих искусственных лиц. Но это понимание еще довольно долго оставалось абстрактным.
        Наталья Евгеньевна сильно нервничала, но с работы не уходила, потому что платили хорошо. Она даже приносила из церкви толстые восковые свечи и святую воду. Никакого эффекта это не возымело, разве что заведующий совсем расчихался от запаха топленого воска.
        Ирине было все равно. Иногда она даже не произносила ни слова целыми днями, и это ее вполне устраивало.
        А потом появился он… Да не в мастерской, а у нее на квартире.
        Он просто сел однажды на подоконник закрытого на зиму окна, окинул веселым взором внутренности ее комнаты, забитые старой бумагой, лежащую без сна девушку, и жизнерадостно произнес:
        — Привет! Давай знакомится. Меня зовут Михаил.
        И спрыгнул с подоконника.
        — Ты кто?  — спросила Ирина, без особого любопытства, правда. Комната была залита светом белых уличных фонарей, и в этом сиянии, отдаленно напоминающим тусклую над городом луну, ей было не до страха.
        — Я?  — он белозубо улыбнулся.  — Я — злодей, красивый и обаятельный. Понимаешь, в каждой истории должен быть свой злодей.
        — Хочешь сказать, что я героиня?
        — Нет, ты жертва.
        — Ты меня убьешь или похитишь?
        — Вообще-то, по замыслу я должен был съесть твою душу. Правда, забавно?
        Ирина засмеялась. Действительно, забавно. Душу можно съесть только у того, у кого она есть.
        Она кокетливо поправила волосы и произнесла тоном, который, как она надеялась, должен был сойти за игривый:
        — Ну так ешь… Или думаешь, что ты меня этим сильно расстроишь?
        Михаил подошел к ней и сел на кровать рядом с девушкой. Осторожно взял ее руку в свои. Лицо его было серьезным.
        — Я передумал,  — сказал он.  — А ты хотела бы… Хотела бы стать демоном, как я?
        — Наверное, это было бы интересно…  — мечтательно протянула Ирина.  — А что для этого надо?
        — Надо…  — Михаил поскреб подбородок.  — Надо… Так сразу и не скажешь. Наверное, надо чтобы душа твоя стала целой. Тогда и поговорим.
        Его бледно-голубые глаза, отсвечивающие в темноте серебром, задумчиво смотрели в глубину Ириных карих.
        — А обязательно, чтобы я становилась демоном?  — тихо произнесла девушка.  — Я ведь вижу тебя только потому, что у меня нет части души, да? Была бы целая — не видела?
        Он медленно кивнул.
        — Ну так… ты ведь все равно останешься со мной? Хотя бы… до весны?
        — Почему до весны?
        — Потому что весной снег перестает мерцать, как мантия заблудившегося мага… Потому что весной луна не смотрит с промороженного неба, как волчий глаз… Потому что весной обаятельные демоны больше не заходят к некрасивым художницам…
        Слова словно сами падали из нее — из той зияющей пропасти, которая поселилась в голове. Сознание балансировало на краю, а потому в лунном свете для него не было ничего невозможного.
        — Ты очень красивая, Ира. Ты красиво говоришь… Особенно без души. Я… останусь с тобой. И я найду способ сделать тебя целой, чтобы ты отдала свою душу добровольно… Чтобы ты стала моей навсегда…
        Говоря это, он целовал ее лицо и зарывался руками в волосы. Губы у него были нормальные, теплые… Ирина тихонько смеялась и плакала одновременно.
        Стать его — это было очень важно. Он потом часто об этом упоминал. Право собственности. Ире это тоже было приятно. Никогда она еще не была чья-то. Всегда своя собственная.
        …А днем она становилась еще более молчаливой и замкнутой. Дни были — как сон. Ночи были — настоящие. Демон Михаил словно бы привносил ей что-то недостающее… Она не могла бы объяснить это, но с ним не было никакой необходимости изображать из себя человека. Даже наоборот.
        «Может быть, ты архангел?  — как-то спросила она у него.  — С тобой мне… божественно». «Не оскорбляй честного Хозяина Ада пятого ранга!» — воскликнул он, словно бы в шутку. Но… ночами Ирина боялась, что вот придет весна, и он исчезнет… Если бы днем она могла молиться, она молилась бы Богу, чтобы, уходя, «обаятельный демон» поглотил бы ее душу, потому что жить без него она не сможет.
        Однако весна пришла, и ничего не изменилось. Разве что закрыли мастерскую, и теперь отпала необходимость ходить куда-то днем. Это было хорошо.
        Ирина стала помогать матери со срочными заказами, выполняя все исключительно педантично. Ангелина Игнатьевна несколько раз пыталась разговорить дочь, но безрезультатно — она отвечала односложно и только улыбалась. Один раз рассвирепевшая художница даже запустила в девушку банку с кистями. Банка разбилась о стенку рядом с головой Ирины, и ее поцарапало осколками. Ангелина Игнатьевна пришла в ужас, плакала, едва не падала перед дочерью на колени, просила простить… Ирина только улыбалась и успокаивала мать обычными, ничего не значащими фразами.
        Однажды Михаил сказал девушке:
        — Я нашел способ… Понимаешь, сам я не могу объединять души — не моя специфика… Но вот кое-кто — может. Я заманю их сюда… Подкину все ключи к разгадке. Они обязательно догадаются, в чем дело. Они обязательно сделают то, что от них требуется. Меня за это, конечно, тоже не похвалят. Да, какая разница… все равно скоро головы полетят.
        Ирина только зажмурилась и крепче прижала демона к себе. Как объяснить ему, что она не хочет перемен? Они застыли сейчас в череде одинаковых дней и ночей, как бы в стороне от всего, и это устраивало Ирину как нельзя больше. Зачем возвращаться? Зачем быть такими, как другие люди, демоны или мертвецы? Пусть все идет как идет…
        Она мысленно попросила у Бога, чтобы те загадочные люди, которые могут объединить ее душу, никогда не нашлись. На самом деле жить без души гораздо проще, чем с нею.
        Перед глазами вдруг вспыхнуло с невозможной ясностью испуганное полудетское лицо, и золотые глаза… такие молящие…

4.

        Головастов поджидал их, нервно расхаживая взад-вперед, у черно-белого полосатого столба, сохраненного рядом с Главпочтамтом еще с тех времен, когда такие вот столбы на полном серьезе обозначали границу покоренных земель. Увидев всю тройку, он тотчас бросился навстречу. На Земле Матвей выглядел еще более неприглядно — какое-то протертое серо-синее пальто, уродливый лохматый шарф на тощей шее… Этакий петух ощипанный.
        — Ну наконец-то!  — воскликнул он своим неприятным птичьим голосом.  — Где вас носило!
        — Постойте, Матвей!  — повелительно остановил его Станислав Ольгердтович.  — Расскажите подробнее, что вы обнаружили! Вы просто чемпион маловразумительных вызовов.
        — Расщепленная душа!  — он нервно взъерошил рыжие волосы.  — Одна расщепленная душа! Но оно того стоит. Вы не представляете, как это странно! Сорок лет работаю, а такого не встречал!
        Краем глаза Лена заметила, как Вик едва-едва снисходительно улыбнулся уголком рта и тут же улыбку спрятал — спохватился. Правильно. Задаваться никогда не следует, и долгая жизнь учит этому как ничему другому. Парень поймал Ленин взгляд и подмигнул. Мол, ты все поняла верно, и не воспринимай слова Головастова слишком серьезно. Случай, конечно, необычный, но не экстраординарный.
        — Как ты ее заметил?  — деловито спросил Вик.
        — Да просто…  — Головастов снова запустил пятерню в и без того растрепанную шевелюру, с силой дернул несколько прядей, словно проверяя на прочность.  — Шел и в витрине увидел… Глядь — а она живая! Потом давай искать: и понял, вторая тоже есть!
        — Кто живая?  — даже Вик выглядел сбитым с толку.  — Нет, я конечно, понимаю, рыночная экономика и все такое… Но с каких это пор у нас души в витрине стали выставлять?
        — Да нет, не души!  — Головастов досадливо махнул рукой и мучительно наморщил лоб, сражаясь с собственным косноязычием.  — Там манекен… Эх, чем рассказывать, пошлите на место! Тут недалеко.
        — Пойдемте,  — Станислав Ольгердтович пожал плечами.  — Но, кажется, в общих чертах… Что, кто-то подселил душу умершего в манекен?
        — Если бы! Нет, Филиппов, тут другое… Ну пойдемте, ну что же вы все стоите!
        Широченными шагами, размахивая длинными ручищами, Головастов направился вверх по улице (если верх — это против течения). Остальным только и оставалось, что дружно пожать плечами и следовать за ним.
        Странно — этот молчаливый угрюмый человек оказался неожиданно суетливым и оживленным, когда дошло до любимого дела.
        Здесь действительно оказалось недалеко — речь шла всего лишь об одном из местных магазинов, с написанным стилизованной под готику латиницей названием. Расея-матушка постперестроечная… И витрина дорого дамского бутика оказалась прямо у них перед глазами, стоило завернуть за угол. Лена, как всегда, мимолетно пожалела: вот не успела при жизни делать покупки в таких местах, а теперь уже и не придется… Потому что по большому счету просто не захочется. И вообще, Вик обещал научить ее этому фокусу с одеждой… он говорил как-то, что облик симаргла — это лишь его представление об облике. Интересно, тогда почему никто из тех, кого она видела, не выглядит миллионером?.. Разве ни приятно хоть после смерти позволить себе то, что не мог делать при жизни?
        — Девушка, возьмите листовочку!  — какая-то старушка чуть ли не толкнула Лену в бок, заставив взять бумажку. Лена даже не обратила внимания, машинально сунув листик в карман джинсов. Ха, вот такую же ей вручали с месяц назад…
        И тут Лена увидела, о чем говорил Головастов.
        В витрине стояло несколько манекенов, штук пять или шесть. Большинство было замотано в невразумительные шелковые тряпки, но пара — в нормальных платьях. И только одна девочка, непонятно как сюда затесавшаяся — в шортах и летней маечке. «Господи, совсем с ума сошли!  — возмутилась Лена машинально.  — Ребенка в витрину запихали!» А потом дошло, и девушку пробрала дрожь. Она приняла манекен за живого человека.
        Да, совершенно определенно: это был манекен, при том манекен плохо сделанный: изломанная, неестественная поза, кривые пальцы… Но лицо… Лицо было то самое, что изобразил Стас, только в цвете.
        Чуть приоткрытый в испуге рот, лихорадочный румянец на щеках, огромные, широко распахнутые — наверное, тоже от страха,  — золотистые глаза, в которых вместе с ужасом светилась непонятная затаенная радость… Черные короткие волосы, неуклюже, неровно обрезанная падающая на лоб челка… Страдальчески искривленные брови…
        Черт, да девочка выглядела даже более живой, чем настоящие люди! Гораздо более чувствующей.
        Прозрачное стекло, отгораживающее ее, казалось символом… непонятно чего, просто символом. Определенно, очень символично. И паскудно. Будь проклят мир, где детей ставят на витрины.
        — Вот!  — с непонятным торжеством воскликнул Головастов.  — Я же вижу: создатель отдал ей свою душу! Ну, не всю, конечно… половину…
        Лена подошла ближе к витрине, не в силах оторвать взгляд от золотистых глаз своей ровесницы. Или та девочка моложе? Или старше? Не понять… В любом случае, она страдает. Ей и хорошо — от того, что можно быть почти живой, и плохо — потому что нельзя пошевелить ни рукой, ни ногой, и холод пластмассового тела… И другая половинка души, которая плачет без нее в темноте… Лена почти слышала этот плач, донельзя вымученный, у самого предела сознания.
        — Простите… Девушка, вы тоже это видите?
        Лена обернулась. Возле нее, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял парень невнятного возраста. В стоптанных, джинсах и мятой клетчатой рубашке, которая выглядывала из-под куртки, а также в неизменной круглой шапочке.
        Поймав удивленный взгляд девушки, он начал пятиться назад, бормоча что-то вроде: «Извините… вы так подошли… я думал, что вы тоже…»
        — Стой!  — Вик каким-то образом оказался рядом с ними и поймал парня за рукав.  — Что ты видишь?
        — А ты, малец, не лезь!  — ответил человек без возраста неожиданно грубо, пытаясь стряхнуть его руку.  — Тебя не спросили!
        — Ты видишь, что эта кукла живая, да?  — Вик совершенно не обиделся на «мальца».
        — Я, блин, журналюга,  — парень нахмурился.  — Я все должен видеть… А вы кто?  — это он сказал, бросив нервный взгляд на подошедшего Станислава Ольгердтовича. Немолодой симаргл возвышался над ним как бульдог над бобиком. Не столько, понятное дело, из-за комплекции, сколько из-за мрачно устрашающего выражения лица. Такое называется «психологическое превосходство».
        Головастова он, понятное дело, проигнорировал.
        — Мы — местный аналог Малдера и Скалли,  — буркнул Вик.
        — Психи вы!  — он снова попытался отцепить Вика, и снова безуспешно.
        — Почти, юноша,  — Станислав Ольгердтович нахмурился.  — Судя по всему, эта кукла действительно живая. Только вот беда — возможно, человек, который ее сделал, уже не совсем живой.
        — Криминал?  — парень мгновенно сделал стойку.  — Вы что, частные детективы?.. Да нет, не похоже…  — он бросил сомнительный косой взгляд на Вика и Лену.
        — Знаете что,  — Лена улыбнулась.  — Пойдемте где-нибудь присядем и все обсудим, а? Кажется, нам есть что сказать друг другу…

5.

        В Ире поселилось беспокойство. Она совершенно не знала, что с ним делать, но факт оставался фактом: время почему-то прекратилось измеряться днями и неделями, перейдя на минуты и часы. Видно, времени было так удобнее, и оно не принимало во внимание Ириных нервов.
        Днем Ирина была словно в ловушке. С тез пор, с того памятного разговора, когда Михаил сказал ей, что он вот-вот исполнит то, что хочет, она никак не могла не думать о золотоглазом лице. Постоянно, мучительно пыталась вспомнить каждый свой мазок, каждое движение… обычно память всегда приходила по первому зову, словно хороший официант, теперь же изображала из себя партизана на допросе. Память казалась изъеденной чем-то… или кем-то.
        Однажды она пошла в магазин… Мать выгнала практически силой, чтобы ребенок хоть немного подышал свежими выхлопными газами. День оказался на удивление ярким, но это только утомляло. Солнце било в глаза, выцвечивая предметы. От него ужасно начинала болеть голова. Только душные магазины давали редкую тень, обеспечивая взамен тошнотным шатром запахов.
        А магазинов было три: колбасный, универмаг (моющее средство и щетка) и хлебный киоск около дома, на обратном пути. В универмаге перед Ириной в очереди к кассе оказалась высокая кудрявая женщина. Ирина обратила на нее внимание только потому, что поняла вдруг: волосы вились сами, и это было удивительно. Большинство женщин практически создает свои волосы искусственно, как парики для манекенов. Зачем? Какая разница, если ничего не меняется…
        Женщина покупала мусорные пакеты и банку хорошего кофе.
        Когда она забирала сдачу, то глаза их на мгновение встретились. Глаза у женщины оказались почти такими же: золотисто-карими, может быть, чуть-чуть светлее.
        Ирина и не вспомнила бы об этом дважды, но, когда вышла из магазина, обнаружила кудрявую незнакомку, поджидающую ее.
        — Мне надо с вами поговорить,  — женщина шагнула к Ирине и сразу взяла ее под локоть, как добрую подругу.  — Меня зовут Ольга Зуева. Нет-нет, вам представляться не обязательно. Понимаете, с вами сейчас происходит нечто важное. Они…  — женщина замялась, но в ее тихом тоне, в том, как сосредоточенно она произносила слова, Ирина каким-то образом услышала: дело серьезное. А может быть, ей просто было все равно, и она согласилась бы слушать любого, кто не совсем еще походил на полного помешанного. Ей надо было отвлечься от того, что росло внутри и грозило взорваться.
        — Кто «они»?  — спросила Ирина без всякого выражения.
        — Хозяева ада.
        «Хозяин Ада пятого ранга»,  — вспомнила она, и от внезапного страха захотела бежать от странной Ольги как можно дальше.
        — Что за чушь!
        — Дослушайте до конца!  — Ольга крепче вцепилась ей в рукав.  — Я ведь не прошу с вас деньги и не спрашиваю вашего адреса. Я просто увидела, что Хозяева вокруг вас так и вьются. Вы им важны. Вы одна из святых. Одна из нас.
        — Что за чушь,  — неуверенно сказала Ира. Умом она понимала, что такие слова, скорее всего, говорят какие-нибудь сектанты, завлекающие новых прихожан, но чем-то иным чувствовала: все гораздо серьезнее, и отмахнуться от этого просто так нельзя. Может быть, дело было в солнце.
        — Вы — одна из опор, на которой держится этот город,  — сказала Ольга, без всякого напора или аффекта, скорее, даже грустно.  — Это очень печально. Знаете, это как основа в ткани… или нет, как палки, на которые ставят тент. Или… как основная тема в музыке. Или как холст в картине. Мы те, кто не в коем случае не должен меняться, если мы хотим, чтобы менялось все остальное. Они пытаются завладеть вами, чтобы открыть себе путь шире, чем тот, которым уже завладели.
        — О чем вы?
        — Они уже проникли сюда,  — с горечью произнесла Ольга.  — Вы заметили, сколько появилось казино за последнее время? А игровых автоматов? А ночных клубов? А сколько новых магазинов? Это они. Они торят дорогу.
        В мозгу Иры что-то смутно всплыло из курса экономики.
        — Вы говорите глупости,  — сказала она.
        — На все есть внешняя причина и внутренняя причина, и то, что внутри, является истиной,  — не согласилась Ольга.  — Внешней причиной является рост благосостояния части населения. Внутренней — то, что я вам сказала. А все потому, что один мертвец… Ах, господи, да не могу же я вам это рассказывать на улице! Это для меня-то звучит, словно плохая повесть, а уж для вас…
        — Никуда я с вами не пойду.
        — Разве вы не чувствуете пустоту, которая опускается на город?
        — «И льется кровь, идет война добра со злом…» Пустите меня, Ольга!
        — Не тьма. Тьма — это только отсутствие света. Я говорю о пустоте. О людях, которые исповедуют пустоту. Их становится больше и больше.
        — Пустите!  — Ирина все же высвободила руку.
        — Вы же верите мне,  — Ольга говорила с убежденностью сумасшедшей.  — Несмотря на весь сумбур, что я несу, вы верите мне.
        — Пусть даже и верю!  — Ирина говорила громко, нисколько не стесняясь прохожих.  — Воображаете себя колдуньей? Только не вижу никакой трагедии в том, о чем вы говорите. Мне все равно, что произойдет с этой кучей мусора. Мне все равно, что со мной произойдет, а вы говорите!..
        Ирина ушла прочь, гордо и решительно стуча каблуками.
        Пустота… Да что она знает о пустоте? О пустых минутах, днях, часах? О пустых лицах, пустых глазах и пустых сердцах, которые поглощают тебя… Если пустота внутри тебя, то ее можно заполнить, а если вокруг…
        «Я хочу увидеть Михаила».

6.

        Они «присели» в небольшом кафе тут же, неподалеку, и под кофе студент журфака Миха Воробьев рассказал им все, что знал об этом манекене. Он появился в магазине почти уже полгода назад, этой осенью. Купили его на заказ у одной фирмы, которая разрисовывает фабричным манекенам лица — на его взгляд, пустая трата времени и денег, но сейчас у богатых магазинов снова пошла такая мода — чтобы манекены были похожими на людей. Мастерская одна на весь город, а больше и не надо… Адрес? Да, пожалуйста… С этой стороны все законно, прицепиться не за что. Кто этот манекен делал? Он не знает: заведующий его просто вытолкал взашей; с сотрудницами (их две, обе женщины) тоже встретиться не удалось.
        Странное в манекене заметил не один Миша — сперва кукла месяца два простояла в зале, но продавщицы нервничали, жаловались, что она на них как будто смотрит… Менеджер посмеялся и перевел ее на внешнюю витрину, где ее ежедневно лицезрели толпы народу, но, понятное дело, никто не замечал. И только Миша…
        — Понимаете, ну никак у меня она из головы не идет!  — отбросив напускную грубость, с неожиданным жаром говорил парень, и становилось ясно, что ему никак не больше двадцати одного.  — Я тут каждый раз мимо домой хожу, с остановки. Снится даже по ночам! Сперва думал — со мной что-то не в порядке. Кровной стипендии не пожалел, сходил к психиатру. Нет, даже странно — полностью нормален. Тогда думаю — неужели чертовщина? У меня приятельница эзотерикой увлекается, вроде даже серьезное что-то, ну я ее и затащил полюбоваться… Нет, ноль реакции! Чертовщиной тоже не пахнет. И все-таки… Я вот думаю: может, это художница такая гениальная рисовала? Тогда ее найти надо, раскрутить! Я как представлю — если она на простом манекене так выложилась…
        — Да нет, думаю, гениальность художницы тут не при чем…  — задумчиво произнес Станислав Ольгердтович, помешивая кофе в чашечке.  — Думаю, тут что-то другое… Одиночество, например. Или какое-то личное горе…
        — Как на Аляске в пятьдесят седьмом?  — напрягся Вик.  — Неужели?..
        — Нет, думаю до этого не дойдет. Все-таки…
        — Но с другой стороны…
        — Да, и это тоже нужно учесть.
        Лена вздохнула. Она привыкла, что ее партнеры довольно часто переходят на такую тарабарщину. И даже привыкла, что ей самой совершенно необязательно во всем этом разбираться.
        — Эй, а причем тут Аляска?  — Мишка с любопытством переводил взгляд с одного на другого.  — И пятьдесят седьмой? Вы вообще кто такие, и что об этом знаете? Расскажите, а! Я вам все рассказал, что знал.
        Стас и Вик посмотрели на него так, как будто только что заметили.
        — А какой у вас в этом интерес?  — спросил Вик.
        Что-то в его тоне заставило Миху смутиться.
        — Ну… я же каждый день хожу мимо… и вообще… В конце концов…
        — Люди!  — произнес Стас с таким видом, как будто людей он ненавидел.  — Зачем тебе это? У тебя завтра контрольная по английскому, и надо успеть на два свидания, с Ниной и с Женей, если ты забыл. Ты нам помог — за это спасибо. Дальше тебя не касается. Так что можешь спокойно уходить по своим делам, если не хочешь попасть в неприятности.
        Станислав Ольгердтович встал, опустил на столик пару купюр. Головастов, Вик и — с некоторым опозданием — Лена последовали его примеру.
        — Постойте…  — Миха выглядел растерянным.  — А вас не нужно проводить к той мастерской, или что-то в этом духе? И что, вы вообще просто так уйдете, ничего не объясните?!
        — Мы найдем, юноша.
        И они вышли из кафе, под моросящий дождик. Удивительно, какая странная вышла весна. То погожая, то не очень, то солнце, то ненастье. Мама Лены иногда говорила, глядя на такие перемены: «Погода забыла, что такое погода»,  — и смеялась.
        — Люди!  — произнесли Стас и Матвей Головастов одновременно. Неприязненно покосились друг на друга.
        — Вы третий раз говорите это!  — раздраженно воскликнула Лена.  — Что вы имеет в виду! Если уж на то пошло, вы и сами были людьми!
        — Мы и сейчас люди,  — Головастов посмотрел на нее почти что с ненавистью.  — Более или менее. Дело не в этом.
        — Людей слишком много,  — сказал Вик, поглубже засовывая руки в кармане, что было у него, как уже заметила Лена, признаком наивысшей серьезности.  — Их слишком много, и они не знают, что делать с собой, с этим миром и друг с другом. И постоянно совершают ошибки. Лезут туда, где их ничего совершенно не касается.
        — Все совершают ошибки,  — заметила Лена с легким язвительным подтекстом.
        — Да,  — согласился Станислав Ольгердтович.  — Все. Но, я уверен, когда мы найдем эту самую художницу… выяснится, что ее душа была больна и расщепилась просто потому, что ей нечего было делать. Просто поразительно, какому количеству людей нечего делать, хотя есть множество вещей, которые делать необходимо. Например, этот паренек. Он увидел что-то, то не мог понять, и, не зная ровным счетом ничего, рванулся с места в карьер. И что толку? Только душу разбередил.
        — Мне он не показался таким уж разбереженным.
        — В нем есть трещина,  — неожиданно поддержал Станислава Ольгердтовича Матвей Головастов.  — Он не тот, что показывает. У него есть маска. Это очень плохо, Лена, когда у такого молодого юноши есть уже такая хорошая маска.
        Лена удивленно посмотрела на этого «доцента марксизма-ленинизма». Во-первых, он впервые назвал ее по имени, а во-вторых, он впервые заговорил нормально.
        Дверь кафе распахнулась, оттуда на улицу выскочил встрепанный Миха. Всполошенно огляделся, разумеется, симарглов не увидел — совсем простой фокус сделать так, чтобы тебя не замечали,  — и торопливо пошел куда-то по своим делам, вздернув на голову капюшон, чтобы защититься от мороси.
        — Собственно говоря, очень мало людей, души которых по-настоящему цельные,  — подвел итог Вик.  — Они страдают от чего угодно: от одиночества, от безделья, от того, что жизнь проходит. И забывают то, что эта жизнь у них есть.
        Станислав Ольгердтович пригладил усы.
        — Думаю, наш друг Матвей был абсолютно прав… По моим скромным наблюдениям, мы имеем дело с расщепленной душой… Художница увлеклась, и теперь часть ее души — в манекене. Разумеется, ей самой ничего хорошего от этого не светит.
        — «Ничего хорошего» — это как?  — удивленно спросила Лена.  — И вообще, разве душу можно… разделить?
        — Если душа нездорова — то запросто,  — махнул рукой Вик.  — Считай, сама распадается, только повод дай.
        — И что, это опасно?
        — Для души — очень. Для окружающих — относительно. Конечно, оставшаяся половинка души может стать маньяком или чем-то в этом роде, но… в данном случае мы имеем дело с женщиной, так? Воробьев сказал, что там всего две художницы… Значит, скорее всего, самое неприятное, с чем мы столкнемся — самоубийство. Тогда невоссоединенная душа станет призраком — причем двумя — и будет причинять всем неприятности. Но, похоже, та, вторая часть, еще в теле…
        — Определенно в теле,  — фыркнул Головастов.  — Как я сразу вам и сказал.
        — Значит, надо найти это тело,  — подвел итог Вик.
        — Может быть, имеет смысл поискать в каком-нибудь справочнике эту мастерскую…  — неуверенно предложила Лена.
        — Все гораздо проще,  — взмахнул рукой Головастов.  — Будь вы компетентным городским магом, вы бы легко нашли ее сами. Вы бы ее почувствовали. Но я не вижу смысла искать мастерскую. К чему, когда можно непосредственно разыскать саму художницу? Точно так же, как я нашел эту половинку.
        — Я не был бы столь категоричен… Насчет мастерской,  — Вик угрюмо глядел в пол.
        — Вы о чем, Морецкий?
        — О том, Головастов, что, по-вашему, это так просто: нарисовал — и душа перешла? Я бы сказал, что для этого нужен исключительный талант. Конечно, все может быть, но один шанс на миллион. Я бы скорее предположил, что кое-какие проблемы с самой мастерской… Возможно, там есть что-то, что спровоцировало… Если нет там — то, вероятно, дома у художницы. Но где-то что-то быть должно.
        — Ну и как нам найти мастерскую?
        — Думаю, с этим проблем не будет,  — Вик внимательно-внимательно смотрел на Головастова снизу вверх.  — Хотя и сомневаюсь, что она есть в справочнике. Если ты сделаешь небольшое усилие, то почувствуешь это прямо сейчас.
        Под его взглядом эмпат вдруг резко начал бледнеть, а потом пошатнулся… едва не упал… выпрямился.
        Головастов мерзко выругался.
        Короткое молчание.
        — О чем вы говорите?!  — воскликнула Лена в отчаянии, и тут…
        В общем, она вдруг поняла, о чем они говорили. Это тоже было как своего рода сон наяву, только не сон, а что-то большее… или меньшее… В общем, она разом почувствовала город, всю его систему… Город — как создание людей, живущее по выверенным людьми законам экономики и морали. И город — совершенно отдельный организм, отравивший землю, воздух и воду, исказивший реальность вокруг себя. Она вспомнила слова, слышанные или вычитанные очень давно. О том, что правительство — коллективная иллюзия. Что, дескать, мешает людям собраться всем скопом и отказаться жить по тем законам, что они живут? Просто взять, и отказаться…
        Город тоже был подобным образованием. Он строился на людях, он держался ими. Он был подвержен всем политическим, эстетическим и прочим колебаниям эпохи, слушал те же песни, что и вся страна, ел ту же еду. Но четыре месяца назад город стал вдруг утрачивать веру в свое существование. В то, что он живой. Его жителей это не коснулось… пока еще. Никого, кроме некоторых. Но самые чувствительные уже утратили покой. И в городе появились люди без веры, люди, которые не верили даже в самих себя. Они хотели захватить власть в городе. Ни для чего. Просто так. Потому что пустота, однажды поселившаяся в тебе, не успокоится, пока не распространится и наружу.
        Лена видела это, как макет. Город был макетом. Люди ходили по этим улицам, люди ездили в транспорте, не замечая, что подобие жизни постепенно утекало из города. Зачем это надо было слугам? Чтобы напитать своих Хозяев?
        Эмпат, подобный Головастову, мог чувствовать таким образом: город лишался чувств. Впадал в кому. Умирал. Город и так был страшен, и Лене не хотелось представлять, что будет, когда он умрет. В трупах городов могут заводиться очень жирные черви. Расщепленная душа — это был один из примеров, и, возможно, не самый страшный.
        — Сорок лет работаю симарглом,  — Головастов усмехнулся.  — Сорок лет… и вот уж не думал, что мне придется расследовать случай, когда кто-то надумает убить город.
        На самом деле, все города заслуживают убийства. Но без них человечеству давно уже не выжить.

7.Из мемуаров черного мага

        Наша учительница в начальной школе была одна из тех, призванных воспитывать меня. Она выделяла меня из всех других ребят, довольно часто оставляла после урока, чтобы поговорить. Она обещала мне «широкое будущее». Никто еще никогда не разговаривал так с тем ребенком, которым я был. Меня иногда хвалили за послушание — о, я был очень послушным и правильным, читал много книг — но совсем не так, как это делала она. И все же я ненавидел ее, хотя мне трудно объяснить природу этой ненависти. Потом она сдала экзамены в институте и последовала за нами и в старшие классы — стала преподавать историю. Помню хорошо такой разговор… кажется, это уже класс шестой. Тогда она уже стала моим куратором из Ордена.
        …Весна. Очень поздняя весна, такая, что листья на деревьях большие.
        — Последнее время ты немного хуже стал заниматься,  — говорит Алла Валентиновна.  — В чем дело? Что-то происходит?
        — Меня записали в музыкальную школу,  — пожимает плечами Сергей.  — Четыре раза в неделю. На уроки остается меньше времени.
        — Почему?  — спрашивает Алла Валентиновна с той обманчивой ласковостью, при которой ее глаза становятся особенно похожи на осколки.
        — Ну… гаммы… родители купили пианино…  — тогда еще Сергей слегка смущался, когда разговаривал со взрослыми.
        — Тебе самому это нравится?
        — Ну… ничего… Мама всегда хотела, чтобы я научился играть. И голос у меня хороший.
        — Голос… Скажи, Сережа, ты хочешь быть музыкантом?
        — Нет… не знаю.
        — Человек должен хотеть в первую очередь быть личностью. Подумай над этим. А личностью выбирает все для себя главное и отсекает остальное. Надо знать пределы своих возможностей. Если ты не в состоянии учиться в школе на прежнем уровне и одновременно посещать музыкальную школу, скажи об этом родителям. Я уверена, они пойдут тебе навстречу. Или, смотри сам… Может быть, ты, напротив, сведешь уроки в школе к минимуму? Но учти, общеобразовательные предметы тебе все равно понадобятся, даже если ты решишь стать новым Моцартом.
        Она улыбается. Улыбка ее снисходительна. Сергей от души ненавидел Аллу Валентиновну, сам не понимая, что это ненависть, но и уважал ее, как никого на свете.
        — Я подумаю,  — сказал он нетвердым голосом.
        Алла Валентиновна привстала, взяла Сергея тонкими пальцами за подбородок, приподняла его голову.
        — Решай сам,  — сказала она, щуря глаза за дымчатыми стеклами.  — Решай сам. То, что говорят родители… в конечном счете, решать все равно тебе. Мы можем рассчитывать только сами на себя. Мы должны заботиться о себе.
        И помни, что у тебя есть дар, который больше и важнее всего остального. Стоит ли музыкальная школа возможности посетить Семь Сфер?.. А я боюсь, что, занимаясь в ней, ты сможешь уделять достаточно внимания своей деятельности как провидца.


        И в словах ее слышалось уже то, что мне говорили позже: «Мы все живем в пустоте и умираем, не нужные никому. Все остальное — лицемерие».
        Я знал, что это правда. Я знаю, что это правда. Мое художественное воображение всегда оставляло желать лучшего: скажем, цветных снов я никогда не видел. Но могу представить, как это выглядело на деле. Темный кабинет (шторы на окнах висели черные и плотные, чтобы можно было показывать диафильмы), яркое солнечное лето за окном. А на фоне окна — два силуэта: подросток, и наклонившаяся к нему женщина, что держит его голову за подбородок. Мне кажется, что мы простояли там несколько минут: она словно что-то изучала в моем лице. Но, думаю, этого не могло быть, просто детское восприятие времени исказило масштаб.
        Да, вероятно, с ними я был окружен пустотой. Они просто хотели использовать мой дар — и не скрывали этого. Напротив, меня растили с тем прицелом, чтобы рано или поздно я сам научился использовать других и стал бы наилучшим инструментом.

8.

        Мастерскую искать взялся Вик. «Боюсь, что Лене пока не хватит опыта это сделать».
        «Да, уж сделайте хоть что-то,  — заметил Головастов.  — После того, как вашими стараниями…»
        Он опять себя повел очень странно. Узнав все, не помчался в Ирий сообщать и разоблачать Вика со Стасом, напротив, выказал желание участвовать в расследовании и дальше. Не спрашивал у них ничего. Не ругал их. Только ворчал себе под нос, но в целом, вел себе с окружающими лучше, чем когда бы то ни было.
        Фраза о том, что ее считают неумехой, Лену покоробила, хоть она и отдавала себе отчет в ее справедливости. Девушке не хотелось, чтобы ее считали ни на что не годной. Она попыталась снова почувствовать город, снова отдать себя ему… Это получилось, но гораздо хуже. Теперь, когда Лена знала, что город умирает, она подсознательно боялась, что он заставит ее умирать вместе с ней. Пусть и смерть в полном смысле слова ей грозить не может, но… От страха Лена избавиться все еще не могла, вероятно, потому, что не хотела в глубине души. Как знать: избавишься от страха, а там придется прощаться и с тем, что делает тебя человеком.
        Вик привел их куда-то на задворки, к трамвайным путям. Лена сразу узнала это место: она уже ходила здесь. Вспомнила еще, что оно вызвало у нее двойственные чувства: здесь словно не хватало чего-то, и в то же время здесь что-то такое было. Как будто… как будто город выталкивал это место из себя, и одновременно нечто, имеющее к городу очень смутное отношение, находило здесь приют. Впрочем, Лена не анализировала свои чувства столь детально. Она просто подумала об этом, и забыла.
        Рельсы — это всегда какой-то путь, построенный людьми, строго запрограммированный. Лена с детства любила поезда и трамваи. Мало того, что они отдавали ореолом дальних странствий, так еще они появились очень давно, еще тогда, когда современный мир только начинал принимать свою форму. Значит, были овеяны романтикой времен прошедших, почти как каравеллы Колумба. А еще поезда вкусно стучали, и этот стук убаюкивал, словно рассказывал сказки. Когда она была маленькая, ей хотелось нарисовать картину: огромное-огромное поле, больше, чем может вмещать в себя горизонт, видимое с невозможной высоты. По этому полю тянется узенькая ниточка железной дороги. А но железной дороге едет поезд. Здесь Ленино воображение обычно оказывало: хотелось изобразить одновременно и всю подавляюще большую железяку, несущуюся на головокружительной скорости, так, чтобы она, загадочная и непостижимая, почти обдавала зрителя своим горячим запахом, и одновременно — далекую и маленькую, чтобы все поняли, как огромен путь и как неутомим состав. Возможно, из-за этой двойственности, а возможно, и потому, что Лена даже конус на уроке
рисования не могла изобразить ровно, картина так и не была создана. Кроме того, зеленый поезд на зеленом поле не смотрелся бы.
        Короче говоря, Лена любила поезда.
        Соответственно, она любила и трамваи, поскольку они представлялись ей как бы урезанным и приспособленным к городским условием отражением Поезда. А еще ей очень нравилось, как их двери медленно и вальяжно, с чувством собственного достоинства, отползали в сторону. Но сейчас, оказавшись там, куда привел их Вик, она ощутила жуть.
        Этот проезд казался очень старым. Куда старше домов, которые своими глухими, без подъездов, стенами окаймляли его. Дома построили значительно позже; проход между ними существовал всегда, возможно, еще до того, как Земля сформировалась из мусора, оставшегося после сотворения Вселенной. Проход был куда значительнее всего, чего угодно. Узкие рельсы, между которыми шпал не было видно, ныряли в молодую весеннюю травку саблями в футлярах. Едва-едва оперившееся ветви деревьев низко нависали над ними тоннелем, сквозь крышу которого особенно ярко, безжалостно светило солнце.
        А еще тут царила тишина. То же самое, что услышала Лена около давешнего мини-казино. Здесь, как и там, были звуки, но они на тишину не влияли, словно подчеркивая ее законченность и неповторимость. Но тишина у казино была зловещей, выжидающей, а здесь — равнодушной. Тишина словно чего-то ждала, не обращая внимания на симарглов, которые пришли сюда за какой-то своей надобностью.
        — И зачем ты нас сюда привел?  — спросила Лена.
        — Понимаешь,  — улыбнулся ей Вик,  — я ведь с городом плохо. Родился в поместье… в деревне, по-современному… вырос там же… В общем, город я не знаю. У Стаса тоже другой профиль, а ты еще не выучилась как следует. Но вот тут… Понимаешь, трамваи помнят те времена, когда город, по сути, еще не был городом. Кроме того, рельсы соединяют разные города. Как синапсы. Более того, они соединяют города со всем остальным. Там, где рельсы, города как бы не существует. Мертвая зона.
        Лена прислушалась к себе, снова вызывая образ города. Действительно, мертвая зона: внутренний голос молчал. Город был рядом, очень рядом, он боролся, старался проникнуть, выталкивая трамваи из себя как чужеродное тело, но он все еще был не здесь. Здесь было иное, не город, не лес, а нечто среднее.
        …Лес — он не кончается. Он охватывает всю планеты мягким, удушающим одеялом. Человек убивает его, но лес от этого не перестает быть менее могучим. Его сила — это сила ростков, пробивающих асфальт, сила паутины по углам, сила страха перед молнией и темнотой. Лес живет в человеческих сердцах. Дороги тоже живут в нас, стальными натянутыми струнами, и тоже бесконечны, потому что переходят одна в другую, никогда не обрываясь.
        — Как вы любите красивости,  — недовольно произнес Матвей Головастов.  — Нет бы просто сказать, что колдовать вы можете только здесь.
        — А я не люблю слово «колдовство»,  — очень вежливо возразил Вик.  — И слово «магия» тоже не люблю. То, что мы делаем, это совсем из другого разряда.
        — Что бы вы не делали, делайте это поскорей,  — пожал плечами эмпат.
        Вик присел на корточки, стащил перчатку с руки и погладил шпалу. Прикрыл глаза.
        Тишина стала еще глубже, если только это было возможно. Пришел откуда-то ветер, взъерошил волосы Вика, приподнял и метнул в сторону хвостик Лены и заставил сигарету Станислава Ольгердтовича вспыхнуть чуть поярче.
        И Лена почувствовала, что в дополнение к ощущению неуверенности в душу проникает странный, иррациональный страх. Как будто кто-то ломится в ее голову… Как будто что-то происходит, что-то страшное, и оно вот-вот случится…
        — Потерпи немного, Лена,  — сказал Вик, не меняя ни позы, ни выражения лица.  — Это немного… неприятно… территория-то твоя.
        А потом пришел стук, и ожидание разрешилось.
        Из-за поворота медленно выплыл трамвай.
        — Отлично,  — воскликнул довольный Вик, выпрямляясь.  — Пятерка мне.
        — Что?  — не поняла Лена.
        — Я отлично справился с заданием. Три остановки, и мы окажемся там, где нужно.
        — В мастерской?
        — В мастерской.
        — А если бы мастерская не была по маршруту трамваев?  — скептически поинтересовался Головастов.
        — Она могла быть только на маршруте,  — ответил за Вика Станислав Ольгердтович.  — Рельсы — это проводники. По ним приходит в город все. Абсолютно все. Если Вик был прав и что-то не в порядке с самой мастерской — она могла быть только по маршруту трамвая. А если не прав, то она нам и не нужна.
        Когда они вошли в трамвай, никто не сел, все предпочли стоять, хотя в вагоне было совершенно пусто. Молоденькая проводница их не заметила — дремала. Почему-то это породило в Лене смутное беспокойство. Как будто что-то из совсем недавнего прошлого напомнило.
        Тишина, которая повисла над рельсами, не схлынула от того, что они вошли внутрь трамвая. Напротив, она еще более обогатилась, приняв в себя грязно-белый цвет железных стен.
        «Откуда-то отсюда,  — подумала Лена,  — в город течет зло… зло пустоты, что распространяется из души в душу. Мы, симарглы, изображаем из себя борцов с пустотой, но наше ли это дело?»
        — Матвей,  — вдруг спросила она неожиданно для себя, и Головастов, тоже не уловивший предвестника вопроса в ее чувствах, повернул к ней голову,  — скажите, почему вы не несетесь в Ирий на всех парусах? Разве такое уж обычное дело — чтобы город из-за халатности одного был предан Тьме?
        — О боже мой!  — Головастов поморщился.  — Опять это слово с большой буквы! Объявите на него табу, ради всего святого. Тьма — это довольно обычное физическое явление, и бояться его не следует. Да и вообще, нельзя навешивать на вещи ярлыки. Слуги проповедуют — так, как они способны что-либо проповедовать, то есть действием,  — целую систему ценностей, которую сводить к одному слову совершенно неприемлемо. А даже если бы сводить, я сказал бы, что они как раз за простоту и ясность. Они любят все упрощать до немыслимых пределов.
        Все в немом изумлении слушали эту неожиданно задумчивую, грустную тираду.
        — И не спрашивайте меня, почему я делаю то или другое. Если бы я мог всегда это объяснить, то превратился бы в одного из этих. Скажем так, я считаю, что если бы всех раз ошибившихся наказывали, на Земле стало бы жить, возможно, и проще… но гораздо короче. И потом, так, может быть, вы сможете справиться и сами.
        — Как «так»?
        — Вы, Лена, можете многое,  — Головастов посмотрел на нее неожиданно внимательно.  — Не потому, что вы такая особенная, а потому, что вы — городской маг именно этого города. Я думаю, если вы снимите посвящение, все можно будет поправить. Они проникают в город столь легко только потому, что кто-то,  — взгляд на Станислава Ольгердтовича и Вика,  — посвятил его им.
        — Я уже думал над этим,  — сухо сказал Вик,  — и мы со Стасом пришли к такому же выводу. Но что конкретно надо для этого сделать, мы не знали. Поэтому мы смирились с тем, что об этом надо сообщить.
        — Если сообщите — подведете под монастырь Лену, как сообщницу,  — с деланным безразличием пожал плечами Головастов.  — Она ведь знала обо всем, так?
        Судя по окаменевшим лицам напарников, им такое соображение действительно не приходило в голову.
        — Она виновата только в том, что прикрывала вас. Но вы лучше меня знаете, что Софья редко бывает настроена либерально. Так что советую сделать попытку.
        Лена сглотнула. Так что, это из-за нее Головастов… с ума сойти! Ей казалось, что с ней он общается холоднее даже, чем со всеми прочими, потому что она новенькая. Ей мало того, что стало неловко, ей стало страшно. Ну вот опять в который раз ей говорят, что что-то зависит только от нее. Но если вспомнить, в какие катастрофы вылились предыдущие ее попытки что-то сделать… М-да, лучше и не начинать.
        Она лихорадочно размышляла, стоит ли благодарить Головастова за его молчание, и не могла толком придумать.
        — Наша,  — сказал Вик.
        Он спрыгнул с подножки первым и предложил Лене руку.

9.Из дневника черного мага

        После того, как она посмотрела на меня таким взглядом,  — когда я понял, что люблю ее,  — я не мог заснуть. Я действительно не спал всю ночь, перебирая в памяти те редкие мгновения и тех редких людей, которые заставляли меня чувствовать нужным, счастливым чем-то иным помимо своей исключительности. Их было адски мало. Может быть, только в раннем детстве, лет до шести….
        Не знаю. Во всяком случае, никого, подобного этой невзрачной худенькой девушке в моей жизни не было.
        В ту же ночь я позвонил в Справочную, и снова попросил проверить Красносвободцеву Елену Владленовну, на сей раз на предмет причастности к нашим. И, как ни странно, они наткнулись на настоящий подарок. Оказывается, она родилась, посвященной «злу» — так иногда бывает, если родители не ведают, что творят. Иными словами, ребенок от рождения оказался наделен именно той комбинацией способностей и талантов, которая считается для нас наиболее приемлемой. Но, когда ей было года четыре, родители сообразили, в чем дело, и сделали единственное, то можно было сделать в такой ситуации — отвели девочку в церковь. Я более чем скептически отношусь к религии вообще и к христианству в частности, но иногда это помогает. Хотелось бы определить четко: помогает тем, кто верит. Нет, вера тут не при чем. Действует что-то другое. Впрочем, меня никогда особо не волновало, что именно.
        В общем, посвящение с Лены было снято. Но то, что сняли однажды, можно закрепить снова. Я послал запрос, мне велели ждать благоприятного момента. И еще сказали: если я желаю оставить эту женщину себе, я могу ее взять. Моя Наставница также эту затею одобрила.
        «Ты сможешь ее воспитать,  — сказала она мне, равнодушно глядя стеклянными глазами.  — Как раз то, что надо для полного счастья».
        Это было у нее в кабинете. Она занимала какую-то незначительную должность в мэрии по линии образования… должность, которая давала ей право на личное пространство. Там, помню, солнце всегда светило так же ярко, как и в ее кабинете в школе. Она любила, чтобы свет был безжалостен. Точно так же, как любила крепкий черный кофе.
        — Меня всегда интересовало,  — произнес я с легкой иронией, которая, как чувствовал, была уместной,  — почему Орден одобряет или не одобряет нашу личную жизнь? В конце концов, разве он не создан для того, чтобы максимально облегчить жизнь своим членам?
        — Вопрос, достойный не мужа, но мальчика,  — она сняла очки и положила их на стол перед собой.  — И потом, в чем проблема? Мы же одобряем твое увлечение этой девочкой.
        — Почему вы вообще считаете нужным что-то одобрять или не одобрять?
        — О господи! Зачем существует орден, горе ты мое?
        — Затем, чтобы пользуясь другими, добиться силы и власти. Или денег. Или всего, чего душа пожелает.
        — Именно. Мы пользуемся друг другом. Ты пожелал свою соседку — прекрасно, мы не возражаем. Это ничем нам не повредить не может. Но вот если бы могло, то ты, как инструмент, выпал бы из цепочки. Это было бы плохо. Очень плохо. Понимаешь?
        — Понимаю,  — сказал я.  — А как бы мое увлечение могло помешать?
        Алла Валентиновна вздохнула с показной добротой, что я ненавидел в ней больше всего.
        — Ты еще такой мальчик, Сергей. В любви самой по себе нет ничего плохого. Но никогда нельзя забывать, что любовь сама по себе — это еще не все. Есть вещи и поважнее.
        Разумеется, я знал это. Я всегда это знал.
        Теперь я тоже наблюдал за Леной — не так, как она за мной, конечно. Я смотрел на нее внутренним зрением, тогда, когда ее взгляд был направлен вглубь моей комнаты. Она пыталась раскрыть мою душу, а я изучал ее, как будто передо мной лежала открытая книга. И никак не мог понять…
        Каково же было мое удивление, когда однажды, в разговоре с однокурсницей, что плакалась ей на несчастную любовь, Лена, долго терпевшая ее излияния, сказала:
        — Ладно! Ну, бросил он тебя! Все равно любовь — это еще не все.
        — Не все?  — удивленно вскинула лицо подруга.  — А что же тогда?  — она смотрела на Лену не то с непониманием, не то с осуждением, не то с восхищением, не то с неприязнью.
        — Например, свобода,  — сказала Лена, твердо глядя на нее.
        Невозможно передать, что я почувствовал, когда услышал это.
        Такие слова… от Лены?
        Я был тем более удивлен, что к тому моменту успел достаточно хорошо ее изучить. В меру практичности, в меру наивности, в меру страха перед будущим, упоения красотой, стремления к простым путям, желания снискать славы, денег, желания чтобы тебя любили — обычный набор современной девушки. Но где же то, что заставляло ее любить меня? Она не знала меня самого, но выбрала по какой-то причине для изучения, словно редкостный препарат или трудную теорему. Она любила, даже не пытаясь добиться взаимности, и мечтая о ней как о чем-то невозможном и далеком. Да полноте, была ли это вообще любовь? По крайней мере, такая любовь, о которой пишут в книгах?
        Мне все больше и больше казалось, что нет. По крайней мере, с ее стороны.
        А вот с моей…
        Я начал ловить себя на странных чувствах, на странных мыслях. То мне казалось, что я совершил ошибки там, где их быть не могло, то — что я прошел мимо прекрасных возможностей там, где их и в помине не было. В двадцать три года я чувствовал себя стариком — безнадежным неудачником.
        А то мной вдруг овладевали совершенно беспричинные приступы хорошего настроения. Говорю «приступы» — потому что в профессии медиума, которую я тогда осваивал, хорошее настроение только мешает. Мертвецы — народ серьезный, и ладить с ними трудно, пусть у меня с детства был талант укрощать мертвецов.
        И каждый раз, когда я думал о Лене (особенно, если представлял ее себе) меня охватывал беспричинный, иррациональный страх. Но не думать тоже почему-то было невозможно.
        Я выучился наблюдать за ней в хрустальный шар. Помню, решил, что если увижу ее в институте, с друзьями, то пойму… отгадаю какую-то загадку, сложу какую-то головоломку… Она должна быть там другой, она не имеет права не носить маску!
        Нет. Ни намека на решение не появлялось у меня. Она везде была одинаковая. Это сложно представить… Если у нее было плохое настроение, она не слишком старалась это скрыть, если ей было грустно — она молчала. Это случалось часто, потому что она вообще была человек серьезный. Случалось с ней даже так, что она сидела и молчала часами, глядя в одну точку, думая о чем-то своем. Может быть, обо мне? О чем-то еще?
        Не знаю. В ее мысли у меня тоже ни разу не получалось проникнуть.
        В Лене не было ничего, о чем можно было бы гадать. И все-таки разгадать ее я не мог.
        Что бы я сделал, если бы время остановилось тогда, когда я смотрел на нее в хрустальный шар?.. В тот момент, когда мы оба смотрели друг на друга, не зная друг о друге ничего?
        Я был бы рад, если бы время остановилось.

10.

        Мастерская действительно располагалась недалеко от трамвайных путей, в одном из тех зданий, что смотрят на мир слишком темными окнами, будто там, за этими окнами, ничего нет — пустота а фасады — декорации для пьесы. Стекла в рамах словно сделаны тем же мастером, что и зеркало в Лениной комнате: они отражают совсем не то, что заглядывает в них. И, верно, показывают они совсем не то, что за ними есть в действительности.
        Иными словами, здание было очень старым, или, скорее, очень обшарпанным, потому что даже ста лет на Земле оно вряд ли насчитывало. Вывеска над дверями, казалось, тоже испытала на себе губительное воздействие войн и революций. Между тем, дольше года или двух она не могла тут висеть.
        Мастерская оказалась закрытой: на двери висел большущий амбарный замок, окна выглядели немытыми с прошлого года. Сквозь слой размазанной пыли, впрочем, просвечивали холодные неприютные внутренности помещения, заваленные всяким хламом.
        — Разорились,  — вздохнула Лена, ссутуливаясь.
        — Тут что-то не то,  — не согласился Вик.  — Такие штуки так просто не разоряются. Чувствуете?  — обратился он сразу к Стасу и к Головастову.
        Оба синхронно кивнули.
        — Лена, можешь сказать, что тут произошло?  — Вик подтолкнул девушку к запертой двери.
        — Что я должна делать?!
        — О господи! Да ты это делала уже сотни раз, и все-таки кто-то должен тебе подсказывать! Телепередачи помнишь?.. Как ты нам говорила, что где-то что-то не в порядке? Ну просто сосредоточься и скажи, сколько времени она проработала и куда потом делись те, кто в ней работал. Тебе это будет всяко легче, чем мне!
        — А в Интернет залезть?  — без особой надежды на успех спросила Лена.
        Вик посмотрел на нее как на полную идиотку и покрутил пальцем у виска.
        Лена вздохнула и, стараясь не обращать внимания на тяжелый взгляд Головастова, положила руку на холодный кирпич. После всего… после белых птиц, что взлетали вокруг ее столика… она поняла, как к городу нужно обращаться. Точнее, она не понимала раньше, но это пришло вдруг и сразу… возможно, потому, что она вспомнила, как Вик прикоснулся к рельсе, и вспомнила его улыбку, с которой потом он обратился к Стасу.
        Да, город — чудовище. Чудовищ никто не любит. В крайнем случае, ими можно только повелевать, что обычно и делают городские маги Тринадцатого отделения. Лена тоже весьма далека была от любви. Но… город плакал вместе с ней, и она хотела попытаться плакать вместе с городом.
        Она сосредоточилась. Холод в пальцах. Холод внутри здания. Холод в душе. В твое тело проникали? Они терзали тебя, милый? Они пытались подчинить себе тебя? Они залезли с ногами в твою душу, они медленно убивали тебя? Они хотели использовать тебя в своих целях, простых, даже вульгарных. Хотели денег, власти, жизни, что длилась бы бесконечно. Не обладая талантами даже для того, чтобы пойти в мафию, они ударились в оккультизм. Они хотели отыграться на тебе, воспользоваться твоей силой… потому что у тебя действительно есть сила, в отличие от них, всех прочих… Бедный- бедный… Хочешь, я тебя поцелую?..
        Словно обжегшись, Лена оторвала пальцы от кирпича.
        — Год и четыре месяца,  — сказала она напряженно.  — Заведующий приехал из Тюмени. Он — черная дыра. Две работницы. Путыкина Наталья Валентиновна и Черепанова Ирина Николаевна. Адреса… ну, в общем, я найду. Та, которая Черепанова… она очень странная. Да и первая… но вторая — страннее.
        Лена привалилась к стене плечом и медленно сползла на землю. Станислав Ольгердтович еле успел ее подхватить.
        — Что с тобой?  — обеспокоено спросил он.
        Вик отреагировал по-другому, как-то странно: резко отошел от них в сторону на два шага и оглянулся. Как и следовало ожидать, на улице в этот час никого не оказалось.
        — Ничего,  — сказала Лена, проглатывая комок в горле.  — Ничего… так просто… показалось.
        — Неужели это зашло так далеко, что вам уже больно общаться с городом?  — напряженно спросил Матвей Головастов.  — Хозяева…
        — Нет,  — Лена решительно отстранила Станислава Ольгердтовича и выпрямилась.  — Просто голова закружилась. Знаете, эти трамваи…
        — Хочешь не хочешь, а ни на чем другом отсюда не уедешь,  — покачал головой Вик, слегка расслабляясь.  — Говоришь, квартиры ты их найдешь? Тогда пойдемте на остановку.
        По дороге Лена совсем справилась с собой. Она ловила сочувственные взгляды напарников. Да, конечно, они считают ее совсем слабой. В принципе, она такая и есть, но конкретно в этот раз слабость тут не при чем. Просто она думала о городе, а вышло — о Сергее. Словно город рассказал ей страшную сказку на ночь. Да только вот был день.
        А еще — она мало сказала о странности Ирины Черепановой. Почему-то, когда она пыталась эту странность зацепить, перед ней вставал образ острой, словно игла, горы, нетвердо подпирающей небо.

11.

        Путыкина Наталья Валентиновна была замужем, имела дочь. Потеряв работу месяц назад, она еще до сих пор не нашла новой, и мыкалась в тисках перманентного безденежья, одновременно благословляя небом данную возможность отдохнуть.
        Станислав Ольгердтович представился ей следователем по налоговым (Лена и Вик, соответственно, его ассистентка и студент-практикант, а Головастов с ними не пошел, остался пережидать во дворе), расследующим дело о закрытии мастерской. После того, как он заверил Наталью Евгеньевну, что лично к ней у него претензий никаких нет, и даже напротив, она проходит у них как исключительно законопослушный налогоплательщик, на пожилого симаргла излился настоящий поток слов.
        — Верите ли, как я в этой мастерской вкалывала!  — возмущенно втолковывала она Станиславу Ольгердтовичу, одновременно пытаясь успокоить вертящуюся под ногами дочку.  — С восьми до восьми, а то еще и задерживаться приходилось! Ну, платили, правда, хорошо… Вот, стиральную машину купили, телевизор новый… И главное, по-честному, через пенсионный,  — торопливо добавила она.  — Теперь вроде и не знаю, как быть: с одной стороны, вроде как на работу выходить надо, на мужика-то моего зарплату не сильно протянешь, а с другой…  — и она только рукой махнула. И добавила.  — И Ленка-то заболела…
        Ленина тезка, зажатая у мамы под мышкой, смотрела на симарглов карими глазенками. Было ей года четыре, не больше. Она безапелляционно заявила:
        — Мам, а дяди с тетей не настоящие!
        — Что?  — Наталья Евгеньевна удивленно уставилась на девочку.
        — А дяди старые!  — с довольным видом продолжила та.  — Добрые, но старые… Вот этот старше!  — она ткнула пальцем в совершенно невозмутимого Вика.  — А тетя маленькая, но путаная!
        Возникла странная пауза. Наталья Валентиновна смотрела на них так, как будто поверила дочери. Лена вдруг вспомнила, что Иван Егорович точно так же доверял своей жене… Может быть, это свойство современных ясновидящих, избывших проклятье Кассандры? Все им верят…
        — Какой интересный ребенок…  — произнес Станислав Ольгердтович тоном детского врача.
        Девочка показала Лене язык, но так, чтобы мать этого не заметила, и подмигнула.
        И Лена вдруг увидела тот же самый образ: скала-игла, подпирающая низкое облачное небо. Но не сказать, чтобы от повторного видения разгадка стала ей ближе.
        — Ой, да простите ее, сами понимаете…  — начала Наталья Евгеньевна, но симарглы уже откланивались. «Извините за беспокойство, вы нам очень помогли».
        Действительно, Наталья Евгеньевна им очень помогла. Женщина это была явно настолько простая, настолько земная, в халате и бигуди, любящая свою дочурку и «мужика», что совершенно невозможно было представить ее делающей странный манекен и вкладывающей в него половину своей души.
        Другое дело, ее ребенок… Но пятилетняя ясновидящая явно была слишком мала.
        И то, как она сказала: «тетя маленькая, но путаная». Действительно, лучше не скажешь: запуталась Лена. В самой себе запуталась, в своей жизни запуталась… И как тут распутывать, совершенно непонятно.
        — Скажи, Стас, а почему ты просто не прочитал ее мысли еще с лестницы?  — осторожно спросила Лена, просто чтобы что-то спросить.  — Зачем тратить время на разговор…
        — Понимаешь, Лена…  — задумчиво произнес Станислав Ольгердтович.  — В голове у каждого человека столько всего творится… Без личной беседы никогда не разберешься. Вот когда мы встретим кого-то, у кого будут совершенно ясные мысли — вот тогда впору будет бить тревогу.
        Лена вздохнула. По ней-то тревогу точно не пробьют.
        — Кстати, девочка не просто ясновидящая,  — вдруг сказала она.  — В ней еще что-то есть. То же самое, что я почувствовала насчет второй художницы… Знаете? Как игла в небе…
        Лена спускалась по лестнице опустив голову, так что чуть не наткнулась на Станислава Ольгердтовича. Оказывается, он резко остановился и обернулся к ней. То же самое сделал и Вик.
        — Основы,  — произнес пожилой симаргл свистящим шепотом.  — Основы. Как мы раньше не додумались! Конечно, надежнее всего влиять на основы!
        — Думаешь?  — с беспокойством спросил Вик.  — Но ведь это невозможно! Основы на то и основы, что они не меняются!
        — Если эта самая Черепанова тоже основа… если половины ее души нет… Ты понимаешь, это ведь уже не целая душа, а половина! Это трещина, через которую можно проникнуть! Эта лазейка!
        — При чем тут это! Зачем им это! У них уже была лазейка — та, которую открыл Артем!
        — Во-первых, лазейки лишними не бывают. Во-вторых, откуда ты знаешь? Может быть, мы ошиблись насчет Артема! Может быть то, что Хозяева усилились после его смерти — это просто совпадение! Просто чудовищное совпадение! Может быть, Головастов почувствовал это лучше нас, потому и не выдал нас сразу!
        Никогда еще Лена не видела Станислава Ольгердтовича таким страстным. Он даже помолодел, в профиль, повернувшись к Вику, казался почти его ровесником. А вот Вик вдруг показался старше — как будто все его года в Тринадцатом Отделении вдруг наложили на него свой отпечаток.
        — Таких совпадений не бывает,  — сказал он.  — Просто не бывает. Но Стас, как бы мне хотелось надеяться! Матвей сказал про одну ошибку… если бы он знал, сколько я на самом деле ошибался — и в жизни, и здесь!
        Стас отвел глаза.
        — Ладно,  — сказал он.  — Пойдемте. Еще один адрес, и нам все станет ясно. Надо просто спросить у этой художницы, когда же все началось.

12.

        Квартира второй художницы располагалась в престижном доме. С охраной и с вахтером, которые долго не хотели их пропускать, пока Станислав Ольгердтович не вмешался в их мысли. Матвей Головастов, когда это увидел, решительно сказал, что снова подождет внизу. «Вы не любите слово „магия“, коллега,  — решительно сказал он Вику,  — а я не люблю, когда кто-то копается в чужих головах»,  — и посмотрел на Стаса крайне хмуро. Вик прокомментировал это даже с оттенком уважения: «Чистоплюй,  — сказал он, когда они поднимались на лифте.  — И с характером».
        — Но… это ведь действительно не очень хорошо,  — робко произнесла Лена.
        — Разумеется,  — ответил Стас.  — Разумеется.
        Тем не менее хозяйку квартиры он убедил открыть тем же способом. Другое дело, что, еще когда в коридоре звучали шаги, он коротко шепнул Вику и Лене: «Кажется, мы ошиблись, друзья. У этой женщины явно все на месте, и разум, и душа, и что там еще…» Говоря это, он выглядел напряженным. Он очень хотел, чтобы его теория оказалась верна, и вышло бы, что они с Виком не виноваты в усилении хозяев.
        «Не спеши с выводами»,  — откликнулся Вик.
        Открывшая им была еще не стара. Лет сорок пять максимум. Держала себя в форме. Стройная, подтянутая, крашеная блондинка, одета в белые легкие брюки и розовый свитер… м-да.
        — Вы, простите, кто?  — спросила она настороженным тоном.  — Как вы прошли мимо охраны?
        — Мы из службы телефона доверия,  — сказал Станислав Ольгердтович таким спокойным и располагающим тоном, что не поверить ему было невозможно. И женщина поверила — расслабилась.  — А это мои юные помощники, Леночка и Викентий. Э… можно, мы пройдем?
        Лена бы на месте этой женщины не впустила бы. Но та, слегка только заторможено, посторонилась, открывая путь в прихожую. Лена снова почувствовала легкий дискомфорт: кто-то в ее присутствии — в присутствии города!  — пользовался силами, от города отличными. Видно, на сей раз внушение Станислава Ольгердтовича было посерьезнее. Иначе женщина не пустила бы их.
        Комната, куда их провели, была обширная, но вся какая-то… заставленная. Куча картин, вазочки, какие-то икебаны… Все чистое, видно, что пыль стирается регулярно, но вот окна не мыты с позапрошлого года — как в той мастерской манекенов. Лена решила, что хозяйка из богемы. Не иначе как писательница, поэтесса или художница.
        — Очень приятно, господа… Так, говорите, откуда вы?  — хозяйка выглядела одновременно рассеянной и взвинченной, без нужды переставляла статуэтки на столике.
        — Мы из службы телефона доверия… Знаете такую?  — терпеливо повторил Станислав Ольгердтович.  — Понимаете, ваша дочь в последнее время звонила нам… Мы крайне обеспокоены ее психологическим состоянием, Ангелина Игнатьевна.
        Дочь? Лена постаралась не выдать своего изумления. Лично она сочла бы, что именно такой странный, даже сдвинутый облик, как у этой женщины, может принять человек, ополовинивший свою душу… А теперь вот выходит: дочь. Но Стасу, конечно, виднее. Бог знает что он разобрал у нее в голове. Наверное, у этой дочери и впрямь были серьезные проблемы. Такие серьезные, что они могли привести к чему угодно.
        От слов пожилого симаргла хозяйка квартиры изменилась в лице и как-то обмякла. Но она еще пробовала сопротивляться тому, что, наверняка, казалось ей затягивающим водоворотом жизненных обстоятельств.
        — Неужели…  — она поднесла ко рту худые сильные пальцы. Тонкие сухие губы дрожали.  — Я так надеялась… Я надеялась, может быть, все это мне кажется… Может быть, это просто по молодости…  — вскинула на Станислава Ольгердтовича отчаянные, карие, удивительно молодые глаза.  — Но… разве вы посещаете на дому? Я не знала…
        — Иногда, в особенно критичных случаях,  — произнес Станислав Ольгердтович спокойным, внушающим доверие тоном.  — Понимаете, существует опасность, что ваша дочь может совершить самоубийство.
        Последнее слово оказало поистине волшебное действие.
        — Господи!  — Ангелина Игнатьевна уронила руки на колени.  — Как же оно так зашло… Что же я не так сделала…
        — Возможно, тут нет вашей вины,  — Станислав Ольгердтович всем своим видом излучал сочувствие.  — Может быть, вы мне все расскажете? Спокойно и не торопясь. И мы подумаем, что можно сделать.
        Хозяйка тут же начала сбивчиво, торопливо рассказывать, словно опасаясь, что ее перебьют:
        — Вы знаете, Ириночка когда родилась, я совсем молодая была… Ну вот, чуть постарше девушки,  — она сделала короткий жест в сторону Лены.  — Но я честно старалась! Мы с мужем все делали, чтобы у Ирочки все было… чтобы она ни в чем не нуждалась… Ну и воспитывать, само собой… чтобы не капризничала, чтобы нормальным человеком выросла… И рисовать ее приучали… муж-то мой тоже художником был… Ну, правда, потом мы разошлись… Но он Ирочку не забывал, навещал ее по выходным, пока не умер… Конечно, трудно с ребенком одной, я ее старалась оставлять поменьше, но приходилось… работа, понимаете… Она такой спокойной была, тихой девочкой всегда, никогда ничего, никаких хлопот… Я уж, знаете, старалась ее расшевелить как-нибудь… ну, пусть бы разбила чего-нибудь, или подралась, или не послушалась хоть разок, или с парнями на свидании до часу ночи… Ну, молодость, понимаете? А она — никогда. Ни разу… Потом только. Она ведь очень талантливой была… да вот,  — Ангелина Игнатьевна махнула рукой на висящую на стене акварельку. Ничего особенного, на Ленин взгляд. Какой-то корабль, какое-то море.  — Когда училище закончила, я
ей говорю: езжай в Москву, поступай в институт! Хоть на платное место — деньги были. Ни в какую… Так и осталась здесь. Я ей уж и работу найти хотела… Нет, сама нашла, в мастерской своей дурацкой. И зарплата копеечная, и работа тяжелая… Хорошо хоть, закрыли ее, мастерскую эту. Так что последний месяц все наладилось… Да, наладилось! Ириночка помогать мне стала с портретами, за ум взялась… Я ее понемножечку выводить буду, имя ей будем делать… Так что все в порядке, вы ошиблись!
        — Хотел бы я ошибиться…  — мягко произнес Станислав Ольгердтович,  — да, боюсь, не получается… Скажите, а последние… полгода… вы ничего странного в вашей дочери не замечали?
        — П-полгода?  — удивленно посмотрела на симаргла Ангелина Игнатьевна.  — Почему полгода?
        — Обычно именно столько занимает развитие болезни,  — спокойно произнес Станислав Ольгердтович, и ни один психолог мира не отгадал бы, что он вешает лапшу на уши.  — Три месяца — депрессия, потом временное улучшение, а на шестой месяц…
        — Да за ней… ну, разве что еще более покладистой стала… Да, точно…  — она опустила глаза и сжала руки на коленях.  — Вы знаете, несколько дней назад случай был… Она над картиной работала, и я стала ее стыдить: понимаете, хорошо выходило, но как-то очень… Как будто ей все равно, как она рисует. Я ее ругать начала, а она молчит и кивает… Я так разозлилась, что… что швырнула в нее банку с кистями! Промахнулась, слава Богу… Понимаю, это ужасно, но… Вы знаете, она как будто даже не заметила! Как будто это для нее совсем ничего не значило! Раньше она никогда себя так не вела… Я ужасная мать, правда?  — на ее глазах показались слезы.
        «Притворные? Кокетничает?  — промелькнуло в мыслях у Лены.  — Да нет, не похоже… Просто она художница, для нее подчеркнутое проявление чувств нормально…»
        — Вы нормальная, обычная мать,  — Станислав Ольгердтович участливо положил руку ей на плечо.  — Даже хорошая. Просто вы оказались в ситуации, с которой и дипломированному психологу трудновато справиться,  — голос симаргла звучал буквально чарующе, как у гипнотизера. Лена и не подозревала в нем таких талантов.  — А кроме большей раздражительности вы за собой ничего странного не замечали?  — когда он произносил последнюю фразу, глаза его внезапно сузились.
        — А… а зачем это вам?
        — Может пригодиться,  — ответ был туманен.  — Вы знаете, иногда состояние больного может сказываться на близких родственниках, причем так, что они даже сами этого не замечают.
        «Что за чушь!  — подумала Лена.  — Неужели Станислав Ольгердтович не мог придумать что-то получше?..» Но нет, очевидно, современный человек готов поверить всему, чему угодно, если его соответствующим образом подготовить: хозяйка купилась.
        — Н-ну… пожалуй, я последнее время стала крепче спать по ночам… Раньше ни в какую не удавалось: фонари мощные чересчур, слепят даже через шторы. А тут вдруг как рукой сняло! Сплю так, что из пушки не поднимешь. Только не помню, полгода или год уже…
        — Спасибо, вот это действительно нам очень полезно! И последний вопрос: где Ирина сейчас?
        — Она? Вышла куда-то… Вы знаете, она почти не выходит в последнее время, а тут собралась, пошла… Сказала: по магазинам. Я так обрадовалась, что даже спрашивать не стала, куда именно. Вы думаете, она может?..  — на последних словах приятный голос Ангелины Игнатьевны окрасил ужас.
        И в этот момент щелкнул дверной замок.
        — Я дома,  — раздался спокойный приветливый голос.  — Мама, у нас что, гости?
        …Лена во все глаза смотрела на эту таинственную Ирину, за которой они вот уже полдня гоняются по всему городу. Самая обыкновенная. Черненькая, кареглазая, с приветливой светской улыбкой. Ни грамма косметики, хотя прическа на удивление стильная, только без лака. На девушке были джинсы и симпатичный свитерок, но когда она стянула его через голову, под ним оказалась линялая футболка, вся в пятнах краски. В руках девушка держала большой пухлый пакет. Не выпустила его даже тогда, когда раздевалась.
        — Что ты купила, Ирочка?  — спросила Ангелина Игнатьевна благодушно успокоенным тоном.
        — Ничего особенного… А кто это, мама?
        — Меня зовут Станислав Ольгердтович, я из службы телефона доверия,  — совершенно невозмутимо ответил симаргл.  — Это мои ассистенты, Лена и… э… Викентий.
        — Телефон доверия?  — в голосе Ирины послышалось легкое удивление.  — При чем тут телефон доверия?
        — Вы звонили нам… Вы же помните, что звонили…  — Лена снова почувствовала движение чужой магии. На сей раз оно было еще сильнее, даже в желудке сжалось от этого. Станислав Ольгердтович явно пытался вложить в голову Ирине воспоминания, которых раньше там не было.
        Пытался… и у него не получалось! Совсем не получалось. Лены вполне хватило, чтобы почувствовать это.
        Но девушка, кажется, решила принять правила игры.
        — Ах да, конечно… Не знала, что вы придадите столько значения тому случайному звонку и даже явитесь сюда,  — она села на кресло, все еще держа в руках пакет.
        — Ира, а что ты все-таки купила?  — спросила ее мать с некоторым беспокойством в голосе. Кажется, она тоже почувствовала витающее в воздухе напряжение.
        Лена сделала усилие, чтобы не вертеть головой туда-сюда. Она ничего не понимала. Если воздействие Станислава Ольгердтовича не произвело на Ирину никакого впечатление (кстати, почему? она не кажется таким уж могучим магом, она вообще магом не кажется!), то отчего она не подняла настоящую бучу? Почему приняла все как должное и даже подыграла им?
        Ирина пожала плечами.
        — Ничего особенного, я же говорю… просто выкупила одну из своих работ. Ты, кажется, говорила мне, что художник должен дорожить своими творениями? Они ему все равно как дети.
        Она осторожно достала из пакета большой сверток, завернутый в коричневую оберточную бумагу… положила его на стол… развела руками в сторону шуршащие бумажные крылья…
        Лена напряглась и подалась вперед, зная уже, что сейчас увидит. Так же поступила и мать Ирины (просто потому что с ее места не было видно), а вот симарглы остались сидеть неподвижно, фиксирую глазами молодую художницу.
        На столе, в коричневых складках упаковки лежала голова. Знакомая голова, с золотыми испуганными глазами. Искусственные иссиня черные волосы расположились на коричневой бумаге вольготно, кольцами, словно спящие змеи, которым нечего бояться.
        — Почему?  — прошептала Лена одними губами, глядя на молодую художницу.  — Зачем?
        — Потому что наши творения — это наши дети,  — безмятежно улыбаясь, произнесла Ирина.  — Наши создания. Мы в ответе за них. Мы в ответе за тех, кого создали. Я знаю, вы хотели убедиться, что это именно моя душа — в этой бедной девочке, а потом вы уничтожили бы ее или меня заставили бы уничтожить… Я снова стала бы целой. И тогда мне пришлось бы делать выбор…  — она бросила взгляд, полный тоски, на мать.  — Понимаете? Между жизнью и смертью. Между мамой и… Мишей. А я всего только хотела, чтобы время остановилось.
        Лена вздрогнула. Дежа вю… и в то же время все совсем по-другому! Неужели живым тоже приходится выбирать?.. Она никогда раньше не верила в это. Всегда есть какой-то другой путь. Пока ты жив — можно сделать все, что угодно.
        Но времени никогда не хватает.
        — А… если бы все-таки пришлось?  — неожиданно для самой себя, с каким-то болезненным любопытством спросила она.  — Кого бы ты выбрала?..
        — Мишу… Прости, мама.
        Ангелина Игнатьевна сидела как изваяние, и только глаза на бледном лице перебегали с дочери на гостей и обратно.
        — Доченька…  — выдавила она.  — Ты сошла с ума?.. У тебя кто-то есть? Зачем ты принесла домой труп?
        Это было странно, но Ангелина Ивановна, так же, как и Лена прежде, подумала, что голова живая. Только ее иллюзия продлилась дольше.
        — Кто такой Миша?  — жестко спросил Станислав Ольгердтович.
        — Мой архангел…  — Ирина улыбнулась.  — Он сказал как-то, что он Хозяин Ада пятого уровня. Правда, смешно? Он хотел найти вас, чтобы вы объединили мою душу. Но я ни за что не сожгу эту голову. Знаете, как пластмасса воняет?
        «А она ведь не сумасшедшая… Говорит вполне спокойно, логично… Просто это какая-то своя, запредельная логика… Такая, где любовь к матери ставится на одну доску с любовью к своему созданию, и все это сравнивается с неприятным запахом горелого пластика…»
        Станислав Ольгердтович и Вик вдруг выпрямились, подобрались… Потом они синхронно вскочили (Станислав Ольгердтович при этом опрокинул столик, статуэтки с него полетели на пол, покатились по ковру, мать Ангелина Игнатьевна завизжала) и кинулись к окну. Лена не успела отреагировать. Более легкий Вик опережал.
        — Он, собака!  — закричал парень, выламывая плечом стекло.
        Осколки зазвенели, Вик вывалился наружу. Станислав Ольгердтович громко ругнулся и вскочил ногами на подоконник. Нашел еще какую-то долю секунды, чтобы обернуться к Лене (лицо перекосило совершенно невероятно) и крикнуть:
        — Лена, на улицу! Быстро на улицу! И попробуйте нам помочь!
        Тут же он спрыгнул вниз, в пустоту девяти этажей.
        — А?  — спросила Ирина.
        Лена поджала губу и быстро, не раздумывая, двинула Ирине кулаком в челюсть. Последний раз она делала что-то подобное в пятом классе средней школы, но навык вернулся сам собой. Есть, очевидно, вещи, которые не забываются. Ирину отбросило на спинку кресла, голову она из рук выпустила. Ангелина Игнатьевна завопила еще сильнее.
        Лена подхватила голову и выбежала в прихожую, а оттуда в коридор, не тратя времени даже на то, чтобы обуться. Шнурки на кроссовках завязывать слишком долго. И все равно если она не захочет, никто ее не увидит, так что бояться косых взглядов нечего.
        Вниз она слетела даже не на лифте, а попросту перепрыгивая через пролет. Она не посмотрела, что твориться внизу, у фундамента здания, и поэтому теперь даже не могла предположить…
        Дом стоял на самой кромке высокого берега Иртыша. Когда-то река была значительно полноводнее, чем теперь, и взрослые пугали детишек ужасными наводнениями. Теперь бывший пляж спокойно застраивался: никто уже не опасался мстительной стихии. Эта богатая высотка стояла у прежнего обреза воды, так что с одной стороны шла совершенно нормальная ровная земля. Туда и выходил подъезд. А с другой стороны почва довольно резко понижалась, переходя в неухоженный, заросший хилыми деревцами и сорной травой берег.
        Именно туда-то, судя по всему, и должны были выпасть из окна оба симаргла.
        Когда Лена выскочила босиком из подъезда, она почти сразу налетела на Головастова.
        — Стоять, что случилось?!  — он схватил ее за плечи и встряхнул. Руки у бывшего марксиста оказались на удивление крепкими.
        — А вы не почувствовали?!  — Лена была поражена не меньше него, что эмпат ничего не заметил. Казалось бы, эмоциями, выплеснутыми сегодня в пространство, слона можно было убить.
        — Девочка, это многоквартирный дом!  — с раздражением ответил Головастов.  — По-твоему, все его обитатели — в затяжной коме?
        — Туда!..  — только и смогла выговорить Лена, снова срываясь с места.  — Там!
        И больше не сумела сказать ничего.
        Слава богу, кажется, Головастов сам что-то сообразил, потому что кинулся следом за ней. Лена все равно была легче и быстрее, но и эмпат отстал от нее ненамного, так что когда они обогнули угол, им обоим примерно одновременно предстала картина схватки.
        Это выглядело так красиво, что Лена сначала даже не поняла, что к чему. Склон, круто убегающий вниз, порос густыми сухими деревьями, чьи ветви спутались, словно пальцы нервных возлюбленных. Кое-где эти ветви все еще оставались серыми и скучными, тогда как в других местах уже покрылись зеленым пушком. И вот над одним таким скоплением бледно-зеленых ветвей в воздухе парил огромный бело-красный шар, сотканный словно из морозного пара и клубничного джема. Красные и серебристо-белые разводы переливались в этом шаре, ползали по нему, словно пятна тени и света. Внутри шара шла схватка теней…. Что-то такое странное, объемное, многомерное, путалось и билось там, стараясь вырваться и не в силах пробить такую тонкую на вид оболочку.
        Подобного зрелища Лена не ожидала, а потому споткнулась и упала на землю, по инерции проехав на пятой точке метра с два. Это приблизило ее к шару, и она рассмотрела то, что раньше видеть не могла: шар вовсе не парил в воздухе совершенно свободно. Он был скован, привязан тонким красным, пульсирующим в бешеном ритме поводком. А поводок этот держал в руках Вик.
        Да нет, не держал!.. Проводок шел к его запястью и уходил под кожу.
        Несколько секунд Лена тупо пялилась на это, пытаясь сообразить, что же происходит и почему у Вика такое бледное напряженное лицо: краше в гроб кладут. А потом озарение пришло как-то сразу.
        Веселенький поводок был из крови. И шар, парящий в воздухе, тоже был из крови…. по крайней мере, частично. Вик ткал его какой-то странной магии, забирая силы из собственных вен.
        — Идиот!  — прошептал Головастов, как-то незаметно оказавшийся рядом с Леной.  — Что он делает?! Где Филиппов, черт возьми?! Почему он его не остановит!
        Лена вскочила… и тут в ее поле зрение попало что-то сбоку, большое и черно-красное.
        — Стас там,  — махнула она рукой,  — помогите ему, Матвей!
        А сама она бросилась к Вику.
        Впрочем, Лена изрядно сомневалось, будет ли Головастов в состоянии чем-то помочь Станиславу Ольгердтовичу. Она успела увидеть, что пожилой симаргл висел, наколотый на сук, в нескольких метрах от места битвы. Корявая высохшая ветка проткнула его насквозь, светлый плащ пропитался кровью. Никаких признаков жизни Стас не подавал. Наверное, до таких пределов живучесть симарглов распространяется… наверное, если его снять с ветки, он очухается….
        Одна маленькая деталь: уже кидаясь на помощь Вику и еще не зная, как, собственно, она собирается помогать, Лена сообразила такую вещь — Стас висел не так, как висел бы, напоровшись на сук при прыжке с последнего этажа. Скорее, было похоже на то, что кто-то очень сильный швырнул его вбок и немного вверх, в результате чего он и оказался пришпиленным, словно бабочка. По всему, это должен был бы быть их противник.
        Ну и силушка!
        А еще Лене сразу же стало понятно, что противник находится в шаре.
        Откуда-то девушка знала, что надо делать. Ошибки она не боялась. Некогда было бояться. Какая тут может быть ошибка, если по Вику видеть: вот-вот упадет. И что случится тогда, только богу одному и ведомо.
        У Лены же были еще серьезные сомнения в существовании этого лица.
        Подхватив с земли какой-то острый сучок, она в два прыжка достигла Вика. И с силой вонзила ветку в собственное запястье. Возможный сепсис беспокоил ее сейчас меньше всего. Да и боль, по большому счету, тоже.
        Наверное, надо было прошептать какое-то древнее заклинание. Лена прошептала только: «Кровь к крови». Это показалось ей правильным.
        Через мгновение она поняла, что, вмешавшись, поступила крайне опрометчиво.

13.

        …Едва голову выбили у нее из рук, Ирина, как хищное животное сорвалась с места, кинулась в коридор… бесполезно: странной гостьи уже не было. Только на глазах у девушки, два раза повернулся рычажок замка и хлопнулась дверь. Не было эффектов, какими любят сопровождать появление невидимки: ни тебе топота, ни тебе шевеления занавесок. Просто и буднично.
        Ирина прикоснулась к щеке. Щека болела.
        В гостиной визжала мать.
        — Я просто хотела, чтобы время остановилась,  — с тоской сказала Ирина, глядя на дверь.  — Просто хотела… хоть немного быть счастливой. Разве в этом мире можно как-то иначе? Вам-то легко, вы мертвые… а тем, кому приходится быть живыми?…

14.

        Вик никогда не был городским магом. Он не мог бы обратиться к тоске и одиночеству города. Здесь близко была река, близко были деревья, и все же эта была не та вольная сила бесконечного роста и умирания, что жила в вольном лесу. Это была сила изгаженная, извращенная, сила, способная прокрасться только ползком, и сила, способная выжить, несмотря не на что. Это — очень капризная сила. Ее можно удержать только тогда, когда подпитываешь ее.
        А силу такого рода можно поддержать только кровью.
        Все это Лена поняла в тот миг, когда кровавая струйка из ее собственного запястья всхлестнулась, словно живая, упала еще одним алым щупом на гладкую поверхность шара, лизнула его, точно язык костра, и хищно ушла вглубь.
        Это было слияние.
        Чувства навалились вдруг с такой силой, что, не будь последнего месяца тренировок, Лена никогда не разобралась бы в них. Это были чувства умирающего города, подхлестнутого древнейшей магией крови, отдаваемой добровольно…. Нечто такое старое, до предела старое, что как будто уже магией и не является. Кровь… да…. И свист, и темнота…. И первые звери…. И первые охотники…. И первые молекула белка на самом конце генетической цепочки… и невозможная пустота там, дальше, где материя не знала еще, что она материя…. И оттуда, из самой глубины, вышли они. Демоны.
        Город тоже был чудовищем, и город был им сродни. Но город боялся их, как боятся строгого отца.
        Наверное, когда-то они не были злом. Очень давно, тогда, когда и понятия-то такого — зло — не существовало. Но потом возникла в нем необходимость, и поверженные ангелы с ужасающим грохотом пали в новорожденный ад.
        И наступила вечность тоски.
        Наступила вечность голода.
        Наступила вечность одиночества.
        Вечность вечностей.
        Теперь часть этой вечности билась в хрупких тисках крови над неухоженными зарослями, в большом городе, одним из многих. И ее удерживали только двое: тоненький мальчик, у которого уже почти не осталось сил, и слабая девочка-неумеха, которая почти ничего не понимала… потому что то, что она поняла и то, что можно было выразить в словах, едва ли составляло сколько-нибудь значимую величину.
        Зачем Хозяевам нужны слуги? Из-за одиночества.
        Зачем они стремятся захватить все новые и новые города? И почему именно города?..
        Города питаются людьми. Демоны хотели питаться городами.
        Почему этот конкретный демон влюбился в девушку без половины души?
        Вероятно, дело в тоске. Тоске, которая давно сожгла его больше чем до половины.
        Пусть боится город. Лена все-таки не то же самое, что и он.
        Но… Ее прошлое тоже уходит в странную глубину, глубину, которую она сама не в силах вспомнить. Что там было?.. Какие глубины, полные огня и крови, она сама прячет в себе. Что не могло вырваться до сих пор, что не давало себя знать даже намеком?..
        Раннее детство — двухлетняя Лена бежит по дороге и видит котенка… Беленького, маленького, глазки голубые… Какой он нежный, какой красивый, как золотятся рядом одуванчики… Только отчего котенок не желает стоять послушно? Нет, пусть постоит… Пусть приляжет в травку… Вот так, хорошо… Травка такая зеленая, а шерстка такая беленькая…
        Мама? Мама, почему ты плачешь? Что такое «Бог»? Ну, что я натворила, мама, я всего лишь хотела, чтобы он посидел спокойно — и вот он, даже лежит, и это так красиво… Разве ты не понимаешь — солнце, его так мало… А когда солнце уходит, наступает вечность… Тьма.
        Зачем эти люди? Зачем этот старик, и что качается у него в руке? Такой смешной дымок… Чьи это лица? Мама, что это за глаза? Такие жуткие, темные глаза, они смотрят на меня со стен, с потолка, отовсюду… Мама, кто эти страшные люди с коричневыми лицами? Они едят меня, они поглощают часть меня, не хочу! Мама!
        Господи, это была я?!
        Так чем же я отличаюсь от них ото всех?… Какая разница между мной и этим демоном, которого я пытаюсь запереть?.. Я тоже когда-то не обладала свободой… я не обладала свободой выбора. Я была рабой предопределения, рабой судьбы, рабой страстей. Но судьбы на самом деле не существует. Есть только бесконечная свобода, данная тем, кто способен выбирать. И даже если можно выбрать только одно, и ни на что иное согласиться нельзя… это все равно выбор.
        Вновь Лена стояла на берегу черного, гладкого как лед моря, на белом снегу, только на сей раз статуи Сергея не было поблизости. Полная пустота. Небо, больше похожее на черный кафельный потолок. Кажется, присмотрись — и увидишь клеточки.
        Снова с ней говорило море, и снег, и камни на берегу. Только на сей раз вопросы задавала Лена.
        — Чего ты хочешь?  — спросила она.
        Я НЕ ЗНАЮ…. - появился ответ на песке.
        — Тогда я решу за тебя,  — ответила Лена.  — Мне ужасно надоела эта история. Я хочу, чтобы она закончилась, хорошо или плохо, неважно.
        И решительно стерла надпись ногой.

15.

        Две алые нити лопнули с тем отвратительным звуком, который бывает, когда рвутся струны посреди веселой песни. Лену отбросило назад. Вик, на удивление, устоял, хотя такой фантастической бледности Лена не видела никогда ни на чьем лице. И никогда не видела, чтобы щеки так ввалились.
        Под тем местом, где висел шар, валялось тело. Обычное тело, правда, слегка обгорелое. Кожа висит клочьями, руки и ноги изломаны под неестественным углом, а одежда абсолютно цела Скорее по длинным волосам и клетчатой рубашке, чем по лицу, которое все равно было повернутым в сторону от Лены, она узнал «журналюгу» Миху.
        — Так это был он?  — растерянно спросила девушка.
        — Хладнокровный, стервец,  — Вик бросил взгляд в вечереющее небо.  — Зачем он только нас же и навел на свою жертву?..
        Лена промолчала. Ответ она, кажется, знала, но не стала озвучивать. Это показалось бы слишком сентиментальным и вообще неправдоподобным.
        — Мои поздравления, Елена. Браво, корнет. Жаль, что я не смог поучаствовать.
        Лена обернулась. Станислав Ольгердтович еле стоял, буквально повиснув на плече Головастова. Из груди у него по-прежнему торчал кусок дерева (видно, эмпат решил проблему с другого конца: не стал снимать тяжелого коллегу, а попросту сломал ветку у основания).
        — Стас!  — Вик шагнул к другу, но все-таки пошатнулся, схватился за какой-то кустик.  — Ты как?
        — Видимо, чуть похуже тебя,  — Стас криво улыбнулся.  — Ничего. До Ирия бы добраться…. Там мигом.
        — Это надо же, Морецкий!  — даже Головастов казался измученным, хотя он-то что делал?  — вы с Леной умудрились запечатать одного из хозяев Ада!
        — А мы его запечатали?  — с сомнением спросил Вик.  — Мне показалось, что просто прогнали…
        — Кажется, да…  — растерянно произнесла Лена.  — Или нет?.. Кажется, с ним самим что-то произошло… Вы знаете, я так толком и не поняла…
        — Не в первый раз,  — улыбнулся Вик.
        Лена хихикнула.
        Когда рядом с полем боя приземлился Голиаф, Лена совершенно забыла о голове, которую держала под мышкой и выронила еще когда упала в первый раз. Вик со Стасом о голове и не знали. Но вот то, что о ней забыл въедливый Головастов — это не может быть объяснено без вмешательства чего-то еще иного. Некой силы, древнее, чем даже симарглы…

16.

        «Я хотела только остановить время… Оно уже почти остановилось, в этой комнате с холстами вдоль стен, с моей кроватью среди бумажных завалов… Оно остановилось здесь, где я днем спала или существовала в растительном безделье, вечерами ждала Михаила, а ночами его дожидалась… Я почти остановила время, потому что дни текли за окном, совершенно одинаковые, как здания по типовому проекту… А теперь они вернут мою душу. И я потеряю надежду».
        Ирина лежала на кровати, свернувшись, как младенец. Зачем жить? Жизнь — ненужный дар, о котором она не просила. Жизнь должна проходить мимо, не касаясь ее. Она так бережно выстроила свою раковинку, но ничего не выйдет. Скоро в раковинку ударит бешенное течение реки, разомкнет плотные створки, нанесет песка — рожай жемчуга, моллюск… Твори, ты же художница!
        Скоро ее вернут. Скоро они сделают все для того, чтобы она жила, и тем самым…
        Она просто лежала и смотрела на кусок обоев, отошедший под подоконником. Кусок висел, косо загнувшись трубочкой.
        Вокруг была пустота. Зачем мы выходим в мир, если нет ничего, кроме пустоты?
        Она прикрыла глаза. А потом услышала голос:
        — Эй, красавица… Не ждала меня?
        — Миша?  — она поднялась на локтях, подслеповато щурясь в оконный проем, заслоненный теперь темным силуэтом.  — Я думала, они убили тебя…
        — Почти!  — рассмеялся он беззаботно, показывая белые зубы.  — Они изгнали меня… Теперь я не могу вернуться домой, и сила моя тоже по большей части ушла… по крайней мере, на время. Но зато я вернулся к тебе. Славная мы парочка, правда? Девушка с половинкой души и бездушный демон…
        — Да…  — согласилась Ирина, чье сердце замерло, забыв биться.  — Странная.
        — На!  — он что-то кинул ей, и Ирина не смогла поймать. «Что-то» упало на кровать рядом с нею. Пальцы нашарили искусственные волосы, похожие на ощупь на леску.
        Ее руки уже как-то раз ощущали это…
        Ирина подняла голову манекена к лицу. Ее глаза в полутьме заглянули в глубину других глаз, нарисованных.
        — Это ты…  — сказала она, прижимая свое творение к груди.  — Это все-таки ты!
        — Это я,  — серьезно сказал Михаил, подходя и садясь рядом.  — И она. Это — мы.
        Мы в ответе за тех, кого…
        — Чего ты хочешь?  — прошептала Ирина, откидываясь головой на его плечо.
        — Чтобы время остановилось.
        Но время никогда никого не слушает.
        На следующее утро Михаил не ушел. И потом — тоже.

17.

        В Ирии Лена почти сразу осталась одна. Головастов с ними раскланялся сразу, как только слезли с симорга, а Вик со Стасом отправились в Морской Дом — приводить себя в порядок. Особенно нуждался в этом Вик. Стасу стало лучше сразу же, как только из него выдернули сук, а вот его напарнику было по-настоящему худо: уж больно много сил он отдал, чтобы запечатать демона.
        В общем, они ушли. Станислав Ольгердтович ворчал, что Вик всегда подставляет себя под удар, а Вик был так слаб, что даже не огрызался.
        И когда Лена, не желающая идти в дом, где она могла столкнуться еще с кем-то, осталась одна под цветущими яблонями, она дико захотела закурить. Захотела вертеть в пальцах сигарету, дымить, и вообще чувствовать себя взрослой и опытной. Потому что на самом деле такой маленькой и растерянной она в жизни не была. Эти воспоминания из детства… были ли они правдой, или их принесла с собой Черная Метка?..
        Лена потерла шею… маленькая пентаграмма не болела, не саднила и вообще никак не проявляла себя, спасибо ей на этом. Пусть Стас сколько угодно уверяет ее, что никакой опасности она не представляет, но почему Лену так упорно не отпускает ощущение, что все не так просто?..
        Девушка пыталась анализировать, пыталась привести все к какому-то подобию системы. Да… в детстве она, вероятно, была одной из них… посвященной «тьме» или как там это называется. Она теперь может восстановить это. А потом родители отмолили ее, и это было жутко больно, это стоило ей больного сердца, но это… дало ей свободу. И теперь Сергей пытается эту свободу у нее отнять, привязать ее к себе. Любовь ли это?.. Болезненная ли привязанность?.. Сумасшествие?..
        Едва ли кто-то из них вообще может считаться нормальным. Если бы… если бы она могла получить помощь, или совет… голова отказывается работать.
        Впрочем, ей бы это не помогло. Впервые она поняла, что Вик и Стас тоже крайне уязвимы. Что они и впрямь часто ошибаются и еще чаще не знают, что делать. Что в этот раз и Карина, и Головастов, пустили дело на самотек, понадеявшись только на нее. Что она должно что-то сделать. Как-то помочь.
        Был теплый, даже жаркий вечер, и яблони пахли спелыми плодами, словно осенью. Этот запах душил в кольцах мощных объятий, словно живой, мешал думать.
        Солнце скрылось на Западе,
        За полями обетованными…

        А где-то мои обетованные земли? Земли, где можно будет жить так, как на самом деле захочется, не поправляя ничего ни за кем и не разбираясь с этими бесконечно сложными цепочками чувств, тянущимися из жизни?
        Сегодня, когда она ловила демона… Она думала о демоне, а выходило — о Сергее.
        Потом Лена повернула голову и увидела Матвея Головастова. Нелепый, долговязый, почему-то вдруг показавшийся моложе, он медленно брел к ней по аллее. Подошел. Остановился.
        — Счет пошел на часы,  — сказал он.  — Они знают, что вы набрали силу, Лена. Надо что-то делать. Чем быстрее, тем лучше. И делать это должны вы. На ваших напарников надежды мало. Пока Морецкий в таком состоянии, Филиппов от него не отойдет, это уж как пить дать. А все решится завтра. Вы готовы? Вы ведь уже набрали немного опыта, вы должны представлять, что делать.
        — Опыт…  — хмыкнула Лена вдруг совершенно несвойственным ей тоном.  — Как экспа в компьютерных игрушках.
        На самом деле она почувствовала страх. Неужели Головастов прав, и все действительно должно решиться так скоро?.. Почему?.. Потому что они изгнали демона, и дали «плохим ребятам» знать, что они деятельны и активны?.. Ох, господи, не было печали!
        — Что?  — Головастов по-петушиному наклонил голову к плечу.
        — Ничего,  — улыбнулась Лена.  — Нет, я не готова. Сначала я должна увидеть сон.
        «Я должна наконец-то разрешить хоть одну проблему!»
        Мы в ответе за тех, кого любим.

        Эпизод IV. На краю пустыни


0.

        …Во сне Лена снова оказалась на границе. Но это уже была не река, затерянная в тайге, и не море с каменным пляжем. Это была опушка мрачного осеннего леса. Голые корявые сучья, кое-где украшенные мокрыми желтыми листьями, торчали в разные стороны, словно космы неопрятной ведьмы. От леса начиналось черное мерзлое поле, в котором время от времени попадались мелкие коричнево-розоватые катышки картошки. Каркали вороны в перламутровой тишине тихого неба. Было холодно, воздух, вылетавший изо рта, повисал белыми облачками.
        Но, как ни странно, этот холод показался Лене более настоящим, чем все предыдущие испытанные ею холода. Словно сны вспоминали, что такое по-настоящему мерзнуть. И еще Лене подумалось: после такого холода хорошо вернуться в тепло и разложить влажный от мороси плащ сушиться на батарее.
        Кроме того: это был не сон. То есть, точно сон, потому что на Земле сейчас силилась пробудиться дохленькая городская весна, а в Ирии изнемогал от своего великолепия вечный май. Но как реально было небо… и паутинки… и резной листочек, который осел на рукав ее светлого плаща…
        Да. Светлого плаща у Лены никогда не было. Белый и бежевый — чересчур маркие цвета для ее практичного характера. И волосы она никогда не носила вот так, свободно распущенными по плечам. И не подвязывала на шею белый шарф аккуратной перетяжкой. И на руках у нее никогда не было такого изящного маникюра.
        Оглядев себя, Лена поняла почти сразу: она снова столкнулась с идеализированным образом. Но на сей раз Сергей в своем сне загонял в идеализированный образ ее саму. Ей стало почти смешно. Что за человек! Сперва он ненавидит ее, обвиняя бог знает в чем, и показывает ту ужасную комнату с пианино, а потом…
        Она улыбнулась, почти через силу, и мирно пошла вдоль кромки леса, хотя больше всего на свете ей хотелось гневно зашагать, печатая шаг, как красноармеец на параде. Все это походило на декорации к концовке мелодрамы, да только вот Лена не желала участвовать ни в каком сентиментальном повествовании. Она просто хотела сделать что-то с неизбывной болью, которая терзала ее в самой глубине сердца. И она знала: сделает. Так или иначе.
        Через какое-то время Лена обнаружила, что Сергей уже давно идет рядом с ней.
        — Это последний сон,  — сказала она.
        Сергей только кивнул.
        — Последний, потому что я начинаю бороться.
        Кажется, Сергей хмыкнул. Это и в самом деле звучало смешно.
        — За что?  — спросил он.
        — За тебя,  — ответила она, и остановилась.
        Он тоже встал как вкопанный.
        — Не за… город?  — спросил он осторожно.
        — Городом больше, городом меньше,  — пожала плечами Лена.  — Я вообще не понимаю, что в нем изменилось с тех пор, как пришли вы. Ну, игровых автоматов стало больше.
        — Люди на улицах стали меньше улыбаться. Я помню… совсем как в… Там, где я жил раньше.
        — Так ты не из Омска?
        — Нет.
        Это было сказано таким тоном, что спрашивать, откуда он, Лена не стала.
        — Я не хочу отдуваться за других,  — произнесла Лена, зная, что кривит душой.  — Почему я должна исправлять то, что кто-то натворил?  — он не ответил.  — Почему ты молчишь? Тебе же лучше, если я отступлюсь. Разве не для этого вы насадили на меня черную метку? Чтобы симарглы оставили вас в покое. Не знаю уж, оказывала ли на меня эта метка какое-то влияние — Стас говорит, что нет,  — но я и впрямь хочу оставить вас в покое.
        Сергей молчал.
        — Ну, что ты молчишь?  — Лена говорила сердито, раздраженно.  — Я и сама ничего не знаю! Я так поняла, что вся ваша деятельность, вся ваша структура — она направлена не на то, чтобы изменить мировой порядок. И вообще, вы — несчастные люди. Вы… невидимки. Вас никто не видит, потому что вокруг вас темнота.
        — Откуда ты знаешь?..  — Сергей посмотрел на нее едва ли не с испугом.
        — Я поняла, что ты знал, что в детстве я была одной из вас.
        — Знал. Ну и что?..
        — Если ты думал, что мне это дело понравится, когда я вспомню, то ты заблуждался. Я убила котенка,  — Лена сама не ожидала, что сможет это произнести: это звучало на удивление мерзко.  — Фу, какая гадость! Вы занимаетесь подобными вещами, чтобы добиться власти и почестей? Кто же это сказал… не помню… Не имея умений даже чтобы пойти в мафию, они ударились в оккультизм! Это про вас.
        — Не совсем,  — Сергей устало потер лоб,  — в организации попадаются достаточно талантливые личности. Просто есть много разных путей возвыситься. Один из них, истинный,  — наш.
        — Ну так вот я решила вам не мешать!  — произнесла Лена как можно независимее.  — Вы нанесете ущерба не больше, чем наши политики. А то и меньше. Я предлагаю вашим договор. Заключим соглашение… разделим сферы влияния… Иначе выходит невыгодно ни тем, ни другим. Например, вы обязуетесь не нарушать покой мертвых, а мы — ваш.
        — Ты думаешь, это сработает?  — Сергей ухмыльнулся.
        — На какое-то время,  — ответила Лена серьезно.
        — Ты не имеешь права.
        — Так я и спросила! А кроме того… черт возьми, Сергей, я мертва. Я — симаргл. Один из тройки, ответственной за этот город. О каких правах можно говорить?
        Лена произносила это вполне искренне. Она понятия не имела о том, каковы границы прав и обязанностей, возложенных на нее. Да кто вообще их устанавливал?.. Исходя из того, что вся эта заварушка началась с Артема, предполагала, что они очень велики. В управлении симарглами — если оно вообще было, потому что Софья, несмотря на свой грозный вид, вмешивалась во что-то крайне редко — похоже, придерживались более консервативных традиций, связанных едва ли не со средневековым местничеством. С одной стороны, это и не удивительно — когда контора существует столько лет.
        Кажется, она отвлекалась на миг, задумалась над сказанным, потому что не заметила, как Сергей в ярости обернулся е ней, схватил ее за ворот пальто. Закричал прямо в лицо:
        — Да ты, маленькая сволочь! Как ты можешь быть такой спокойной! Ведь я же… я же люблю тебя! Плевать мне на метку, на все остальное… тысячу раз плевать! Я найду способ оживить тебя…
        На миг ее сковало удивление… но все-таки, она изменилась. И изменилась сильно. Невероятно сильно.
        — Глупости,  — произнесла Лена решительно, с удивившей саму себя легкостью стряхивая его руки со своего воротника.  — Несусветные глупости.
        И больше ничего сказать не могла. Все-таки, она тоже любила его. Как ни старайся казаться сильной, как ни упражняйся в равнодушии…
        Они стояли друг рядом с другом, друг на друга не глядя.
        Лене казалось, что вены у нее вскрылись сами собой, и из разорванных жил течет кровь… а с кровью любовь, капля за каплей. Столько лет любить его, умереть, потом узнать, что он колдун, заклинатель мертвых, злодей, узнать, что он тоже ее любит… по крайней мере, испытывает к ней то, что он сам называет любовью. И что в итоге?
        — Почему у тебя так холодно всегда?  — спросила Лена, поежившись.  — Сделал бы как-нибудь лето…
        — Солнце я не люблю.
        — А зря,  — пожала Лена плечами.  — Оно красивое. Если не слишком злое.
        Возникла пауза. Они ведь не всегда рождаются тогда, когда сказать нечего. Иногда произнести слишком много, а времени совершенно не хватает, поэтому приходится что-то мямлить… или смотреть на горизонт, думая о том, что рано или поздно это время кончится… уже кончается, утекает между пальцами. На смену ему придет нечто иное, незнакомое.
        Они проснутся.
        — И что нам делать?  — спросил Сергей несколько беспомощно.
        Они стояли у кромки влажного леса и смотрели на ворон, которые каркали, срывая глотки. Вороны кружились над полем, искали пропитания. Голая земля их не устраивала. Наверное, они тоже хотели тепла.
        — Что-нибудь,  — пожала плечами Лена.  — Знаешь, я передумала… Я попробую.
        — Что?
        — Бороться с вами. Думаю, это будет очень полезно.
        — Кому?  — насмешливо.
        — Тебе.
        «Да,  — подумала она на границе яви и сна,  — мой милый, моя истерзанная, искалеченная любовь… Я больше ничего не хочу, я так устала, что почти превратилась в бетон и стекло, но я все еще желаю спасти тебя».

1.

        Я проснулся в темноте. Впервые было по-настоящему темно, хоть глаз коли. Обычно в незашторенные окна моей квартиры светят фонари или заглядывает луна, а в этот раз не было ничего, совершенно ничего. Как это объяснить? Я не боюсь темноты. Бояться чего-либо здесь, в этом мире — фу, какая пошлость. Но в темноте комната перестала казаться мне пустой, точно была наполнена каким-то странным содержимым. И тускло светился прямоугольник окна, куда проникал слабый свет с улицы. Рама была мертвенно-белая, хотя при дневном свете было бы видно, что она давно нуждается в покраске. Ветка, которая обычно стучала в стекло под ветром, просто лежала, и кругловатые тополиные листья были прижаты к пыльному стеклу своеобразным орнаментом.
        Я смотрел на этот узор, сидя на кровати, и даже не решался повернуть голову. Почему-то мне стало очень жутко. Будто смерть стояла у моего изголовья. Я понял: там должна быть Лена. Бог знает как она выбралась из моего кошмара и пришла сюда, но она точно стоит тут… и снова смотрит на меня… и она меня не видит. В такой темноте кого угодно можно пропустить. В общем, на лице ее пустота, и ничего хуже этого быть не может.
        Медленно я заставил себя повернуть голову. В конце-концов, это девушка, которой я почти овладел. Я не должен ее бояться.
        Рядом с моей кроватью никого не оказалось. Разумеется. Лена, должно быть, проснулась в своем Ирии. Говорят, там цветут яблони круглый год. Белые яблони… постоянная белизна, как будто облака спустились на землю, теряя клочки своего вещества. Кто как, а я бы не вынес.
        «Я уже и не знаю, любовь ли это… Можно ли любить, и одновременно бояться?.. Я не боялся темноты, но боялся людей… Аллу Валентиновну, председателя… много кого. Но этому страху воли не давал. Почему же у меня дрожат поджилки перед девушкой с разными глазами? Перед этой неопытной наивной дурочкой?»
        Потому что она не наивная и не дурочка. Она просто другая.
        Наверное, это знают хорошие люди. Мы все другие. Мы все очень разные. Богатые и бедные, циничные и наивные, мужчины и женщины, живые и мертвые.
        Хорошие люди говорят, что перед Богом все равны.
        Это ответил чей-то голос в темноте… я не сразу разобрал, что это мой голос. Точнее, голос того мальчика, которым я был когда-то. Этот мальчик умел любить.
        Я сам не знаю, чего боюсь. Она видела меня насквозь, а я ее не видел. Я почти ничего о ней не знаю, кроме всяких мелочей: что она любит, во что одевается, как она проводила свой день. В ее лицо я не смотрю. Оно для меня черный ящик. И поэтому я хочу, чтобы она была со мной.
        Если это любовь, то это болезнь. Она должна быть уничтожена, стерта из моего сердца, как стирают ненужный файл из замусоренной памяти компьютера. Я не хочу любить ее. Я вообще ничего не хочу любить. Мне это принесло уже достаточно болезненных ран. Любовь уничтожает твою личность, и ты остаешься ни с чем.

2.

        Что ей делать?.. Что ей делать?.. Очень просто с гордо вскинутой головой сказать себе, что ты приняла решение, но за принятием решения обычно следует первый шаг, который тоже приходится предпринимать именно тебе и никому другому.
        Давай рассуждать логически. Она знает, что недавно похищали Людмилу Николаевну не просто так. Она знает, что не просто так поставили на ней самой черную метку. Она знает, что они хотят захватить город. Как это можно сделать?.. Город — это, конечно, живое существо, одинокое существо, страдающее существо, но прежде всего это — ментальная конструкция, которая базируется на представлениях заключенных в нем личностей. Неужели возможно захватить все личности?.. Неужели возможно внушить всем людям какую-то одну линию поведения?..
        Телевидение… радио… Нет, все это как-то не так. Телевидение и радио — одно во всей стране, и что?.. Тогда проще сразу всю страну захватить… а это уже глупость какая-то получается. Что-то вроде «Жрецы Вуду атакуют Кремль!»
        Как хорошо, что у нее не болит голова от размышлений! Это все похоже на дурацкую задачу, у которой нет решения. Из тех, что любил подкидывать один ее препод.
        Хотя почему любил?.. Продолжает любить. Только вот Лена уже не сидит на третьей от низа парте, и не она наклонится вперед, чтобы прошептать на ухо подружке Люде: «Ну, держитесь крепче, молодые дарования!» и скорчить смешную рожицу.
        Как же ей найти… что же ей найти… где та точка, после которой станет поздно что-то менять?.. Слуги давно захватывают город, шаг за шагом. Изменяют его, подстраивают под себя. Где финишная черта?.. Чем они хотят сделать процесс необратимым?..
        Лена съежилась в уголке своей кровати, пытаясь представить, что перед ней просто листок с задачей… листок… дано… требуется… она встала и торопливо натянула джинсы: нет не имела привычки шарить в карманах, когда одежда не на ней. Листок, конечно, нашелся. Да и как не найтись, если Лена отлично помнила, как он шуршал у нее в кармане все время, пока брали демона…
        Обратная сторона была пуста, и огрызком карандаша, который завалялся в другом кармане (им последний раз Лена отмечала новости в программе, когда была в их «штаб-квартире» на Земле) вполне можно было набросать простейшую схемку…
        Лена замерла с листком в руках. Она поняла, что ничего рисовать не надо.
        Перевернула бумажку.
        «Открытие памятнику… одному из величайших людей нашего времени… колоссальные заслуги…»
        Когда люди подменяют свое прошлое ложью, они теряют путь, по которому должны идти. Когда люди раздувают свое прошлое, они утрачивают свою истинную значимость. Что им остается?.. Пустота и ничего не значащие отражения. Иллюзии. А те, у кого есть иллюзии — в любом случае не помеха. Они только источник пищи. Стадо.
        «Нет…  — сказала себе Лена, натягивая через голову свитер.  — Не всякие иллюзии. Дружба, правда, любовь, верность — это ведь тоже иллюзии, так?.. В широком смысле: у них ведь нет материальных носителей. Просто некоторые иллюзии идут в комплекте с человечностью. А другие — как вирусы в программе».
        Нет… не так…
        Она замерла с наполовину надетым свитером. Верить в то, что что-то иллюзия — это тоже ошибка. Это тоже шаг по пути, о котором она не должна даже думать. Ведь радость моя при виде моей сестры, ведь улыбки Вика и Стаса, когда они встречают меня — это же все есть? И моя любовь к Сергею, и его любовь ко мне… это тоже есть. Думать иначе — ошибка. Но и преувеличивать значения этого факта тоже не стоит. Это одна из констант.
        Впервые Лена зашла в комнату Вика. Не то чтобы это было запрещено — входить в чужие комнаты без приглашения — просто как-то ей никогда раньше не доводилось. И едва переступив порог, она застыла даже не от ошеломления… от мгновенной неловкости, словно ей открылось что-то личное… куда более интимное, чем думал даже хозяин.
        Напарники были похожи куда больше, чем ей казалось. Если все стены у Станислава Ольгердтовича были завешаны рисунками, то у Вика — заставлены стеллажами. А на стеллажах стояли книги.
        Стеллажи были крайне вместительные, в три ряда. И все забиты чем попало, без всякого порядка. Лена увидела рядышком Донцову и Хэмингуэя, Пушкина и Акунина, Гомэра и Абэ. И еще множество писателей, чьи имена была ей незнакомы. Пестрые корешки ряд за рядом, золотая пыль, лучшие достижения человеческих умов и самые недостойные их порывы. Любовь и ненависть, добро и зло, вся скорбь мира, вся радость мира,  — не говорите, что они могут найти вместилище в человеческой душе. Вот где все это… вот оно все. Никто не забыт, и ничто не забыто.
        Ну да, за двести лет можно прочитать множество книг. Можно даже построить себе дом из них, держаться в ногу со временем, создать иллюзию жизни.
        Места на стеллажах книгам уже не хватало — они лежали горками на полу. Лена могла бы поклясться, что раньше они занимали и низкую кровать, и старенькое продавленное кресло. Теперь на кровати полулежал Вик, морщась и потирая плечо, а в кресле — дремал Станислав Ольгердтович.
        — Ты в порядке?  — шепотом спросила Лена, прикрывая дверь.
        — Нет,  — коротко и так же тихо ответил Вик.  — Какое тут «в порядке»!.. Мне кажется, все должно решиться в два-три дня. Мне все чудится… осталось крайне, крайне мало времени.
        — Еще немного, и будет поздно,  — кивнула Лена.
        — Ты тоже это чувствуешь?  — Вик перешел на шепот.
        — Думаю, сильнее, чем даже ты. Я… ну, как сказать… Мне кажется, во мне что-то проснулось. Какие-то резервы. Это все город… возможно, он чувствует, что последний шанс на выздоровление.
        — Болезнь?  — он вздохнул.  — Вот как ты это называешь?.. А я… в общем, я пойду с тобой. И не пытайся меня отговорить.
        — Почему я должна отговаривать тебя? Если уж на то пошло, я вообще не горю желанием ни с чем справляться. Но от этого слишком многое зависит.
        — Я хотел, чтобы мы стали друзьями,  — беспомощно улыбнулся Вик.  — А оно вон как получилось. Вышло, что мы только и делали, что подставляли тебя.
        — Ничего,  — Лена старалась смотреть ему прямо в глаза.  — Как бы это объяснить?.. В мире очень много такого, с чем приходится мириться. Я это поняла. Вы мне все равно нравитесь. Оба. И кто его знает… когда это все закончится…
        — «Это все» никогда не заканчивается, уж поверь старику,  — хмыкнул Вик.  — Ладно, пошли,  — он неожиданно осторожно слез с кровати.  — Стаса будить не стоит. Он потерял больше сил, чем сам думает.
        — А ты как же?
        — А я опытнее,  — Вик улыбнулся широкой мальчишеской улыбкой.

3.Из мемуаров черного мага

        Я знал, куда мне надо идти. Может быть, это казалось очень странным… впервые я совершенно точно знал, куда мне надо идти. Пересечь двор. Восемь этажей вверх на лифте с прожженной сигаретами кнопкой и полустершейся надписью на двери. Из остатков букв получалось «пузо 300 кг». Дверь… я знаю, в какую дверь мне позвонить. Я даже догадываюсь, кто мне откроет. Другое дело, что…
        Что я боюсь этой встречи. Я боюсь не только Лены — я боюсь всего, что с нею связано.
        Я стоял в темноте зябкой весенней ночи, втягивал ноздрями бензиновый воздух, и не решался даже войти в подъезд. Окна над моей головой не светились.
        Сейчас часов одиннадцать вечера. Поздновато для визитов, но еще ничего. Да и легенда у меня преотличнейшая. Я любил ее и наконец-то решился зайти к ее родителям. Если изображу депрессняк и полнейший психологический разброд, сойдет. Они мне, конечно, не обрадуются… но мне ведь и не надо, чтобы они радовались.
        Мне хотелось, чтобы пошел снег, чтобы он таял у меня на лице и на губах… чтобы в волосах появилась влага… я сам себе казался иссушенным, словно колхозное поле в жарком сентябре. Но для снега было уже поздновато.
        Нерешительный, но до боли знакомый голос тихо произнес:
        — Сергей?..
        Я резко обернулся. На миг мне показалось…
        Нет. Она была ниже ростом — это стало понятно сразу. И тоньше.
        Очень худенькая девушка, на бледном лице — я отлично различал его в тусклом свете, падающем из окон первого этажа — видны одни глаза, слегка усталые, с ранними морщинками. Коротко остриженные волосы — сейчас они отливали рыжим, даже красноватым, но я знал, что по-настоящему они всего лишь русые.
        Катерина Красносвободцева, Ленина младшая сестра. Сейчас ей всего пятнадцать.
        Позади нее маячил довольно плечистый силуэт. Этого субъекта я тоже знал: парень, с которым Катерина встречается уже полгода, и которого только меньше месяца назад решилась познакомить с родителями. Зовут Вадим. Вроде бы он студент… подробности о Лениных родственниках никогда не были мне интересны. А жаль.
        — Вы Катя?  — спросил я почти равнодушно. Полагалось бы разыграть легкое удивлении, неуверенность…. можно было бы даже забыть имя. Но сейчас мне было не до игр.
        — Да,  — она кивнула.  — А вы… Лена никогда ничего о вас не говорила. Но я-то знала…
        Она замолчала. Потом добавила.
        — Я еще тогда хотела спросить вас: вы были на похоронах. А потом почему-то ушли. Почему?
        — Не мог больше на это смотреть. Это гнусно. Хуже язычества. Устраивать спектакль…
        Кажется, она была удивлена моими словами, но все же очень немного промедлила с ответом.
        — Не спектакль, а обряд,  — Катя покачала головой, и слегка качнулись сережки-колечки в ушах. У Лены уши проколоты не были.  — Люди все-таки не мусор… чтобы просто их выбрасывать.  — Я совсем не уверен, что меня не выбросят на помойку,  — хмыкнул я.
        Я это сказал?!
        Неужели так легко… впрочем, какая уже разница, что я говорю или не говорю. Меня все равно несет, причем несет неуправляемо.
        Катя на мою реплику никак не отреагировала.
        — Пойдемте, я вас чаем напою,  — сказала она просто.  — Родители сегодня уехали… мы втроем будем. Пойдемте?.. Вы у нас ни разу не были.
        Именно за этим я и встал с кровати, и вышел на улицу, хотя весь мой опыт, вся моя предыдущая жизнь властно запрещали: не ходи! Я хотел проникнуть в Ленину квартиру, может быть, в ее комнату, где она совсем недавно была, была живая… Что бы я там увидел, что бы я там нашел? Возможно, некий ключ… может быть, что-то стало бы понятно мне из того, чем я был и из того, чем я никогда не стану. Это помогло бы мне избавиться от страха, встретить завтрашний день… так, как я могу его встретить. Но теперь, когда исполнение моего странного и уж точно загадочного для меня самого желания оказалось совсем рядом, когда не нужно было больше прикладывать никаких усилий, мною, как это часто бывает, овладели сомнения.
        Пойти вместе с этой девушкой, которая так похожа на свою сестру, и вместе с тем так непохожа… Лена — надломленный стебель, тонкий тростник у воды. Ее сестра — лист кувшинки, тихо лежащий на глади озера. Что я там буду делать? Я слишком другой, слишком не похожий на них на всех. Впрочем, я никогда не задумывался о том, какой я. Просто был. Что если…
        Вдруг то, чего я боялся, стало ясно для меня. Я боялся не Лены. Я боялся того, что я могу сделать с Леной. И я боялся того, что могу сделать с ее сестрой. Может быть, одной только фразой. Я сам себе казался словно бы зараженным радиоактивностью, находиться рядом со мной было опасно.
        Наверное, я бы все-таки не пошел, ибо это значило сделать очередной шаг от себя прежнего… а это пугало меня тем страхом, ужаснее которого нет в этом мире. Но она взяла меня под руку. Ее рука через ее старенькую розовую курточку и через мой новый стильный полупиджак-полупальто показалась мне удивительно горячей.
        — Пойдемте,  — сказала она.  — Вадик, познакомься. Это Сергей. Они с моей сестрой любили друг друга.
        До чего изящная формулировка! Не неуклюжее «парень», не официозное «жених», не пошловатое и не соответствующее истине «возлюбленный» или, тем более, «любовник». Просто — они любили друг друга. А что это была за любовь, пусть каждый решает сам.
        Хорошо бы и мне решить.
        Широкоплечий Вадим посторонился, пропуская нас с Катей вперед. Я подумал: ожидает от меня подвоха. Но потом отблеск фар с проезжей части упал на его лицо, и я увидел некое чувство, которое узнал не сразу. А когда узнал, едва не запнулся. Сострадание.
        С ума сойти. Хорошие люди. По-настоящему хорошие люди.
        Раньше это вызвало бы у меня тупую досаду. Теперь… не знаю. Понятия не имею… Но анализировать это чувство не хотелось. Возможно, из-за того самого наихудшего в мире страха.

4.

        Лена решила впервые попробовать договориться с симоргом одна. Она начала уже ладить с Голиафом, но все равно в этих зверях оставалось нечто для нее непонятное. Вроде бы они читали мысли, и в то же время, почти все отдавали им команды вслух. Они легко переносили людей в обычный мир, но сами никогда там не задерживались. Они размножались и умирали, но никто никогда не видел смерти симорга или маленького симоржика. Они… в общем, они были. Как сила притяжения. Лена никогда не задумывалась над тем, откуда они взялись или что они знают. Но сегодня она чувствовала, что должна сделать что-то сама, без Вика. Тем более, что ее партнер, кажется, чувствовал себя не очень хорошо. Он медленно шел через ночной луг к стоянке симоргов, даже не пытаясь ускорить шаг, и скоро отстал от нее. Лена же не могла тормозить. Внутри нее жил странный зуд, который прямо-таки заставлял двигаться. Вик сказал ей только что: «Я бы отложил до утра. Несколько часов ничего не решат».
        «Еще как решат!  — ответила Лена с жаром, которого сама от себя не ожидала.  — Я должна найти кое-кого и поговорить с ней. Боюсь, с утра на это не будет времени».
        «Почему?»
        «Потому что в десять утра — открытие памятнику Иванову И. В.»
        Лена достала из кармана джинсов мятую листовку, разгладила и протянула ему.
        «И что?»
        «Когда люди забывают свое прошлое, или подменяют его другим, будущего у них нет. Я нутром чувствую, что именно открытие этого памятника они избрали для закрепления своих обрядов. Я по-прежнему ничего не понимаю в их магии…»
        «И не надо понимать,  — перебил ее Вик,  — главное — чувствовать город. Но надо переждать, сейчас ты все равно никого не найдешь. Симорги выходят из леса только после восхода солнца».
        «Значит, я пойду в лес».
        «Без толку. Думаешь, ты первая такая умная?»
        «Думаю, я первая такая упрямая»,  — решительно произнесла Лена, хотя сердце у нее дрогнуло.
        А теперь она мчалась впереди Вика. Нет, не бежала, как в тот, самый свой первый день в Ирии, но шла очень быстро. Кажется, что если бы она ускорилась еще чуть-чуть, сухая луговая трава резала бы ей ноги.
        Казалось, луг кончался уже скоро — и все-таки до леса было не дойти. Холодный ночной воздух как-то быстро сделался почти горячим, он обтекал щеки, не давался в легкие. Лена поняла, что последние дни, а может быть, даже недели, ею подспудно владело нервное напряжение, которое сейчас грозило выйти наружу. Предельно скоро что-то должно было измениться.
        Наконец опушка леса оказалась совсем близко: Лена утонула в густых зарослях кустов, еще более колючих от того, что через них приходилось продираться ночью. Она остановилась. Надо было собраться с силами. Что она собирается сделать? Она хочет позвать симорга. Что такое вообще симорги? Почему вообще люди заперты здесь собаками? Почему она не может вернуться, не взяв с собой пса? Как они связаны с древними богами, что когда-то населяли, возможно, это место?.. Лена поняла, что об этом почти не думают. Почему — бог весть. Возможно, потому, что симорги стали слишком привычными. Даже она, появившись, приняла их как данность. Ох уж эта человеческая лень, это стремление упрощать все до невозможности. Ведь казалось бы чего удивительнее: крылатые собаки из древних славянских преданий, свободно парящие в воздухе над верхушками цветущих яблонь.
        Она прикрыла глаза — совсем чуть-чуть, чтобы мир под ресницами слегка расплылся — и попыталась призвать Голиафа. Это, как ей говорил Станислав Ольгердтович, было не совсем мысленное усилие. Ты не входил в контакт с разумом зверя, ты просто подавал сигнал о себе: я здесь, я жду. Симорг мог соизволить или не соизволить откликнутся.
        Они откликались всегда только с восходом солнца, на ночь запирая Ирий. Но Лена почему-то думала… надеялась, что важность того, что она хочет сделать, что ее внутренне напряжение, то, сколько она всего передумала, перечувствовала… Это ведь может повлиять на мироздание, да? Вселенная и так уже достаточно зла причинила ей. Должна же она хоть чем-то помочь!..
        Минут через десять, когда Лена уже отчаялась стоять столбом, к ней подошел Вик.
        — Убедилась?  — спросил он без насмешки, с сочувствием.  — Они приходят только тогда, когда считают нужным. Подожди до утра.
        Лена не могла удержаться от неприязненного взгляда в его сторону. Она отчетливо понимала: что-то совершенно необходимо сделать этой ночью, а минуты уходят, одна за другой, и там, в городе, все ложатся спать и спят, и просыпаются… и готовятся к тому, что должно случиться в одиннадцать утра. И становится поздно, непоправимо поздно.
        Почему она была так в этом уверена?.. Пожалуй, у нее не было никаких оснований, кроме смутного упоминания об основах и того, что она почерпнула из уроков города да в их с Сергеем совместных снах. Но на самом деле этого было довольно.
        — Время…  — Лена посмотрела на Вика искоса.  — Ты… слишком долго существуешь, и поэтому забыл, что время тоже имеет значение.
        На лице Вика появилось такое выражение, как будто его ударили: Лена уж никак не ожидала подобного эффекта от своих слов.
        — Да… что б ты понимала!  — откликнулся он с неожиданной детской обидой.
        Внезапно — для себя — Лена развернулась и кинулась в лес.
        Бегать по лесу — вообще чистая глупость, а к тому же еще и ночью… нет, только в дамских романах героиням в белых пеньюарах удается подобное. Да и то…
        Правда, на Лене был совсем не пеньюар, да и заросли скоро кончился… начался лес совсем другой, сухой, сосновый. Но она скоро поняла, какая это все равно глупость — бежать (не столько поняла, сколько задохнулась и пару раз весьма болезненно подвернула ногу)  — и пошла спокойно. Более или менее. Та нервная струнка по-прежнему сидела в ней никуда не отпуская, Лена чувствовала, что надо по-прежнему наращивать и наращивать темп, насколько это возможно.
        А возможно, в принципе, было.
        Небо над густыми верхушками сосен почему-то странно светилось, хотя только что над лугом было совершенно темным — словно что-то неподалеку отбрасывало на него удивительный прозрачно-перламутровый отблеск. От этого так же светился ровный чуть сероватый слой сброшенных игл под ногами. Темные, словно на негативе, бесконечные ряды сосновых колонн тянулись в бесконечность, в мутную перспективу. Храм, только нерукотворный.
        Идти все равно оказалось тяжело: желтая хвоя пружинила, кроме того, под ноги часто попадались незаметные шишки. Мелкие, они словно нарочно заставляли спотыкаться. И царила тишина. Невозможная, невероятная тишина, которую Лена вряд ли когда бы получила возможность испытать в земном лесу. Тумана не было, но серебристый странный свет с неба клубился между стволами, похуже самого тумана. Его тонкие серебристые пряди напоминали звуки мелодии, которая никогда не была сыграна или была сыграна очень давно. Но странно — Лена долго не слышала ничего кроме шума в ушах и не осознавала, что вокруг нее. Она думала только о том, как бы найти симорга и улететь отсюда. Она чувствовала, как с каждой секундой, каждым шагом, каждым вздохом времени становится все меньше. И все меньше остается шансов на… что? На то, что она будет с Сергеем?
        Смешно.
        Этого никогда не случится.
        И вот когда слово «никогда» дошло до нее своей ужасающей определенностью — а ведь и в самом деле не было и не будет впредь для них никакой возможности — она остановилась. Оглянулась.
        Кругом нее были только серебро и чернь, словно на благородной гравировке. И звон. Легкий, на самой грани слышимости, в котором еле можно угадать музыку.
        Лена поняла, что понятия не имеет, куда шла и как вернуться. Все направления казались одинаковыми. А Вик не спешит за ней, чтобы взять ее за ручку и вывести обратно, как он всегда это делал. Так что ей надо выбираться самой.
        И еще — становилось холодно.
        Лена пожала плечами, и побрела куда глаза глядят. Напряжение перегорело в ней, оставив лишь апатию и странную внутреннюю дрожь. С чем это было связано?.. Просто…
        Лена никогда не боялась темноты, не боялась и ночи. И все же что-то такое было в воздухе, что-то странное… что? Ночь… чем ночь отличается от дня? Почему ночью свершается чаще всего все самое важное?
        Ответ, как ни странно, помогла найти физика. На заре всего, когда ничего еще не было, было ничто. Вторым возник свет и всяческое излучение. Тьма пришла потом, на не поддающееся расчету мгновение позже света…. и все-таки позже. Чтобы подчеркнуть его, чтобы придать ему цельность и завершенность одновременно как физическому явлению, и как философской концепции. А это значит, что ночь всегда немножко моложе дня. И, следовательно, хищнее. Ночь всегда голодна. Как и город.
        А день древен и велик, как все остальное.
        И все-таки днем не так понимаешь многие вещи. Только ночью до Лены вдруг со всей очевидностью дошло: мы движемся. И помогло этому вовсе не созерцание звездного неба. Нет. Мы постоянно изменяемся. И еще… Мира действительно много. Мира без людей. Она представила бесконечную, круглую планету, покрытую густой шкурой леса. Планету могучую и до странного одинокую… Планету пустую, потому что — никого. Потому что ей никто не нужен, этой планете. Планету самодостаточную.
        И мы, люди — словно непонятные, невнятные, сумасшедшие зверьки в этих бесконечных лесах. Мы, предающие их… мы, разрушающие их… мы, отказывающиеся от них… мы все-таки ничего не стоим. Ни по отдельности, ни вместе.
        И когда Лена поняла это, ей внезапно стало легче. Страх ушел. Она просто шла по лесу — или по храму — с невозмутимостью смирения. Ей не хотелось уже даже закончить то, что она начала. Нет, решимость не покинула ее, но приобрела новое качество. Это была теперь уже иная, спокойная, обреченная решимость. Внезапно до Лены дошло то, что не давалось долго многим философам: все жизненные усилия на самом деле ничего не стоят, поэтому делать надо только то, что ты считаешь нужным. Но не потому, что ты считаешь нужным именно это, а для себя. Не то ты перестанешь стоить что-либо окончательно.
        И тут она, не додумав мысль до конца, вдруг покинула лес и вышла в свет… восхода.

5.

        Нет, это, несомненно, было так. Лес внезапно оборвался, и выяснилось, что странно светящееся небо было рассветным. Удивительно, но… Лена могла отдать голову на отсечение, что сейчас еще было рано и светать не могло… если только она не потеряла сознания в лесу, не провалялась там несколько часов.
        Но не это было самое удивительное. Типичный сосновый лес заканчивался резко и сразу, как будто кто-то проводил черту по линейке. А за ним сразу начиналась пустыня.
        Лена почти задохнулась от неожиданности. Если ночь была юна, то пустыня была юна тем более. Всего лишь отражение пустоты, она появилась только тогда, когда уже возникла и уже ушла откуда-то жизнь, не зная, что оставить после себя. И пустыня с прожорливостью младенца заполнила пустоту.
        Здесь была она — пустыня из всех пустынь, возможно, самое первое отражение. От горизонта до горизонта, вдоль густой вихрящейся кромки соснового леса — розовое золото песков. Розовое — потому что над пустыней всходило солнце. Такое яркое и неправдоподобно сине-алое, что Лена никогда бы и не поверила, что оно существует в реальности… Да и реальность ли это?..
        «Ночь кончилась,  — подумала девушка, заслоняясь рукавом от слишком яркого света.  — И я не успела сделать того, что должна была сделать. А с другой стороны, какая разница?.. Я попытаюсь сейчас. У меня еще есть совсем немного времени. Если повезет, должно хватить».
        — У тебя есть больше времени, чем ты предполагаешь,  — сказал Вик у нее за спиной.
        Лена резко обернулась.
        Паренек выглядел бледным, на щеке у него алела свежая царапина, но он улыбался.
        — У тебя больше времени, чем ты думаешь,  — сказал он.  — Здесь всегда рассвет. Этот лес так и называется — Рассветный. Только это солнце сродни нашим яблоням. Оно всегда встает и никогда не восходит.
        — Ты прочел мои мысли?!  — возмутилась Лена.
        — Не нарочно,  — Вик пожал плечами чуть сконфуженно.  — Хоть ты меня обижаешь, а мы ведь уже порядочно вместе… почти что семья, если подумать. Можно сказать, мне твои мысли сами в голову лезут.
        Перед этими серыми глазами никакая девушка не смогла бы устоять… так думала Лена еще совсем недавно. Сейчас она поняла, какие это глупости. Глаза у Вика были прежде всего до невозможности усталые. И безнадежные.
        Какова на вкус безнадежность, если ей уже двести лет?
        — Что это за пустыня?  — спросила Лена.
        — В эту Пустыню уходят симарглы, когда не могут больше,  — пожал плечами Вик.  — Иногда возвращаются… с полдороги. Те, кто ушел за горизонт — не возвращаются никогда. Можешь назвать это самоубийством, но для нас это не считается грехом.
        — Может быть, там живет отвратительное чудовище, которое их пожирает?
        — Может быть,  — Вик пожал плечами.
        — Так ты что…  — спросила Лена, охваченная внезапным прозрением.  — Ты что, пришел сюда, чтобы…
        — Эй, это ты привела меня, помнишь?  — Вик фыркнул.  — Что я идиот, что ли? Пока жив Стас… ни за что. Знаешь… симарглы никогда не уходят по одиночке. Мы так привыкаем друг к другу, что не можем одни. Поэтому всегда, когда уходит тот, у кого есть пара…
        Он не договорил. А что тут договаривать? Потом подумал и закончил:
        — Мы со Стасом пообещали друг другу… очень давно… что даже говорить об этом не будем.
        Лена по-новому посмотрела на простор перед ней… золотой, молодой и безжалостный. И бесконечно древний. Скольких он видел?..
        — Сейчас симорги прилетят,  — сказала Лена.  — Если рассвет, то они обязательно прилетят.
        — Уже летят,  — кивнул Вик.
        Лена прищурилась на солнце, и разобрала на его фоне черные галочки. Галочки приблизились, приобрели форму… А еще через несколько минут на краю пустыни на песок с шелестом и шорохом опустилось штук двадцать симоргов. И… далеко не всех Лена знала! Нет, были знакомые по стаду: Голиаф, Скрипач, Вихрь, Леопард… А были те, кого она совершенно точно не видела, потому что никогда не пропустила бы…
        Здесь были щенки симоргов!
        Щенячьи подростки, почему-то все одинаково черные, нетвердо еще держащиеся на крыльях но весьма резвые на четырех лапах, они шмыгали между ног у взрослых псов, подходили к Лене и Вику, обнюхивали их осторожно, старались не сбить с ног. Самый большой из симоржиков был ростом с Вика, самый маленький — Лене по грудь. Впервые Лена услышала, как лают до того молчаливые симорги. Впрочем, щенки скорее повизгивали, а взрослые скорее рычали, но… Сразу множество влажных собачьих носов, черных испытывающих, удивительно умных глаз окружило Лену. Она стояла и не знала, куда ей деваться, что ей делать. Даже Вик таким аншлагом не пользовался.
        — Ты новенькая,  — тихо подсказал он ей.  — От тебя еще пахнет человеком. Но они ждут, что ты что-то скажешь.
        — Я…  — Лена не знала, что сказать.  — Вы знаете… я просто хочу исправить ошибку. Чужую. Но и свою тоже. Потому что знаете… совсем чужих ошибок не бывает. И лес — он один от горизонта до горизонта. И город… на самом деле тоже один. И любовь одна, и память одна. Если кто-то страдает, это касается всех. Если я люблю одного человека, или нескольких, я не могу бросить всех остальных.
        Щенки расступились. К Лене мягко подошел Голиаф. Наклонил голову и осторожно коснулся мохнатой щекой Лениной щеки. Жест не животного, но божества. Божества, которое живо не потому, что в него верят — какая уж теперь вера!  — а потому, что есть жизнь и есть смерть, есть люди и есть собаки.
        Лене показалось, что он сказал: «Ты не справишься».
        А потом опустился на одно колено, подставляя спину.

6.Из мемуаров черного мага

        За окном кухни, очень далеко внизу, шумела слабыми листиками весенняя ночь. За кухонным окном совсем рядом в вековечной неподвижности застыло небо. На столе, в граненом стакане, каких я сто лет уже не видел, стыл предназначенный мне чай. Напротив меня, на табуретке, сидела Катя. Она помешивала ложечкой напиток в своей чашечке и не хотела заговаривать первой. Я тоже не хотел. Вадим поместился чуть в стороне, на табурете, подперев стриженым затылком холодный кафель стены. Капала вода из крана.
        — Вы живете один?  — спросила Катя наконец, когда поняла, что меня никакой паузой не заставишь высказаться первым.
        — Да.
        — А где ваши родители?
        — В другом городе.
        — Вы давно оттуда?
        — Давно.
        Она помедлила, словно не решаясь спросить что-то… а потом спросила, с очень резким выражением лица, и сделала головой такое движение, как будто боднула лбом воздух:
        — Чего вы боитесь?
        Трудно сказать, что ошеломило бы меня больше, чем этот вопрос. Лицом своим я всегда владел превосходно, она никак не могла догадаться, что же тревожит меня. Лена бы… Лена, может, и могла.
        Неужели это как-то связано с генами?! Неужели она сейчас догадается… неужели она сейчас скажет что-то, и вскроет нечто, что я сам в себе понять не могу?
        — Вы боитесь одиночества?  — снова спросила Катя, и я едва не вздохнул с облегчением.
        — Одиночества точно не боюсь,  — я широко улыбнулся.  — Есть гораздо больше вещей…
        — А по-моему, боитесь,  — Катя смотрела на меня, и мне казалось, будто это она, а не я, медиум, будто это она способна читать мои мысли.  — Вы совершенно разучились общаться с людьми.
        Я снова улыбнулся, но улыбка вышла скорее кривой ухмылкой. Плохо.
        — Вот уж нет так нет.
        — Если бы Лена была жива,  — она совершенно меня не слушала,  — она смогла бы с этим что-то сделать. Лена была… ну, она была странная. Ничем не интересовалась, кроме своей математики и вас. И все-таки что она действительно хорошо умела… вы знаете, она удивительно понимала людей. Просто удивительно,  — Катя перестала смотреть на меня, вместо этого она принялась выписывать пальцами какие-то сложные фигуры на клеенке. Не повторяла узор — цветочки в клеточках — а вела какую-то совершенно свою, особую линию. Только вот логику этой линии я не мог уловить.
        — Я догадываюсь,  — снова продолжила Катя,  — из-за чего вы могли заметить мою сестру. Вы, кажется, человек, крайне отгороженный от мира. А она пыталась разгадать вас. Такой интерес к вашей персоне был необычен. Думаю, вами мало кто интересовался.
        Услышь я такое года три назад, гневно вскочил бы и ушел. Год назад — срезал бы ехидным замечанием. Да не из тех, над которыми смеются, а из тех, после которых глотают слезы. Сейчас… сейчас я продолжал молчать. Может быть, не столько перемены во мне были тому виной, сколько дело было в том, что в тихом Катином голосе, в ее опущенных глазах, в ее бледном лице не видел желания задеть или унизить меня. Она просто говорила, что думала, с предельной искренностью. И мысли ее вовсе не были обидными. Она тоже хотела увидеть меня… совсем не так, как Лена… но все-таки…
        Впрочем, меня еще хватило, чтобы ответить:
        — Я бы сказал, что мною интересовались слишком многие.
        — И никто по-настоящему, так?  — подхватила Катя с грустным энтузиазмом.  — У вас очень красивое лицо. Вообще, вы очень красивый и голос у вас приятный. Поэтому вы были объектом самого пристального внимания, и ваше непробиваемое поведение создавало вокруг вас ледяную корку, своеобразную легенду… те редкие искренние люди, которые появлялись в вашем окружении, так были очарованы красотой этой легенды, что даже и не пытались проникнуть глубже… туда, где прячется настоящий Сергей Морозов.
        — Я нигде не прячусь, смею вас уверить,  — давно замечал за собой: когда я злюсь или растерян, начинаю говорить языком из старинных романов.
        — Тогда почему вы сейчас сидите у нас на кухне, а не переживаете свое горе в одиночестве? Почему оно у вас вообще есть, это горе? Почему в двадцать три года вы не имеете даже подруги? Почему вы не рискнули подойти к девушке, которая вам нравилась, и которая любила вас… В конце концов, ничего ведь могло и не быть! Если бы она была вашей девушкой… если бы она в тот вечер шла к вам, а не домой… или если бы она бы вам позвонила, и вы бы ее подвезли… у вас ведь есть машина, я знаю! Ничего ведь могло и не случиться!
        Кажется, в ее голосе слышались слезы.
        — Вы меня обвиняете?  — спросил я как можно жестче, и даже приподнялся со стула. Гнева я почему-то не испытывал, скорее растерянность.
        — Нет, конечно,  — Катя подняла голову — она не то чтобы плакала, но глаза у нее блестели.  — Нет. Мне даже вас не жаль. Я просто пытаюсь… сопереживать вам. Понять, что вы чувствовали. Мне очень бы хотелось помочь вам. Хотя бы потому, что Лена вас любила. И еще потому, что вы… неплохой человек.
        Я бы не удивился, если бы мое тело покачнулось. Но нет, оно осталось стоять, ибо сказались годы жестокого самоконтроля. Сложно объяснить все это… боже мой, что не сложно, когда дело касается человеческих чувств!
        …Возможно, кто-то плохо поймет, какое сильное действие произвели на меня эти крайне простые слова. Все дело в том, что никто никогда не говорил мне, что я хороший человек. Только «хороший мальчик», но те времена давно прошли. Да и не в самих словах было дело. То, как она это сказала… и главное, почему…
        — Катя все время всем помогает,  — неожиданно подал голос Вадим.  — Она, так сказать, ангел на полставки. Вам, Сергей, ужасно повезло.
        Он был крайне серьезен.
        — Вы тоже знаете, как меня зовут?  — спросил я с легкой иронией. Ирония была изрядно вымученной: Катя ни разу не назвала моего имени с того момента, когда мы столкнулись у подъезда.
        — Знаю,  — Вадим кивнул.  — Это… ну, очевидно. Вы не хотите остаться ночевать сегодня здесь?
        — Благодарю, я живу через двор,  — отозвался я холодно.  — К тому же, квартира, кажется, не ваша.
        — Вам может быть очень опасно оставаться одному,  — покачал он головой.  — Особенно, если вы еще не отказались от вашего самоубийственного плана.
        Это, кажется, был последний удар по моим несчастным нервам. Я понятия не имел, что так слаб на самом деле. Мне всегда казалась, что нервная организация у меня может выдержать как минимум два конца света.
        Все же, у меня хватило сил снова сесть на табуретку, как ни в чем не бывало.
        — Вы думаете, я собираюсь покончить с собой?
        В душе я лелеял надежду, что, может быть, действительно так и обстоят дела. Тогда это было бы скорее смешно и грустно, чем опасно.
        — Я имею в виду, идею оживить Лену,  — покачал головой Вадим.  — Самоубийство тут не при чем.
        Катя внимательно посмотрела на меня, потом на своего парня, потом сказал тихо:
        — Сергей, вы не удивляйтесь. Вадим — основа. Вы ведь знаете, кто это такие?
        Я мог лишь заторможено кивнуть. В голове только и было, что два женских имени: гонялись друг за другом, сплетались, переливались…
        — Я пойду, постелю вам на диване,  — продолжила Катя.  — А вы говорите пока.
        Встала и вышла. Пятнадцатилетняя, она двигалась и говорила как взрослая женщина.
        Мы остались вдвоем. Только вода капала из крана.
        — Вы знакомы с Ольгой?  — спросил я. И только демоны ада знают, каких усилий мне стоило вытолкнуть из горла этот вопрос.
        Вадим медленно кивнул.
        — И кто такие симарглы, я тоже знаю,  — ответил он на вопрос, который я не успел задать.

7.

        Голиаф пробил облачный слой где-то за пределами города. Лена увидела на миг, как метнулась к ним серебряная гладь реки, верхушки ив, телеграфный провода, а слева резко ушла вниз блестящая в лунном свете шиферная крыша чьего-то домика.
        Потом полет зверя выровнялся.
        — Это ты его попросил выйти здесь?!  — крикнула Лена Вику, стараясь пересилить гул шумящего в крыльях ветра.
        — Мы же не с луга взлетали!  — крикнул ей Вик в ответ.  — Сколько там прошли, столько здесь и получили!
        — Разве мы шли так долго?!
        — Расстояния отличаются!
        Больше Лена вопросов не задавала.
        Голиаф летел куда-то вперед, вниз по реке. Очень скоро вместо деревенских домов замелькали обычные блочные многоэтажки. Лене показалось, что зверь летит необыкновенно быстро, куда быстрее, чем обычные птицы. Потом она поняла, что это и естественно: ведь симорг больше. А еще через какое-то время подумала, что он не просто собака с крыльями, но и некая другая, божественная сущность. Поэтому может летать с любой скоростью, с какой ему заблагорассудится.
        Раньше, когда Лене удавалось «прокатиться» на симорге, она успевала только взлететь и сесть, так что и в половину не чувствовала, каково это — лететь на самом деле. А сейчас поняла. Жутко страшно, вот как это. Под тобою сотни на две-три метров — пустота, только черный ночной воздух. Ветер с силой бьет в лицо, выжимая слезы из глаз, шумит в ушах. Твоя жизнь действительно зависит от того, как крепко ты вцепился в темную шерсть собаки, от того, как плотно сжимают твои колени ее спину… О каком наслаждении полетом может быть речь? Лена даже не могла рассмотреть толком, что же внизу, так, какие-то куски — мешали слезы. Небо же над головой не менялось.
        — Не бойся!  — крикнул Вик ей прямо в ухо. Он сидел позади, обнимая ее за талию.  — Ни в коем случае не бойся! Сама подумай: ну даже если ты упадешь!..
        Лена подумала. Она упадет… Секунды две — кругом ничего, воздух, ветер… ночь… А потом — несколько минут боли… а потом — просто лежать в траве и смотреть вверх… или даже встать и пойти, неважно, куда… Или дождаться Голиафа и полететь дальше…
        Ничего страшного не случится, если она и в самом деле упадет. От того, насколько крепко она держится, зависит не ее жизнь, а всего лишь некое количество времени, которое она потратит на то, чтобы добраться туда, куда ей надо.
        Подумав так, Лена разжала руки.
        — Ну уж совсем-то не надо!  — ахнул Вик, обхватывая ее крепче.
        Но Лена его не слышала. Ее объял город.
        Это было полнее всех других подобных случаев. Город разверзся под нею гигантской бездной, в которую она упала, скатилась с мохнатой спины симорга. Город был черным ветром, который подхватил ее и понес.
        Город на самом деле один. Город всегда один, даже если их много.
        Связанные тонкой сетью из проводов, железных дорог, зыбкими мостами воздушных трасс, города погибают от одиночества, каждый на своей бесконечной равнине. Каждый город может питаться только людьми, но с тем, что едят, не разговаривают. Поэтому горда молчали.
        Поэтому они и не учились говорить. Только, может быть, самые простые слова, только выражение эмоций, только горечь, только вой… только хитрость, только боль, не умеющие выразить себя.
        Даже основы, даже симарглы не могли общаться с городом на равных. И подчинять его могли себе только временно. Но они пускали город в себя. Спасали его от одиночества хотя бы отчасти. А потому город — тоже иногда — пускал в себя их.
        В глубине города была тьма. И коммуникации. И запах пыли с бетоном. Как описать это? Черная дыра никогда не заполняется. Город заполнить можно. Когда человеческие чувства, эмоции, страсти, загубленные жизни, сумасшествия переливаются через край, город умирает. Но это происходит не скоро после того, как он набирает силу. Этот город был еще относительно молод, и его рост еще не превратился в ожирение. Поэтому в брюхе его были темно и гулко. Город молчал. Город ждал завтрашнего дня, понимая, что его будут убивать.
        И звуки… звуки пианино. Кто-то тихо, мягко, печально, упирая со значимостью на каждую клавишу, творил музыку. Где-то в внутри. Надо было идти вглубь, туда, где, подобно скелету, стояли ребра-часовые, ограждающие эту чудовищную утробу. Стояли основы.
        Лена знала: она ищет основу по имени Ольга, за спиной у которой умирал раненый Сергей. Она знала, что найдет ее.
        Мелодия, которую Ольга играла, называлась «Судьба».
        — Снижайся!  — резко скомандовала Лена Голиафу.
        Симорг послушался ее. Мягко сложив крылья, он приземлился во дворе изогнутого буквой П большого сталинского дома, умудрившись не задеть ни сломанную карусель, ни трансформаторную будку.
        Была все еще ночь. Одна из тех ночей, когда что-то этакое носится в воздухе…тревога не тревога, любовь — не любовь… и разрешится оно не в силах.
        — Это же…  — подавился незаконченной фразой Вик.  — С этого же все начиналось!
        Лена не вполне поняла, о чем он, но ответила решительно:
        — Значит, этим по законам детектива все должно закончиться.
        Впрочем, на самом деле она не была уверена в своих словах. Ей только казалось, что «это все» — чем бы оно ни было — так больше продолжаться не может. И еще она знала, что обязательно должен быть хороший конец. Хотя бы по нескольким основным пунктам.

8.

        Лена никогда не сумела бы сказать в точности, как ей удалось найти квартиру. Есть чувства за гранью очевидного, есть миры за пределами возможного. В ту ночь реальность прогибалась под ее неопытными пальцами, точно алчущая плоть. В ту ночь ее шаги грозили обрушить мир.
        Это была одна из тех ночей, когда окружающее походило на сон.
        Место, где живут люди,  — обычно островки предельно плотного бытия. Своим долгим пребыванием личности сгущают вокруг себя все то, что они полагают настоящим. Безделушки на стенах и полках, невытертая пыль, отставшие в углу обои,  — это все показатели ваших отношений со Вселенной.
        И все же люди меняются. Были неряхи, стали педанты. Были обормоты, стали профессора. Были «клевые парни» — стали нарки подзаборные. Там, куда попала она, всего лишь поднявшись лифтом на третий этаж, времени не было вообще.
        Началось с двери. Дверь была стальная, но — в декоративном узоре из пестрых ракушек, словно бы группками разбросанных по серому металлу. Лена сперва даже не поняла, что за мастерская взялась бы изготовить подобное. Нет, наверное, сейчас все могут сделать, только плати деньги… Потом сообразила: дверь раскрашивали вручную.
        Отчего-то это сочетание изысканно-изящных, бездумно-декоративных раковинок с хищной и ровной серой сталью отозвалось в Лене дрожащим, зыбким предчувствием неудачи.
        Дверь отворилась сама, почти без звука, что крайне нехарактерно для объектов такого рода: обычно ведь в них что-то щелкает или лязгает, доказывая их принадлежность к миру живых вещей. На пороге стояла женщина, чье худое неподвижное лицо обрамляли густые русые кудри. Одета она была в простое платье, на плечах — толстая шаль. А может быть, тень.
        — Заходите, Лена,  — сказала женщина, отступая вглубь прихожей.  — Меня зовут Ольга.
        Она была похожа и не похожа на женщину из сна. Похожа — внешне, даже платье, кажется, было то же. Непохожа… в ней условность сна, странная неосознанность, ненамеченность, текучесть черт сочеталась с некой обусловленной явью жесткостью. Выражаясь яснее, она была и настоящей, и ненастоящей одновременно.
        Лена никогда прежде не видела таких лиц. Отчасти оно напоминало лицо странной девушки Ирины, но та как спала наяву, а эта — словно сама была сном.
        Такое же противоречивое впечатление производила и квартира, куда Лена прошла вслед за хозяйкой. Еще была ночь, а на стену прихожей напротив дверного проема из большой комнаты падала полоса бледного фонарного света. В этой полосе блестели глаза мультяшной кошки-часов на стене. Кто же вешает часы в прихожей?
        Часы не тикали.
        Большая комната определенно была той самой, виденной Леной во сне — не сне. По крайней мере, пианино было то же. Остальное… пожалуй, только желтые обои не претерпели изменений. Со стен исчезла паутина, напротив пианино появился маленький диванчик. На стенах возникли какие-то картинки в рамках. Содержание картинок уплывало прочь.
        Еще… окно теперь нашлось не с той стороны, где его запомнила Лена. Она не была уверена, присутствовало ли вообще окно там, где Сергей умирал, пронзенный невидимым копьем, но если бы было — оно было бы не там, где теперь. Может, свет просто падал по-другому?
        Здесь же комната рассекалась надвое белой плоскостью, отброшенной фонарем с улицы. Лена подумала: здесь всегда так. И ночью, и днем. Дополнительная черточка сюрреализма.
        — Видите, как ярко?  — усмехнулась Ольга.  — Я даже не включаю свет. У меня и лампочки-то нет. Книг я почти не читаю. А для всего остального хватает и этого.
        — Да, очень… ярко,  — ответила Лена, стараясь попасть в тон хозяйке.
        — Странная комната, правда? Вам кажется, что углы плывут и все меняется. Это из-за освещения.
        — Здесь другого и не бывает, так?  — спросила Лена, пристально глядя собеседнице в глаза.
        — Именно. Да вы садитесь, садитесь.
        Лена послушно пристроилась на диван. Ольга села напротив, на вращающийся стул. Сложила руки на коленях, на ткани платья, вдруг показавшейся серебристой. Тонкие пальцы выглядели узловатыми, гораздо старше, чем лицо.
        — Что вы знаете… обо мне, о городе?  — спросила Лена, стараясь, чтобы ее глосс звучал как можно решительнее.
        — А что вы знаете?  — вопросом на вопрос ответила Ольга.
        — Подозреваю, что ничего существенного.
        Они сидели и смотрели друг на друга. Потом Ольга сказала:
        — Знаете… начните все-таки первой. Мне важно знать. Как вы это воспринимаете, чтобы знать, как именно мне рассказывать. А то я могу упустить что-то важное. И потом, именно вы ко мне пришли, а не я к вам.
        Лена глубоко вздохнула.
        — Знаете, на самом деле меня уже задрало то, что вокруг происходит! Все, что я поняла, это то, что нечто пожирает город. И это связано с Сергеем. И с завтрашним открытием памятника.
        — Нечто пожирает…  — Ольга хмыкнула.  — Вероятно, так тоже можно сказать. Только… они ведь не людоеды. Они просто хотят как можно удобнее устроить свою жизнь, если вы Слуг имеете в виду. Не так уж и сильно они отличаются от всех наших бизнесменов и олигархов. И вреда они приносят меньше. Почему симарглы борются с ними, я вообще не понимаю. Они ведь не в вашей «зоне юрисдикции».
        — Я… тоже не вполне это поняла,  — осторожно ответила Лена.  — Думаю, это что-то вроде традиции.
        И тут же подумала: за традицией должно стоять что-то еще. Она не могла представить себе Вика, делающего что-то ненужное или бесполезное в ущерб себе или еще кому-то. Должно было быть какое-то другое объяснение. Должно было быть еще и потому, что неприязнь симарглов явно не оставалась без взаимности. И у Лены сложилось впечатление, что Слуги не просто пассивно защищаются от нападок симарглов… нет, словно бы симарглы мешали им самим своим существованием. Может быть, это как-то связано с тем, что симарглы имеют дело с оборотной стороной бытия?
        И тут же Лена поняла. Так бывает: какое-то чувство живет подспудно, и ты выполняешь действия, казалось бы, неоправданные ничем, кроме внутренней убежденности. Но в одну из многих секунд обычного дня понимаешь, что все это время знание росло в тебе, неосознанное и неосязаемое, основанное на неисчислимом множестве мельчайших логических предпосылок.
        — Они борются со Слугами, которые не хуже, а может, и лучше местных братков и мафиозных группировок, потому что братки и мафиозные группировки приходят следом за Слугами.
        Ольга улыбнулась, даже не пытаясь скрыть сарказм:
        — О боже святый, неужели в логику совсем перестали верить? Что случилось с обычными нормальными причинами: такими, как общее уродство экономики и политической системы?.. Стоит человеку хоть одним боком соприкоснуться с мистикой, как он тотчас начинает искать мистические причины буквально во всем.
        Лена не улыбнулась в ответ. Она внимательно смотрела на Ольгу, на женщину, которая должна была разрешить столько вопросов, и понимала: «Она знает меньше меня». Это был ужас осознания.
        — Ну ладно,  — Ольга расправила платье на коленях.  — Я призвала вас не затем, чтобы говорить о политике. Нам надо поговорить о Сергее.
        Лена зацепилась за другую фразу:
        — Призвала?..
        — Ну разумеется. Призывают, правда, духов, но вы ведь тоже в некотором роде дух… облеченный плотью, но несомненный дух.
        — Меня позвал город.
        — Это так и должно было выглядеть. Я же Основа.
        Лена не знала, что это такое, но на всякий случай сказала:
        — Вот не знала, что и это вы умеете.
        — Мы не «умеем». Мы можем. Лена, наверное, моя квартира показалась вам странной?
        Лена кивнула.
        — Собственно, все опять из-за этого. Мы — основы. Мы редко обладаем какими-то специфическими силами или возможностями. Мы — само воплощение идеи симбиоза. Трудно сказать, что появилось раньше,  — мы или город,  — но теперь мы существуем вместе. Разумеется, город существует за счет всей популяции, но нас он использует как каналы. Сами же мы в этой системе не получаем ничего, кроме расстроенных нервов. И реальность вокруг нас деформируется — что вы, собственно, и наблюдаете в моей квартире. Я могу влиять на город… в своих снах, чувствах, мыслях. Очень опосредованно, не так, как вы, с вашей силой симаргла.
        Сны… Лена вспомнила свои кошмары. Не те, что появились после смерти, но те, что бывали раньше. У нее вырвалось:
        — Как же вы выдерживаете?!
        — Я?  — она усмехнулась.  — За счет крепкой моральной организации. Кроме шуток. Кроме того, я с детства так живу. Ну и… сколько, по вашему, мне лет?..
        — Тридцать?..  — рискнула Лена высказаться, скинув предполагаемый возраст лет на пять.
        — Я на полгода младше Сергея. Понимаете, такое давление на организм… в общем-то, оно даром не проходит. Хотя мы находим всякие способы. Те, с кем я поддерживаю отношения… Один — писатель. Двое — художники. Еще один все свободное время только и делает, что смотрит мультфильмы. Пятый с головой ушел в учебу, а все свободное время посвящает своей девушке. Я вот — играю,  — она плавным жестом указала на пианино.  — Думаю, это помогает влиять на город, хотя и не уверена в характере связи.
        Лена снова вспомнила Ирину и ее манекены.
        — Думаю, связь самая прямая.
        — Вполне возможно,  — Ольга пожала плечами,  — со стороны виднее. Ладно, может, поговорим об этом в другой раз, хорошо?.. У вас есть почти неограниченное время, чтобы выяснить то, что интересно вам, иными способами. Давайте займемся теми, кто еще жив.
        Лена не вздрогнула на этой фразе. Как ни странно, она начала привыкать, насколько это вообще возможно.
        — О Сергее?..  — спросила она.
        — О Сергее. Для меня это важно. Для него — тоже, хотя он не в состоянии сейчас об этом думать.
        — Давайте по порядку,  — Лена потерла лоб: сказывалось нервное напряжение.  — Кто вы вообще ему?..
        — Я?  — Ольгу этот вопрос, кажется, позабавил.  — Мы учились вместе в музыкальной школе по классу фортепиано. Он был в меня влюблен. А я любила его — да и сейчас люблю — совсем иначе, чем вы.
        — То есть?..
        — Хм… Скажем так: мне с самого начала было ясно несходство наших характеров. Он патологически стремился к свободе от всего и от всех, а увязал все глубже и глубже. Я же всегда понимала, что была, буду и есть — рабыня. Рабыня города, музыки, собственных привязанностей, собственной веры. Это — драгоценные цепи, от которых я не хочу отказываться.
        — И?..
        — Сергей — тоже такая цепь. Невыносимо красивый мальчик. Невыносимо отчужденный мальчик, талантливый мальчик, который творил своими пальцами волшебство, переплетая звуки в лунный свет. Такой… почти неземной. Таким я увидела его — таким он остался для меня навсегда. Я пыталась уберечь его… но я не умею беречь. Даже поговорить с ним по душам ни разу не получилось. Я… может, я немного слукавила вам. Остальные Основы, чаще всего, выглядят на свой возраст, только в старости сдают быстрее. У меня это связано с тем, что я… сменила город.
        — То есть?..  — у Лены пересохло в горле: почему-то ей показалось, что сейчас она услышит нечто поистине ужасное, что-то о человеческой трагедии, и если она не поймет всей глубины этого, то это будет только ее, Ленина, беда.
        — Обычно Основ города не выпускают,  — мягко произнесла Ольга.  — Держат крепко, как на ниточке. Но я все равно села в поезд и поехала. Ох, как мне было плохо!  — она мечтательно улыбнулась, словно воспоминания о боли были самыми приятными в ее жизни.  — Но я вырвалась. Чуть не умерла, правда. А ведь мне надо было делать вид, что все в порядке, чтобы не дай бог не положили в больницу… еще и на работу ходила каждый день. Но потом Омск поймал меня сам, и стало легче. Хотя… первые годы тоже приятного мало. Чужой город — все-таки не свой. Он гораздо жестче. Было ощущение, как будто меня… насиловали изнутри, что ли. Не могу сказать точнее. Но я знала, что так будет, поэтому смогла выдержать.
        Нет… просто драма. Просто слова. Все-таки Ольга была слишком далека от Лены, чтобы девушка могла по-настоящему понять ее.
        — Знали, и все-таки…
        — Сюда поехал Сергей. Я не могла позволить себе упустить его. Я бы не простила себе этого. Вы можете понять?
        Лена могла… наверное. И все-таки эта трагедия Леной не ощущалась. Она не могла представить себе эту боль и эту обреченность. С другой стороны, ей хватало собственной боли и собственной обреченности.
        Предельная откровенность Ольги требовала от Лены предельного внимания. Она словно со стороны фиксировала свою позу: колени сомкнуты, руки сжаты в кулаки, спина прямая. Надо слушать, надо слушать и не упускать ни слова, бояться будешь потом, и сомневаться в реальности происходящего будешь потом, и… вообще все — потом. Сейчас, раз уж ты приняла решение, ты должна идти к нему.
        — Сергея заметили в 6 лет,  — говорила Ольга.  — Обычно они предпочитают «вести» детей с самого рождения, но порой не получается. У него обнаружили способности «медиума», довольно сильные… ну, это вы знаете. Его стали направлять. Их девиз: все, что может принести пользу, должно быть использовано. Первая учительница Сергея была из Слуг. Они… подстраивали всякие ситуации… ну, сложно даже рассказать, в чем была соль. Важно, что к 16 годам у Сергея сложилось представление о себе, как о неуязвимом огнедышащем великане. То есть я преувеличиваю. Суть в том, что простых смертных он ни в грош не ставил. Так оно часто бывает. Стоит тебе поверить, что ты лучше других, и…
        Лена медленно кивнула. Кажется, Ольга могла уже даже не рассказывать. Это была бы все одна и та же повесть: повесть о людях, которые слишком поверили в себя, повесть о людях, которые взялись решать за других, повесть о разбитых сердцах, и одиночестве.
        То, что Сергей, с его внешностью демонического скрипача, оказался замешан в одну из этих историй, выглядело как нельзя более закономерным.
        — Еще одна скучная, невыносимо скучная картина…  — сказала Лена, сжав кулаки.  — О господи! Это тайное общество… Не верю я, что все зло на Земле причиняется тайными обществами!
        — Не верите — и отлично,  — кивнула Ольга.  — Но само-то их существование вы, надеюсь, не подвергаете сомнению?..
        — Не подвергаю,  — кивнула Лена.  — Но бояться их, или верить, что они непобедимы, не собираюсь. Психологическая ловушка, говорите вы?.. Ну так если Сергей попал в нее, то он сам виноват! И сам сумеет выбраться! И я не я, если…
        — Приступ решимости,  — Ольга с улыбкой смотрела на нее.  — Я рада вашему настрою. Но что с вами?.. Прежде, в ваших снах, вы такой решительной не были.
        — Мне просто все надоело,  — Лена, кажется, сердилась все больше и больше с каждой минутой.  — С какой стати я должна поднимать лапки кверху и вопить: ах, мировое зло, ах, ничего нельзя сделать, ах, я уже мертва, ах, как мне плохо… Ну да, мне плохо, и с мировым злом ничего сделать нельзя! Но если я скажу об этом, ничего ведь не изменится!
        — А вы действительно все время об этом говорили?..  — с любопытством посмотрела на Лену Ольга.
        — Ну…  — Лена слегка смутилась.  — Почти. По крайней мере, думала…
        — Ясно…  — Ольга вздохнула.  — Ладно… я думала, наш разговор принесет вам хоть какую-то пользу. Но он, кажется, не принес.
        — Отчего же?..  — Лена смотрела на нее ровно и прямо.  — Вы, конечно, не рассказали мне ничего такого, о чем бы я не могла догадаться. Но спасибо вам за то, что вы позволяли мне и Сергею видеть одинаковые сны. И еще… может, вы знаете, как сделать что-то с этим вот?..  — Лена откинула волосы с шеи и показала Ольге печать.
        Некоторое время Ольга смотрела на нее молча.
        — Я только знаю, что они используют подобные фокусы того, чтобы привязать кого-то к себе.
        — Как вы думаете… когда город был отдан им несколько месяцев назад… они тоже такую печать использовали?..
        — С чего вы взяли?..
        — Я просто думала над этим. Как еще симаргл мог отдать город этому самому ордену?.. Только приняв такую же печать. Наверное, когда он кончал с собой, он думал, что сможет что-то сделать с этим. Но не сделал.
        — А вы сможете?..
        — Думаю, что смогу. Я ведь,  — Лена улыбнулась,  — в отличие от него, люблю живого человека. Меня не гложет чувство вины, и я не боюсь сделать что-то не так. Мне уже на все плевать, честно говоря. Я просто хочу помочь Сергею.
        — Правда?..  — Ольга улыбнулась.  — Невозможно помочь человеку, если он сам того не хочет. Я уже полностью потеряла надежду заставить его захотеть когда-нибудь. Но может быть, у тебя это удастся…

9.

        «Значит,  — подумала Лена, выходя из подъезда,  — эта встреча, в конечном итоге, тоже ни к чему не приведет. Я должна опять и снова решать сама. Какая жалость»,  — она только грустно улыбнулась своим мыслям.
        «Я чувствую себя так, как будто сегодня иду на смерть. Будто я — главная героиня произведения, и приближается развязка трагедии. Но ведь убить меня не могут. Что самое плохое может случиться?.. Они захватят город окончательно?.. Он и так уже в их власти. Да и… они приносят с собой не более зла чем иные, „естественные“ причины. Сергей может погибнуть?.. Да, это было бы плохо! Но я буду защищать его. Буду защищать его так хорошо, как только смогу. А, с другой стороны, если он останется таким как сейчас, то, может, лучше ему и погибнуть…» — и тут же Лена испугалась собственных мыслей. Ей одновременно в голову пришли две другие. Первая: «Разве я не люблю его?..»
        Вторая: «Я уже взялась судить людей. А на это у меня нет никакого права».
        Лена вышла из подъезда. Вик сидел на лавочке, и казался очень задумчивым… и очень печальным.
        — Ну?..  — спросил он.  — Как все прошло?
        — Она просто подтвердила несколько моих мыслей,  — пожала Лена плечами.  — В принципе, можно было обойтись и без этого разговора. Но я… я просто хотела увидеть женщину, которая любила Сергея. И которую любил Сергей. А может быть, даже еще и любит.
        — Какая глупость,  — хмыкнул Вик, пожав плечами.
        И все-таки глаза его совсем не говорили, что это глупость. Глаза его выражали только боль.
        — Просто ты не любил, пока был человеком,  — Лена сделал то, что давно хотела: взъерошила ему волосы крайне покровительственным жестом.  — Поэтому и не знаешь.
        Вик вздохнул.
        — Ты уверена, что их попытка будет связана с открытием памятника?..
        — Процентов на девяносто девять и девять в периоде. Разве ты сам не чувствуешь?
        — Чувства — крайне эфемерная субстанция.
        — Ты же сам меня учил на них полагаться.
        — Ну и к чему это всех нас привело?..  — Вик сунул руки поглубже в карманы плаща.  — Слуги, если уж на то пошло, тоже руководствуются чувствами. И чувства эти: жажда власти, жажда богатства — вполне естественны. Тут вся соль в том, чтобы отделять нужные чувства от ненужных. Для этого, собственно, нам и дан разум.
        — Браво,  — Лена улыбнулась — Аплодисменты.
        — Фигня все это. Ну и… что будем делать?.. До утра еще порядочно времени.
        — Думаю, нам надо разделиться,  — Лена глубоко вздохнула.  — Ты полетишь в Ирий и попытаешься организовать крупномасштабную акцию симарглов. Чтобы выкурить нафиг этих Слуг. Вы ведь иногда такое делаете?..
        — Очень редко,  — Вик поморщился.  — Это не поощряется.
        — Но все-таки вы ведь можете собрать друзей, или что-то в этом роде?.. Потому что я не Джеймс Бонд — одной с ними справляться! Иначе их ритуал не сорвать. Мне поддержка нужна.
        — А ты хоть знаешь, что это за ритуал?..
        — Ох, кому я должна говорить, что в ритуале главное не форма — а принцип! Сработаю. Кажется, я представляю, что нужно сделать. Главное… главное, чтобы они были там. И я была там.
        — Лена…  — Вик прямо смотрел на нее.  — А ведь они могут убить симаргла.
        — Ты боишься?  — кажется, слова Лены прозвучали несколько резко.
        — Нет. Но я боюсь, что ты решила таким оригинальным методом покончить с собой. Уж больно мне твои глаза не нравятся.
        — Ничего я не решала,  — Лена опустила голову.  — Я даже Сергея спасти не пытаюсь на самом деле. Спасти себя он может только сам, как ни избито это звучит. Я только хочу предоставить шанс. И ему, и городу.
        Когда Вик улетел, Лена проводила его долгим взглядом. Меньше всего она знала, что сейчас собирается делать. Возможно, следовало бы увидеть Сергея… по крайней мере, ей хотелось его увидеть. Но в то же время она понимала, что это будет не самым лучшим поступком с ее стороны.
        Поэтому она пошла по пустому ночному городу без всякой особенной цели. Город собирал силы. Она видела это. А еще она видела, что совершенно бездарно упустила время и шансы — свои и города. Вообще все их поведение, поведение симарглов, было с самого начала цепью ошибок. Ладно еще эта авантюра, которую затеял ее предшественник! Она не могла судить его, ибо и сама была грешна. Но то, что ни Вик, ни Стас ничего никому не сказали… то, что они попытались справиться с проблемой своими силами, урабатываясь до полусмерти… Они не думали, что все так серьезно, или думали, что еще есть время… Лена могла бы спросить их об этом. Могла бы — но меньше всего была к этому расположена. Потому что какое бы время ни было — оно утекало. Уходило.
        Город готовился к утру. Еще тихи были его улицы, еще пусты окна, еще полны дискотеки. И дворники еще спали в своих кроватях, предвкушая неуютный подъем в кроватях в шесть утра. Да… город спал. В самой ночи не было ничего плохого… но она, эта ночь, была оцепенением, и Лена чувствовала, как это оцепенение затягивает ее всю глубже, когда она шла по пустынным темным дворам, все крепче сжимая руками плечи. Она не знала, что делать. Пустота и холод вокруг знали не больше. Проходы все были похожи один на другой, дома тоже… кусты между ними молчали. Детские сады походили на футуристические стройки, а стройки — на игрушечные площадки великанов. Лена шла, наверное, не больше часа — во всяком случае, ей не казалось, что прошло много времени, или что она миновала много пространства… но каким-то образом ей ни разу не пришлось переходить дорогу, так что, наверное, все-таки где-то она использовала где-то свои благоприобретенные способности, просто этого не вспомнила. И тьма смотрела на нее из всех углов голодными глазами. Страждущими глазами.
        Да. Тьма страдала, как и город — одинокий, опутанный всеми и всяческими проводами, с грехом пополам поддерживающие ему жизнь в этой истощенной степи. Город страдал, и именно поэтому отзывался в Лену. Ибо все симарглы — тоже люди так или иначе страдающие.
        А слуги,  — пришла мысль,  — те, кто бегут от боли.
        Не ее мысль, однозначно.
        Лене даже не пришлось оборачиваться. Она просто опустила голову — она смотрела на верхушки деревьев — и увидела Сергея, стоящего прямо перед ней. Он был очень бледен, бледнее обычного… только его смутное белое лицо виднелось в сумраке незнакомого двора. Они стояли у карусели.
        — Покатаемся?..  — предложил Сергей.
        Лена, не отвечая, залезла на конструкцию. Лавки с этой карусели давно сорвали, остались только железные опорки, на которых их когда-то, много лет назад, установили. Впрочем, сидеть было можно.
        Сергей устроился напротив.
        — Это ты или твой призрак?..  — спросила Лена.
        Он опустил голову, так, что темные пряди закрыли лицо.
        — Я бы хотела, чтобы у нас было как у всех…  — с тоской сказала Лена.  — Трехкомнатная квартира… или даже двухкомнатная… И двое детей. Чтобы ссорились, кому брать полотенце и дрались бы обязательно… И ты бы их разнимал. Чтобы одного туалета не хватало, и мы бы выгоняли друг друга оттуда по утрам. Чтобы засыпать и просыпаться рядом с тобой, и слушать твое ворчание, что суп подгорел… Знаешь, я была бы рада.
        — Идиотское представление о счастье,  — фыркнул Сергей.
        — Да?..  — в голосе Лены прорезалась ирония, которой она самой от себя не ожидала.  — А у тебя какое было?..
        — Счастье — это полет. Это шаг в пропасть навстречу ветру,  — его голос звучал, как всегда, слегка высокомерно.
        — А поконкретнее можно?.. В пропасть?.. В какую? Из-за чего? За что? С кем?..
        — Ну не с грязными кастрюлями уж точно. Именно поэтому мы не могли бы быть вместе никогда. Мне нужна была свободная женщина, а не закомплексованная девчонка с кашей в голове. Ах нет, не с кашей. С супом.
        — Черт тебя подери!  — Лену прорвало.  — Да мне плевать на это! То есть было плевать! Потому что пока я любила тебя — я просто любила! Мне даже взаимности было не надо! Я просто могла видеть твое лицо, и я понимала, что из этого ни хрена не выйдет, и я знала, что со временем я на это забью, и отхвачу себе нормального парня, который не будет относиться ко мне как к пустому месту! Но так уж вышло, что ты оказался моей единственной любовью на всю жизнь, а это, извини, к чему-то обязывает! Ладно, ты не признаешь обязательств по отношению к другим людям, и я бы тоже с этим смирилась, но ты же сам в меня влюблен! Какого хера ты вытаскиваешь меня в свои сны, какого… заставляешь меня преображаться и делать глупости?! Я НЕ ТАКАЯ, какой ты меня себе вообразил, заруби себе на носу! И если я сказала, что хочу со всем разобраться раз и навсегда, значит, так и будет, ясно?!
        Сергей смотрел на нее как бы даже с испугом.
        — Тебя твои Хозяева послали, да?!  — Лена распалялась все больше и больше.  — Жить они, видите ли, не могут без того, чтобы Омск не захватить! Да мне плевать уже на Омск, и на тебя плевать… Должна же я хоть когда-то и о себе подумать! Я всю жизнь… всю жизнь!..
        На последних словах Лена уже плакала, но это была истерика, причем истерика сухая, злая, когда голова остается ясной, а слова, рвущиеся со дна души, проскальзывают как бы мимо мозга, сразу на голосовые связки. Город… ей плевать на город. Но на самом деле это было не так. Она любила и город свой, грязный, загаженный, полный… точнее, не сам город — как можно его любить?.. и не людей — как можно любить людей всех вообще?.. Она любила нечто неосязаемое, ценное, как Родину, которую не выбирают, как первый дом, который всегда с тобой, куда бы ты ни пошел. И она любила Сергея — не свое романтическое представление, не образ в соседнем окне, а этого парня — в меру загадочного, в меру неизвестного ей, с искалеченным прошлым, с душой, изорванной на части и сшитой заново. Любила его, человека, который никогда не сможет исцелиться и никогда не сможет сделать счастливой ни ее, ни себя. Даже если это была всего лишь фантазия, всё полудетская фантазия, от начала и до конца,  — она хотела нести эту фантазию с собой. Потому что только эта придумка — или истинное чувство, говорите что хотите — позволяла ей
оставаться человеком. Или симарглом — тождественно.
        В конце концов, только что-то подобное и делает нас теми, кем мы есть. В этот момент времени. Наяву или во сне…
        А карусель вращалась. Начала ли она вращаться еще тогда, когда Лена начала говорить, девушка бы не сказала. Но, во всяком случае, скрип становился все явственней. Шуршала прошлогодняя листва, которую еще не успели убрать на субботнике. Карусель разгонялась, как будто ее толкало десяток ополоумевших пацанов — вот-вот оттолкнуться ногами от земли и повиснут на поручнях, голося во все горло. Карусель неслась, подстегиваемая яростью и отчаянием Лены. И это было неудивительно. Удивительнее было бы, если бы ночь осталась тиха и пустынна, никак не прореагировав на ее чувства.
        Сергей сидел напротив нее, но она не видела его лица — все закрывали волосы. Любой другой, наверное, уже бы упал или хотя бы ухватился покрепче… нет, только не этот.
        — Что ты думаешь обо мне?!  — Лена чуть не плакала.  — Что ты думаешь обо всей этой истории?! Зачем тебе эти дурацкие слуги?! У тебя же была жизнь до них! Ну… всякие глупости! Всякая наивность! То, что ценится! Оно же было у тебя… а ты… так… со мной… и с Ольгой!
        На этом слове Сергей вскинул голову. Показалось ей, или это из-за карусели, которая жалобно стонала всеми своими шарнирами, или в глазах его действительно вспыхнули удивление и самый неподдельный ужас?..
        А потом произошло сразу два события.
        Во-первых, со всех окрестных деревьев или даже с крыш домов на карусель спрыгнули гибкие черные фигуры. А во-вторых, сама карусель не выдержала, и с чудовищным скрипом и воем пошла крениться, полетела со столбика.
        Лена не успела даже ни за что ухватиться… то есть она попыталась, но все произошло ужасающе быстро, гораздо быстрее, чем можно было представить. Девушка полетела на землю: ее ударило запахами травы и пыли. Карусель с жутким грохотам упала за ней, что-то железное больно двинуло ее по ноге, она быстро вскочила… точнее, попыталась, но смогла только взброситься на колени, откинуться в сторону, отдергивая ноги, спасая их… «Дура!  — вспыхнула в голове мысль.  — Тебе-то уже ничего не будет! А Сергей?»
        Однако ничего она не успела, кроме как подумать, что надо ему помочь. С деревьев посыпалось то, что на них сидело. Она видела: это были люди в черном, много-много людей в черном, очень небольшого роста, как шестилетние мальчики. И у всех у них было лицо Сергея. Они навалились на нее, похватали за руки за ноги… Лене удалось вскочить. Она расшвыривала их изо всех сил, и они, когда отлетали от нее, превращались в склизкие ошметки… растекались по земле… Что это такое?!
        У Лены мелькнула отчаянная мысль, что она ведь почти ничего не знает о магии, о том, как она работает, и что ведь ее никто ничему толком не учил… а Карина учила чему-то совсем другому… и надо было бы, чтобы ей больше всего рассказали о Слугах, а не заставляли бы разобраться с этим самой…
        Впрочем, то, чему ее учили, Лена сделать могла.
        Она снова призвала город.
        Наверное, это выглядело эффектно.
        Во-первых, вокруг двора вспыхнули разбитые и перегоревшие фонари, мертвенно-синеватым светом электрических дуг. Почему-то свет получился очень ярким, каким он никогда бы не смог бы быть без магии. Кажется, от него только и осталось по всему двору, что синева и тени. Во-вторых, из-под земли разом выметнулись осколки стекла, пустые бутылки, консервные банки, пуговицы, проржавевшие ножи и вилки, старые баллоны, сломанные детские игрушки. Они взвились в воздух как снаряды, и как снаряды пронзили тела маленьких черных поганцев. Лена только надеялась, что Сергей как-то сумеет закрыться… то есть надеялась бы, будь она в состоянии логично соображать… а она была не в состоянии.
        Она выпрямилась. Что-то заливало ей глаза — Лена утерло это рукой. Рука в синем свете показалась темной… значит, это была кровь. Боли не было даже близко. Не то шок, не то ранка уже заросла, а Лена этого даже не заметила.
        — Сергей?..  — неуверенно сказала она.
        Он, пошатываясь, встал. Оказывается, он лежал рядом с обломками карусели.
        — Что это было?  — спросила Лена.
        — Мои… защитники,  — сказал он с трудом, держась за плечо.  — Понимаешь, у нас у каждого есть защитники… или надсмотрщики?..  — он усмехнулся.  — Которые не дают нам предать. Это совершенно нормально. Согласись, что такое общество, как наше, должно иметь свои гарантии.
        — И почему они выскочили?  — спросила Лена, боясь поверить ответу, который уже витал в воздухе.  — Они почувствовали, что ты…
        — Не делай поспешных выводов,  — он вскинул бледное, гордое лицо, которое теперь казалось почти мертвым.  — Я еще ничего не решил…
        И тут же согнулся, оседая на землю.
        Лена сделала шаг.
        — Не подходи ко мне, ты!  — Никогда еще это слово из двух букв не звучало так оскорбительно.
        И обмяк.
        Разумеется, Лена не стала его слушать. Она перевернула его на спину, деловито расстегнула ворот и пощупала пульс на шее: никогда не умела находить на руке. Пульс был, слабый, но ровный.
        Потом Сергея согнуло. Он перевернулся на живот, забился в конвульсиях… его вырвало.
        Лена поддерживала его за плечи.
        — Ты меня любишь?..  — спросил он в перерывах между спазмами.
        — Да,  — ответила она.
        Потому что это было правдой.
        И так хорошо было, что он спросил это, и что она ответила.
        Фонари светили синим.

10.

        Самое отвратительное, что Лена понятия не имела, как доставить Сергея куда-то. Голиафа она, понятное дело, вызвать не могла: на нем ведь улетел Вик. Да она и не уверена была, что симорг взял бы на спину живого человека. А как по-другому… не тащить же Сергея на себе!
        Впрочем, пока это было не важно. Они просто сидели на земле, среди всякого мусора, которого вдруг оказалось во дворе очень много (точнее, Лена сидела, а Сергей лежал). Электрические дуги в фонарях трещали, как трансформаторы: Лене удивительно было, почему весь этот шум и скрежет не разбудил никого в двух домах, обступивших двор. Но вот — окна оставались темны и пустынны.
        Было так приятно просто держать голову Сергея у себя на коленях, смотреть на его профиль… неважно было, чем все это кончится, или что произошло раньше. Неважно было, жива она или мертва. Теперь его прикосновение больше не ранило ее. Она могла бы провести так вечность… наверное.
        — Все будет хорошо,  — сказала Лена шепотом.
        — Какая глупость,  — прошептал Сергей еле слышно, и его бледные губы искривились в сардонической усмешке.
        — Ты молчи, у тебя было сотрясение мозга. Сейчас ты немножко полежишь, и мы пойдем.
        — Куда?..
        — Я думаю, к Ольге,  — Лена сказал так, хотя секунду назад она даже не думала об Ольге.
        Сергей сделал попытку сдвинуться.
        — Лежи! Ты итак уже достаточно натворил. Боже, ну зачем ты так с теми, кто тебя любит?.. Нет, не отвечай! Какая я глупая, что спрашиваю… ты сейчас сказал бы, что любовь — крайне бесполезное чувство, которое ограничивает человеческую свободу и дает ложную надежду, верно?.. Нет, молчи!  — Лена коснулась пальцами его губ, и удивилась, как они холодны.  — Понимаешь, ты очень гордый… я за это тебя люблю тоже. Но свобода и гордость — они разные бывают. На что тебе твоя свобода, если ты ни во что не веришь, кроме нее?..
        — Свобода… ни за чем,  — выговорил Сергей.  — Свобода нужна… просто чтобы…  — он замолчал. Он, наверное, думал. Но Лена видела, что ему плохо, что мысли его путаются, и что ничего он толком придумать не может.
        — Свобода нужна, чтобы… не умирать…  — сказал он наконец.  — Чтобы… быть вместе… с теми…
        И не смог закончить.
        — С теми кого любишь, да?..  — тихо сказала Лена.  — Пожалуй, это единственный смысл, который приходит в голову.
        — Но любовь — это еще не все,  — произнес голос, знакомый и незнакомый одновременно.
        Лена подняла голову. Рядом с нею стоял парень, которого она не видела никогда в жизни. Наверное, он был ее ровесником, но выглядел старше. Спокойный такой, широкоплечий… крайне редкий тип среди современных молодых людей.
        — Здравствуй, Лена,  — сказал он спокойно.  — Меня зовут Вадим. Тебе привет от Кати. Помочь?..
        Лена снова почувствовала себя как в странном, кошмарном сне.
        — Что?..
        — Видишь ли, я люблю твою сестру. Может, она обо мне говорила. А еще я основа. Поэтому я знаю о симарглах, и все такое.
        — Что-то много развелось людей, которые обо всем знают,  — сказал Лена просто оттого, что надо было что-то сказать.  — Но ты очень кстати. Помоги.
        Вдвоем они взвалили руки Сергея себе на плечи и повели его куда-то. Путь указывал Вадим. И не просто путь — Лена очень скоро поняла, что ведет он к Ольге. Это было только естественно: она ведь и сама собиралась добираться именно к ней, да и здесь оказалось очень близко. Но почему-то она почувствовала ужасную усталость.
        По дороге им пришлось еще несколько раз останавливаться, потому что Сергея рвало. Конечно, это было сотрясение мозга, но Лена не могла отделаться от мысли, что из него лезет и еще что-то плохое, темное. Возможно, оставляя после себя только выжженную, покрытую пеплом равнину в душе.
        Потом Лена стояла в прихожей, поддерживая совсем расклеившегося Сергея (у него даже голова моталась) и устало слушала громогласные распоряжения Вадима: «Так, у тебя даже света нет?! А как я этих двоих буду затаскивать, а?.. А где у тебя лампочки?.. В каком, нафиг, шифоньере, кто же лампочки держит в шифоньере?! Ты еще скажи, что они у тебя в коробке из-под обуви!»
        И так чудесно, надежно слышать было эти восклицания словно бы с того света… А еще у Лены на глубине сердца бились слова Вадима: «Привет от Кати». Так значит, Катя знает. Вадим все ей рассказал. Ее сестра знает, что личность по имени Лена Красносвободцева все еще ходит по этой Земле… по крайней мере, время от времени. Катя думает о ней, как о живом человеке, который где-то далеко. Это…это было удивительно. Внезапно и остро Лена ощутила в груди странное чувство: она жива! Прошлое ее не умерло. Не умерло совсем.
        — Входите!  — Вадим буквально втащил их внутрь.  — Давайте. Представляете, у нее даже лекарств никаких нет.
        — При сотрясении мозга надо просто отлежаться,  — сухо сказала Ольга. При электрическом свете (Вадим вкрутил лампочки не только в прихожей, но и в комнате, и на кухне, и теперь квартира буквально пылала) она выглядела моложе, а еще казалась растерянной и растрепанной, словно только что проснулась.
        Вадим посмотрел на нее, кажется, снисходительно.
        — У меня брат доктор, я лучше знаю. Ну ладно, ложим его на диван.
        — Правильно говорить «кладем»,  — это Ольга.
        — От ведьмы из берлоги не желаю слышать исправлений моего русского языка… ты сама хоть с кем-то кроме своего пианино общаешься?..
        Сергей был успешно уложен на диван, Ольга отправлена греть чайник. Потом Сергей заснул, а они втроем сидели и разговаривали на кухне. Вадим моментально развернул деловитое, но спокойное обсуждение.
        Он спросил Лену, что известно симарглам о завтрашнем открытии памятника, узнал, что неизвестно ничего, кроме смутных предчувствий. Предчувствия эти он подтвердил, и заявил, что состоится церемония посвящения города «так сказать, силам тьмы» — так он и выразился.
        — Где?..  — удивилась Лена.
        — Где?..  — Вадим лукаво прищурился.  — Где же еще, как не в подземельях под памятником. Там же еще с дореволюционных времен подвалы — огого. Это, так сказать, сердце города. И там по законам Голливуда должно произойти все решающее.
        — Это не просто законы Голливуда,  — покачала Лена головой. Эта мысль только что пришла ей в голову, но казалась ей непреложно правильной.  — Это еще и законы магии. Потому что магия действует всегда одинаково, независимо от того, как ее называешь.
        — То-то и оно,  — Вадим смотрел на нее все так же с улыбкой.  — Какая жалость, Лена, что нам с тобой категорически некогда пока общаться! Мне кажется, мы бы подружились. Тем более, что скоро станем родственниками… ну, годика через два, я думаю.
        — Подожди,  — Лена потела лоб.  — Ты вот что, взял так просто Кате и сказал, что ты — основа, что города — это живые существа, и что существуют симарглы, и что я одна из них… кстати, откуда знал?..
        — Я тебя видел на твоих похоронах,  — пожал плечами Вадим.  — Это откуда узнал. А потом, ты приходила к моему брату… он врач, помнишь, я уже говорил. Он мне в конце концов рассказал эту историю, хотя и не хотел сначала: боялся, что я подумаю, что он свихнулся, как мама наша. А почему я ей сказал… ну, это же Катя. Я не мог не сказать. Тем более, что ей очень тяжело было, когда ты умерла. Может быть, даже тяжелее, чем твоим родителям.
        — Тяжелее?..
        — Ты даже не знаешь, как тебя любит твоя младшая сестра,  — укоризненно покачал головой Вадим.  — А ведь очень сильно. Она всегда старалась тебе подражать. И, когда ты умерла…
        Он замолчал. Лена почувствовала, насколько она мало знала о Кате. Насколько она вообще знала мало о мире, который ее окружал. И ей стало до звона в ушах стыдно.
        — Ладно,  — Вадим хлопнул себя по бедрам.  — Что там твои симарглы? Где они? Что они собираются делать?
        — Вик — этой мой напарник — обещал собрать кое-кого… Я только не знаю, где они и когда придут….
        И тут в дверь позвонили.
        Ольга выронила из рук сахарницу, которую зачем-то держала, и сахар рассыпался по всей кухне.
        — Кто бы это мог быть?  — удивленно спросила Лена.
        — Лена, да ведь у меня нет звонка!  — ахнула Ольга.
        Вадим подмигнул.
        — Легки на помине. Я пойду открою.
        Еще через полминуты на маленькой кухне стало на удивление тесно. Лена никогда бы не предположила, что здесь могут уместиться десять человек. А именно столько и собралось. В первую очередь здесь были Вик со Стасом — при этом Стас выглядел каким-то подозрительно бледным, но не шатался и держался, в общем, бодро. Во-вторых, здесь была Карина, и двое ее напарников — Бешеный Абдулла и Игорь Степин. С ними обоими Лена только пару раз здоровалась, но никого толком не знала. Кроме того, с ними прибыл Матвей Головастов — хмурый и как нельзя более похожий на побитого бойцовского петуха. И была совершенно незнакомая Лене молчаливая черноволосая женщина с резкими квадратными складками в уголках рта. Она все время молчала и держалась рядом с Игорем Степиным. Ее называли Рахилью.
        Все они были достаточно хмуры: еще бы, их вытащили из постели посреди ночи! Бодро держался только Матвей Головастов: он работал на Камчатке, и даже в Ирии жил по тамошнему ритму. Для него ночь уже кончилась.
        — Объясните мне, что вы затеяли,  — сразу взяла Карина быка за рога.  — Вы собираетесь сражаться со Слугами? Выкуривать из Омска всю их организацию?..
        — Всего лишь сорвать церемонию посвящения, насколько я понимаю,  — мягко сказал Вик, бросив на Лену вопросительный взгляд. Она кивнула.  — Ты не хуже меня знаешь, что до конца они не выводятся. Как тараканы. Речь идет о том, чтобы исправить наши собственные ошибки. Почему я и говорил, что вы вовсе не обязаны нам помогать.
        — Обязаны или не обязаны — какая разница!  — ударил кулаком по столу Бешеный Абдулла, и Ольга вздрогнула.  — Надо помочь — значит, поможем. Мы ведь симарглы, в конце концов. Объясните только, что конкретно происходит. По порядку.
        До рассвета оставалось еще несколько часов…

11.

        Лена потом плохо помнила, как она провела остаток ночи. Она то рассказывала симарглам то, что ей удалось узнать, выяснить, почувствовать… кажется, она изъяснялась очень хорошо, логично, обоснованно. Она выстраивала какие-то странные цепочки, говорила о распространении Слуг, о связях между разными городами, рассказывала об Основах… точнее, об основах больше рассказывал Вадим, но Лена тоже что-то доказывала. И все-таки все это время что-то внутри нее говорило совсем другое. Это другое состояло всего из одного слова — Сергей.
        Она то и дело бегала из кухни в комнату, чтобы посмотреть, как он, пощупать его лоб. Он спал, и был очень прохладный, так что Лена не могла не волноваться. И все-таки вместе с этой прохладой он был — был живой. Его прикосновение больше не ранило Лену. Она смотрела на него, и думала, какой он красивый, как она любит его. И горькая, тяжелая печаль, поместившаяся у нее на сердце, таяла, становилась легкой, прозрачной, сверкающей и немыслимо красивой — такой же красивой, как тонкий изящный профиль Сергея в льющемся с улицы фонарном свете.
        Несколько раз он просыпался, смотрел на Лену мутными глазами. Она говорила ему что-то успокоительное, а он только отворачивался. Потом сказал: «Как ты жестока!»
        Впрочем, Лена давно уже поняла, что обращать внимание на то, что он говорил, не надо. Он никогда не умел говорить правильные вещи.
        Она сидела рядом с ним на полу, возле дивана, боясь взять его за руку, чтобы не разбудить. Он был живой, а она нет. Они принадлежали к разным мирам, настолько разным, что иначе и не придумать. Они могли видеть друг друга, но не более того.
        «Сегодня я буду воевать,  — шептала Лена вслух или мысленно, она сама не смогла бы сказать. Скорее, мысленно, а если это и было вслух, то очень-очень тихо.  — Сегодня я буду воевать, и я больше всего рада, что буду воевать не с тобой. Но знаешь, если бы и ты был вместе со Слугами, я не изменила бы своего мнения, потому что существуют вещи поважнее нашей любви. А мы ведь даже друг друга не понимаем. Мы совсем разные. Что нас связывает?.. То, что мы решили любить друг друга?.. То, что после этого странного, мучительного чувства, мы ни на что иное не способны?.. Господи, я даже не могу это выразить! Это сложно только на словах, но внутри наших сердец это предельно ясно, правда?.. Просто есть вещи, которые происходят просто потому, что происходят. Я люблю тебя, просто потому что люблю. Я чувствую этот город просто потому, что я его чувствую. И завтра будет бой просто потому, что дошло до того, что уже не может не быть боя».
        …Лена знала, что на кухне, когда она уходила, все были заняты совершенно невеселым разговором. Обсуждалось более подробно, что делать со Слугами, где они будут прятаться, что надо предпринять после того, как их план будет сорван, что делать, если не удастся его сорвать, какие дисциплинарные меры могут быть применены к симарглам в случае провала…
        Вик прилежно записывал все в свой большой блокнот в кожаной обложке, Карина мрачнела с каждой секундой, а Бешеный Абдулла, напротив, веселел, и даже в итоге стал расхаживать по крошечной кухне, что-то насвистывая. Вообще, для симаргла он был удивительно живой и громогласный.
        — Ну, наконец-то настоящее дело!  — восклицал он.  — Как я рад, что мы этим займемся наконец! Хотя ну и дураки вы, ребята, что довели до такого, все трое, нечего сказать! И Артем с Улшан… о мертвых или хорошо, или ничего, но дали они маху, честно… Хотя я всегда их любил.
        — В конечном счете, это из-за любви,  — пожал плечами Станислав Ольгердтович.  — Крайне нелогично. Может быть. Беда наша в том, что для мертвецов мы слишком много любим. И потому слишком много совершаем ошибок.
        Вик положил руку на его крепко сжатый кулак.
        — Да ладно тебе.
        — Действительно,  — Матвей Головастов искривил губы.  — Все эти города. Не будь городов, не будь проблемы. Какого черта они вдруг стали живыми, да еще и научились страдать?.. А раз они страдают, этим будут пользоваться, совершенно точно.
        Лена не знала, когда кончится эта бесконечная ночь. Она думала, как это все безумно: и обсуждения на кухне, когда никто не знал, что делать, но все что-то говорили, и эти комнаты, растерянная хозяйка которых сидела на табуретке в окружении симарглов и не знала, что ей сказать, и что сделать… И то, что Сергей спал на диване в гостиной, и она могла подходить к нему — что и делала все время на протяжении разговора. Почему-то ей стало страшно, что он может умереть, хотя сотрясение мозга, как сказал Станислав Ольгердтович, было «несерьезное».
        Профиль Сергея казался удивительно тонок, словно вырезан из бумаги. Ей иногда начинало казаться, что юноша этот совсем не существует на белом свете, что она его придумала, или, возможно, он придумал сам себя. А еще она вдруг понимала: то что она чувствует к нему — это все-таки любовь, самая обычная, жаркая любовь, просто задавленная необыкновенными обстоятельствами жизни. Девушка понимала это, когда у нее начинали пылать щеки, и она ловила себя на каких-то совершенно дурацких мыслях, которые никогда не могли бы сбыться. А потом она вдруг становилась совершенно спокойна, даже удивлялась этому своему спокойствию… если она так спокойна, почему же она ходит взад-вперед по комнате, подходит к окну, глядит во двор… почему же струны города звенят и звенят где-то на самом глубине ее души, словно город тоже страдает ее страданием и любит ее измученной любовью?..
        Один раз Сергей пришел в себя почти полностью. Он посмотрел на Лену мутными глазами, и спросил:
        — Еще не утро?..
        — Еще ночь, спи,  — ответила Лена, хотя было уже пять утра.
        — Где я?..
        — Ты у Ольги.
        — Я не…умираю?..
        — Ничего страшного. Поболит и пройдет.
        — Ты жестока,  — он сардонически улыбнулся и снова закрыл глаза. Потом спросил.
        — Лен… когда все кончится, мы поедем куда-нибудь вдвоем, ладно?..
        — Ладно,  — Лена кивнула.  — Обязательно. Ты спи.
        Он действительно заснул, и очень быстро — возможно, еще до того, как она договорила. Лена один раз «сотрясала» мозг, классе в третьем, и она помнила, что в это время очень хочется спать…
        И вдруг Лена поняла, насколько она на самом деле жестока к нему. Он и впрямь умирал. Его мир сгорал медленно, истлевал на протяжении всего его детства, точно так же, как ее собственный мир сгорел за одну ночь, за ту ночь, когда ее убили. А сейчас она снова одним движением разбила все то, что он построил… и пусть эта постройка была замком из хрусталя, в котором нельзя жить — все равно. Этот замок был частью Сергея, а если убрать часть тебя — оставшееся будет кровоточить. И повреждение может стать смертельным.
        Так или иначе, больше до девяти утра он не просыпался, словно хотел отоспаться за всю жизнь. А в девять Лене уже надо было уходить, если она собиралась поспеть к открытию памятника. Появление на симорге подняло бы излишний переполох… пусть не среди обычных граждан, которые бы их даже не увидели, но среди Слуг. Следовательно, требовалось идти пешком.
        Но перед уходом Лене требовалось заглянуть еще к одному человеку.
        Она помнила, что сказал Вик — что в этом доме все началось. Значит ли это, что здесь и жила Тамара с мужем и ребенком?.. Ей хотелось бы так думать, потому что это было проще всего. Ей надо было поговорить с этой женщиной, спокойно поговорить, чтобы узнать, что все-таки произошло с ее отцом, отчего он сумел умереть, упав всего лишь с пятого этажа. Ведь та же Лена от таких повреждений оправилась буквально за пять минут, а Станислав Ольгердтович не погиб, провисев с полчаса, будучи насквозь проткнутым корявым суком.
        Лена только сказала:
        — Я пойду пройдусь?
        — Куда?..  — кухонная команда восприняла это странно.
        — Вы мне скажете,  — Лена в упор смотрела на напарников. Ну, ну, прочти мои мысли, друг, или же догадайся сам.
        — Ах… да,  — Станислав Ольгердтович потер ладонью лоб.  — Это ведь тот самый дом, корнет?
        Вик кивнул.
        — Тогда тридцатая квартира.
        …Квартиру оказалось найти легко. Позвонить — сложнее. В конце концов, сейчас ночь, и там, за дверью, ребенок, и… к чему приведет разговор с еще одной несчастной жертвой этих идиотских обстоятельств?.. Лена видела ее только один раз, в парке, и не желала бы повторить опыт. Но даже и не в этом дело. Ее собственные страхи — это только ее проблема, она с этим справится. Гораздо более важно то, что… тревожить чужой покой?.. Зря?.. Эта Тамара еще тогда показалась Лене очень усталой, словно бы даже выжатой. Или не выжатой, а… как бы это сказать лучше?.. Она выглядела так, как будто настолько устала от собственной жизни, что смирилась и с этой усталостью тоже, научилась принимать ее как должное. Смеет ли Лена что-то добавить к ее грузу?.. Ведь ясно же, что ничего она не сделает…
        Лена прижалась щекой и ладонями к крашеной двери. Ты ведь тоже часть города, милая. Город обтекает тебя… бессилен ли он оставить какие-то следы на тебе?..
        За дверью квартиры мельтешили смутные образы прошлого.
        Рыжий мужчина, виденный ею однажды на фотографии, обнимает за плечи Тамару и что-то пытается ей втолковать… потом он берет нож, и делает надрез на руке, кропит кровью и ее, и ребенка… потом он пытается что-то сделать… что-то…и его зашибает отдачей. Так?..
        Нет, не так.
        У него получилось. Он действительно сумел передать своему внуку — не дочери!  — частицу уже прожитой им однажды жизни. А в наказание ему вернули ее всю… чтобы он мог с ней покончить. Но кем?.. Богом?.. Высшими силами?.. Какими либо неумолимыми вселенскими законами?.. Или это просто была случайность?..
        Мысли Лены метались по кругу, кусая друг друга за хвосты. Странно… Жизнь тоже может оказаться проклятьем. Лена думала до сих пор, что это одно и безусловное благо. Ибо жизнь всегда дает выбор, а вместе с выбором и… свободу быть с теми, кого любишь, да? Это говорил Сергей?.. Поразительно, кстати, как с него слетело все, что пытались навернуть Слуги, и осталось самое простое, чуть ли не детское определение.
        Это не важно. Ничего не важно. Может быть, она когда-то еще поймет, что же случилось с Артемом, но не сейчас…
        Лена оторвалась от простой деревянной двери в квартиру Тамары. В эту дверь она никогда не постучит. Меньше всего ей хотелось входить туда или встречаться с этой женщиной. Она была ни в чем не виновата, и все-таки это прошлое… точнее, прошлое ее отца… тянуло ее, висело на ней тяжелейшим грузом. Она никогда не сможет от этого избавить ни саму себя, ни своего ребенка.
        Страшное слово — «никогда». До смерти. А будет ли смерть облегчением, или все продолжится снова и снова, бесконечно и изматывающее, как ворочается центрифуга в стиральной машине, перемывая наше грязное белье?.. Круг Сансары, так сказать.
        Лена решила, что надо вернуться к Ольге.
        В девять часов пять минут утра они вышли из Ольгиной квартиры. Перед уходом Лена обняла Ольгу и сказала:
        — Позаботься о нем, ладно?..

12.

        На площади уже собралось довольно много народу. В основном это были пенсионеры и молодежь, охочая до зрелищ, но первых больше, чем последних: молодежь все-таки училась, а из тех, что нет, мало было охочих вставать в выходной с утра пораньше. Впрочем, попадались и семьи, выбравшиеся на прогулку. Детей было довольно много.
        «Человеческая биомасса,  — подумала Лена, лавируя сквозь эту хиленькую толпу к подножию памятника.  — Те, кто дает городу пищу и материал для строительства его клеток. Те, кто дают возможность Слугам наживаться на них. Чего вы стоите?.. Вы все!»
        Она не знала ответа на этот вопрос и меньше всего знала, чего стоит она сама. Это было неизбежно. Рано или поздно тебе приходится брать на себя ответственность, которую ты никогда бы не принял по доброй воле и делать такие вещи, которые никогда бы не сделал прежде.
        Сергей?..
        «Я только хотела быть с Сергеем. Но я знаю, что это невозможно».
        У подножия памятника, закрытого сейчас белой тканью, была на скорую руку сколочена трибуна и какая-то сцена. Сцену украшали круглые трехцветные половики (то есть, конечно, официально они назывались розетки, но Лена всегда воспринимала их именно как половики: похожие ткала на станке в деревне ее бабушка, покуда была жива). У сцены пестрой кучкой сбилась толпа девочек лет двенадцати — коллектив какой-то самодеятельности. Еще Лена заметила фирменный киоск «Росара»: там продавали новую газировку на розлив. В общем, жизнь. Городские власти сделали все, чтобы превратить открытие памятника в какое-никакое, а событие. С другой стороны, для шумихи, которая раздувалась вот уже два месяца, народу было все-таки маловато. Зато Лена заметила в толпе прилично журналистов, в том числе и общероссийских каналов.
        С трибуны вещали. Пока Лена проталкивалась к самому подножию, до нее долетали обрывки:
        — …Что сделал для нашего города… Для всей страны… В нынешние нелегкие времена… Будем же верны памяти…
        И прочее.
        Общие фразы.
        О власть общих фраз! Общие фразы освещают так много, и в то же время так много оставляют в тени. «Общие фразы — как охрана,  — думала Лена, обходя секьюрити, столбом замершего у подножия трибуны,  — они всегда нужны, всегда полезны, но в то же время их отсутствие свидетельствует о более благоприятной обстановке».
        В общем, ритуал тек. А Лене нужно было провести свой ритуал… Важная часть ритуала — заклинание.
        — Так что он сделал для нашего города?..  — спросила Лена, поднявшись на трибуну.
        Она произнесла это не в микрофон: микрофон был всего один, и его полностью оккупировал выступавший депутат городского совета. Она просто сказала это вслух — но голос ее оказался слышен всем и каждому. Потому что она хотела, чтобы ее услышали. Потому что она говорила не только с ними, но и с городом. Она натягивала на себя его нити, впитывала в себя его пустоту, его боль, его истерзанность… она чувствовала, как голова становится пустой и легкой, а тело несет куда-то непонятно куда… впрочем, это было неважно. Если ты начала дело, будь любезна довести его до конца, дорогуша.
        Депутат замешкался.
        — Он был ученым? Или первопроходцем? Или он водопровод построил?…  — Лена обвела площадь взглядом.  — Ну же, люди! Наверняка тут есть какие-нибудь краеведы из музеев! Неужели вам уже окончательно все равно, что помнить, а?.. Все равно, чему или кому поклоняться?
        Над городским сквером повисла ошарашенная тишина.
        Ты, город, тоже ждешь. Тебе больно, ты воешь, ты протестуешь, ты вырываешься из моих пальцев… эти люди — твоя болезнь, я — твое лекарство, но лекарство иногда бывает больнее болезни. Что ж, потерпи, потому что придется. Я этого так не оставлю. Если они выбрали равнодушие, то я выбираю… я выбираю отношение. Любовь или ненависть. Я люблю и ненавижу тебя, город, и именно поэтому ты не будешь лежать этим утром такой безвольный и просторный, как всегда, такой обыкновенный от последней подворотни до последней антенны на крыше высотного дома, ты, черт возьми, сделаешь что-то!
        Над толпой неуверенными стягами взвились выкрики, несколько свистов… заплакал ребенок. Глаза… как же плохо Лена видела их глаза! Ведь глаза — они такие маленькие на лице.
        Что чувствуют эти люди? Что они думают? Прямо сейчас Лена этого не знает. Но это не важно. Главное — заставить их чувствовать хоть что-то.
        — Я вам скажу,  — на сей раз Лена все-таки наклонилась к микрофону, и голос ее еще более усилился, перекрыв весь прочий человеческий шум.  — Вам действительно наплевать! Но мне — нет.
        И едва прозвучало последнее слово, как памятник за Лениной спиной взорвался.
        Наверное, Вадим все-таки пошутил, когда говорил про подземелья. Почему-то после его слов Лена ожидала, что Слуги стоят в какой-нибудь потайной пещере в черных балахонах с капюшонами на голове и творят заклятье вокруг пентаграммы, начерченной мелом на каменном полу. Подсознание сработало. В то же время, она была уверена, что эта их церемония должна быть строго синхронизирована с церемонией внешней, с открытием памятника, иначе ничего не выйдет. В этом она не ошиблась. Однако времена черных балахонов и пентаграмм прошли — а может, и не наступали никогда они, эти времена.
        Слуги были в толпе. Некоторые — как репортеры. Другие — как праздные обыватели. Одна — продавщица в киоске «Росара». Одна — руководительница детского танцевального коллектива, еще одна — член этого коллектива. Даже один из двух секьюрити, демонстративно охранявших трибуну, и то был Слугой. А еще целая семья — мама, папа и симпатичный мальчик лет пяти в белой панамке — оказались Слугами. Как Лена увидела их?.. Да просто тогда, когда взорвался памятник, время остановилось для всех, кроме них.
        Должно быть, со стороны это выглядело феерически красиво. Памятник сперва вспыхнул темно-сиреневым светом, потом разлетелся на кусочки, словно гейзер, а белое покрывало взвилось в небо белым флагом. Мелькнул кусок высокого лба с залысинами, раскрытая ладонь… потом все зависло в воздухе покореженными кусками металла.
        Впрочем, Лена не могла этого видеть. Она стояла спиной. Лицом она была обращена к колючему, недоброму полукругу одинаковых темных глаз. Эти взгляды били, как хорошие ружья,  — навылет.
        — Ты думаешь, ты сможешь что-то с нами сделать, симаргленок?…  — холодно произнес Председатель (Лена едва узнала его: он одел очки и в строгом костюме выглядел похожим на университетского профессора… МГУ правда, не иначе, ибо только они могли бы позволить себе такой дорогой костюм).
        — Я уже сделала,  — коротко ответила Лена.  — И еще сделаю.
        — Вы сами отдали нам этот город!
        — Это была ошибка, сделанная из-за любви. Пожалуй, из-за любви стоит ее и исправить.
        Председатель усмехнулся, а заодно заулыбались, запереглядывались и прочие Слуги. Лена напрягла уголки губ. Пусть смеются сколько угодно. Пусть даже ей самой кажется, что ее фраза звучит патетично, глупо, не к месту и в жизни так вообще не говорят… да что там, даже в хороших книгах так не говорят! Но что делать, если она не может выразить свои мысли иначе?.. А в верности этих мыслей она могла поручиться кому угодно.
        — Ну, попробуй,  — весело сказала девочка в стилизованном под народное платьице — та самая, из коллектива.  — Спорим, ты даже против меня слабачка?!
        — Не так, Женечка,  — мягко возразил ей Председатель.  — Все вместе.
        И начал произносить вслух.
        — Эш рабхат…
        Прочие подхватили его:
        — Сираги тебо аштаре муна о…
        Заклинание — это очень важная часть ритуала. Слова сами по себе не имеют силы, если не люди не вкладывают ее в них. Но когда они делают это… особенно когда это делает много людей…
        Все-таки Станислав Ольгердтович и Вик не все знали о способностях Слуг. Лена почувствовала, что шея у нее горит огнем… и, закричав так, как не кричала никогда, она осела на колени, на пол трибуны, схватившись за шею обеими руками.
        Они — Слуги — плели эту паутину месяцами, даже годами. Липкая, серая сеть казино, видеопрокатов, игровых автоматов, надписей на заборах, спокойных улыбок, роскошных контор, картонных фасадов магазинов. Этот ритуал был лишь проформой по сути своей. Важной, да, но формальностью. Даже то, что сделал Артем четыре месяца назад, лишь ускорило процесс, но не инициировало его. Разумеется, сейчас, за одну секунду Лена не могла это прекратить.
        Город живет по-прежнему. Люди, усталые, потрепанные жизнью, без улыбок на лицах, едут на работу, и скучные дом скользят мимо них напоминанием о бренности бытия. Заводы работают, чтобы производить вещи, нужные для производства других вещей и еще других вещей… А потом получают конечный продукт, и люди, что делали те, первые вещи, и заработали какое-то количество денег, тратят эти деньги на конечный продукт, и обогащают этими деньгами тех, кто управляет всей системой… А они используют деньги, чтобы расширить систему еще немножечко, чтобы производить еще больше вещей, строить еще больше домов и расширять города все больше и больше. Города ползут вдоль рек и морских берегов, словно язвы, разрастаются, сливаются в мегаполисы и агломерации, одинокие сами в себе, сами по себе, и нет этому ни конца, ни начала… Они пожирают людей, паразитируют на людях, но людям это все равно, потому что они умудряются как-то жить, и как-то быть счастливыми, и каждый вечер обязательно убивают в городе одну молодую девушку, и эту девушку могут звать Лена, а могут звать Карина, а могут звать Василиса Егорова, и ничего от
этого не изменится, потому что мы ведь живем не потому, что живет каждая отдельная маленькая клеточка нашего тела и не потому, что каждая молекула нашего ДНК существует, а потому, что мы часть единого потока жизни…
        Стоит ли что-то делать?.. Главное жить, и если ты живешь, если ты пользуешься своей свободой, если ты смотришь на небо и на солнце, то какая разница, что ты делаешь или не делаешь, потому что это полный бред, заверните мне полпачки, и вон те еще пожалуйста, мам, гляди, это солнышко в стеклах, ты такая умная и красивая, это я такой везучий, синие заводи, где днем так отрадно плавать, а вечером плакать, я разучилась молиться давным-давно, тот мальчик шел за мной между фонарей, мне плевать на всех, кроме тебя, что делать, ах, что делать, я совсем ничего не понимаю, у меня совсем не осталось мыслей, кому нужны мысли, главное ритуал, этот ребенок и эта женщина не должны были существовать, Улшан просто хотела помочь ему, мы все погибаем на войне, даже если это война с самим собой, я основа…
        В чем смысл этой истории?.. В чем смысл одного дня, что мы проживаем на свете?.. В чем смысл свободы, что нам дана?.. В чем смысл путей, которые мы выбираем?…
        Ни в чем. Мы меньше всего думаем о смысле, когда просыпаемся утром. И мы меньше всего думаем о том, что любим или не любим кого-то, когда принимаем то или иное решение. Но когда мы доходим до самого края, остается только одно — само главное.
        Они сломали Сергея. Они извратили его душу. Они искалечили его жизнь.
        Раны симарглов заживают легко и быстро. Можно даже с крыши упасть — и через пару минут тебе ничего не будет. Потому что плоть не настоящая, так же как и плоть города. У людей не так. Даже сотрясение мозга должно проходить много дней, а сотрясение души… хрен его знает, пройдет ли оно вообще когда-то, сможет ли он хоть и через двадцать лет оправиться от этого отравленного образа жизни, от этого отвратительно го взгляда в себя… сможет ли он посмотреть на мир вокруг и сказать: «Боже мой… да вещь еще же что-то существует, кроме меня!»
        Ольга думала, что Лена сумеет помочь Сергею. Но она тоже ничего не может. Только сам человек может спасти себя. Только сам город может спасти себя. Спасать — дело живых, а не мертвых.
        — Будьте вы прокляты!  — прорычала Лена, до крови впиваясь ногтями в собственную плоть.  — Нужны вам символы?! Нужны вам ритуалы?! Ну так получите!!!!!
        И одним мощным рывком она сорвала кожу с шеи, вместе в меткой, не очень заботясь о том, вены там под ней, не вены, артерии, не артерии… Кровь ударила фонтаном.
        «А ведь этого места касались его губы…»
        С размаху Лена припечатала метку на пол трибуны.
        Город взвыл и содрогнулся, как будто пожрал самого себя. Ей показалось: рушатся по всему городу дома, прорывают асфальт трубы, взмывают в небо фонтаны воды, светофоры на перекрестках заходятся в беззвучном цветовом крике, машины сталкиваются друг с другом, пытаясь увернуться от хлещущих из синевы проводов. Но это был… это было только то, что город хотел сделать, избавляясь гнета. Он не смог сделать ничего, потому что Лена держала его за руки, как держать эпилептика, чтобы он в судорогах не повредил самому себе. Чего это ей стоило — объяснить невозможно. Такое дикое усилие, от которого, кажется, внутренности бы развязались в животе, будь оно физическим.
        Все, что Омск мог сделать,  — это содрогнуться всем нутром. У кого-то зазвенели ложки в стаканах. У кого-то на верхних этажах задребезжали люстры, но почти сразу перестали. Никто ничего не заметил.
        И тут же время пошло — для всех, кто был на площади.
        «Я умираю?..» — с испугом подумала некая девушка в зеленом свитере, глядя на окровавленные руки. И потеряла сознание.
        Лена не знала, что битва продолжилась еще и после этого. В бой вступи и основы, и симарглы… но это уже ее не касалось. Она лежала на земле среди обломков трибуны, и крепко спала, не видя снов.

13.Из мемуаров черного мага

        Я видел все это во сне…
        Мой дар всегда причинял мне множество неудобств: я видел совсем не то, что должен был видеть. Мои сны всегда казались не тем, чем должны были казаться. Мне говорили, что опасности, таящиеся в ночи и опасности, таящиеся в снах,  — ничто для того, чей дух силен. Мне говорили, что древние силы — ничто для того, кто не верит в них. Мне говорили, что власть — это то, что человек создает сам.
        А еще мне говорили, что каждый из нас обретает собственное значение только тогда, когда ты разрываешь узы привычного бытия, выходишь в Сферы и становишься вровень со звездами. Мне говорили, что наша жизнь не значит ничего такой, какая она есть.
        Главное, что я понял, после того, как увидел Лену во сне: она хотела жить. А самое странное — и я хотел, чтобы она жила. Потрясающе. Меня учили, что сам факт жизни или смерти не значит почти ничего. Я столько раз сам протягивал руку за эту грань; для меня это была не более чем занавеска, отделяющая мир серой скуки от мира пыльной, древней и по большому счету никому не нужной тайны. А оказалось, что я тоже живу в мире. Большом и сложном.
        Наверное, я понял это окончательно в ту ночь, когда валялся с ушибленной головой на диване в Олиной гостиной, и у меня не было снов — не пророческих, никаких. Я чувствовал всю пустоту, значительность, и приятность ночи, вливающейся в меня. И рядом со мной была Лена. Я едва ли слышал ее слова и почти не видел ее — только как смутный темный силуэт на фоне светлеющего окна, да и голова у меня болела, но все равно, наверное, это была счастливая ночь… настолько, насколько у меня хоть что-то вообще может быть счастливым. По крайней мере, Лена была со мной. Я и не подозревал, что такой малости достаточно…
        Потом, кажется, я задремал утром, и мне снился взрыв памятника, и замерзшая толпа, и черные дула глаз моих бывших соратников… Я не был уверен в том, что воспринимаю все правильно и что вообще надо хоть как-то это воспринимать… честно говоря, когда я проснулся, у меня было такое ощущение, что лучше бы все забыть. Мне даже показалось, что я начинаю забывать… по крайней мере, я долгое время пялился на золотой луч, падающий из окна на пол (в луче плясали пылинки) и думал о том, что прошлое с трудом поддается вычислению. И вообще, прошлое — это то, что я делаю сам.
        Но, с другой стороны, если я забуду все… если я возьму и все отброшу… то что останется со мной?.. Память шестилетнего мальчика, едва поступившего в первый класс?.. По меньшей мере, глупо. Я даже не уверен, хотел ли я менять свою жизнь… просто ясно уже, что придется. Придется. Потому что теперь Орден ни за что не примет меня обратно… возможно, даже будет охотиться за мной, чтобы примерно наказать. Это может оказаться… интересным. Как долго я смогу дурить их, прежде чем они не отыщут меня и не принесут в жертву во славу Уба, Знака Плуга, или кого-нибудь еще, да хоть Велиала?.. Им-то все равно: существует превеликое множество сил, которые можно почтить таким образом.
        Я лежал так и смотрел на солнечный свет, удивляясь, что он еще существует в мире и что он такой яркий. С моих мыслей словно пелена слетела: они двигались медленно, со скрипом, но одновременно и с какой-то прежде не свойственной им тепловатой ироничностью.
        Прошлепали тапочки… Ольга вошла в поле моего зрения. Она выглядела как всегда строгой и какой-то ужасно незнакомой. Как будто это не Ольга, а ее мать, или еще кто-то.
        — Ну что?..  — она села на корточки возле дивана, так, что ее лицо оказалось на одном уровне с моим.  — Что ты теперь собираешься делать?
        — Тебя это не касается,  — это была рефлекторная реакция, я отдался ей с облегчением: как в знакомый дом вошел. Нет… в знакомый склеп.
        Ольга пожала плечами со всей невозмутимостью мойры.
        — Сколько времени?  — это спросил я.
        — Два часа дня.
        — Значит… все уже закончилось?
        — Да, все уже закончилось, более или менее хорошо.
        — Лена?..
        — Ее увезли в Ирий. Она была без сознания… немного перенапряглась. Мне Вадим рассказал, он же там был.
        — Я…  — я попытался приподняться на подушке, сам не зная, что собирался сделать, но упал обратно: голова болела просто нестерпимо. К тому же, меня подташнивало.  — А где эти… все?..
        — Кто-то погиб. Кто-то разбежался. Про погибших сказали, что это от взрыва. Если ты хочешь спросить, убивала ли их Лена — то нет. Она сделала что-то более важное. Она… в общем, освободила руки остальным. Я сама почувствовала это,  — Ольга коснулась шеи, как будто ожидала обнаружить там следы от удавки.  — Упало то, что душило меня много дней. Даже не представляю, какого ментального и физического усилия это потребовало от нее.
        «Я совсем не знал Лену. Ни капли. И продолжаю… не знать».
        Я молчал. Ольга коснулась моего плеча.
        — Тебе надо опомниться. Знаешь?..
        — Знаю,  — я кивнул, насколько это возможно, когда лежишь.  — Мне много чего надо. Для начала…  — я с удивлением провел ладонью по щеке,  — побриться… Черт, у меня же щетина почти не росла!
        — В двадцать три года?..  — Ольга улыбнулась.  — И тебе кажется, что это нормально?
        — Я так жил, что во мне не было ничего нормального.
        — Все мы так живем. На самом деле все. Жизнь это предполагает,  — вздохнула Ольга.  — Нормальности не существует в принципе.
        Мы замолчали уже вдвоем, думая каждый о своем. Два человека, на время сведенных вместе, но идущих самыми разыми дорогами. Едва ли мы способны были понять друг друга. Наверняка, своими словами она имела в виду что-то другое, совсем не то, о чем я подумал. Но сами слова были созвучны моему настроению.
        — Отдохни,  — сказала Ольга.  — Тебе надо отдохнуть несколько дней, пока не пройдет сотрясение.
        — Мне надо поехать домой.
        Сам не знаю, откуда, из каких глубине подсознания вырвались эти слова. Я даже не думал ни о чем подобном.
        Но понял, что мне действительно надо.
        Эй, что ты за человек, Сергей Морозов?..
        — У тебя есть деньги?..
        — Да, не беспокойся, довольно порядочно. По крайней мере, на билет домой хватит.
        Вообще-то, мне должно было хватить, наверное, даже на новую квартиру. Деньгами как таковыми я никогда не интересовался… просто складывал их на счет, и все. Забавно… я изменился, а номер карточки помню. Вещи — не люди, им всегда все равно. И деньги лежат.
        Единственное, на что их не хватит ни за что и никогда — вернуть потерянное время. Вернуть мои собственные ошибки. Вернуть Лену.
        — Я сделаю тебе прощальный подарок,  — пообещала Ольга, проводя рукой по моей щеке.  — Обязательно сделаю. Я просто еще не знаю, когда. Но ты жди. Обязательно.
        Я знаю, что сделала Лена. Она предоставила городу спастись самому, потому что только сам ты можешь спасти себя, а бой — дело живых, а не дело мертвых. И все-таки она продолжала держать его за руки, потому что никого нельзя оставлять в одиночестве. Между одиночеством и свободой знак равенства не ставится.

14.

        Лена проснулась в своей комнате — для разнообразия, видимо. Почему все эти приключения слишком часто заканчиваются для нее именно этим?.. Утраченным сознанием, и кто-то доносит ее куда-то?.. Неужели она не может хоть разок собраться и дойти самой? У нее так выработается дурная привычка. Даже более того… это может стать нехорошей и опасной тенденцией.
        Лена встала. На тумбочке возле кровати лежала пачка пухлых папок, еще несколько, потоньше,  — не то не поместились, не то упали — валялись рядом на полу. Из них высовывались листы бумаги, как новые, так и пожелтевшие. Что это такое, черт побери?!
        Лена вытащила один лист. Ну-ка, ну-ка…
        На пожелтевшем, хрупком листочке был набросок не очень красивой, но ласково улыбающейся немолодой женщины. Внизу инициалы — В. Г.?., и дата… вот дату она не разобрала, ибо цифры походили на закорючки. Лена моментально догадалась, кто это — жена Стаса, вот кто. Та самая, что пережила его.
        Хорошо, что Лена одета — не надо тратить время.
        Лена выскочила в коридор, с трудом сдерживая желание завопить. Вряд ли это кто-то оценит. И вряд ли это кто-то услышит.
        Она помнила, что комната пожилого симаргла следующая по коридору, толкнула дверь… да. Комната. Но абсолютно пустая. Обстановка не отличается от той, что в Лениной, и картины со стен исчезли. Что произошло? «Он ушел в пустыню?! О нет! А как же Вик?!»
        Комната Вика — следующая по коридору. И там тоже пусто, ни одной книги. Голые стены. О господи! Как такое могло случиться?!
        Подавленная непониманием, не успевшим еще перерасти в ужас, Лена стояла на пороге чужой комнаты, когда услышала за спиной легкий скрип половиц. Она резко обернулась, но вопль: «Вик, мерзавец ты эдакий!» замер у нее на языке.
        Чуть виновато улыбаясь, в полутьме коридора стоял Сергей Петрович. Только одетый не в серый костюм, как она привыкла его видеть, а в джинсы и футболку, которые сразу скинули ему лет десять возраста. Пожалуй, сейчас, на Земле, его называли бы не мужчиной, а «парнем».
        И еще… он был плотным.
        Лена слышала его дыхание — почему-то звук дыхания в этом случае показался ей удивительно громким. И исчезло то странное чувство, которое владело Леной в его присутствии.
        — Что с тобой?..  — ахнула она.  — Тебя освободили?! Но ведь тебе было еще тридцать лет…
        — Я сам не знаю, почему,  — он пожал плечами.  — Ты знаешь, как возникают такие наказания?..
        — Их назначает Софья?..
        — Зайдем?..  — не ответив, он жестом предложил ей войти в комнату Вика.
        Лена зашла — а что было делать? Не стоять же в коридоре.
        Лена села на кровать, Сергей Петрович — опустился в продавленное кресло, столь памятное ей. Странно, книги исчезли, а кресло осталось… она думала, что оно тоже было старым приобретением Вика.
        — Нет, Софья не назначает,  — вздохнул он, продолжая прерванный разговор.  — Если бы это делала она… Софья гораздо более мягкий и сострадательный человек, чем тебе может показаться,  — по губам его скользнула легкая, почти нежная улыбка.  — В частности, она изо всех сил не позволяла себе догадаться о художествах твоих друзей.
        — Не позволяла догадаться?..
        — Некоторые начальники вырабатывают в себе очень хорошее свойство полностью управлять своим разумом. Нам, простым смертным, этого не понять,  — он слегка виновато улыбнулся.  — Она сочувствовала этой парочке. Очень сильно сочувствовала. Не знаю, что Софья бы делала в такой ситуации, в какой оказались они… честно, не знаю. Но теперь, когда все вышло наружу…
        — Что с ними?!  — Лена едва не перешла на крик: казалось, что сдерживаться сейчас стоило ей гораздо большей выдержки и самообладания, чем все остальное до сих пор.  — Они живы?!
        — Глупый вопрос,  — чуть улыбнулся Сергей Петрович. Лена почувствовала, что сейчас вскочит, бросится на него и начнет душить. Какого черта он так себя ведет с ней?!
        И тут же в испуге замерла. Когда Стас и Вик успели стать ей так дороги?! Она подумала о том, что их вдруг не станет, и ей вдруг захотелось заплакать, потому что глубины души обожгло ледяным холодом. Если подумать, напарники только и делали, что не доверяли ей, лгали ей, использовали ее силы как хотели…
        — Живы, живы!  — кажется, Сергей Петрович все же догадался, что с ней творится, и поднял ладонь в успокаивающем жесте.  — По крайней мере, в Пустыню они не уходили. Не пользовались Правом. Но…  — он замялся.  — Ты ведь и сама обо всем догадалась, верно, Лена?.. Ты всегда была сообразительной девушкой.
        Лена заторможено кивнула.
        — Так как же все-таки назначаются эти наказания?  — тихо спросила она.
        — Просто однажды ты просыпаешься, и видишь, что у тебя… ну, нет тела,  — мягко произнес Сергей Петрович.  — И откуда-то знаешь, на какой именно срок. То же самое, что с прибытием новых симарглов. Это от нас не зависит.
        — Ах да…  — Лена потерла лоб.  — Значит, прибудут новые?
        — Я полагаю, да,  — Сергей Петрович кивнул.  — Один новый. Я-то вернулся.
        — И что?..
        — Пока Софья предложила, чтобы мы с тобой поработали вместе и взяли в тройку новенького, когда он прибудет. Но если ты против… скажем, Матвей Головастов говорил, что он хотел бы с тобой поработать.
        — Головастов?..  — Лена едва смогла сдержать удивление. Она была уверена, что он ее просто возненавидит после всех этих демаршей.  — Я… не знаю, честное слово!
        — Я бы советовал тебе отдохнуть,  — вздохнул Сергей Петрович.  — Кстати, почему ты не интересуешься, что случилось дальше там, на площади?..
        — Стас, Вик и остальные сражались с ними, и все зачистили,  — пожала Лена плечами.  — Это очевидно. А потом они вернулись сюда, и…  — она вдруг с испугом вскинула голову.  — А Карина?! А Головастов?! Они ведь помогали нам! Их никак?.. И почему меня?.. Я ведь не… не доложила, не донесла или как там положено!
        — Как я могу судить,  — беспомощно пожал плечами Сергей Петрович.  — Я ведь всего лишь призрак… был,  — он усмехнулся.  — Да уж, не думал, что мне с трудом придется отвыкать от этого обезличивания. Но эти двое действительно были виноваты, ты же сама понимаешь,  — после недолгого молчания он добавил.  — Рисунки Стаса я тебе занес. По его просьбе. Думаю, он тебе все объяснит при встрече.
        — Надеюсь…  — прошептала Лена.  — Надеюсь…
        — Я бы советовал тебе отдохнуть. Завтра… сегодня?.. В общем, тебе предстоит много тяжелых моментов.
        — Не сомневаюсь,  — буркнула Лена, выходя из чужой комнаты. Из комнаты, в которой с сегодняшнего дня может поселиться кто угодно.
        ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА.

        …Если пересекать Рассветный Лес не в том месте, где это делала Лена, когда так спешила ночью на Землю, а немного в стороне, то можно выйти там, где сосны растут на гребне холма. Сам холм, поросший мягкой, до странности сочной — ведь влаге здесь взяться неоткуда — травой спускается к золотому океану песков, хищно сверкающему в лучах солнца. Замечательное место. Из всех уголков декоративного мирка симарглов оно самое декоративное… и самое спокойное.
        Лена устроилась на вершине холма, в узорной тени дерева. Она думала над вопросом: что заставляет симарглов уходить туда, когда они не могут больше жить, и почему никто из них не возвращается?.. Это Право… что оно из себя представляет?..
        Ей все не давала покоя одна из фраз, сказанных Виком, когда она впервые встретилась с ним как с призраком… это было два дня назад. Он сказал: «Как могут благие намерения привести к чему-то плохому?.. Нет, люди, которые говорят так, неправильно формулируют вопрос: как могут чьи-либо намерения вообще к чему-то привести?.. Необходимо действие, а действие отличается от намерений, как сон от яви». Она крутила эту мысль и так, и эдак, и все никак не могла понять, к чему он сказал такое. У Вика и прежде была слабость изъясняться загадочно, а уж после того, что с ним случилось… Стас — тот вообще только таинственно улыбался.
        Лена вспомнила вопрос, который занимал ее очень давно: хватило бы у нее душевных сил и самообладания жить совсем без тела, запертой в Ирии?.. Не деградировала бы она здесь, за кулисами невидимой сцены?.. Лена посейчас не знала на него ответа. Не знала она ответа и в отношении Стаса и Вика. Пока они казались удивительно спокойными. Как будто им на самом деле было все равно… или просто они слишком устали, чтобы им было не все равно.
        Лена с внутренним трепетом спросила у них, почему они не ушли в Пустыню. В серых глазах Вика мелькнули искорки солнца — но лишь потому, что солнце просвечивало сквозь них. Он улыбнулся и не ответил. Станислав Ольгердтович молча потер подбородок. Кажется, его мучила легкая щетина, с которой он теперь ничего не мог поделать… интересно, а как призраки ощущают свое тело?.. Лене не хватило бы смелости задать этот вопрос.
        Ладно. Пятьдесят лет — не сто. А Сергей Петрович выдержал семьдесят, и не похоже было, что он особенно собирался деградировать. Могло быть и хуже.
        «Потому же, почему я оставил свои рисунки у тебя, я думаю,  — сказал Стас.  — Я не хочу исчезать, пока это все не закончится».
        «Что — все?»
        «Все — значит все,  — улыбнулся Вик.  — Представляешь, нам интересно, что станет с этой страной… с этой планетой. С человечеством, в конце концов. Еще сто лет назад я не смог бы предсказать, что все попрет в эту сторону. А куда они прыгнут завтра — это вообще за гранью… Конечно, больно смотреть на это. Запредельно больно. Но если научиться принимать многое как должное…» — он нахмурился.
        «Вы ведь самые старые симарглы Тринадцатого Отделения?»
        «Нет,  — сказал Станислав Ольгердтович.  — Самый старый — наш сорвиголова Рюмин. Такой старый, что у него даже фамилии не было. Он ее сам придумал немного позже. А следом за ним — с большим разрывом, надо сказать,  — идет Софья. Вик только третий. А между им и мной еще человек пять по возрасту».
        «То есть у вас есть неплохие шансы?..» — прошептала Лена.
        Вик и Стас переглянулись.
        «Думаю, пока мы вместе,  — откашлявшись, сказал Стас.  — Это… в одиночку идти намного труднее. Потому что можно забыть, куда идешь».
        Лена шла одна. Как ни странно, она шла одна. И рисковала забвением…
        «Жалко, что нам не удалось нормально попрощаться, мой друг…»
        Лежа под сосною на холме, на колком ковре из опавших игл, она смотрела вверх на потрясающе синее небо, на пухлые белые облака… на солнце, которое вставало за пустыней вопреки очевидному… и чувствовала, как золотые волны песка несут и баюкают ее.
        Она заснула…
        Или не засыпала?..
        Она по-прежнему лежала под сосной на краю пустыни, но только теперь уже полулежала… в кольце чьих-то рук. Нет, не чьих-то. Этот терпкий запах, это ощущение неожиданной твердости под рукавами черной шелковой рубашки… она запомнила, что у него необыкновенно сильные руки. Эти запястья… ладони совсем другие, почему-то. Костяшки пальцев сбиты и покраснели, тыльные стороны в ссадинах и царапинах… какие длинные царапины, полукруглые… Такие получаются от…
        — С ума сойти!  — ахнула она.  — Ты завел котенка?!
        — Почти,  — дыхание Сергей, когда он говорил, шевелил волосы у нее над ухом. Всем телом она ощущала его тело, и это было так хорошо… так божественно… совсем как в жизни… совсем как это могло бы быть.  — У кошки моих родителей свои представления, как следует встречать блудного родственника. Знала бы ты, сколько раз я подавлял желание выкинуть гадину в форточку.
        — Не смей!  — Лена извернулась и заглянула ему в лицо.
        И замерла.
        Он улыбался. Немного неумело, но Сергей явно пытался пошутить!
        Он больше не походил на смычок над пропастью. Обычный парень, симпатичный, не более того. Морщинки в уголках глаз. Легкая небритость, как будто сейчас вечер длинного дня. Маленький прыщик у крыла носа… раньше Лена ни разу не видела, чтобы у Сергея были прыщики. «Таким я люблю его еще больше»,  — вдруг, с изумлением для себя самой, поняла она. «Милый мальчик, ты так весел… так светла твоя улыбка…»
        В черных глазах плясали смешинки. Грустно плясали, надо сказать, но все же это был танец, черт побери!
        — Нет, конечно,  — вздохнул он, кривя рот в саркастической улыбке.  — Но ей это нисколько не повредило бы: родители живут на втором этаже. А эти скотинки и с седьмого падают, как ни в чем не бывало.
        — Откуда знаешь?..
        — Ольга рассказала. У нее так было один раз.
        — А она с тобой?
        — Нет. Как она покинет Омск?.. Второй раз ей такого не пережить. Но она сдержала слово. Она сказала, что сделает мне прощальный подарок. И вот…
        Он стянул резинку с ее хвостика, растрепал ее волосы по плечам. Лене захотелось, чтобы это продолжалось вечно… чтобы он вечно раскладывал рыжевато-каштановые пряди, и его тонкие пальцы касались бы ее кожи…
        — Наверное, это последняя встреча,  — сказала Лена против своей воли.
        — Да,  — он кивнул.  — Конечно, последняя.
        — Я хотела бы быть с тобой счастлива…
        — Да. Я тоже… Теперь — хотел бы.
        — А потом я поняла, что любовь — это еще не все.
        — Я тоже пришел к такому выводу.
        Она зарылась лицом в его плечо, он плотнее прижал ее к себе.
        — Я бы хотел сидеть так вечно…  — прошептал он.
        Его дыхание пахло сигаретным дымом. Пустыми обещаниями. Пеплом сгоревших надежд. Она мертва, он жив.
        — У тебя еще есть надежда,  — тихо сказала она.
        — Надежда — очень слабый заменитель вере или радости,  — фыркнул он.
        — Но все-таки лучше, чем ничего.
        — Лучше.
        — Я люблю тебя, Сережа.
        — Я тоже люблю тебя, Лена.
        Они еще долго сидели так, и он перебирал пальцами ее волосы… а потом она обнаружила, что снова лежит на холме, и ее руки сжимают не черную ткань его рубашки, а пучки зеленой травы. Но сон еще не ушел… сон еще висел в воздухе тонким запахом, тонким ощущением…
        Она протянула руку, вытащила резинку из хвостика и разбросала волосы по плечам. Намерение отличается от действия как сон от яви. Или как жизнь от смерти. Как много она намеревалась, и как мало сделала! Правда, у нее было всего девятнадцать лет, но оправдание ли это?..
        И что ей остается теперь?.. Слабое утешение, что в предложенных обстоятельствах она вела себя более или менее правильным образом?..
        «Не думай об этом. Просто пока не думай. Впереди у тебя многие годы. А пока… еще секунду назад Сергей был с тобой. Может быть, он еще не ушел. Может быть, он просто сидит под сосной и пишет что-то в своей тетрадке. И если поднимешь голову, то ты увидишь его. Но ты не поднимешь. Пока ты спишь. Пока ты спишь, все будет в порядке… Да, ты даже слышишь скрип ручки. Интересно, что он пишет там?..»
        Из мемуаров черного мага

        Конечно, я не смогу быть счастлив без нее. Вряд ли я вообще смогу. Моя душа отравлена всем этим, как колодец в пустыне, мимо которого прошла вражеская армия. Но… я должен хотя бы попытаться. Ради Лены. Потому что я жив.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к