Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / Корчевский Юрий: " Погранец Зеленые Фуражки " - читать онлайн

   Сохранить как или
 ШРИФТ 


«Погранец». Зеленые фуражки Юрий Григорьевич Корчевский

        Героическая фантастика
        НОВАЯ книга от автора бестселлеров «Самоход», «Истребитель» и «Качай маятник! Особист из будущего».
        Окончив погранучилище, наш современник едет к деду, тоже бывшему пограничнику, чтобы похвастаться первыми офицерскими погонами и зеленой фуражкой,  — но поезд прибывает в советское прошлое, на западную границу СССР сразу после подписания пакта Молотова -Риббентропа.
        «Попаданцу» предстоит строить новую заставу на берегу Буга, ловить местных националистов, вредителей и немецких диверсантов, а главное — готовить своих бойцов к надвигающейся войне, которую уже никто не в силах предотвратить. «Погранец» из будущего знает, что его заставе суждено принять бой на рассвете 22 июня 1941 года…


        Юрий Корчевский
        «Погранец». Зеленые фуражки


                
        

* * *


        Не бери с собой на войну белый флаг.


        Глава 1
        Неожиданность

        Деда Василия Федор уважал, да что там — любил. По мере возможности он навещал его, хотя добираться до дачи было неудобно: сначала электричкой, потом автобусом, и в конце — еще полчаса пешком. Зато дача была расположена вдали от городов, воздух чистейший; рядом речка с чистой водой, в которой водились раки. И с грядки все можно есть, не опасаясь отравиться химикатами.
        Стар уже дед, восемьдесят шесть ему, но держится молодцом. Конечно, после смерти бабушки сдал немного, но еще сам себя обихаживает.
        — Я старый вояка, меня Гитлер не сломал!  — торжественно заявлял он и поднимал вверх кулак.
        В свое время дед окончил школу пограничной охраны и войск ОГПУ, которая была в Москве. Служил на погранзаставе, охранял западные рубежи Родины, потом воевал. О службе, особенно в военное лихолетье, рассказывал неохотно, видимо, воспоминания были тяжелыми.
        После окончания школы Федор поступил в это же учебное заведение, правда, оно неоднократно меняло свое название. То оно было Московским военно-техническим училищем НКВД имени В.Р. Менжинского, то Московское пограничное училище МГБ СССР, то Московское Высшее пограничное командное Краснознаменное училище КГБ СССР имени Моссовета. Теперь же оно именовалось Московским пограничным институтом ФСБ Российской Федерации. Окончил по специализации «оперативно-разыскная деятельность оперативных подразделений погранорганов». Сразу после выпускного заехал к родителям, похвастал дипломом и формой с лейтенантскими погонами. Впереди месяц отдыха — и на службу, первую после выпуска.
        К деду поехал — пусть порадуется за внука, все же преемственность поколений. Не служи дед в своей молодости погранцом, и еще неизвестно, какую специальность выбрал бы Федор после школы.
        Дед Василий на радостях прослезился. Охлопал Федора по плечам, кругом обошел:
        — Наша фуражка, с зеленым околышем!.. Как в моей молодости… Да ты проходи в дом, внучек, это событие отметить надо!
        — Дед, так тебе же нельзя!
        — Фронтовые сто грамм наливочки собственного изготовления не повредят!
        По-военному быстро дед собрал на стол. Закуска немудрящая: огурцы, помидоры, редиска, черный хлеб, селедка, и в центре всего этого — графин с наливкой.
        Славно посидели! Дед о начале своей службы на заставе вспоминал — служить он в 1938 году начал. Для пограничников — сложное время. После подписания пакта Молотова — Риббентропа о ненападении СССР присоединил к себе западные области Украины и Белоруссии, ввел войска в Прибалтику. В срочном порядке пришлось обустраивать новые заставы, границу. А ведь граница — это не только контрольно-следовая полоса, но и телефонные линии, агентура из местных, и много чего специфического.
        И армии пришлось туго. Старые укрепрайоны вдоль границы забросили, стали снимать вооружение, вывозить боеприпасы, продовольствие, медикаменты. В дальнейшем, в сорок первом году, такая непродуманность действий сыграла плохую роль.
        Спать они улеглись поздно, поскольку проговорили до полуночи. Но говорил в основном дед, Федор слушал. Если до учебы ему было просто интересно, то теперь кое-что из услышанного он мотал на ус, особенно по части агентурной работы — на границе без помощников из местных никак нельзя. Появился незнакомец в селе — а агентура уж сообщила.
        В большинстве случаев при проверке оказывалось — командированный или гость, к родне приехал. Но попадались лица нежелательные, стремившиеся перейти границу. Таких задерживали и передавали в территориальные органы НКВД.
        Утром Федор проснулся в шесть тридцать утра, как привык в училище. Дед уже копошился на огороде.
        — Вот, крыжовника набрал лукошко. Ты попробуй… Вкусный, спелый, в городе такого не купишь.
        Крыжовник и в самом деле оказался вкусным.
        — Дед, ты скажи, чем тебе помочь? Может, грядки вскопать или забор поправить? Мне теперь отпуск только через год дадут…
        — Какие грядки? Не осень ведь, на всех грядках растет что-нибудь. А впрочем… Полезай на чердак, там хлама за многие годы накопилось много. Разберем с тобой, что-то в мусор отправим.
        Федор натянул старый спортивный костюм и по шаткой лестнице полез на чердак. Действительно, половина чердака была забита старьем. Старая швейная машинка, ящики со старыми, еще послевоенными книгами — Горький, Казакевич, Шолохов. Здесь же Федор нашел связку старых писем, фотоальбомы — все было покрыто пылью в палец толщиной.
        Все, что он нашел, Федор спустил вниз: пусть дед решает, что нужно оставить, а что — отправить в мусорный бак.
        В самом дальнем углу чердака обнаружился коричневый фибровый чемодан без ручки, перетянутый ремнем. И его Федор спустил вниз. Обвел глазами чердак: вот теперь порядок!
        У лестницы сидел дед, перебирая находки.
        — А это что за чемодан?  — Федор расстегнул ремни и откинул крышку.
        — Что-то я не припомню…  — растерянно протянул дед.
        В чемоданчике оказалась старая форма. Выцветшая уже, без погон, с петлицами, на которых было два кубика.
        Когда Федор расправил гимнастерку, дед поднялся со ступеньки:
        — Так это же моя! Точно! В сорок втором на побывку приходил… Вишь, потрепана форма, так я на базаре за бутылку водки почти новую выменял, а эту оставил. Это ж сколько годков минуло?
        Глаза у деда молодо заблестели.
        — Я тогда салажонком был — ну, как ты сейчас. Ну-ка, ну-ка, надень, посмотрим…
        А чего же не надеть? Правда, форма была пыльной слегка, и Федор гимнастерку вытряс и брюки-галифе. Подняв облако пыли, прочихался.
        И фуражка приплюснута. Зеленый верх выцвел, в пятнах весь.
        Федор прошел в дом, переоделся. Форма пришлась впору.
        Он подошел к зеркалу, посмотрелся в него. Смешно: в форме, ремнем перетянут, в фуражке — и босиком.
        Федор не поленился, натянул носки и обулся в свои сапоги. Вот теперь другое дело! Из зеркала на него смотрел его вылитый дед — такой, каким он был на старом черно-белом, уже слегка помутневшем снимке.
        Федор вышел из дома и направился к деду — покрасоваться перед ним, но того не было. И вокруг дома что-то неуловимым образом изменилось. Почудилось Федору, что деревья вроде бы ниже стали, и растут почему-то не на своих местах. Впрочем, он к ним по приезде особенно и не приглядывался.
        Из-за забора его окликнул сосед:
        — Василий, ты чего это вырядился? Или на службу собрался?
        Федор понимал, что сосед ошибается, что он не Василий, а Федор, внук Василия. Подслеповат сосед, обознался. Ну что ж, бывает. Но уж коли маскарад получился классный, то почему бы не полицедействовать?
        Федор подошел к низкому забору из штакетника:
        — Здравствуй, сосед!
        — Доброго утречка, Вася!
        Вот блин! Может, сосед и подслеповат, но не настолько же! Деду восемьдесят шесть, а ему двадцать два — разница существенная. Но сосед как ни в чем не бывало продолжил:
        — На новое место службы едешь?
        — Еду, назначение получил.
        — Правильно сделал товарищ Сталин, что границы на запад отодвинул, все безопаснее. Теперь украинцы и белорусы по-новому заживут при народной власти. Нечего на Польшу спину гнуть.
        Федор растерялся. То, что у соседа плохо со зрением, он уже понял. Но похоже — и с головой тоже не очень… Какой Сталин, если он умер еще в пятьдесят третьем? Чудит сосед! Да ладно, можно и подыграть старику, от него не убудет.
        — Вот ты человек военный, пограничник, ответь мне — зачем мы войска в Прибалтику ввели?
        — Не могу знать! Я человек военный, как вы заметили, и мое дело — приказы исполнять. А политика в верхах делается.
        — Так-то оно так…
        Сосед наклонился ближе, обдав Федора запахом чеснока и перегара:
        — Только я бы немцам не доверял… Пакт Молотова и Риббентропа дело, может, и нужное в данной политической ситуации. Воевал я с немчурой в четырнадцатом и пятнадцатом годах. Силен немец и коварен, своего не упустит. Вспомни историю, все время немцы в нашу сторону с вожделением смотрели, землицы-де плодородной у русских много…
        — Полезут — укорот дадим. Чай, сейчас не четырнадцатый год, армия наша сильна…
        — Знамо дело, не четырнадцатый, а тридцать девятый!
        Да сосед просто сумасшедший! Какой тридцать девятый? Дед-то радио слушает?
        И Федор решил, что пора заканчивать беседу с придурковатым соседом:
        — Извините, у меня дела.
        — Понимаю, дело военное…
        Федор вернулся в дом.
        Обстановка в доме у деда Василия была старой, еще послевоенной. «На мой век хватит»,  — говаривал старик. Но телевизор относительно новый был — как и радиоприемник.
        Однако сейчас ни того, ни другого не было, а в углу висел черный рупор проводного вещания. Что-то раньше его Федор не видел…
        Он подошел, повернул ручку громкости. Тарелка зашипела, потом послышался «Интернационал». И слова диктора, которые повергли Федора в шок: «Передаем последние новости. Сегодня, третьего сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года шахтеры-стахановцы установили новый рекорд по добыче угля…»
        Диктор продолжал передавать другие новости, но Федор их уже не слышал. Выходит, не врал сосед, не бредил старыми воспоминаниями. Произошло нечто странное, необычное: надел он, Федор, форму деда и попал в предвоенный тридцать девятый год.
        Федор хлопнул себя по лбу — как же он сразу не догадался? Форму надел — попал в тридцать девятый год, а снимет — вернется в свое время!
        Он расстегнул ремень, мигом сбросил гимнастерку, стянул сапоги, снял брюки… и ничего не изменилось. Рупор в углу вещает, телевизор не появился.
        Как был, в трусах, Федор выскочил во двор. Соседа там уже не было.
        Федор заметался по огороду, подбежал к калитке.
        В конце улицы показался грузовик.
        Федор дождался, пока он подъедет ближе.
        Это оказалась полуторка — грузовик «ГАЗ-АА», на полторы тонны груза, далекая предшественница «Газели». И номера на ее заднем борту были четырехзначные, без букв — такие были до войны.
        Федора пробил холодный пот — он же не явится к новому месту службы! Позорище! Вот это он попал! И как выбраться из этой передряги, он даже не представляет.
        Вернувшись в дом, он со зла пнул ногой сапог, отлетевший в угол. Ситуация, невозможная в принципе! Ну почему это произошло именно с ним?
        Федор открыл шкафчик и обнаружил там бутылку водки. Наклейка на бутылке убогая, вместо серьезной пробки или «бескозырки»  — сургуч. Тоже мне, защита от подделки! А впрочем, все заводы Союза были казенными, о подделках никто и слыхом не слыхивал. Не было денег на водку — делали самогон или бражку.
        Федор налил в стакан на три «булька», ровно соточку, и выпил. Нормальная водка, не химия — из пшенички. Помотав головой, бухнулся на табурет — надо было обдумать положение, в которое он попал. Однако ничего дельного в голову не приходило. Понятно, что он каким-то образом оказался в 1939 году. Вернуться назад, в свое время, возможности пока нет. Но Федор верил, что эта метаморфоза временная.
        Конечно, жизнь продолжается, и поскольку это произошло, столько, сколько будет длиться данная метаморфоза, он побудет в шкуре деда Василия. Дед же выжил, а чем он, Федор, хуже?
        Решив так, Федор развил кипучую деятельность. Снова одевшись-обувшись, он стал осматривать дом и быстро обнаружил небольшой чемоданчик. Почти у всех военных такой есть, называется «тревожный».
        Федор отщелкнул два маленьких замочка. Ба! В чемоданчике лежали бритва и принадлежности, командирский ремень с портупеей и кобурой.
        Он взял в руки ремень — вес был ощутимым. В кобуре — почти новый пистолет «ТТ», год выпуска — тридцать восьмой. Пистолет не потерт, лежал на складе. Федор выщелкнул магазин, и на его ладони медным блеском засветились патроны.
        И документы он нашел в тумбочке. Удостоверение командира, на котором было фото деда и стояла его фамилия. А еще — предписание прибыть в Дубицу и воинское требование на поезд Москва — Брест. Кроме того, денежный и вещевой аттестаты и наличные деньги. Купюры были непривычно крупными, с Лениным на лицевой стороне. Федор пересчитал деньги — их оказалось двести десять рублей. Много это или мало? Знать бы еще цены!
        Он прошел на кухню и снова уселся на табурет. Думай, не думай — жизнь поставила его в такие условия, что выбора нет. Вот пойди он сейчас в милицию или НКВД, чьим структурным подразделением были погранвойска, и заяви о происшедшем — что будет? И к бабке-гадалке не ходи — запрут в психбольницу. Не бывает такого, что произошло с ним. Скажи кто-нибудь ему об этом — сам бы не поверил. Но это значит, что придется принимать правила игры, жить вместо деда и служить по его документам.
        Тридцать девятый год уже больше чем наполовину пройден, впереди страну ждут суровые испытания. И он сейчас единственный, кто достоверно об этом знает. Значит, решено! Для всех он — Василий Петрович Казанцев, и свое имя ему придется на время забыть. А раз так, нечего рассиживаться.
        Федор снял старый ремень и опоясался дедовым — с портупеей и кобурой. Оружие должно быть при командире, а не в чемоданчике. Документы в нагрудные карманы гимнастерки определил, деньги — в карман брюк. Выключил радио, взял в руки чемоданчик, запер дверь и ключ на притолоку определил. Дед всегда его сюда клал, пусть и теперь тут лежит.
        У первого же прохожего спросил дорогу на вокзал, куда и направился. А дальше — электричкой до Москвы, перебрался на Белорусский вокзал.
        Москва его удивила. Улицы были малолюдны, и машин мало, не то что в его время.
        После приобретения билета поезда ему пришлось ждать четыре часа. За это время в зал ожидания дважды заходили патрули — милицейский и воинский. Но Федор их не интересовал, и они обходили его стороной. Федор понял, что выглядит он натурально, и успокоился. Все же была раньше неуверенность, тревога даже.
        При посадке на поезд возникла толчея. Толстый дядька, втиснувшийся в купе, закинул чемодан на полку и тяжело уселся, обмахиваясь платком.
        — Вы до Минска едете, товарищ командир?  — поинтересовался он у Федора.
        — Дальше, до Бреста.
        — Понимаю, военная тайна. Вы уж меня простите за любопытство, самому следовало догадаться — верх-то у фуражки зеленый. А я в командировку… Я в наркомсвязи работаю. Давайте отобедаем! Жена, как всегда, половину чемодана едой набила. А жарко, попортится все. Не пропадать же добру!
        Кто бы отказывался?
        Попутчик вытащил из авоськи вареную курицу, пирожки, огурцы, варенные вкрутую яйца, и даже спичечный коробок с солью.
        — Ах, беда!  — вдруг засуетился толстяк.
        — Что такое?
        — Хлеб забыли положить…
        — Но ведь пирожки есть!
        — Верно! Они с луком и яйцом. Сейчас у проводника чай возьмем и приступим.
        — Сидите, я сам схожу.
        Дядька уже в возрасте, а Федор молод. Он и сбегал по-молодецки, принес два стакана чаю в подстаканниках. По дороге отметил про себя: «Где сейчас такие увидишь? Почти музейная редкость, напитки чаще в пластиковых стаканчиках дают».
        Мимо окон тем временем уже проплывали окраины Москвы, да рановато они кончились. Федор только удивился, как расстроилась в его время столица.
        Поезд был скорый и шел быстро. Но на каждой крупной станции стоял подолгу, поскольку паровоз заправлялся водой. Федору было странно и непривычно слышать его пыхтенье. А еще на станциях дежурный давал сигнал к отправлению маленьким колоколом. И пассажиры, еще бежавшие к колонкам с горячей и холодной водой, торопились назад, к вагонам.
        В Минске попутчик сошел, и до Бреста Федор ехал в одиночестве. А в Бресте прямо на перроне случилась проверка документов. Что поделаешь, пограничная зона.
        Документы проверяли у всех поголовно — милицейские патрули и пограничники. Среди прибывших едва ли не половину составляли военные всех родов войск. Прибывшие командиры направлялись в Брестскую крепость, на строительство укрепрайонов, которое так и не было завершено к началу войны.
        Когда пограничный наряд проверил документы Федора, старший наряда спросил:
        — Куда направляетесь, товарищ лейтенант?
        — В Дубицу.
        — А, в погранкомендатуру… Штаб погранотряда в Бресте. Вы бы лучше сначала в штаб…
        — Как его найти?
        — От привокзальной площади направо, там увидите.
        — Спасибо.  — Федор подхватил маленький чемоданчик.
        Брест был знаменит своей крепостью, проявившей стойкость и упорство в обороне. Однако сам город был маленьким и захолустным, и жизнь его до прихода наших войск протекала тихо и незаметно.
        Федор, предъявив при входе документы часовому, прошел в штаб, к кадровику. Тот внимательно изучил все документы и вписал Федора в списки личного состава.
        — Пройдемте к начальнику отряда, надо представиться.
        Федор оправил форму, согнав складки гимнастерки сзади, под ремень.
        Начальник отряда оказался майором, довольно молодым — лет тридцати — тридцати двух. Когда Федор доложил о своем прибытии для продолжения службы, он обрадовался:
        — Садись, Казанцев. Рад пополнению. Не хватает кадров, особенно грамотных. На некоторых заставах обязанности начальников исполняют старшины из числа старослужащих. Честно скажу, ситуация сложная. Граница не обустроена, даже не везде есть контрольно-следовая полоса. Лошадей не хватает, пулеметы только ручные, со связью проблемы… Но это период становления. Другое хуже — население к нам настороженно относится. Сколько лет под поляками жили! Контрабандисты объявились, полагаю — и агенты иностранные есть. Потому ухо востро держи! С населением контакты налаживай, своей агентурой обзаводись. Сам понимаешь, они наши глаза и уши в приграничной полосе. Назначаю тебя начальником восьмой заставы, она под Дубицей. Начальнику погранкомендатуры я позвоню, он тебя на заставу отвезет и личному составу представит. А сейчас зайди к моему заму по разведке, он тебя в курс введет. Потом к заму по снабжению, получи карты и все, что полагается. Время шестнадцать часов, и сегодня в Дубицу ты уже не успеешь. А завтра в восемь утра — к начальнику штаба. Он в Дубицу едет и тебя подбросит. Желаю удачи!
        — Спасибо, товарищ майор!
        На ночь командир комендантского взвода определил Федора с ночлегом в казарме. Однако ему не спалось. Как-то получится со службой на заставе? Опыта не было, а тут еще и время другое, другие условия — справится ли?
        Утром подъем в казарме рано, но Федору не привыкать к жесткому армейскому режиму. Он поднялся бодро, умылся-побрился, позавтракал в солдатской столовой. Не успел закончить завтрак, как за ним появился посыльный:
        — Товарищ лейтенант, Савельев вас ожидает.
        — Это кто?
        — Начальник штаба, он уже у машины.
        Федор посмотрел на часы — было без пяти восемь. Он подхватил чемоданчик и бегом кинулся к штабу.
        У крыльца стояла «эмка»  — довольно потрепанная, а перед ней, покуривая папиросу, в нетерпении прохаживался капитан.
        — Ждать себя заставляете, лейтенант!
        — Простите, я вовремя.
        Ехали молча. Видимо, капитан был раздражен и поэтому погрузился в свои думы.
        По приезде в Дубицу Савельев представил Федора начальнику комендатуры и укатил.
        — Звонили мне о тебе, Казанцев. Опыта службы на границе нет?
        — Никак нет, я сразу после училища.
        — Ситуация непростая, заставы практически нет. Личный состав есть, но — ни здания, ни вышки, ни полосы следовой… Связисты работают, тянут линию связи. Словом, тебе все придется делать самому — и строить, и службу нести. Мало того, лошадей не хватает. По штату на заставе сорок два человека, включая тебя, и охраняемый участок десять километров.
        Начальник комендатуры раздвинул шторки, за которыми оказалась карта.
        — Участок твоей ответственности — от Збунина до Леплевки. Граница по реке Западный Буг идет, не ошибешься. Связь пока по полевому телефону, и то с комендатурой. Сам понимаешь, на случай прорыва с сопредельной стороны или других происшествий. Связи с соседними заставами у тебя, впрочем — как и у других, нет. Но это вопрос времени. К населению присматривайся: там белорусы и поляки, и настроенные против советской власти есть. Нужно будет что — обращайся. На заставу тебя отвезет мой зам по оперативной работе, старший лейтенант Загорулько.
        Начальник комендатуры постучал в стену. Через минуту в кабинет вошел молодой старший лейтенант.
        — Вызывали, товарищ капитан?
        — Представляю тебе начальника восьмой заставы лейтенанта Казанцева. Знакомьтесь.
        Офицеры пожали друг другу руки.
        — Отвези лейтенанта на заставу, представь личному составу, введи в курс дела.
        — Слушаюсь.
        На заставу ехали на грузовике. Впрочем, трястись по грунтовке им пришлось недолго, с полчаса. Остановились на лесной поляне — среди деревьев стояли две большие армейские палатки.
        Федор перепрыгнул через борт, осмотрелся.
        — А где застава?
        — Пока в палатках.
        Федор мысленно чертыхнулся. Осень на носу, зима не за горами… В палатках и летом не всегда комфортно, а уж зимой!
        К старшему лейтенанту подбежал старшина, явно из старослужащих, лет тридцати. Кожа на лице продубленная, как бывает у людей, проводивших большую часть дня на улице.
        — Здравия желаю, товарищи командиры. Служба на восьмой заставе идет по расписанию, происшествий и больных нет. Докладывает исполняющий обязанности начальника заставы старшина Безверхов.
        — Кончились твои временные полномочия, Петр Васильевич. Представляю тебе начальника заставы, лейтенанта Казанцева Василия Петровича. Строй личный состав, представим командира. Советом и делом помоги, ты-то уже обжился.
        — Да какое там «обжился», товарищ командир! Сам без году неделя тут…
        По приказу старшины личный состав заставы построился. Большинство пограничников — второго года службы, успели послужить на заставах старой границы.
        Загорулько представил бойцам нового командира, сказал краткое слово. Потом старшина провел Федора вдоль строя, представляя бойцов. Конечно, все фамилии Федор сразу не запомнил.
        Загорулько сразу укатил, пообещав через пару дней наведаться.
        — Старшина, в строю всего тридцать человек было. Остальные в нарядах?
        — Так точно!
        — Какие планы, Петр Васильевич?
        — Теперь вы начальник, вам и решать.
        — Так не пойдет, вместе надо заставу обустраивать. Казармы нет, осень на носу, личный состав в палатках… Вышки — и той нет.
        — Целиком согласен!
        — Среди бойцов есть люди, владеющие строительными специальностями?
        — Не знаю.
        — Плохо, старшина. Боец должен быть одет, обут, накормлен и спать под крышей. Пойдем знакомиться с бойцами поближе.
        Они прошли в палатку. Федор достал из командирской сумки бумагу и карандаш — во время бесед с бойцами он записывал, кто и кем до армии работал и что умеет делать. К полудню он уже имел об этом представление — на заставе оказался и плотник, и печник.
        — Старшина, с завтрашнего дня приступаем к обустройству. Всем свободным от нарядов валить лес, будем ставить вышку и одновременно казарму.
        — Инструментов нет, материалов — тех же гвоздей.
        — Лошадь есть?
        — Две строевых.
        — Зови плотника, надо определить, какие инструменты и материалы нужны.
        После опроса вырисовывался список необходимого, и довольно внушительный: топоры, пилы, гвозди, стекло — почти на весь лист.
        — С утра в комендатуру еду,  — предупредил старшину Федор.  — Что-нибудь еще надо?
        — Гречку и рис для кухни, а также миски и ложки — не хватает.
        Федор записал и это. Не дело, когда бойцы из походных котелков едят, необустроенность такая.
        С утра Федор уже был в комендатуре, подал заявку на инструменты и материалы.
        Зам по снабжению удивился:
        — Ты что, Казанцев! Твоя застава не одна!
        — Осень на носу, за ней зима… Каждый погожий день использовать надо.
        — Ладно,  — смягчился зам по снабжению,  — что смогу — доставим.
        Следующим днем на заставу пришел полный грузовик. Главное — инструменты привезли: топоры, лопаты, кирки, пилы, молотки, несколько мешков цемента — дефицит по тем временам. А еще гвозди, скобы, петли дверные. Этим же днем построили на отшибе туалет и умывальник.
        Стройка продвигалась трудно. Приходилось валить лес, распиливать его на бревна. Первым делом необходима была наблюдательная вышка — с нее было видно почти весь участок границы, закрытый за заставой. Без вышки, в отсутствие проводной связи, не говоря уж о рациях, которых вообще не было — даже в комендатуре и отряде, было сложно. В случае перехода границы связь наряда с заставой — только ракетой из ракетницы, свистком или выстрелом. А без вышки что и как увидишь, если вокруг высоченные сосны?
        Через месяц пограничники построили бревенчатую казарму. Как выглядит типовая застава, Федор знал, но сейчас все приходилось создавать в урезанном виде.
        Получился длинный барак. Казарма, каптерка для старшины, комната для самого Федора, «оружейка» со складом боеприпасов.
        Потом взялись за кухню — делать ее в одном корпусе с казармой Федор побоялся. Строения деревянные, вспыхнет из-за случайно выпавшего из печи уголька — быть беде.
        Дел было невпроворот. На лошадях, хоть они и строевые, понемногу вспахали контрольно-следовую полосу, обустроили при заставе две огневые точки для пулеметов. Тут уж Федор себя похвалил в душе.
        Для строительства деревья вокруг поляны вырубили, заодно и расширив пространство вокруг казармы. Случись нападение — никто из-за деревьев незамеченным не подберется и гранату не кинет.
        Уставали пограничники сильно. Никто с них обязанности по несению службы не снимал, короткий отдых после наряда — и на стройку. Никто, однако, не роптал, все понимали — для себя делают, осень и зиму в теплом и сухом помещении будут встречать, а не в продуваемых ветром палатках. Впрочем, после завершения строительства казармы палатки убрали.
        Тем временем зарядили моросящие дожди, по ночам стало прохладно, и Федор снова отправился в комендатуру — надо завезти шинели, шапки, валенки. Как без валенок и тулупа караул на вышке отстоять, если там, наверху, ветер все время, и укрыться негде?
        Временные сложности терпели, верили — наладится все. Народ не был избалован удобствами, все были работяги и держать инструменты в руках умели. Да и Устав требовал: воин должен стойко переносить все тяготы службы. Вот с грамотой плоховато было: если пограничник имел семь классов образования, так, считай — почти академик.
        Периодически начальство наезжало, чаще — из комендатуры, реже — из отряда. Погранотряд — это 4 —5 комендатур, рассчитан на охрану 128 —130 километров, 20 —25 застав и 1400 —2000 личного состава.
        А начальство при инспекциях находило все новые и новые недостатки. То стрельбы давно не проводились, то бойцы не стрижены, и все проблемы — на начальнике заставы. А еще зам по разведке из погранотряда укорять стал, что Федор до сих пор агентами из числа населения не обзавелся.
        Федор не выдержал, вспылил:
        — А вы хоть представляете, что нам заставу пришлось с нуля строить и границу обустраивать? Потому на строевых лошадях пахали, колючку тянули, столбы ставили пограничные? И от несения службы никто не освобождал, а на заставе всего сорок два человека, считая меня?
        — Знаю, лейтенант. На других заставах ситуация не лучше, а то и похуже будет. Потому взыскание пока не накладываю. Но это пока…
        Большая часть строительных и хозяйственных работ была уже позади, связисты тоже закончили работы по проводной связи. Теперь все наряды и секреты могли связаться с заставой. В укромных местах были оборудованы розетки связи, каждый наряд имел телефонную трубку и мог подключиться.
        Федор организовал стрельбы, тем более что неделю назад застава получила станковый пулемет «максим». Выбрали участок на лугу, мишени у склона небольшого холма поставили — не приведи Господь, чтобы пули на сопредельную сторону попали, международного скандала не избежать. Тем более что Польшу немцы уже оккупировали. Сам Федор ни одного немца живьем на той стороне реки не видел, но наряды докладывали, что вместо польских пограничников немецкие наряды ходят.
        Большая часть пограничников стреляла посредственно. Да и откуда взяться меткой стрельбе, если за три месяца службы Федора на заставе это первые стрельбы? Для хорошей стрелковой подготовки постоянная практика нужна, а сейчас бойцам по две обоймы выдали, десять патронов всего…
        Но два бойца из личного состава порадовали. Якут Егор Борисов все пули из винтовки в десятку уложил, пояснив, что у них каждый мужчина — прирожденный охотник. А еще — старшина Безверхов. Он с блеском отстрелялся из пулемета, поразив короткими очередями все мишени.
        — Петр Васильевич, не ожидал я от вас такой стрельбы!  — порадовался Федор.
        — В прошлом году на соревнованиях в отряде первое место взял и часы выиграл,  — не удержался старшина. Он достал из кармана часы и продемонстрировал всем выгравированную на крышке надпись: «Победителю в стрельбе. 1938 год».
        — Ну, коли так, старшина, бери шефство над отстающими — трое норматив не выполнили. Натаскивай их, каждый день по три выстрела каждому. Только для начала сам винтовки пристреляй.
        — Слушаюсь.
        Огневую подготовку проверяющие должны были по плану смотреть через месяц, и потому ударить в грязь лицом было нельзя. Хуже обстояло дело с агентурой из числа местных жителей, вернее — ее не было совсем. Ближайшая деревня была в километре от заставы, туда и решил наведаться Федор. Есть же сельсовет, должны подсказать, кто лояльно к советской власти относится, на кого опереться можно. Председателями сельсовета ставили партийных, и, стало быть, либо комсомольская, либо коммунистическая ячейка, но быть должна. На них и надо опираться в первую очередь.
        Федор предупредил старшину, куда идет — без этого нельзя. Случись происшествие, старшина должен знать, где искать командира.
        Поля были уже скошены, и Федор брел по стерне. Дорога из-за недавно прошедших дождей была в лужах, размыта, грязь липла к сапогам, и шагать по стерне было удобнее.
        Только он прошел сотню метров, как увидел идущего навстречу, судя по сумке и велосипеду, почтальона. Велосипед в деревне был в то время большой редкостью.
        — Дзень добрый, пан командир!  — снял помятую шляпу почтальон.
        — Добрый!  — отозвался Федор.  — Только я не пан, а товарищ командир. Нет больше панов.
        — А и пусть так,  — согласно кивнул в ответ почтальон.  — Я так думаю, вы с заставы?
        — С заставы, командир я. А вы кто?
        — Почтальон я, Кейстутом зовут.
        — В деревне всех знаете?
        — А как же!
        — Сельсовет в деревне где?
        — В веске? Так в школе, только вход другой. Да там флаг красный висит, увидите.
        — Спокойно в деревне?
        — Ни драк, ни скандалов. Ну, выпьют иной раз горилки, а так — спокойно. Только к новым деньгам никак привыкнуть не можем, раньше-то польские злотые были.
        — Привыкнете! Счастливого пути!
        — И вам удачи!  — почтальон скинул шляпу и поклонился.
        Ну и порядки у них здесь! Шляпы снимают, кланяются, паном называют…
        Сельсовет Федор действительно отыскал быстро — по флагу. Председателем оказался бывший учитель из местных, принявший советскую власть, человек умный и грамотный, но не коммунист. Как тогда говорили, из сочувствующих.
        — Здравия желаю,  — поздоровался Федор.  — Моя фамилия Казанцев, я начальник погранзаставы, что по соседству с вами.
        — Рад видеть. Наслышан о вас. А я председатель сельсовета Урсуляк Грынь.
        Мужчины пожали друг другу руки.
        — Простите, Урсуляк — это имя или фамилия?  — вежливо осведомился Федор.
        — Фамилия, а зовут меня Грынь. Да вы садитесь. Каким ветром к нам?
        — Познакомиться пришел, обстановку выяснить.
        — Спокойно в селе, притихли все. Кто советскую власть не принял, в Польшу сбежали. Было три семьи богатеев. Один мельницей владел, второй — магазином, третий — корчмой.
        — Польша под немцем сейчас.
        — Знаю, в исполкоме сказали.
        — Антисоветских элементов в деревне нет?
        — Крестьяне остались, забитые. Беднота кругом! Да вы сами по хатам видели, все крыши соломенные — кроме тех домов, которые богатеям принадлежали. Они под черепицей. Шик деревенский!
        — Комсомольцы в деревне есть?
        — Нет.
        — Плохо.
        Федор задумался. Ни коммунистов в деревне, ни комсомольцев, фактически — один председатель сельсовета, только на него и опереться можно. Но хоть ситуацию прояснил…
        — Если что подозрительное заметите, пошлите надежного человека на заставу — все ближе, чем в Дубицу.
        — Сделаю. После смены власти люди осторожничать стали, больше о погоде говорят, о видах на урожай. Боятся…
        — Чего же?
        — Оперуполномоченный НКВД приезжал неделю назад, местных богатеев искал. Только их и след простыл, сбежали. Люди испуганы, поляки много говорят о сталинских застенках, о Сибири.
        — Пропаганда!  — невольно вырвалось у Федора слово, которое он еще не употреблял.
        — Вот и я так говорю,  — поддержал его председатель.
        — Ну, здоровья вам и удачи. Поблизости еще деревни есть?
        — Село Михалки. Еще пару километров отсюда.
        — Спасибо.
        В это село Федор решил сегодня пока не ходить, отложить на завтра. Да только планы его нарушило ночное происшествие.
        В три часа ночи его разбудил дневальный:
        — Товарищ лейтенант, проснитесь!
        — А!  — подскочил на кровати Федор.
        — Наряд звонил, телефонируют — через КСП следы кабана.
        — Поднимай тревожную группу. Да, не забудь разбудить Борисова.
        — Он как раз в наряде, сам звонил.
        — Проводника и собаку!
        — Товарищ лейтенант, дождь идет. Собака след не возьмет.
        Вот черт! Спросонья, что ли, но он не услышал, как дождь по подоконнику шелестит, по крыше. Собака и в самом деле не поможет.
        Неделю назад из питомника привезли двух овчарок, и с ними прибыли проводники, обучавшие собак. А еще застава пополнилась пятью лошадьми для тревожной группы. Пришлось в срочном порядке делать большой навес, а в ближайшие дни необходимо ставить настоящую конюшню со стойлами да озаботиться сеном. Но поскольку время сенокосов прошло, придется выпрашивать или покупать у селян. Одним овсом кормить лошадей нельзя, живот пучить будет.
        Пока Федор размышлял, оделся. Тревожная группа из трех бойцов была уже готова, сапогами грохотала по полу.
        — Готовы?
        — Так точно!
        — Седлайте лошадей!
        Несколько секунд Федор раздумывал — брать ли с собой недавно полученный автомат «ППД». На заставы дали по одному экземпляру — для усиления огневой мощи тревожных групп. Решил — не стоит: весит много, достаточно бойцов с винтовками. И тем более что для ближнего боя, коли он случится, есть пистолет.
        Набросил на плечи плащ-накидку. Дождь мелкий, нудный, но если долго под ним находиться, вымокнешь до исподнего.
        Бойцы оседлали лошадей не только для себя, но и для Федора. Рванули с места, сразу пустив коней галопом.
        Тропа вдоль берега реки была известна им вплоть до мельчайшего поворота, и в нужных местах Федор припадал к шее коня, чтобы не выбило из седла низко растущей веткой.
        Десяток минут скачки — и на тропе показался наряд, старшим которого был ефрейтор Борисов.
        — Однако, товарищ лейтенант, следы через КСП идут, с порубежной стороны, кабаньи. Только это не кабан был.
        Федор спрыгнул с коня:
        — Показывай!  — и включил фонарь.
        Следы уже напитались водой, но прослеживались четко.
        — Объясни, почему ты решил, что он в наш тыл шел?
        — А поглядите, комочки земли по ходу движения отброшены.
        — Пусть так. А кабаны плавать умеют?
        В этом вопросе Федор сомневался. Кабан практически — та же свинья, только дикая. Все, что он знал о кабанах — так это то, что они любят желуди.
        — Еще как! Не любят, больше в грязи предпочитают валяться, чтобы от живности избавиться, от блох и клещей. Но плавают.
        — Хорошо, пусть он перебрался на наш берег. Следы похожи на кабаньи, так?
        — Так. Однако это не кабан.
        — Объясни!
        — Кабан, когда бежит, оставляет следы парные: два следа от передних ног, два — от задних. А когда идет, то не как иноходец. А здесь?
        — Ты хочешь сказать, что по КСП прошел человек, используя копыта кабана?
        — Так точно!
        — Может, тревога ложная? Ну, скажем — косуля прошла или другое животное… Кабарга, например.
        — Они легкие, копыта у них меньше, а здесь видно, что вес большой был. Смотрите,  — якут опустил в след от копыта палец, полностью погрузившийся в воду.
        — Думаю, человек груз нес, мешок небольшой.
        — Давно прошел?
        — Сыро, определить не могу.
        — По следу идти сможешь?
        — Попробую, однако.
        — Слушать мою команду,  — выпрямился Федор.  — Боец Комаров, остаешься в наряде за старшего, вместо Борисова, продолжайте обход КСП. Боец Кушнир, возвращаешься с лошадьми на заставу. Остальные — за мной! Борисов, веди!
        Группа получилась всего из трех человек.
        Первое время Борисов шел быстро. Один раз он показал Федору на сломанную ветку:
        — Тут он прошел.
        А еще через полсотни метров Борисов вдруг остановился:
        — След потерялся.
        — Ну не поднялся же он в воздух, Борисов? Ищи!
        — Стойте здесь, а то следы затопчете,  — и Борисов начал описывать круги. Вскоре он выбрался из кустов:
        — Вот, смотрите!
        В руках ефрейтор держал четыре дощечки, каждая по размеру — со ступню, с креплением для рук или ног, вроде лыжных. Снизу к дощечкам были приделаны кабаньи копыта.
        Хитро! Не каждый, видя оставленные следы, догадается, что это не кабан прошел, а человек.
        — Молодец, Борисов! Теперь человеческий след найди. Судя по направлению следа, нарушитель идет в веску.
        — Так точно! До нее с полкилометра будет…
        — Догоним?
        — Сомневаюсь. Темно, след искать надо. Нарушитель, однако, в веске уже, если дальше не пошел.
        — Тогда ходу!
        Борисов шел впереди зигзагом, а где след на траве или стерне был хорошо виден, даже бежал. Федор и боец Гапоненко не отставали.
        Они добрались до спящей деревни. Слышно было, как лениво перебрехиваются псы во дворах. Но что делать дальше? Когда Федор учился в училище, все было понятно. Но теория — это одно, а практика может подкидывать случаи непредсказуемые. Однако и стоять, теряя время, нельзя.
        — Борисов, обойди деревню по периметру. Вдруг нарушитель дальше пошел, скажем — к Михалкам?
        — «По периметру»  — это как?
        — Вокруг. Нам важно знать, нарушитель еще в деревне или уже ушел из нее.
        — Понял, исполняю,  — отозвался Борисов.
        — Гапоненко, бегом на заставу! Пусть старшина подмогу вышлет, пять человек верхом.
        — Есть!
        Гапоненко побежал к заставе, оскальзываясь и взмахами рук помогая себе удержаться. Если бегом, то до заставы двадцать минут. Да пока старшина людей поднимет, лошадей оседлает, да пока сюда домчатся… Вот и выходит, что раньше, чем через сорок — сорок пять минут помощи ждать не приходится.
        Федор встал за дерево. От дождя оно не спасало, но со стороны заметить его было сложнее. Он еще не знал, что предпримет, но план в голове уже созревал. Надо было дождаться утра, окружив деревню пограничниками. Борисов, да еще пятеро — получится редкая цепь. Но ведь и деревня невелика… А ему самому, прихватив председателя сельсовета, надо пройтись по домам. Председатель должен знать в лицо всех местных и пришлого сразу найдет. Если же нарушитель в село пойдет, будет хуже. В селе жителей намного больше, дворы разбросаны, и чтобы его окружить, личного состава всей заставы не хватит.
        И еще беспокоило Федора — он о нарушении границы в комендатуру не сообщил, ведь вначале было телефонирование Борисова о кабаньих следах… Если в комендатуру сообщать о следах всей живности, которая КСП пересекла, его за придурка примут.
        Эх, как не хватает связи! В деревне — и то телефона нет.
        Где же Борисов? Повезло заставе с этим бойцом, настоящий следопыт. Собака в дождь след не возьмет, а якут быстро разобрался, что след кабана — всего лишь маскировка, и он привел к деревне. Надо бы его отметить.
        Из темноты показалась фигура человека. Нако-нец-то!
        Однако выходить из-за своего укрытия Федор не торопился. А когда мужчина приблизился, Федор вдруг понял, что это не Борисов. Тот в плащ-накидке был, она без рукавов. У этого же руки четко различимы. К тому же неизвестный направился в сторону границы.
        Федор достал из кобуры пистолет и шагнул из-за дерева в сторону:
        — Стой! Руки вверх, а то стрелять буду!
        Неизвестный бросился бежать.
        Федор выстрелил вверх, предупредительным, и почти сразу же со стороны неизвестного в его сторону прозвучал прицельный выстрел — Федор увидел вспышку. Следом — еще один, но со стороны деревни, и неизвестный упал.
        Стрелял Борисов, он и сам бежал от околицы деревни к лейтенанту.
        — Вы живы, товарищ лейтенант, не ранены?
        — Я-то жив, а этого зачем ухлопал?
        — Боялся — уйдет, однако. Дождь, темно, до леса недалеко…
        — Борисов, я же на занятиях не раз говорил — по ногам стрелять, чтобы допросить потом можно было! Зачем приходил, к кому, с какой целью… Эх!
        Они подошли в неизвестному.
        Пуля попала в спину. Федор коснулся, потом перевернул тело. Не дышит. Пуля прошла навылет, вырвав из телогрейки на груди изрядный клок, который уже пропитался кровью.
        Федор посветил фонариком в лицо лежащему.
        — Не видел его раньше?
        — Нет, первый раз вижу.
        После выстрелов собаки в деревне остервенело лаяли, но ни в одной хате не зажегся свет. Электричества в веске не было, но были керосиновые лампы, свечи. И ни один житель не вышел на улицу, чтобы узнать, что произошло. Боязливые все.
        Через десяток минут послышался чавкающий топот копыт, и из темноты верхом на лошадях появились пограничники.
        — Товарищ лейтенант, по вашему приказанию…
        — Отставить! Кто старший?
        — Сержант Песков.
        — Расставь людей вокруг деревни в пределах прямой видимости. Да чтобы мышь из деревни не проскочила! Никого не выпускать!
        — Слушаюсь!
        — Коня своего мне оставишь.
        Песков спрыгнул с лошади и протянул Федору поводья.
        — Утром смена будет, исполняйте. А ты, Борисов, труп охранять будешь. Сам оплошал, сам и мокнуть под дождем будешь.
        — Слушаюсь.
        Глаза у якута узкие, выражение лица бесстрастное, не поймешь — разозлился или обиделся?
        Федор поставил ногу в стремя и взлетел в мокрое седло.
        — Никого к трупу не подпускать! Утром сам приеду.
        — Так точно!
        Тронув коня с места, Федор галопом понесся на заставу, благо ехать было недалеко.
        Въехав на территорию заставы, он завел коня под навес, забежал в казарму и на ходу бросил дневальному:
        — Коня распряги, под седлом он…
        Сам прошел в свою комнату, одновременно служившую ему служебным кабинетом, а ночью — спальней. Но только он взялся за трубку телефона, как в комнату вошел старшина:
        — Здравия желаю! Выстрелы я слышал…
        — Ну да, я стрелял, нарушитель мертв, а убил его Борисов. Надо звонить в комендатуру…
        До комендатуры Федор дозвонился быстро, благо по ночному времени линия не занята, а ведь на ней — не одна застава на связи.
        — Дежурный по комендатуре старший лейтенант Загорулько,  — услышал он в трубке.
        — Докладывает начальник восьмой заставы лейтенант Казанцев. На вверенном мне участке границы произошло нарушение. При попытке задержать нарушителя он стал отстреливаться и был убит.
        — Стрелять разучились?! По ногам надо было.
        — Не я стрелял, боец.
        — Я сейчас свяжусь с начальством и перезвоню тебе, ты от телефона не отлучайся.
        Федор положил трубку.
        — Вы бы, товарищ лейтенант, рапорт пока написали,  — встал со стула старшина.  — Поутру начальство нагрянет — бумагу точно спросит. Да время обязательно укажите, и действия бойцов. Главное — свое грамотное руководство преследованием нарушителя. Руководству комендатуры в отряд докладывать надо, мало того — из НКВД нагрянут.
        Верно старшина говорит, он калач тертый.
        Федор зажег лампу и уселся за стол писать рапорт. Написал уже половину страницы, но порвал — не понравилось. Начал снова — рапорт должен быть коротким, емким и понятным.
        В комендатуру сразу не позвонил, потому как не мог знать точно, что это не кабан, а нарушитель. Ошибку совершил, отправив бойца с лошадьми на заставу — пусть бы он следом их в поводу вел. Но об этом не написал.
        Пока обдумывал, затренькал телефон. Федор поднял трубку:
        — Казанцев у аппарата.
        — Приветствую, лейтенант, это капитан Сумароков. К тебе утречком подъедут Загорулько и уполномоченный из НКВД. Труп охранять!
        — Понял, товарищ капитан, уже охраняется.
        — И эти… копыта кабаньи… представь. Конец связи.
        В трубке наступила тишина, потом послышались гудки отбоя. Черт, они же эти дощечки с кабаньими копытами бросили там, где нашли, неподалеку от границы, от места перехода.
        — Старшина, подними кого-нибудь, кто отдохнуть после наряда успел — надо сменить Борисова у трупа. А он пусть ищет эти чертовы кабаньи копыта.
        Вдвоем с бойцом они добрались на лошадях до деревни.
        — Сошин, назначаю тебя на пост. Никого, кроме меня, к трупу не подпускать.
        — Слушаюсь!
        — А с тобой, Борисов, едем искать дощечки с копытами.
        На лошадях они отправились к контрольно-следовой полосе.
        Из ночной темноты раздался окрик:
        — Стой, кто идет?  — и щелчок затвора. Это наряд добросовестно нес службу.
        — Лейтенант Казанцев. Старший наряда, ко мне.
        Пограничник подбежал.
        — Старший наряда боец Комаров.
        — Мы с Борисовым по кустам пошарим, продолжайте службу.
        Как будто нюх у якута был — через несколько минут на брошенные дощечки с копытами вышел.
        — Все четыре здесь!
        Борисов был мокрый, грязный, видно было, что он основательно продрог, но на его плоском лице сияла счастливая улыбка.
        — Молодец, Борисов! Если бы ты еще и нарушителю в ногу попал, а не в спину, сержантом был бы.
        — Темно было, дождь…
        — Вот утром начальству и расскажешь об этом.
        На заставе они успели немного обсушиться. К утру дождь прекратился, но над землей низко висели темные, тяжелые тучи.
        Около восьми утра послышалось завывание мотора, и к заставе, буксуя по раскисшей грунтовке, с трудом пробилась крытая брезентом полуторка. Из кабины выбрался Загорулько, замначальника по оперативной работе, а из кузова — два командира в форме НКВД.
        — Ну, показывай место происшествия,  — после приветствия сказал старлей.
        — Откуда начнем? С места нарушения или к трупу поедем?
        Офицеры НКВД переглянулись.
        — С трупа. И еще копыта покажите.
        Борисов принес дощечки.
        — Ефрейтор Борисов. Он в наряде был, следы на контрольно-следовой полосе обнаружил, а потом и дощечки.
        Офицеры осмотрели дощечки с копытами.
        — Встречались мы уже с такими.
        Дощечки забросили в кузов, как вещдок.
        — Лейтенант, рапорт готов?  — спросил Загорулько.
        — Так точно!  — Федор вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Загорулько.
        — Садись в грузовик, Борисова возьми — едем. В кабину сядешь, дорогу показывать будешь.
        С трудом они добрались до деревни. Местами грузовик приходилось выталкивать из грязи.
        Боец Комаров, увидев в грузовике лейтенанта, вытянулся по стойке «смирно».
        — Происшествий на вверенном мне посту не произошло.
        Загорулько и офицеры НКВД осмотрели труп и сфотографировали его.
        — Лейтенант, ты знаешь, кого завалил?
        — На поражение стрелял не я — ефрейтор Борисов.
        — Да плевать кто! Это же Юзек Петровский, контрабандист! Он еще на старой границе нам крови попортил немерено. Но сколько веревочке ни виться, а конец настанет…
        Офицеры обыскали одежду убитого, но нашли только двести немецких марок, зажигалку и пачку сигарет. Документов, записной книжки или еще чего-нибудь, что пролило бы свет на ночные события, не было.
        Один из офицеров носовым платком подобрал валяющийся рядом пистолет и, завернув его, спрятал в командирскую сумку.
        — Стрелял убитый?
        — Один раз успел, промахнулся.
        — Кто-нибудь из местных к трупу подходил, видел?
        — Никак нет! Но выстрелы слышали…
        — Интересно, к кому он приходил?  — протянул энкавэдэшник.
        — Ну не просто же прогуляться. Лейтенант, пусть твои бойцы отойдут.
        Когда остались только командиры, один из энкавэдэшников сказал:
        — Есть сведения, что Юзек этот на немецкую разведку работать начал. На деньги купился или компроматом прижали. Источник недостоверный, но похоже на правду. Труп и копыта мы заберем, но искать в деревне контакты этого Юзека придется тебе, лейтенант, и Загорулько. Никаких сведений о жителях у нас нет, сами понимаете — три месяца всего здесь советская власть, агентурой не обзавелись. Мы понимаем, трудно, но надо. К кому приходил, какое задание выполнял? На словах что-то передал или груз доставил? Действуйте!
        Бойцы погрузили труп в грузовик, и офицеры НКВД уехали. Загорулько, однако, остался.
        — Ты распорядился оцепить деревню?
        — Я. Обыскать бы все дворы…
        — Во-первых, кто тебе это позволит? Один двор можешь, если есть оперативная информация и время не терпит. А всю деревню обыскивать без санкции — так и самому за беззаконие под следствие попасть можно запросто. А во-вторых, для такого обыска целая рота нужна, причем, заметь — людей подготовленных. Хороший тайник отыскать — это, брат, опыт нужен, нюх!
        — А если этот Юзек принес груз, и этот груз сейчас в деревне? Снимем оцепление — груз уйдет.
        — Вот и ищи! А оцепление снимай!
        Федоров подозвал Комарова.
        — Передай всем из оцепления мой приказ — следовать на заставу. Ну и ты с Борисовым иди. Отдохнуть, поесть надо.
        — Слушаюсь!
        — Знаешь, Андрей, боец Борисов, который след обнаружил, охотник, из якутов. Следопыт настоящий! Так вот он определил по следам, что нарушитель не пустой шел, а с грузом. А ведь назад Юзек пустым шел. Тогда возникает вопрос — что он принес?
        — Вопрос правильный. Может, сахар для самогона? Или табак.
        — Табак легкий. Да и не курят большинство, католики.
        — Ну не картошку же он нес! Бульбы и с этой стороны своей хватает. Идем на заставу, есть охота — сил нет. Поедим, обмозгуем.
        Пока они шли к заставе, прикидывали дальнейшие действия. Для начала Загорулько посоветовал поговорить с председателем сельсовета.
        — Он наверняка знать должен, с кем этот Юзек раньше общался — вот на того внимание и обрати. Если Юзек темными делами занимался, то с человеком знакомым и на деле проверенным. Выяви, наверняка ниточка потянется. И с людьми поговори, только без свидетелей, приватно.

        Глава 2
        Бандиты

        На заставе Федор переоделся в сухое обмундирование, и оба командира позавтракали.
        — Дерзай, лейтенант! Если по нашим или по каналам НКВД что-то появится, я сразу сообщу.
        Загорулько с провожатым на лошадях заставы уехали в Дубицу, а Федор отправился в деревню.
        Урсуляк, председатель сельсовета, оказался на месте. Мужчины поприветствовали друг друга, и председатель показал на стул, приглашая Федора присесть.
        — Что за стрельба ночью была? Или это секрет?  — поинтересовался Грынь.
        — Тебе одному скажу, но это между нами. Контрабандиста убили. Был такой, Юзек Петровский.
        — Да кто же его не знает? Он родом из этих мест. Перед приходом Советов в Польшу ушел, видимо, было чего бояться. А приходил он к полюбовнице своей давней, к Ядвиге Собич, третий дом слева от сельсовета.
        — Даже так!
        — Да у него знакомых половина деревни…
        — Плохо! А сейчас попробуй узнай, у кого он был…
        Урсуляк только развел руками:
        — Тут я вам не помощник…
        Федор поднялся:
        — Пойду познакомлюсь с этой Ядвигой.
        — Поосторожней, командир, смотри не влюбись! Уж больно красива баба, огонь просто!
        Ха! Да не попалась еще Федору та девушка или женщина, которая завладела бы его сердцем.
        По пути его встречали редкие жители. Поравнявшись с Федором, они снимали шляпы, кланялись и приветствовали:
        — Добрый дзень, пан официер!
        Идти было три минуты, и вот Федор уже стучит в калитку.
        Открывать вышла женщина лет тридцати — и в самом деле красавица: длинные русые волосы толстой косой были уложены вокруг головы, зеленые глаза, правильные черты лица, высокая грудь, тонкая талия. Одета в национальное, с вышивкой, платье с передником.
        — Что хотел пан?
        — Побеседовать. Можно войти?
        — Входите.
        Федор заметил, что женщина чем-то огорчена, расстроена, пытается это скрыть, напустив на себя безразличный вид, но глаза ее выдавали.
        Ядвига провела лейтенанта в хату и предложила сесть.
        Федор окинул взглядом комнату.
        По местным меркам жила Ядвига зажиточно. В углу комнаты — швейная машина «Зингер», на полу — не домотканые дорожки, а настоящий ковер.
        Федор уселся на венский стул, а не табуретку, которые были во многих хатах.
        — Желаете выпить, пан офицер? Наливочка сливовая или самогон? Водочки нет, я слышала — русские офицеры ее предпочитают.
        — На службе не употребляю. Скажите, вы знали Юзека Петровского?
        На лице Ядвиги отразилась целая гамма чувств.
        — Донесли уже! Отрицать бессмысленно, знаю, конечно.
        — В каких вы были отношениях?
        — Связь любовная у нас. А что, большевики считают любовь преступлением?
        — Ни в коем случае!
        — Тогда почему такой интерес ко мне? Ничего предосудительного я не совершала.
        — Гражданин Петровский задержан нами после незаконного пересечения границы. По советским меркам это преступление.
        Ядвига занервничала, пальцы ее рук мелко задрожали.
        — У вас есть что сказать по этому поводу?
        — У меня он не был!
        — Как не был? Вы же только что признались — любовь у вас…
        — Он у Дануты был, разлучницы треклятой!
        — Кто такая?
        — По другую сторону от сельсовета, пятый дом. Она давно Юзека привечала.
        — Так вы утверждаете, что сегодня ночью он у вас не был и ничего не оставлял?
        — Матка Боска! Клянусь, не видела!
        Клятвы — это все пустые слова. А словам Федор не верил, доверяя только фактам, вещдокам или документам.
        — Что теперь с ним будет?  — спросила Ядвига.
        — С кем? А, с Юзеком? Под суд пойдет. Не смею больше отрывать вас от дел. Кстати, вы работаете?
        — Нет, негде. Своим хозяйством живу.
        Вот в этом Федор усомнился. Больно руки у женщины ухоженные, непохоже, что она с землей в огороде дело имеет. Но это не его забота, на то милиция есть.
        От Ядвиги Федор сразу отправился к Дануте.
        Женщина встретила его с зареванным лицом.
        — По какому поводу печаль?  — поинтересовался Федор.
        По двору бегал белобрысый мальчуган лет пяти в одной рубашонке.
        — А то вы не знаете!  — женщина была не рада его приходу и не скрывала неприязни.
        — Может, в хате побеседуем?
        — У меня не прибрано, говорите здесь.
        — Ну хорошо. Ваш знакомый — назовем его так, Юзек Петровский, незаконно пересек государственную границу. При задержании отстреливался, был ранен.
        — Тяжело?  — вырвалось у женщины.
        — Сейчас он в больнице, им занимаются врачи, и о состоянии его я не знаю. Так вот, он оставил вам груз, с которым пришел. Предлагаю выдать его добровольно.
        — Нет у меня никаких вещей, ничего он мне не оставлял.
        — Лжете! Когда Юзек сможет говорить после операции, он укажет на вас.
        — Никогда!
        — Дослушайте… Поверьте, в НКВД есть мастера — они разговорят любого. И когда выяснится, что груз у вас, вы попадете в сообщники со всеми вытекающими отсюда последствиями… О сынишке подумайте.
        В глазах женщины появился страх. Если она любила Юзека и решила его покрывать, то беспокойство о сыне должно заставить ее задуматься. Федор видел, что она колеблется.
        — Выдайте добровольно то, что он принес вам, и вас никто не тронет. Но если за вами явятся после допроса Юзека, то вы попадете под статью.
        — Это Ядвига, кошка драная, оговор на меня сделала, чтоб ей пусто было!
        — Оставьте женские разборки. У меня, впрочем, как и у вас, нет времени. Уже завтра приедут солдаты и учинят обыск во всех домах. Даю вам три минуты на размышление,  — и Федор демонстративно посмотрел на часы. Конечно, он блефовал, конечно, он обманывал женщину, давил на ее психику, но ни в одной спецслужбе нет места сантиментам. Его задачей было защитить Родину от перебежчиков и опасных грузов, а уж как он это сделает, никого не интересовало. Очень кстати вспомнились слова Глеба Жеглова о Кирпиче в известном фильме: «Вор должен сидеть в тюрьме!»
        Время истекло, и Федор уже взялся за калитку, всем своим видом демонстрируя желание уйти.
        — Погодите…  — наконец решилась женщина.  — Идите за мной…
        Данута прошла на обширный задний двор, подвела Федора к амбару и распахнула дверь.
        — Там…
        — Где «там»? Конкретнее?
        — Под сеном, в углу.
        Федор взял вилы и осторожно разгреб сено, приготовленное на зиму для скота. Внезапно почувствовал, что вилы за что-то зацепились. Федор разгреб сено руками, увидел под ним брезентовый мешок и, поднапрягшись слегка, вытянул его. Мешок был тяжелый, килограммов на двадцать. Не обманулся Борисов, нарушитель имел при себе груз. На ощупь — нечто квадратное, плотное.
        Федор развязал тесемки мешка, растянул края, но под ними оказался еще один, из прорезиненной ткани. И его Федор открыл.
        Ба! Радиостанция немецкая, и к ней — элементы питания, сухие батареи. Не простой контрабандист этот Юзек! Зачем контрабандисту рация, да еще немецкая — надписи на табличках рации не оставляли сомнения в происхождении.
        Федор снова все увязал, как было.
        — Что-нибудь еще Юзек оставлял?
        — Нет.
        — Кто за грузом должен прийти?
        — Он сказал, что мужчина. Скажет условные слова «Привет от Юзека и низкий поклон» и отдаст вторую половину десятирублевой купюры.
        Вот блин, прямо шпионский роман!
        — Несите эту половину…
        Пока женщина ходила, Федор задумался. Что делать с рацией? Забрать на заставу? Или оставить здесь? А если оставить, не воспользуется ли Данута его оплошностью? Выбросит в овраг за деревней и избавится от улики — на рации же отпечатков ее пальцев нет. И он решил рацию в вещмешке отнести к Урсуляку, а самому поторопиться на заставу, телефонировать Загорулько.
        Когда женщина вернулась в амбар и протянула Федору криво оторванную половину десятирублевки, Федор сказал:
        — Груз я временно заберу, вам же настоятельно советую из деревни не уходить. Не прощаюсь, вечером увидимся.
        Как и решил, он оставил мешок председателю.
        — Охраняйте. Из сельсовета не отлучаться, я через пару часов вернусь.
        Быстрым шагом, временами даже переходя на бег — там, где земля была посуше, Федор отправился на заставу. В казарму он ворвался запыхавшийся, шинель сзади была заляпана грязью до лопаток.
        Увидев лейтенанта, старшина крикнул:
        — Застава, в ружье!
        Но в ответ раздалось:
        — Отставить!
        И Федор бросился к телефону.
        Дозвонившись до дежурного в комендатуре, через него Федор соединился с Загорулько и доложил о находке. В ответ услышал:
        — От телефона не отходи, я перезвоню…
        Звонка ему пришлось ожидать четверть часа.
        — Казанцев, к тебе выезжают из НКВД, выполняй все их указания. Да, не удивляйся внешнему виду. Конец связи.
        Федор успел пообедать, хотя время было уже не обеденное, шестнадцать часов пополудни. Он даже успел почистить шинель, когда услышал звук мотора и во двор заставы въехал уже знакомый ему грузовик. Водитель призывно махнул ему рукой.
        Ну совсем оборзели эти из НКВД! Он что, девочка? Но подошел к машине.
        — Товарищ лейтенант, подойдите к заднему борту.
        Федор обошел машину. Ба! Лица-то, оказывается, знакомые! Те самые офицеры НКВД, что труп осматривали. Только сейчас на них не форменное обмундирование, а селянская одежда, и даже помятые шляпы не забыли, по местной моде.
        — Удивлен, лейтенант? Маскировка!
        — Стрижки у вас короткие, уж тогда бы парики надели, что ли…
        — Шутник хренов! Докладывай подробно!
        Федор доложил.
        — Вот так, да? Ну, мы тогда в машине пока посидим. Как стемнеет, выедем с заставы, и ты с нами. Остановимся в безлюдном месте. Потом ты нас к этой Дануте проводишь.
        — Засада?
        — Именно так! Ты нам половину десятирублевки отдай. Тебе она не нужна, а нам — в самый раз.
        — Рация в мешке у предсельсовета.
        — В деревню идем пешком, внимание ни к чему не проявлять. Ты рацию забираешь — и к Дануте. А дальше наше дело, ты можешь возвращаться на заставу.
        — А грузовик?
        — Меньше задавай вопросов, лейтенант, лучше спать будешь.
        — Да я уже и забыл, когда спал нормально.
        Федор вернулся в казарму. Теперь он понял, почему кузов полуторки закрыт брезентом. Это укрытие не только от непогоды, но и от чужих глаз тоже. Похоже, НКВД хочет взять того, кто явится за рацией, и размотать всю цепочку. В принципе — правильно. Только ведь за грузом может явиться человек посторонний, пешка. Дали денег и велели забрать… С настоящим агентом разведки другой страны в виде Юзека Федор столкнулся впервые, да и то на расстоянии. Вблизи он увидел его уже мертвого.
        Как только начало темнеть, Федор вышел к грузовику — водитель его стоял тут же, и, не торопясь, покуривал папироску. Увидев лейтенанта, он бросил окурок на землю, затоптал его сапогом и завел мотор.
        Фары светили подслеповато. Едва они проехали полкилометра, водитель остановил машину — наверняка проинструктирован был.
        Псевдоселяне уже выпрыгнули из кузова.
        — Веди, Сусанин!
        Выделываются, корифеев из себя строят. Ну-ну, посмотрим, что у вас получится…
        До деревни шли молча.
        Окошки светились только в сельсовете.
        — Мешок забери и иди к дому Дануты. Мы следом,  — услышал Федор.
        Федор забрал у председателя мешок с рацией.
        — Ну, заждался я уже,  — засуетился председатель.  — Велено было не отходить…
        Дом Дануты был рядом. Осторожно, чтобы не услышали соседи, Федор постучал.
        Калитку открыли быстро, видимо, не впервые ночные гости приходили.
        — Пан офицер?  — удивилась женщина.
        — Тихо!  — раздался тот же голос, и мимо нее проскочили двое мужчин в цивильной одежде.
        Женщина взвизгнула от неожиданности:
        — Это кто такие?
        — Они встретят того, кто придет за мешком. Вас они не побеспокоят, в амбаре посидят. А гость придет — ваше дело его не спугнуть и проводить к амбару.
        — Мы так не договаривались…
        — Так мы и не договаривались, что вы стране вредить будете,  — отрезал Федор.  — Спокойной ночи…
        И снова он шел к заставе. Устал за прошедшие полутора суток. Не выспался, а уж километров намерил!
        В казарме старшина доложил, что на заставе без происшествий, и, едва раздевшись, Федор рухнул на кровать.
        Днем служба шла заведенным порядком. Дал приказ нарядам выступить на охрану государственной границы, несколько человек отправил валить деревья: конюшню ставить нужно, за дождями зима придет. И так уже в воздухе морозцем по утрам слегка пахнет, пар изо рта идет. Временами Федор мельком вспоминал об оперативниках НКВД, о Дануте — как-то пройдет захват?
        Сутки прошли. И вторые в служебных заботах минули… И вдруг ночью — свисток со сторожевой вышки, Федор только спать улегся.
        Натянув сапоги, он в одних трусах выскочил на крыльцо.
        — Товарищ лейтенант,  — обратился к нему часовой,  — я слышал в деревне слабые хлопки, похоже, стреляли.
        Ах, мать твою!
        Федор ворвался в казарму. Бойцы уже спали, и он разбудил старшину, Борисова и Комарова.
        — Старшина, за меня остаешься! Борисов, Комаров, одеться и седлать лошадей!
        Сам Федор оделся за тридцать секунд — за это время сгорала спичка, которую во время его учебы зажигал командир учебного взвода. Все курсанты должны были одеться и обуться за то время, пока она горела.
        Выбежав из казармы, Федор увидел, что бойцы уже седлали лошадей. Буквально взлетев в седло, они галопом понеслись к деревне.
        У двора Дануты стоял председатель сельсовета — в телогрейке на голое тело, в брюках и калошах на босу ногу.
        — Стреляли!  — встретил он пограничников.
        — Потому я здесь.
        Калитка была открыта, и из хаты доносился громкий плач хозяйки.
        Первым делом Федор бросился к амбару. Раз была стрельба, значит — не предусмотрели чего-то, что-то пошло неладно.
        Он включил фонарь. Открытым огнем пользоваться нельзя, постройки деревянные, а в амбарах сено. Вспыхнет все на раз.
        Его глазам предстала ужасающая картина: один оперативник лежал у самого входа, второй — поодаль, и оба без признаков жизни. Рубашки обоих были обильно залиты кровью. Тот, что у дверей, был без оружия — не успел достать. У второго, лежащего в глубине амбара, в руке был пистолет.
        Федор достал из его пистолета магазин — в нем было шесть патронов. Пару раз оперативник выстрелить успел. Вопрос — попал?
        — Комаров, к амбару. Займи пост, никого не подпускай.
        — Есть!
        Федор бросился в хату.
        — Рассказывай, что произошло! Только без соплей, время уходит!
        Женщина прижимала к себе испуганного мальчонку. Она утерла слезы, взяла себя в руки.
        — Вечером в калитку постучали. Я открыла, как эти двое велели…
        — Дальше!
        — Их двое было. Не местные, раньше я никогда их не видела.
        — Не томи…
        — Оба прошли к амбару. Я сказала, что мешок в углу под сеном, и открыла дверь. Один из них вошел в амбар, и почти сразу пошла пальба! Ужас какой!
        — Эти, что пришли — они мешок забрать успели?
        — Не видела я, со страху в хату кинулась…
        — Оба гостя ушли? Не ранены были?
        — Не видела я…  — и женщина зарыдала в голос.
        Ладно, потом ее подробно допросят. А сейчас, если это возможно, надо организовать преследование.
        — Борисов, на тебя вся надежда. Давай двор осмотрим.
        — На предмет чего?
        — В первую очередь крови,  — Федор зажег фонарь.
        Следы крови они нашли сразу.
        — Один точно ранен. Борисов, ты у нас следопыт, веди.
        Капли крови вели до околицы и дальше, и через полсотни метров от деревни, сбоку грунтовки, пограничники обнаружили тело. Не промахнулся оперативник, в живот непрошеному гостю попал. Какое-то время раненому помогал идти его напарник, но, видимо, раненый быстро ослабел, стал обузой, и напарник ударил его ножом в сердце. Линейная рана на одежде прямо указывала на то, что раненого добили.
        — Вот сука, своего же добил,  — возмутился якут.
        — С ним он далеко не ушел бы. Да, накрылась наша засада медным тазом! Борисов, остаешься при трупе! Я на заставу.
        Благо они примчались к месту событий на лошадях!
        Обратно на заставу Федор отправился один. И как это лошадь в кромешной темноте в яму не угодила, не споткнулась? Иначе бы он, как пить дать, шею себе свернул!
        Прискакав на заставу, Федор первым делом схватился за телефонную трубку. Дежурный переключил его на Загорулько. Дома зам по оперработе не ночует, что ли, или спит в рабочем кабинете? Этот вопрос у Федора возник тут же, потому что Андрей ответил сразу.
        — Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!
        — Казанцев?  — сразу узнал его по голосу Загорулько.  — Что там у тебя случилось?
        — Засаду из оперов НКВД постреляли. Ночных гостей двое было, один убит, второй ушел.
        Загорулько выматерился.
        — Да что за жизнь такая пошла? Я с районным управлением созвонюсь, это их люди. Сам в деревню возвращайся, жди. Конец связи.
        Федор вернулся в деревню, и через час в нее въехал уже знакомый ему крытый грузовик, из которого вышли двое в форме.
        — Сержант Кравцов,  — увидев Федора, козырнул один из них.  — Доложите обстановку.
        Сержант госбезопасности приравнивался к армейскому лейтенанту, а, скажем, лейтенант — уже к капитану.
        Федор кратко, но четко и толково доложил.
        — Ведите!
        Сначала они прошли в амбар, где начальство осмотрело трупы сослуживцев. Потом они разворошили сено и обнаружили под ним рацию.
        — Пусть пока твой боец охраняет. Где труп связного?
        — За околицей, я проведу.
        Труп они обыскали, но карманы убитого были пусты.
        — Опытный,  — с досадой сплюнул Загорулько,  — ничего при нем нет…
        — Или убийца все вытащил,  — возразил второй гэбист.
        — Грузим всех. Лейтенант, вы пока в хате у хозяйки рапорт напишите…
        Федор написал рапорт. Собственно, свидетелем он не был, поэтому рапорт получился коротким. Дануту с пацаном офицеры увезли с собой, для обстоятельного допроса. Забрали они и рацию.
        Возвращаясь на заставу, они уже лошадей не гнали, и Федор размышлял по дороге: «Почему энкавэдэшники к пограничникам так снисходительно-покровительственно относятся, как старший брат к младшему? Вроде одно дело делаем, к одному ведомству относимся…» Ответа на свои мысли он не нашел.
        А утром выпал снег. Ровным слоем покрыл он поля, луга, припорошил деревню. По Западному Бугу плыла снежная шуга. Вскоре ударили первые морозы, и нарушения границы почти на всех участках прекратились. Снег — он лучше любой контрольно-следовой полосы, сразу покажет, сколько человек пересекли границу, в каком месте и куда шли. А кому, скажите, охота спалиться?
        Служба шла положенным порядком. В темпе закончили строительство конюшни. А потом наступило первое января сорокового года. Официально встреча Рождества, Нового года и Крещения не поощрялась, пережитки прошлого.
        Федор же считал Новый год одним из самых любимых праздников, наравне с днем рождения. Но благоразумно помалкивал на этот счет, поскольку на заставу время от времени наведывался политрук комендатуры. Он проводил собрания, на которых говорил о текущем моменте, о политической ситуации. А после них вел «задушевные» беседы с бойцами. И не дай бог, кто-нибудь из бойцов по недомыслию лишнее ляпнет — заморишься объяснительные писать.
        Зато 23 февраля встретили праздничным обедом. Это был обычный обед, только вместо чая — компот из сухофруктов и булочка. Но бойцы и этому были рады, все же разнообразие.
        А по весне, когда сошел снег и подсохла земля, на нашу сторону стали залетать немецкие самолеты. Сначала это были разведчики. Сделают круг и вновь улетают за реку. Вроде случайно, маршрутом ошибся.
        Наряды о пересечении воздушного пространства на заставу телефонировали, но что можно было в этом случае сделать? Из винтовки не собьешь, высоко, а зенитных средств на заставе не было. И Федор отвечал, как его инструктировали:
        — На провокации не поддаваться, наблюдать.
        Хотя сам из истории знал, чем в дальнейшем эти «провокации» закончатся. Ну не может быть у них дружбы и сотрудничества с нацистами! Да и после оккупации Польши Гитлер зубы на другие европейские страны точил. Однако неприятно было: что, у нас истребителей нет? Сбить к чертовой матери одного-другого разведчика — они летать перестанут. Понимал, что все это плохо потом закончится. Авиаразведка все укрепрайоны выявила, летние лагеря РККА. А еще агентурная разведка немцев активизировалась.
        В июне сорокового года Федор в первый раз столкнулся с немцами. Наряд доложил по телефону, что видит низко пролетающий немецкий самолет.
        — Кресты черные на нем, три мотора.
        — Понял, наблюдайте; оружие не применять!
        Пока говорил, сам услышал звук моторов и, бросив трубку, выскочил на крыльцо.
        На высоте метров триста неспешно проплывал немецкий транспортный самолет «Ю-52»  — такие применялись для выброски парашютистов, сброса или доставки грузов. Самолет медленно проплыл на восток.
        Федор отзвонился в комендатуру: все же нарушение границы, пусть и воздушное, и он обязан о нем доложить.
        Дежурный записал время пролета и даже модель.
        — Откуда марку самолета знаешь?
        — В училище изучал,  — буркнул Федор.
        Злость пробирала его до самых печенок. Летают не таясь, белым днем, как над своей территорией! Ох, боком выйдут Красной Армии эти полеты! Но выше головы не прыгнешь. Наверное, есть указание сверху — чужие самолеты не обстреливать и наши истребители не поднимать. Но ведь немцы с каждым днем все больше наглеть будут.
        Но история на этом не закончилась. Часа через два прибежал из деревни подросток.
        — Пан офицер!  — паренек мял в руке старую шляпу, доставшуюся ему от родственников.
        — Слушаю…
        — Меня Грынь послал, председатель сельсовета. За околицей на лугу самолет сел германский. Большой, с крестами… Летчики ихние вокруг ходят, нашим девчонкам шоколадки дали. Не хватало еще, чтобы их самолеты у нас садились!
        — Воропаев, Чиндяйкин, седлать коней!  — распорядился Федор.  — Моего тоже!
        О посадке самолета он тут же доложил в комендатуру.
        — Прямо у деревни сели?  — удивился дежурный.  — Не было раньше такого… Сейчас начальнику комендатуры доложу.
        Через минуту в трубке раздался щелчок.
        — Сумароков на проводе. Ты вот что, Казанцев… Лично осмотри. Если самолет и в самом деле сел, экипаж задержи. Но силу не применяй, сделай это деликатно…
        — Так ведь они наверняка с оружием!
        — Не трогай! Но и взлететь не давай. Вдруг у них неисправность? Загорулько подъедет, жди.
        — Это в деревне, где перестрелка была, Чусь называется.
        — Да понял я… На твоем участке только два населенных пункта — Чусь эта и село Михалки. Конец связи.
        Федор с бойцами сели на коней и галопом поскакали к деревне.
        Издалека еще Федор увидел — «Юнкерс» на лугу сидит, хвостовое оперение над крышами возвышается.
        Подскакали.
        Возле самолета три немца в летных комбинезонах и при пистолетах в кобурах.
        Федор соскочил с коня и в приветствии вскинул руку к козырьку фуражки:
        — Начальник погранзаставы лейтенант Казанцев. Почему границу нарушили?
        Произнося это, Федор, однако, сомневался, поймут ли его. Говорит-то он по-русски, немецкого не знает, разве что усвоил из кинофильмов несколько фраз вроде «Хенде хох!» или «Гитлер капут!».
        Но вперед выступил командир экипажа, на вид — старше всех по возрасту.
        — Обер-лейтенант Йоган Пицц. Заблудились мы. Штурман молодой, сели на вынужденную посадку.
        По-русски он говорил чисто, без акцента — как на родном языке. Но глаза наглые, презрительно сощурены. Дать бы ему по морде, спесь сбить, да нельзя.
        — Сейчас приедут представители моего командования, разберутся. А до той поры прошу всех сдать личное оружие.
        Командир экипажа отдал приказ по-немецки, первым достал из поясной кобуры свой пистолет и протянул его Федору. За ним последовали остальные члены экипажа.
        Первый раз в жизни Федор держал в руках немецкий пистолет. Огромным желанием было покрутить оружие в руках, повнимательнее рассмотреть его, но он рассовал все три пистолета по карманам.
        С сорокового года, после захвата Польши, немцы стали регулярно нарушать наше воздушное пространство. С одной стороны — гражданские суда «Люфтганзы», осуществлявшие полеты по линии «Москва — Берлин». Самолеты оснащались скрытой фотоаппаратурой большого разрешения, а вместо миловидных стюардесс пассажиров обслуживали молодые и крепкие стюарды с военной выправкой. Экипажи самолета интересовали не только военные объекты — рейсовые самолеты отклонялись от воздушного коридора и фотографировали все.
        С другой стороны, абвером задействовались военные самолеты группы Теодора Ровеля, обер-лейтенанта вначале, доросшего затем до оберста.
        Группа состояла из четырех эскадрилий. Первая базировалась в Кракове, вторая — в Бухаресте, столице союзной Румынии, третья — на аэродроме Халенна в Финляндии. Группа Ровеля была оснащена как гражданскими самолетами типа «Ю-52», так и военными типа «Не-111» или «ДО-215В». Гражданские самолеты группы имели опознавательные знаки и раскраску «Люфтганзы», а пилоты во время разведывательных полетов носили униформу «Люфтганзы». В случае аварийной или плановой посадки в СССР они заявляли о неисправности или штурманской ошибке — заблудились. В итоге к июню 1941 года немецкое военное командование имело панорамные снимки и карты всей приграничной полосы СССР на глубину 250 —300 километров.
        На белорусском направлении действовала вторая эскадрилья группы Ровеля, и возглавлял ее обер-лейтенант Карл Эдмунд Гартенфельд. Задачами эскадрильи была авиаразведка, аэрофотосъемка и заброска агентов парашютным способом. И, как правило, в неблагоприятных погодных условиях, ночью и при сильной облачности. Высокая квалификация пилотов и штурманов позволяла производить выброску с высокой точностью и отклонением от цели не более восьми километров.
        Но сейчас произошла накладка. Самолет был гражданским, имел опознавательные знаки и номера «Люфтганзы», а экипаж был вооружен и в летных комбинезонах люфтваффе.
        Федор сразу уловил несоответствие, о чем и доложил подъехавшим командирам.
        На «эмке» к самолету подъехали двое — Загорулько из погранкомендатуры и командир из НКВД. Их принадлежность не оставляла сомнений: краповый оттенок околыша фуражки и такого же цвета петлицы, на которых красовались шпалы. Майор, стало быть.
        После доклада Федор отдал Загорулько пистолеты экипажа.
        — Что думаешь, лейтенант?  — спросил его майор НКВД.
        — Разведка. Иначе зачем гражданским пилотам пистолеты? И морды у них наглые…
        — Про морды отставить, их к делу не пришьешь.
        — Нельзя их отпускать, товарищ майор, они из абвера.
        Абвер (от немецкого Abwehr — оборона) был создан в Германии в 1921 году, как армейская разведывательная организация. После прихода к власти нацистов руководителем абвера стал капитан первого ранга Вильгельм Канарис. При нем абвер многократно вырос, расширил свои функции и стал конкурировать с СД и гестапо. Хотя СД находилась под руководством Гейдриха и отвечала за политическую разведку, а гестапо во главе с Мюллером — за расследование государственных и политических дел, за аресты и следствие.
        Задачами абвера была разведка и контрразведка, а главными целями — Англия, Франция и СССР. После создания 4 февраля 1938 года Верховного командования вооруженных сил — ОКВ — абвер вошел в его состав, как Управление разведки и контрразведки «Заграница абвер». Состоял он из пяти отделов.
        «А-1» возглавлял полковник Ганс Пиленброк. Отдел занимался организацией агентурной разведки за рубежом и делился на двенадцать подотделов по географическому признаку.
        «А-2» отвечал за проведение диверсий за границей, организацию «пятых колонн» и ведение психологической войны. Возглавлял отдел полковник Эрвин фон Лахаузен-Виврмонт — ему подчинялись диверсионная школа «2-Те» и эскадрилья Гартенфельда. Батальон стал в дальнейшем известен как «Бранденбург-800». Затем он стал полком, а к весне 1944 года превратился в одноименную дивизию. Батальон отличался отменной подготовкой, солдаты и офицеры прекрасно знали русский язык, структуру и вооружение Красной Армии. При заброске на нашу территорию они использовали советскую форму, оружие и хорошо сфабрикованные фальшивые документы.
        Для разведки они использовали все возможности. В каждой немецкой фирме, сотрудничавшей с зарубежными предприятиями, был создан разведотдел, и добытые секреты передавались в абвер. Инженеры фирмы «ИГ-Фарбен» по заданию абвера разработали уникальную аппаратуру микроточек, где каждый снимок был размером в один квадратный миллиметр, а пленка помещалась в пуговицу.
        Федор об этом знал — изучали в училище. А вот майор, похоже, нет. В НКВД зачастую брали людей не слишком образованных, по принципу «классового чутья».
        — Догадки свои оставь при себе, лейтенант. У тебя есть какие-либо доказательства? Нет! И у меня тоже. Надо отпускать.
        У Федора в душе все кипело — отпустить вражеский, по сути дела, экипаж? Они ведь не проветриться на нашу территорию прилетели!
        Но майор уже беседовал с экипажем. Федор подошел, встал рядом.
        — Что у вас случилось?
        — Мотор забарахлил, с курса сбились.
        — Тогда ремонтируйте. Даю вам полчаса,  — и майор демонстративно посмотрел на часы.
        Командир экипажа по-немецки отдал приказ. Бортмеханик забрался на крыло и поднял капоты левого двигателя. Хотя бы уж врали правдоподобно! Даже если один мотор забарахлил, на двух исправных не составило бы труда перелететь через совсем близкую границу. Конечно, на картах есть обозначение, где находятся пригодные для посадки поля или луга. Но луг может быть заболочен и не пригоден для посадки самолетов или передвижения танков. И проверить его посадкой — самый лучший вариант.
        К исходу получаса бортмеханик закрыл моторные капоты и вскинул руку с оттопыренным большим пальцем — порядок!
        — Покиньте территорию СССР,  — сделав строгое лицо, сказал майор.
        — Айн момент!  — Экипаж забрался в самолет.
        Жители деревни, собравшись у околицы, во все глаза смотрели на происходящее: как же, редкое развлечение! Многие самолета вблизи и не видели до этого никогда.
        Заработали моторы, и Федор предусмотрительно придержал фуражку рукой. А вот Загорулько и майор не удосужились это сделать. Потоками воздуха от винтов фуражки сдуло с их голов, и они покатились по траве.
        Майор покраснел: на глазах у немцев и деревенских — такой конфуз.
        Самолет разбежался, взмыл в небо и низко прошел над лесом в сторону границы.
        — Тьфу на них!  — не сдержал чувств майор.  — Лейтенант, ты не видел, общались ли немцы с местными?
        — Сам не видел, но подросток, который на заставу сообщил, говорил, что немцы деревенских девчат шоколадом угощали.
        — Изъять надо.
        — Да они их съели уже, вон обертки валяются.
        Оба офицера подобрали фуражки.
        — Лейтенант, ты в таких случаях сразу телефонируй и оцепление выставляй. Пресекай общение!
        — Так точно!
        Называется — приехали, разобрались… Видимость одна, потому как приказ сверху есть. Вообще инцидент походил на плохой спектакль. Немцы знали, что их отпустят, и не особенно это скрывали.
        Обстановка на присоединенных территориях Западной Украины и Западной Белоруссии складывалась напряженная. Часть населения открыто выражала свое несогласие с вступлением в СССР. В 1940 году в Белоруссии между старой и новой границами действовали 17 устойчивых банд, численность которых превышала 90 человек. В связи с этим по предложению Н.С. Хрущева по Постановлению Совета Народных Комиссаров в Казахстан было депортировано 22 тысячи семей поляков. Некоторых из них арестовывали, и дела их передавали Особому совещанию. В квартиры и дома репрессированных вселялись советские и партийные работники, командиры РККА. С сентября 1939 года по первое декабря 1940 года НКВД арестовало 90 407 человек, в том числе перебежчиков 39 411 человек. В землях Западной Белоруссии было ликвидировано 162 контрреволюционных организации, арестовано 1068 участников, изъято 319 пулеметов, 53 531 единица винтовок и револьверов.
        В этой связи приказом Наркомата внутренних дел от 25.02.1940 года № 00246 «О мероприятиях по усилению охраны государственной границы на участках Киевского и Белорусского погранокругов» на старой границе был сформирован Северо-Западный погранокруг с управлением в г. Белостоке. В его состав вошел и 89-й Брест-Литовский погранотряд, куда входила погранкомендатура Дубица.
        Политическая ситуация ухудшалась. После окончания зимней кампании с Финляндией в 38/39 году, в которой Красная Армия явила плохую боеспособность, Гитлер утвердился в решении напасть на СССР, этого колосса на глиняных ногах. Неудачная война Советского Союза явилась для Германии катализатором.
        Внутри страны ситуация была не лучше, росло недовольство. В октябре 1940 года постановлением № 638 ввели плату за обучение в старших классах средней школы и в вузах. В столичных вузах плата за год обучения составляла 400 рублей, в других городах — 300 рублей. В школах Москвы и Ленинграда год учебы стоил 200 рублей, в провинции — 150 рублей при средней годовой зарплате в СССР 338 рублей. Для многодетных семей эта ноша была неподъемной, в то время как военные училища при этом оставались бесплатными.
        Из-за неурожая лета и осени 1940 года из магазинов исчезли многие продукты, а на рынках поднялись цены. В Западной Белоруссии все тяготы связывали с приходом большевиков. Начались обстрелы пограничных нарядов с сопредельной территории, убийства бойцов и командиров РККА, советских и партийных работников, грабежи и поджоги госучреждений.
        В полной мере хлебнула и застава. Поздним вечером дежурный с вышки доложил о стрельбе в селе Михалки. Федор тут же поднял пятерых бойцов — все они были вооружены только что поступившими самозарядными винтовками «СВТ-40». Сам Федор взял автомат «ППД». Верхом на лошадях они домчались за четверть часа.
        Стрельба слышалась в районе почты и милиции — здания располагались рядом. В сумраке виднелись неясные фигуры, были видны вспышки выстрелов. Федор приказал открыть огонь на поражение.
        Нападавшие не ожидали быстрого прибытия пограничников, и когда раздались залпы — один, второй,  — бандиты начали нести потери.
        — Вперед! Кто сопротивляется, уничтожить!
        Редкая цепочка пограничников стала продвигаться по улице.
        На здании почты дверь оказалась сорвана, и оттуда выбежал человек с мешком в руке.
        — Стоять!
        В ответ раздался револьверный выстрел.
        Федор дал очередь из автомата, и грабитель упал.
        Из здания милиции доносились редкие выстрелы из «нагана»  — милиционеры отстреливались от нападавших.
        — К милиции!
        Нападавших было четверо. Боя с пограничниками они не выдержали и стали отступать. Федор дал по мелькающим теням длинную очередь и услышал крики и стоны.
        Он постучал рукоятью пистолета по двери отделения милиции.
        — Эй, есть кто живые? Это Казанцев, начальник погранзаставы.
        — Есть!
        Загремели запоры, и с револьвером в руке вышел милицейский сержант.
        — Свои!  — выдохнул он.
        — А ты кого ждал? На подмогу пришли. Сколько бандитов было?
        — В темноте разве увидишь? Полагаю, человек восемь.
        — В отделе убитые есть?
        — Один, дежурный. Дверь успел запереть, через дверь и застрелили.
        — В селе милиционеры остались?
        — Начальник отдела, старшина Вязов.
        — Проверь, жив ли? Боец Дробязго, сопроводи милиционера. Остальным — в цепь, прочесываем улицу.
        Улица в селе была одна. В центре — сельсовет, почти напротив — почта, отделение милиции. Немного дальше — католический костел. Предприятий в селе не было, и дальше шли дома и частные домовладения.
        Держа оружие наготове, пограничники двинулись по улице. Их было мало для такой операции — ведь бандиты вполне могли оказаться местными. Разбегутся по своим домам, попрячут оружие, а утром предстанут мирными гражданами; да еще и возмущаться нападением станут.
        Прочесывание результатов не дало, бандиты растворились в ночной тьме. По приказу Федора пограничники снесли трупы убитых и их оружие к отделу милиции.
        Вернулся милицейский сержант, сопровождаемый пограничниками.
        — Убили старшину. Со слов жены: постучали в окно, и когда муж выглянул, выстрелили в упор.
        — Звони в отдел, в Дубицу.
        — Уже телефонировал, еще когда только стрельба началась.
        — Идем, трупы посмотришь — есть ли среди них местные,  — Федор включил фонарь.
        Одного сержант опознал сразу:
        — Казимир-сапожник, других не видел никогда.
        — Наверное, наводчиком был. Значит, остальные пришлые. Дробязго, скачи на заставу, пусть проводник с собакой в село прибудет.
        — Есть!  — боец вскочил на лошадь.
        С другой стороны улицы послышалось завывание мотора, и к отделению милиции подкатил грузовик. Из его кузова выпрыгнули четыре милиционера с винтовками, а из кабины выбрался усатый старшина.
        — Долго же вы добирались,  — укорил его Федор.
        — Три нападения за ночь, как по команде,  — развел руками старшина.
        — Сержант из местных покажет дом Казимира — это один из бандитов. Проведите обыск. Искать оружие, документы.
        — Санкция прокурора нужна, товарищ лейтенант,  — неуверенно сказал старшина.
        — Он бандит, наводчик — какая еще санкция? По горячим следам действовать надо.
        — Слушаюсь.
        Милиционеры ушли, а Федор еще раз осмотрел трупы. Четыре тела, а сержант назвал восьмерых. Конечно, не факт, что их восемь было, это всего лишь предположение сержанта. Но если допустить, что их действительно было восемь, тогда четверо ушли.
        Одежда на всех была сельской, рубашки с вышивками, на ногах сапоги. На обветренных лицах — многодневная щетина.
        Федор не побрезговал, лично обыскал убитых. В карманах одежды не было ничего серьезного: горсть патронов, кисет с табаком-самосадом, расческа деревянная. И — никаких зацепок, указывающих на место жительства, скажем — квитанции, письма — даже газеты местной. На газете в отделении связи фамилию получателя карандашом пишут. Теперь одна надежда была — на собаку. Если она возьмет след, необходимо организовать преследование. На улице сухо, тепло, след долго держится. Рекс, собака с заставы, в таких условиях след двухчасовой давности легко возьмет.
        Из темноты раздался голос:
        — Не стреляйте!
        Несколько секунд спустя показался человек, держащий в руке револьвер. Подойдя ближе, он представился:
        — Председатель сельсовета Трофим Пантелеевич Сысуев.
        — Начальник погранзаставы лейтенант Казанцев,  — козырнул Федор.  — Нападение бандитов, двое из сельских милиционеров убито.
        — Да что же это творится?
        Председатель убрал револьвер в карман пиджака.
        У Федора почему-то вдруг возникло чувство неприязни к нему. Во время нападения председатель отсиживался дома, хотя оружие было. Впрочем — не боец он, советский работник.
        — А это кто?  — указал на трупы Сысуев.
        — Бандиты. Еще несколько ушли.
        — Так чего же вы стоите? Преследуйте!
        — Давайте договоримся: я занимаюсь своим делом, а вы — своим. Я собаку служебную жду, по следу пойдем. Вы вон контрреволюционный элемент под носом у себя просмотрели. Казимир-сапожник, слева который — из местных… Он наводчиком у бандитов был.
        — Не может быть!
        — А вы в лицо ему посмотрите…  — Федор зажег фонарь и посветил в лицо убитому.
        — Тихим был, самогон не пил, не скандалил никогда. Двуличные!  — покачал головой Сысуев.
        Вернулись милиционеры, и старшина доложил:
        — Дом и хозяйственные постройки обыскали. Ничего предосудительного не обнаружено.
        Ну да, так арсенал у Казимира дома и будет храниться! Он — мелкая пешка, но связь с бандитами имел.
        От околицы послышался стук копыт, и к отделению милиции подъехали трое пограничников. У одного поперек седла лежала собака. Едва пограничники остановились, как пес спрыгнул — для Рекса такие поездки были привычными.
        — Ефрейтор Турилин со служебно-разыскной собакой по вашему приказанию прибыл!  — доложил проводник.
        — Пусть бандитов обнюхает,  — распорядился Федор.  — Уцелевшие по ту сторону скрылись,  — он махнул рукой, показывая направление.  — След нужен, Турилин, след! Пусть собачка твоя постарается.
        — Есть!
        — Старшина, вы тут убитыми займитесь, пальчики надо снять. Хотя я сомневаюсь, что они в картотеке есть.
        — В отдел телефонировать будем, на это дело эксперт-криминалист есть.
        — Мне все равно.
        — Есть след!  — воскликнул Турилин — Рекс так и рвался с поводка.
        — Бойцы, за мной!
        Пограничники побежали вслед за Рексом.
        Федор не отставал от Турилина. Вот когда пригодилась училищная физподготовка! А еще дыхалка хорошая, потому как не курил.
        Они выбежали за село. Времени после боестолкновения прошло уже много, час-полтора, и бандиты успели уйти далеко. Но если пес не подведет, всех возьмут.
        Они пробежали с километр, когда Рекс внезапно рванулся к кустам и залаял. Пограничники включили фонари.
        В кустах лежал труп, весь в крови, на бедре и плече — огнестрельные раны. Картина ясная: бандит был ранен во время нападения на село, и подельники тащили его, пока были силы. Когда же раненый умер от обильной кровопотери, они бросили его.
        — Молодец, Рекс! Хорошо! След, ищи след!  — приговаривал проводник.
        Рекс рвался дальше. Он уже не опускал морду к земле, а шел «верхним» чутьем. Стало быть, запах силен, бандиты прошли недавно. В принципе, так должно и быть — раненый сковывал их движение. Уже пять бандитов уничтожено, если милицейский сержант не ошибся. Осталось трое.
        Рекс мчался на длинном поводке, и пограничники едва успевали за ним.
        Еще через километр-полтора шерсть на загривке у собаки поднялась, и Федор понял — преступники где-то рядом, ветром до чуткого носа собаки доносится их запах.
        Рекс стал слегка повизгивать.
        — Спускай собаку!  — закричал Федор, и Рекс, отстегнутый от поводка, стрелой кинулся вперед.
        Совсем близко раздался выстрел, за ним последовало собачье рычание и крик человека.
        Пограничники бежали, ориентируясь на звуки. Из-за деревьев доносились звуки борьбы, ударов.
        — Стоять! Руки вверх!
        Федор без колебаний дал бы по теням очередь из автомата, но опасался задеть собаку. Если бы не она, бандиты ушли бы.
        Пограничники включили фонари. На земле лежал раненный в руку бандит, второй преступник отбивался от разъяренного пса.
        — Рекс, фу! Фу!
        Рекс оставил бандита, отошел на небольшое расстояние и улегся на землю, не сводя с него горящих злобой глаз. Пиджак на бандите висел клочьями.
        Двое. А где третий?
        — Дробязго, обыскать преступников, изъять оружие.
        Нашлись два револьвера и нож.
        — Кто такие? Откуда?
        Бандиты молчали.
        — Где еще один?
        — Не вем.
        Ага, по-польски заговорили, не знают они…
        — Ничего, в НКВД не то что заговорите — соловьями запоете. Вяжите их, хлопцы!
        У задержанных выдернули из шлевок брючные ремни и стянули им сзади руки.
        — Ведем их в Михалки, пусть на своих убитых подельников полюбуются,  — распорядился Федор.
        На обратном пути остановились у кустов.
        — Пусть они сами своего бандюгана тащат, развяжите им руки. Но предупреждаю, граждане задержанные: шаг в сторону расцениваю как попытку побега и стреляю без предупреждения на поражение.
        Бандиты подняли убитого и, спотыкаясь, понесли.
        — Пся крев,  — выругался один из них.
        — Еще раз рот откроешь, и я тебе, гнида белопольская, прикладом зубы выбью,  — пригрозил проводник собаки. Презрительное польское «пся крев»  — собачья кровь — он воспринял близко к сердцу.
        Пока пограничники догоняли бандитов, милиционеры уехали, но еще стояла «эмка» НКВД.
        Нападение на милицию — это посягательство на власть, преступление против государства.
        Федор зашел в отделение милиции. За столом сидел следователь НКВД и при свете керосиновой лампы писал протоколы осмотра места происшествия.
        — Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! Задержали двух бандитов с оружием и нашли одного, умершего от ран,  — доложил Федор.
        — А, погранец! На кой черт ты их вел? Кончил бы там же, в лесу — возни меньше было бы. Все равно суд их к «вышке» приговорит.
        — Я подумал — допросить бы их. Наверняка связи с заграницей есть, с местным подпольем.
        — Не учи, лейтенант, теперь они мои. За задержание спасибо! Я товарищу майору Кузнецову в Брест позвоню, усердие ваше отмечу. Можете быть свободны.
        Пленных бандитов оставили под охраной милицейского сержанта — из всего отделения милиции в Михалках в живых остался он один.
        И почти каждый день — какие-либо нарушения. То попытка прорыва с нашей территории на сопредельную большой группы, причем белым днем. То агенты пытаются перейти границу, то контрабандисты свой товар тащат… Но с этими проще, купить-продать — и никакой политики. Тем более что подавляющая часть их — из местных, все пути-дороги они знали не хуже, а порой и лучше пограничников. Эти, пользуясь тем, что в советских магазинах все было в дефиците, тащили из Польши все — калоши, шелковые чулки, косметику, иголки для швейных машин. Ситуация усугублялась еще и тем, что многие семьи после присоединения западных земель оказались разделены. С нашего берега Буга могли жить взрослые дети, а их родители проживали на другом берегу. Пункт пропуска — только в Бресте, да и с документами долгая волокита. Вот и переходили границу незаконно.
        На совещаниях в комендатуре каждый раз озвучивали оперативные данные по сопредельной стороне. Это была работа Загорулько, он всерьез наладил «муравьиную разведку»  — так между собой пограничники называли беседы с контрабандистами, родственниками тех, кто посещал зарубежье, по роду службы пересекал границу неоднократно — паровозные бригады, технический персонал. Каждый из опрошенных, как муравей, приносил малую толику того, что увидел или услышал. Но, сведенные воедино, эти данные давали возможность увидеть общую картину того, что происходило в ближнем приграничье. И картина эта не радовала.
        Количество немецких воинских частей постоянно возрастало. Федор-то знал, что немцы готовятся к войне, и знал дату ее начала. Но политруки и батальонный комиссар твердили:
        — У нас Пакт о дружбе, сотрудничестве и ненападении. Не поддавайтесь на провокации!
        Между собой, в перерывах, командиры-пограничники обменивались новостями, в которых была голая и неприкрытая правда. И события не радовали, а только настораживали, нагнетали обстановку. Вроде мирное время, нет войны, а пограничники гибли в стычках.
        По радио и со страниц газет партия и правительство рапортовали народу о новых достижениях народного хозяйства, о трудовых подвигах и энтузиазме трудящихся. В фильмах показывали счастливую жизнь советского народа, больше похожую на сказку,  — как в «Трактористах» или «Кубанских казаках». Фильмы показывали на заставах кинопередвижки, и для пограничников это было целым событием — фильмам радовались, их обсуждали.
        По долгу службы Федор на показах присутствовал и искренне поражался, насколько лубочной была экранная жизнь. Если уж войну показывали, так наши бойцы только наступали, а неприятель погибал целыми ротами и полками. Но Федор знал, насколько тяжела и продолжительна будет грядущая война с гитлеровской Германией, сколько жертв будет, в том числе и среди мирного населения, и каким чудовищным напряжением сил удастся одержать победу. Военное руководство страны заверяло народ, что в случае нападения на страну армия даст агрессору скорый и решительный отпор, будет воевать на чужой территории — шапками его закидает. Да можно ли было ожидать чего-то другого от малограмотного в военном деле Буденного?

        Глава 3
        Парашютисты

        Осенью сорокового года, после многочисленных заявок Федора, на заставу прибыли десять строевых лошадей. Как и сам Федор, так и бойцы были им рады — ведь мобильность возросла.
        Из наиболее опытных бойцов Федор сформировал небольшую группу численностью в пять человек. В наряды по охране границы он их не отправлял, но стоило прозвучать тревожному звонку от наряда или услышать стрельбу в приграничной полосе, как группа немедленно выезжала туда.
        Кроме винтовок «СВТ» на вооружении группы был еще ручной пулемет «ДП-27». С одной стороны — лишняя тяжесть для коня, но иной раз он сильно выручал пограничников.
        В один из сухих осенних дней с наблюдательной вышки пограничник сообщил, что он наблюдает группу гражданских лиц, продвигающихся к границе. Движется группа со стороны села Михалки.
        С вышки, да еще с помощью бинокля, видно далеко. Конечно, не современная стереотруба, но все же оптика.
        Маневренную группу Федор возглавил сам.
        С 1 февраля 1940 года СНК установил погранрежим в полосе семи с половиной километров от границы. Находиться здесь могли только местные жители, да и то по трудовой необходимости.
        Федор предполагал, что через границу попытаются прорваться люди мирные, но несогласные с советским строем. И были такие прорывы, которые иногда заканчивались удачей. Но не в этот раз.
        Было на границе место, удобное для перехода, и называлось оно Сухая балка. Это было нечто вроде оврага с пологими склонами, поросшими колючим терном. И тянулась эта балка от деревни Чусь и до самого Буга.
        Но вот пытавшиеся пройти этим путем шансов на благополучный переход не имели. Недалеко от реки, с обеих ее сторон расположились два секрета. Наряд — он вдоль контрольно-следовой полосы ходит, а секрет сидит неподвижно на наиболее вероятных участках прорыва.
        Подскакав к балке, по приказу Федора пограничники спешились. Нарушителей не видно, видимо, они успели спрятаться за поворотом — балка по ходу своему делала несколько плавных изгибов. Только вот пройти по самой ее низине можно было лишь в сухую погоду. После дождей или по весне в низине тек широкий ручей, к лету пересыхавший.
        — Пулеметчик со вторым номером — на ту сторону,  — приказал Федор.  — И всем — вперед, соблюдать тишину и осторожность. Оружие приготовить к бою.
        Федор, а с ним еще четыре бойца медленно двинулись вперед. Надо было подождать, пока пулеметный расчет пересечет балку и сможет двигаться параллельно и одновременно с группой.
        Но вот пулеметчики на противоположном склоне. Федор махнул рукой, давая сигнал к движению.
        Они прошли метров триста до изгиба балки, не наблюдая гражданских лиц, но стоило им повернуть, как перед глазами предстала вся группа, человек десять, причем все с оружием. И хоть до нарушителей было еще далеко, метров двести, оружие различить можно было. Кричать «Стой!» бесполезно, далеко.
        — Бегом марш!
        Пограничники рванули вперед.
        Замыкающий нарушитель заметил преследование и передал об этом группе. Нарушители побежали вперед, к такой близкой уже реке. Граница в паре километров, на расстоянии броска.
        Один из секретов заметил передвижение в балке и пустил вверх красную ракету, оповещая заставу о нарушении границы.
        Федор на бегу вытащил ракетницу из брезентовой кобуры и тоже выстрелил ракетой, давая понять: видим, преследуем!
        Впереди грохнуло два винтовочных выстрела, но кто и в кого стрелял — неясно.
        Нарушители нестройной толпой неслись к берегу.
        Наряды пограничные состояли из двух человек, и нарушители об этом знали. Они думали с ходу их снять, расстрелять, пользуясь численным преимуществом.
        — Бойцы, поднажмем!
        Ударили сразу четыре выстрела, почти слитным залпом. Один из нарушителей упал, другие залегли.
        Федор поморщился. Стрельбы с бойцами он проводил регулярно, и они должны стрелять метко. А тут из четырех выстрелов только один достиг цели.
        Нарушители оказались в западне. Впереди было не двое пограничников, как они предполагали, а четверо. И сзади зеленые фуражки мелькают. А до границы — рукой подать, сама река — уже нейтральная территория. Видимо, главный отдал приказ на прорыв.
        Федор остановился:
        — Огонь!
        Нарушители вскочили, бросились вперед, но спереди и сзади по ним зазвучала стрельба. Дистанция — сто пятьдесят метров, да еще пулеметчики подключились. Одна короткая очередь, вторая…
        Потеряв несколько человек убитыми, нарушители не выдержали, залегли.
        — Вперед!
        Пограничники сократили дистанцию броском и тоже залегли. Точно стрелять после продолжительного бега сложно: дыхание бурное, стволы ходуном ходят, пот застилает глаза. Секреты в данной ситуации в более предпочтительном положении. Они спокойны, их стрелковая позиция выше, чем у нарушителей, метров на двадцать.
        Оба секрета стали вести прицельную стрельбу. Только кто-нибудь из нарушителей шевельнется, сразу следует выстрел. Точно попадали пограничники или нет, но нарушители лежали, боясь поднять головы из-за кочек и неровностей местности.
        А еще не подвели пулеметчики. Они основательно устроились за поваленным деревом — не взять их никак, и открыли огонь по четко видимым фигурам. Несколько нарушителей пытались отстреливаться, но огонь быстро подавили, и наступила тишина. Надо лично проверить, остались ли живые?
        Федор взял в руку пистолет и приказал Борисову:
        — Приглядывай.
        У якута была обычная винтовка, без оптики, но стрелял он из нее лучше любого снайпера.
        Федор по склону сбежал вниз. Он шел так, чтобы не перекрывать Борисову сектор обстрела. Неуютно себя чувствовал. Любой нарушитель, будучи раненным, пальнуть мог в близкую цель.
        Вот и первый, готов! С такой раной в голове не живут. Немного поодаль еще одно тело.
        Федор подошел, перевернул убитого. Наповал, входное отверстие от пули — прямо в области сердца.
        Услышав сзади стон, резко обернулся и увидел, что один из нарушителей шевелит рукой и хрипло, с присвистом дышит.
        Федор, держа наготове пистолет, приблизился.
        — Эй, ты кто такой? Назовись!
        Раненый открыл глаза.
        — А, начальник!
        Федор видел, что ранения у нарушителя серьезные. Два пулевых в живот, крови вытекло много, и жить раненому осталось недолго, минуты.
        — Ничего, будет и на нашей улице праздник,  — прошептал раненый.  — Недолго ждать осталось.
        Раненый дернулся и перестал дышать.
        Федор ногой отбросил в сторону его винтовку.
        Еще четыре трупа, ранения в спину — это пулеметчик их срезал. Дальше обнаружился еще один раненый — в оба бедра.
        — Больно,  — прохрипел он.
        — Верно, больно. Но я тебя не заставлял сюда приходить.
        — Будь ты проклят, большевистская собака!
        — Сдохнешь сейчас. О Боге бы подумал…
        — Ног уже не чую. Говорил я Лешему, с заставы надо было начать. Перестреляли бы всех и за кордон ушли. Не послушался…  — раненый на пару минут замолчал.
        Федор сделал знак бойцам спуститься — надо было обыскать убитых, забрать оружие да присыпать их землей. Хоронить — много чести. Федор пытался вспомнить, не мелькало ли прозвище или кличка «Леший» в сводках. Нет, не было.
        Раненый пришел в себя.
        — Пить!
        — Фляжки нет, а и была бы — не дал. Назовись, а то так и сдохнешь безымянным.
        — Яким. А фамилию не скажу.
        И раненый замолчал — теперь уже навсегда.
        Как и ожидал Федор, в карманах убитых не было никаких документов, только кисет с табаком и еще деньги. Сумма изрядная, полторы тысячи немецких марок. И все — в кармане у одного, наверное — главаря. Оружие — старые трехлинейки, судя по клеймам, выпущенные Тульским Императорским оружейным заводом еще до революции 1917 года — сложили в кучу. Орудуя саперными лопатками, присыпали тела землей, чтобы вороны не слетались.
        Федор взобрался к секретам. Пограничники при виде начальства поднялись из окопов полного профиля.
        — Раненые есть?
        — Никак нет.
        — Рано стрелять начали, надо было ближе подпустить и стрелять наверняка,  — укорил Федор.  — Завтра стрельбы для вашей четверки устрою.
        Для стрельбы вполне можно было использовать патроны, изъятые у погибших нарушителей. Не надо заполнять бумаги на списание боеприпасов, а для бойцов — незапланированная тренировка.
        По прибытии на заставу Федор написал рапорт, отзвонился Загорулько.
        — Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!
        — Здравствуй, Василий! Зачем так официально?
        — Поинтересоваться хочу: сегодня была попытка массового прорыва через кордон с нашей стороны. При попытке пересечь границу по пограничникам открыли огонь. Ответным огнем все были уничтожены.
        — Ну и в чем проблема?
        — Один из раненых перед смертью упомянул какого-то Лешего.
        — Как ты сказал? Лешего? Есть такой, пленные бандиты упоминали. Но никто не знает, кто это такой, как он выглядит и где прячется. Очень осторожен, контактирует только с главарями бандподполья. Полагаю — агент, и сам понимаешь чей. Руководит, координирует, через него деньги идут. НКВД и мы по своей линии копаем, но выйти на его след пока не можем.
        — Понял, спасибо, отбой связи.
        Линия связи не была защищена аппаратурой шифровки и дешифровки переговоров, но связисты ежедневно проверяли ее на наличие посторонних подключений. Однако, несмотря на это, офицеры секретных переговоров не вели. А что Леший — так какой это секрет? Бандподполье о таком знает. Но выводы из услышанного Федор сделал.
        От казармы бойцы прокопали траншею и дзот, а иначе говоря — долговременную земляную огневую точку, сделали. Фактически окоп с бревенчатым накатом и широкой щелью-амбразурой для пулемета. Случись нападение на заставу, пулеметчик из дзота близко бандитов не подпустит.
        Через несколько дней Федор наведался в Михалки. Отделение милиции после нападения должны были пополнить, и надо было познакомиться с новым начальником. Не предупреждал его звонком Федор, уж больно муторно. Сначала надо звонить дежурному по комендатуре, он переключит на городской коммутатор, а уж потом — на отделение милиции. И связь скверная: шумы, трески, слышно плохо, приходится кричать. Нет уж, лучше проветриться верхом на лошади…
        Новый начальник оказался на месте.
        — Сам к вам на заставу собрался,  — признался он, пожав руку Федору, и представился:  — Старшина Иван Шепитько.
        — Василий Казанцев,  — представился в ответ Федор.
        Мужчины обсудили насущные служебные проблемы. Договорились о связи ракетами в случаях непредвиденных ситуаций, обсудили обстановку в селе.
        — Я человек здесь новый, пока вхожу в курс дела,  — сказал старшина.  — Но знакомству рад.
        Милицейский старшина был немного старше Федора, круглолиц и общителен.
        — Давай за знакомство?
        — Если только пива…
        Пиво Федор не пил давно, с тех пор как попал на границу.
        Когда он в село въехал, недалеко от отделения милиции вывеска на глаза попалась. Да так маняще-аппетитно кружка с пенным напитком нарисована была на ней, что Федору неудержимо захотелось сделать пару глотков…
        — Не возражаю. Барбара-буфетчица пиво женит — мужики жаловались. Да нам не посмеет…
        Женить пиво — для тех, кто не знает,  — разводить его водой. И пиво тогда было только одного сорта, «Жигулевское».
        — Неудобно как-то, оба в форме, при исполнении.
        — Тоже мне, проблема! У Барбары сзади закуток есть, маленькая каморка, нас и не увидит никто. Да и раки там отменные!
        — Соблазнил, идем.
        Они подошли к пивной, зашли сзади, и Иван постучал.
        — Кого там несет?  — раздался недовольный женский голос.
        Дверь распахнулась, и выглянула буфетчика в кружевной наколке на волосах и белом переднике.
        — Пан… Ой, господа-товарищи офицеры! Милости прошу!
        Барбара провела их в подсобку, где сильно пахло пивом и рыбой.
        — Раки свежие, будете?
        — Неси! И пиво не забудь!
        Пиво оказалось неплохим, а раки — еще теплыми.
        Заказ повторили.
        — Пора и честь знать,  — поднялся Федор.  — Сколько с меня?
        — Сегодня я угощаю.
        — Тогда будь здоров!
        Иван остался, а Федор вернулся к отделению милиции, отвязал коня от коновязи. Душевно посидели, хоть какое-то развлечение, а то все время на заставе. Отпуск не дают, хотя он его уже заслужил, говорят — время сложное, не до отпусков. Да и дадут если, куда ехать?
        Лошадка шла неспешно, и Федор погрузился в раздумья.
        Вдруг кобылка запрядала ушами, всхрапнула — у лошадей слух и обоняние не хуже, чем у собак, и Федор сразу насторожился.
        В этот момент справа раздался легкий щелчок, уж очень знакомый — так взводят курок.
        Федор сразу вытащил ногу из правого стремени, ухватился рукой за луку седла и перевалился на левый бок лошади. Помедли он чуть, и оказался бы трупом, потому что в следующий момент грянул выстрел.
        Поза, в которой находился Федор, была неудобной, но Федор исхитрился и вытащил из кобуры оружие. Патрон у «ТТ» был уже в стволе, жизнь научила. Взвел большим пальцем курок, положил ствол на седло и сделал подряд пять выстрелов, веером. Прислушался. Он действительно услышал вскрик или показалось?
        Соскочив с лошади, Федор бросил поводья на землю. Его кобылка была приучена к этому: если поводья на земле, стоит как вкопанная. Сам к лесу бросился, передвигаясь зигзагом, потом упал и перекатился.
        Предосторожность оказалась нелишней, из-за деревьев ударил еще один выстрел. Федор вскинул пистолет, трижды выстрелил на звук и тут же заменил опустевший магазин.
        Послышался треск сучьев — это нападавший продирался сквозь кусты, явно удаляясь от опушки. Ну нет, упускать нападавшего Федор не собирался. Сегодня покушение не удалось, а завтра? Надо свернуть гаду шею. И Федор ринулся в лес, прикрываясь деревьями, он перебегал все дальше и дальше, удаляясь вглубь его.
        Убегавший не старался идти тихо, пер напролом. Вот его фигура мелькнула в полусотне метров, и Федор тут же выстрелил. Неудача, пуля ударила в дерево, отщепив кусок коры.
        Убегавший выстрелил в ответ. Судя по звуку выстрела, в его руках был револьвер.
        Выстрелов было три, значит — в барабане еще четыре патрона. Нападавший — стрелок неважный, это было понятно. Но как он оказался в засаде? Увидел Федора на сельской улице и решил на обратном пути подстеречь? Большого ума для этого не надо, от села до заставы одна дорога. Или ему подсказали, навел кто-то?
        Федор решил по возможности взять стрелка живым, в крайнем случае — ранить его в ногу. Потом допросить, выбить сведения. Один действовал — по злобе к советской власти или он член бандгруппы подполья? Конечно, Белоруссия — не Украина, где возникли и активизировались ОУН, УПА и другие организации националистического толка, но в Западной Белоруссии разрозненные группы националистов тоже были.
        Федор, видя спину нападавшего, бросился вперед, сократив дистанцию.
        Почувствовав неладное, бандит обернулся и выстрелил. Федор видел, как он предварительно взвел курок. Ага, так у него револьвер солдатский, в отличие от офицерского варианта самовзвода не имевший. Для Федора это хорошо, стрелок не сможет произвести два или больше выстрелов подряд. Такими револьверами снабжались нижние чины в царской армии, вроде артиллерийской прислуги или инженерных войск.
        Федор мчался на стрелка, бросаясь от дерева к дереву.
        Стрелок занервничал — Федор уже отчетливо видел его лицо. Это был мужик лет сорока-пятидесяти, кряжистый, в помятом костюме и сапогах.
        — Стой!  — крикнул Федор.  — Брось оружие и подними руки — останешься в живых.
        Мужик вскинул револьвер, выстрелил и бросился наутек.
        Федор выстрелил ему по ногам и, видимо, задел, потому что бандит внезапно, на ходу, захромал на правую ногу.
        Федор сделал еще один бросок, до стрелка уже оставалось метров двадцать. У бандита два патрона в барабане, и надо спровоцировать его на стрельбу. Когда же патроны закончатся, можно хоть голыми руками брать.
        Он нацепил на ствол пистолета свою фуражку и высунул ее из-за дерева. Тут же раздался выстрел, причем мимо. Хоть бы стрелять толком научился, террорист хренов!
        Федор надел фуражку и вышел из-за дерева. Он шел на стрелка, отклоняясь то влево, то вправо. Морально давил, на психику действовал. За Федором — огромная государственная машина, а стрелка поддерживает лишь кучка отщепенцев, да и те далеко — фактор немаловажный.
        И стрелок не выдержал, побежал. Федор — за ним. Дистанция сокращалась: десять метров, семь, пять… Федор выстрелил убегающему в ногу. Тот как будто споткнулся и с размаху грохнулся на землю. Но револьвер с последним патроном из руки не выпустил.
        Федор сделал еще пару шагов и уже мог разглядеть лицо нападавшего. От ранений болевой шок, зрачки расширены, соображает плохо — самое время «потрошить», выбить сведения.
        — Брось оружие!  — приказал Федор, наставив пистолет в грудь стрелку.
        — Живучий, сволочь! И пуля тебя не берет… Но будет и на моей улице праздник!
        Стрелок вскинул револьвер, но Федор опередил его, первым нажав спусковой крючок. Бах! Голова бандита откинулась, и на груди стало постепенно расширяться кровавое пятно.
        Вдруг почувствовав слабость в ногах, Федор медленно опустился на землю. Покушение не удалось, но впредь надо быть внимательнее. А то выпил пива, закусил раками и расслабился, бдительность потерял. Если бы лошадь не забеспокоилась, схлопотал бы он пулю и сам бы сейчас лежал, как вот этот неизвестный. Да и нападение какое-то бестолковое!
        Федор поднялся, забрал револьвер и прокрутил барабан. Только один патрон оставался! Он сунул револьвер в карман галифе — оружием разбрасываться нельзя, и обыскал убитого. Тот явно не был профессионалом, поскольку в карманах, кроме нескольких бумажных рублей, Федор обнаружил справку из сельсовета, квитанцию об уплате земельного налога, и все — на одну фамилию. Опытный и подготовленный человек перед акцией все из карманов выгребет.
        Федор побрел к опушке. И только он вышел к лошади, как увидел, что к нему галопом летят три пограничника с его заставы.
        — Все в порядке, товарищ лейтенант?
        — Живой.
        — Наблюдатель с вышки вас в бинокль увидел и заподозрил неладное.
        — Молодцы, спасибо за службу. Обстреляли меня из леса.
        — Прочесать?
        — Один он был, теперь уж перед Марией Магдалиной исповедуется.
        Федор вскочил на лошадь.
        — На заставу!
        Пришлось ему о покушении в комендатуру телефонировать и рапорт писать.
        А через месяц, когда зарядили дожди, на совещании, посвященном дню Великой Октябрьской социалистической революции, заставу Федора по итогам служебно-боевой деятельности объявили лучшей по комендатуре.
        Что скрывать, Федор был доволен. Тем более что в качестве поощрения заставе выделили грузовик, новую полуторку «ГАЗ-АА» и водителя. Теперь к месту прорыва крупных групп нарушителей можно было добраться еще быстрее, да и в кузове помещалось до двенадцати бойцов.
        Однако почти на полгода полуторка оказалась невостребованной. И не потому, что работы для нее не было, а из-за дорог. Осенью их развезло после дождей, зимой землю засыпало снегом. Только и ездили, что в комендатуру Дубицы или в Брест, в погранотряд. Туда дороги были проходимы, потому что ими пользовались жители. Хотя дороги — слишком громкое слово, скорее — направления.
        Но для хозяйственных нужд грузовик был большим подспорьем, особенно для пополнения продуктов для кухни. Картошку, или по-белорусски бульбу, закупали в местных колхозах. Остальное — крупы, макароны, соль, сахар, подсолнечное масло, табак и многое другое, что требовалось по нормам продуктового и вещевого снабжения, получали в Бресте.
        В зимний период количество нарушений границы традиционно уменьшалось. Только служба от этого легче не была, наряды на границе приходилось менять чаще — снег, ветер, морозы.
        Наступил сорок первый год. Федор помнил и твердо знал, какие тяготы и испытания он принесет. И потому по весне, когда просохла земля, он начал подготовку заставы к нападению. Задачами погранзастав являлись охрана границ, пресечение незаконных пересечений, а в случае военных действий с сопредельной территории — держать границу до подхода армейских частей из тыла. Только как оборонять границу, если на десять километров вверенного ему участка сорок два бойца? Получалось, что на каждого пограничника приходилось по двести пятьдесят метров. А у бойца — только винтовка. Правда, были еще два пулемета: ручной «ДП» и станковый «максим», да еще два ящика гранат — как НЗ.
        Федор решил оборудовать два рубежа по флангам от заставы. В наиболее вероятных местах прорыва с сопредельной стороны он разметил траншею, окопы и два дзота — основной и запасной. В свободное от нарядов время бойцы рыли землю, пилили деревья для обустройства накатов. И тихо роптали — выслуживается лейтенант.
        Но Федор знал, что делает. Эти укрытия сберегут бойцам жизнь и позволят им дольше удерживать рубежи. Да, иной раз руки опускались, потому что он знал, никакой помощи из тыла не будет, и уже через неделю после начала войны немцы войдут в Минск. Но будет же держаться Брестская крепость месяц, а некоторые заставы — до недели. А он воин, и его долг — воевать, уничтожить как можно больше врагов, и он до конца исполнит свой долг. И плевать ему на недовольство бойцов, усмешки за спиной начальников других застав. Жизнь — она рассудит, кто был прав.
        На границе все бойцы находились при оружии. Только когда в отхожее место ходили или спать ложились, винтовки в пирамиду ставили. К тому же, в отличие от армии, оружейные пирамиды на замок не замыкались. В случае тревоги — это потеря драгоценного времени.
        Заставы пополняли новобранцы проверенные — комсомольцы, коммунисты, несудимые и ни в чем предосудительном не замеченные.
        В один из первых майских дней Федор с несколькими бойцами поехал в Брест на грузовичке. Дела накопились хозяйственные: продукты взять, с вещевого склада сапоги, ремни, ваксу сапожную.
        Федор сидел впереди, в кабине с водителем, бойцы — в кузове. Для них поездка — как отдых, да еще и новые впечатления. Они ведь на заставе безвылазно, если не считать нарядов. Так уже всю контрольно-следовую полосу наизусть знали.
        Проехали половину пути, как вдруг по крыше кабины застучали бойцы:
        — Товарищ лейтенант!
        — Останови,  — приказал Федор водителю. Открыв дверцу, он шагнул на подножку.  — Что такое?
        — Самолет,  — и руками показывают.
        Самолет уже был далеко, модель не угадать, тем более не разглядеть опознавательные знаки.
        Но вот самолет описал круг, и от него отделились фигурки — одна, вторая, третья…
        — Четыре!  — дружно выдохнули бойцы.
        Насколько Федор знал, наших воздушно-десантных войск здесь не было. Да и не принято было проводить учения вблизи от границы. Если брать по прямой, от границы до места выброски километров двадцать пять — тридцать.
        Над парашютистами раскрылись белые купола парашютов. Ветром их относило на восток. Самолет же, сбросив людей, развернулся и полетел на запад. Тут уже все сомнения пропали.
        — Николай, поворачивай направо!  — скомандовал Федор.
        Наверняка выброску видели не только они, но долг обязывал выяснить, что происходит. Это уже было на уровне инстинкта.
        Грузовик свернул на узкую грунтовку.
        Бойцы в кузове поднялись, держась руками за кабину, и во все глаза глядели на парашюты. Люди, висевшие под ними, выглядели малюсенькими, ну совсем как черные точки.
        Трясло немилосердно, и бойцы в кузове легли, иначе их бы просто выбросило за борт. На крупных ухабах водитель притормаживал.
        — Николай, гони!
        — Подвеску сломаем, товарищ старший лейтенант! Тогда дальше — пешком!
        Бежать не хотелось, и пришлось смириться.
        Через полчаса они добрались до предполагаемого места высадки. Поле с прошлогодней стерней — и никаких следов: ни парашютов, ни парашютистов. Впрочем, другого Федор и не ожидал.
        — Бойцы, прочесываем кустарник. Особое внимание — ручьям, ямам. Также под мостики заглядываем.
        Где-то же должны были немцы спрятать свои парашюты. А в том, что это немцы, Федор не сомневался.
        Первый парашют они обнаружили быстро — его спрятали под небольшой деревянный мостик через ручей. По такому мостику полуторка проезжала с трудом, слишком уж он был узкий и хлипкий. Но главное было сделано, парашют был найден. И эта находка подтвердила, что место выброски обнаружено. Тратить время на поиски других парашютов Федор не собирался.
        — Парашют — в кузов!
        Сейчас надо было задержать парашютистов. Куда они направляются, в чем одеты? После некоторых раздумий Федор решил — к Бресту. Хотели бы к Гродно или к Минску, другому крупному городу — выбросились бы там, самолет вполне мог пролететь дальше.
        Федор достал карту. Сейчас они находятся в районе между Орлянкой и Масевичами. Хм, так ведь недалеко, и десяти километров не будет, перекресток двух дорог. Почти с юга на север — Малорита — Кобрин, а с запада на восток — Брест — Ковель. Так что парашютисты могли направиться в любую сторону, а учитывая, что их четверо — вообще в любом направлении.
        — Николай, давай к шоссе.
        Федор исходил из того, что полями и болотами немцы передвигаться не будут, они пойдут к шоссе и там попытаются поймать попутку. У парашютистов есть фора в полчаса, но они идут пешком, а пограничники — на машине. Шанс догнать есть. Но не будешь же первого встречного хватать? Как они выглядят? Скорее всего, молодые крепкие мужчины, могут иметь при себе груз, вещмешок или чемоданчик.
        Пока ехали, бойцы да и сам Федор активно смотрели по сторонам. Только места были пустынные, поля чередовались перелесками, и — никого. И для сельхозработ время еще не подошло, колхозников тоже не было.
        Когда въехали на шоссе, Федор приказал остановить машину. Сам забрался в кузов — оттуда обзор лучше.
        По шоссе шли редкие машины, в подавляющем большинстве своем — грузовики. Они везли ящики, мешки, бочки. И кто знает, может быть, мимо них уже проехал кто-то из парашютистов.
        Федор приказал ехать в Брест. Во-первых, им туда надо — на склады погранотряда, а во-вторых — хотел сообщить о парашютистах в НКВД. По территориальности это их земля, приграничная зона уже закончилась. Вот и пусть ловят сами, а он в подтверждение выброски найденный им парашют предъявит.
        Они не проехали и километра, когда на обочине дороги увидели стоящего командира Красной Армии — он голосовал поднятой рукой.
        — Останови,  — приказал Федор шоферу.
        — Товарищи, подбросьте до Бреста,  — попросил командир.
        — Конечно! По пути едем, почему не подвезти,  — улыбнулся Федор.  — Только документы ваши попрошу, все же пограничная зона.
        — Понимаю, бдительность.
        Командир полез во внутренний карман и достал документы.
        Федор впился взглядом в бумагу. Так, старший лейтенант Митрохин Анатолий Ефремович, 1918 года рождения, командир роты тридцать третьего отдельного инженерного полка. Есть такой полк в крепости. Печати, подписи — все в порядке. Старлея осмотрел мельком, но как сфотографировал. Форма, петлицы, эмблемы, канты — все соответствует. Только какого черта старлею вдали от своего полка, в одиночестве, на дороге делать?
        — Товарищ старший лейтенант, а что вы здесь делаете?
        — Государственная тайна. На этот вопрос я вам отвечу с разрешения командира полка.
        Ну да, инженерный полк занимается постройкой укрепрайона. Только вот от Бреста далековато…
        — До выяснения всех обстоятельств я задерживаю ваши документы. Прошу сдать личное оружие.
        — Не имеете права, я буду жаловаться!  — насупился старлей.
        Федор кивнул:
        — Имеете право. Оружие!  — и протянул руку.
        Митрохин с видимой неохотой достал из кобуры пистолет и отдал его Федору.
        — Прошу в кузов.
        Их разговор слышали все пограничники. И хоть он им приказа не отдавал, сразу поняли, что от них требуется. Рассевшись по углам кузова, они стянули с плеч ремни винтовок. Сделали это как бы случайно, но на деле получилось, что они сапера контролируют.
        Конечно, Федор не исключал ошибки. Вот доберутся они до Бреста, до крепости, подтвердит командир полка или начальник штаба личность старшего лейтенанта Митрохина — вернет ему Федор документы и пистолет с извинениями. А не получится признать старлея, так штаб погранотряда прямо в крепости, туда он и сдаст командира. Можно, конечно, и в НКВД, но их управление не в крепости, а в городе.
        Пока они ехали, Федор поглядывал по сторонам. Почему старлей один? Парашютистов было четверо… Или у него другое задание? Интуиция молчала.
        Офицер же вел себя спокойно. Да и по-русски он говорит правильно, как русский.
        К Брестской крепости они подъехали с южной ее стороны, к Волынским укреплениям. Сама цитадель, где размещались штабы и воинские части, находилась через реку Мухавец, приток Западного Буга. В 1941 году там дислоцировались восемь стрелковых и один разведывательный батальон, два артиллерийских дивизиона — противоздушной обороны и противотанковой, сборы приписного состава 6-й и 42-й стрелковых дивизий 28-го стрелкового корпуса четвертой армии, 33-го отдельного инженерного полка, 132-го отдельного батальона конвойных войск НКВД, 17-й Брестский погранотряд, штабы.
        В цитадель въезжали через Царские ворота. Название было старым, как и сама крепость.
        Перед аркой ворот часовой руку поднял:
        — Пропуск!
        Федор выбрался из кабины и открыл командирскую сумку — пропуск был внутри.
        — Все военнослужащие в кузове из вашего подразделения?  — спросил часовой.
        — Нет, попутчика по дороге подобрали, старшего лейтенанта.
        — Товарищ старший лейтенант, попрошу вас спуститься и предъявить документы,  — приказал часовой.
        Часовой — лицо неприкосновенное, его приказы обязаны исполнять все, даже генералы. Подчиняется он только начальнику караула или командиру части.
        — Боец, позвони, вызови начальника караула,  — попросил Федор.
        — Это запросто.
        Часовой покрутил ручку телефона и бросил в трубку:
        — Начкара на пост.
        В этот момент старлей уже выпрыгнул из кузова и отряхивал галифе.
        Едва часовой повесил трубку, как он прыгнул вперед и ногой ударил часового под колено. Тот удара не ожидал, рухнул на колени, винтовка с примкнутым штыком выпала из рук и звякнула о булыжник.
        Старлей выхватил откуда-то нож — похоже, вытряхнул из рукава, Федор не заметил — и приставил лезвие к шее часового.
        — Быстро все из машины, а то зарежу! А ты — пистолет на землю,  — это уже относилось к Федору.
        — Хорошо, подчиняюсь.  — Федор вытащил «ТТ» из кобуры.
        В это время пограничники стали спускаться из кузова, отвлекая внимание старлея на себя. Федор воспользовался этим — резко упал на бок и пальцем успел взвести курок. Первый выстрел был в локоть офицеру, второй — в колено. Все произошло очень быстро.
        Выронив нож, офицер взвыл.
        — Взять его!  — приказал Федор своим бойцам. Сам же не отводил пистолета от раненого. Он давно уже понял, что их попутчик — никакой не командир Красной Армии, а один из парашютистов.
        Из-за угла арки проезда выбежали начальник караула и двое бойцов. Услышав выстрелы, начкар на ходу расстегивал кобуру.
        — Брось оружие!  — закричал он Федору.
        В такой ситуации лучше не спорить и не качать права, и Федор выронил пистолет из руки.
        — Что происходит? Финошкин, почему оружие валяется? Ты на посту или где?
        Федор медленно поднялся с земли.
        — Я начальник заставы Дубицкой погранкомендатуры. Задержал немецкого парашютиста, переодетого в форму командира Красной Армии. Он обезоружил вашего бойца и взял его заложником.
        У начальника караула от удивления глаза сделались по пятаку.
        — Он?
        — Я неясно сказал? Мои слова могут подтвердить мои бойцы и ваш часовой. Вызывайте срочно санитара или фельдшера, кого-нибудь из погранотряда и из штаба тридцать третьего полка.
        Начкар никогда прежде с подобными происшествиями не сталкивался и немного растерялся. Но быстро пришел в себя.
        — Финошкин, встань с колен, что ты как в церкви! Вы двое — держать всех на мушке! Дергаться начнут — стреляйте на поражение,  — приказал он двоим караульным. Сам же убежал — сейчас звонить будет.
        Начкар вернулся первым. Все же цитадель большая, а госпиталь и вовсе в Волынских укреплениях.
        — Всех оповестил, сейчас будут.
        Первым прибежал начальник штаба погранотряда.
        — Казанцев, ты как здесь?
        — Это ваш человек?  — спросил начкар.
        — Начальник заставы, а с ним — его подчиненные.
        — Бойцам-пограничникам — в машину. Товарищ лейтенант, можете пистолет подобрать.
        — Казанцев, что здесь происходит?
        Федор сжато, без деталей, пояснил.
        Под арку вошел, обтирая лысину платком, майор инженерных войск.
        — Товарищ майор,  — шагнул к нему начкар — все-таки он сейчас должностное лицо при исполнении.
        — Вот этот человек — ваш подчиненный?  — и указал на раненого старлея.
        — В первый раз вижу.
        Тут уж вмешался начальник штаба погранотряда:
        — Извините, товарищ майор, проверка. Не смею больше задерживать.
        Майор снял фуражку и вытер платком лысину.
        — Черт-те что! Отрываете от дел!  — и ушел.
        — Казанцев, а где парашют?
        — В кузове. Его мои бойцы под мостом нашли.
        — Так ты говоришь — четверо их было? Ждите фельдшера, пусть осмотрит и перевяжет. А мне с НКВД связаться надо. Начкар, ты пока посторонних близко не подпускай.
        Начальник караула выставил своих людей до и после въезда, фактически оградив машину и раненого от посторонних глаз. Потом он подошел к Федору и прошептал в ухо:
        — Он правда немец, с самолета прыгнул?
        — Правда. А ты его спроси, он по-русски не хуже тебя говорит.
        Подъехала санитарная машина, и из нее вышли военврач и военфельдшер.
        — Чем это его так?
        — Из пистолета, пьяная стрельба,  — ответил Федор.
        — В госпиталь его надо, гипс накладывать. На руке сквозное огнестрельное ранение, а с ногой хуже, кость раздроблена.
        — Забинтуйте, шину наложите, укольчик какой-нибудь сделайте… Не мне вас учить. В госпиталь он попадет попозже.
        Когда медики оказали помощь «старлею»  — наложили на ногу проволочную шину, забинтовали и сделали два укола, Федор попросил:
        — Подбросьте нас к штабу погранотряда. Пешком ему тяжело будет.
        Он беспокоился не о здоровье парашютиста. Сдохнет — туда ему и дорога. Но вначале его допросить надо, вытрясти все: цель задания, связи, явки, агенты на нашей стороне. И еще — куда делись оставшиеся трое?
        Санитарная машина, а следом за ней и грузовик пограничников подъехали к штабу погранотряда. Бойцы на носилках перенесли раненого.
        Пока Федор в соседнем кабинете писал рапорт, подъехали два представителя НКВД — их невозможно было спутать с представителями никаких других войск. Вишневые околыши фуражек, васильковый верх… Они сразу прошли к начальнику штаба — явно знали дорогу, были здесь не в первый раз.
        Только он поставил подпись под рапортом, как его вызвали в кабинет начальника штаба, где шел допрос.
        — Лейтенант, доложите обстоятельства.
        Федор четко, не упуская существенных деталей, рассказал все, как было.
        — Ну, ты еще упорствовать будешь?  — повернулся к парашютисту старший лейтенант НКВД.
        Специальное звание старшего лейтенанта госбезопасности приравнивалось в табеле о рангах к армейскому майору.
        — Ничего не знаю. Я ловил попутную машину, никаких парашютистов не видел и не знаю.
        Уходило драгоценное время, когда не поздно еще было перехватить трех других парашютистов. В том, что это враг, никто не сомневался. Ведь не опознал же его майор из тридцать третьего полка, а уж своих офицеров он знал в лицо.
        Старлей НКВД решил форсировать допрос:
        — Не скажешь сам — примем жесткие методы допроса. Боюсь — инвалидом после станешь, калекой.
        — Палачи, все равно расстреляете,  — с вызовом ответил лжекомандир.
        — Это тебя застращали. В лагерь попадешь, лес валить будешь — это правда. Но военных действий нет, значит — и трибунала с расстрельной статьей тоже не будет. Но за шпионскую деятельность ответишь.
        Физические методы допроса применять дозволялось. Считалось, что враги народа не заслуживают снисхождения, и выбить из них признания любой ценой вполне оправданно. Ведь признание — даже оговор — считалось тогда царицей доказательств.
        — Даю пять минут на размышления, потом тебе будет плохо. Боль не все в состоянии выдержать,  — и старлей НКВД демонстративно посмотрел на часы.
        Ждать, когда истечет отмеренное ему на раздумье время, агент не стал, метод кнута и пряника подействовал.
        — Спрашивайте.
        — Кто ты такой? Кем, когда и с какой целью заброшен? Но сначала: где, как выглядят и куда направились другие, трое из вашей группы?
        — Подразделение абвера «Бранденбург-800», действует под прикрытием «Восьмисотый учебный и строительный батальон». Взлетали с аэродрома Ораниенбаум. Кроме меня выбросили еще троих. Задача у всех одна: разведка расположений и боеспособности войсковых частей Красной Армии, нарушение линий связи, ликвидация командиров и политработников. В Брест направлен я один, еще один — в Кобрин. Куда направлены двое других, не знаю.
        — Как они выглядят?
        — Который в Кобрин — высокий, худощавый, в форме лейтенанта инженерных войск.
        «Еще бы,  — подумал Федор,  — в Кобрине строился участок Брестского укрепрайона…»
        — Те двое — оба в форме милиционеров. Один — майор, другой — капитан. Оба коренастые, брюнеты.
        — Груз при себе был?
        — У лейтенанта небольшой коричневый чемоданчик.
        Небольшой чемоданчик — это не страшно. Ни рацию в нем не спрячешь, ни серьезный заряд взрывчатки.
        Майор кивнул, и второй офицер НКВД сразу вышел. Федор просек — звонить в Управление пошел, сообщить, как выглядят парашютисты.
        Об абвере пограничники и НКВД знали, но о батальоне «Бранденбург-800» слышали впервые. Между тем только с 27 марта по 18 апреля 1941 года немцы совершили 80 нарушений воздушных границ СССР на глубину до 200 километров, часть из них — с выброской агентов. С началом 1941 года абвер резко активизировал работу в приграничных районах СССР. Забрасывались агенты, разведывательно-диверсионные группы, создавались склады оружия, базы продовольствия и боеприпасов для десантов, вербовались кадры агентов из местных, сигнальщиков для авиации, организовывались банды уголовников для поджогов зданий государственных органов. Агенты абвера и их пособники нарушали линии связи и отравляли источники водоснабжения.
        С мая 1941 года агенты начали жечь склады и леса. Только за четыре первых дня июня на Минском направлении задержали 211 диверсионных групп.
        Заброшенные заранее агенты в начале августа 1941 года совершили семь крупных диверсий на Кировской и Октябрьской железных дорогах, пустив под откос эшелоны с войсками и боевой техникой.
        В кабинет вернулся офицер НКВД.
        — Приказали доставить агента в Управление.
        — Лейтенант, парашют мы заберем,  — обратился к Федору старлей НКВД.
        — В грузовике он…
        — Все, что вы услышали, является государственной тайной и разглашению — даже сослуживцам — не подлежит. Вы свободны.
        Федор вышел из кабинета — надо было поторапливаться. Времени уже половина третьего, склады скоро закроют. Но успели. Погрузили сапоги и прочую мелочь, с продуктового склада — мешки с провизией. А еще заехали на склад боеприпасов, и Федор выписал по требованию три ящика винтовочных патронов и два ящика гранат. Старшина, начальник склада, удивился:
        — Патроны — я понимаю, стрельбы проводить, запасы пополнить. А гранаты-то зачем?
        — Против банд — самое действенное средство. Как дуст против тараканов!
        — Это верно!
        А что такое ящик патронов? Всего два «цинка» для пулемета «максим»  — это на десять минут боя. В ящике весом 25 килограммов всего 880 патронов, а темп стрельбы у «максима»  — 600 выстрелов в минуту. А ведь у заставы еще и ручной пулемет есть. Так что Федор запас не считал большим.
        Ему хотелось есть, и он понимал, что и о бойцах позаботиться надо. Зашли в столовую погранотряда. Но только приступили к приему пищи, как Федора вызвали к начальнику штаба.
        — Лейтенант, ты обыскивал задержанного?
        — Пистолет изъял, документы.
        — Плохо! Парашютист твой отравился…
        — Как это произошло? И почему мой?
        — Из НКВД звонили. В угол воротника гимнастерки стеклянная ампула с ядом зашита была. Ты недосмотрел, в НКВД обязаны были по сантиметру форму осмотреть… Недоглядели, недоработали, а в результате — труп.
        Этим известием Федор был ошарашен. Втайне он надеялся, что его вызывают для известия, что задержаны трое других диверсантов. Но оказалось, что и единственный агент отравился.
        — Впредь таких промахов не допускай. Понимаю, не сталкивался никогда, потому не наказываю. Наукой тебе будет.
        — Так точно! Разрешите идти?
        — Идите.
        Да, противник им противостоит сильный. Да еще НКО приказом № 117 с сорокового года отменил красноармейские книжки, и при увольнении в город военнослужащим выдавали железные жетоны. Этим упущением воспользовались немцы, поскольку поняли: стоит переодеть агента в красноармейскую форму — и все, никакая милиция не подкопается. Упущение исправили лишь приказом НКО № 330 седьмого октября сорок первого года.
        Батальон «Бранденбург-800» с первого июня сорокового года был развернут в полк трехбатальонного состава — они дислоцировались в Бранденбурге, Вене и Дюрене. Конкретно на Брестском направлении действовала двенадцатая рота третьего батальона, которой командовал лейтенант Шадер. Именно они 22 июня в три часа пятнадцать минут захватили Коденьский мост через Буг, действуя в авангарде танковых частей Гудериана и обеспечив выход немцев на стратегическое шоссе Брест — Кобрин.
        Солдаты подразделения «ZO-60», входившего в «Бранденбург-800», переодетые в форму РККА, 26 июня на четырех грузовиках подъехали к мосту через Двину, в перестрелке убили охрану из пограничников и удерживали его час, пока не подоспела подмога, группа майора Вольфа. С ходу, при поддержке танковой роты, они прорвались и захватили железнодорожный мост, чем обеспечили взятие Двинска и быстрое продвижение немцев на Ленинград.
        Солдаты этого же подразделения, «ZO-60», 25 июня в количестве 34 человек и под командованием лейтенанта Лекса были выброшены парашютным десантом в районе станции Богдановка, вступили в бой, захватили мост через реку Березину и удерживали его до вечера 26 июня, пока к ним не пробились мотоциклисты.
        В мае и июне сорок первого года немцы засылали на территорию СССР группы переодетых диверсантов. Они совершали дерзкие рейды, зачастую используя захваченные грузовики. С началом войны одетые в форму НКВД диверсанты устраивали на дорогах ложные контрольно-пропускные пункты, убивали командиров и изымали документы.
        Но об этих фактах Федор узнал значительно позже. Почти каждый день от «муравьиной разведки» поступали все более тревожные сведения. Немцы готовили на другом берегу плавсредства — понтоны, надувные плоты, лодки, и явно не для рыбалки.
        Федор стал думать, что он может предпринять. Сообщить командованию? Он и так делал это ежедневно, получая неизменный ответ:
        — Немцы проводят учения, на провокации не поддаваться.
        Реальной и действенной помощи от комендатуры или отряда ожидать не приходилось, и значит, надо было действовать на опережение событий и вопреки указаниям начальства. Победителей не судят, хотя на первоначальном этапе войны верх одерживали немцы. Задержать их как можно дольше, нанести максимальный урон живой силе, сорвать планы вторжения — пусть на узком участке границы.
        Отличным вариантом было бы минирование местности, но мин на заставе не было — как не было их и на складе боепитания в отряде. Оставались гранаты, из которых можно было сделать растяжки. Во время войны такой способ применяли редко, и немцы не будут ожидать таких «сюрпризов».
        Делается это просто. К дереву на высоте метра привязывается граната. К дереву напротив, по ходу вероятного движения, привязывается тонкая проволочка или бечевка, конец которой идет к чеке гранаты. Стоит дернуть бечевку ногой, как предохранитель выскакивает из запала, и через три секунды — взрыв.
        Места установки растяжек Федор тщательно продумал и даже учел возможное нападение с тыла. Нападение могли совершить как подготовленные диверсанты, так и подкупленные бандиты, националистическое подполье. Не упустил он возможности посоветоваться со старшиной.
        — Задумка хорошая, но опасная, свои бойцы могут подорваться. А за потери личного состава под трибунал можно попасть. В лучшем случае из органов попрут. Начальство в курсе?
        — Они отвечают одно и то же — не поддавайтесь на провокации. Об этом же и политрук личному составу на каждом собрании твердит.
        — Начальство высоко сидит, им виднее. Коли говорят, что не будет нападения, стало быть — верить надо, а не самодеятельностью заниматься. Мы — люди государственные, военные, находимся не в колхозе, и приказы исполнять должны.
        В общем, понимания у старшины Федор не нашел. Но и про задумку свою не забыл. Сам вероятные места установки осмотрел и с удовлетворением отметил, что не ошибся. Если бы планировал нападение на заставу, именно в тех местах пошел бы.
        Выбрав момент, побеседовал наедине с Борисовым. Срок службы Егора подходил к концу, осенью уже дембель. Только демобилизации не будет, и это Федор знал твердо.
        — Борисов, ты хронику про финскую войну видел?
        — Как все на заставе.
        — А что нового узнал?
        — Наши победу одержали, взломали линию Маннергейма.
        — Верно. Я сейчас про действия врагов говорю. Из любой войны новые приемы ее ведения извлекать надо, даже у противника учиться не зазорно.
        — Так «кукушки», снайперы ихние…
        — Значит — обратил все-таки внимание.
        — Только ведь это не новое, это у нас издавна применяют. Делают площадку на дереве и зверя ждут. Так, например, на медведя охотятся.
        — Возьмешься оборудовать одну-две позиции?
        — Почему нет? Топор нужен, гвозди, веревка.
        — Все будет. Только никому особо об этом не говори.
        — Скрытная наблюдательная вышка пусть будет, однако.
        — Пусть так…
        Оборудованием и выбором позиции Егор занимался сам, в свободное от нарядов время. Через несколько дней он подошел к лейтенанту:
        — Показать хочу.
        — Веди.
        Федору было интересно. Все-таки Борисов не снайпер, хоть и стреляет отменно, а охотник. Сумеет ли он оборудовать скрытую позицию?
        Они шли вдоль контрольно-следовой полосы по тропинке, по которой ходили наряды. Подошли к одному из секретов, и старший доложил Федору, что нарушений границы нет.
        — Продолжайте нести службу,  — приказал Федор.
        Борисов направился в тыл, в сторону от тропы. Пройдя с полсотни метров, остановился:
        — Ищите, товарищ лейтенант.
        Федор стал осматривать деревья. Но сколько он ни смотрел, ничего похожего на площадку или каким-то образом оборудованную позицию не увидел. Земля — песчаник, сосны на ней растут хорошо, нижняя и средняя часть ствола у них гладкие, без веток. Взобраться трудно, а уж в сапогах и при оружии — вообще сомнительно.
        Якут хитро улыбнулся:
        — Глядите, товарищ лейтенант.
        Он подошел к самой старой и толстой сосне. Сверху от развилки тянулась вниз веревка, которую можно было увидеть, если только специально искать. Борисов взялся за веревку, подпрыгнул, уперся ногами в ствол и, подтягиваясь руками, довольно ловко взобрался на развилку. Ну прямо как обезьяна. Перегнувшись, он крикнул сверху:
        — Мои предки так на деревья взбирались!
        И в самом деле: ствол сосны был такой толстый, что обхватить его ногами было невозможно, а другого способа взобраться Федор не знал.
        — Хотите осмотреть, оценить?
        Хочешь не хочешь, но надо лезть наверх. Сам якуту предложил, и теперь что, не проинспектировать? Неудобно получится!
        Федор проделал все в точности, как Егор. Якут еще помогал ему, веревку вверх тянул.
        О! На развилке ствола якут доску прибил. Снизу не видно, ветки широкие, а одному сидеть или лежать вполне удобно.
        Борисов вытянул веревку наверх.
        — Однако теперь снизу меня не разглядеть.
        Вроде и не так высока сосна, ниже наблюдательной вышки, а обзор хороший. Вдалеке застава видна, вышка, левее — деревня Чусь. Но это если в тыл смотреть.
        Федор осторожно повернулся в противоположную сторону. Тесно здесь двоим, если упадешь, ни один доктор не поможет. Уж очень высоко, на уровне пятого этажа.
        Ого! Буг виден и противоположный берег как на ладони. Люди ходят, какие-то темные пятна… Федор достал из чехла бинокль. Да не пятна это, настоящие понтоны! Один, второй, третий… И каждый понтон полсотни человек вмещает.
        Он увлекся — в бинокль все видно отчетливо, хотя оптика восьмикратная.
        Борисов кашлянул деликатно, привлекая его внимание.
        — Что тебе, Борисов?
        — Правее посмотрите. Там, выше по течению, у берега в камышах — две большие лодки.
        Лодки Федор нашел, хотя они были замаскированы — выдали кормовые части.
        — Молодец, Борисов! Я с биноклем не сразу разглядел. А ты глазастый!
        — Сахар ем, глаз острый!
        Разубеждать его в пользе сахара Федор не стал.
        — Хорошая позиция, молодец, ефрейтор!
        — Так ведь запасная есть еще, однако…
        — Покажи.
        Борисов сбросил вниз веревку и соскользнул по ней на землю, притормаживая ногами — иначе с ладоней всю кожу снимет. Да, ловко у якута получается, как будто всю жизнь тренировался. Не осрамиться бы перед бойцом!
        Федор ухватился за веревку, благо руки сильные. Не так легко и красиво, как ефрейтор, но спустился на землю.
        — Одна секунда — и уже не на позиции, а на земле. Толково,  — снова похвалил якута Федор.
        Как часто мы ругаем человека за ошибки и оплошности и не хвалим, не отмечаем его удачи! Так ведь и недолго всю охоту отбить стараться сделать хорошо, придумать что-то новое.
        Борисов был доволен.
        Метров через сто от первой позиции была запасная, и тоже на сосне. Но теперь Федор наверх не полез, поверил на слово.
        Жаль, что по штату на заставе снайпер не положен, и, соответственно — винтовка с оптикой тоже. А ведь в некоторых ситуациях хороший снайпер роты пехотинцев стоит или меткого пулеметчика.
        Надо сказать, что на гражданке меткой стрельбе учили. Парни и девушки участвовали в соревнованиях, и при сдаче норм ГТО им выдавали значок «Ворошиловский стрелок». Но одно дело стрелять в тире, в спокойной обстановке, по неподвижной мишени, а другое — в реальной боевой. Надо и дистанцию до цели определить, и скорость бокового ветра, и условия учесть — в горах или под водой пуля меняет траекторию. Да если еще и цель, противник, движется, то надо рассчитать упреждение. Не каждый стрелок-спортсмен способен стать снайпером.
        Умение маскироваться тоже входит в снайперское мастерство. Плохо замаскировался или не учел, с какой стороны солнце, а оно отразилось от оптики и выдало тебя своим блеском. Тогда считай — ты не жилец, противник минометным огнем накроет. Немецкие пехотные части в каждой роте имели минометы, не говоря уж о батальонах в полках. А от минометной мины в окопе не укроешься, как от снаряда, разве только в блиндаже с накатом из нескольких рядов бревен.
        Перед войной снайперов в Красной Армии почти не было. Специально их не готовили, и снайперские винтовки в исчезающе малых количествах пылились на складах. Но с началом войны снайперское движение приобрело большой размах. Были созданы снайперские школы, куда отбирали способных, заводы стали выпускать снайперские винтовки. Хороший снайпер в годы войны имел по 200 —300 —400 уничтоженных врагов, фактически один уничтожил батальон.
        Борисов был молчуном. Федор решил взять его в помощь для установки растяжек, и сделать это в последний мирный день. При очередной поездке в Брест он зашел к саперам — завелся тут у него знакомый, командир роты. В селе Михалки родственник объявился, которого в командировку прислали, временами в село наезжал. Так и познакомились.
        — Добрый день, Алексей Петрович!
        — Здравствуй, Василий Петрович! Каким ветром к нам?
        — Попутным. Я по делам в отряд, и вот — к тебе на минуточку.
        — Чем смогу — помогу.
        — Проволоку мне надо, тонкую.
        — Сколько?
        — Метров сто.
        — Рыбалкой заняться хочешь? Так ведь нет в Буге крупной рыбы, пробовали уже.
        Разубеждать его Федор не стал, так даже лучше.
        — Пойдем на склад.
        Когда капитан вручил Федору на складе моток тонкой проволоки, у него мелькнула мысль — сумасшедшая совсем. Настоящая авантюра! Только согласится ли капитан?
        — Противопехотных мин не дашь десяток?
        — Да ты что, Василий Петрович? Они все на учете! Никак невозможно!
        — Вы же их перед строящимся укрепрайоном устанавливаете, спишешь!
        — А вдруг кто-то из твоих погранцов случайно подорвется? Следствие, трибунал, лагерь…
        — Жаль, мне для дела надо.
        — Подай требование в погранотряд. Подпишут, тогда я со всей душой, хоть сотню отдам.
        Федор вздохнул. Мирное время истекало, до начала войны пять дней всего, пять! Но, видимо, до капитана дошло — для военного дела Федор мины просит, и он наклонился к Федору. На складе в каптерке сержант сидел. Услышать капитана он никак не мог, но тот счел, что лучше перестраховаться.
        — Или сведения по своей линии какие-то имеешь?
        — Имею. Только — никому!
        — Мы же командиры, Василий Петрович!
        — Семья у тебя где?
        — В Бресте, квартиру снимаем. А что?
        — Четыре дня у тебя. Отправь их к родне, подальше. Родня есть?
        — В Куйбышеве.
        — Вот туда и отправь поездом.
        Капитан задумался.
        — Немцы?  — после некоторого раздумья спросил он.
        — Они самые.
        — Когда?
        — Двадцать второго июня.
        Капитан впал в легкий ступор, но потом сказал:
        — Нет, не дам мин. Вдруг ошибка?
        — А ты дай. Не случится ничего двадцать второго июня, так двадцать третьего я их тебе сам, лично верну.
        Такой довод капитана убедил, но Федор решил додавить его:
        — А произойдет — кто мины на складе считать будет? Напиши, что установил перед укрепрайоном.
        — Черт с тобой! Но с тебя пол-литра будет.
        — Двадцать третьего литр поставлю.
        Капитан снял со стеллажа вещмешок.
        — Десять штук даю.
        — Как их устанавливать?
        — Роешь ямку, опускаешь в нее мину, вкручиваешь взрыватель и выдергиваешь чеку. Мина на боевом взводе. Землей присыплешь, замаскируешь — ее видно не должно быть, иначе какой смысл?
        — А снять как?
        — Бережно! Ладонями аккуратно убираешь землю, вставляешь чеку назад во взрыватель, выкручиваешь и снимаешь мину.
        — Незатейливо!
        — А что ты хотел? Думаешь, саперы у меня академики? Хорошо, если семь классов, а у большинства ведь четыре.
        — Спасибо, удружил.

        Глава 4
        Нападение

        В субботу утром, 21 июня, Федор поднялся еще до подъема ефрейтора Борисова и, увидев, что тот уже не спит, приложил палец к губам — тихо, мол, не шуми. Когда ефрейтор оделся-обулся, провел его в свой кабинет.
        — Саперную лопатку возьми и мешок в углу.
        Наблюдатель на вышке проводил их недоумевающим взглядом. На границе тихо, происшествий нет, чего командиру не спится?
        — Егор, какие, с твоей точки зрения, направления для нападения на заставу наиболее вероятны?
        Выслушав ефрейтора, Федор с удовольствием отметил про себя, что тот назвал почти все места, которые он выбрал сам.
        Установить мины было несложно, на каждую ушло не больше десяти минут. Они долго провозились с первой, и то из-за отсутствия опыта и некоторого страха. Действовали осторожно, навыков работы с минами не было.
        На заставу вернулись к завтраку.
        — Егор, о том, что мы делали,  — никому,  — шепотом предупредил Федор ефрейтора.
        — Даже старшине? А вдруг наши парни с заставы подорвутся? Беда будет…
        — Сегодня я пограничников на заставе делами займу, а нарядам и секретам эти мины не страшны, мы же их на тропе не ставили. А завтра снимем, если за нас другие это сделать не успеют…
        После завтрака Федор приказал старшине:
        — Под твоим руководством сегодня личный состав оружие в порядок приводит. Почистить, смазать… Сам лично у каждого проверю.
        — Суббота же сегодня…
        — И что? Я запамятовал что-то?
        — Общее партсобрание коммунистов и комсомольцев намечено. С повесткой дня «О текущем политическом моменте».
        Старшина был парторгом на заставе. Так сказать, проводил линию партии в массы. А чего ее проводить, если сто процентов пограничников заставы коммунисты или комсомольцы?
        — Не возражаю и сам на нем буду. Только сначала оружие, потом перерыв на обед, а уж затем собрание.
        — Есть!
        Возможно, старшине лейтенант занудой показался, службистом. А и пусть! У каждого свои тараканы в голове.
        Для чистки оружия в хорошую погоду на улице был длинный стол, и после завтрака погранцы с шутками принялись за оружие. Федор же вместе с Борисовым, забрав ящик гранат и моток проволоки, подарок капитана Варнавы, снова направился в лес. Старшина проводил их подозрительным взглядом. Ох, зря Федор несколько дней назад сказал старшине о растяжках! Что лежало в ящике, который они несли вдвоем с якутом, старшина знал, и Федор был уверен, что ему их затея не понравится. Но это сегодня, завтра благодарить будет — если, конечно, они доживут.
        Растяжки они поставили там, где не было мин. Мины установили на открытых местах, там, где растяжки поставить невозможно: на поляне за заставой, где одни пеньки, на грунтовой дороге. А растяжки — среди деревьев.
        — Товарищ лейтенант, не пойму я — зачем все это?  — Борисов вытер пот со лба.
        — Сведения от агентов получил: поутру, когда сон крепок, на заставу нападение крупной банды ожидается.
        — Понятно…
        Пустой ящик они отнесли в каптерку, взяли второй. И эти гранаты установили. То, что можно было предварительно сделать, они сделали. Видел Федор укоризненный взгляд старшины, когда они с опасным грузом по крыльцу спускались.
        После ужина Федор повеселел. На службе прием пищи — наипервейшее и важное дело, голодный воин — не воин вовсе.
        После обеда — партсобрание. Старшина вырезки из отрядной многотиражки зачитывал, сам говорил о великом вожде и учителе народов товарище Сталине. В конце Федор сказал несколько дежурных фраз — о бдительности и повышении боеспособности.
        После собрания старшина зашел в кабинет Федора.
        — Я не как старшина, заместитель начальника заставы, а как парторг поговорить хочу.
        — Садись, Петр Васильевич, слушаю тебя.
        — Думаешь, Василий Петрович, я не видел, как ты гранаты в лес таскал? Все-таки установил свои сюрпризы?
        — Правильно догадался…
        — А свои случайно подорвутся? Не обижайся, прямо тебе скажу — вредительская твоя затея.
        — Даже так?
        Такого поворота Федор не ожидал. Какой из него вредитель? Обвинение серьезное, за него десять лет лагерей схлопотать можно.
        — Ты не горячись, Петр Васильевич, завтра все прояснится.
        — А если нет, я в понедельник батальонному комиссару в погранотряд телефонирую.
        — Просигнализировать вовремя хочешь?
        — А хоть бы и так!
        — Но до понедельника начальник заставы я, и потому как парторгу говорю: старшина Безверхов все приказы выполнять будет.
        — Так точно!  — вскочил старшина.
        Ох уж эта пресловутая политическая бдительность! Скольких людей она сгубила, причем не врагов! Во времена чисток в Красной Армии десятки тысяч военнослужащих были репрессированы. Одних старших командиров сто восемьдесят тысяч.
        Старшина вышел. Расстались они если не врагами, то уж не приятелями точно.
        После ужина Федор прилег. Надо было отдохнуть, ночь и последующий день будут трудными.
        Внутренний будильник никогда его не подводил. Федор встал, оделся, натянул сапоги, перекинул через плечо автомат и, проверив пистолет, сделал шаг за дверь, в казарму.
        Кончилось мирное время. Уже двадцать второе июня, воскресенье, самая короткая ночь в году. В городах и селах выпускные вечера. По случаю выходного в полках и на батареях остались только дежурные офицеры.
        Погранцы спят, похрапывают. Сколько их к концу дня останется в живых?
        Федор вышел на середину казармы:
        — Подъем! Боевая тревога!
        Пограничники вскочили, оделись за тридцать секунд и разобрали из пирамид оружие.
        — Разбиться по двое, взять ящики с патронами из оружейки,  — приказал Федор.  — Первое отделение, занимаете позиции на левом фланге, берете с собой ручной пулемет. Второе отделение — на правый фланг, придаю вам «максим». Остальные — за мной, в центр. По возможности занять окопы, траншеи и дзоты тихо, чтобы даже комара не спугнуть.
        В оружейке хранился запас патронов на случай массового прорыва границы. Федор решил забрать все, иначе как под огнем противника доставлять патроны с заставы на позиции?
        — Товарищ лейтенант!  — шагнул вперед старшина.  — По Уставу…
        — Отставить! Встать в строй!
        Старшина с явной неохотой подчинился.
        — Взять ящики, строиться во дворе.
        Пока бойцы выполняли его распоряжения, Федор вышел во двор.
        — Наблюдатель на вышке! Покинуть пост, спуститься вниз.
        Такого приказа за полтора года службы Федор еще не отдавал, а наблюдатель не слышал.
        Пограничники выстроились во дворе заставы.
        Федор посмотрел на часы: два часа ночи. Через час пятнадцать немцы откроют артиллерийский огонь, а в четыре утра перейдут в наступление сухопутными силами. В это время гитлеровская авиация уже будет бомбить наши города.
        Как будто в подтверждение его мыслей, стал нарастать гул моторов — к границе приближались и перелетали ее десятки бомбардировщиков. Да, они ее и раньше перелетали, но это были единичные самолеты.
        Пограничники встревожились, старшина спросил:
        — Товарищ лейтенант, что это значит?
        — Война!  — коротко ответил Федор.
        После одного слова Федора наступила полная тишина — все осмысливали услышанное, и никто не хотел верить сказанному. Приказ не зачитывали, по радио не объявляли… Как же так?
        — Через час немцы начнут переправляться через Буг. Приказа не ждите, как приблизятся на расстояние огня — стреляйте на поражение.
        Приказ лейтенанта был необычным, пугающим.
        — Разойтись по позициям! Связь по телефону или посыльными.
        Расходились молча, хотя обычно шутили, травили анекдоты. То, что сказал им командир заставы, давило, как чугунная плита.
        Заняли позиции. Больше всего Федор переживал за правый фланг, поскольку там было самое удобное место для высадки десанта — пологий незаболоченный берег. Поэтому он и станковый пулемет туда отдал, и старшину направил. Взгляд его наткнулся на Борисова:
        — Ефрейтор, ты почему здесь?
        — Приказ такой был.
        — Отставить! Занимай свою позицию на дереве.
        — Есть! Разрешите пару пачек патронов взять?
        — Две мало, бери пять.
        В пачке двадцать патронов, но у Борисова каждая пуля в цель.
        Ефрейтор набил пачками карманы и скрылся в темноте. Да и темноты полной не было. Ночь короткая, на востоке уже сереть начало.
        Над водами Буга поплыл туман. Сначала клочками, а потом — сплошной пеленой. Далеко на северной стороне загрохотало, и Федор посмотрел на часы: три пятнадцать.
        Прозвучали первые артиллерийские залпы кровопролитной войны. Федор знал, что немцы сейчас предвкушают полную победу и полны надежд, которым не суждено сбыться.
        Через несколько минут один из пограничников доложил:
        — Товарищ лейтенант, слышу всплески со стороны реки.
        — Зарядить оружие, приготовиться к бою!  — скомандовал Федор.
        Погранцы прищелкнули к винтовкам магазины, сняли предохранители, передернули затворы.
        Из пелены тумана показались большие темные пятна, как призраки. Вот они ближе, и уже можно различить, что это плоты, понтоны, лодки. Да сколько же их!
        — Огонь!  — скомандовал Федор и сам дал очередь из автомата.
        От пробоин надувные плоты стали сдуваться, выходящий из дырок воздух яростно шипел. Солдаты стали усиленно грести, желая добраться до берега прежде, чем плот утонет. Они понимали, что уже обнаружены и что тихо грести веслами ни к чему.
        Но пограничники стреляли уже по солдатам.
        Два плота сдулись, и солдаты оказались в воде. Обремененные оружием, амуницией, в стальных шлемах и мгновенно наполнившихся водой сапогах, они барахтались в быстрых водах Буга, стараясь выплыть. Берег уже виден, двадцать пять — тридцать метров всего, рукой подать… Ан нет, многие утонули. Война для них закончилась, практически не начавшись.
        Немцы в ответ тоже начали стрелять. Но пограничники в траншеях и окопах, а немцам на воде укрыться негде. Дистанция мала, и почти каждая пуля находит свою жертву. Стрельба с берега, с воды, слева и справа…
        На той, немецкой стороне — залп пушек, затем — вой снарядов и грохот.
        Федор, как и многие бойцы, обернулся и увидел разрывы там, где была застава. Хорошо, что забрали боеприпасы с собой, сейчас бы все сгинуло в огне.
        С правого фланга раздалась длинная пулеметная очередь — в дело вступил «максим». Федор поморщился: зря пулеметчик длинными шпарит, так патроны быстро кончатся. Вопреки расхожему мнению, навязанному фильмами, автоматов у немцев не было, немецкие пехотинцы имели карабины «Маузер 98К».
        Один понтон уткнулся в берег прямо напротив позиции пограничников. С деревянного понтона прыгали в воду и перебирались на берег немецкие солдаты.
        Федор дал длинную, в полмагазина, очередь по врагам. Сейчас они уязвимы, укрыться негде, а захватят кусок земли, окопаются — попробуй их выбить.
        На траншею набегали десятки гитлеровцев. Хлопали винтовки погранцов.
        Федор дал три короткие очереди и все в цель, сам видел, как упали немецкие пехотинцы. Автомат его сделал одиночный выстрел, потом раздался щелчок затвора, и автомат замолчал. Сначала Федор, подумав, что случилась осечка, в горячке автоматически взвел затвор, но снова раздался щелчок — в дисковом магазине закончились патроны.
        Он выхватил из кобуры «ТТ» и почти в упор начал стрелять в набегающих немцев. Услышав, что по соседству в траншее уже идет рукопашная, повернул голову и увидел: здоровенный немец дерется с пограничником. Оба орудовали винтовками, как дубинами.
        Федор выстрелил в спину гитлеровцу, и пистолет, израсходовав последний патрон, встал на затворную задержку. Поменять магазин — секундное дело, только нет у него этой секунды, очередной фашист на него бежит. К карабину плоский штык примкнут.
        Федор отшвырнул пистолет и схватил ракетницу. Для подачи сигналов она заряжена патроном с желтой звездочкой — как сигналом сбора пограничников у заставы.
        До ближайшего немца уже было два-три метра, и Федор выстрелил ему в живот. Раздалось шипение, оглушающий крик немца, который бросил карабин и схватился за живот. От ракеты, вонзившейся в тело, полетели брызги огня. Потом немец упал, и сильно, до тошноты, запахло горелым. И сразу — тишина, выстрелы и крики стихли.
        Мимо разгоряченных схваткой пограничников по воде проплывали трупы в серой немецкой униформе — это выше по течению удачно отбил атаку правый фланг. Все-таки пулемет — великое изобретение!
        Федор осмотрелся.
        — Доложить о потерях!
        К его удивлению, среди пограничников было только трое убитых и один легкораненый. Ему наложили повязку на плечо.
        — Зарядить магазины! Немецкие винтовки и другое оружие сложить у дзота. Трупы выкинуть к реке, чтобы не смердели!
        Бойцы стали исполнять приказ.
        Федор сменил диск у автомата, магазин в пистолете и стал снаряжать патронами опустевшие магазины. Первый приступ отбит с большими потерями для немцев, но они не успокоятся, полезут вновь, и надо приготовиться к этому.
        С правого фланга к нему пробрался пограничник:
        — Товарищ лейтенант, я с поручением от старшины. У нас четверо убитых и один раненный в живот, тяжело.
        — Патроны есть?
        — Есть пока.
        — Готовьтесь, немцы скоро полезут опять…
        Еще бы посыльный с левого фланга пришел. Там ручной пулемет был, и место для высадки десанта неудобное — камыши у вязкого берега, топь. Подпочвенные воды близко, дно траншеи водой заливало.
        Перед очередной атакой немцы решили провести артподготовку. Заставу они разрушили. По разведанной цели дали залп, и теперь там только бревна. А вот разведать дзоты и траншеи они или не смогли, или не предусмотрели их существование, и начали вести огонь по берегу. Взрывы, дым, тротиловый запах, пыль столбом…
        Под прикрытием огня немцы стали переправляться на лодках. Понтоны и плоты разбиты и частично пошли на дно, а частично унесены течением.
        По планам Гитлера на подавление сопротивления пограничников отводилось тридцать минут. Они уже минули, с начала немецкой атаки прошел час, а ни одного живого немца на нашем берегу нет.
        Снаряды взрывали землю по всему берегу, рвались беспорядочно и валили деревья. Контрольно-следовая полоса напоминала лунный пейзаж — она вся была в воронках.
        Через четверть часа пушечная стрельба стихла.
        — Пятьдесят два снаряда,  — сказал один из пограничников.
        — Ты что, считал?
        — Тогда не так страшно.
        В училище Федор изучал тактику армейского боя и знал, что после артиллерийского обстрела вражеских позиций начнется атака пехоты. А ни одного плавсредства на воде не было видно. Закончились люди и понтоны? Нет, просто излюбленной тактикой немцев были охваты, взятие в клещи, в окружение. Вот и сейчас они переправились там, где не было защитников границы, и по лесу пробирались к разрушенной заставе.
        Они ударили бы в тыл, если бы не мины и растяжки.
        Сначала погранцы услышали в своем тылу один взрыв, потом другой, через промежуток времени — хлопок гранаты. До Федора дошло — это не разрывы пушечных снарядов, это сработали его ловушки.
        Следом за подрывами начал стрельбу Борисов. С равными промежутками пять выстрелов, потом еще такая же серия.
        Федор не выдержал — все равно немцев на воде не видно — и побежал узнать. Подбежав к сосне, он поднял голову:
        — Борисов, как дела?
        — Однако, товарищ лейтенант, немцы со стороны деревни к заставе вышли. На минах подорвались, подались к деревьям, а там растяжки,  — и ефрейтор довольно засмеялся.
        — А стрелял-то ты куда?
        — Так их там целый взвод был!
        Федор решил взять десяток бойцов и выбить немцев с территории заставы. Хоть и разрушена казарма, но это их оплот, там и дзот есть, и окопы.
        — Борисов, что наблюдаешь?
        — Вышка рухнула, однако, снаряд угодил.
        — Да черт с ней, с вышкой! Сколько немцев наблюдаешь?
        — Ни одного. Кто не подорвался на мине, тех я убил.
        — Всех?  — поразился Федор.
        — Нет, только тех, кто шевелился.
        На звуки выстрелов и разговор подошел старшина.
        — Здравия желаю! Стрельбу слышал, потом разговор. А вы один тут, товарищ лейтенант.
        — А ты голову подними. Борисов позицию на дереве оборудовал. На заставе немцы были, так он их уничтожил.
        — Поглядеть бы надо…
        — Пока тихо, идем.
        Федор перевесил автомат на грудь, старшина взял в руку «наган». Он решил идти первым, но Федор остановил его, взяв за локоть.
        — Погоди, я первый. Я помню, где растяжки стоят, а ты в беду попасть можешь.
        Они вышли к месту, где взорвалась мина — там лежали три изуродованных осколками трупа немецких пехотинцев. Ближе к заставе был еще один — этому досталось от растяжки. Метров через тридцать они увидели еще два трупа и следы крови. Раненый нашел в себе силы отползти подальше да и умер, не дождавшись помощи камрадов.
        Старшина непрестанно смотрел по сторонам, потом выдал:
        — Беру свои слова назад, товарищ лейтенант…
        — Ты насчет чего?  — не понял Федор.
        — Насчет вредительства… А мины да растяжки помогли, без них мы бы не услыхали, что немец с тыла подобрался.
        — Прежде чем осуждать, Безверхов, да клеймо вредителя ставить, надо осмотреться и с выводами не торопиться. Ты думаешь, мне делать было больше нечего, служебное рвение проявлял. А получилось — оружие вычистили и смазали перед боевыми действиями, опять же — боеприпасы вынесли. Казарму-то завалило, хороши были бы мы без патронов!
        Они вышли к заставе. Собственно, от казармы осталась груда бревен, наблюдательная вышка повалена.
        Пройдя по развалинам, Федор увидел черную эбонитовую трубку телефона. Поднял, послушал. Тишина, связи нет. Улыбнувшись, подколол старшину:
        — Товарищ парторг, не хотите ли поговорить с батальонным комиссаром?
        — Ерничаете? Нехорошо, Василий Петрович… Ошибку сделал, признаю свою неправоту.
        — Осознаешь, что все мои действия на пользу заставе были?
        — Политотдел меня не удосужился о нападении предупредить.
        — И мне из комендатуры или отряда не сообщили — не намекнули даже. От агентуры сведения получил. А они, сам знаешь, соврать могли или сознательно в заблуждение ввести. А подстраховаться надо было. Мы с тобой, Петр Васильевич, государством поставлены рубежи его охранять, и с нас спрос жесткий. Потому лучше перестараться, перебдить, чтобы кровавой юшкой не умыться.
        — Ладно, мир. Кто старое помянет, тому глаз вон.
        — А кто забудет, тому оба.
        Старшина поднялся с бревна, с жалостью оглядел разрушенную заставу.
        — Столько труда положили, только обустроились, а теперь все прахом пошло.
        — Ничего, разобьем немцев — новую заставу поставим, побольше. Воду проведем, душ для личного состава.
        — Эк размечтался!  — ухмыльнулся старшина.  — Немца еще разбить надо!
        — Это верно. Но если каждая застава, каждая рота армейская свой клочок земли держать будет, умоются немцы кровью.
        — Жаль, бумаги нет…
        — Зачем она тебе, Петр Васильевич?
        — Рапорт написать надо, в политотдел, отметить лучших бойцов.
        — Рано.
        — Как рано? Скоро армия из тыла подойдет, дальше на немца двинем. Как сказал товарищ Сталин? Врага будем бить на его территории!
        — Старшина, ты на часы посмотри!
        Петр Васильевич вытянул из карманчика карманные часы за цепочку, откинул крышку:
        — Ровно девять часов!
        — Ты не понял. С момента нападения прошло пять часов, армии нет. И, полагаю, не будет.
        — Пораженческие настроения?!  — вскипел старшина.
        — Ты ослеп, оглох? Прислушайся! В нашем тылу ни пушек, ни пулеметов не слышно. А где наши истребители? Или сталинские соколы не знают о нападении?
        — Что ты хочешь этим сказать?  — старшина боялся вслух высказать свою догадку.
        — Говори, мы наедине. А картина вырисовывается плохая: немцы уже далеко вперед ушли, и мы теперь в глубоком тылу, если по-другому — окружены. Так что армии не жди.
        Старшина вновь уселся на бревно.
        — Выводы у тебя неправильные. И мысли незрелые, хоть ты и командир.
        — Тогда где посыльный из комендатуры или отряда? Разгромлены они.
        — Я с заставы не уйду. Буду насмерть стоять, как коммунист.
        — Дурак ты, старшина, уж прости… И коли пошел такой разговор, не умереть здесь надо, а как можно больше врагов убить. Сколько мы сегодня положили?
        — Да кто ж их считал?
        — Вот убей сто, двести, тогда и помирай. Когда каждый так сделает, все войско немецкое сгинет. А до той поры о смерти героической даже думать запрещаю.
        Старшина не знал, что и ответить.
        Федор поднялся:
        — Дел полно, а мы расселись. Пока тихо, бери пару бойцов. Пошуруди тут, провизию поискать надо — сухари, консервы… Иначе с голодухи сдохнем.
        — Верно.
        — А я бойцов организую на похороны, братскую могилу рыть надо.
        — Ты о ком сейчас говоришь? О погранцах или о немцах?
        Федор в ответ только вздохнул. Старшина — служака добросовестный, в бою сдюжил, но временами его тупость солдафонская просто раздражала.
        Они направились к бойцам, и Федор попросил:
        — Ты дорогу запоминай… Ни шагу в сторону, чтобы на мину или растяжку не напороться.
        — Сам также думал. Как думаешь, командир, долго ли война продолжаться будет? Месяц-два?
        Федор опешил, повернулся:
        — Скажу тебе одному, не для передачи — года три-четыре…
        Федор мог бы назвать и точную дату ее окончания, но он понимал, что старшина не поверил бы ему. А случится, что они выйдут к своим, стуканет куда следует. Ведь в понятии старшины это и не донос даже, а позиция принципиального коммуниста, выискивающего в своих рядах вражескую гидру. Да по-иному и быть не могло, если и в газетах, и по радио, и на партсобраниях постоянно говорили о выявленных вредителях, наймитах империализма, агентах иностранных разведок, причем разведок самых экзотичных стран, вроде Парагвая. Если человеку вдалбливать это изо дня в день и год за годом, поверит.
        Старшина с бойцами вернулся на заставу, и десяток бойцов приступили к рытью братской могилы в лесу. Песчаник, рыть легко, но уж больно малы саперные лопатки, годятся только окоп отрыть. Все остальные инструменты сгинули на заставе.
        — А гробы, товарищ лейтенант?
        — Пока война, забудь. Документы бойцов мне отдайте, тела в плащ-накидки заверните.
        — С немцами что делать?
        — В воду столкните. Жарко, они к вечеру завоняют. Мы их не звали, пусть плывут подальше. Хотя подождите… Соберите у гитлеровцев документы, я посмотрю, какие армейские части на нас брошены.
        Когда бойцы принесли несколько «зольдатенбух»  — солдатских книжек, Федор прочитал, что их заставу атаковала рота 45-й пехотной дивизии вермахта. Насколько он помнил, эта дивизия под командованием генерал-майора Фрица Шлипера штурмовала Брестскую крепость, чем и запомнилась в истории. После аншлюса 1938 года и присоединения к Германии Австрии 4-я Австрийская дивизия была переименована в 45-ю дивизию и влилась в состав вермахта. Так что уничтожили погранцы не немцев, а австрияков.
        Немцы снова начали обстрел позиций пограничников из пушек, но бойцы успели попрятаться в окопы и траншеи, и существенного ущерба налет им не принес.
        Однако через четверть часа Борисов, продолжавший сидеть на сосне, подал сигнал.
        — Немцы с тыла на заставу наступают — не менее роты. И два броневика.
        Под броневиками якут подразумевал бронетранспортеры. Зачем рисковать солдатами на переправе, когда многие подразделения вермахта перешли на нашу землю по мостам, в том числе и в районе Бреста.
        По приказу Федора бойцы центра и правого фланга были переброшены к заставе. Там был дзот, где они и установили «максим», а также траншеи.
        Из бронетранспортеров вели интенсивный пулеметный огонь, а поразить их было нечем — ни противотанкового ружья, ни противотанковых гранат.
        Меткой стрельбой пограничники заставили пехотинцев залечь.
        Немцы попытались охватить заставу с флангов, обойдя ее по лесу, но нарвались на мины и растяжки, понесли потери и отошли.
        Бойцы радовались, а Федор был встревожен. Он понимал, что немцы не оставят заставу в покое, придумают каверзу. Или танки пустят, или авиацию. Хотя почему танки? Одного хватит, чтобы раскатать дзот и то, что осталось от заставы. Нет у пограничников средств борьбы против танков.
        Через час после неудачной атаки над заставой появился самолет. Такую странную конструкцию бойцы видели впервые — два мотора, два фюзеляжа…
        — Гля, парни, что-то непотребное летит!  — высказался один из погранцов.
        — Это разведывательный самолет. Сейчас высмотрит все, а следом штурмовики полетят. Так что нам лучше в лес, в траншеи на берегу. Только подождать надо, пока улетит.
        Уходя к берегу, пограничники прихватили с собой станковый пулемет с запасом патронов.
        А вскоре послышался рев моторов. Слишком мелкой и незначительной целью показалась разведчику застава, и потому штурмовать ее прилетел один самолет, «Ю-57», прозванный затем на фронте «лаптежником» за неубирающиеся шасси с обтекателями. Самолет описал круг над заставой — летчик высматривал, что бомбить. Развалины из бревен? Но немцы — педанты по натуре. Получил целеуказание — надо отбомбиться.
        Самолет с пикирования сбросил бомбу, на низкой высоте — была видна голова пилота, сидящего в кабине,  — вышел из пике и вновь набрал высоту. Летчик примеривался не торопясь, как на полигоне. Русских истребителей нет, как и зенитной артиллерии, опасаться некого. Штурмовик снова вошел в пике, и от него отделились две точки.
        Пикирование — самый точный и эффективный вид бомбометания. Обе бомбы угодили в разрушенную казарму, разметав бревна.
        «Лаптежник» уже вывел самолет из пике, как вдруг раздался выстрел.
        Федор даже огляделся — кто патроны попусту жжет? Что для самолета винтовочная пуля? Как слону дробина! Тем более точно рассчитать упреждение без специального зенитного прицела, как на зенитных пулеметах или пушках, невозможно.
        Тем не менее за самолетом появилась жиденькая струйка белесого дыма или пара. Неужели пуля в радиатор охлаждения угодила? Не Борисов ли проявил чудеса меткости?
        «Лаптежник» отвернул к реке и скрылся из виду, а пограничники дружно закричали: «Ура!» Однако радовались они рано, потому как послышался нарастающий рев моторов — к заставе двигались бронетранспортеры и пехота.
        По приказу Федора бойцы перебежали к траншеям и дзоту у заставы и заняли позиции. Немецкая пехота укрывалась за броней и рассыпалась в цепь метров за сто от заставы.
        Погранцы открыли огонь.
        Федор забеспокоился — почему молчит пулемет? Сомнут же? И тут «максим» ударил длинной очередью, и сразу несколько пехотинцев упали. Другие залегли, не выдержав пулеметного огня, но погранцы тщательно выцеливали немецких солдат и стреляли.
        Укрыться немцам было негде, ровное поле, а окопаться они не успели. Зато пулеметчики с бронетранспортеров открыли огонь, целясь по амбразуре дзота.
        В стороне, со стороны леса, раздался выстрел, и один из пулеметов на бронетранспортере замолчал. Ствол его торчал вверх. Еще выстрел — и смолк второй пулемет. Очень вовремя Борисов помог! Ему с дерева пулеметчики были хорошо видны. Спереди их прикрывала броня, но якут-то находился сбоку и выше.
        Лишившись огневой поддержки, немцы стали отступать, прикрываясь бронетранспортерами. Когда они скрылись, Федор спросил:
        — Раненые или погибшие есть?
        Как ни странно, обошлось.
        — Старшина, успел до бомбежки съестное найти?
        — Успел!  — старшина потряс вещмешком.
        Найденную провизию поделили по-братски. На каждого пришлось по ржаному сухарю, куску сахара и сушеной вобле. Запивали водой из колодца. Скудно, конечно, но желудок перестал сосать, требовать еды.
        — Федоскин,  — подозвал к себе бойца Федор.  — Сходи на левый фланг, где укрепления строили. Что-то я там ни стрельбы не слышу, ни посыльного оттуда не вижу. Узнай, есть ли там потери, что с боеприпасами. Да поосторожнее только, не рискуй. По тропе вдоль следовой полосы не ходи, она с другого берега проглядывается, не ровен час — стрелять начнут.
        — Есть!
        Федор достал из командирской сумки карту и развернул ее. Из курса истории ему было известно, что Брестская крепость еще держится, в то время как сам город уже оккупирован. Многие бойцы и командиры, не успев вступить в бой, оказались в плену.
        Сейчас погранцы его заставы немцам как заноза в заднице, но в том, что уходить с заставы рано или поздно придется, Федор не сомневался, в противном случае уничтожат самолетами или танками. Значит, выводить людей надо. Однако уходить в сторону Бреста было рискованно — даже бесполезно. Но как далеко фронт?
        В первые дни, недели, месяцы войны немцы шли танковыми колоннами по шоссе, через неделю после начала войны пал Минск. Стало быть, уходить надо глухими местами. Это сложно, если учитывать, что в Белоруссии рек и речушек полно, а хуже того — болота, по большей части непроходимые.
        Федор и читал, и видел документальный фильм об Илье Старинове, еще с испанских времен известном, как организатор диверсий. Он и мины хитроумные придумывал, как в Испании, при взрыве тоннеля, когда мина сама прицепилась к паровозу. Или взрыв здания в Харькове, где разместилось немецкое командование, с использованием радиоуправляемой мины.
        Еще перед войной Старинов вышел с предложением обустроить базы для партизан и диверсантов. Для группы из десяти человек оборудовали землянки, сделали тайники с оружием, боеприпасами, продовольствием длительного хранения. Но потом начались репрессии тридцать седьмого года, военное командование почти полностью поменялось, а Сталин провозгласил идею бить врага на его территории. Сдуру все базы и тайники ликвидировали, хотя сейчас они могли очень пригодиться.
        Но была у Старинова дельная мысль: в случае отступления наших войск он рекомендовал окруженцам не пробиваться к линии фронта, к своим войскам, попусту тратя силы и в стычках с немцами теряя людей, а создавать партизанские отряды, увеличивать их за счет местных добровольцев. Оружие же, боеприпасы и продовольствие отбирать у немцев. Обучить же военному делу новобранцев из гражданских вполне могут окруженцы. Зачем стремиться убивать врага именно на передовой, если он вокруг? Да, нет поддержки танков, самолетов, артиллерии. Но и линии фронта тоже нет. Нанесли удар по врагу, скрылись в лесах — и попробуй отыскать. Авиация и танки не помогут немцам уничтожать партизан, неизвестно, где они дислоцируются.
        Федор об этом подспудно помнил. У человека в трудной ситуации из потаенных уголков памяти всплывают идеи, мысли, факты, которые сам человек вроде бы и забыл.
        Конечно, оставаться на заставе и партизанить невозможно. С одной стороны река, не дающая возможности маневра, с другой — населенные пункты западников, недоброжелательно настроенных к советской власти. Да и немцы, зная о присутствии пограничников, рано или поздно найдут способ их уничтожить. Поэтому Федор решил ночью пограничников увести и сейчас мысленно прокладывал по карте маршрут.
        Время над картой летело быстро. В какой-то момент Федор услышал, как оживились бойцы — это вернулся Федоскин, сгибаясь под тяжестью ручного пулемета и ящика с патронами. Сердце Федора сжалось от недоброго предчувствия.
        К Федоскину подскочили бойцы, забрали ящик и пулемет.
        Боец сразу подошел к Федору:
        — Товарищ лейтенант!
        Федор досадливо поморщился:
        — Не тяни резину…
        — Нет наших на левом фланге…
        — Как нет? Ты же сам пулемет принес, патроны…
        — Пулемет нашел, ящик на позиции, а погранцов нет. Следы борьбы на земле, кровь запеклась…
        — И что, ни раненых, ни убитых?
        — Никого.
        — Следы не смотрел? Может, ушли куда?
        — Никого нет. Местность там, сами понимаете, влажная. Наступишь — ямка, и через десять минут она уже полна воды.
        — Ну не улетели же они?
        — Гильз полно. Отстреливались — это точно…


        Просто необъяснимое что-то. Единственное объяснение — как бы не националисты из местных ночью напали, вырезали спящих, а тела в воды Буга сбросили. Но в отделении не новички, должны были караул выставить. И еще загадка: если это местная банда, то почему пулемет не забрали, патроны?
        Не мешкая Федор объявил общий сбор. На берегу остался наблюдатель, да еще Борисов по-прежнему находился на сосне.
        Когда все собрались, Федор объявил о решении уходить отсюда, идти на восток, прибиваться к своим.
        И тут воспротивился старшина:
        — Я с заставы ни ногой! Меня государство сюда поставило, здесь мой рубеж.
        — Армия отошла к востоку,  — возразил Федор,  — и пока не поздно, надо уходить. Немцы танки пришлют — что мы им противопоставим? Винтовки? Им по большому счету пока не до нас, они на восток рвутся. Надо пользоваться моментом.
        — Не уйду. Оставьте мне патронов, если не жалко. И «максим»  — все же казенное имущество.
        — К «максиму» всего две ленты осталось.
        Станковый пулемет Федор брать не собирался: слишком тяжел «максим», да и габариты велики. Но припрятали бы его надежно. А так у пограничников ручной пулемет есть, автомат, винтовки.
        Уходили пограничники с тяжелым сердцем. Федор обернулся — старшина смотрел погранцам вслед. Таким он ему и запомнился. Больше Федор его не видел никогда.
        Федор вел группу пограничников к Дубице. Дорога была знакомой, сколько раз он проезжал ее на лошади, на полуторке. Сейчас от машины — только обгоревший остов, а лошади разбежались.
        К Дубице они добрались к вечеру. Федор разрешил бойцам отдохнуть, а сам вместе с Борисовым выдвинулся на опушку и поднес бинокль к глазам. Почему-то у него еще теплилась надежда, что комендатура ведет бой, что она не сдалась. Но надежды были тщетными, по улицам разгуливали немцы. Стояли машины, мотоциклы с колясками, бронетранспортеры. Немцы, как хозяева, заходили во дворы, выбивали двери. Слышались редкие выстрелы и визг собак.
        — Что это они? Грабят?  — спросил Борисов.
        — Собак стреляют. Потом за людей возьмутся. Предателей много, укажут дома и квартиры, где партийный или советский актив живет.
        Делать в Дубице было нечего. Пока еще было светло, Федор решил вести бойцов по узкой грунтовке на Отяты, затем Збураж и Малориту, держа курс на Дрогичин, Иваново, Пинск. Была дорога от Малориты на Кобрин, а дальше — на Ивановичи, Барановичи, Столбцы и Минск. Но это главное шоссе, и сейчас там полно солдат и немецкой техники. Соваться туда — самоубийство, а Федор хотел людей сберечь. Худо-бедно, а двадцать пять человек за ним, почти взвод. Все при форме, оружие сохранили, боеспособны. Такие, уже понюхавшие пороха, на фронте нужны будут.
        Шли по лесу, пока окончательно не стемнело. Расположились у ручья. Есть нечего, но хоть воды напиться вдоволь можно, умыться утром.
        Расположились кто где. Федор выставил караул, назначил смены. Без караула на привале воинской части никак, не туристы. Сам улегся под елью, на опавшей хвое. Мягко, а случись дождь — ель вымокнуть не даст, и росе утром осесть не позволит. Устал — больше морально, вымотался. Сон, однако, не шел, думы тяжкие одолевали.
        Пройти до Пинских лесов и болот — там как раз между Пинском и Иваново или в районе Ганцевичей подходящие места есть, организовать партизанский отряд? Бойцы ядро составят, местные подтянутся. Не все немцев с хлебом-солью встретят, найдутся патриоты. Или все же на восток идти, к фронту? Решил — на фронте они нужнее. Красная Армия отступает, потери велики — как в личном составе, так и в технике. Пока из глубоких тылов поднимут свежие части, пока мобилизация пройдет, немцы времени терять не будут. С тем и уснул.
        Под утро, когда на земле стало зябко, его разбудил караульный.
        — Товарищ лейтенант,  — шепотом, почти в ухо. Федор спросонья не сразу и сообразил, где он.
        — Что?
        — Голоса недалеко слышны, по-русски говорят.
        — Пойдем, поглядим.
        Русские — это хорошо. Немцы — враги, и если по-белорусски говорят, то еще неизвестно, враги это или друзья. Местные так рано по лесу шастать не будут, стало быть — пришлые.
        Двинулись на голоса. Говорили тихо, но в утреннем лесу, где тишина полная, звуки разносились далеко.
        За деревьями были видны несколько фигур. Не гражданские — форма цвета хаки. Значит, свои.
        Федор поправил автомат на груди и шепнул караульному:
        — Сбоку зайди, подстрахуешь.
        Сам кашлянул — не хватало еще, чтобы от неожиданности по нему выстрелили.
        Голоса мгновенно стихли и явственно послышались щелчки затворов.
        — Не стреляйте, я свой!  — Федор вышел из-за деревьев.
        Трое в армейской форме, в руках оружие сжимают. Одного Федор узнал сразу.
        — Варнава, ты?
        — Погранец! Ты как здесь?
        — Тебя искал — должок вернуть,  — пошутил Федор.
        — Пол-литра сейчас бы пригодились!
        Обстановка разрядилась, и военнослужащие опустили оружие.
        — Один?  — спросил капитан. Это был Алексей Петрович, из инженерного полка — тот, что десять дней назад дал Федору противопехотные мины.
        — Не, с бойцами заставы.
        — Пригодились «сюрпризы»?
        — Еще как!
        — Надо же! А все запасы полка в крепости так и остались.
        — Как вам удалось из крепости вырваться?
        — В городе мы были. Как обстрел крепости начался, я туда было рванул. Какое там! Взрыв за взрывом, близко не подойти. А по мосту уже немцы на мотоциклах. Кое-как ушел… Вот, товарищей по несчастью встретил.
        — Лично знаешь?  — В Федоре «проснулся» пограничник.
        — Тебе документы показать или на слово поверишь?
        — Не обижайся, Алексей Петрович, жизнь такая настала… К моим бойцам присоединишься или самостоятельно?
        Варнава был старше Федора по званию, капитан, но переходить в его подчинение Федору не хотелось. Бойцы с заставы его, он знает, кто из них на что способен, и отвечает за них. Да и не армия пограничники, другой род войск, даже руководство и наркоматы разные.
        Варнава подоплеку вопроса понял.
        — Конечно, с тобой. Но погранцами командуешь ты.
        Когда они направились к бивуаку, капитан спросил:
        — Пожевать ничего не найдется? Двое суток ни крошки во рту не было.
        — Сами в подобной ситуации.
        — А закурить?
        — Запамятовал? Не курю я. Ты семью отправил?
        — По твоему совету. Успел даже телефонограмму от них из Куйбышева получить. Обязан я тебе, лейтенант, спасибо.
        — После войны сочтемся…
        — Ого, сколько бойцов у тебя!  — Они вышли к пограничникам.
        Федор присел на пенек, капитан встал рядом, наклонился — оба разглядывали карту. Жаль, она за Ганцевичами заканчивалась, почти сто километров от границы. Никто и предположить не мог, что будут востребованы карты более глубокого тыла.
        — Какими путями думаешь идти?
        Федор карандашом провел по карте.
        — Эка ты хватил, лейтенант! Был я в этих местах, топь непролазная! Немного южнее надо брать, через Заболотье, Осу, Дивин, Радостово. К Дрогичину по лесу выйдем, болота севернее останутся. И дорог хороших нет в этом районе, немцам там делать нечего.
        Насчет маршрута капитан не ошибся, а вот с немцами промахнулся. Когда они подошли к Мокранам, то увидели на дороге оживленное движение и залегли в кустах. А по дороге непрерывным потоком текли машины, мотоциклы, тягачи с пушками на прицепе, бронетранспортеры. Рев моторов, чад, пыль столбом…
        Они просидели до вечера, до сумерек, и только тогда всей группе удалось перебежать оживленное шоссе.
        — Сколько времени потеряли!  — возмущался капитан.  — Это какая же силища у немца? Прут и прут!
        — Все в этом мире имеет начало и конец,  — ответил Федор.
        — Философ! Провизию искать надо, иначе так и загнемся в лесах.
        — Тут недалеко Борки будут, можно послать кого-нибудь к селянам. Хлеба попросить, огурцов.
        — Да нас три десятка!
        — Что предлагаешь? На немцев напасть? Хорошо бы на полевую кухню.
        — Ага! А вокруг кухни — рота немецкой пехоты.
        Обычно немцы по ночам не ездили: дороги плохие, указателей нет. В начале войны они позволяли себе передвигаться одиночными машинами, а когда окруженцы, а затем и партизаны стали нападать, ездили только колоннами, и зачастую — под прикрытием бронетранспортеров или танков. Знали, что у Красной Армии с противотанковыми средствами плохо.
        Окруженцы во главе с Казанцевым и Варнавой шли по грунтовке. Темно, по лесу идти невозможно, либо в яму угодишь, либо на ветку глазом напорешься. А грунтовка — все же направление. Да и заплутать в лесу — пара пустяков, можно бродить полдня и выйти к тому же месту, откуда начал движение. Компаса ни у кого из группы не было; обычно этот прибор имели армейские офицеры, чаще — пехотных батальонов, и артиллеристы.
        Шли молча, берегли силы.
        Федор первым услышал впереди стук металла, негромкий разговор. Поднял руку. Его жест сразу же продублировали сзади — сказывалась армейская выучка, на границе не всегда можно подать сигнал голосом. Развел руки в стороны; группа бойцов разделилась, и они залегли по обе стороны от дороги.
        — Капитан, будь с парнями, я проверю, что впереди.
        Федор сошел с дороги. Земля на ней утрамбована почти до каменистой плотности, каждый шаг слышен. А на обочине трава, звуки приглушены.
        Федор перебегал, останавливался, вслушивался, и, наконец, увидел нечто крупное на дороге. Но что это, в темноте разобрать было невозможно. Но именно оттуда доносился стук, и там мелькал свет фонаря.
        Где перебежками, где ползком он подобрался ближе.
        На дороге стоял огромный грузовик. И хоть никаких знаков или обозначений на нем не было видно, Федор понял — грузовик немецкий. В Красной Армии таких машин не было, самый крупный «ЗИС-5» был меньше раза в два. Кузов у грузовика был крыт брезентом, и оттого он выглядел еще внушительнее. Но что в грузовике? Груз? Но даже если и пустой, какая разница?
        Федор перебрался на другую сторону дороги.
        Два человека меняли пробитое колесо на передней оси. Такое на фронтовых дорогах происходило часто, на проезжей части встречались осколки снарядов и мин, шины простреливали.
        Немцы уже установили запасное колесо и закручивали гайки длинным изогнутым ключом. Еще минута — и ремонт закончится.
        Федор думал недолго — ночь, глухомань… Вскинув автомат, он дождался, пока водитель и напарник снимут домкрат, и дал очередь. Немцы упали, а спустя несколько секунд сзади раздался топот множества ног.
        Федор поморщился: команды он не давал, зачем бегут?
        — Живой?  — спросил капитан.  — В кого стрелял?
        — В немцев.
        — Могли бы по лесу обойти, по-тихому.
        — Не хочу на своей земле прятаться. Они непрошеными гостями сюда пришли. Мысль у меня есть — сесть всем в грузовик. Худо-бедно, сколько-то проедем.
        — Мысль разумная, только где мы шофера возьмем?
        Водить машину в предвоенное время и в начале войны умели немногие. Автомашин и мотоциклов «на гражданке» было мало, велосипед роскошью считался.
        С началом войны автомобильная промышленность начала наращивать производство, до предела упростив конструкцию. Машины стали получать по ленд-лизу у Англии и Америки, и водителей пришлось обучать в спешном порядке. В тылу за руль машин и за рычаги тракторов сели женщины. Тяжко им пришлось. Отопителя нет, как нет и гидроусилителя руля, кабины фанерные, из всех щелей дует, запаска неподъемная, да еще попробуй футорку на колесе открутить.
        — Я поеду.
        — Умеешь разве?  — поразился капитан.
        — Бойцы, оттащите трупы в лес, инструменты в кузов забросьте.
        Оставлять следы на дороге Федор не хотел. И без того выстрелы могли насторожить немцев, если те были поблизости.
        — Капитан, не в службу, а в дружбу, посмотри, что в кузове?
        Сам стал осматривать кабину «Бюссинга». На задней стенке кабины в креплениях — карабин, в вещевом ящичке обнаружил металлический термос с кофе и галеты. Скромный трофей, одному не насытиться.
        Вернулся Варнава.
        — В кузове мешки пустые, бумажные, вязаны пакетами. В толк не возьму, зачем им на фронте пустые бумажные мешки?
        Федор и сам не знал. Уже значительно позже увидел — в мешках из крафт-бумаги немцы хоронят своих убитых. Ну да, на фронте гробов не напасешься…
        — Пусть бойцы в кузов лезут. Тесно, конечно, но зато не пешком.
        Набились, как селедки в бочке. Если бы груза не было, попросторнее было бы. Зато мягко, как на перине.
        Федор завел мотор, капитан уселся на пассажирском сиденье.
        — Едем!  — бросил он.
        — До Красной площади или на Крещатик?  — пошутил Федор.
        — В Минск! Какая там у них улица главная?
        — Не был, не скажу.
        Мотор тянет грузовик мощно, руль и педали тяжеловаты — так оценил машину Федор.
        — Ты где водить научился?  — капитан явно позавидовал.
        — В училище преподавали.
        — Хм, вечно у погранцов свои порядки, не как в армии. А вот я не удосужился. Выходит, зря.
        — Знания за плечами не носить. Я вот тоже не знал до встречи с тобой, как мины устанавливать. Оказалось просто. А эффект оглушительный — и в прямом, и в переносном смысле.
        — Служба у саперов сложная. Ты мины новые ставил, их снимать сложнее и опаснее. Сначала попробуй мину обнаружить, окопать ее зимой; да корпус и взрыватель ржавые уже, выкрутить проблема. А еще мины имеют боковые взрыватели или могут быть поставлены на неизвлекаемость.
        — Мудрено!
        Капитан замолчал и откинулся на спинку сиденья. Сморило мужика, похрапывать начал. На кочках вскидывался, смотрел непонимающе и снова засыпал.
        Фары светили плохо, на них стояли специальные крышки с узкими прорезями — считалось, что такой свет незаметен для авиации.
        Смогли проехать километров двадцать, потому что дальше был взорванный мост. Разбомбили его наши или взорвали при отступлении — неизвестно. Берега реки топкие, болотистые, вброд ее не пересечь.
        Федор заглушил мотор.
        — Все, приехали.
        Капитан сразу проснулся.
        — Мы где?
        — Сам хотел бы знать. Кофе хочешь?
        Капитан подумал, что Федор шутит. Но лейтенант достал из бардачка термос с кофе, плеснул немного в крышку и протянул ему галету. Затолкав целиком галету в рот, капитан отпил глоток кофе.
        — Вкусно! Вот же гады!
        — Ты о ком?
        — Да о немцах же! Я в мирное время такого не ел, а они в войну трескают… И, заметь, не офицеры. Дашь еще?
        — Нет, каждому по половине галеты достанется. Мало, но все равно лучше, чем ничего.
        — А что стоим?
        — Мост впереди разрушен.
        — У тебя же карта есть, посмотри, где объезд.
        — Крюк в десять километров и через деревни. Еще не факт, что там немцев нет. Но куда-то же этот грузовик ехал?
        — Жаль…  — капитан выбрался из кабины.
        Федор обошел кузов.
        — Бойцы, подъем! Одна галета на двоих, и по глотку кофе.
        Все захрустели галетами, сделали по глотку кофе.
        — Теплый и пахнет хорошо,  — причмокнул губами пограничник.  — Весь термос бы выпить, да вприкуску с бутербродом с копченой колбасой.
        — Хорош душу-то травить!  — возмутился кто-то.
        Кофе хватило не всем — термос был небольшой. Кому не досталось, запили галеты водой из фляжки.
        — Ну что, бойцы! Предстоит форсировать реку вброд.
        Грузовик они бросили. Капитан предложил его поджечь — все урон немцам будет, но Федор не согласился:
        — От пожара зарево далеко видно будет. Немцы заинтересуются, с собачкой наведаются, и жить нам после этого недолго.
        Служебное собаководство в Германии было развито. Овчарки охраняли концлагеря, несли караульную службу на складах, ходили по следу в подразделениях полиции, жандармерии. Для Федора же главным было сберечь людей, а грузовик — тьфу!
        Из оккупированных стран немцы собрали богатые трофеи — чешские и французские танки, автомашины. Другие страны поставляли продовольствие, амуницию. Вся Европа работала на них, и потому грузовик — это мелочь, комариный укус.
        Штыком от «СВТ» срезали деревце, и люди из инженерного полка начали прощупывать дно. Они саперы, им и карты в руки.
        Нашли место, где не так глубоко, и дно плотное.
        Бойцы разделись догола, оружие и обмундирование несли на поднятых руках — все лучше, чем потом надевать его на себя мокрым.
        После переправы по грунтовке с километр бежали, чтобы согреться. Речка небольшая, но вода холодная, подпитывается родниками. У Федора ноги замерзли в воде. А лучший способ согреться — физическая нагрузка. Потом пешком еще километров пять-шесть отмахали, с рассветом привал сделали. Ночью идти безопасней, меньше шансов, что немцы обнаружат. В это время суток господа завоеватели предпочитали спать после сытного ужина.
        В кузове грузовика бойцы успели немного вздремнуть, а Федор чувствовал себя усталым и заснул мгновенно, как только распорядился о смене караульных.
        Сколько он спал, неизвестно, но проснулся от разговора рядом.
        — А я говорю — буди, пусть поест по-человечески. Лейтенант мог сам схарчить галеты в кабине, мы бы и не знали…
        Федор уже проснулся.
        — Что такое, почему шум, а драки нет?
        — Село тут недалеко. Товарищ капитан с двумя бойцами ходил туда. Хлеба принесли, яиц вареных, лук и огурцы. Будете?
        — Ты еще спрашиваешь! А бойцы ели?
        — Хлеба целый мешок, яйца и огурцы поделили.
        Федор принялся за еду. Хлеб был в виде деревенского каравая, свежий, душистый, вкусный, видно испечен накануне.
        Наевшись, он собрал крошки в ладонь и забросил их в рот.
        — А где капитан?
        — Снова в село ушел.
        Вот это он зря. За то, что принес еду,  — низкий поклон. А вот то, что вернулся…
        Словно в подтверждение его мыслей в отдалении хлопнул выстрел, потом еще один.
        — Застава, в ружье!  — по привычке крикнул Федор. Нет уж заставы, а заученные команды в голове застряли.
        — Занять оборону на опушке, приготовиться к бою!
        Бойцы цепью залегли на опушке леса. Перед ними дорога, затем луг, а уж за лугом избы села стоят. По лугу капитан к лесу бежит, за ним — гитлеровцы, человек семь.
        Да, ошибку капитан совершил, к лесу рванув. Тем самым он врага к окруженцам ведет, а еще собой сектор обстрела перекрывает. Командир же, должен соображать! Хоть бы в сторону отклонился на десяток метров!
        Немцы на бегу стреляли из карабинов, весело перекрикивались. Охоту устроили, суки!
        — Борисов, начинай с крайних. Всем остальным — не стрелять!
        Один выстрел, почти сразу же — второй. Два немца рухнули на ходу, однако остальных преследователей это не остановило. Наверняка думали, что в лесу еще один сообщник.
        До Варнавы дошло, что он мешает, и капитан отвернул левее. Но бежал уже тяжело, по-видимому, сказывалась усталость.
        — Огонь!  — скомандовал Федор.
        Пограничники уже давно держали немцев на мушке, и сразу после команды грянул нестройный залп из тридцати стволов.
        Разом уничтожили всех, никто даже не пошевелился.
        Сапер уже чувствовал себя спасенным, как вдруг из-за избы щелкнул выстрел, и капитан упал. Ранен или убит? Послать бы за ним, вынести тело, если погиб. Только на лугу спрятаться негде, и погранцов могут легко расстрелять, как убили капитана.
        — Борисов, стрелявшего засек?
        Вместо ответа якут выстрелил.
        — Готов!
        — Попал?
        — Можете убедиться.
        Федор посмотрел в бинокль и у одной избы увидел распростертое тело. Потом перевел бинокль на капитана, но тот лежал неподвижно.
        Его раздумья «Рискнуть и вынести сапера?» прервал выползший полугусеничный бронетранспортер. С него дали длинную пулеметную очередь по лесу, и с деревьев посыпались сбитые пулями листья и ветки.
        — Уходим! Все в лес!
        Они отползли, потом отбежали от опушки подальше и быстрым шагом направились на восток.
        Преследовать окруженцев по лесу немцы не решились. Немного постреляв для острастки, они вернулись в село. Тем дело и закончилось.

        Глава 5
        Заградотряд

        Федор вел группу тем маршрутом, который указал Варнава. Леса, поля, овраги — и почти полное отсутствие дорог. Для скрытного передвижения группы удобно. Немцы по грунтовке не ездили, их войска танковыми клиньями рвались на восток и вдоль шоссе, чтобы пехоте, артиллерии и тыловым частям обеспечения не отставать. Складывалась парадоксальная ситуация, когда сплошной линии фронта не было, и разрывы между нашими частями на некоторых участках достигали десятков километров.
        Немцы группировками армий упорно двигались к Ленинграду, Москве и на Киев.
        Федор в училище изучал опыт Великой Отечественной войны, и о неприкрытых участках фронта знал. Отбросив мысли о партизанском отряде, он торопился вывести группу к своим. Лучше без потерь пройти через такой разрыв в линии фронта, чем с потерями прорываться через немецкие позиции. Знать бы еще точно, где эти разрывы?
        В пути жили впроголодь. То огурцов на огородах наворуют, то у селян хлеба выпросят. Только тридцать мужиков прокормить — задача не из легких. Федор уже решил напасть на немецкий обоз или колонну, чтобы разжиться провизией — отощали погранцы за неделю скрытного марша. Но не на воинские подразделения напасть, где отпор можно получить по полной, а на тыловую службу.
        Вопрос о провизии стоял остро: чтобы в день преодолевать двадцать — двадцать пять километров по пересеченной местности, нужны силы, а от огурцов только животы пучит. Иногда они набредали на малинник, но чувство постоянного голода ягоды снимали на считаные часы.
        Надежды на дичь тоже не оправдались. Лесная птица и зверье разбежались от войны, от рева моторов, от взрывов и стрельбы. И Федор не видел другого выхода, кроме как добыть трофеи.
        Привал он устроил в лесу, недалеко от Микашевичей, если судить по карте. В пяти километрах проходило шоссе Брест — Кобрин — Пинск — Мозырь — Гомель. Днем по нему передвигались немецкие танки, но должны же они останавливаться на отдых? А на привалах всегда кормежка.
        Федор решил выслать разведку, и в первую очередь он подумал о Борисове. Якут — потомственный охотник, по лесу ходит бесшумно, а многим это не удавалось. К тому же прирожденный следопыт и меткий стрелок. В помощь ему отрядил Агаркова. Боец смелый, решительный, соображает быстро. Борисов немного тугодум, временами медлителен, ну а вместе они отличный тандем. Перед уходом напутствовал их:
        — Парни, нам нужна кухня, продовольственный склад. И где немцев поменьше. Налетим, хапнем — и назад. Бой завязывать не в наших интересах.
        — Сложно,  — засомневался Агарков.
        — Просто только в носу ковырять. Бойцы голодные, не мне вам об этом говорить. Еще два-три дня, и они обессилеют, идти не смогут. Очень на вас надеюсь.
        — Постараемся…
        Бойцы ушли. Шагнули за ближайшие деревья — и как будто испарились: никаких звуков — ни шагов, ни треснувшей под ногами ветки.
        Время тянулось медленно. Чтобы так сильно не сосало в желудке, бойцы пили воду. Это, конечно, плохо, потому что от воды они сильно потеть будут, слабеть. Но запретить пить Федор им не мог.
        Когда разведчики ушли, было четыре часа пополудни. Пограничники успели отдохнуть, многие спали.
        Вернулись разведчики уже в темноте. Федор взглянул на часы — десять вечера.
        — Докладывайте.
        Первым начал Агарков:
        — В деревне Ситища четыре крытых грузовика, восемь немцев. Других подразделений больше нет. Немцы в избах расположились, деревенских на задворки выгнали — в бани, амбары.
        — Сами видели?
        — Так точно.
        — Почему решили, что в грузовиках провизия? Может — амуниция, боеприпасы или мешки для трупов?
        Разведчики помялись, переглянулись, и Борисов достал из кармана консервную банку.
        — Вот.
        — Что «вот»? Банка, а что в ней?
        — Я ее из грузовика стащил. Там много ящиков.
        — А вдруг бы немцы засекли тебя?
        — Они шнапса своего напились, дрыхнут. Часовой есть — один, вдоль машин прохаживается. Беру его на себя,  — Борисов дотронулся до штыка в чехле.
        — Соседние деревни близко?
        — Только Микашевичи, до них десять километров.
        — У тебя что, карта есть? Как определил?
        — Деда видели, коз пасет. Он и сказал.
        То, что дед их видел,  — однозначно плохо. А если немцам стукнет?
        Служба на границе в условиях противодействия бандам уголовников, националистов, вражеских агентов отучила доверять людям, подозрительность становилась одной из черт характера. Длительная служба всегда накладывает свой отпечаток. На «гражданке» также. Полицейский вглядывается в лица прохожих — не похож ли кто-то из идущих навстречу ему на ориентировку? Зачастую по внешности мимолетного прохожего или попутчика в электричке врач может установить диагноз.
        — Да вы не сомневайтесь, товарищ лейтенант. Этот дедок еще в пятнадцатом году с немцами воевал, ненавидит он их.
        Федор зажег фонарик. Батарейка уже садилась, и свет был тусклым. Но ему надо было выяснить, что в банке — иной раз на банке рисунок есть. Голова коровы или свиное рыло на банке с тушенкой, рыба на банке с рыбными консервами. Но здесь были только надписи. Немецкого же Федор, как и его бойцы, не знали.
        — Разрешите мне?
        Борисов взял банку, вскрыл ее штыком и вернул лейтенанту. Федор понюхал. Пахло вкусно, съестным.
        — Ефрейтор, дайте штык.
        На трехлинейке штык был четырехгранным, игольчатым, которым можно только колоть, и кроме использования его в бою больше ни на что не годился. Штык от «СВТ» был плоским, ножевидным, но длинным, и позволял вскрывать банки, резать ткань. Но как финка, для ножевого боя он был неудобен именно из-за чрезмерной длины.
        Федор подцепил штыком содержимое банки и отправил в рот. Прожевал, секунду подумал… Да это же рисовая каша с мясом! Вкусно! Рот сразу наполнился вязкой слюной, желудок скрутил голодный спазм, и Федор едва удержался, чтобы не запустить штык в банку снова. Он подвинул банку разведчикам:
        — Ешьте, заслужили. Вполне съедобно.
        Ефрейтор штыком, а Агарков — ложкой, извлеченной из-за голенища сапога, мигом опустошили банку.
        В отличие от армейцев, носивших ботинки с обмотками, пограничников обували в сапоги, да и снабжение их было лучше, Берия старался.
        — Борисов, сколько человек нужно для операции?
        — Если по-тихому снять, то двоих. Но груз забрать надо. Однако, думаю, все идти должны. Каждый по ящику возьмет — о еде неделю думать не надо.
        Рациональное зерно в его словах было. Но Федор решил все-таки оставить в лесу несколько человек из числа наиболее слабых, и с ними — ненужное в данной операции оружие. Зачем тащить с собой ручной пулемет или запас патронов? Боя с ротой немецких пехотинцев пограничникам не выдержать, если только из засады. А водителей погранцы постараются без боя убрать. И даже если возникнет стрельба, в Микашевичах ее не услышат. Федор не зря спрашивал о ближайших деревнях или селах.
        Винтовочный выстрел слышно за два километра, пулеметную стрельбу — за три-четыре; выстрел одиночной пушки — за пять-шесть, а артиллерийскую канонаду — за десять-двенадцать. И когда группа идет на опасное задание, лучше просчитывать самый неудачный вариант.
        — Стройся!
        Когда бойцы встали шеренгой, Федор обошел строй.
        — Ты, ты, ты — выйти из строя. И ты тоже. Вы остаетесь здесь. Всем остальным оставить пулемет, с собой взять только запасной магазин и штыки, у кого они есть. Наша задача: снять часового и вырезать водителей, их восемь. Действовать штыками, можно саперными лопатками. Постарайтесь не стрелять, только в крайнем случае. Затем разбираем груз из кузовов. Вы пятеро — из первого грузовика, ваша пятерка — из второго, далее — третий, оставшейся пятерке достается четвертый, последний. Берете по своим силам, ящик на каждого. Унесете два — большое спасибо. В случае непредвиденных обстоятельств место сбора — здесь,  — и Федор притопнул ногой.  — Выдвигаемся. Головной — Борисов. Скрытность — максимальная. Не курить, не разговаривать, не кашлять. Кто болен — выйти из строя.
        Человек больной, кашляющий может сорвать всю акцию. Но таких не нашлось.
        Погранцы направились к деревне.
        Периодически из-за туч выглядывала луна.
        Вскоре показались первые избы деревни. Было тихо — собак немцы уже успели перестрелять. Но пограничникам это прискорбное мероприятие было только на руку. Собаки, будь они в селе, уже бы подняли лай.
        Деревня спит, ни огонька.
        Группа залегла на околице, у крайней избы. Вперед пошли Федор, Борисов и Агарков. Винтовки бойцы оставили у товарищей — уж больно длинны, только мешать будут. Федор свой «ТТ» отдал Борисову, оставив себе только автомат.
        — Егор, стрелять только в крайнем случае.
        — Знаю я. Ждите сигнала,  — и Борисов исчез в темноте.
        А Федор и Агарков обратились в слух. Они ожидали звуков борьбы, шума, но со стороны грузовиков крикнула сойка. Какая может быть сойка ночью, если это не ночная птица?
        — Вроде Борисов сигнал подает,  — прошептал Агарков.
        — Вперед,  — и они побежали к грузовикам.
        Якут стоял у крайнего грузовика.
        — Часового снял.
        — Теперь по избам. Ты приметил, где немцы ночуют?
        — Напротив грузовиков, по двое в избе.
        — Веди.
        Пограничники вошли во двор. Борисов и Агарков вошли в избу, а Федор остался во дворе. У бойцов штыки, а ему прикрывать их автоматным огнем в случае неудачи.
        Федор нервничал. Одно дело стрелять, когда враг далеко и лица не разглядеть, и совсем другое — резать спящего. В рукопашном бою, когда враг имеет оружие и хочет тебя убить, а ты защищаешься, уже не до сантиментов. Претило ему такое убийство. Военное училище — не пансион благородных девиц, там готовят защитников Родины, а если говорить прямо — профессиональных убийц, как бы жестко это ни звучало.
        Оба бойца вернулись быстро.
        — Дело сделано. Спали беспробудно, в комнате шнапсом пахнет.
        — Документы не забрали?
        — Я назад не пойду,  — отказался Агарков.
        — Хорошо, идем в другую избу.
        И в этих избах все прошло гладко.
        Для жителей деревни их акция — беда! Завтра или послезавтра и машины и водителей кинутся искать, и если жители деревни трупы могут спрятать, то куда деть грузовики? А за убийство солдата вермахта немцы расстреливают десять заложников — вот такая драматическая арифметика.
        Когда с последними немцами было покончено, Агарков сбегал за пограничниками.
        Работали быстро. Один забрался в кузов и передавал ящики товарищам. Пять минут — и дело сделано.
        — Уходим!
        Вереницей потянулись в лес. Шли тяжело: ящики было нести неудобно, да и вес сказывался. С передыхами добрались до бивуака.
        — Каждому по банке, приступить к приему пищи!
        Пограничники были очень голодны. С тех пор как они покинули заставу, это была первая нормальная еда — с мясом. Но Федор опасался, что после вынужденного голодания у людей будет заворот кишок или другие проблемы. Видел он в документальных фильмах, как изголодавшиеся во время блокады Ленинграда эвакуированные ели сразу много и умирали. Такой судьбы своим пограничникам Федор не хотел.
        Пока бойцы жадно ели, он объяснил, почему им сейчас нельзя наедаться до отвала. Ему не жаль трофейных консервов, здоровье сохранить надо. Сам тоже съел банку консервов, оказалось — бобы с мясом голландского производства. Вкусно! Глазами он съел бы еще пару банок, но воздержался.
        В желудке появилась приятная тяжесть, а вместе с нею — и сонливость.
        За один присест бойцы употребили три ящика консервов. Очень хорошо, нести дальше легче будет.
        — Подкрепились, отдохнули? Подъем! Ящики разобрать! Кто без груза — берет пулемет и патроны. Строиться в колонну по одному!
        Впереди колонны шел Борисов — в отдалении, чтобы в случае опасности успеть подать сигнал. Саму же группу бойцов возглавлял Федор.
        После еды шагалось легче. Нельзя было оставаться на прежнем месте. Немцы обязательно учинят поиски, причем будут искать окруженцев — кто еще сможет напасть и по-тихому вырезать пехотинцев? Те, кто имеет опыт боевых действий.
        За остаток ночи они успели отмахать по пересеченной местности километров двадцать — да кто их мерил? Может, и больше…
        Расположились на привал, и Федор разрешил съесть по две банки консервов, но разных. Получилось, что набор консервов в грузовиках разный. Одному рыба досталась, другому — каша с мясом, а третьему и вовсе повезло, у него в руках банка с тушенкой оказалась. Сытно, но без хлеба непривычно. Однако выбирать не приходилось. И так из-за еды рисковали сильно, лишили жизни девять солдат. Консервы — вот цена человеческой жизни. Раньше, когда Федор слышал высказывание «жизнь-копейка», он думал, что это присказка. Но оказалось, что это жесткая, даже жестокая правда жизни.
        Весь день пограничники спали, бодрствовал только караульный. Да еще Федор несколько раз просыпался, проверял караульного — не уснул ли? Устали все сильно, но сон одного может закончиться вечным сном для всей группы.
        Днем над ними пролетали немецкие бомбардировщики — большие, двухмоторные, с отчетливо видимой свастикой на крыльях. Появление бомбардировщиков говорило об одном — фронт недалеко, километрах в восьмидесяти-ста. По ровной дороге, да без немцев такое расстояние вполне по силам за три дня преодолеть. Но после пролета самолетов Федор запланировал пять, а то и шесть дней. Провизии на это время хватит, тем более что с каждым днем ее меньше и груз нести легче.
        Каждый факт нужно анализировать, тогда можно избежать многих неприятностей. И Федор всегда поступал так.
        Вечером они поужинали плотно. Бойцы после отдыха и сытной еды повеселели, пошучивали, и Федор почувствовал, как изменилось настроение у группы. Прошли они за ночь значительно больше, пересекли шоссе Житковичи — Туров и остановились у Хвоенска. Слева, изгибаясь широкой полосой, несла свои воды Припять, и Федор решил после дневного отдыха двигаться вдоль нее.
        Все города стоят по берегам рек. Следующим должен быть Петриков, небольшой районный город, а затем Мозырь, город крупный. Федор надеялся, что у Мозыря, в крайнем случае — у Речицы, должна быть линия фронта — ведь оба города в составе Гомельской области, на границе с Россией. До войны тут были части укрепрайона.
        Идти по берегу реки оказалось безопасно. Дорог близко нет, как нет и крупных населенных пунктов, а по рекам немцы не плавали.
        За два дня пограничники добрались до Мозыря — этих мест на карте Федора уже не было. Держали направление на восток, но перед Мозырем Припять поворачивала на юг и уходила на Украину. В самом Мозыре, как и на его окраинах, группе делать было нечего. Город являлся перекрестком сразу шести крупных автодорог, а еще — железнодорожным узлом. Переправиться вброд невозможно, как невозможно плыть с грузом оружия и консервов.
        Но днем пограничники присмотрели спрятанную в камышах лодку при веслах и всю ночь переправлялись челночными рейсами — лодка могла выдержать только четверых.
        Поутру успели пересечь шоссе Калинковичи — Бобруйск и заночевали в овраге у перелеска. Местность хорошо просматривалась, и овраг спас ситуацию, укрыл группу от посторонних глаз.
        Несколько дней пограничники шли параллельно дороге Калинковичи — Речица — Гомель. Днем по ней шли немецкие колонны, и группа не рисковала, передвигались только ночью.
        Однажды пограничники стали свидетелями налета советской авиации на моторизованную колонну вермахта. Сначала послышался рев моторов, потом в небе показались три бомбардировщика «СБ», иначе — скоростного бомбардировщика. Но он не был скоростным уже давно. Их прикрывал единственный истребитель «И-16» или «ишак».
        Саму дорогу и колонну на ней пограничники не видели, но самолеты — отлично. И это был первый раз, когда пограничники увидели краснозвездные самолеты в действии. Пограничники обрадовались, подбрасывали в воздух буденовки.
        Сначала «СБ» прошли над дорогой, сбрасывая бомбы — истребитель носился намного выше.
        Однако откуда ни возьмись появились два немецких истребителя. С ходу они зашли в хвост одному «СБ». Раздался треск пулеметов и пушек, бомбардировщик задымил, накренился на крыло и стал падать.
        Видя это, пограничники стали кричать:
        — Прыгайте!  — как будто экипаж бомбардировщика мог их услышать.
        И тут сверху на «мессершмитты» упал «ишак». Он дал длинную очередь и проскочил мимо.
        Ведущий «мессер» бросился в погоню, раздалась едва слышная на таком расстоянии стрельба, и «ишак» вспыхнул.
        Летчик сразу покинул горящий самолет, в воздухе раскрылся купол парашюта. Но ведомый «мессер» стал расстреливать русского пилота в воздухе, а ведущий зашел в хвост еще одному «СБ» и расстрелял его, как в тире.
        Из горящего самолета выпали три фигурки. Экипаж учел печальный прыжок с парашютом летчика-истребителя. Пилоты падали вниз, и купола их парашютов раскрылись уже на небольшой высоте.
        Куда девался третий «СБ», никто не заметил. Скорее всего, ему удалось ускользнуть.
        — Всем на месте,  — скомандовал Федор,  — Борисов, Агарков — за мной.
        И Федор побежал к месту предполагаемого приземления экипажа.
        Но туда же побежали и немцы. Во время бомбежки колонна встала, и немецкие солдаты тоже наблюдали за воздушным боем.
        Бежали изо всех сил. У них был ориентир — один из парашютов зацепился за дерево и был виден погранцам.
        Когда они подбежали, летчик висел в подвесной системе и пытался раскачаться настолько, чтобы ухватиться за ветки. Увидев погранцов, он схватился за кобуру.
        — Не стреляй, свои!  — громко закричал Федор.
        Однако пилот не слышал его. Он был или ранен, или контужен, и, выхватив пистолет, трижды выстрелил в пограничников.
        Бойцы и Федор упали на землю и отползли за деревья — все же укрытие.
        В этот момент прозвучал еще один выстрел, и у Федора тревожно заныло сердце — в кого палит летчик? Он выглянул из-за толстого ствола дерева: пилот безжизненно болтался на стропах, правый висок его был в крови. Застрелился! Боялся в плен попасть… Обидно, ведь спасение было так близко!
        Уже был слышен топот сапог — это к белеющему куполу парашюта подбегали немцы. Федор даже документы пилота забрать не успел.
        — Отходим!  — приказал он.
        Пограничники вернулись на бивуак.
        — Не нашли?  — наперебой спрашивали бойцы.
        — Немцы опередили,  — соврал Федор. Почему-то ему очень не хотелось говорить, что пилот застрелился, признаваться в этом было стыдно и неприятно.
        Еще в начале войны Сталин сказал, что в плен попадают изменники Родины, у Красной Армии пленных нет. Меж тем в Смоленском, а затем и в Деснянском «котле» были убиты десятки тысяч наших бойцов и командиров, а сотни тысяч попали в плен. Немцы обходили наши полки, дивизии, армии, соединяли «клещи», и начиналось методичное уничтожение окруженцев. И когда Федор вел свою группу, в «котле» сражались окруженные под Минском дивизии.
        Положение на Западном фронте складывалось тяжелое. Линия фронта — не сплошная, без оборонительных сооружений — тянулась от Полоцка через Витебск, Лепель, Бобруйск, Рогачев, пролегая немного западнее Могилева. Да, были в Белоруссии укрепрайоны, «линии Сталина», строившиеся еще для защиты довоенной границы. Но с занятием западных земель с готовых уже дотов сняли вооружение и сдали его на склады. А как бы пригодились сейчас эти укрепрайоны!
        Но пушек и пулеметов — как и боеприпасов — нет. Да где и были разрозненные доты, не соединенные в цепь, не законченные строительством, немцы их обходили.
        Через несколько дней группа Казанцева вышла к огневой группе № 232 Мозырского укрепрайона. Наткнулись случайно. Как всегда, они двигались ночью, и вдруг из темноты раздался окрик:
        — Стой! Кто идет?
        Стандартная, уставная фраза человека, стоящего на посту.
        — Свои!  — ответил Федор.
        — Всем стоять на месте!
        Раздалось три коротких свистка. Использовался такой способ подачи сигналов у часовых, караульных, пограничных нарядов. Служивому выдавался свисток, похожий на милицейский, был код подачи сигналов, различный для разных родов войск.
        На сигнал явился старшина.
        — Командир подразделения — ко мне!
        Разводящий караульный начальник при задержании любого лица может отдавать приказ любому, в том числе выше по званию — хоть генералам.
        Федор отдал автомат стоящему рядом Агаркову и подошел.
        — Ваши документы!  — потребовал старшина.
        Федор предъявил документы.
        Старшина зажег фонарик, изучил бумаги.
        — От самой границы идете?
        — От нее топаем…
        Старшина вернул документы.
        — Все военнослужащие из вашего подразделения?
        — Кроме двоих. Было трое командиров тридцать третьего инженерного полка из Бреста, и одного из них, капитана Варнаву, я знал лично. Погиб он в бою. Это его люди. А погранцы моей заставы — третьей комендатуры, семнадцатого Брест-Литовского погранотряда. За всех могу поручиться.
        — Документы у всех имеются?
        — У всех. В том числе партбилеты и комсомольские билеты.
        — Вам придется в доте подождать,  — извиняющимся тоном сказал старшина.  — Утром приедет из Гомеля представитель НКВД, разберется. Мое дело только задерживать выходящих с немецкой стороны.
        — Так Гомель наш?
        — Держится пока еще… Но по секрету скажу — напирают немцы.
        — Да уж какой секрет!
        — Проходите, можете отдохнуть. Доты все равно пустые.
        На вершине небольшого холма стоял бетонный дот. Через километр, как увидел утром Федор,  — еще один такой же. Оба дота могли держать под обстрелом несколько километров пространства. И называлась такая пара дотов огневой точкой.
        Доты были пусты. Судя по величине и размерам амбразуры, дот был построен для пушки, а боковые амбразуры — узкие, небольшие — для пулеметов. Для пушки были даже упоры, но вооружения не было. Построены они были уже перед войной, но затем граница отодвинулась, вооружение не завезли…
        Кроме видимой части дот имел подземную, в три этажа. Тут и казарма, и склад для боеприпасов, и помещения для командиров, а также кухня и столовая. Был даже медпункт.
        После осмотра Федор понял, что личный состав дота должен был быть численностью не меньше роты или батареи — у укрепрайонов была своя структура. Но сейчас дот был пуст, кроме старшины и часового — никого.
        Федор поразился. Линии фронта нет, погранцы вышли из немецкого тыла и попали к своим без боя, без перехода через линию траншей. А если и немцы попрут именно здесь? Чем их сдерживать?! Двумя бойцами?!
        Бойцы вольготно расположились на двухэтажных деревянных нарах. Матрацев и подушек не было, жестко, но они уже привыкли спать на земле.
        В дотах непривычно тихо, ни один звук не проникает под землю сквозь толстые бетонные стены. Одно плохо — вентиляции нет. Вентиляторы стоят, а электроэнергия отсутствует. Видимо, дот должен был иметь автономную электростанцию, которая сейчас отсутствовала. А вот подъемные элеваторы для подачи снарядов со склада к пушке были, причем, кроме электрического, имелся резервный ручной привод.
        Воздух в доте был спертый, влажный, темень полная. Благо фонарики были.
        Утром Федора растолкал старшина из дота.
        — Товарищ лейтенант, туточки командир из органов приехал, вас требует.
        Федор, как и его бойцы, спал в обмундировании, только сапоги снимал.
        Обувшись, он вышел из дота, сопровождаемый старшиной.
        Рядом с полуторкой стоял сержант НКВД.
        Федор подошел, отдал честь, представился — все по Уставу.
        Но сержант на приветствие Федора не ответил.
        — Документы,  — потребовал он.
        — Для начала представьтесь,  — Федору не понравилось начало разговора.
        — …и сдайте оружие,  — продолжил сержант.
        — Не ты мне его давал, не тебе его у меня и забирать, сержант. Начальнику семнадцатого погранотряда майору Кузнецову сдам, а тебе — нет.
        Сержант схватился за кобуру. Однако сбоку раздались щелчки затворов, и Федор с сержантом повернулись на звук. У входа в дот стояли пограничники — босые, но в форме. В руках они держали винтовки.
        — Угрожать вздумали?  — покраснел от возмущения сержант. Но руку от кобуры убрал. Те, кто с боями выходил из окружения и немецкого тыла, были нервными и ни черта не боялись.
        — Я этого так не оставлю!  — сержант понял, что на испуг погранцов не возьмешь.  — Вернусь — вы у меня ответите!
        Он вскочил в кабину грузовика и уехал.
        Начало получилось плохим.
        — Всем обуться и привести себя в порядок. Принять пищу.
        Как все повернется дальше, Федор не знал. Так пусть, пока есть время, люди хотя бы поедят, ведь может случиться так, что их заберут.
        На душе стало нехорошо. Пограничники входили в структуру НКВД, но были в ней на положении младших братьев. И что там сейчас наговорит в своем управлении этот сержант, еще неизвестно. Если наврет, что представителю госбезопасности угрожали оружием, пиши — пропало.
        Бойцы привели себя в порядок, умылись, поели; насколько было можно, почистили форму. Сон на земле ей на пользу явно не пошел: обмундирование было грязным, да и сами бойцы нуждались в бане. Также им необходимо было побриться, все обросли щетиной. Но что поделаешь, если бритвенные принадлежности так и остались в разрушенной казарме? И даже сейчас, после некоторых усилий в этом плане, пограничники выглядели не лучшим образом. Хотя позже Федор видел окруженцев в еще более худшем состоянии…
        Когда бойцы завтракали немецкими трофейными консервами, они угостили ими караульного и старшину, бессменных часовых дота. Оба остались довольны, поскольку уже неделю они ели только макароны без масла и сухари, а пили кипяток. Похоже, в суете фронтовых будней о них просто забыли.
        Старшина, в свою очередь, поделился с пограничниками сухарями, запас которых был на продскладе.
        Федор заметил, что в сторону дота идет грузовик — за ним тянулся пыльный шлейф.
        — Застава, строиться!
        Из кабины подкатившего грузовика выбрался упитанный майор и, подойдя поближе, молча окинул взглядом ровную шеренгу пограничников. Похоже, он ожидал худшего. Да, грязны, да, небриты. Но оружие вычищено, а в глазах нет знакомой уже по другим окруженцам тоски и безысходности, чувствуется боевой настрой.
        — Здравствуйте, товарищи!  — поздоровался майор с бойцами.
        — Здравия желаем, товарищ майор!  — дружно гаркнули те в ответ.
        — Вольно! Лейтенант, ко мне!
        Федор отдал честь, представился по всей форме и протянул майору документы.
        — Майор Гулов из областного управления НКВД. Сержант мне сказал — вы отказались подчиниться.
        — Не совсем так, товарищ майор, он приказал оружие сдать. А у нас оно штатное, мы с ним немца на границе били. А сюда пробивались — вражескую автоколонну уничтожили. Так что оружие сдать мы не вправе, если только начальнику погранотряда.
        — А кто у вас командир?
        — Майор Кузнецов, Александр Петрович.
        — Высокий, с усами как у Буденного?
        — Никак нет. Рост средний, усы как у Тимошенко, на подбородке ямочка.
        — Верно.
        — Проверяете?
        — А ты как думал? Вы из немецкого тыла вышли — вдруг агентами абвера стали? Время такое…
        — Я понимаю…
        — Люди все твои?
        — Двое из тридцать третьего инженерного полка. Трое их было, капитан погиб. Капитана Варнаву знал лично, еще до войны. Командиры из его полка.
        — Я их заберу — саперы нужны в другом месте.
        — А застава?
        — Нет заставы, лейтенант. Где ты видишь границу, столбы пограничные, контрольно-следовую полосу?
        — Я согласен, конкретно здесь границы нет. Но есть рубеж. Там, впереди, немцы, а здесь мы, и за нами — страна.
        Майор протянул Федору документы.
        — Вот что, сынок… Нет сплошной линии фронта. Немцы давят, сосредоточили танки на узких участках. На Полоцк прут, на Рогачев. Думаю, через несколько дней или недель до Гомеля доберутся. Распусти своих людей.
        Федор повернулся к строю своих бойцов:
        — Разойдись!
        — Пойдем к грузовичку. Поговорить надо, документы кое-какие показать. Кстати, у тебя список бойцов есть, которые с тобой вышли?
        — Сейчас напишу. А список героически погибших на заставе есть.
        — С собой заберу.
        Подойдя к машине, майор обратился к водителю:
        — Пойди погуляй, даже вздремнуть можешь.
        Федор понял — разговор будет долгим.
        Они уселись в кабину грузовика.
        — Ты, наверное, не в курсе, что двадцать шестого июня сего года Совет Народных Комиссаров передал охрану тыла Красной Армии НКВД?  — начал разговор майор.
        — Откуда? Радио нет, комендатуры и отряды пограничные отступили, связи с другими заставами не имели.
        — Все верно. А со второго июля все погранчасти Киевского, Белорусского и ряда других округов переориентированы на охрану тыла. Но они по-прежнему входят в структуру НКВД. Почитай приказ,  — и протянул Федору несколько листов машинописного текста.
        Федор прочитал приказ несколько раз — особенно то его место, где речь шла о его, 17-м Краснознаменном пограничном отряде.
        Управление охраны войск тыла Западного фронта было создано 27 июня 1941 года, уже на пятый день войны. В состав подразделения входили 17-й и 18-й погранотряды и 78-й полк по охране железнодорожных объектов во главе с В.И. Кузнецовым, однофамильцем начальника 17-го погранотряда. Задачами управления являлись: борьба с диверсантами, шпионами, бандитами, парашютистами и сигнальщиками, агентами немецкой и прочих разведок, а также дезертирами, мародерами и изменниками Родины. Служащие войск по охране тыла имели право проверять документы и задерживать — вплоть до применения оружия — любых лиц, нарушающих режим в прифронтовой полосе.
        — Понял?  — майор забрал у Федора листки с текстом.
        — Уяснил только, что мой погранотряд входит в Управление по охране тыла Западного фронта.
        — Я являюсь заместителем начальника Особого отдела Гомельского областного управления НКВД. Все оперативные дела, особенно по парашютистам, вражеским разведчикам и диверсантам — ко мне.
        — Товарищ майор, мне в свое управление надо, доложить о заставе.
        — Я сам доложу, время не терпит. Ты напишешь список, и я отвезу его. А пока данной мне властью я временно назначаю тебя начальником заградотряда. Продержись сегодня, завтра я подошлю грузовик с провизией и патронами.
        — Каковы мои функции?
        — Окруженцев задерживать, за ними грузовик приходить будет. После проверки они будут пополнять действующие части. Ну и агентов, если выявишь, само собой.
        — Товарищ майор, неувязка получается. Я со своими людьми должен тыл охранять, так?
        — Так.
        — А перед нами никаких частей Красной Армии нет, и мы не в тылу. Фактически мы на передовой.
        — Сложилось так. Я тоже не своим делом занимаюсь.
        — А вдруг немецкая пехота или танки? Остановить нечем…
        — Что нужно?
        — Хоть один станковый пулемет. И хорошо бы противотанковых и обычных гранат.
        — С провизией завтра доставят — сам проконтролирую. А сейчас список личного состава пиши. Бумага и карандаш есть?
        — Найду.
        В командирской сумке были листы бумаги и карандаши. В военной обстановке не до ручек, тем более что чернила от воды расплываются.
        Федор написал список — все честь по чести: фамилия, имя, отчество, звание, должность, и приложил список погибших, который написал еще будучи на заставе. К списку приложил документы погибших и солдатские книжки убитых немцев.
        — Молодец, документацию вести не забываешь. Вопросы есть?
        — Думаю, появятся позже.
        — Не дрейфь! Не ты первый, не ты последний. Как говорится, не боги горшки обжигают. Удачи!
        Майор забрал с собой командиров инженерного полка и укатил.
        Федор же еще некоторое время смотрел вслед машине. Такого крутого поворота в своей судьбе он не ожидал. Видел в фильмах, читал о заградотрядах. Но там они были за передовой, в ближнем тылу. Сейчас же перед ним — ни одного советского бойца, а сзади — родная земля и отсутствие армейских частей. Выходит, его застава отныне — заградотряд, и это и есть его линия обороны, его фронт.
        Большая ответственность давила. Он знал, что войска по охране тыла — своего рода прообраз СМЕРШа, который появится в начале сорок третьего года, функции те же.
        Федор построил бойцов, объявил им, что отныне они входят в войска по охране тыла, и объяснил задачи — коротко и сжато.
        Старшина с интересом слушал Федора, стоя в сторонке, потом подошел к нему.
        — Возьмите нас к себе.
        — Что значит «возьмите»? Вы же числитесь в какой-то части…
        — Да где она, эта часть? Сказывают, в окружение попала.
        — А вы как здесь оказались?
        — С бойцами на склады послали, а их уже нет. Сержант, который утром приезжал, сюда определил.
        — Обнадеживать не буду, спрошу майора при личной встрече. Ты, старшина, мне вот что скажи: поодаль еще один дот… Там люди, вооружение есть?
        — Никак нет, пустой.
        — А внутрь зайти, поглядеть можно?
        — Дверь бронированная, закрыта изнутри. А попасть в дот можно через амбразуру, и дверь отпереть. Мы в этот дот так же попали.
        — Проводи, посмотрим.
        До следующего дота было около километра. Оба дота стояли на холмах и могли простреливать большое пространство вокруг себя. Перед дотами — ровное поле, танкоопасное направление, и немцы обязательно бы сюда ринулись, если бы не речка за полем, метрах в семистах. Невелика, танк вброд преодолеет, но берега ее топкие, и есть реальная опасность, что танк увязнет. Только пехоте пройти, а тяжелой технике — по наведенному саперами мосту. Только вот навести мост доты не должны были дать, если бы вооружение не сняли и личный состав оставили. С флангов же к дотам можно подойти запросто. Два этих дота и представляли собой огневую точку.
        Но доты хороши для позиционной войны, немцы же вели войну современную, маневренную, с прорывом нашей обороны танковыми клиньями, оставляя добивать противника тыловым пехотным частям. Такую тактику Гудериан перенял у наших танкистов во время тренировок в СССР, в танковой школе. Однако после расстрела Тухачевского к военному руководству пришли другие люди, с другим видением ведения войны, и все тактические приемы танковых атак и вообще использования танков благополучно забыли. В СССР танки должны были впредь использоваться для прорыва обороны и поддержки пехоты, для чего создавались многобашенные сухопутные дредноуты вроде «Т-28» и «Т-35», тяжелые и неповоротливые, с относительно слабым пушечным вооружением. Да, пушки калибром 76 мм на них были, но с коротким стволом и низкой начальной скоростью снаряда. Для борьбы с пехотой или полевой артиллерией, укреплениями эти пушки были пригодны, но для борьбы с танками противника — слабы. Кроме того, тяжелые танки прорыва, как их называли, обладали низкой скоростью, и ни о каких танковых клиньях, рейдах и речи быть не могло.
        Немцы же сделали ставку на средние танки, и в начале войны их «T-III» и «T-IV» проявили себя достойно. У нас же ситуацию спас «Т-34», но производство их стало только разворачиваться, и в войсках их было еще мало. К тому же стояли эти танки в парках, без боекомплекта, близко к границе. Много их было потеряно по небоевым причинам.
        Все танки, выпускавшиеся до «Т-34», были с бензиновыми моторами. Танкисты, плохо знавшие новую технику, по привычке лили в топливные баки «Т-34» бензин и губили двигатели, работавшие на солярке.
        Федор пошел к доту. Сооружение серьезное: толстые бетонные стены, амбразуры. Со стороны посмотришь — грозная огневая точка. Это если не знать, что вооружения, как и солдат, внутри нет.
        — Старшина, полезай внутрь, открывай дверь.
        Старшина снял фуражку, протиснулся внутрь и загромыхал железом задвижек.
        — Можете войти,  — прокричал он через амбразуру.
        Внутри дот был точной копией первого. По одним чертежам сделан, проект типовой. Видно, что дот не обжит, после постройки не эксплуатировался.
        Федор решил разместить здесь несколько бойцов с ручным пулеметом — в расчете на то, что обещанный майором станковый пулемет разместит в первом доте.
        Когда они уже возвращались назад, за речкой показались люди.
        Федор поднес к глазам бинокль: военнослужащие Красной Армии, при оружии, у некоторых скатка из шинели через плечо — так носили только в РККА.
        Добравшись до дота, он приказал:
        — Ручной пулемет — в дот, к амбразуре. Всем остальным залечь цепью, занять оборону.
        Сам вместе со старшиной встал открыто и стал ожидать подхода.
        Группа была большой, человек пятьдесят. Когда они приблизились и стали видны петлицы, Федор понял, что окруженцы из разных частей. Ему были видны петлицы красные, пехотные, но были и черные — как в артиллерии, у танкистов и у инженерных частей.
        — Стоять!  — приказал Федор и поднял руку.
        Видно было, что бойцам досталось. Они выглядели изможденными, у некоторых — замусоленные бинты на руках, голове.
        — Командир, если есть, ко мне!
        Командиров не было, самый старший по званию — сержант. Он и подошел, представился.
        — Документы!
        Федор изучил поданную красноармейскую книжку. Все было в порядке.
        — Откуда идем?
        — Кто откуда. Сборная солянка, все из разных полков.
        — Всем сесть слева от дота. Оружие сдать, сложить у входа.
        Никто не возмутился, услышав этот приказ, не начал протестовать — были рады, что вышли к своим. Федор их понимал, еще недавно сам был в подобном положении.
        К вечеру приехал грузовик, хотя майор обещал его завтра утром.
        Из кабины выпрыгнул водитель:
        — Принимайте! Все по описи, под роспись.
        Шустер майор, когда только успел!
        Пока бойцы перетаскивали в дот мешки с продовольствием и боеприпасы, Федор осмотрел станковый пулемет. Мама моя! И где же хранился этот раритет? Законсервирован добротно, густым пушечным салом, но год выпуска «максима» аж 1910-й! Стало быть, в Первую мировую войну успел повоевать, в революции, в Гражданскую… И не находился, если судить по вмятинам от пуль на бронещитке, все время на хранении. Но выбирать не приходилось.
        — Пулемет установить, расконсервировать, заправить ленту,  — приказал Федор.
        Подойдя к окруженцам, отсчитал двадцать человек.
        — В грузовик, на сборный пункт поедете.
        Бойцы забрались в машину.
        Водитель был недоволен — перегруз. Кузов мал, полуторка брала обычно двенадцать человек.
        Оружие окруженцев бойцы перенесли в дот. Когда соберется много, отправят отдельным рейсом.
        На северном направлении от огневых точек погромыхивало. Не гром, не гроза — где-то далеко били пушки. Этот грохот не прибавлял оптимизма, он вселял тревогу.
        Несколько буханок хлеба Федор распорядился отдать окруженцам — сам прошел через недоедание. Хлеб разрезали на куски и раздали. Кормить окруженцев не было положено, продукты доставили только для заградотряда. Но есть самим, зная и видя, что рядом с дотом находятся голодные бойцы, было нечестно, постыдно. В дополнение к хлебу Федор приказал сварить ведро макарон — их запас был в доте у старшины. Не бог весть какая еда, но желудок сосать не будет, да и сил прибавится.
        За хлопотами он и не заметил, как пролетел день. На ночь Федор выставил двух караульных, назначил смены.
        С утра, после завтрака, выделил шесть человек постоянного штата для второго дота и ручной пулемет. Коли есть второй дот, грех его не использовать.
        Около полудня в небе показались две точки. Самолеты шли с запада, и караульный объявил воздушную тревогу.
        Сначала думали — бомбардировщики, но когда самолеты приблизились, оказалось, что это транспортники. Описав полукруг, они стали выбрасывать парашютистов. И не одного-двух, а человек по десять-двенадцать с каждого самолета.
        Федор скомандовал построение, причем не только своим пограничникам, но и окруженцам.
        — Враг выбросил десант, и нам необходимо его уничтожить. Кто из окруженцев желает участвовать, шаг вперед.
        Приказывать окруженцам он не имел права. Они сдали оружие, и после фильтрации их должны отправить на сборный пункт и распределить по военным частям согласно воинским специальностям.
        Из строя вышли восемь человек.
        — Раздайте оружие и патроны.
        У вышедших из окружения были трехлинейки — ни автоматов, ни автоматических винтовок Токарева или Симонова они не имели. Зато трехлинейка была проста и надежна.
        Из пограничников Федор отобрал пятнадцать человек — полностью оставлять дот было нельзя, а с остальными бросился бегом к месту выброски десанта.
        Некоторые парашютисты к тому времени уже успели приземлиться, и, быстро освободившись от парашютов, открыли по советским бойцам огонь из автоматов. Если немецкая пехота в подавляющем большинстве своем имела на вооружении карабины, то парашютисты — автоматы «МР 38/40». Он мог создавать высокую плотность огня и имел меньшие габариты и вес, чем карабин. Но у него был один существенный недостаток — эффективная дальность огня была мала. На сто метров в цель попасть еще можно было, а на сто пятьдесят — уже маловероятно. Хороший же стрелок из винтовки поражал цель на триста, а отличный — и на шестьсот метров.
        Парашютисты и пограничники находились в равном положении. И у тех и у других — голое поле, на котором негде было укрыться, отсутствие окопов.
        Когда пули врага начали посвистывать рядом, Федор скомандовал:
        — Рассыпаться в цепь, залечь, открыть огонь!
        В который раз уже Федор убедился, что Борисова ему в подразделение послал сам Господь Бог. Якут начал стрельбу, задрав ствол вверх, за три минуты выпустил обойму и перезарядил оружие.
        — Ефрейтор, ты куда палишь?
        — По тем, которые еще в воздухе. Они же не могут перебежать или перекатиться.
        Хм, правильно. Парашютист, пока в воздухе, беззащитен и наиболее уязвим.
        Остальные бойцы вели стрельбу по тем, кто уже находился на земле.
        Винтовочный прицельный огонь из двадцати трех стволов дал свои результаты. Один немец неподвижно лежит, второй…
        — Перебежками вперед! Броском!
        Бойцы дружно вскочили, побежали, и через тридцать-сорок метров снова залегли, снова открыли огонь.
        Федор все не мог понять, почему немцы высадили десант недалеко от дотов? Место удобное, ровное, но за перелеском точно такое же. Или разведка подвела, сообщила, что доты пусты и высадке десантов ничто не помешает? Впрочем, и наглости немцам было не занимать.
        Перестрелка продолжалась около получаса. Один за другим гибли парашютисты, ответный огонь с их стороны становился все слабее и, наконец, смолк. Встал один, поднял руки, сдаваясь:
        — Не стрелять! Окружай!
        Бойцы цепью, держа немца под прицелом, приблизились.
        Федор, как и его пограничники, видел немецких десантников в первый раз. Их амуниция сильно отличалась от пехотной. Поверх камуфляжных штанов — широкие шорты с накладными карманами, и даже стальные шлемы не такие, как у солдат вермахта.
        — Собрать оружие и документы убитых!  — приказал Федор, а сам решил допросить сдавшегося в плен парашютиста.
        — По-русски говоришь?
        — Так точно!
        Федор обратил внимание на его произношение — чистое, как у русского.
        — С какой целью выброшен десант?
        — Организовать панику в вашем тылу. Резать линии связи, подрывать мосты, убивать военнослужащих.
        — Вас же мало! Один взвод всего.
        — Наша группа не одна.
        Это уже было интересно. Значит, пленного надо было доставить в Управление, пусть выпотрошат его до донышка.
        Пленному связали руки, отвели к доту и заперли в помещении на втором уровне.
        Но как связаться с Управлением? Ни телефона, ни рации… Посыльного послать — очень далеко, да и опасно, одиночного бойца могут подстрелить парашютисты из такой же группы. Оставалось только ждать очередного приезда грузовика — водитель наверняка доложил вчера майору о группе окруженцев.
        Машина пришла к вечеру. Из кабины выпрыгнул капитан.
        — Лейтенант! Будем знакомы, я капитан Останин из отдела Гулова.
        Федор доложил о десанте, о пленном, об окруженцах.
        — Веди его сюда.
        Федор отдал приказ привести пленного.
        — С убитыми немцами что делать?  — поинтересовался Федор.
        — Не знаешь? Приказ начальника был по Управлению. Наших убитых хоронить самим или передавать похоронным командам. У убитых немцев собирать оружие и документы — вплоть до писем. А хоронить их обязано местное население.
        — Нет тут местного населения.
        — В приказе и это учтено. Собери их всех в кучу и сожги.
        Федор оторопел. Как сжечь? Они же не древние норманны. Да и не горят трупы сами по себе… Дрова нужны или бензин, а где их взять?
        — Восемь окруженцев добровольно участвовали в уничтожении десанта. Один из них легко ранен в руку.
        — Напиши фамилии, на фильтрации зачтется. Обещаю.
        — Сделаю.
        Пока капитан допрашивал пленного, Федор написал список добровольцев из окруженцев.
        — Товарищ лейтенант, пишете зачем?  — спросил один из них.
        — Чтобы затем у вас было меньше проблем. Ты, как и другие, из немецкого тыла вышел, и должен понимать — полного доверия к окруженцам нет. А то, что добровольцем пошел,  — плюс в твою копилку.
        — Все равно на фронт бросят,  — боец махнул рукой.
        Останин побеседовал с пленным десяток минут, сделал отметки карандашом на карте. Наверное, отметил места выброса других групп.
        — Пленного и окруженцев я у тебя, лейтенант, забираю. Наведаюсь завтра.
        Грузовик, поднимая пыль, укатил, и вокруг дота сразу опустело.
        Поужинали спокойно, и, как стемнело, улеглись спать. А что еще делать в темноте? Света же нет…
        Ночью караульный разбудил Федора:
        — Товарищ лейтенант, слышу посторонних. Вроде к нам идут.
        Федор поднял еще трех бойцов, и они все вместе вышли из дота.
        В темноте ничего не видно, но хорошо слышно позвякивание железа и приглушенные шаги нескольких человек.
        — Стой, кто такие?  — крикнул караульный, но в ответ прозвучали выстрелы.
        — Огонь!  — скомандовал Федор и сам дал очередь из автомата по вспышкам. Раздались крики, а затем — топот ног. Бойцы и Федор стреляли на звук, по редким вспышкам выстрелов в ответ.
        Перестрелка быстро стихла, но спать до утра пограничники уже не ложились. А когда рассвело, в полусотне метров от себя увидели троих убитых. Еще двое лежали поодаль справа. Однако Федор понимал, что кто-то мог и уйти. Жаль, не было служебной собаки, сейчас бы по следу пустили…
        Федор с бойцами спустился с холма к убитым. По виду это были типичные окруженцы: советская форма, заросшие щетиной лица, наши «трехлинейки». Русские или переодетые немцы? Если красноармейцы, то почему в ответ на оклик часового открыли огонь?
        За спиной у одного из убитых был вещмешок. Федор присел, развязал узел. Да вот же она, разгадка! Вещмешок был набит пачками советских денег, видимо — ограбили банк или сберкассу.
        В суматохе отступления госбанки и прочие организации деньги и ценности вывозили, но не везде это получалось удачно, во многих городах немцы успевали захватить банки. Если город попадал в окружение, сотрудники банков думали в первую очередь о собственном спасении. Да и какая охрана была у банков? Несколько вохровцев. Эти окруженцы могли напасть на банк, перебить вохровцев, но, скорее всего, деньги они отобрали при перевозке. Броневики банковским служащим не выделялись, их и в армии не хватало. И либо сами окруженцы уголовники, либо они просто не выдержали при виде банковских мешков. Теперь наступила расплата.
        Немцы при захвате городов и населенных пунктов в первую очередь обследовали банки и сберкассы — изымали деньги, золото, ценности. Деньги шли на снабжение своих агентов на нашей территории. Германия вполне могла печатать фальшивки, что она и делала, но настоящие деньги всегда лучше, у агента меньше шансов попасться.
        И чистые бланки документов немцы изымали. Их интересовали любые — чистые паспорта, сберкнижки, бланки и печати гражданских организаций. А уж заполнять их они были мастерами. Зато к документам подозрения не было, настоящие. Все деньги и бланки документов передавались в разведорганы, абвер, Цеппелин.
        После занятия городов немцы изымали не только деньги. Из музеев вывозили картины, скульптуры — для этого была создана специальная организация. Параллельно происходили зачистки населения. К сожалению, находились предатели, которые шли в гестапо и указывали адреса семей советских и партийных работников, командиров Красной Армии, евреев. Немцы расстреливали евреев и цыган как представителей неполноценных наций. Так же они поступали с больными психиатрических больниц.
        Федор затянул сидор с деньгами — не стоит показывать бойцам его содержимое. Он уверен в каждом, они проверены в боях, но не стоит искушать людей. В тяжелые, переломные для страны времена ломались, перерождались люди крепкие, передовики производств.
        Федор сам обыскал карманы убитых. У одного нашел десяток золотых часов без ремешков, завернутых в грязный носовой платок — явно из ювелирного магазина.
        Сверток с часами сунул в сидор, к деньгам. Бойцам приказал отнести убитых к реке и сбросить в воду. Поди разбери — советские бойцы были или переодетые немцы. Коли сопротивлялись, огонь открыли, значит, враги. Товарищ Сталин что говорил? Если враг не сдается, его уничтожают.
        Погранцы на костре приготовили немудреный завтрак — кашу из концентратов. Попили пустой кипяток, без заварки и сахара, зато с галетами. Когда боец сыт, воевать легче, сподручнее.
        С той стороны реки послышался шум мотора, лязг гусениц. На берег выехал полугусеничный транспортер, корпусом похожий на гроб. Проехав вдоль берега и не найдя брода, вернулся восвояси.
        Федор сделал вывод: немцы прощупывают возможности для наступления — слабые места в обороне советских войск, возможность продвижения своих механизированных частей. В Белоруссии пространства большие, а их танки в основном продвигаются по дорогам, потому что много лесов, болот, мелких речушек, лугов. Нет для танковых дивизий и армий маневра. Гудериан, изучив труды наших военных теоретиков еще до войны, побывав в Казанской танковой школе, сделал выводы. Фактически с его помощью вермахт создал структуру и стратегию танковой войны. К сожалению, каток репрессий 37 —38 годов выбил из нашей армии многих талантливых военачальников. Были расстреляны 3 маршала из 5, 14 командармов из 16, 58 командиров корпусов из 62, 122 комдива из 201, 8 заместителей наркома обороны, начальников 13 военных академий. А всего 412 человек из старшего и высшего военного руководства. И с началом войны ошибки и недальновидность нового высшего военно-политического руководства начали сказываться. И в первую очередь — слабо развитая связь на низшем звене — рота — батальон — полк, а еще между родами войск. Скажем, пехота не имела
возможности оперативно вызвать авиацию.
        У немцев же командир батальона мог связаться с аэродромом по рации и уже через полчаса получить поддержку в виде штурмовиков или бомбардировщиков. Кроме того, немецкие части были насыщены самоходными орудиями. Пехота не шла в атаку без поддержки самоходов. САУ быстро подавляли огнем доты и дзоты, пехота несла малые потери, быстро продвигалась вперед. И организация была лучше отлажена. Самоходчики немецкие числились артиллерией пехоты. У наших войск на момент начала войны самоходок не было вовсе. Советское военное руководство считало САУ чем-то «вроде недотанков». И даже в докладах о трофеях полковники Красной Армии писали: «Захватили немецкий танк без башни».
        Кроме того, появившиеся в РККА самоходки числились за танковыми частями. Пехота осталась без мобильной артиллерийской поддержки. Немцы не зря проводили разведку. Через час мелкими группами через реку стали перебираться пехотинцы. Федор отдал приказ приготовиться к отражению атаки. Обычно немцы атаковали с предварительной артиллерийской подготовкой, при поддержке танков или самоходок, после налета на позиции советских войск своей авиации. Разведка боем? Хотят прощупать — насколько сильна оборона русских? Два бетонных дота, если в них установлено вооружение — пушки, пулеметы, представляют крепкий орешек. То, что у немцев нет тяжелой бронированной техники, оно понятно, препятствие река. Хоть и неширока, вброд перейти запросто можно, но один берег обрывистый, другой топкий, переходящий в луг. Если немцы захватят доты, наведут мост, через топкое место проложат гать из бревен, там и надо всего полсотни метров, рванутся вперед. Нет на этом участке боеспособных, полнокровных частей РККА. Немцы об этом знали, авиаразведка у них была поставлена хорошо. А вот агентурная не очень. Немцы рассчитывали на
блицкриг, войну быструю. Поэтому с начала войны и до сорок второго года забрасывали в наши тылы диверсионные группы — нарушить связь, взорвать какое-либо сооружение, убивать командиров. Мосты, что автомобильные, что железнодорожные, старались не трогать, с расчетом — себе пригодится при наступлении. Но, столкнувшись с упорным сопротивлением Красной Армии, а потом и вовсе откатившись немного назад под Москвой, осознали — война будет долгой, упорной, изнурительной. Вот тогда на первый план вышла подготовка и заброска разведывательных групп. Только можно быстро развернуть сеть разведшкол, с набором курсантов — хуже. Брали туда предателей из местных, желающих сотрудничать с новой властью, стали отбирать из пленных. Но, как правило, это был контингент слабый. В любой армии предателям не доверяли. Предав раз — кто тебе поверит?
        Немцы разом, без сигнала ракеты или свистком, как делали у них фельдфебели, вскочили. Настолько неожиданно, что несколько секунд Федор медлил, только потом скомандовал:
        — Пулеметчикам и Борисову — огонь! Остальным нечего попусту жечь патроны.  — Немцы досконально знали, что тяжелого стрелкового вооружения в дотах нет, и огонь «максима» стал для них неприятным сюрпризом.
        Сразу понесли потери. Борисов за пять минут успел опустошить два магазина и каждый выстрел его попадал в цель. Не привыкли немцы к таким потерям. Все-же не крупный город перед ними, не укрепрайон и не полк противостоит. Сначала залегли, потом отползли назад. Уже осторожно, по одному-два перебрались на другой берег. Общее число их до атаки было около роты, а после — на лугу взвод остался. Немцы передвинулись правее. Все их передвижения Федор отлично видел в бинокль. Немцы предприняли вторую попытку, но уже против второго дота. Не рисковали, через реку перешло одно отделение, сразу побежали к доту. Федор распорядился передвинуть «максим» к правой амбразуре. В другом доте располагался ручной пулемет «ДЛ-27». Федор ждал, когда бойцы дота откроют огонь, а «максим» ударит во фланг. Шли минуты, немцы уже преодолели половину пути до дота, не стреляли. Федор нервничать стал. Что же погранцы медлят? И сразу ручной пулемет заговорил о себе. Бил короткими, по 4 —5 патронов, очередями, экономно. В бинокль было видно, как двое пехотинцев сразу упали. Другие попытались отползти, но пулеметчик стрелял на
движение. Десять минут, и на лугу остались только трупы. «Максиму» даже вмешиваться не пришлось. Немцы на другом берегу ретировались, скрылись в лесу. По ним не стреляли, слишком далеко.
        Федор знал из истории немецкую тактику.
        — Бойцы, наблюдать за небом.
        Не прошло и часа, как показались темные точки над лесом.
        — Бойцы, всем в дот!
        Федор и вместе с ним боец остались у амбразур для наблюдения. Бронированную дверь закрыли, дабы осколки не залетели. Всем уходить вниз, на второй и третий уровни нельзя. Под прикрытием бомбежки немцы могут преодолеть луг, а как только самолеты перестанут бомбить, закидают дот через амбразуры гранатами. Пулемет, во избежание повреждений, опустили из амбразуры на пол.
        Пикировщики встали в круг, первый стал пикировать, включив сирену. Душераздирающий вой, рев мотора. Потом нарастающий свист бомбы. Она взорвалась рядом с дотом, осыпав его осколками. Пыль поднялась, запахло сгоревшим тротилом. А следом второй самолет сбросил бомбу, третий, четвертый. Потом взрывы стихли. Федор осторожно выглянул в амбразуру. Немецкие пикировщики перестроились в круг над другим дотом, начали бомбить его. Даже со стороны смотреть было страшно. Дот скрывался в огне, дыму, пыли.
        Казалось, после очередного взрыва Федор увидит разрушенные стены. Но дот стоял целехонек. Строители потрудились на славу, не пожалели бетона и железа. Взять такой дот может только бетонобойная бомба крупного калибра — пятисотка, а то и тонная. Отбомбившись, самолеты улетели.
        Федор приказал бойцу:
        — Зови наших, пусть занимают позиции.  — Федор не исключал, что немцы повторят атаку. Но проходили часы, немцев не было. Он поглядывал в бинокль, забравшись на крышу дота.
        Отсюда обзорность великолепная, но и сам он представлял собой легкую мишень для снайпера, найдись у немцев такой.
        Лишь к вечеру обнаружилось какое-то движение на той стороне. Хотят атаковать под покровом ночи? Начало смеркаться, из леса вышла большая группа военнослужащих. Федор приник к биноклю. Немцы? Или наши окруженцы выходят? Вполне мог быть худший вариант. Немцы могли надеть советскую форму, захваченную трофеем на складах, для маскировки.
        — Занять позиции, приготовиться к бою! Без приказа не стрелять!
        Защелкали затворы винтовок. Люди с того берега переправлялись вброд через реку, поджидали отстающих. Собравшись, двинулись через луг к доту. В бинокль было видно — все при оружии, форма советская. Федор подпустил их поближе, метров на семьдесят. Вышел из дота, поднял руку.
        — Стоять! Командир подразделения ко мне! Остальным оставаться на месте.
        От группы отделилась фигура. Портупея, кобура на ремне. Приблизился, оказалось, старшина.
        — Здравия желаю, товарищ лейтенант!
        — Ваши документы, товарищ старшина. Что за часть, откуда следуете?
        Старшина достал из нагрудного кармана документы, протянул.
        — Из разных частей бойцы, пока к своим пробирались, понемногу собрались.
        То, что выбирались к своим — хорошо, значит, было желание не остаться под немцами, а продолжать воевать, влившись в действующую воинскую часть. А плохо то, что бойцы не знали друг друга до начала войны и немцы под видом окруженцев могли подсунуть своих агентов. Для этого были созданы фильтрационные лагеря, скромно названные сборными пунктами. Там сотрудники НКВД в меру возможностей выявляли врагов. Но сделать это было трудно.
        Штабы, а с ними списки личного состава разгромлены, сожжены. А те, что остались, находятся неизвестно где, и связи с ними нет.
        Ловили на несоответствиях. Скажем, у окруженца подлинные документы артиллериста танковой бригады. А когда бойца спрашивают, как извлечь из казенника после выстрела раздутую гильзу, ответить не может.
        Даже если артиллерист был напрямую не связан с пушкой, например — подносчик снарядов, как извлечь гильзу, знал. Пушка — оружие коллективного пользования. Всем расчетом перетаскивают на поле боя, всем расчетом за банник берутся, когда ствол чистить надо.
        — Старшина, распорядитесь своим людям. Подходить по одному, сдавать оружие, предъявлять для досмотра вещмешки.
        Не понравилось распоряжение старшине, по лицу видно было, но приказ старшего по воинскому званию или должности исполнять надо. Оружие и боеприпасы складывали у дота, вещмешки досматривал сам Федор.

        Глава 6
        Отступление

        Утром к опорному пункту подкатил на грузовике капитан Останин. Федор к грузовику подбежал. У капитана вид осунувшийся, видимо, не спал, замотался.
        — Собирай бойцов и уходи.
        — Как уходи? Мы атаку немцев отбили, бомбежку. Доты целехонькие.
        — В окружение попасть хочешь? Немцы прорвались, на Смоленск прут. Промедлишь, в котел попадешь.
        — Вчера окруженцы вышли, поболее роты. Их куда деть?
        — Вместе и уходите.
        — Оружие я у них отобрал.
        — Верни. Вдруг с немцами столкнешься. Большая часть, если не все — нормальные бойцы. В ком сомневаешься — расстреляй.
        — Как расстрелять? А доказательство вины, следствие, трибунал, приговор?
        — Война, лейтенант.
        В душе Федор с ним не согласен был. Наоборот, сюда бы, к дотам, пушки доставить, пулеметы, людей, провизию. Да на этом рубеже можно месяцами держаться. А ведь этот опорный огневой пункт не один. И если на каждом насмерть стоять будут, не сможет немец наступать, оставляя в тылу очаги сопротивления.
        Хотя… В Демянском котле, где не одна дивизия в окружение попала, не продержались долго из-за нехватки боеприпасов и продуктов. Только пленных бойцов и офицеров РККА счет на сотни тысяч шел. А кто убитых считал? Приказ получен, надо исполнять. В двух котлах сварили кашу и макароны, обильно сдобрив консервами. И груза меньше нести, и люди сыты. Многие горяченького неделю не ели, ослабли. Как им десятки километров марша выдержать? Федор с бойцами сам нужды хлебнул, окруженцев понимал.
        Все это выглядело нелепо. Сначала окруженцев разоружили, проявив недоверие. Сейчас оружие вернули. Неужели за ночь подозрения исчезли? Непоследовательность подрывала авторитет командования.
        Федор выстроил всех бойцов — и заставских и окруженцев, разбил на взводы, назначил командиров из сержантов, ефрейторов. Погранцы сняли из амбразуры «максим». С ним хлопот было больше всего. Пять человек пришлось выделить на переноску. Один взял на плечо тело пулемета, другой — броневой щиток, третий — колесный станок Соколова. Еще двое были обвешаны коробками с заряженными лентами. Да еще на каждом личное оружие, скатки. И бросить пулемет нельзя, он здорово выручил. Когда к доту привезли «максим» 1910 года выпуска, Федор сразу понял — со складов резерва, старые запасы. Нового вооружения просто нет и надо беречь то, что осталось.
        Когда завершилась хоть какая-то организация окруженцев, Федор сказал короткую речь.
        — Враг, жестокий и сильный, напирает. Но это временно. Слишком внезапным и коварным было нападение. Германия нарушила мирный договор. Каждый из вас остался верен присяге и, думаю, так будет и впредь. Я командир восьмой погранзаставы семнадцатого Брест-Литовского погранотряда лейтенант Казанцев. В данный момент — начальник заградительного отряда. По распоряжению капитана Останина из областного управления НКВД все вышедшие на нашу территорию окруженцы поступают в мое распоряжение, вплоть до отмены. Сейчас мы проследуем маршем в сторону Гомеля. Выполнять все команды ваших взводных командиров. Отряд, напра-во!
        Строй дружно повернулся. Со стороны посмотреть — грозная сила. Только у многих бойцов нет боеприпасов, как и противотанковых средств — гранат, бутылок с «коктейлями Молотова», противотанковых ружей. Главная ударная сила немцев — танки. Выбей их, и пехота заляжет, наступление захлебнется. Только уничтожать их нечем. Часть артиллерии так и осталась в артиллерийских парках и была захвачена немцами, противотанковых гранат остро не хватало. Перед войной доктрина РККА была — наступать, бить врага на его территории. А для наступательного боя противотанковые гранаты не нужны. Оказавшись фактически безоружными против танков, у бойцов появилась «танкобоязнь». Доходило до того, что при звуке работающего мотора любой тяжелой техники — трактора, тягача, поднималась паника, иной раз оставляли позиции.
        Федор досадовал, что нет карты. Смешно и постыдно вести бойцов, не зная дороги. А указателей не было, их ставили только на шоссе республиканского и союзного значения. Села, деревни, малые города зачастую никаких табличек при въезде не имели, как и указателей направлений. С топографическими картами в начале войны было плохо, фактически их не было.
        Топографическое управление по указаниям Генштаба печатало карты ближней заграницы — Польши, Финляндии, Китая, оккупированного частично Японией. А свои территории имели карты на километров триста-четыреста от границы. Воевать-то предполагалось на чужой земле, за пределами своих границ. Небольшое количество карт имелось на складах, уничтоженных при бомбежках в первые же дни войны. Доходило до того, что командиры подразделений перерисовывали карты на листе бумаги. Но там ни координатной сетки нет, ни многих ориентиров, важных для военного человека. И куда ни кинься, ничего нет. До войны бахвалились — шапками врага закидаем, а пришла война, оказались не готовы.
        Федор не взвинчивал темп, окруженцы и так вымотались, при плохом питании прошли не один десяток километров. Он ориентировался по частям света. Насколько помнил карту, от их дотов, уже покинутых, Гомель был к северо-востоку. А еще спрашивал в деревнях, не гнушался. Не зря пословица существует — язык до Киева доведет. Периодически по пути попадалась наша разбитая техника — сгоревшие грузовики, легковушки, артиллерийская батарея сорокапяток на конной тяге, прозванная в народе «прощай, Родина!». Техника и лошади были уничтожены авиацией, уж больно воронки крупные. Танковые снаряды таких не оставляют, самый крупный калибр немецких танковых пушек в сорок первом году — 50 мм, от него воронка размером в полметра. Наших убитых солдат не было. Скорее всего, похоронили жители близлежащих деревень. Периодически вдали пролетали самолеты, свои или чужие — издали не разглядишь. На северо-западе от марширующей колонны погромыхивало. То не гром был, где-то далеко били пушки.
        Через три часа сделали привал в небольшой деревеньке. Здесь колодцы были, бойцы смогли попить, наполнить фляги, передохнуть немного.
        Федора беспокоило, что не встречаются наши войска, на дороге не видно встречных и попутных машин. Холодок в душу заползал. Неужели на этом участке нет линии фронта? Случись сюда направиться немцам, легко пройдут, не встречая сопротивления, в глубь страны.
        — Стройся!
        Бойцы построились в колонну по четыре.
        — Командиры взводов — ко мне!
        Заставские шли в голове колонны. Последним прибежал сержант седьмого взвода.
        — Все бойцы на месте?
        Оказалось — двоих нет. Уснули в тени деревьев, сбежали, дезертировав, или специально ушли? Федор не исключал наличие среди окруженцев заброшенных агентов немецкой разведки. Служба на границе приучила к бдительности.
        — Кто знает, из какой части бойцы и куда могли уйти?
        Командиры взводов, где недосчитались бойцов, не знали ни номеров частей, ни куда делись бойцы.
        — Так. Час от часу не легче. Развернуться в цепь. Первый, второй, третий взвод — справа от дороги, четвертый, пятый, шестой, седьмой — слева. Охватываем деревню с флангов в кольцо. Оружие держать наготове. Обыскать каждый дом, сарай, хлев. Найти и доставить ко мне. В случае сопротивления применять оружие. Задача ясна? Выполнять!
        Бойцы в колонне не понимали, почему после отдыха и построения надо рассыпаться в цепь. Но команды взводных выполняли.
        Деревню, всего пять домов, окружили, прошли по дворам. Неожиданно ударил винтовочный выстрел, за ним револьверный. Федор побежал к месту стрельбы. У сарая, рядом с распахнутой настежь дверью лежал убитый выстрелом в живот боец. Рядом с ним стоял бледный ефрейтор, командир взвода, сжимавший в руке револьвер.
        — Дверь открыли, оттуда сразу выстрел. Боец наповал. Я выстрелил в ответ.
        — Попал?
        — Не знаю, не заходил.
        Федор стянул с плеча автомат.
        — Есть кто-нибудь живой? Выходи с поднятыми руками, без оружия. Не то стрелять буду.
        В сарае послышалось шевеление, на пороге показался боец. Молод, бледен, по щекам слезы текут.
        — Не стреляйте!
        — Кто еще в сарае? Кто стрелял?
        — Ванька Русанов. Убит он.
        Федор заглянул в сарай. На сене, напротив двери лежал убитый ефрейтором боец, поперек живота винтовка.
        — Он стрелял?
        — Он, он!
        — Однополчане?
        — Так точно.
        — Сопли и слезы вытри, смотреть противно, как баба.
        Боец утерся рукавом.
        — Почему в своих стреляли?
        — Ванька сказал — перебьют нас всех. У немца сила. Надо в деревне остаться, дождаться их прихода.
        — Сдаться, значит, решили?
        Вокруг бойцов полно, сбежались на выстрелы.
        — Сдай документы.
        Боец трясущимися руками достал документы. Федор изучать их стал, больше для вида, у самого в голове мысль билась. Что делать с этим мальчишкой? Ему восемнадцать всего. Простить? Для бойцов плохой пример, ему могут последовать другие. Вести с собой и сдать в НКВД, в первом же отделе. Фактически дезертирство в боевых условиях, соучастие в убийстве красноармейца. Дело даже до трибунала не дойдет, выведут к стенке и шлепнут. Родителям плохо будет. Мало того что клеймо несмываемое будет, так еще позор какой от родни и знакомых. А если папа или мама в государственных органах работают, уволят.
        Дурак, что же ты наделал?!
        — Ефрейтор, обыщите убитых, сдайте мне документы.
        Ефрейтор в первую очередь достал из кармана убитого красноармейца документы, потом забрал у убитого дезертира.
        — С телами что делать, товарищ лейтенант?
        — Красноармейца похоронить на окраине. Все честь по чести. Могилу вырыть, в избе попроси дерюжку чистую — завернуть. А дезертира пусть местные закопают где-нибудь. Да, забери оружие у обоих, нельзя разбрасываться.
        Солдаты саперными лопатками по очереди быстро выкопали могилу. Для бойца земляные работы — дело привычное. Окоп, траншею, землянку, сколько их уже вырыли, а сколько еще предстоит? Похоронили бойца. Кто-то из солдат на свежий холмик кусок доски воткнул, послюнявив химический карандаш, написал фамилию, имя и отчество, дату смерти. Не должно быть безымянных солдат и могил. Федор краткую речь сказал. Заметил, как зло бойцы смотрят на живого дезертира. Самосуд могут на привале устроить. Уж лучше своим, командирским решением покарать, проявить жесткость и решительность. Виновен ведь, это все понимают.
        — Стройся в колонну по четыре!
        — Шагом марш!
        Колонна вышла из деревни. Дезертир плелся последним, но за ним приглядывал по приказу Федора якут Борисов. Отошли километра на два. Место удобное, пологая балка, внизу ручей протекает.
        — Колонна, стой! Нале-во!
        Повернулись дружно, как один.
        — Ефрейтор Борисов, дезертира ко мне!
        На Федора сотни глаз смотрят.
        — За проявленное малодушие, оставление своей части в боевое время, что называется дезертирством, за соучастие в убийстве красноармейца, боец Агафонов приговаривается к расстрелу. Первое отделение первого взвода, три шага вперед! Заряжай.
        Дезертир переводил взгляд с Федора на бойцов, не мог поверить, что здесь и сейчас бесславно закончится его жизнь.
        — Целься! Пли!
        Нестройно грохнул залп.
        — Встать в строй.
        Никто на труп не смотрел. Лица у всех огорченные. Своего же товарища, с кем еще вчера котелок каши делили, расстреляли.
        — Шагом марш!
        Шли молча, без разговоров, переживали. Через час хода впереди увидели перекопанную дорогу, на бруствере щиток «максима» виден. Когда приблизились, из окопа поднялся командир, вытянул руку.
        — Всем стоять! Командир — ко мне!
        Федор направился к командиру. Ближе подошел — ба! Да это же старший лейтенант Андрей Загорулько, замкомандира комендатуры, старый знакомый.
        — Федор! Какими судьбами?
        Командиры пожали друг другу руки.
        — Стоял заградотрядом по распоряжению Гулова из Гомельского НКВД. Вчера капитан Останин приказ передал — следовать к Гомелю. Часть людей — мои погранцы, заставские. Другие окруженцы.
        Андрей документы проверять не стал, два года служили вместе.
        — Выбрался все же от границы, чертяка. А я уже не чаял встретиться. У меня приказ — задерживать все отступающие части, организовывать оборону. Хочешь — слева от меня окапывайся, хочешь справа.
        — Да мне все равно. Противотанковые средства есть?
        — Обещали батарею сорокапяток и гранаты подвезти.
        — А насчет харчей?
        — Раз в день обед подвозят на полевой кухне. Сегодня уже не будет, припоздал ты.
        Федор приказал своему отряду рассредоточиться справа от отряда Загорулько, приступить к рытью окопов и траншей. Распределил взводы, сам вернулся к Андрею.
        — Город далеко?
        — В пяти верстах.
        Гомель с началом войны быстро перешел на военные рельсы. Завод «Гомельмаш» стал выпускать мины и снаряды, здесь же ремонтировали поврежденные танки, тягачи, трактора и автомашины. Станкостроительный завод выпускал противотанковые и противопехотные мины. Кондитерская фабрика «Спартак» освоила выпуск «коктейлей Молотова» в стеклянных бутылках. Город передал фронту автомашины, трактора, лошадей. Тысячи горожан вырыли вокруг города ров длиной 28 километров. В Гомеле из партийного, советского и комсомольского актива были сформированы истребительные батальоны, из которого затем сформировали полк народного ополчения.
        Уже четвертого июля ГКО принял решение об эвакуации промпредприятий города на Урал. Оборонительные бои начались в начале июля. Тогда же войска Западного фронта получили приказ всеми силами оборонять город, позволив вывезти людей и оборудование заводов. Для обороны города был создан Гомельский боевой участок, костяк которого составляла 21-я армия под командованием генерала М.Г. Ефремова.
        Загорулько и Казанцев успели закрепиться, вырыть окопы и траншеи, даже несколько землянок, когда на смену им прибыл истребительный батальон, а с ним капитан Останин. Всех бывших окруженцев оставили, а погранцов отвели в город, разместив в общежитии ФЗУ.
        В городе объявились диверсионные группы, ракетчики, обозначающие цветными ракетами военные цели для ночных бомбардировщиков люфтваффе. Поскольку борьбу с ними осуществлял НКВД и пограничники входили в комиссариат, решено было задействовать их для патрулирования, организации застав на улицах. При приближении немцев начали проявлять себя саботажники и вредители. Сыпали в буксы вагонов песок, что приводило во время движения поездов к возгораниям и авариям. Резали силовые электрокабели, ломали станки.
        Гомель — город старинный, первое упоминание о нем в летописях появилось еще в 1142 году. Строение площадей и улиц радиальное. От площади Ленина лучом расходились три улицы — Пролетарская, Советская и Ленина. Их пересекали еще три улицы — Почтовая, Привокзальная, Восстания, образуя неправильной формы кварталы. Федору был поручен участок на Советской, от площади Ленина.
        Все его погранцы вошли в группу. Федор сам определил на улице два поста — в начале и конце. Поскольку режим был круглосуточный Федор сам распределял наряды. В первый день вышел с бойцами сам.
        Проверял документы, учил своих подчиненных. К проверкам горожане относились с пониманием, возмущавшихся не было. Через несколько дней, уже вечером, продвигаясь от одного номера к другому, Федор заметил, как в подъезд одного дома юркнул мужчина. Явно избегает проверки.
        — За мной!  — скомандовал Федор двум пограничникам патруля.
        Забежали в подъезд. Тихо. Не слышно шагов, не хлопнула дверь.
        — Агарков, остаешься здесь. Впускай и никого не выпускай. Сазонов — за мной.
        Начали подниматься по лестнице. Далеко вверху металлический щелчок. Федор побежал, боец за ним. С площадки четвертого этажа стала видна осыпавшаяся грязь под люком, ведущим на чердак.
        — Сазонов, на улицу. На доме должны быть пожарные лестницы. Следи за ними, я на чердак.
        Сазонов загромыхал сапогами, перепрыгивая через одну-две ступени. Федор взобрался по железной лестнице, приподнял люк. На чердаке темно. Пожалел, что отправил бойца.
        Если Федор не ошибся, мужик скрылся на чердаке. В темноте, когда Федор будет взбираться и окажется в уязвимом положении, запросто можно получить по затылку чем-нибудь тяжелым. Но и ждать, пока неизвестный сам спустится, не выход. Федор подтянулся на руках, перевалился на чердак. Сразу достал из кобуры пистолет, прислушался.
        Тишина, разве что голуби ворковали. Неужели он ошибся? Мужчина мог пройти в свою квартиру и уже вполне мог сидеть за столом, пить чай. Федор стоял неподвижно, не зажигал фонаря, обратясь в слух. Над ним слегка громыхнуло железо на крыше. Ветра нет, явно кто-то осторожно ходит. Уже не таясь, Федор включил фонарик. Осветил углы — пусто. На крышу вело единственное слуховое окно с деревянной лестницей. Он направился туда, ступая мягко. И все равно под ногами предательски зашуршал шлак, используемый как утеплитель.
        По лестнице взобрался к проему слухового окна. На улице темно, в городе действует режим светомаскировки, жители окна изнутри закрыли плотными шторами, а еще оклеили стекла крест-накрест бумажными лентами. Считалось — помогает при близкой бомбежке стеклам не расколоться. Заблуждение, ударной волной выбивало не только стекла, но и рамы. Бойцы патрулей получали приказ — если светомаскировка не соблюдается, стрелять по окнам. Послышался едва различимый щелчок. Так щелкает курок, когда его взводят. Неужели неизвестный заметил преследование и готовится открыть огонь?
        На крыше — хлопок, с шипением вверх ушла ракета, на мгновение осветив дома.
        Ракетчик! Федор выскочил на покатую крышу. Мужчина сидел за высокой трубой, перезаряжал ракетницу. Выбросил гильзу, потом залез в карман, выудил патрон. Федор крикнул.
        — Патруль! Брось оружие, подними руки!
        Мужчина отбросил ракетницу, выхватил из кармана пистолет. Федор вскинул свое оружие, выстрелил. Мужчина вскрикнул, выронил пистолет. Вскочив, бросился к торцу дома. Бежать неудобно, крыша под большим углом идет. Грохот от железа сильный. Федор подумал, что ракетчик продумал пути отхода, приготовил моток веревки на всякий случай. Сейчас соскользнет вниз. Вся надежда на Сазонова. Но мужчина не сбавлял темпа, и Федор решил, что ракетчик решил покончить жизнь самоубийством, бросившись вниз, на асфальт. Мужчина в самом деле прыгнул.
        Федор остановился. Поздно, не успел он взять ракетчика живым, допросить. С той стороны, куда прыгнул мужчина — грохот. Когда тело падает с высоты на твердую поверхность — асфальт, бетон, будет сильный низкий звук.
        Федор, держась за конек, подобрался к краю крыши, посмотрел вниз. Ракетчик к своей акции точно готовился, иначе откуда бы ему знать, что к жилому дому, откуда стрелял, примыкает с торца другой, ниже на этаж. И ракетчик приземлился на крышу другого дома. Слышно, как он гремит ногами по железу, но самого не видно, темно.
        — Сазонов!  — крикнул вниз Федор.
        — Тут я, товарищ лейтенант!
        — Стрелой за Агарковым в подъезд, следите за соседним домом, который примыкает.
        А сам побежал к слуховому окну. Черт с ними, с уликами — ракетницей и пистолетом. Где-то валяются на крыше, позднее можно подобрать как вещдоки. Сейчас главное — взять ракетчика. По лестницам буквально летел вниз, придерживаясь правой рукой за перила. Выбежал, метнулся влево. А там уже возня идет, бойцы навалились на мужика, крутят его, пытаются руки назад заломить. Федор подбежал, рукоятью «ТТ» ударил по голове. Мужчина обмяк.
        — Сазонов, руки ему свяжи.
        Боец расстегнул на задержанном брючный ремень, стянул руки сзади. Федор сам обыскал ракетчика. В правом кармане пиджака обнаружил два патрона к ракетнице, деньги монетами, записную книжку и карандаш. О, будет что следователю НКВД изучить! В принципе, следователя будет интересовать, есть ли сеть, кого задержанный еще знает, кто вербовал. А участь ракетчика предрешена, после допросов его расстреляют. Учитывая напряженную ситуацию в городе, близость немцев, жить ракетчику недолго.
        — Агарков, держи фонарик. Лезь на крышу дома, откуда он ракету пускал. Со слухового окна направо. Осмотри все. Там должны быть ракетница и пистолет. Разыщи, это улики.
        Агарков убежал. Федор прислушался. Высоко в небе раздавался гул моторов. Бомбардировщики кружили на большой высоте, ожидая сигналов от ракетчиков. Без целеуказания бомбардировка будет неточной. Немцам важно поразить казармы воинских частей, склады боеприпасов, горючего, позиции танков и артиллерии. Конечно, сброшенные бомбы на город сделают свое дело, разметут жилые дома или мелкие предприятия. Но от этого оборона города не станет слабее, а немцы прагматики.
        Мужчина пришел в себя. Толком еще не соображал, но глаза открыл.
        — Назовись!
        Документов при задержаном не было. Даже странно. Немцы своих агентов всегда снабжали документами, деньгами. Мужик дернулся.
        — А пошел ты, большевистская морда!
        — Подними его, Сазонов.
        Боец ухватился за связанные руки ракетчика, рывком поднял. Мужик крупным оказался, поэтому долго сопротивлялся бойцам. Что Агарков, что Сазонов среднего роста, худощавые. Ждать пришлось четверть часа, пока вернулся Агарков, державший в одной руке ракетницу, в другой пистолет.
        — На водосливной желоб скатились. Едва достал.
        — Молодец. Фонарик дай Сазонову, пусть крышу этого дома обследует. Сазонов, винтовку Агаркову отдай, неудобно с ней по крышам лазать. И повнимательней, этот тип что-нибудь выкинуть мог.
        — Слушаюсь.
        Сазонов убежал в подъезд. Федор осмотрел находки, ракетница и пистолет немецкого производства, немного потертые, но выпуск свежий, 1939 года. Федор поднес железные находки к лицу задержанного.
        — Это приговор твой!
        — Да пошел ты! Недолго вашей власти править.
        — Чем же тебя власть наша так обидела?
        — Долго рассказывать да и зачем? Все равно не поймешь. Вы же, советские, фанатики упертые.
        Появился Сазонов.
        — Если бы не фонарь, не обнаружил.
        И протянул лейтенанту помятый паспорт. Задержанный хотел избавиться от него. Там фамилия, прописка. Задержанный задергался, не ожидал, что документы обнаружат. Федор паспорт внимательно изучил при свете фонарика. Документ подлинный, не фальшивка немецкая. Стало быть — предатель из местных, переметнувшийся на сторону врага. А скорее всего, всегда им был, маскировался умело. Ходил на демонстрации, посещал профсоюзные собрания, не исключено — передовиком производства был, чтобы никто не заподозрил ничего. А в душе лютую ненависть носил. Ладно — строем недоволен, страна-то, люди ее населяющие при чем? Или из белогвардейцев? Да нет, молод еще был в революцию и Гражданскую войну. Скорее всего, из «бывших», как именовали тех, кто происхождением из дворян, купечества, кулаков зажиточных. Богатые были люди, а при большевиках все стали одинаково бедными, этого не отнять.
        — Конвоируем в НКВД. При попытке бегства стрелять на поражение.
        Отделы госбезопасности были в каждом районе, а еще городской и областной. А еще отделения милиции. С января 1943 года к ним добавятся подразделения «СМЕРШ». Дежурному офицеру сдали ракетчика, его оружие и документы. Офицер госбезопасности вызвал солдат.
        — В камеру его!
        Солдаты НКВД шустро обыскали задержанного, сняли ремень с запястий, вытащили шнурки из ботинок и увели. Федор предъявил удостоверение, кратко рассказал, как задерживали ракетчика.
        — Подожди, не так быстро, я запишу.
        Офицер написал на бумаге показания, протянул лист.
        — Прочитай и распишись.
        Федор поставил подпись. Офицер сказал.
        — Уже второй сегодня. Поразвелось сволочей. Завтра к вечеру шлепнут. Допросят с пристрастием и приведут в исполнение. Удачи, лейтенант.
        Федор с бойцами вышел из отдела. Да, быстро у них тут. Мужика этого на горячем взяли, с оружием. Но ведь и ошибки быть могут. Или — лес рубят, щепки летят? Один вопрос занимал. Откуда столько предателей, дезертиров, изменников? Уголовники активизировались, но это понятно. Из-за нехватки людей склады, магазины хуже охранять стали. Часть людей уже в эвакуацию уехали, бросив дома и квартиры, забрав самое ценное. Да и много ли с собой возьмешь в одном чемодане, если еще и дети на руках? Вот и шастали воры, грабители, мародеры. Было распоряжение — если поймали с поличным, расстреливали на месте. Но предатели? Если молод, не жил при царском режиме, откуда ненависть к своей стране? И таких не десяток был в городе, да и не только в Гомеле. Даже в осажденном Ленинграде немцы ухитрялись вербовать себе пособников и агентов. Причем НКВД, а затем «СМЕРШ» выявляли сотни таких, реально действовавших.
        День прошел спокойно, ночью Федор даже вздремнуть успел. А следующей ночью столкнулся с немецкими агентами.
        Шел патрулем с двумя погранцами по Почтовой улице. Навстречу трое военных. Форма в порядке, идут спокойно. Но Федор остановил их.
        — Патруль. Предъявите документы.
        Все трое спокойно, не нервничая, не возмущаясь, предъявили документы. Командир, с ним двое бойцов. Федор открыл документы командира, включил фонарик. И сразу шок! Потому что документы были у него убитого Варнавы, капитана 33-го инженерного полка, погибшего на глазах у Федора. Документы настоящие и фото переклеено мастерски, не подкопаешься. Тогда, у деревни, погибшего капитана не смогли вытащить из-за обстрела. Надо же, его документами воспользовалась немецкая разведка. Случай, непредвиденные обстоятельства. В другой ситуации, когда вместо Федора был бы другой проверяющий, придраться было бы не к чему и агент гулял бы свободно дальше.
        Видимо, пауза затянулась. Лжекапитан кашлянул, спросил спокойно:
        — Что-то не так?
        — Нет, все нормально.
        И вернул удостоверение агенту. Принялся просматривать документы бойцов, а сам текста не видел. В голове билось — что делать? У его погранцов винтовки за спинами, а у этих солдат автоматы «ППД» на груди. У Федора и у лже-Варнавы пистолеты в кобурах и неизвестно, кто первый сможет выхватить и затвор передернуть. И не факт, что у капитана в кармане или в рукаве не готов к применению нож. Две-три секунды Федору надо, но если стоять лицом к лицу, даже этих секунд не выгадать. Решение пришло сразу. Федор вернул документы бойцам, подмигнул.
        — Можете следовать.
        Патруль двинулся дальше. Едва прошли с десяток метров, как Федор сказал тихо.
        — Парни, те, кого мы проверяли, немецкие агенты. Как только я остановлюсь, срываете винтовки, стреляете по солдатам. В ноги! Нам живые они нужны. Если будут отвечать огнем, тогда на поражение.  — На ходу Федор вытащил из кобуры пистолет, по возможности медленно, чтобы не клацнул, передернул затвор. Остановился, повернулся. Перед ним два солдата и между ними силуэт лжекапитана. Федор прицелился в бедро агента, выстрелил. А рядом уже вскинули винтовки его погранцы. Выстрелы слились в один. Лжекапитан, как и один солдат, упали. Выстрелов сзади они не ждали, проверку прошли благополучно. Вели себя спокойно, видимо, их проверяли уже не раз и за качество документов они не переживали. Только прокол случился. Никто предположить не мог, что пограничник будет лично знаком с сапером. Совпадение один на миллион! Но карт-бланш был на стороне Федора.
        Оставшийся стоять солдат резко повернулся, взвел затвор. Медлить было нельзя, и Федор дважды выстрелил ему в грудь. Тут же рванулся вперед. Пока у агентов шок болевой, надо действовать быстро. За спиной слышал топот погранцов, они не отставали от лейтенанта. Солдат, раненный в бедро, повернулся на бок, рукой тянулся к отлетевшему автомату. Пограничник ударил его прикладом в плечо.
        — Лежать, сука! А то приколю штыком, как жука!
        Солдат замер.
        — Обыщи и перевяжи,  — приказал Федор. А сам к лжекапитану. Тот без сознания лежал. Федор пистолет из его кобуры вытащил, в свой карман сунул. Быстро обыскал. Как он и предполагал, в правом брючном кармане нож с выкидным лезвием. Нажми на кнопку, клинок выскочит, на защелку встанет. Мгновение и нож готов к действию. Документы раненых и убитого агента опустил в свой карман. Под светом фонаря осмотрел вещмешки солдатские. В одном — замотанная в чистые портянки, находилась сухая батарея к радиостанции. У другого, что убит был, в солдатском сидоре, замотанная в вафельное полотенце, изрядная пачка денег. Налицо экипировка разведчика, а может — диверсанта.
        — Щеголев, беги в комендатуру или в отдел НКВД. Машина для перевозки нужна, санитары с бинтами.
        — Слушаюсь!
        Боец загромыхал сапогами по тротуару.
        — Бугаев, собери оружие, убери подальше.
        Пока погранец автоматами занимался, Федор брючным ремнем, вытянутым из шлевок брюк агента, стянул ему руки. То же проделал со вторым. Один перевязочный пакет в сидоре нашелся, раненного в бедро перевязали. Не из-за жалости или гуманизма. Агент живым нужен. Раз есть батарея в сидоре, значит, где-то ее ждет рация.
        Стало быть — в городе есть еще агенты и надо их взять. Небось днем разведку проводят, а вечером своим передают добытую информацию. А чего бояться? У русских в Гомеле, да и других городах, радиопеленгаторов нет, не запишут. Допрашивать агентов лучше сразу после захвата, когда силен первоначальный шок. Лжекапитан в отключке. Рана у него кровит не сильно, но Федор угодил пулей ему в коленный сустав. Болевой шок, надо помощь оказывать, раненый — главный в группе. Может и должен знать больше, чем рядовые.
        Федор сунул под нос солдату ствол «ТТ», еще остро пахнущий порохом.
        — Быстро — явка, пароль, сколько человек? И где радист?
        — Не знаю.
        — Так, не понял. Если не ответишь на счет три, прострелю башку. На счет раз отстрелю ухо, на счет два — яйца. Чтобы помучился перед смертью. Раз!
        — Я не все знаю, он главный.
        Кивком головы в сторону лжекапитана показал.
        — Кто он?
        — Немец, а по-нашему болтает не хуже русака. Обер-лейтенант Пауль Айзенман.
        — Абвер?
        — Цеппелин.
        — Уже лучше. Да ты пой, не стесняйся.
        — Мое дело — исполнять его приказания.
        — Но куда-то же вы шли.
        — На Ворошилова двадцать восемь. Условный знак три стука, пауза, два стука, пауза, три стука. Пароль — «Нас на постой определили».
        — Чего смолк? Отзыв?
        — «У нас и так полон дом».
        — Кто там?
        — Не знаю. Честное слово, не знаю.
        — Пока живи, но дышать будешь, как я разрешу. Кто из вас радист?
        — Которого убили.
        — Так рации у вас при себе нет.
        — В городе рация. Еще знаю, что один из руководителей завода или фабрики завербован.
        — Где работает, живет, фамилия?
        — Не знаю. Обер-лейтенант хвастал.
        — Ты что, в плен к ним попал?
        — В Польше жил, сам белорус.
        — Говоришь по-русски чисто.
        Из-за угла вывернула крытая брезентом полуторка. Из кабины выпрыгнул сержант НКВД. Из кузова выбрался санитар, в армейской форме, с чемоданчиком, на котором был красный крест. Санитар без слов принялся за раненых, благо водитель подсвечивал фарами. Сержант козырнул.
        — Кто старший, что произошло?
        Из кузова выбрался Щеголев, остановился в стороне. Федор коротко и четко доложил, протянул документы агентов. Сержант разглядывал их под фарой, наклонившись.
        — Не повезло им, что на тебя нарвались, лейтенант. Документы подлинные, все знаки на месте. Доведись мне их проверять, не заподозрил бы ничего.
        — Алексей Петрович на моих глазах, впрочем, всех пограничников моей заставы, погиб. Тело забрать не смогли, бронетранспортер немецкий огонь из пулемета открыл. Место голое, людьми рисковать не стал. Выходит — немцы воспользовались его документами. Еще в сидорах у них батарея для рации и пачка советских денег.
        Сержант сообразил сразу.
        — На встречу с радистом шли, а то и законспирированным агентом.
        — Я уже адрес явки у раненого узнал и пароль.
        — Тогда едем. Забросим раненых в отдел, чтобы не померли раньше времени, а сами на адрес.
        — Сержант, тебе с нами нельзя.
        — Это почему?
        — На агентах форма инженерных войск, думаю — пограничная их тоже не смутит. А вот форма НКВД? За оружие схватятся.
        — Тогда я в машине останусь. Как возьмете, я туточки.
        — Может, с руководством посоветоваться? Вдруг потом комбинацию разыграть можно будет, радиоигру затеять?
        — Не наигрался еще, лейтенант? Чему вас только в училище учат? Врага захватить надо и к стенке! Короче — пусть бойцы раненых грузят.
        Санитар забрался в кузов, бойцы подняли раненых. Федор оружие и сидоры подобрал, сам в кузов забрался. Сержант в кабину уселся, рядом с водителем. За пять минут добрались до райотдела НКВД, выгрузили раненых.
        Сержант за оружие и сидоры агентов схватился, но Федор остановил.
        — С автоматами и сидорами сподручнее.
        — По автоматам согласен, а сидоры зачем?
        Федор разозлился. Тупой какой-то сержант.
        — Если агенты на встречу с радистом шли, должны принести батареи и деньги. В карманах? Заподозрить неладное может. Тебе стрельба на явочной квартире и трупы нужны?
        — А по мне, чем больше я этих гадов уничтожу, тем лучше.
        — Забыл, что агент сказал? Завербованный немцами руководитель какого-то завода или фабрики есть. Если трупы будут, кто этот изменник, не узнаем. Тогда ты окопы рыть на передовую пойдешь. Есть такое желание?
        — Вечно погранцы комбинацию из трех пальцев крутят. Жаль, что не день, руководства нет, самому решать приходится. Едем.
        — Только к дому не подъезжать, за полквартала остановиться. Мы дальше пешком.
        — Не учи ученого,  — буркнул сержант.  — Пока я руковожу операцией.
        В кузове под брезентом темно. Грузовик на неровностях раскачивает сильно, приходится за борт держаться. Остановились, хлопнула дверца, потом приподнялся полог у заднего борта.
        — Выбирайтесь. Двадцать восьмой дом по правой стороне.
        Вместе с Федором из кузова выбрались оба бойца.
        — Винтовки оставьте. Берите автоматы. Сидоры на плечи. Я иду первым, вы за мной. Действовать по ситуации. Наша задача захватить агента живым. При сопротивлении ранить — в ногу, руку, но не в голову или грудь. Агент должен быть пригоден для допроса. Все ясно? За мной.
        Сержант хмыкнул и закурил, наблюдая, как уходят пограничники. Чего с врагами валандаться? Выбить дверь и покрошить всех из автоматов! Будь его воля, так бы и сделал. Но руководству его действия могут не понравиться. Поставят в заградотряд на танкоопасном направлении, где шансов выжить нет. Пусть погранец делает, как предложил. В случае неудачи все можно свалить на него.
        Лейтенант, уже подходя к искомому дому, приказал:
        — Автоматы с предохранителей снимите. Только палец на спусковой крючок не класть. Всю операцию случайно сорвете.
        Сам же загнал патрон в ствол, пистолет в кобуру вернул, но клапан не застегивал. И нож агента в кармане проверил — на месте ли? Волновался, конечно, но бойцам не показывал. Последнее дело, когда бойцы видят, что командир не уверен в исходе операции. Тогда верить до конца не будут.
        Дом был одноэтажный, с палисадником. Федор распахнул калитку. Не заперта и собаки нет, явно ждут гостей. А ведь справа от ворот, уже во дворе собачья конура видна. Все трое вошли во двор, тихо поднялись на крыльцо.
        Федор сразу в дверь постучал условным стуком. Ответили сразу, как будто за дверью ждали.
        — Кого несет?
        — Нас на постой определили.
        — У нас и так полон дом.
        Щелкнул замок, дверь распахнули.
        — Заходите быстренько. Задержались вы.
        — В ночное время на улицах патрули, проверяли.
        — В комнату проходите. Батарею доставили?
        — Как просили.
        Федор кивнул Щеголеву. Тот сидор развязал, достал портянки, положил на стол батарею.
        — А деньги?
        Второй погранец, Юркин, из своего сидора достал полотенце, развернул, покрутил в руках толстую пачку денег, уложил рядом с батареей.
        — На словах что велели передать?
        — Это только директору скажу.
        — Я сам передам. Толстый боязлив, контактирует только со мной. И все время о деньгах речь заводит. Жаден, как Гобсек.
        В соседней комнате раздался шорох, там кто-то был. Бойцы за автоматы схватились, Федор за кобуру.
        — Спокойно, это радист. Выходи.  — Из соседней комнаты вышел долговязый парень лет двадцати, в очках. Таких в армию не брали.
        Федор решил — пора заканчивать.
        — Оба руки в гору поднимите! НКВД! Вы арестованы.  — Радист замер. А хозяин кинулся на Федора. В руке блеснул нож. Федор едва успел отбить руку, он готов был к любому исходу и был наготове. Но бороться не пришлось, Юркин саданул хозяина прикладом по голове, тот рухнул. Радист стоял, открыв рот.
        — Обыщи его,  — показал на радиста Федор. Сам же обыскал лежащего без сознания мужчину. В кармане брюк пистолет оказался, небольшой «Вальтер — РКК», оружие полицейское, не военное, но для скрытного нападения удобное.
        Хозяйским ремнем руки сзади стянул на запястьях.
        — Ты его не сильно приложил?  — спросил Федор.
        — Как получилось.
        Ругать погранца нельзя, возможно, он жизнь Федору спас. При радисте оружия не оказалось, его тоже связали, усадили на стул.
        — Рация где, голубчик?
        Радист запираться не стал.
        — На чердаке.
        — Вот и молодец. Не сказал бы, я тебе язык отрезал,  — пуганул его лейтенант.
        — Где вход на чердак?
        — Из сеней лестница идет.
        — Сюрпризов там нет?
        — Каких сюрпризов?
        — Растяжек с гранатой или другого чего.
        — Нет.
        — Щеголев, ты слышал? Давай стрелой за рацией.  — Боец вышел.
        — Главный у вас кто? Врать не советую.
        — Который на полу лежит.
        — Еще кого знаешь?
        — Никого. Мое дело радиосвязь держать.
        — Судя по тому, что батарея села и вам свежую передали, много ты чего уже успел передать. Стало быть, твой единственный шанс — все чистосердечно рассказать и помочь следствию.
        — Согласен при одном условии — сохранить жизнь.
        — Это будет зависеть от того, насколько полны и правдивы будут твои показания.
        Радист посмотрел на часы, мимолетный взгляд, но Федор заметил.
        — Когда сеанс радиосвязи?
        — Через час.
        — А запасной?
        — В восемь утра.
        Надо поторапливаться. Если сотрудники НКВД будут расторопны, до утра можно подготовить дезинформацию и пустить в эфир. Конечно, при условии сотрудничества радиста со следствием. У каждого радиста свой почерк и его прекрасно знают в немецком радиоцентре. Подменить нашим радистом не получится. Но он может работать под контролем. Единственная закавыка — условный знак и шифр.
        — Где шифровальный блокнот?
        — Мне уже готовые группы цифр давали. Шифрблокнот ни разу не видел. По-моему, ключом является книга.
        На книжной полке стояло два десятка книг. Какая из них является ключом?
        — Постарайся вспомнить какая? Ну хотя бы обложка — синяя, черная, белая?
        — Я не видел. Но дважды он при мне ставил книгу на стеллаж. А сам читать не любил.
        Радист наблюдателен, в этом ему не откажешь.
        — Щеголев, бегом к грузовику. Пусть подъезжает.
        Боец стремглав кинулся на улицу. Федор был доволен, он свою часть работы выполнил. Если у следователей и оперативников есть желание и мозги, радиста можно раскрутить. Главное — согласие работать и ключ.
        Обоих агентов погрузили в грузовик, туда же рацию, сидор с деньгами и батареей. Когда в райотдел приехали, Федор потребовал у дежурного офицера:
        — Начальнику звони, дело срочное.
        — Агенты и рация здесь, зачем торопиться?
        — Про радиоигру слышал?
        — Какая игра, немцы у города! Завтра шлепнут их, и вся игра окончена.
        Приказывать дежурному Федор права не имел. Только шикарная многоходовка пропадает. А кроме того, надо узнать, кто еще в городе из агентов или предателей есть. Это очень важно, иначе немцы будут получать разведывательную информацию.
        Федор с погранцами отправился продолжать службу. Вроде простая вещь — патрулирование, а пользу принесло. На ночное время действовал комендантский час. Имели право передвигаться по городу только военнослужащие в составе подразделений или гражданские со спецпропусками. И каждое патрулирование или проверка документов на постах приводили к успеху. Вылавливали дезертиров, спекулянтов продуктами, которых в городе не хватало, периодически встречались лица с поддельными документами.
        Один раз его погранцов подняли по тревоге. Вместе с бойцами истребительного батальона по приказу начальства проводили облаву в городском парке. Площадь велика, есть почти глухие места, где можно спрятаться. Задержали двоих беспризорников и троих воров с награбленным добром, воров сразу расстреляли, вина очевидна. А беспризорников сдали в детский дом. Большую часть детей уже эвакуировали, но почти каждый день поступали новые, чаще сироты.
        Между тем немцы усиливали напор на город. Наши войска вели упорные и кровопролитные бои за окружающие город деревни — Тимянку, Минчу, Севрюни, Семеновку, Поканобичи.
        Но численность войск 21-й армии и истребительных батальонов была намного меньше двадцати пяти гитлеровских дивизий. Причем полнокровных, укомплектованных боевой техникой, не страдающих от нехватки боеприпасов и продовольствия. Танки, пехота, артиллерия и авиация немцев действовали согласованно и оперативно благодаря насыщенности войск радиосвязью. За несколько дней, с 14 по 19 августа, немцам удалось перемолоть огнем значительные силы РККА. Немцы понесли огромные потери — до 80 тысяч солдат и офицеров, около двухсот танков. РККА в боях за Гомель потеряла только пленными 78 тысяч бойцов. Немцам достались трофеи — 144 танка и более 700 пушек.
        Немцам удалось просочиться на окраины города утром 19 августа. В самом городе сопротивление им оказали только особый батальон Гомельского гарнизона майора Н.С. Исаева, ополченцы, милиция и подразделения НКВД, в том числе бойцы войск по охране тыла. Только как противостоять танкам и самоходкам, если у тебя в руках стрелковое оружие?
        Погранцы бывшей заставы во главе с Федором заняли оборону у кроватной фабрики, вернее — у ее разрушенных корпусов. Городской бой — один из самых сложных видов боя. Противники могут находиться в соседних зданиях, на расстоянии броска гранаты. Немцы продвигались по улицам. Если встречалось активное сопротивление в виде пулеметного гнезда, пехота пряталась, вызывала по рации танк или самоходку. Два-три выстрела, путь расчищен и снова пехота занимает квартал за кварталом.
        У погранцов отряда Федора только винтовки и ручной пулемет. Когда в конце улицы показались пехотинцы в серых мундирах, Федор приказал:
        — Огня без команды не открывать! Подпустим поближе и залпом.
        Немцы сначала осторожничали, перебегали от дома к дому. Потом, не встречая сопротивления, осмелели, высыпали на середину улицы. Дистанция — двести метров.
        — Бойцы. Прицел двести, заряжай!
        — Огонь!
        Заработал ручной пулемет, грохнул нестройный залп. Немцы сразу понесли потери. Кто уцелел, бросились к домам, за деревья в отрытые горожанами щели для защиты от бомбардировок.
        И никакого ответного огня. Через десять минут послышался рев танкового мотора.
        — Бойцы, всем покинуть позиции. Через двор в соседний корпус — бегом!
        Соседнее здание было наполовину разрушено бомбой уже месяца полтора назад. Федор присмотрел его еще до боя, как запасную позицию. Правда, обзор и углы обстрела оттуда хуже, но это лучше, чем рыть окопы. От пуль кирпичные стены защищают хорошо, но не от снарядов.
        В конце улицы показалась самоходка, пуская сизый дым, доползла до ее середины. Долбануть бы ее, да нечем, у бойцов даже противотанковых гранат нет. А под огнем немецкой пехоты к самоходке не приблизишься, если бы и были гранаты.
        К самоходке метнулся пехотинец. Наверное офицер и фельдфебель. Сейчас целеуказание дает. Через минуту самоходка открыла огонь. Снаряды били в опустевшее здание. Огонь, дым, пыль. Но все впустую. Самоходка выпустила десяток снарядов. Едва пушечная стрельба стихла, пехота поднялась в атаку.
        Погранцы не стреляли, ждали приказа. Федор выжидал, когда немцы подберутся поближе. Каждая пуля его бойцов должна найти свою цель. Он замыслил сделать два-три залпа и сразу покинуть позицию. Самоходка стоит на месте и ее экипаж сейчас наблюдает за зданиями. И через секунды, после огня из зданий, уже выстрелит. Терять своих людей Федор не хотел. Не стоит проявлять геройство, упорствовать и нести потери. Его задача, как командира,  — нанести противнику максимально возможный урон, сохранив жизни своих бойцов.
        — Парни! По моей команде делаем по два прицельных выстрела и сразу уходим за здание.
        Расчет на быстроту. На самоходке 50-мм пушка, больших разрушений кирпичному зданию не нанесет, но укроет от огня.
        — Огонь!
        Один дружный залп, второй. Захлебывался огнем ручной пулемет.
        — Уходим!
        Бойцы успели выскочить на лестничную площадку, как разорвался первый снаряд, но уже в пустом помещении. Пока бежали по лестнице вниз, разорвался второй. Федор еще подумал: «Очень быстро, экипаж хорошо подготовлен, с таким темпом шесть-восемь снарядов в минуту могут выстрелить. Какой же боезапас на самоходке? Сорок-пятьдесят-шестьдесят снарядов?»
        Выбрались из здания, залегли. Как только выстрелы стихли, Федор скомандовал:
        — Первое отделение — направо, второе — налево. Немцы сейчас в атаку поднимутся. Три выстрела делаем и за здание. Вперед!
        Предчувствие его не обмануло. Немцы уже бежали к зданию. Его погранцы залегли.
        — Огонь!
        До немцев не более ста метров. Федор сам прижался к стене здания для остойчивости, открыл огонь из автомата короткими очередями. До этого момента он не стрелял. «ППД» был создан под пистолетные патроны пистолета «ТТ», дальше ста метров стрелять бессмысленно, только попусту переводишь патроны. С удовлетворением увидел, как его выстрелы достигли цели. Двоих пехотинцев точно убил. Всего же на улице после неудачных атак валялись около полусотни трупов пехотинцев, его же погранцы потерь пока не понесли.
        — Уходим!
        Погранцы забежали за здание. Федор осторожно выглянул из-за угла. Немцы решили сменить тактику. Самоходка решила выдвинуться вперед. Вернее, это не самоходка была, а штурмовое орудие «Stug III» довоенного выпуска, на базе танка «Pz Kpfw III». Имело такой же корпус, ходовую часть, пушку, только вместо вращающейся башни — неподвижную рубку. В сороковом и сорок первом годах немцы выпустили 732 машины модификации А, В и Е. Пулеметов данные штурмовые орудия не имели. Только в 1942 году на модификации «Ausf G» он появился.
        Самоходка двинулась вперед. По трупам своих солдат, что лежали на проезжей части, не поехали. Самоходка свернула в сторону. Круша заборы, хозяйственные постройки, двинулась по участкам частных домов. Самоходка решила обогнуть здания и расстрелять защитников. Отступать или стоять до конца? Приказа отступать не было, командование надеется на его заставу. Федор приказал пулеметчикам:
        — Отсекайте пехоту от самоходки. На второй этаж! Остальным собирать тряпье!  — Бойцы сначала его не поняли. Федор пояснил:  — Старые брошенные телогрейки, еще лучше промасленные тряпки. Быстро!
        Уж чего, а ветоши и промасленных тряпок на любом предприятии всегда хватало. Уже через несколько минут бойцы принесли ведро с ветошью и изодранную промасленную робу.
        — У кого зажигалки? Ко мне.
        Таких нашлось трое. Федор подозвал к себе Агаркова и Борисова. Это самые его подготовленные бойцы.
        — Парни, вам трудное задание. Думаю, сейчас сюда заползет самоходка. Пехоту мы от нее отсечем. Заберитесь на нее сзади, это самое безопасное для вас место. Тряпье на моторный отсек и на верх башни, там смотровые щели. Тряпье поджечь и сразу отбегать.
        — Товарищ лейтенант,  — подал голос Агарков.  — Она же железная, не загорится.
        — Не загорится,  — кивнул Федор.  — Только экипаж от дыма задохнется. Или люки для вентиляции откроет, если сдохнуть не захочет. Тогда туда гранату.
        Противопехотные гранаты были, две штуки.
        Каждому бойцу по одной вручили. Самоходка уже близко. Несколько пехотинцев бежали за ней, укрываясь за корпусом.
        — Задачу поняли?
        — Так точно!
        — Пока найдите себе укрытие, только не в воронке или окопе, иначе гусеницами раздавит.
        А Федор к погранцам:
        — Первое отделение — обойти здание справа. Не высовываться, залечь. Как только самоходка рядом будет, бейте по пехоте. Второе отделение — на второй этаж. Задача — если кто из пехоты уцелеет, перебить!
        Бойцы кинулись выполнять приказ. Федор тоже в здание забежал, устроился на лестничной площадке между первым и вторым этажами.
        Сейчас главное — уничтожить или отсечь немецкую пехоту от самоходки. Самоходка без пехоты в городском бою легкая цель, если есть противотанковые гранаты. Но они попробуют ее обездвижить или поджечь, уж как получится. Шансов не много, но при удаче все может получиться.
        Из-за зданий справа послышалась винтовочная стрельба. Потом в дело пошел ручной пулемет. Несколько коротких очередей и взрыв. Пулемет смолк. Через несколько минут слева послышался нарастающий звук мотора, из-за угла здания показался серый угловатый корпус штурмового орудия. Артиллеристам бы отойти назад, да самоуверенность и гордость мешали. Как же — они, арийцы, высшая раса и отойдут перед варварами? Тем более опыт предыдущих кампаний — польской, французской, не научил немцев быть осторожными.
        Самоходка проползла во внутренний двор, остановилась. Экипаж осматривался в приборы в поисках достойной цели. К боевой машине метнулись две фигуры. Федор отлично видел своих бойцов, переживал за них. Борисов взобрался на моторно-трансмиссионное отделение, высыпал из железного ведра промасленное тряпье на жалюзи, стал чиркать зажигалкой. Агарков по каткам залез на самоходку сбоку, уселся прямо на крышу рубки. Разложил тряпье, поджег. Промасленная ветошь вспыхнула сразу. Пламя невелико, но дым — густой, черный, едкий, повалил сразу. Взревел мотор, самоходка крутнулась на месте, пытаясь сбросить с себя погранцов. Борисов спрыгнул сам, побежал в сторону длинного склада, подпрыгнул, уцепился за козырек над низкими воротами, подтянулся и вот он уже на крыше. Изнутри самоходки приглушенно хлопнули два пистолетных выстрела. Экипаж пытался поразить Агаркова. В любой бронетехнике есть амбразуры для стрельбы из личного оружия. При ненадобности они прикрыты стальными пробками на железной цепочке. Но Агарков находился в мертвой зоне. Сейчас ему прыгать с самоходки нельзя, поразят из пистолета. Агарков это
понял, вцепился одной рукой в поручень. А дым все гуще, боец кашлять начал. Дым через вентиляцию и смотровые щели в самоходку стал проникать.
        В отличие от наших танков «Т-34» и «КВ», а затем самоходок на их базе — «СУ-85», «СУ-100» и прочих, у которых двигатели дизельные, у немцев вся бронетехника с самого начала и до конца войны работала на бензине. Пары его легко воспламеняются, уж больно качественный бензин летуч. Вот и сейчас над моторным отсеком показалось пламя. Сначала робкие синие язычки, потом вверх рванулось красное пламя. Бронетехника, хоть и железная, горит быстро. Топливо, масла, резина, тканевая оплетка проводов горит жарко, стремительно, с чадом и дымом. Не успел выбраться из бронемашины через тридцать секунд, сгоришь живьем. Немцы это осознали. Приоткрыли люк, высунулся ствол пистолета. Но Агарков уже готов был к такому повороту событий. Выстрелил из винтовки в образовавшуюся щель. Люк захлопнулся, Агарков пробежал по горящему моторному отсеку, спрыгнул с кормы, пополз к зданию. Федор прицелился из автомата на самоходку. Мотор ее взревел, она дернулась назад. Самоходчики решили заползти на машине за угол здания, где их могут прикрыть от огня свои пехотинцы. Проползли пару десятков метров, и мотор заглох. Откинулись люки
— верхний, а также боковой, между гусеницами, над катками. Оттуда стали выбираться самоходчики в черных комбинезонах. Федор из автомата открыл по ним огонь. Со второго этажа из винтовок его поддержали погранцы. Оба самоходчика погибли сразу. Борисов с крыши выстрелил еще по одному. Федору и погранцам в здании не видна правая часть самоходки, а Борисову — как на ладони. Федор попытался вспомнить — три человека в экипаже или четыре? Борисов выстрелил еще раз. Значит, было четыре. Самоходка быстро разгоралась. Через пару минут во дворе бушевал факел, потом жарко ахнуло. Это взорвался боезапас.
        И почти сразу во дворе стали рваться мины. За схваткой с самоходкой Федор не следил за немцами. А они подтянули из тылов миномет и открыли огонь. Борисов сразу на крыше залег, погранцы в здании бросились на пол. Если мина чудом не угодит в окно, все не так плохо. Минометы у немцев легкие, стены не пробьют. А вот на открытом пространстве мина страшна. Рвется, едва коснувшись земли, осколочное действие сильное. Снаряд пушечный обладает значительно большей скоростью, чем минометная мина, успевает при попадании в цель заглубиться, обладает большими фугасными действиями.
        И минометный обстрел стих, еще одну атаку отбили. Начало смеркаться. Немцы к двадцати одному часу уже смогли захватить большую часть города. А к двадцати трем часам наши стали оставлять город, уходя по понтонному мосту.
        В отряде у Федора двое убитых. Взрывом убило пулеметчиков, исковеркало пулемет.
        Приказа об отходе не было. Забыли про погранцов в суматохе или посыльный не сумел пробиться? Только Федор и сам понял — немцы заняли город и пора уводить людей. Тем более боеприпасы были на исходе. У каждого бойца по одному магазину осталось и все.
        Уже под покровом темноты двинулись на восток, вышли к берегу реки, близко от места впадения в Сож реки Ипуть.
        — Бойцы, ищите доски, бревна, двери, будем переправляться.
        Когда оказались с подручными средствами, вошли в воду. Без них плохо, оружие и сапоги тянули на дно.

        Глава 7
        Оборонительные бои

        Течение в Соже хоть и не быстрое, равнинная река, не горная, где поток с ног срывает, а все же раскидало бойцов по берегу. Федор фонарик с синим светофильтром включил. В одну сторону несколько раз моргнул, в другую. Бойцов надо собирать. Все вместе они — застава, отряд, а по отдельности — почти дезертиры. Собрались все. Отжимали обмундирование, сливали воду из сапог. Четверть часа ушло. За это время немцы на берег вышли, пустили несколько трассирующих очередей, благо не попали ни в одного из бойцов. Людей уводить надо срочно.
        — За мной,  — вполголоса скомандовал Федор.
        Куда, он еще сам не знал, главное — подальше от занятого фашистами города. Ни окопов тут нет, где можно укрыться от обстрела, ни приказа — куда следовать. Просто шли какое-то время на восток. Вошли в небольшой лес, где Федор решил сделать привал. Обсохнут, отдохнут, а утром в путь. Ночью идти опасно, можно на мины нарваться или в темноте кто-нибудь из такой же группы военнослужащих с перепугу огонь откроет. В начале войны в войска призвали мужчин, до того не служивших. Толком с оружием обращаться не могли, не владели военными специальностями. Их бы обучить, поднатаскать, а ими дыры в обороне закрывали.
        Кадровые вояки в июне-июле-августе, сдерживая в упорных боях немцев, большей частью полегли или в плен попали в «котлах», которые неопытные командиры сами спровоцировали. Но жизни свои отдали не впустую. За два месяца войны Германия потеряла убитыми и пленными 409 998 человек, 8000 танков, 10 000 орудий, 7200 самолетов. Планы блицкрига были сорваны.
        Начиналась война на истощение людских, материальных, технических и финансовых ресурсов. Как говорил Наполеон, для победы в войне нужны три условия — деньги, деньги и еще раз деньги.
        После двух месяцев удачного продвижения на восток, оценивая потери, серьезные аналитики сделали вывод — в долгосрочной перспективе, продлись война еще год, Германия проиграет. Не те ресурсы, людские резервы.
        20 августа немцы вышли на рубеж Гомель — Стародуб. 21 августа 47-й мехкорпус 2-й танковой группы гитлеровцев занял Почеп, выйдя к Новозыбкову, охватив с востока и запада войска 21-й армии РККА. Связь между Брянским и Центральным фронтами нарушилась. В штабах неразбериха, точных данных о дислокации немцев нет. Из всех возможных способов разведки действовала только авиаразведка. А разведка — глаза и уши армии.
        24 августа Центральный фронт был расформирован, его войска передали Брянскому, который теперь состоял из 3, 13, 21 и 50-й армий далеко не штатного состава.
        25 августа наши войска оставили Новгород. В этих условиях РККА следовало занять эшелонированную оборону, упорно держаться, перемалывая пехоту и танки врага. Любой военный знает, что потери в обороне в три раза меньше, чем в наступлении. Но во главе армий и фронтов стояли маршалы типа С.М. Буденного. Лихой кавалерист-рубака времен революции и Гражданской войны серьезного военного образования не имел, зато обладал классовым пролетарским чутьем и большевистским самосознанием. Поэтому отдал приказ на встречное наступление на Рославльском и Новозыбковском направлении. Недостаточно подготовленный в плане численности, материально-технического снабжения, удар привел к большим потерям.
        Конечно, каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны. Но Федор, получивший хорошее военное образование, был удивлен и раздосадован. Но что мог сделать он, простой лейтенант? В дальнейшем эти события привели к печально известным Демянским и прочим «котлам», где немцы взяли только пленными около восьмисот тысяч наших бойцов и командиров.
        Федору с бойцами чудом удалось найти управление войск по охране тыла 21-й армии. Его заставе, как она числилась в списке, было приказано следовать за наступающими частями, проводить зачистку местности. Немцы, оккупировав наши земли, довольно быстро насаждали свои порядки, власть. В деревнях, селах и городах назначали бургомистров, из предателей и дезертиров организовывали полицию. Для начальников застав и отрядов было проведено короткое инструктивное совещание.
        — Действовать жестко и решительно! Никакой пощады полицаям, укрывающимся дезертирам, бургомистрам. Выявили — расстрелять!  — напутствовал в конце майор из НКВД.
        В начале наступление начало развиваться по плану. Немцы не ожидали удара русских. Их позиции не были сплошными. Вперед сначала шли танки и пехота, да и то вдоль шоссе и дорог или по ровной, удобной для действий танков местности. Только потом подтягивались их тылы. Бронетехнике иной раз приходилось ждать, пока подвезут горючее и боеприпасы, подтянутся кухни. Немцы оказались застигнуты врасплох. Начало нашего наступления было удачным, но резервов не было. Для успеха операции нужны свежие части, которыми можно усилить натиск на участке успешных действий. Наступление понемногу стало выдыхаться, замедлять темп. К тому же немцы осознали, что это не действия одного полка или дивизии. Стали срочно перебрасывать с других участков фронта бронетехнику, пехоту, навалились авиацией, в которой имели превосходство.
        Застава в боях наступательных не участвовала, шла за нашими частями. Но звуки близких боев были слышны. Разрывы снарядов и бомб, рев моторов, налеты бомбардировщиков видны, многочисленные дымы.
        Честно говоря, Федор сомневался, что удастся кого-то из предателей захватить. Скорее всего, полицаи и прочая мразь успели уйти с отступавшими немцами.
        Ошибался. В первом селе, которое наши части заняли и прошли, причем почти без разрушений, поскольку в селе располагались тыловые подразделения, взяли двух полицаев и бургомистра. Когда погранцы зашли в село, из домов потянулись на улицу люди. Радовались возвращению своих. Немцы пробыли в селе всего десять дней. Но уже успели натворить бед. Нашлись предатели, указавшие на семьи командиров РККА, коммунистов, руководителей сельсовета и колхоза. Немцы устроили показательную казнь. Согнали арестованных по доносу людей в избу, забили досками окна и двери, облили бензином и сожгли. Селяне были в ужасе и шоке от увиденного, немцы для устрашения согнали на казнь посмотреть всех жителей. Гитлеровцы прошлись по дворам, забрали скотину — свиней, коров, овец. В довершение постреляли всех собак.
        А уже потом организовали из добровольцев полицию. К удивлению селян, таковых нашлось немало — десяток. Двое пришлых, из дезертиров, остальные — местные, на которых подумать не могли. Немцы их в свою форму одели, дали трофейное оружие — винтовки Мосина. На рукавах отщепенцы носили белую повязку с надписью «полиция». Для всех жителей ввели комендантский час. Несколько полицаев успели от наших войск сбежать с оружием в лес, немцы уходили быстро, бросая технику и склады, не до полицаев было. Несколько смогли уйти с пехотой. А трое замешкались.
        На встрече с жителями Федор сразу услышал о предателях. Покарать предателей хотели все. Бойцам показали избы, где проживали полицаи. После обыска их нашли в подвалах. А бургомистр — благообразный старичок, даже не прятался. Когда зашли в его избу, сидел за столом, пил чай.
        Всех привели к бывшему сельсовету, где немцы устроили сельскую управу. Пока вели, жители вымещали на них свою злость. Били кулаками, жердями из заборов, пинали ногами, плевали. При всем этом ругали сильно. Федор жителей не сдерживал. Пусть полицаи на своей шкуре почувствуют плоды предательства.
        Предателей поставили в ряд. Федор попросил жителей принести лопаты.
        — Ройте себе могилы,  — приказал Федор.
        Жалости к молодым парням и благообразному старичку он не испытывал, скорее — отвращение. В одной школе с селянами учились, играли в городки или лапту, а потом встали на сторону врага. К таким пощады быть не должно.
        Когда могилы были готовы, предателей поставили на край.
        — Бойцы! Товсь! Огонь по изменникам родины.
        Грохнул залп. Селяне трупы завалили землей. Федор громко сказал:
        — Так будет с каждым предателем. Не бывать немцу на нашей земле. А кто еще захочет гитлеровцам служить, вспомните о бесславном конце вот этих гадов!
        По-хорошему надо лес прочесать, всех полицаев выловить. Только сил на это нет. Для облавы лесного массива по меньшей мере батальон нужен, а не шестнадцать человек погранцов.
        Селяне покормили бойцов салом, овощами с огородов, и отряд пошел дальше. Федор имел приказ — следовать за наступающими войсками в определенной полосе, чтобы те, кто остался, не успел уйти, были задержаны и понесли заслуженное наказание.
        На грунтовой дороге попадалась разбитая и сгоревшая техника, немецкая и наша. Трупы лежали. О наших павших должна заботиться похоронная команда, о немцах душа у погранцов не болела. Погранцы, наткнувшись на разбитую снарядом подводу с боеприпасами, набили себе карманы и сидоры патронами.
        А подходя к деревне увидели нашего погибшего пулеметчика. Рядом стоял целехонький ручной пулемет. Агарков сразу к Федору обратился:
        — Товарищ лейтенант! Дозвольте забрать? Пригодится же.
        — Бери, но тащить будешь сам. Возьми себе добровольца диски нести.
        Диски были тяжелые и большие по диаметру, для переноски неудобные. На немецких пулеметах использовалась металлическая лента. Веса меньше и набивать удобнее. Однако наше командование на трофейное оружие среди красноармейцев смотрело косо. Мол — в силу отечественного оружия не верите? А где оно, советское? Не хватало остро пулеметов, противотанковых ружей, патронов и гранат. Вот и подбирали на полях сражений, пока трофейная и погребальная команды не прошлись. Особый спрос на гранаты был, их «карманной артиллерией» называли. А бутылок с «коктейлями Молотова» избегали. Воспламеняющаяся жидкость в них при повреждении в бою пулей или осколком легко возгоралась, зачастую превращая бойца в живой факел. Огнесмеси в бутылках разные были. Одни надо было поджигать прилагаемой к бутылке спичкой, другие начинали гореть при соприкосновении с воздухом. Учитывая любовь немцев к трассирующим или зажигательно-бронебойным пулям, переноска бутылок могла закончиться трагически для владельца. Вот при обороне — другое дело, такие бутылки стояли в отдельных нишах в траншее.
        При приближении к следующей деревне от дальней околицы в лес побежали трое в гражданской одежде. У одного за плечом винтовка. Дезертиры или полицаи. Лес небольшой, есть все шансы задержать или уничтожить. Если бегут от Красной Армии, значит, враги.
        — Агарков, с пулеметом и вторым отделением обходите лес справа. Займите позицию, никого не выпускать.
        — Слушаюсь.
        — Борисов, веди по следу.
        Борисов охотник потомственный, по сломанной ветке, примятой траве способен идти не хуже служебной собаки. Тем более погранцы видели, в каком месте троица незнакомцев вошла в лес. Погранцы побежали к лесу. Борисов быстро место нашел, да и любой его увидел бы. Трава примята, на земле четкие и свежие следы от сапог. Борисов шел быстро. Иногда замирал, прислушивался, даже носом поводил. Кто-то и посмеялся бы над якутом, однако Федор бойцу цену знал. Борисов неожиданно замер, поднял руку. Погранцы замерли. Жесты еще на заставе, на границе отработаны. Федор, стараясь ступать неслышно, подошел к якуту.
        — Тсс! Недалеко они. Чуете табачный дым?
        Федор носом потянул. Нет запаха.
        — Ветер оттуда наносит.
        Федор шепотом приказал бойцам:
        — Вы четверо — направо, остальные налево. Окружить и залечь.
        Сам с Борисовым вперед двинулся. Через десяток метров остановились. До обоих донесся приглушенный разговор. О чем речь — не понять. Федор за дерево встал, приложил руку ко рту рупором:
        — Сдавайтесь, вы окружены! Оружие бросить, выходить на меня с поднятыми руками.
        Он не успел договорить, раздался винтовочный выстрел. Пуля ударила в ствол дерева. Отколола изрядную щепку. Федор вскинул автомат, дал очередь. Теперь, когда полицаи применили оружие, их надо уничтожить. Со всех сторон захлопали выстрелы. Погранцы уже обошли с двух сторон прятавшихся. Не думая, что их обложили, полицаи бросились к опушке, не ожидая, что их ждет сюрприз.
        Треск сучьев, мелькание теней.
        — Застава, лечь!  — крикнул Федор.
        И потом сразу длинная пулеметная очередь. Федор этого опасался, поэтому приказал бойцам прижаться к земле. По веткам зашлепали пули. Все мгновенно стихло.
        — Товарищ лейтенант, можно выходить!  — крикнул Агарков.
        Федор сразу узнал его по голосу. Погранцы поднялись, двинулись цепью к опушке. Борисов замер, показал рукой на землю.
        — Борисов, ты мне загадки не загадывай. Чего увидел?
        — След немецкого сапога, свежий. Полчаса от силы тут кто-то проходил.
        — Может, полицаи.
        — Нет, направление движения с востока на запад.
        — Бери трех человек, преследуй.
        — Так точно!
        Федор с погранцами вышел на опушку. Метрах в двадцати от деревьев была промоина. Видно, по весне вешние воды прошли. Туда и спрятался Агарков с бойцами, прямо естественная траншея, только не такая глубокая и значительно шире.
        Полицаи выскочили как раз на пулемет, Агарков длинной очередью срезал всех троих. Федор подошел к убитым. На всех гражданская одежда, видимо, переодеться успели. У одного винтовка — трехлинейка, у двоих пистолеты в кобурах.
        Федор сам обыскал убитых. Обнаружились документы — удостоверения полицаев, при фото и с печатями. Документы Федор в командирскую сумку сложил. Родина должна знать как героев, так и предателей.
        В лесу хлопнул винтовочный выстрел. Второй.
        — Борисов нашел кого-то,  — сказал Агарков.
        — Он может, всем бы так, умелец.
        Из леса вышли погранцы. Впереди немец в пехотной серой форме с поднятыми руками, сзади бойцы, конвоируют. Замыкающим Борисов, лицо как всегда невозмутимое.
        — Фашиста поймали, товарищ лейтенант,  — доложил он.
        — Он стрелял?
        — Никак нет. Бегает, однако, быстро. Так я ему пилотку выстрелом сбил, а вторым — в дерево рядом.
        — Напугал, значит. Оружие, документы изъял?
        — А как же? Карабин при нем был, вон у Виктора на плече висит. А документы — вот.
        Борисов протянул «зольдатенбух»  — солдатскую книжку. Только ничего в ней не разберешь, все на немецком. Лучше бы его Борисов застрелил. Куда теперь пленного девать? И убить безоружного, хоть и враг, рука не поднимается. Все же пленный, это немцы с нашими не цацкались. Комиссаров, евреев расстреливали сразу, раненых — если не могли идти. Но погранцы не немцы. Те Женевскую конвенцию по военнопленным подписывали, но не соблюдали. А Сталин на конференции не был и не подписывал, а соблюдал.
        Немцу связали руки, а через плечо перекинули четыре связанных веревкой магазина от ручного пулемета. Пусть тащит, не все погранцам тяжести тягать.
        Вернулись в деревню, куда зайти не успели. В деревне десяток жителей остался, старики, женщины, малые дети. Бойцам Красной Армии рады, угостили бы на радостях, а нечем. Немцы все успели забрать, даже кур. Что и осталось, так это зерно, которое надежно спрятали. Впереди зима, будет из чего хлеб испечь. Жители полагали, что немца прогнали насовсем, но Федор знал, что гитлеровская армия наступать будет, до Москвы дойдет, а эти земли, на которых он с погранцами находится, еще два года под оккупацией будут.
        До темноты еще час оставался, но Федор рисковать не стал, расположил бойцов по избам на постой.
        Утром привели себя в порядок, попили воды и вперед, свои войска догонять. Километров пять протопали, как рядом треск мотоциклетных моторов, из-за поворота выскочили два мотоцикла с колясками. Приблизились — немцы!
        — Лечь! Огонь по готовности.
        Немцы тоже наших погранцов заметили, стали мотоциклы разворачивать. Бойцы огонь открыли. Здорово помог Агарков с пулеметом. Несколько секунд и один мотоцикл перевернулся, придавив коляской мотоциклиста. Второй мотоцикл завилял, мотоциклист на руле лежал уже убитый. Начал круги выписывать, пока в канаву колесом не попал и двигатель заглох. Бойцы к мотоциклам кинулись.
        Готовы, убиты и мотоциклисты и пулеметчики в колясках. Документы немцев Федору отдали. То ли разведчики, то ли от своих отбились и заблудились. В багажниках, что под запасным колесом в коляске, бойцы нашли консервы, галеты, шнапс. Федор разрешил по два три глотка сделать. Пьяным не будешь, но на какое-то время люди взбодрятся. Галеты, да еще с консервированными сосисками на ура пошли, жаль, что мало было. Каждому по сосиске и галете досталось. Но все же голод утолили.
        А за рощицей рев танкового мотора.
        — В лес!  — приказал Федор.
        Он не исключал, что вслед за мотоциклистами не появятся танки. Но по грунтовке ехал наш «БТ-7» с пробоиной в башне и тащил за собой на буксире «Т-34», на котором с левой стороны не было гусеницы. Так и прогромыхал мимо них. Подбитый танк можно отремонтировать, а сгоревший — только в металлолом. После пожара свойства брони теряются, отпускается закалка. Ремонтом занимались и наши и немцы. Но у немцев техника сложная и нетехнологичная. Иной раз, чтобы снять двигатель, на немецких танках приходилось снимать башню. В полевых условиях без крана это выполнить невозможно.
        Вошли в село. Несколько изб горели, вокруг них суетились жители, пытаясь потушить, заливая водой из ведер. Скорее всего, не дать пламени перекинуться на соседние дома. Еще несколько изб стояли наполовину разрушенные, селяне вытаскивали из них пожитки. Видимо, немцев из села выбили утром, совсем недавно, потому что кое-где лежали трупы — немцев, наших бойцов.
        Федор остановил пробегавшего мужчину.
        — Немцы, полицаи в селе есть?
        — Все убегли, как наши подошли. Одного полицая жители сами забили, у сельсовета валяется. При немцах в сельсовете бургомистр заседал, тьфу на него.
        — А он где?
        — Барахло на подводу покидал и драпанул. Бывший счетовод колхозный. Все тихоней прикидывался.
        — В селе кто-нибудь из бывших руководителей остался? Председатель колхоза или сельсовета?
        — Еще в июле с нашими ушли. И хоть бы нас предупредили. Снялись потихоньку и даже не попрощались. Зачем так-то? Я бы тоже ушел, да не успел.
        Обида слышалась в голосе. Да и правильно. Часть партийного и советского руководства, различного уровня хозяйственники в первую очередь думали о себе, о своих семьях. Уходили, уезжали первыми, бросая население. Особенно ярко, наглядно это проявлялось в городах. Не миновала сей участи Москва.
        Руководитель наглядным примером должен быть. Если командир с поля боя побежит, солдаты за ним кинутся. От командира много зависит. И стойкость подразделения в бою, и дисциплина, да и уважение солдат. Если командир, чтобы выполнить поставленную задачу, бездумно посылает подчиненных под пулеметы, кто его уважать будет, если потери массовые? Но, к сожалению, такие часто получали награды от командования. Как же, рота или батальон понесли тяжелейшие потери, но задачу выполнили. Только к сорок третьему году командование научилось людей беречь. Перед наступлением разведка тщательная, артиллерийская подготовка мощная, пехота в бой идет при поддержке танков. Одним словом — воевать научились, опыт пришел. Тогда и немца всерьез бить стали.
        Бои уже недалеко от погранцов были, хорошо слышны отдельные пушечные выстрелы, пулеметные очереди. Погранцы как раз в ту сторону направлялись. По дороге от села, избы которого уже видны были, мчался навстречу «ГАЗ-64» с брезентовым верхом. У Федора резко затормозил. На переднем сиденье полковник, сзади двое автоматчиков. Федор подбежал к машине, козырнул.
        — Лейтенант Казанцев, войска по…
        Полковник перебил:
        — Лейтенант, видишь ту деревню слева?
        Федор обернулся. На пригорке деревушка в несколько домов.
        — Вижу.
        — Бегом со своими бойцами туда. Немцы просачиваются. Продержись пару часов. Я до штаба дивизии доберусь, подмогу организую.
        Федор не успел ответить, как машина сорвалась с места, подняв облако пыли. У Федора был свой приказ, но сейчас положение складывалось критическое, и полковник затыкал дыры, чем мог.
        — Погранцы, за мной!
        Федор побежал. До деревни метров восемьсот, пока добрались, запыхались. Не в спортивной форме бежали, в сапогах да с оружием. Федор сам определил позиции для каждого бойца. Плохо, что саперных лопаток нет. Он распорядился трем бойцам идти к жителям, просить лопаты, заодно предупредить, чтобы уходили в наш тыл. Если начнется бой, немцы от изб бревна на бревне не оставят.
        Пока бойцы ходили к хозяевам, Федор в бинокль осмотрел пространство перед деревней. Пустое и изрытое картофельное поле, перелесок слева на удалении триста метров и далеко, километрах в пяти, полоса густого леса. Никакого движения — ни техники, ни людей. И чего полковник паниковал? Бойцы его успели окопы вырыть, пусть и не полного профиля, передавая друг другу лопаты. Борисов по своему обыкновению оборудовал стрелковую ячейку немного в стороне. Не поленился, в полусотне метров запасной окопчик соорудил. Мелкий, только лежать можно, но все же укрытие.
        Не успели завершить работу, как показались мотоциклисты немецкие. Много, штук десять мотоциклов. На изрытом картофельном поле застревать стали. Земля рыхлая, колеса зарываются. Мотоцикл — он для хороших дорог или по плотной земле нормально едет. Пулеметчики из колясок выскакивали, мотоциклы подталкивали, уже на ходу запрыгивали на запасное колесо на корме коляски. Для стрельбы дистанция еще велика. Поторопишься, огонь неэффективным окажется, уйдут и своему командованию доложат. По деревушке пушки огонь откроют или пикировщики налетят. Уж лучше затаиться, а потом огонь в упор открыть. Кто уцелеет в первые минуты, умчаться на мотоцикле не сможет, поле не даст. Расчет оказался правильным. Когда до немцев сто метров оставалось, Федор крикнул:
        — Огонь!
        И сам из автомата по разведчикам. В первую очередь пулеметчиков выбить. Момент подходящий, они не за пулеметами в колясках, а сзади, на запасках сидят. Бойцы это тоже поняли. Первым же залпом почти всех выбили, не ожидали немцы встретить здесь сопротивление. Винтовочные выстрелы захлопали часто, Агарков поливал из пулемета. Минута, от силы две, и все кончено. Мотоциклы стоят, один гореть начал, пулей бензобак пробило, и ни одного живого немца.
        Федор не обольщался. Не получив донесения от разведки, не дождавшись их возвращения, их командир сообразит, в чем дело. И вышлет сюда бронетранспортеры или танки. Командиры немецкие обучены, опыт боевых действий имеют и выводы правильные делать могут.
        Пока было тихо, Федор распорядился собрать оружие, в первую очередь пулеметы и боеприпасы. Если попрет пехота, пулеметы окажут полноценную помощь. Жаль только, не все бойцы могут управляться с трофейным оружием.
        Федор отобрал пятерых толковых, хороших стрелков. Показал, как ленту заправить, прицел поменять. Пулеметы «МГ-34» для них в новинку, зато боеприпасов вдоволь, на каждый пулемет две-три коробки и ленты на двести пятьдесят патронов. Бойцы вторым заходом коляски обыскали, принесли гранаты осколочные, с длинной деревянной ручкой. На фронте их «колотушками» за внешний вид называли. Наши бойцы их применяли, как захватывали трофеями, но не любили. Запал горит долго — 5 —6 секунд и взрыв слабый, мало осколков. Не то что наша «Ф-1» или «лимонка». А еще принесли еды. Немцы всегда при себе провизию и выпивку имели, резонно полагая, что сытым воевать сподручнее.
        У нас же в наступлении кухни за войсками не поспевали, потери от артиллерии и авиации несли, и бойцы не то что горячего, вообще никакой еды по нескольку дней не видели. В обороне, когда войска стояли, зарывшись в землю, питание налаживалось, но качество было скверным. Пустой суп, каша на воде. Мясо или рыба не каждый день. Сытости никакой от той еды. И в сорок первом году так было и в сорок втором, исправившись в сорок третьем. Тогда уже эвакуированные заводы в полную силу заработали, стали снабжать войска в достаточном количестве вооружением, боеприпасами, амуницией. А с продовольствием англичане и американцы помогли. Хоть и консервированная еда была, но вкусная и сытная, натуральная.
        В первые годы войны немцы снабжались значительно лучше РККА и союзников. Конечно, заставили работать на себя всю Европу. Чехи выпускали для немцев танки и грузовики, норвежцы — рыбные консервы, датчане — тушенку, французы — вино и коньяки.
        Через час послышался звук моторов. Далеко впереди из леса выбрался бронетранспортер и несколько грузовиков. Из кузовов выпрыгнули солдаты, рассыпались в цепь. Бронетранспортер пополз вперед — медленно, но уверенно. С него видны были застывшие на поле мотоциклы погибшей разведки. Федор посожалел, что не приказал убрать с глаз долой мототехнику, хоть в ложбину какую скатить или в овраг сбросить. Тогда немцам непонятно было бы, что именно здесь позиция русских. А теперь исход боя непредсказуем. Бронетранспортер пулей не подобьешь, а гранаты трофейные слабы, против брони бесполезны. Хоть бы одно ружье противотанковое было! Если броник проскользнет, из пулемета всех погранцов покрошит.
        За бронетранспортером бежала пехота. Периодически транспортер останавливался, поджидая пехотинцев. Солдат много, не меньше роты, около ста человек. На каждого погранца по пять-шесть противников приходится.
        Триста метров, двести. Пора! Федор приказал открыть огонь. Такого эффекта он сам не ожидал. Сразу открыли стрельбу трофейные пулеметы и наш «ДП», да еще бойцы из «СВТ» выстрел за выстрелом делали. Пулеметчик немецкий, что на бронетранспортере виден был, Борисовым убит. На его месте второй номер расчета появился, но и он прожил минуту. Борисов свои цели поражал наверняка. Немцы понесли большие потери убитыми и ранеными. Уцелевшие залегли. Бронетранспортер встал. Экипаж у него три человека, водитель и пулеметный расчет. Одновременно управлять бронированной машиной и вести стрельбу невозможно. Да и видел водитель, как погибли оба пулеметчика, рисковать не хотел. Без поддержки пулемета и пехоты бронетранспортеру приближаться к противнику нельзя. Он имеет бронированное днище и борта, а верх открыт. Забрось сверху гранату, ее осколки от бортов отрикошетируют, шансов выжить нет.
        Немецкий офицер поднялся, взмахнул пистолетом, приказывая пехотинцам подняться в атаку. Хлопнул выстрел Борисова, офицер упал. Сдрейфили солдаты, отползать стали. За ними попятился бронетранспортер.
        Атака захлебнулась. Федор крикнул:
        — Все целы? По порядку рассчитайтесь!
        Даже не ранило никого. Чудеса, да и только! Немцев наваляли, если с мотоциклистами считать, около полусотни.
        Но от немцев добра ждать не приходилось. На мотоциклах раций не было, а на бронетранспортере Федор сам видел антенну. Сейчас свяжутся со своими, жди артналета или бомбардировщиков.
        Федор не стал рисковать.
        — Отползаем. Ищем укрытие. Агарков — останешься наблюдателем.
        Справа от их позиций обнаружили промоину. Веток наломали, сверху прикрыли. Сами туда забрались. Выстрелов минометов никто не слышал, за несколько километров расположились. Просто завыли падающие мины, их слышно за две-три секунды до падения и взрыва. Два разрыва в сотне метров от окопов. Пристреливались, поскольку стреляли не всей батареей. С бронетранспортера огонь корректировали по рации, потому что два следующих разрыва легли ближе, а третья серия мин накрыла позиции. Только бойцов там уже не было. Корректировщик дал добро, и теперь позиции минами накрыла вся батарея.
        Вой падающих мин, вспышка, черный дым, потом грохот. Осколки, еще горячие, на излете попадали и в укрытие, не причиняя вреда.
        Федор беспокоился — как там Агарков. Огненный шторм бушевал на позициях пятнадцать минут, затем все стихло. Бойцы вернулись в окопы. Вся земля изрыта воронками, две мины угодили прямо в окопы. Не отведи Федор бойцов в укрытие, были бы убитые и раненые. А так обошлось. После такой мощной поддержки минометов немцы снова пошли в атаку. Сейчас уже осторожничали, старались не цепью бежать, а укрывались за бронированной машиной. И пулеметчик их до поры до времени не высовывался. Триста метров, двести, сто пятьдесят. Над броней показалась голова в стальном шлеме, да не вся, только верх каски и немного видно лицо в прорези бронещитка. Пулеметчик не успел огонь открыть, хлопнул выстрел, и голова исчезла. Федор мысленно поблагодарил Борисова. Молодец якут.
        Солдаты быстро рассыпались цепью, побежали. Расчет был на быстроту. Кто-то должен успеть добежать до окопов на бросок гранаты, проредить защитников. Медлить было уже нельзя.
        — Огонь!
        Шквал огня из шести пулеметов, винтовок «СВТ» и автомата Федора сорвал атаку. Кинжальный огонь не дал шансов никому миновать стометровый рубеж. Немцы снова потеряли убитыми и ранеными не меньше двадцати человек, стали отступать. Бойцы в горячке боя еще выпустили несколько очередей вслед, потом прекратили. Один Борисов продолжал стрельбу, и все бойцы видели результат. Выстрел, и еще один немец упал.
        Немцы снова отошли к опушке.
        — Отходим в укрытие! Бегом!
        Не добежали совсем немного, как немцы снова обрушили на позиции минометный огонь, на этот раз плотный и продолжительный. По их понятиям, на позиции не должно было остаться ничего живого.
        Когда сидели в укрытии, Федор вспомнил эпизоды Чеченской войны, преподаватели рассказывали в училище.
        — Ефрейтор, стреляешь ты метко, но есть более выигрышный вариант. Подстрели одного в ногу. Тот упадет, начнет кричать, просить помощи. К нему камрады бросятся на помощь. Вот ты их и бей. Худо-бедно двух-трех убить успеешь.
        — А кто такие камрады? Санитары, что ли?
        — Товарищи, сослуживцы.
        — Понял. Вроде подсадной утки.
        — Точно, Егор. Вернемся к своим, напишу на тебя представление. Пусть медаль дадут или в звании повысят. Воюешь ты хорошо, для других бойцов наглядный пример.
        Разрывы мин стихли.
        — Щеголев, стрелой на позиции, глянь, что немцы делают.
        Боец выбрался неловко, побежал, петляя. И только взбежал на пригорок, как обернулся, закричал:
        — Немцы! Близко!
        — На позиции — бегом!
        Федор сам выскочил первым. Мать твою! Под прикрытием минометного огня пехота немецкая подобралась близко — сто метров до них. Подошли бы и ближе, да убоялись быть пораненными своими осколками.
        — Огонь!
        Сам упал в воронку, стал бить короткими очередями. Откуда столько гитлеровцев? Подкрепление подошло? Их было не меньше двух рот. Автомат клацнул затвором, магазин пуст. Федор перекатился в соседний окоп. Из трофейного пулемета палил Сазонов, второй пулемет лежал в окопе. У немцев для интенсивной стрельбы, когда раскаляются стволы, на такой случай есть запасные, сменные. У погранцов их не было, но были пулеметы. Целиком снятые с колясок мотоциклов. Федор отбросил бесполезный автомат, патронов к нему больше нет. Схватил пулемет с коробкой, выбрался из окопа. Вдвоем там тесно, только мешать друг другу будут. Улегся в воронке, прижал приклад к плечу. Немцы уже рядом, видны раскрытые в крике рты. Еще немного и начнут метать гранаты. Нажал на спусковой крючок, повел стволом. На такой дистанции почти каждая пуля находила цель. Потери у немцев большие, но рвутся вперед. Уже пятьдесят метров.
        Огонь пограничников не ослабевает. Кончается лента у одного, но пока он меняет, стреляют другие. От кожухов пулеметных уже жаром пышет. Все, сломались немцы. Развернулись и бегом назад. А погранцы стреляли в спины. Когда расстояние стало велико — триста метров, Федор приказал прекратить огонь. Все поле перед позициями усеяно густо трупами. Сколько их — сотня? Кто считал?
        Немцы сменили тактику, вызвали на подмогу авиацию. Первым заметил быстро приближающиеся точки Агарков.
        — Воздух! Наблюдаю самолеты!
        По приказу Федора бойцы побежали в укрытие. Сквозь ветки было видно, как пикировщики построились в круг, первый свалился в пике, от него отделились две бомбы. Ахнуло разом, содрогнулась земля. Сбрасывали «сотки», значительно крупнее, чем минометная мина. И пошло! Бойцы потеряли счет, сколько раз пикировали «юнкерсы-87», сколько бомб сбросили. Позиции затянуло пылью и гарью от сгоревшего тротила. От него першило в горле, бойцы кашляли. Но вот последний самолет улетел. Федор недоумевал. Где же обещанное подкрепление? Полковник приказывал продержаться два часа, а прошло… Федор посмотрел на часы — четыре. Вдвое больше. Патроны на исходе, максимум — смогут отбить одну атаку.
        Немцы притихли, но какое-то движение на опушке было. Затишье продлилось около двух часов, потом послышался приближающийся звук моторов и на дорогу из леса выползли два танка, средние «Т-III». У Федора тоскливо сжалось сердце. Сейчас танки не спеша пройдут на позиции погранцов, раскатают всех в лепешку и остановить их будет невозможно, нечем. Ни гранат противотанковых, ни бутылок с зажигательной смесью нет, винтовки и пулеметы против танковой брони бессильны.
        Дать приказ отступить? Сколько можно пятиться? Так и до Москвы и до Урала отходить можно.
        Полковник надеется на его отряд, вполне может быть — организует в ближнем тылу линию обороны. Не знал тогда Федор, что полковник, как и его охрана из автоматчиков, убиты уже. Пролетал истребитель немецкий, заметив вездеход, описал полукруг и дал со встречного курса пушечную очередь по машине. Так что ни подмоги не будет, как и линии обороны. И за позициями Федора в данный момент советских войск нет. Все дивизии 21-й армии участвуют в наступлении на Рославль и Стародуб, связаны боем.
        Танки, бронетранспортер, а за ними пехота двинулись в атаку. Уверенно шли, не стреляли, зная точно, пушек у русских нет. Федор обвел глазами окопы. Как знать, может, бойцов своих, с коими свыкся за месяцы службы и войны, видит в последний раз?
        До танков уже триста метров. Ударил одиночный винтовочный выстрел. Федор поднял голову. Кто посмел без приказа патроны жечь? А, Борисов. Зря это он или цель подходящую увидел? Скажем, офицера или фельдфебеля? Однако выстрел получился действенным. Один из танков стал понемногу забирать вправо, уклоняясь от курса, потом встал. На танках немцев, начиная с «Т-I» и до «Т-IV», перед водителем была смотровая щель, не прикрытая бронестеклом. В небоевых условиях механик-водитель рычагом мог раскрывать створки, увеличивая обзор. При бое верхняя створка опускалась, открывая обзор через узкую, чуть шире пальца щель. Вот туда и угодил пулей Борисов, убив водителя попаданием в голову. В отличие от наскоро подготовленных наших танкистов, которые не в совершенстве владели даже своей воинской специальностью, немецкие экипажи обучались долго и тщательно. Любой член экипажа в бою мог легко заменить погибшего или раненого. Так и произошло. Когда танк остановился, убитого механика сняли с сиденья, его место занял заряжающий. Боевая машина двинулась дальше. Конечно, танк потерял способность быстро и в полной мере вести
обстрел, но остался в строю.
        Егор Борисов подумал, что промахнулся или слегка ранил водителя. На его лице эмоции не отражались. Скуластый и узкоглазый, он лишь сосредоточился, тщательно прицелился. Танк на неровностях раскачивался и попасть даже в более крупную цель, чем смотровая щель, было затруднительно. Но Борисов выстрелил дважды и со второго раза попал. Танк после выстрела и попадания дернулся влево и застыл. Танкисты приметили, откуда производился обстрел. Башня танка стала поворачиваться, пушка опустилась немного, выстрел! Снаряд разорвался в нескольких метрах от позиции якута. Федор приподнялся в окопе.
        — Борисов, ты как? Жив?
        И в этот момент второй танк выстрелил. Снаряд разорвался недалеко от воронки с Федором. Вспышку на стволе танка он увидел, успел пригнуть голову. Его осыпало землей, пылью, контузило. Федор все видел, но не слышал. В ушах звон сильный, ощущение — как ватой заложило. В соседнем окопе к нему Щеглов повернулся, говорит что-то, но не понять. Рот Щеглов раскрывает, а звука нет. Федор голову руками сжал, потряс. Лучше не стало, но когда отнял ладони, на них была кровь. Оглохнуть в самый напряженный момент боя, когда нужно командовать! Что может быть хуже?
        Приподнялся в воронке. Танк уже в пятидесяти метрах, за ним, приотстав, бегут пехотинцы. Курсовой пулемет на лобовой броне танка засверкал вспышками. Одна пуля сбила на Федоре фуражку, сорвав кожу на темени, другая ударила в плечо. Ощущение — как будто палкой с размаху ударили. Федор потерял сознание.
        Сколько он находился в прострации, сказать не может. Когда очнулся, его раскачивало, как на корабле. Вокруг темень. Федор застонал.
        — Сейчас, потерпите, товарищ лейтенант!
        Голос знакомый, а кто? Угадать не смог. Федор обрадовался тому, что слышит, что вокруг свои, не немцы, не в плену он.
        Федора несли на импровизированных носилках из двух жердей и плащ-накидки. Его опустили на землю. Слабость сильная, и боль в плече, усиливающаяся при малейшем движении. Пить охота сильно, от жажды во рту пересохло, аж язык не ворочается.
        — Пить,  — прошептал он.
        Его услышали, поднесли ко рту флягу. Федор сделал несколько глотков. Пил бы еще, да не дали.
        — Агарков, хорош! Вдруг ему нельзя?
        — Где мы?  — тихим голосом спросил Федор.
        — А черт его знает? На восток идем.
        — Как застава?
        — Нет ее больше. Кроме вас, еще трое осталось. Думали, убило вас. Голова и левая половина в крови. Хотели документы ваши забрать, повернули на бок, а вы застонали.
        — А немцы?
        — Танк их на позиции ворвался. Парней в окопах подавил, землей засыпал. Окопчики мелкие были, только лежать. Танк на окоп наедет и крутится. Суки! А потом пехота прошла. Кто из наших ранен был или не до конца танком задавлен, достреливали.
        Вопросов на языке у Федора вертелось много, однако слаб был, да и ситуация для расспросов не самая подходящая.
        — Отдохнули, хлопцы? Поднимаем!
        Федора подняли, понесли. Он растрогался, на глазах предательски выступили слезы. Не от боли, хотя она никуда не ушла. От благодарности своим погранцам. Не бросили в опасный момент. Ни его, ни парней. После того как немцы миновали позиции и двинулись дальше, пограничники вернулись. Его, считай, спасли. Так и загнулся бы в окопе от ран. Они перебинтовали, вынесли. Конечно, неизвестно еще, чем кончится переход. Стоит наткнуться на немцев, и могут погибнуть все. Федор четко понимал, что для маленькой группы он обуза. Нести надо, чаще привалы для отдыха делать, ползком опасное место не миновать, необходимо обходы искать.
        Агарков двигался впереди, вроде дозора. Периодически он брался за жерди носилок, вперед уходил другой. Так двигались до рассвета. Как начало светать, расположились на небольшой поляне. Бойцы без сил повалились на землю, проспали почти весь день. Федор проснулся раньше всех, здоровой правой рукой добрался до кобуры.
        Боец без оружия на войне чувствует себя неуютно. Есть пистолет, нащупал он его рукоятку. Не потерялся потому, что из кобуры его не доставал. Рядом шорох раздался.
        — Командир, ты чего?  — возник рядом Агарков.  — Не вздумай, мы к своим выйдем, повоюем еще.
        Федор понял, о чем подумал Агарков. Застрелиться хотел лейтенант. Нет, если случится боевая стычка, будет отстреливаться. Семь патронов для врага, восьмой для себя. Есть запасная обойма, но одной рукой сменить ее не получится.
        — Я не думал, оружие проверил. Сколько прошли?
        — Да кто эти километры считал. За сегодняшнюю ночь не меньше двадцати, за вчерашнюю столько же.
        — Подожди, я что — двое суток в отключке был?
        — Именно.
        Ну, парни, молодцы! Если на ноги сам встанет, обязательно как-то отблагодарит. Только как их найти? Они целы, не ранены, их сразу в какую-то воинскую часть определят, а его в госпиталь. Федора неприятная мысль посетила. А вдруг руку отрежут? Станет калекой, комиссуют, куда податься? Ведь он из другого времени и тут родни, как и своего дома, нет.
        Она, конечно, есть. Но о его существовании не знает. Заявись он к ним, если посчастливится найти, не признает его никто. А что данные в документах такие же, так однофамильцы. Так что ступай, милок, своей дорогой, откуда пришел.
        Игорь Агарков водой Федора напоил. Есть не хотелось, а только пить, пить, пить. Видимо, сказывалась кровопотеря.
        Тихий разговор разбудил других бойцов. С кряхтением поднялись, зябко поежились. Чай, не лето, сентябрь уже, хоть и самое начало, на земле уже прохладно. Подошли к лейтенанту. Самохин Павел и Юркин Андрей. Все трое старослужащие, Агарков служил больше их на полгода. Счастливчики, выжили в этой мясорубке на позициях. Хотя как знать, вся война еще впереди, уж Федор это точно знал.
        — Пожрать бы!  — мечтательно сказал Самохин.  — Третий день в брюхе пусто.
        В последний раз ели трофейные припасы, собранные у убитых мотоциклистов. Еще не стемнело, как тронулись в путь. Километра через два вышли к грунтовке, залегли на опушке. Через дорогу — луг, а лес вдали, темнеет километрах в двух. Если выйдут на открытое место, а на дороге немцы появятся, беда будет. Погранцы привыкли в засадах, в нарядах сидеть, наблюдать. Шум мотора послышался, показалась медленно ползущая полуторка.
        Федор рта не успел раскрыть, как Агарков на дорогу выскочил, встал посредине. Скрип тормозов, машина встала.
        — Уйди, парень, раненых везу.
        — Нашего лейтенанта возьми.
        — Полный кузов, куда его?
        Но бойцы уже несли Федора. Потеснились, кое-как у заднего борта пристроили командира. На пассажирском сиденье в кабине санитарка или медсестра, поторапливает. Бойцы на подножке кабины с обеих сторон вскочили.
        — Трогай!
        — Слазьте! Перегружена машина!
        — Сил нет идти, батя. Хоть до первого поста подбрось.
        Сжалился водитель. На ходу машина скрипела, но ползла. В кузове раненые, шофер ехал осторожно, объезжая ямы и воронки. Показался мост через реку, за ним — заградотряд. Погранцов сразу сняли, а после осмотра грузовик проехал дальше. Попрощаться с бойцами Федор не успел.
        Машина добралась до медсанбата. Хирург рану обработал.
        — В госпиталь тебя отправляю, лейтенант.
        — А здесь полечиться?
        — Если руку потерять не хочешь, слушайся. Ночью санитарный поезд придет, вывезет. Немцы наступают, все равно медсанбат утром дальше в тыл отведут. У тебя, парень, ранение плечевого сустава, тебе госпиталь нужен, а не медсанбат.
        — Спасибо.
        Поезд пришел утром. Раненых машинами к станции свозили, грузили быстро. На крышах и боковых стенах в белых кругах красные кресты, но немецких летчиков это не останавливало, если обнаруживали такой эшелон, бомбили и обстреливали. Но Федору повезло. Его уложили на верхнюю полку, на нижнюю — самых тяжелых. Поезд тут же тронулся. Через полчаса тех, кто в сознании был, напоили и накормили жиденьким супчиком. У Федора аппетит проснулся. Лежа есть неудобно, часть супа на гимнастерку пролил. Лежа, да одной рукой, а поезд раскачивает, любой обольется. После еды уснул сразу. Все же чувство, что у своих, в безопасности, расслабило. А вот оружие еще при погрузке в поезд отобрали. Усатый старшина-санитар приговаривал:
        — Зачем вам оружие в тылу? Настрелялись уже.
        Поезд шел медленно, зачастую стоял на глухих полустанках, пропуская встречные поезда с войсками. А еще — сгружал умерших от ран. Особенно много их было в первые сутки.
        Большинство раненых, в том числе Федора, выгрузили в Липецке, а поезд прошел дальше. Госпиталь располагался в здании школы. В классах палаты, даже доска на стене висела с формулами. В палатах по двадцать коек, почти вплотную друг к другу. Зато тепло, чисто, ни бомбежек, ни обстрелов, кормят три раза в день. Для прибывших с фронта, из самого пекла, это роскошь, воспоминания о мирной жизни.
        На следующий день Федору сделали рентген и уже после обеда прооперировали. От эфирного наркоза отходил тяжело, тошнило, кружилась голова. Федор лежал в офицерской палате, от палаты для солдат она отличалась только тем, что вместо махорки выдавали папиросы и к обеду два куска сахара-рафинада или две конфеты. След от пули на голове, прошедший по касательной, уже зажил, но волосы на этом месте не росли, так и осталась дорожка, вроде пробора. А попади немец на сантиметр-два ниже, так и остался бы лежать на позиции. Так мало отделяет нас от смерти. Что такое сантиметр? Тьфу, мелочь.
        Хуже всего в палате приходилось обожженному танкисту. Днем он терпел сильнейшие боли, а ночью стонал. Медсестры кололи ему морфий, но помогало ненадолго. А через неделю танкист умер. Молодой парень, только на год постарше Федора.
        Как только швы подзажили, Федор начал разрабатывать руку. Сначала небольшие движения, потом в полном объеме, затем с отягощениями. Килограммовая гантель, потом пять килограмм. Через боль, через пот, едва не до слез.
        Очередная комиссия признала его годным к строевой службе, чему Федор рад был. Один из выздоравливающих офицеров из их палаты пробурчал:
        — Чему радуешься? Лучше бы признали годным к нестроевой. Преподавал бы в военном училище или сидел на складе.
        — Буду пенсионером — насижусь,  — посмеялся Федор.
        — До отставки по возрасту еще дожить надо.
        Федор получил свои документы, справку о ранении, сухой паек на три дня. В госпитальной каптерке, как называли вещевой склад, получил форму. Не свою, окровавленную и простреленную, а ношеную, но постиранную и отглаженную. Причем петлички на воротнике были пехотные, красные. Шапка-ушанка, ватник, сапоги кирзовые. А еще предписание — прибыть в запасной полк, что располагался на окраине города. В городе было несколько крупных госпиталей, и запасной полк постоянно пополняли выздоравливающими воинами. Федор решил в запасной полк не идти. Оттуда одна дорога — в пехоту. Имел бы техническую специальность артиллериста, танкиста, связиста, попал бы в свои войска. А он пограничник, западной границы практически нет, как нет ее на севере, от Мурманска до Камчатки. Федор направился на станцию, решив ехать в столицу, в Управление погранслужбы. С превеликим трудом добрался, поскольку пассажирские поезда ходили редко и не по расписанию. А на вокзале, на выходе с перрона, его сцапал воинский патруль. Документы в порядке, но ни пропуска в Москву, ни предписания нет. Доставили в комендатуру.
        Офицер в погрануправление звонить стал, откуда через пару часов приехал представитель. Проверил документы Федора.
        — Наш командир, я его забираю.
        До управления ехали на легковушке. На лобовом стекле справа пропуск. В управлении его в кадры отвели. Кадровик долго рылся в папках, найдя папку с делами Федора, повернулся и бросил удивленно:
        — А ты разве живой? Бумага на тебя пришла от управления войск по охране тыла Брянского фронта. Вот — погиб в бою у деревни Варваровка, число, подпись.
        — Ранен был тяжело, в госпитале на излечении находился. Справка о ранении есть.
        — Надо же! Ты в коридоре посиди, я к начальству схожу. Восстанавливать тебя надо.
        Кадровик головой покачал. Федор в коридор вышел, уселся на стул. В длинном коридоре красная ковровая дорожка, проходящие идут без шума. Ждать пришлось долго, до вечера. Федор уже проголодался и притомился, когда его вызвали в кабинет.
        — Повезло тебе, Казанцев. Начальство распорядилось дать тебе время восстановиться после ранения. Справка о твоей гибели признана недействительной. Да ты не один такой. Служить будешь в Московском погранокруге, так что ехать недалеко, в Домодедово. Пока документы оформлять будем, пройди в столовую. Она в подвале, подкрепись.
        По военной поре кормили вкусно и сытно. Гороховый суп на бульоне, гуляш с тушеной капустой, компот. Федор поел первый раз за день, сразу почувствовал — сил прибавилось. Поднялся на этаж, получил документы.
        — Сейчас машина в Каширу едет, если поторопишься, подбросят. Во дворе управления стоит, «ГАЗ-67».
        Федор во двор спустился. Холодно и ветрено, водитель двигатель прогревает. Почти сразу капитан подошел. Фуражка с зеленым околышем, такого же цвета петлицы. Федор по сравнению с ним оборванцем себя почувствовал.
        — Товарищ капитан,  — обратился к нему Федор.
        Он не успел высказать просьбу.
        — Казанцев?
        — Так точно!
        — В кадрах о тебе говорили, садись. Все равно попутно едем.
        На «козлике» верх брезентовый, а боковин нет, как и дверей. Дуло нещадно. Ноги в кирзовых сапогах, да с простыми портянками, замерзли. Хорошо — ехать недолго, через час его уже высадили перед КПП воинской части.
        — Тебе сюда, лейтенант.
        — Спасибо. Задубел я.
        — Хоть такая машина есть, не на перекладных.
        Федор сделал несколько приседаний, взмахнул руками, разгоняя кровь. По зимнему времени темнеет рано. А в КПП тепло, печка топится, дрова потрескивают. Караульный вызвал дежурного офицера.
        — Оформим завтра, штаб уже не работает. Я провожу до казармы.
        Для командиров в казарме на втором этаже комнаты на двоих. После поездки на машине, когда промерз, в комнате тепло. Оставшись один, перекусил сухарями и консервами — килькой в томатном соусе. Известно ведь, сытый не мерзнет. Утром — в штаб, на склад, где облачился в новую форму, а главное — шинель, теплые байковые портянки, сапоги яловые — уже удача.
        В оружейке кобуру получил и пистолет с патронами. О, другое дело, ощутил себя настоящим командиром. Командир роты представил его взводу. Теперь придется привыкать. Не застава и пограничники, а взвод, рота и бойцы. Батальон числился за погрануправлением, однако петлицы были малиновые, как у внутренних войск, впрочем — комиссариат не изменился, НКВД.
        Федор сходил со взводом на стрельбище. У бойцов трехлинейки на вооружении. Патроны экономили, Федору на каждого бойца по три патрона дали. Результаты стрельбы повергли его в шок. Ни один не смог выполнить упражнение. Половина не попала в ростовую мишень. Поневоле вспомнилась застава. Стрельбы часто проводили, у солдат навык был, в боевых действиях это выручало. А эти? Без слез смотреть нельзя, новобранцы. Как и каким концом обойму вставить в пазы ствольной коробки не знают. Понял, натаскивать жестко надо. Дашь слабину, не подготовишь, при первом же столкновении взвод большие потери понесет. Рукопашным боем не владеют, маскироваться на местности не могут, топографическую карту читать не умеют. Расстроился. Исправить, научить вполне можно, но сколько времени на обучение понадобится? Ситуация на фронтах сложная, если не сказать — критическая. Немцы уже под Москвой стоят. Народ по этому поводу волновался — удастся ли столицу удержать, все же символ, знаковое место. Но Федор спокоен был. И удержат Москву и контрнаступлением немцев на сто километров отбросят.
        Вечером он к комбату пошел. Капитан Жуленко из старослужащих был, кадровый командир, а не призванный из запаса. Федор попросил хотя бы десять дней на подготовку бойцов и патронов на обучение стрельбе.
        — Они же курс молодого бойца прошли,  — скривился Жуленко.
        — В мишень ростовую половина не попала с трех выстрелов. Случись стычка с немцами, полягут все.
        — У нас не детский сад, лейтенант.
        — Боец должен быть обучен, сыт и одет. Тогда с него спросить по полной можно.
        — Убедил. Даю ящик патронов и неделю. Не взыщи, Казанцев. Батальон в любую минуту по тревоге поднять могут.
        — Спасибо.
        — Желаю удачи!
        За неделю Федор вымотал взвод до упада. После подъема пробежка, физзарядка. После завтрака стрельбище. На огневом рубеже только три бойца. Около двух — сержанты, рядом с третьим сам Федор. Выстрел, разбор попадания. В чем ошибка — за спусковой крючок дернул или ветер боковой не учел?
        После обеда короткий отдых и рукопашный бой. Бойцы понятия о нем не имели. Большинство новобранцев призваны из деревни, все разборки на танцах на кулаках, незатейливые. Кулаком в глаз или в ухо. Но диверсант — не пьяный сельский парень. Желательно его не убить, а взять живым, допросить, выяснить задание, связи, явочные квартиры. А еще — в какой разведывательно-диверсионной школе обучался, кто преподаватели, кого из курсантов знает, как выглядят и их особые приметы. Особое внимание — ножевому бою. Не столько пырнуть противника ножом, которого у солдат не было, поскольку ножи были положены только разведчикам, а защититься, уклониться от удара, обезоружить врага. Занятия шли с утра до ночи, даже после ужина, до команды отбой. Сон — это святое, на него отцы-командиры не посягали. А с утра снова тренировки. Федор взял в штабе несколько изъятых фальшивых документов, показывал и объяснял, что и как смотреть. Были трудности, потому что периодически документы менялись. Если до тридцатого августа на правой странице красноармейской книжки стояла лишняя точка, то с первого сентября на второй строке снизу
точка отсутствовала там, где должна быть. Надо было помнить, в какое время и какой знак действовал.
        Учил маскироваться, кто охотничал, осваивали премудрости быстро. А еще — связывать противника подручными средствами, обыскивать. Тоже целая наука. Мало выявить малогабаритное оружие — нож, пистолет, гранату. Но еще документы обнаружить, которые могли зашить в подкладку пальто или шинели, спрятать под стельку сапога, да много найдется потаенных мест. А еще — яды. Немцы осенью стали снабжать забрасываемых на нашу территорию агентов зашитыми в воротничок рубашки или гимнастерки ампулами с ядом. Раскусил агент ампулу и через пару минут уже на том свете. Не допросишь такого, если только апостол Петр, но это уже забота не НКВД.
        Уставали и солдаты, и Федор. Интересно им было, узнавали много нового для себя. Другие офицеры, глядя на занятия, посмеивались. Не все, но половина таких была. А вот сержанты и старшины поглядывали издали, осмелившись, подходили ближе. Те, кто понюхал пороху, участвовал в заградотрядах, патрулировании, дозорах. Кто не знал простых приемов, в могилах лежали. Не отвлеченной теории в теплом классе учил, на плацу, на стрельбище.
        В последний отпущенный для учебы день Федор после обеда побеседовал с бойцами. Внушал прописные истины о боевом братстве, взаимопомощи. Без этого на фронте никак нельзя. Он и сам выжил благодаря своим погранцам.
        На следующий день комбат Жуленко пообещал лично проверить взвод. Да только не по плану пошло. Ночью снег повалил, ветер поднялся, короче — завьюжило. В ту зиму морозы ядреные были, по тридцать и по сорок градусов, да с ветерком. Кто из бойцов на посту стояли, надевали тулупы, огромные валенки прямо на сапоги. Время караулов сокращали, а все равно обмораживали носы, щеки, пальцы на руках. Немцам приходилось хуже. Шинели тонкие, фактически для русской осени, теплой обуви и шапок нет. А хуже того — техника отказывать стала. Не заводилась в морозы, а если удавалось запустить двигатели, не могли тронуться с места. Грязь или снег смерзались, превращаясь почти в бетон. Прежде чем тронуться, танкистам или самоходчикам приходилось до седьмого пота долбить ломами и прочим шанцевым инструментом лед. Во всей их технике замерзала смазка, не приспособленная к морозам.
        Вот в такую погоду советские части начали наступление. Агенты немецкие доложили о концентрации войск, прибытии свежих сибирских дивизий, поставках в армию боевой техники. Только вермахт противопоставить русским ничего не мог. В дотах напрочь замерзали пулеметы, отказывались стрелять. К немцам пожаловал русский Дед Мороз, который покруче их Вайнахтсмана будет.

        Глава 8
        Диверсанты

        Немецкие части в начале декабря подошли к Москве близко. Ударом из-под Солнечногорска вторая танковая дивизия 4-й армии под командованием фон Клюге заняла Красную Поляну. Всего 17 км от Москвы и 27 км до Кремля. Следует учитывать, что граница города в 1941 году проходила по окружной железной дороге. На участке Наро-Фоминска 292-я и 258-я немецкие дивизии прорвали оборону советской 33-й армии и двигались на Кубинку. Уже 3 декабря 4-я танковая армия Гепнера захватила железнодорожную станцию Крюково, что в 22 км от столицы, а мотоциклисты-разведчики добрались до Химок, учинив там панику. Москва от Химок всего в 16 километрах. Эсэсманы дивизии СС «Дас Райх» захватили станцию Ленино, в 17 километрах от города. Немцы вышли на рубеж Клушино — Матушкино — Крюково — Баранцево — Хованское — Петровское — Ленино. Но к концу дня 3 декабря температура упала до минус 35 градусов. Техника встала. Вместе с частями 4-й армии Клюге двигалось особое подразделение «Москва» во главе с начальником VII управления РСХА штандартенфюрером СС Зиксом. Их задачей был захват важнейших объектов — Кремля, Генштаба, бункера
Сталина.
        Когда немцы были еще в сотне километров, все дипломатические миссии в организованном порядке эвакуировали в тыл, в Куйбышев, нынешнюю Самару. А Генштаб — в Арзамас. Берии приказано было скрытно минировать все объекты, от Кремля и Большого театра до фабрик и заводов, также мосты и станции метро и железной дороги. Из города начали эвакуировать оборудование заводов и людей. Поднялась паника. Единственный раз за все время войны встал общественный транспорт — метро, трамваи, автобусы. Начальство, погрузив на машины семьи и домашнюю утварь, спешно покидало город. Население и множество воров, мародеров, грабителей начали громить магазины, склады. Срочно для пресечения беспорядков, борьбы с грабителями, диверсантами, минированием объектов была создана отдельная мотострелковая бригада особого назначения — ОМСБОН, куда вошли люди физически подготовленные — спортсмены, цирковые артисты, а также люди Павла Судоплатова — самого известного и опытного диверсанта СССР, прошедшего войну в Испании в 1937 году.
        Пойманных на месте преступления воров, грабителей, мародеров, насильников по законам военного времени расстреливали на месте. Волна грабежей и бесчинств пошла на убыль. Но в городе действовали немецкие агенты-разведчики, сигнальщики, диверсанты. Кроме того, немцы стали забрасывать в наш тыл, ближнее Подмосковье, диверсионные группы. Были и курьезные случаи, немало попугавшие жителей и командование. Немецкие мотоциклисты из артиллерийской разведки заблудились и добрались до нынешней станции метро «Войковская». Четверых из них удалось убить, а двоих взяли в плен. Или другой случай — одиночный немецкий танк добрался до Сходненской улицы, командир осмотрелся, сделал на карте отметки, и танк скрылся в Алешкинском лесу.
        Наши войска 5 и 6 декабря начали наступление. На Калининском направлении наступали 29-я и 31-я армии, 20-я армия Власова остановила 4-ю танковую армию Гепнера, 16-я и 5-я армии наступали на Крюково, 33-я армия ликвидировала прорыв южнее Наро-Фоминска. Опасаясь окружения, Гейнц Гудерман, наступавший южнее Москвы, отвел свои части на рубеже рек Дон, Шат, Упа.
        Уже 8 декабря части РККА освободили Клин, Истру, Солнечногорск. События посыпались как из рога изобилия. 8 декабря Япония объявила войну США, а 11 декабря войну США объявили Германия и Италия.
        К 14 декабря морозы от 35 —40 градусов ослабли до 30. Для того чтобы отрезать пути отхода немцев, в ночь на 15 декабря в немецкий тыл был выброшен наш десант из 415 человек в район Теряевой слободы. Десант отвлек на себя значительные силы немцев, заставил командование вермахта действовать с оглядкой, нервничать. В отместку немцы сами забросили диверсионные группы. Одну на парашютах в городской парк, ими занялся вновь созданный ОМСБОН, поднятый ночью по тревоге. Вторая группа была выброшена к востоку от Москвы. Их задачей были взрывы на железнодорожных путях и мостах. Их засекли посты ВНОС, по тревоге подняли все незначительные армейские части, находившиеся в этом районе, учебные и тыловые подразделения. Место приземления оцепили, стали прочесывать. Разгорелся ночной бой, но в итоге группа была уничтожена. Третья группа имела задание взорвать канал Москва-Волга. Группа была обстреляна охраной канала и погибла.
        Ночью, уже ближе к утру, батальон подняли по тревоге. Бойцы разобрали из пирамид оружие, получили патроны. Командиры взводов и рот собрались у комбата.
        — Товарищи командиры! Получены сведения, что немцы выбросили десант между Юсупово и Битягово. Деревенские заметили посторонних, позвонили в милицию. Самая близкая и боеспособная часть — это наш батальон. Командование отдало приказ — уничтожить группу десанта. Ставлю задачу. Сейчас прибудут грузовики. Первая рота выдвигается к Юсупово, вторая — к Битягово, третья — к Одинцово. По прибытии на означенные пункты развернуться в цепь, попытаться взять противника в кольцо. Взять в плен, при сопротивлении уничтожить. Вопросы?
        У Федора вертелся на языке вопрос. Чтобы окружить предполагаемую группу, надо отрезать все возможные пути отхода. А у диверсантов, если это они, есть возможность отойти на запад, в сторону Харитоново или Бережков, что южнее Подольска. Но Федор среди командиров самый молодой и новичок. Промолчал. Другие головой согласно кивали, отмечали карандашом на картах населенные пункты.
        Прибыли крытые брезентом грузовики «ЗИС-5». На фронте машины эти ценили за надежность, неприхотливость и неплохую проходимость. Немцы охотно использовали «Захаров», как прозвали их наши шофера, в качестве трофеев. А вот полуторкой брезговали, мала грузоподъемность, надежность не на высоте.
        Роты быстро погрузились. Вроде ехать недалеко, если судить по километражу на карте. Да непогода сделала свое дело. Бойцам то и дело приходилось выталкивать из снежных заносов грузовики. Бойцы даже рады размяться, согреться. В кузове так же холодно, как на улице, только что ветер под тентом не дует.
        Когда прибыли на место, командир роты Афонин распределил полосы ответственности для каждого взвода. Федору и его взводу выпало быть крайними на левом фланге. Слева — занесенное снегом шоссе, сзади — село, справа покрытая льдом река со смешным названием Рожайка. Связь оговаривалась посыльными или ракетами. В самый бы раз пригодились рации, но на весь батальон была одна, да и то для связи со штабом полка.
        Федор поставил бойцов через полсотни метров друг от друга. Для ночи, когда темно — многовато. Но в случае обнаружения групп, другие бойцы могут быстро прийти на помощь.
        — Вперед!  — подал сигнал Федор.
        Бойцы передали его по цепочке, крайний от Федора боец был в полутора километрах, не докричишься. С ходу увязли в снегу, которого на открытой местности было по колено, местами — в низинах, намело с человеческий рост. Через полкилометра Федор почувствовал, что вспотел, как от тяжелой работы. А стоило остановиться передохнуть, как начинали мерзнуть ноги. Все бойцы в сапогах, а не помешали бы валенки. Видимость скверная. Ветер со снегом, темно. Только и видны смутно фигуры соседа по цепи слева и справа. Федор на компас поглядывал — верный ли курс держат? Заблудиться можно запросто, выйти не к месту сбора. Вот позорище будет!
        Через час Федор распорядился о кратковременном отдыхе, сил идти не было, выдохлись солдаты. На передовой военнослужащих, когда находились в обороне и кухня была рядом, кормили лучше, чем в тылу. Солдаты Федора немощны не были, но и сил для долгой и тяжелой работы не хватало. Молодому организму энергия нужна, мясо, рыба, а не пустые супы с прожилками неизвестного происхождения. В других взводах ситуация была не лучше. На востоке начало сереть, видимость улучшилась, к тому же снегопад утих, ветер ослабел, однако мороз усилился. Федор напоминал бойцам о необходимости растирать лицо, дабы не поморозиться.
        Снова двинулись вперед. К Федору сержант пробился.
        — Товарищ лейтенант! Левее нас движение какое-то было. Сначала подумал — ветер поземку несет. Но почему там есть, а у нас нет?
        — Где? Покажи!
        Сержант показал рукой. Сколько Федор ни всматривался — белая пустыня. Померещилось сержанту? Пошли вперед и наткнулись на полузанесенные снегом следы. Сколько человек, в каком направлении двигались, непонятно. Судя по всему, с тех пор как прошли, не более получаса минуло, иначе ветер и снег укрыли следы.
        — Цепь, стоять!  — приказал Федор.
        Сам на левый фланг пробиваться стал. Если это заброшенная группа диверсантов, они туда направиться должны, подальше от населенных пунктов. По пути Федор собирал бойцов. Десятерых на первое время вполне хватит. Через снег пробивались по очереди, так быстрее. След в снегу становился все более отчетливым.
        — Приготовить оружие к бою!  — приказал Федор.
        Винтовки еще с начала прочесывания были заряжены, но стояли на предохранителе. И вдруг выстрел. Из ниоткуда, из снега. Шедший впереди Федора боец упал.
        — Ложись!  — крикнул Федор и сам рухнул в снег. Повернувшись на бок, вытянул из-за отворота шинели ракетницу. В стволе уже был патрон с красной ракетой. Взвел курок, направил ствол в небо, выстрелил. Теперь тревожный сигнал увидят все. Другой вопрос — как быстро смогут подойти. По глубокому снегу это может быть полчаса, а то и больше. Федор подполз к бойцу впереди. Если бы не он, пуля досталась Федору. Перевернул бойца на спину.
        Попадание точно в голову, наповал. Точно стреляет, сволочь! Он подтянул к себе винтовку бойца, на ствол нацепил шапку-ушанку убитого, осторожно приподнял. Тут же выстрел. Пуля сбила шапку. Но Федор засек направление. Когда выстрел один, определить направление сложно, а со второго уже понятно. Северо-северо-запад, в направлении Чулпаново. Севернее Бережков, как первоначально предполагал Федор, но направление мысли было правильным.
        Он обернулся назад. В его сторону двигались бойцы роты. Федор выругался в голос. Фигуры солдат в шинелях на фоне снега видны отчетливо, как мишени на стрельбище. А немцев не видно, потому как в белых маскхалатах.
        Федор снял винтовку с предохранителя. Собрался, вскочил на колено, дал выстрел и упал в снег. Выстрел не прицельный, но немцы вполне себя могут как-то проявить. Не дураки они, видят, что их обнаружили. Даже если рота сюда подойдет, не батальон, группе диверсантов открытого боя не выдержать. Сколько их? Десять, двадцать? Обычно это число кратное десяти. Ровно столько вмещает «Юнкерс-52», который используется для выброски парашютистов. А в роте сто человек, пусть хуже подготовленных. Но за ротой вся страна стоит, на звуки ожесточенной перестрелки обязательно помощь подойдет. Диверсанты же на помощь рассчитывать не могут, поэтому будут уходить, отрываться от преследования. Летом им это могло бы удаться. Но в глубоком снегу каждый десяток метров давался с трудом.
        Парашютисты это сами должны понять. Тогда кто-то один, от силы двое останутся прикрывать отход остальных. В снегу, да на морозе долго не улежишь, замерзнешь. Федор передернул затвор, вскочив, сделал выстрел. Уже не в небо пальнул, а в снег впереди себя метров за двести. Предположительно там находился противник. Накрыть бы его из минометов, было в батальоне такое оружие, да не взяли. Кинули бы десяток-другой мин и вяжи оставшихся в живых.
        Рота подошла и залегла. Федор доложил ротному Афонину о группе противника и об убитом бойце.
        — Стреляют, говоришь? Сейчас мы посмотрим, кто такие и на что способны! Рота! В атаку!
        И сам вскочил первым, вскинув руку с пистолетом. Рота поднялась, а Афонин упал, сраженный пулей. Глупо получилось. Сам Федор сделал бы не так. Ползком, не рискуя бойцами, окружить хотя бы полукольцом и тогда атаковать. Немцы вынуждены будут рассредоточить внимание и ответный огонь по разным секторам. Цепь бойцов пробежала немного и залегла. Быстро продвигаться невозможно, а медленно — обречь себя на гибель. Уж подготовленные диверсанты стрелять умеют. Немцы на подготовке своих агентов патронов не жалели.
        Федор немного приподнял голову. Надо принимать командование на себя. Если ротный убит, командование должен принять на себя командир первого взвода. Но он не проявляет инициативы. Ранен или убит? Или не в курсе, что ротного уже нет?
        — Рота, слушай мою команду! Первый и второй взвод ползком влево, третий и четвертый — вправо. Под пули не подставляться. Выполнять!
        Как военный, он знал, что легче команду выполнять, без командира подразделение превращается в неуправляемую толпу. Услышали, поползли. Федор выждал четверть часа, времени должно хватить. Ползти по глубокому снегу легче, чем идти на ногах. Да и бойцы должны сообразить, ползти друг за другом, по проторенному следу, так сподручнее. Догадались, или командиры взводов подсказали, но вправо и влево уходили глубокие, почти до промерзшей земли следы, можно сказать, неглубокие траншеи. Федор полез вперед по снежной целине. Когда преодолел половину пути, выстрелил из пистолета вверх и закричал:
        — В атаку!
        Бойцы дружно поднялись. Навстречу лишь жидкий огонь из одного автомата немецкого «МР-38/40», уж очень характерный «голос» у него. Федор сам вскочил, прыжками вперед кинулся. Все-таки уползли немцы, как он предполагал. Оставили для прикрытия одного. Худо-бедно, на какое-то время красноармейцев он сдержит. А фактически — смертника оставили. Диверсант успел высадить магазин, а когда менять его стал, кто-то из метких стрелков попал ему в голову. Подбежали все разом, с двух сторон. Молодой парень, под белым маскхалатом гражданская одежда. Снимет маскировку и ничем от местных жителей отличаться не будет.
        Бойцы убитого обыскали, подали Федору документы. Подготовлены диверсанты хорошо были, судя по качеству документов. Бланк настоящий, фото, печать подлинная. Скорее всего, паспорт немцы захватили в каком-то городе, там же и печать. Если попадутся патрулю, не подкопаешься. Подделки говорили о качестве работы школы.
        Федор приказал сержанту:
        — Обыскать, забрать все — оружие, зажигалку, любые бумаги!
        — Слушаюсь.
        — Забирай двоих людей из своего отделения, тащите убитого к грузовикам.
        Сержант глаза вылупил.
        — Хоронить эту падаль?
        — Осмотреть. Характерные наколки на теле, либо другое что.
        — Понял.
        Федор повернулся к бойцам.
        — Идем по следу за диверсантами. Первый меняется каждые пять минут. Смотреть под ноги и по сторонам.
        — Под ноги зачем, товарищ лейтенант?
        — А если немцы мину поставили? Первое отделение — вперед!
        Федор следовал за первым отделением, уже за ним двигалась рота. Построение неудачное — цепочкой. Но так пробиваться быстрее, по уже проторенному диверсантами следу. А с другой стороны — безопаснее. Решат диверсанты принять бой, первый боец наверняка погибнет, остальные успеют залечь. Первому идти опасно, поэтому Федор бойцов менял, пусть каждый прочувствует на своей шкуре, каково оно — под прицелом? Первоначально след шел на северо-северо-запад. Федор подумал еще — хотят выйти к Подольску или на шоссе Серпухов — Москва. Остановят грузовик, даже силой оружия, и оторвутся от преследователей вмиг. Как вариант — их могла поджидать в условленном месте машина. Документы у них в порядке, проедут любой пост.
        Но след неожиданно повернул круто на юг. Передумали? Или след запутать хотят? Федор открыл командирский планшет, посмотрел на карту. Что на юге от Подольска может их заинтересовать? Климовск? Сомнительно. Взгляд зацепился за значок. Черт, как же он сразу не подумал? Южнее десять километров от того места, где они сейчас находились, был поселок Романцево, где располагался радиоцентр.
        Причем вещал центр в гражданском диапазоне на европейскую часть Союза и еще работал на нужды обороны. Для кого — партизан, зафронтовую разведку, морфлот, Федору было неизвестно, да и ни к чему знать. Меньше знаешь — лучше спишь, а от себя добавить — дольше живешь. Почему-то люди, посвященные в большие тайны, умирали не своей смертью. Выпал из окна, попал под машину, смертельный удар током, да мало ли причин?
        Федор прикинул, какую фору по времени имеют немцы? Минут двадцать-тридцать. Пока пристрелка шла, с трупом задержались. Конечно, немцам трудно, теряют силы и время торить в снегу проход. Но в таких группах люди физически подготовленные, выносливые. Но уйти за полчаса смогут километра на два от силы. И Федор принял важное для себя решение. Часть роты надо бросить наперерез. Он поведет их сам. Если немного вернуться назад, будет дорога от Одинцово на Тургенево и далее — Валищево. Радиоцентр рядом. Вот и устроить там засаду. Если он не ошибся, диверсанты выйдут на его бойцов. Страшило другое. Вдруг ошибся, и цель диверсантов Москва? Спросят по полной программе. В лучшем случае попадет служить туда, где Макар телят не пас. В худшем — под трибунал. Приказ в боевой обстановке нарушил? Нарушил! Не стал преследовать, а уклонился от боя, виновен. Это поражение всегда сирота, все открещиваются от участия, а у победы отцов много, примазываются, чтобы награды получить, звания, чтобы приметили. Действовать надо быстро. Уходят драгоценные минуты.
        Федор подозвал к себе командира второго взвода Черевиченко. Командир упрямый, решительный.
        — Лейтенант, берешь второй и третий взвод, идешь по следу. Если завяжется бой, мы придем на помощь.
        Черевиченко не нравилось, что командование принял Федор. Но это временно, пока не назначат приказом по полку нового командира роты. Черевиченко был старше Федора, засиделся в лейтенантах, и теперь рассчитывал на повышение.
        — А ты куда?  — спросил он.
        — Думаю, диверсанты к радиоцентру направились. Я с первым и четвертым взводом наперерез, по карте — там деревня Валищево. Слева от нее поле, там засаду устроим. А случится — в окружение группу возьмем. Я с юга, ты с севера.
        Черевиченко головой покивал. Если диверсанты к радиоцентру идут, все сложится в лучшем виде, а если нет? Он сразу прикинул — у него положение лучше. Он преследует группу и при любом исходе будет на коне. Федор же рискует. Черевиченко отговаривать не стал. Опозорится Федор, так даже лучше будет. А он, Иван, гитлеровцев возьмет непременно. Нужно только увеличить темп.
        — Задумка хорошая, надо действовать быстро.
        — Удачи! Первый и четвертый взводы — за мной!
        По уже проторенной тропинке почти бегом Федор повел бойцов к дороге. Да, небольшой крюк в пару километров придется сделать. Но идти по снежной целине напрямик еще хуже. Времени уйдет больше, и бойцы измотаются. Уже издали Федор обернулся. Черевиченко вел людей цепью, сам бежал впереди. Федор усмехнулся. Выдохнется через километр. Когда выбрались на грунтовку, Федор приказал перейти на бег. Вдоль грунтовки лесозащитные полосы, снега намело мало, сугробы у деревьев. И хоть дорогу никто не расчищал, бежать было не в пример удобнее. А недалеко от Ильинского вообще повезло, к реке вышли. Лед на ней толстый, немного снежком присыпан по центру, ветер снег к берегам сдул. Федор остановился, дал бойцам дух перевести, а сам за карту. Дорога вдоль реки вела, повторяя ее изгибы. Выходила к Валищево. На грунтовке ямы, а лед ровный. Вот где можно время сэкономить.
        — На лед, за мной!  — приказал Федор и первым на пятой точке съехал с берега на лед.
        Сперва опасался, выдержит ли лед вес полусотни людей? Но морозы были сильные, лед не прогибался и не трещал. Федор бежал по середине, тут всегда лед толще. Единственное, чего побаивался — полыньи. Где со дна били ключи, лед был тонким. Но Бог миловал, и добежали без происшествий. Падали, оскальзывались, это было, но никто не покалечился, не сломал руку или ногу. На берег выбрались у Валищево. Федор в бинокль осмотрел поле. Никакого движения. Слева и южнее мачты радиоцентра видны, до них километра три, ориентир хороший. Сам развел бойцов по полю. Одного направил пройти поперек поля, нет ли следов? Вдруг диверсанты опередили? Он будет ждать их с севера, а они уже сзади и к радиоцентру подбираются?
        Успели, боец следов не обнаружил, везде целина снежная. Успели отдышаться. Многие в снегу себе лопатками окопчики отрыли. Не так ветер дует, и в шинелях на снегу не так заметны. Двоих Федор наблюдателями поставил. День уже. Одиннадцать часов. Солнце за тучами, пасмурно, но видимость хорошая. Даже хорошо, что солнца нет, от снега лучи отражались бы, слепили.
        Прошло полчаса, наблюдатель повернул голову к Федору.
        — Наблюдаю движение!
        — Где?
        — Прямо перед нами, удаление двести.
        Федор бинокль к глазам поднес. Вот они — диверсанты. Девять человек, в маскхалатах, со снегом сливаются. Только оружие их выдает черными пятнами. Во весь рост идут, силы и время экономят. Не дураки, понимают — по их следам русские идут.
        — Приготовиться к бою! Огонь по моей команде!  — приказал Федор.
        Бойцы передали приказ по цепочке. Защелкали затворы, предохранители. Солдаты пальцы у рта отогревали, хоть кисти рук в варежках были, да не шерстяные они, холод достает. Варежки солдатские, под два пальца — указательный и большой, чтобы не снимая огонь вести. А без варежек совсем плохо, пальцы к голому железу прилипают. На бровях, ресницах — льдинки от дыхания налипли. Кто новобранцы, немцев впервые перед собой видят. Почему-то Федор не сомневался, что группа немецкая, а не из наших предателей. За короткое время с начала войны подготовить грамотного диверсанта сложно. А эти действовали толково, для таких действий опыт нужен, навык.
        Когда до диверсантов сотня метров осталась, Федор скомандовал:
        — Огонь!
        Громыхнул залп. Пятеро упали сразу, мертвыми. Федор уже воевал, знал, как падает убитый или раненый. Остальные залегли, стали отстреливаться. Явно растеряны. То, что по их следам преследователи идут, знали. Но не ожидали наткнуться на засаду. Не патруль, не случайных военных, а именно засаду — замаскированную, многочисленную.
        Диверсанты отползать стали, решив оторваться, уйти в сторону. Цель — вот она, радиомачты видны. И прорваться невозможно, русских много. Немцы отползали, постреливали, сдерживая атаку. Федор не торопил события. Минут через двадцать подойдут два взвода, шедшие по следу. Диверсанты в клещи попадут. Тут выхода только два будет — или сдаваться, или погибнуть бесславно во имя Германии, не выполнив задания. Если в группе немцы, могут биться до последнего патрона. В 1941 —1942 годах были еще фанатики, верившие Гитлеру. Война в Европе прошла быстро, с блеском, и вера в фюрера была велика. После Курской дуги, когда был объявлен траур в Германии и во многие семьи пришли похоронки, немцы протрезвели. Геббельс еще вещал о близкой победе, но многие немцы уже сомневались.
        Немцы попробовали отползти влево, по приказу Федора по ним открыли плотный огонь. Снег — плохая защита от пуль. Немцы прекратили движение. Пусть подумают, что делать. Федор уже видел вдали через бинокль приближающихся бойцов во главе с Черевиченко. Еще десять-пятнадцать минут, и они будут здесь. Немцы заметили советских бойцов в своем тылу тоже. Ситуация для немцев стала угрожающей. Их командир принял решение сдаться. Когда начнется бой, он будет на истребление. Со стороны немцев закричали, причем на хорошем русском:
        — Мы сдаемся! Не стреляйте!
        Федор приподнялся, крикнул в ответ:
        — Бросьте оружие, поднимите руки!
        Из снега встали четыре белых фигуры. Считая с убитыми — все. У одного из поднявшихся из-за спины была видна антенна от радиостанции. Хм, занятно! Наводит на мысль, что после диверсии диверсанты могли сообщать в свой разведцентр и за ними могли выслать самолет с лыжным шасси. Причем даже не «Юнкерс», а легкий «Шторх», группа-то уже уменьшилась.
        — Сержант, бери двух бойцов и к диверсантам. Забрать оружие и весь груз.
        — Есть!
        Федор, а за ним и бойцы, встали во весь рост, лежать уж очень холодно. Да и немцы на виду, куда они теперь денутся? Сержант с двумя бойцами уже у немецкой группы. Федор приказал:
        — Цепью — вперед!
        До диверсионной группы оставалось пятьдесят, может, чуть больше метров, когда раздался сильный взрыв. На месте немцев и сержанта с бойцами дым, снежная пыль клубами. Взрывной волной бойцов в цепи и Федора сбило с ног, шапка с его головы слетела. В ушах звон. Федор привстал, осмотрелся. Его бойцы поднимались. Вроде все целы. Что произошло? Немцы несли взрывчатку и подорвались сами, совершив групповое самоубийство, или сержант совершил роковую ошибку? Так сержант несколько метров не дошел до немцев. Но теперь этого уже не узнать. Федор, а за ним и бойцы бегом рванули к месту взрыва. Сержант и двое бойцов были мертвы. Шансов уцелеть рядом с эпицентром взрыва не было. От немцев остались только окровавленные куски тел.
        — Все оцепить, искать любые предметы — одежду, куски тел, рацию, вернее, то, что от нее осталось. Все! Приступить!
        Собрали скромную кучку. Все, что осталось от немцев. К взводам Федора наконец вышел Черевиченко. Его бойцы просто качались от усталости. По глубокому снегу, в мороз, им пришлось пробиваться час.
        — Чего тут произошло, Казанцев?  — крутил головой по сторонам Иван.
        — Немцы подорвали себя. Видимо, несли мощный заряд взрывчатки. После перестрелки потеряли половину группы. Сделали вид, что сдаются, подняли руки. Наши бойцы подошли, немцы взорвались. Куски тел собирали, ты видишь все, что осталось.
        — Жесть! Сколько их было?
        — Четверо. Еще пятерых в перестрелке убили, еще не обыскивали.
        — Повезло тебе, Казанцев. Диверсантов уничтожил, потери во взводах небольшие,  — с завистью в голосе сказал Иван.
        Ревновал к успеху взводного. Да ведь ровня они. После гибели ротного промедлил, не решился. На войне молодые, решительные, везучие и толковые командиры росли быстро. Получали досрочно звания, должности. Рисковали сильно, многие не дожили до Победы. Но уже в сорок третьем можно было видеть молодых майоров и полковников, вещь почти невозможная до войны, когда поднимались медленно. От лейтенанта до старшего лейтенанта пять лет. На войне вакансии освобождались быстро, особенно в пехоте, на передовой. Срок жизни взводного в траншее — неделя.
        Федор отправил в Одинцово посыльного за грузовиками. Надо было убитых забрать, своих и чужих. Да и жестоко было вести всю роту пешком, набегались уже.
        Следующим днем комбат Жуленко проводил «разбор полетов». На ошибки указали. Но Федор ходил в именинниках. Отличилась третья рота во многом благодаря обходному маневру.
        А уже через два дня приехал командир полка вместе с начальником штаба. За находчивость, за правильные и грамотные действия Федора назначили командиром роты. От неожиданного известия Черевиченко красными пятнами на лице пошел. А командир полка пообещал поговорить в Управлении о повышении Федора в звании. Конечно, времени после окончания училища мало прошло, два полных года. Но на войне год за три шел. Так что — заслуженно.
        Командир не обманул, через неделю Федор обмывал новое звание в кругу командиров. Традиция была старой, с царских еще времен. Бросали кубари в стакан водки. Виновник торжества стакан должен был выпить, а кубари губами поймать. При царе кубарей или шпал не было, но от этого ритуал не изменился. С повышением в звании и должности приятелей у Федора прибавилось, но и недруги появились, хотя он никому дорогу не переходил. Вместо убитых бойцов прислали пополнение. Федор, несмотря на скверную погоду, морозы, роту старательно тренировал.
        Никто не проявлял недовольство, после боестолкновения с группой диверсантов поняли даже скептики — нужна подготовка. А еще Федор начальнику штаба надоел, приносил заявки на автоматическое оружие — автоматы, ручные пулеметы.
        — Да пойми ты, не пехота у нас!  — ругался начштаба.  — Автоматы в армии нужны, не хватает их.
        — Хоть один на отделение, десяток на роту. Или пару ручных пулеметов.
        — Твои бойцы в патрулях участвовать должны, на подвижных заставах, зачем им автоматы?
        Но Федор настаивал. Винтовка хороша для дальнего и точного выстрела. Для городского боя или траншейного лучше автомата нет ничего. Видно — надоел со своими заявками начштаба. Через месяц рота Федора первой в батальоне получила десяток автоматов «ППШ», или, как ласково называли их бойцы,  — «папаша». Федор сам вручал их самым метким и толковым бойцам. Были в его подразделении немного хулиганистые, но быстро соображавшие, способные принять в неординарной ситуации грамотные и правильные решения. Отличались бойцы друг от друга. Одни исполнительные, по службе придраться не к чему. Но без приказа от командира безынициативные, не способные генерировать идеи. Конечно, не вселенского масштаба, речь о сугубо прагматических решениях.
        Каждый бой выявлял лидеров в подразделении. Или должны сержанты быть, но не всегда так получалось.
        А сержант в армии фигура важная, на нем отделение держится, а из отделений взвод состоит, рота.
        Стоит командиру серьезных, болеющих за дело сержантов подобрать, за подразделение можно быть спокойным, поставленную задачу выполнят.
        Их батальон служил больше для массовых мероприятий — облав, уничтожения групп террористов, борьбы с непорядками, какие случились в Москве в октябре сорок первого. И от безделья батальон не страдал. Когда не было масштабных действий, действовали заставами на улицах. Московская область урбанизированная, в одном районе, вблизи друг от друга, зачастую города расположены. Чем ближе к столице, тем гуще. Повзводно их привозили в Подольск, Климовск, Чехов и даже Бронницы. Усиливали бойцами наряды милиции или патрули НКВД. Не любил таких выездов Федор. Отделение придавалось офицеру или сержанту НКВД, и Федор не мог контролировать или направлять их действия.
        Но все быстро переменилось. В ходе наступательной операции Калининского фронта 29-й и 31-й армиями был освобожден Калинин (до революции — Тверь). Он был занят немцами 17 октября 1941 года и был под оккупацией 62 дня. Немцы уделяли Калинину особое внимание. Город имел стратегическое значение как плацдарм с севера от Москвы для наступления на русскую столицу. Кроме того, город был расположен на пересечении важных транспортных путей — Октябрьской железной дороги, шоссе Москва — Ленинград и реки Волги с выходом на канал Москва-Волга. Также в город сходились дороги из Ржева, Волоколамска, Бежецка. В городе располагались важные предприятия — вагоностроительный завод, ткацкие фабрики, завод искусственных кож, где выпускали кирзу для солдатских сапог, оборонные заводы. До войны в крупном областном центре проживали 216 000 жителей, было 3 театра, 3 вуза, имелось военное училище химзащиты. С начала октября в городе сложилась напряженная ситуация. Боеспособных частей для обороны города не было, ополченцы не представляли серьезной силы. Как и в Москве, возникла паника. Население грабило склады, магазины,
процветали мародерство, грабежи, изнасилования. Немцы город бомбили, а пожары некому было тушить. В докладной записке военный прокурор 30-й армии Березовский писал:
        «К 22.00 13 октября в городе не оказалось ни милиции, ни пожарной охраны, ни сотрудников УНКВД, за исключением майора госбезопасности т. Топорева. Это обстоятельство было вызвано трусостью замначальника УНКВД капитана госбезопасности т. Шифрина и начальника областной милиции капитана Зайцева».
        Между тем число сотрудников госбезопасности в городе до октября составляло 100 человек, а милиции — 900.
        После оккупации города немцы быстро стали наводить свои порядки. Был введен комендантский час с 16 часов вечера и до 8 часов утра. Для оставшихся в городе 35 тысяч жителей ввели строгие порядки. Переход через реки Волгу, Тверцу, Тьмаку — только по мосту, через заставы, а не по льду. За нарушение — расстрел на месте. Причем тела казненных убирать не разрешалось в назидание остальным. Подозреваемых в связях с партизанами или большевистским подпольем вешали, причем обязательно публично. Мужчин от 17 до 60 лет по малейшему подозрению в нелояльности к новому режиму направляли в лагеря. Женщин и подростков обязали трудиться на принудительных работах. Город снова сменил имя на старинное — Тверь.
        Немцы сформировали местную администрацию, главой которой был бургомистр Ясинский Валерий Амвросиевич, дворянин, воевавший в свое время в армии Колчака.
        Управа состояла из 16 отделов — канцелярии, полиции, хозяйственного, транспортного, связи и других. Русская полиция активно выявляла подпольщиков, членов семей партийного и советского актива. Возглавлял ее Бибиков Владимир Михайлович. Город был поделен на восемь районов, во главе районных управ были старшины. Районы делились на участки, участки на кварталы. Их возглавляли предатели из местных. Коллаборационистов нашлось неожиданно много. На сотрудничество с немцами шли из практической целесообразности — выжить, получая зарплату. Из-за репрессивной системы СССР, потому как жесткие репрессии прошли по всем социальным слоям населения, у многих пострадали семьи, родня. Да и ненависти к большевикам нельзя сбросить со счетов, многие помнили отцов, занимавшихся купечеством. Были и выходцы из дворян, которых революция семнадцатого года в одночасье лишила всего — домов, званий, денег, семей.
        Но русская администрация и полиция у немцев авторитетом не пользовались. В городе с войсками пришли спецкоманды. Первая — зондеркоманда 7-А прибыла уже 28 октября, числилась за СД, штаб в городе состоял из 4 отделов и 25 человек. И костяком был отдел безопасности, иначе — гестапо, возглавляемое оберштурмбанфюрером СС Ойгеном Карлом Штеймле.
        Была еще ГФП — гехаймфельдполицай — аналог нашего «СМЕРШа». Она занимала здание на улице Софьи Перовской, дом 15. Там же располагалась криминальная полиция с начальником, поляком по происхождению Стефаном Юзефовичем Поннером, подчинявшаяся ГФП. Там же располагался штаб полевой жандармерии при 161-й пехотной дивизии, под руководством лейтенанта Хейдера. В подвалах гестапо, жандармерии, ГФП, русской полиции располагались следственные тюрьмы. Расстреливали обвиняемых, просто подозрительных в Первомайской роще и у Московской заставы.
        За короткий срок оккупации немцам удалось выявить многих подпольщиков с помощью агентов-провокаторов. Когда немцев выбили из города, завербованная ими агентура осталась. Немцы всерьез рассчитывали вернуться. Город повторно взять они не смогли, но в Калининской области оставались до 1944 года.
        После освобождения города большевики быстро восстановили органы управления. Но новая власть держится на силе штыков, карательных органов, иначе — беззаконие, анархия. В Калинин перебросили из разных городов милицию.
        Приказом по Управлению войск по охране тыла для помощи НКВД в борьбе с диверсантами, агентами фашистов, в Калинин был направлен Федор с ротой бойцов. Подразделение на грузовиках перебросили быстро. Роту разместили в общежитии ткацкой фабрики. В период оккупации здесь была немецкая казарма.
        Первым делом Федор посетил городской отдел НКВД, все-таки официально войска по охране тыла входили в состав комиссариата внутренних дел. Представился, предъявил выписку из приказа. Начальник отдела документы тщательно изучил.
        — Я уже в курсе, мне телефонировали. Садись, старшой, можешь курить.
        — Не курю.
        — Это правильно. Надеюсь, службу знаешь, неопытного сюда бы не направили. Поэтому давай сразу договоримся. Мы выявляем спящих агентов, предателей, служивших немцам. Сотрудников у меня пока мало, отдел в стадии становления. А твое дело — город. Патрулирование улиц, заставы на улицах, подавление беспорядков, если случатся такие.
        — Сомневаюсь, жителей мало осталось. Недовольные советской властью с немцами ушли.
        — Э, не скажи! Вот у меня в папке заявления граждан. Пишут — редактора «Тверского вестника» Никольского на улице видели. А «Вестник» этот при немцах издавали. Идеологически вредное издание. Так что не все сбежали, ты это в своей работе учти. Есть оперативная информация, что на рынке видели Дилигитского. Правда, бородой оброс, очки нацепил. Маскируется, сволочь.
        — Кто такой?
        — Один из заместителей начальника полиции города. Сам в нескольких казнях партизан участвовал, веревка по нему плачет.
        — Дашь учетные карточки посмотреть, с фото?
        — Не успели еще завести, а фото и вовсе нет. Да и откуда им взяться? Там же Бибиков, начальник полиции, фашистский прихвостень. В царское время ротмистром был, в Белом движении участвовал, в охранке. Ушел из Крыма за границу. А с немцами вернулся. Нет его фото, как и многих других.
        — Плохо. Вся эта шваль могла остаться в городе по поддельным документам, тех же расстрелянных подпольщиков.
        — Сам так думаю!  — стукнул кулаком по столу Осадчий.  — Но всех выявим, всех к ответу призовем, дай только время. В городе уже две пекарни заработали, хлеб пекут, жители возвращаться начали. Со дня на день обещают электричество дать. А будет свет, заработает телеграф. С водой пока плохо, немцы водонапорную башню разрушили, жители воду из Тверцы и Тьмаки берут. Немцы расстреляли в городе две с половиной тысячи жителей. Коммунисты, члены семей военнослужащих, подпольщики. Самая опора наша.
        — Ты это к чему?
        — А вернуться в город могут не самые лучшие. Отсиделись в деревнях, а то и немцам служили. Время для проверки нужно. И ты со своими людьми первым фильтром будешь. Так что со всей пролетарской строгостью и бдительностью!
        — Понял.
        — Удачи, старшой! Вместе в одной упряжке работать будем. Но гадов всяких истребим.
        Из городского НКВД Федор отправился в милицию. Надо познакомиться с начальником, ведь сотрудничать придется. А еще лелеял надежду разжиться картой города. Как давать командирам взводов или отделений задания, когда ни он сам, ни они города не знают и карт не имеют. Начальником милиции оказался бравый капитан, с бритой головой и пышными усами, как у Тараса Бульбы. Да и сам оказался украинцем — Непейвода Тарас Григорьевич.
        — Рота твоя, старшой, в самый раз. Людей мало у меня, все в городе новички. Воровство, грабежи, у населения на руках оружия полно. Будем сотрудничать, одно дело делаем.
        — Вот и помоги для начала. Дай план или карту города.
        — Эка хватил! Сам немецкой пользуюсь.
        — Дай хоть такую.
        — Хоть сто штук. На складе брошенном нашли, немецкие запасы. План еще 1939 года, но лучше нашей. Представляешь, все колодцы обозначены даже. Только названия улиц читать смешно, язык сломаешь.
        Тарас Григорьевич распорядился дежурному доставить карты, и через пять минут тот принес их целую стопку. Хозяин кабинета сделал жест рукой.
        — Владей.
        — Спасибо.
        — Давай уговоримся. В случае непредвиденных или тяжелых случаев мои милиционеры сигнал свистом подавать будут. Пусть твои бойцы без внимания не оставят, подмогнут.
        — Обязательно прикажу.
        Из милиции Федор со стопкой карт под мышкой направился в исполком и горком партии. Помещались они в одном здании. Председатель исполкома понравился, деловой мужик, сразу спросил — чем помочь?
        — Валенок бы нам, хоть десять пар для патрульных, матрацы и одеяла.
        — Сложно, но обещаю, поможем.
        А вот секретарь райкома типичный болтун оказался. О руководящей роли партии вещал, о величии и провидческом гении великого вождя товарища Сталина. И никакой конкретики. Как будто дел в разрушенном городе мало.
        Город разрушен сильно — бомбардировки, артиллерийский огонь, а еще пожары. Деревянных домов в городе множество было. При отступлении немцы организовали большую, из восьмиста человек, команду факельщиков, подожгли дома. Целые улицы сгорели, кварталы. Некому и нечем тушить было.
        Поэтому карты, очень точные на 1939 год, не совсем соответствовали действительности. Федор, как прибыл в распоряжение роты, собрал командиров взводов и отделений, раздал карты.
        — Изучайте. Кто не сможет перевести названия улиц, обращайтесь ко мне. Буквально вызубрить. С завтрашнего дня рота выходит на патрулирование. Разбейте личный состав на смены — по восемь часов. А сейчас обустраивайтесь.
        Мелких хозяйственных дел много, начиная с изготовления пирамиды для оружия и кончая организацией питания. На три дня был получен в батальоне сухой паек. А дальше надо самим думать. Продукты получать со склада НКВД не проблема. Но готовить? С каждого взвода выделили по бойцу.
        А еще котлы нужны, кастрюли. Два дня, распределив заставы и задания командирам взводов, Федор мотался по городу, выискивая необходимое.
        Но понемногу обживались. С появлением в городе милиции и его бойцов преступлений становилось меньше. Немцы наших уголовников не трогали, воры и убийцы в политику не лезли. А при отступлении фашистов уголовники обнаглели, только сейчас получив отпор. Федор инструктировал своих командиров взводов и отделений.
        — Не рискуйте жизнями бойцов! Не подчиняется кто-то или оружие обнаружил, пусть даже нож, сразу стреляйте на поражение. Застали на месте грабежа, кражи, сразу на поражение. Надо очистить город от преступных элементов.
        — На то милиция есть,  — возразил один из командиров.
        — Преступный элемент — база для агентуры, на хазах ихних могут укрываться предатели. Это пособники фашистов, а вовсе не заблудшие овечки. Если вор отобрал у ребенка кусок хлеба, обрекая его на голодное существование или смерть, то чем он лучше фашиста? Твердость, жесткость, беспощадность к врагу!
        В первый раз Федор сам выводил бойцов на заставы или пропускные пункты. На месте определялся, где быть КПП. По карте одно, а на месте не всегда так, иной раз приходилось передвигать пост на сотню метров. Каждой точке номер присвоил сам, список раздал командирам взводов, так удобнее распределять наряды. Сам не брезговал с парой бойцов по улицам пройтись. Чтобы грамотно руководить, надо знать обстановку в городе. Быт в Калинине налаживался. Заработала почта, 7 января — водопровод, а 5 февраля пустили трамвай, на тот момент единственный общественный транспорт в городе.
        Бойцов стало легче доставлять к месту несения службы. На трамвае солдат, как и милиционеров, возили бесплатно. Калинин — город по площади большой. Пешком не находишься, а своего транспорта в роте не было.
        Вечером Федор направился проверять посты, взяв с собой двух бойцов. Одному на служебные проверки выходить не положено. В первую очередь из-за соображений безопасности. Пока начальник патруля, будь это офицер или сержант, проверяет документы, солдаты должны наблюдать за проверяемыми. Были случаи, когда нападали внезапно.
        Подошли к вокзалу. Место бойкое, постоянно народ толкается. Основное внимание — мужчинам призывного возраста.
        Федор на тротуаре рядом с вокзалом остановил военнослужащего. Ефрейтор лет тридцати, с сидором за плечами.
        — Военный патруль, проверка документов.
        — Как же, понимаю,  — улыбнулся ефрейтор.  — Пожалуйста.
        Ефрейтор предъявил красноармейскую книжку, справку о ранении на нахождении в госпитале, воинское требование на проезд по железной дороге. Федор документы проверил — все в порядке. Уже возвратить хотел, да номер воинской части на справке из госпиталя показался знакомым.
        — В Липецке на излечении были?
        — Так точно!
        Федор там сам лечился после контузии и ранения. Посмотрел подпись начальника госпиталя внизу, такая же, как у него была.
        — Как там начальник госпиталя?
        — Не видел я его. Я рядовой состав, ефрейтор. Какое дело начальству до солдата?
        — В каком отделении находился?
        — В хирургическом.
        — Кто хирург?
        — В справке подпись есть, не помню.
        Федор сам лежал в хирургии. Начальник отделения лейтенант Петухов, военврач. И два рядовых хирурга. Петухов, как начальник отделения, каждый день обход отделения с военврачами делал. Его в лицо все ранбольные знали, как и по фамилии.
        — Когда и куда ранен был?
        — В левое бедро, двенадцатого ноября. Могу рубец показать.
        — Не надо. Последний вопрос — как выглядел начальник отделения?
        — Роста среднего, от сорока.
        — Усы по-прежнему носит и трубку курит?
        — По-прежнему,  — кивнул ефрейтор. Когда Федор расспрашивать дотошно о госпитале стал, бойцы патруля насторожились. Если при проверке документов все в порядке, отпускали сразу.
        — Руки вверх подними. Обыскать его,  — приказал Федор.
        Оружия при ефрейторе не оказалось, если не считать оружием перочинный ножик. И в сидоре при досмотре ничего предосудительного не оказалось. Но Федор точно знал, что ефрейтор в госпитале не был, потому что Петухов усов не носил, не курил вообще и был значительно моложе, чем поведал задержанный.
        — Ребята! Да вы что? Мне же на поезд надо!  — жалостливым тоном канючил ефрейтор.
        — Шагай!
        Федор пошел впереди, за ним задержанный ефрейтор, сзади двое бойцов с винтовками в руках. Федор направился в городской отдел УНКВД. Документы у ефрейтора похожи на настоящие, а может быть, настоящие и есть. Но задержанный не тот человек, за которого себя выдает. Если бы Федор сам не был в том госпитале, то ефрейтора после проверки отпустил. В лучшем случае он дезертир или купил документы, либо украл у настоящего ефрейтора, уклоняясь от призыва на воинскую службу, либо это настоящий враг.
        Завели задержанного в здание УНКВД. Дежурный спросил:
        — За что сцапали?
        — В камеру его определи, потом поясню.
        Когда солдат НКВД задержанного увел, Федор рассказал подробно, документы ефрейтора дежурному вручил.
        — Хм, занятно. Рапорт пиши, завтра его наш оперуполномоченный допросит.
        Несколько дней прошли в обычных заботах. Через неделю на полуторке к казарме подъехал Осадчий, начальник городского отдела НКВД.
        — Время уделить можешь?
        — Для тебя всегда.
        — Поехали в отдел, интересное расскажу.
        Приехали в горотдел, зашли в кабинет к старшему лейтенанту.
        — Чайку сделать?
        — Не откажусь.
        Пока ординарец или дежурный занимался чаем, Виктор Матвеевич прошелся по кабинету, потер руки.
        — Ты как, почему ефрейтора задержал?
        — Ошибся, не того взял?
        — Все правильно сделал. Понять хочу. Я сам его документы изучал под лупой. Придраться не к чему, а ты его взял.
        — Можно сказать — повезло. Я сам в том госпитале на излечении был. Хирургов, начальника отделения, лично знаю. А этот ефрейтор врать начал, описать внешность не может.
        — Удача нам привалила обоим. Ты немецкого агента сцапал. Его полгода готовили. Сведения секретные, но тебе расскажу, что можно, одно дело делаем, в одном ведомстве служим. Предыстория длинная. Еще до войны некий Фриц Каудерс из абвера познакомился с русским генералом-эмигрантом Туркулом. Он еще во время Гражданской войны в Румынию сбежал, у нас на него досье толстенное есть. Так вот у этого Туркула в СССР масса приятелей осталась. Каудерс склонил Туркула к сотрудничеству, знакомые генерала стали опорой для создания разведсети. Причем знакомые генерала, это бывшие сослуживцы, однокашники по военному училищу, академии.
        — В военном деле соображают,  — вставил Федор.
        — Именно! Каудерс развернул кипучую деятельность по подготовке агентов, а потом поселил их в Бессарабии.
        — Подожди, я догадался. Наши после акта Молотова — Риббентропа заняли в 1939 году Бессарабию, присоединив к Украине, и немецкие агенты оказались на нашей территории, не переходя границу. Потом им, как советским гражданам, выдали наши паспорта и прочие документы — трудовую книжку, аттестаты.
        — В самую точку! Натурализовавшись, не подкопаешься, агенты разъехались по стране, явились по адресам, данным им через Туркула. Вот тебе крыша над головой, связи, помощь.
        — Ни фига себе комбинация!
        — Тонко задумано, с дальним прицелом, на перспективу. Высший пилотаж в разведке! Причем немецкая разведка загодя о Бессарабии знала. Наверняка в одной связке с германским министерством иностранных дел работали. Так вот, осели на нашей территории десятки подготовленных агентов. Сам Каудерс с началом войны в Болгарии оказался, где возглавляет радиоцентр абвера. Как думаешь, для чего?
        — К бабке ходить не надо, связь с агентурой держит!
        — Правильно. Не знаешь, откуда на связь выходят?
        — Не возьмусь гадать, страна велика.
        — Основной радиопередатчик в Куйбышеве, иногда на этой частоте выходит рация из Подольска.
        — Так-так. Ведь в Куйбышев правительство эвакуировало и дипломатические миссии.
        — В правильном направлении думаешь!
        — И кто-то из агентуры или их пособников работает в правительстве, скажем, обслуживающий персонал.
        Осадчий на дверь обернулся.
        — Ты свои догадки про себя держи, чревато это! Понимаешь, если агентура в самом верху окопалась, все секреты немцам известны.
        Если это так, понятны неудачи на фронтах, знания немцами войсковых резервов РККА, мобилизационных планов, в том числе по развертыванию оборонных заводов, выпуска военной техники. Мало того, немцам могут быть известны пути транспортировки поставок по ленд-лизу, порты назначения, выход караванов.
        Федора холодный пот пробил.
        — А ефрейтор этот кто?
        — Связист, рядовая пешка, бывший красноармеец, в плен к немцам попал, сотрудничать стал. Жить-то охота. Но слабак. Сразу же явки и пароли сдал. Деталь интересная. Кодовые слова и цифры у него на башке.
        — Ты имеешь в виду в голове?
        — Именно на голове. Обрили налысо, на темени и затылке текст нанесли химическим карандашом или кто его знает чем. Приказали не мыть голову. Волосы за две недели отросли, никаких компрометирующих документов или вещей при себе нет. Мы постригли его машинкой под ноль, текст сфотографировали, переписали.
        — Дальше будешь с ним работать?
        — А ты как думал. Ефрейтор этот боится, что расстреляют, согласился помогать. Он в Москве сейчас. Я, когда сопроводительную записку писал, о тебе упомянул, про бдительность и прочее.
        — Если бы медаль хотя бы дали.
        — Может, и отметят. За кончик веревочки мы ухватились. Но уверен будь, размотаем весь клубок.
        Федор ошарашен таким известием был. Думал, дезертира задержал, а вышло — агента, да еще на разведсеть вышли. Так везет редко.
        Удача улыбалась не только советской разведке, создавшей в Германии «Красную капеллу». Немцы, с их богатым опытом в этой области, не отставали. Уже после войны стали известны данные о их разведсети «Макс» в Москве, агент был в Государственном комитете обороны.
        Вербовкой агентов среди наших пленных на Западном фронте занимался от абвера генерал Эрнст Кестринг. Это был русский немец, родившийся под Тулой. Отлично, как родным, владел русским языком, знал русский менталитет. И ему повезло. В плен 13 октября 1941 года попал 38-летний политрук, капитан Минишкий. До войны он работал в секретариате ЦК ВКП(б), с началом войны его мобилизовали на Западный фронт. После пленения он сразу дал согласие сотрудничать с немцами, дал согласие на работу в абвере и восемь месяцев провел в разведшколе. За это время Эрнст Кестринг тщательно готовил операцию возвращения агента в советский тыл. Затем началась операция «Фламинго», которой руководил Браун, уже имевший в Москве агентурную сеть, главное — в Москве был радист с псевдонимом «Александр». Люди Гелена переправили Минишкия через фронт, он доложил в штабе армии о своем пленении и дерзком побеге, каждая деталь была тщательно подготовлена и проработана немцами. Его забрали в Москву, памятуя о прежних заслугах в секретариате. Минишкий через небольшое время стал трудиться в военно-политическом секретариате ГКО. После 14 июля
1942 года от него потоком пошла ценная информация. Первое же сообщение о совещании Ворошилова, Молотова и Шапошникова с военными атташе американской, английской и китайской миссий. В последующих донес о наших силах и резервах под Сталинградом, чем немало способствовал продвижению немцев к Волге. У немцев он проходил под шифром «438». Участники операции «Фламинго» работали до глубокой осени 1942 года. Затем Минишкий был отозван, с помощью диверсантов группы «Валли» его перевели через линию фронта. В дальнейшем он работал в разведшколах, готовя агентов, а ближе к концу войны в аналитическом отделе. После открытия второго фронта в Европе ухитрился переметнуться к англичанам, имея на руках военную информацию о спящей и действующей агентуре немцев у русских. Их смогли задействовать разведки Англии и США.
        По неподтвержденным данным, во время войны действовали агенты абвера в ближайшем окружении советского генералитета.
        А сколько еще малоизвестных агентов действовало на железнодорожных станциях, в городах, воинских частях? Сообщения от них передавались в радиоцентр, аналитики делали выводы, докладывали ближнему окружению Гитлера и ОКВ — верховному немецкому военному командованию. Но если генералитет умел читать разведсводки и делать прогнозы, то Гитлер действовал неадекватно, порой сам издавал директивы и приказы.
        Интересный случай произошел с Федором через пару недель после задержания ефрейтора. Федор вышел на проверку патрулей и пропускных пунктов. Был уже конец января, морозы отпустили, к вечеру было градусов десять. Бодрит, но не так холодно, как в декабре, когда были по тридцать пять — сорок. Дышалось легко, воздух чистый. Один из солдат, что сопровождал Федора, обратился к нему:
        — Товарищ старший лейтенант, вроде человек на льду.
        На лед Волги в черте города жителям разрешалось выходить только днем. Чтобы как-то выжить, многие мужчины занимались подледным ловом рыбы. Поймал за два-три часа килограмм — два, уже приварок к скудному столу в виде ухи. А сейчас уже сумерки и фигура явно движется к берегу. Рыбак засиделся? У многих любителей лова еще с довоенных времен были раскладные стульчики или фанерные ящики с ремнем. Внутри рыболовные снасти и посидеть на ящике можно. Подошел к берегу неизвестный, стало видно — хромает на одну ногу и снастей нет. Почему инвалид по мосту не пошел, а по льду? Время экономил или остерегался проверки? Федор решил подождать, проверить. Мужчина с трудом выбрался по крутому и заснеженному склону на набережную. Увидев военный патруль, замешкался. Ага, стало быть, есть что скрывать. Мог самогон из деревни от родни нести. А самогоноварение преследовалось по закону, ибо на его изготовление шла пшеница или другие продукты. Самогон на базаре продавали из-под полы, и он пользовался спросом.
        — Стоять!  — приказал мужчине Федор.  — Документы!
        — Да я свой, городской, к родне ходил на другой берег, по льду-то короче. Ноги у меня нет.
        В доказательство мужчина поднял левую штанину. Вместо ноги и башмака уродливая деревяшка.
        — Где ранило-то, отец?  — участливо спросил один из бойцов.
        — Еще на финской, зимой сорокового.
        Документы у мужчины были в порядке, но не понравился он Федору. Глаза бегают, вроде опасаются чего-то. Если самогон несет, то черт с ним, преступление мелкое, дело милиции. Но все же приказал:
        — Обыскать!
        Бойцы добросовестно прощупали одежду, обыскали карманы. Кисет самосада, самодельная зажигалка из винтовочной гильзы, несколько мятых рублей. Ничего подозрительного. Федор уже отпустить инвалида хотел, а интуиция подсказывает — не чист и не прост мужик.
        — Мне твой протез осмотреть надо!  — заявил Федор.
        — Да что же вы делаете, сынки? Я ногу за советскую власть потерял, воевал, а вы за культяпку мою взялись.
        — Придется пройти с нами.
        Федор с бойцами довел его до КПП, располагавшегося в уцелевшей половине разрушенной взрывом избы. Для бойцов это было местом, где можно обогреться в морозы. Они топили печь, и в единственной комнатке было тепло. Увидев Федора, два бойца вскочили, руки по швам.
        — Здравия желаем, товарищ командир!
        Федор приказал инвалиду:
        — Садитесь, снимайте протез.
        Мужик опять заблажил, чтобы вызвать жалость и сочувствие.
        — Добровольно не хотите? Вы двое — держите его, а ты, Гнутиков, снимай протез.
        Бойцы переглянулись. Инвалид, документы в порядке, чего командир прицепился к человеку? Мужик насупился, уселся на табурет.
        — Сам сниму, коли ты такой настырный!
        Мужик задрал штанину, бойцы отвернулись, уж больно вид неприглядный. Задержанный расстегнул кожаные ремни. Примитивный деревянный протез с глухим стуком упал на пол. Федор поднял его. Внизу ничего интересного. Кверху, к культе, деревяшка расширялась конусом. Там углубление, прикрытое войлочным кружком. Федор вытащил его двумя пальцами. А внутри полость, небольшая, в два кулака, а в ней золотые изделия. Кольца, цепочки, крестик матово желтым отливают при свете коптилки. На всех изделиях царапины мелкие, потертости. Не новые изделия, ношеные.
        — Товарищи бойцы! Попрошу осмотреть содержимое тайника,  — объявил Федор.
        Бойцы, как увидели, отношение к инвалиду переменили.
        — Спекулянт! Народу жрать нечего, а он с золотом разгуливает. Дать бы ему в морду!
        — Ты где золотишко взял, болезный?  — почти ласково поинтересовался Федор.
        — На еду выменял!  — буркнул мужик.
        — Только врать не надо. Это деревенские в город еду на базар несут, на вещи выменять. Обносились все. Гнутиков, бегом в горотдел милиции. Не наш клиент, пусть сами разбираются.
        — Слушаюсь!
        Боец убежал. Федор ссыпал золото на снарядный ящик, заменявший стол.
        — Надевай протез, сам пойдешь с милиционером, нести тебя никто не будет.
        Мужчина надел протез, а правильнее — деревяшку, на ноге застегнул.
        — Закурить позволите?
        — Кури. Наверное, долго теперь табачку не попробуешь.
        В годы войны за золотовалютные операции суды давали большие сроки, от десяти лет и выше. Мужчина закурил, выпустил клуб ядреного дыма, выдохнул.
        — Забирайте все золото, а про меня забудьте.
        — Не пойдет. Я бы такую мразь сразу расстреливал. Знал бы, еще на льду кончил,  — жестко ответил Федор.
        Через какое-то время в комнатку ввалился боец из роты Федора, за ним два милиционера. При форме, на боку револьверы в кобурах. Увидели инвалида.
        — Доскакался, Михей!
        — Знакомая личность?
        — На базаре каждый день отирается. Чего натворил?
        — Золото в деревяшке, что вместо ноги, нес. Вот оно. Пишите опись и забирайте фигуранта вместе с золотом.
        Всего насчитали двадцать одно изделие, Федор и милиционеры подписали бумагу. Федор твердо знал, все сдать по описи надо, с золотом не шутят. А уже следующим днем к нему в казарму пришел начальник городской милиции. Осмотрел пустой, даже убогий кабинет Федора, хмыкнул.
        — У тебя закуска найдется?
        — Найду.
        Федор прошел на кухню, принес хлеба, две банки мясных консервов, несколько кусков сахара-рафинада.
        — О, да вы здорово живете!  — восхитился Тарас Григорьевич.  — Стопки давай или кружки.
        — По какому поводу?
        — Да ты что, забыл, старшой? Ты же с рыжьем Михея взял, теперь от срока не отвертится. Ночью обыск у него в доме делали, на грузовике добро вывозили. Представляешь — все стены картинами увешаны, одних шуб в шкафу три. Никак я его с поличным взять не мог. Чуял — гнилой мужик, но чувства к делу не пришьешь. А теперь посидит. За то и выпьем, за сотрудничество!
        Тарас достал из кармана бутылку водки, щедро плеснул в жестяные кружки. Чокнулись, выпили. Тарас ложку в американскую тушенку запустил, пожевал.
        — Вкусно. Мы в милиции такой жратвы не имеем.
        — Американская помощь, а может — английская. На банке надпись на английском.
        — Ты знаешь языки?  — изумился Тарас Григорьевич.
        — В училище изучали. Забыл почти все.
        — Во-во, я в школе немецкий тоже учил. А сейчас только три слова помню.
        Не спеша поллитровку допили.
        — Засиделся я у тебя. Хороший ты мужик, Казанцев. Однако же на службу пора. Закончится война, не будет разных шпионов, диверсантов, дезертиров. Перейдешь ко мне?
        Федор оторопел:
        — Я подумаю.

        Глава 9
        Засада

        Непейвода ушел, а Федор сидел и удивлялся. Немцы еще в Подмосковье, Калинин полтора месяца как освобожден. А люди думают, как послевоенную жизнь налаживать. Стало быть — не сомневаются в победе, уверены. В октябре еще, совсем недавно, настроения были другие. Сомневались — устоит ли столица. Да и не только наши люди боялись падения Москвы. Руководители иностранных государств выжидали. Те же турки, японцы. Пади Москва, яви миру свою слабость, и накинулись бы на Советский Союз в жажде успеть урвать кусок земли, не опоздать к разделу пирога, присоединиться к победителям. Выжидали и США с Англией. Стоит ли помогать с поставками по ленд-лизу? Пойдет ли помощь впрок? Контрнаступление наших войск заставило многие государства задуматься. А так ли силен Гитлер? Устоит ли против Сталина? Турки и японцы отложили вступление в войну на стороне Германии до лучших времен, союзники СССР решили активизировать помощь поставками вооружения. И у всех своя выгода. Американцы хотели поднять свою промышленность, создать рабочие места и в близкой перспективе разбогатеть. А как же? Война — это бизнес, ведь поставки по
ленд-лизу шли не только в СССР, едва не половина мира после окончания Второй мировой войны должна Америке осталась.
        Доллар стал мировой валютой. Великобритания, помогая СССР, выручала себя. Германия на время отложила операцию по захвату туманного Альбиона, так пусть измотается, обессилеет в борьбе с СССР, глядишь — не до острова будет. Выгоду поимели все, только Советский Союз заплатил самую дорогую цену — миллионы человеческих жизней, причем не самых худших — молодых и здоровых мужчин, цвет нации. А уголовники и прочее отребье выжили, отсидевшись в лагерях.
        За полтора месяца, что Федор вместе со своей ротой в Калинине провел, город немного узнал, по службе и личные знакомства завел. С каждым днем город понемногу восстанавливался после ожесточенных боев, оккупации. Стало работать проводное радио, в казарме повесили два черных больших рупора. Бойцы стали слушать сводки Совинформбюро, концерты Руслановой и Лемешева. Сводки с фронтов говорили о тяжелом положении, но не было уже ощущения безнадежности, надвигающейся катастрофы. Настроение у народа и бойцов лучше стало, бодрее, исчезло гнетущее состояние неуверенности.
        У Федора в кабинете телефон появился, с военного коммутатора, но и он жизнь облегчил. Можно было связаться с горотделом милиции, НКВД, горисполкомом. Начальник НКВД по своим каналам выбил для роты Федора грузовик. Полуторку получили с авторемонтного завода, латаную-перелатаную, но на ходу. Бойцы сами соорудили в кузове деревянный каркас, обтянули танковым брезентом.
        Его Федор за водку выпросил у помпотеха самоходного полка. Его натянули на каркас, получили крытый кузов. Теперь наряды на грузовичке развозили. Не дует и не мокнут под снегом или дождем, продукты на кухню удобно завозить, да и случись что, тревожную группу к требуемому месту подбросить быстро можно. Полегче жить стало.
        В середине февраля Федора вызвал к себе Осадчий. Несколько минут начальник горотдела УНКВД расспрашивал, как служит рота, есть ли насущные проблемы. А у кого проблем нет? С обувью плоховато в роте было, телогрейки пора завозить, весна на носу.
        — Ладно, теперь о деле,  — хлопнул ладонью по столу Осадчий.  — Получил достоверные данные, что завтра немцы забросят парашютами трех агентов. Подготовь десяток бойцов с оружием, не забудь маскировочные халаты.
        — Нет их у нас, мы не разведка.
        Осадчий засопел недовольно, написал на листке бумажки несколько слов, протянул Федору.
        — Получишь у нас на складе. Машину приготовь, чтобы заправлена была.
        — Куда поедем?
        — Перед выездом узнаешь.
        Пресловутая игра в секретность. Осадчий уловил на лице Федора тень недовольства.
        — Не обижайся, служба. Мы еще сами не знаем, будет ли выброска. Вдруг непогода, скажем, снегопад или сильный ветер.
        — Не проще было бы сбить самолет над нашей территорией?
        — Э, брат! Проще, но не лучше. Немцев допросить надо — к кому шли, все связи, явки, цель задания. Сам понимать должен.
        — Дорога-то хоть до деревни этой расчищена? Снега везде по колено.
        — Нельзя ее чистить. Всю зиму не чистили, и вдруг нате вам. Выброску отменят.
        — Тогда машина не пройдет.
        — Не твоя забота, старлей. Готовься.
        Федор получил на вещевом складе пачку маскхалатов, фактически комбинезонов, отдельно штаны, отдельно куртка. Водитель забрал их в кабину.
        В казарме Федор пробежался глазами по списку личного состава. А чего мудрить? У кого автоматы, те и поедут на задание. Командирам взводов приказал — на завтрашние сутки автоматчиков в наряд не задействовать, для них особое задание будет.
        На следующий день, после ужина, Федор сам проверил оружие у бойцов — вычищено ли, смазано ли, да снаряжены ли магазины? На всякий случай, пока бойцы маскхалаты надевали, взял у старшины пару гранат «Ф-1», сунул в карманы. С пистолетом много не повоюешь. Бойцы в полной готовности ждали в казарме, Федор находился у телефона. Звонок раздался неожиданно, в восемь вечера.
        — Пусть твоя команда к мосту через Тверцу выезжает. Ожидайте нас.
        — Так точно!
        Уже на бегу шапку-ушанку надел, поправил ремень.
        — Бойцы, в машину!
        Водитель уже в грузовике сидел, периодически прогревал мотор. Система охлаждения с водой, а не с антифризом, как сейчас. Не усмотрел — разморозишь радиатор или блок цилиндров, тогда беда. По городу ехали быстро. Улицы от завалов разрушенных домов расчищены. У КПП перед мостом остановились, поджидая машину НКВД. К знакомому грузовику сержант подбежал.
        — Товарищ старший лейтенант, на посту номер три все спокойно, без происшествий.
        Привыкли на постах, что вечером Федор их проверяет.
        — Добро, продолжайте службу.
        Бойцы в кузове не балагурят, как обычно. Чувствуют, необычное дело сегодня, вероятно — опасное. К машине сзади подкатил «козлик», из него лихо выпрыгнул Осадчий, подбежал к грузовику.
        — Готов?
        — Готов.
        — Следуй за нами.
        Сначала переехали на другой берег Тверцы, попетляли по району, затем выбрались на грейдер, ведущий на восток, но вскоре и с него свернули. Тут дорога уже паршивая пошла. Местами видно ее, потом изрядный участок под снегом, а в низинах и вовсе сугробы. Если бы не следы санные и копыт лошадей, так и вовсе дорогу из вида потерять можно.
        На обеих машинах по одной фаре, да еще через узкую щель светят, еле на двадцать метров видно. По следу «газика»-вездехода полуторка ротная шла уверенно, подбуксовывая в низинах. В одном месте, перед деревянным узким мостом, и вовсе забуксовали, но бойцы грузовик вытолкали. «Козлик» через километр к лесу свернул, полуторка рядом остановилась. Осадчий выбрался из армейского вездехода, глядя на него и Федор.
        — Дальше ехать нельзя, пешком.
        Федор скомандовал:
        — Выйти из машины, строиться!
        Бойцы построились шеренгой. Осадчий бойцов осмотрел, повернулся к Федору.
        — Идите цепочкой за мной. Не курить, не разговаривать. В указанном месте развернуться цепью, лежать тихо. Если агенты приземлятся, никаких действий не предпринимать. Если сведения верны, у них свой человек на хуторе, к нему пойдут. По моему сигналу окружить.
        — Штурмовать будем?
        — Если не сдадутся, тогда придется. Не хотелось бы, живьем хоть одного взять надо.
        Осадчий посмотрел на часы.
        — Время! Идем.
        И пошел первым. Здесь была узкая протоптанная тропинка в снегу. Видимо, деревенские по ней ходили в город. Миновали поле, подошли к посадке. Деревья голые, на верхушках снег. Осадчий поднял руку, Федор продублировал. Бойцы замерли. Осадчий повернулся к Федору.
        — У посадки в цепь и ложитесь.
        — Понял.
        Бойцы улеглись на снег. Федор Осадчего понял. На фоне темной посадки бойцы не так будут выделяться. Хоть и в маскхалатах, а оружие черное, ремни, подсумки для магазинов запасных.
        Федор занял место рядом с бойцами, Осадчий прошел по полю вперед и исчез из вида. Федор в шинели был, а Осадчий в белом овчинном полушубке и такой же шапке, а не хуже маскхалата со снегом сливается. Лежать пришлось долго, часа полтора. Погода тихая, ясная. Ветра нет и звезды на небе хорошо видны.
        Послышался звук моторов в вышине, едва-едва. Если бы Федор не знал о парашютистах, внимания не обратил. Самолет пролетел дальше на восток. Не этот или хитрит летчик?
        В начале войны и наши, и немецкие летчики ошибку делали. Сбросят десант или разведчиков, диверсантов, сразу на обратный путь ложатся. Наблюдатели с земли, хоть те же посты ВНОС (служба наблюдения и оповещения) сразу понимают, где место выброски. После нескольких неудачных выбросок пилоты поумнели. Сбрасывали парашютистов и следовали прежним курсом, разворачиваясь на обратный путь далеко, километров через тридцать-пятьдесят.
        — Смотрим вверх! Передай по цепочке!  — шепнул Федор ближнему бойцу.
        Бойцы молодые, интересно на парашютистов вблизи посмотреть, головы вверх задрали. Через несколько минут в черном, звездном небе показались белые пятна, довольно быстро приближающиеся. Два парашюта недалеко друг от друга, а три подальше, видно, спрыгнули не одновременно или ветром на высоте раскидало. Как же так? Осадчий о трех агентах говорил, а парашютов пять! Если огневой контакт будет, еще неизвестно, чья возьмет. Диверсантов на стрельбе натаскивают, и хоть его бойцов вдвое больше, стреляли они несколько раз, навыка мало. Федор забеспокоился, а вышло — зря, поторопился. Под двумя парашютами не люди оказались, а груз, в объемистых мешках. Едва приземлившись и отцепив привязные ремни подвесной системы, немцы кинулись к парашютам с грузом, отцепили, собрали парашюты. Не закопали в снег, с собой понесли, чтобы следов высадки не оставлять. Федор и бойцы наблюдали за происходящим. Темновато, но на белом фоне снега видно.
        Потом немцы сориентировались по компасу, двинулись к хутору, который был не близко, километра полтора. Сначала груз волоком тащили, потом оставили. Нести парашюты и тащить одновременно груз — тяжело. Мешки бросили, прошли к хутору. Некоторое время их видно не было. Федор забеспокоился, почему Осадчий никакого сигнала не подает? Немцы уже на хуторе. Видимо, с поличным взять хотел, потому что немцы вернулись, взялись за лямки парашютных мешков. Двое тащили, а один еловой или сосновой веткой следы заметал. Немцы скрылись из вида, как будто и не было никого — ни людей, ни груза, ни парашютов.
        Парашютные мешки были созданы люфтваффе для забросок в тыл. Из прочного брезента, со шнуровкой, могли вмещать от ста и до трехсот килограмм груза, не промокали. Шнуровкой утягивались для компактности. Федор такой однажды видел, оценил продуманность и качество.
        Осадчего не было долго, после приземления парашютистов часа три прошло. Бойцы на снегу уже замерзнуть успели. В неподвижности на снегу лежать, хоть и мороз небольшой, удовольствие не из больших. Наконец движение на тропинке. Федор всмотрелся — Осадчий. Начальник горотдела подошел.
        — Прикажи своим — идем по тропинке, метров за сто до хутора расходимся цепью. Окружаем, сжимаем колечко. Там они все, на хуторе. Надо не дать ни одному уйти. Одно плохо — собака там. Хозяин ее в будке запер. Чтобы не гавкала почем зря. А как гости в избу прошли, выпустил. Слышал я — цепью гремит. Мне круг пришлось делать с подветренной стороны, чтобы не учуяла раньше срока.
        — Окружать будем — учует, услышит, голос подаст.
        — Ты можешь другое что предложить? То-то. Лишь бы не ушли. Задание у них есть — в Калинине или в Москве. Что им на хуторе делать? Мешки видел?
        — Видел, два больших.
        — Для рации такие большие не нужны. Думаю, взрывчатка.
        — Если упертые попадутся, всю избу разнести могут.
        — А то я не понимаю. Людей маловато для такой операции.
        — Я мог и роту взять, да город оголять нельзя. За такое по головке не погладят.
        — Пора идти. Немцы, если это немцы, а не наши, отогрелись уже, с хозяином чай гоняют.
        Шли цепочкой по тропинке. Когда уже хутор — изба, амбар, сарай, баня, коровник — стал виден отчетливо, Федор приказал:
        — Окружаем с обеих сторон кольцом, сходимся к забору. Первыми стрельбу не открывать, а начнут первыми, бить на поражение. Пошли!
        Бойцы по снежной целине расходиться стали. Собака услышала шум, гавкать стала, отрабатывая хозяйский харч. Очень не вовремя! И заткнуть рот ей нельзя, если только пристрелить, но пока нельзя. Очень бы пригодился пистолет с глушителем, но в СССР производился малыми партиями только глушитель «Брамит» для револьверов «наган». Федор о таком слышал, но не видел ни разу. После операции стоило поговорить на эту тему с Осадчим.
        Скрипнула дверь, на крыльцо вышел хозяин, цыкнул на пса. Со света в темноте не видно ничего. Хозяин постоял, пригляделся, охнул, юркнул в дверь. Видимо, узрел фигуры бойцов, понял грозящую опасность.
        Осадчий, как и Федор, осознали, что обнаружены.
        — Вперед!  — скомандовал Осадчий и уже на бегу достал пистолет.
        — Бегом к хутору!  — приказал бойцам Федор.
        Обнажил ствол, скачками по снегу, так легче, рванулся вперед. До хутора уже рукой подать, полсотни метров. В избе свет погас. И почти сразу звон выбиваемого стекла, два подряд пистолетных выстрела. Парашютисты решили не сдаваться, открыли огонь. Кто-то из бойцов дал короткую очередь в окно. Окна в избе маленькие, как амбразуры. А стены из толстенной сосны, такие винтовочной пулей не пробьешь, не то что автоматной. Из соседнего окна длинной очередью ударил немецкий автомат.
        — Ложись!  — крикнул Федор.
        Теперь стреляли из всех окон. Пес от страха забился в конуру, замолчал. Федор пополз в сторону. Там баня стояла, перекрывая сектор обстрела из окон. Под ее прикрытием можно подобраться ближе. За Федором пополз боец. Тоже понял, там мертвая зона. Федор ногой ударил по заборчику из жердей, выломав несколько. Хлипковатый забор, только для защиты огорода от мелких вредителей, вроде зайцев, посягавших на хозяйский огород. От бани до крыльца десяток шагов, только преодолеть их невозможно. Агенты стреляют расчетливо, точно. Но автомат у них, судя по звукам стрельбы, один, у других — пистолеты. С короткостволом в цивильной одежде внимания не привлечешь. Грохнул выстрел из ружья, почти сразу вскрик раненого бойца. Вот же сволочь! С началом войны, по указу, все граждане страны должны были сдать в милицию радиоприемники и охотничьи ружья. Этот не сдал, припрятал. А на короткой дистанции выстрел картечью не менее результативен, чем автоматная очередь.
        Федор приметил, из какого окна из ружья стреляли. Вытащил из кармана «лимонку», как бойцы называли оборонительную гранату «Ф-1», выдернул чеку и метнул в окно. Ахнуло здорово. Вылетели оконные рамы, где они еще оставались, по лицам прошлась ударная волна. Стрельба из дома стихла.
        — Вперед!  — крикнул Федор и сам рванулся к крыльцу.
        Успел взбежать по лестнице, дернул дверь, а она заперта изнутри. Дверь толстая, дубовая, от удара ногой не шелохнулась. Добротно сработана. А через забор перемахивали или, ломая жерди, забегали во двор бойцы.
        — Всем за баню или сарай!  — приказал Федор.
        Сам приладил гранату в массивную дверную ручку, выдернул чеку и сиганул с крыльца, закатился под его боковую стенку. Взрыв! Федора немного оглушило, хотя он те четыре секунды, что запал горел, времени не тратил. Успел уши руками прикрыть и открыть рот. Так есть шанс сберечь слух, так делали артиллеристы вблизи орудий.
        Взрывом дверь сорвало с петель, посекло осколками. Из дверного проема дым валит. И тишина, никакой стрельбы. Подобравшийся сзади к Федору Осадчий приподнялся, крикнул:
        — Выбросить через окна оружие! Выходить с поднятыми руками!
        Ни звука в ответ.
        — Не должно быть. Второй «лимонкой» только дверь сорвал. А первой в окно, где хозяин с ружьем был. Других не должно зацепить. А, черт!
        Осадчий вскочил. Он отвечал за проведение операции, а она, похоже, срывалась. Виктор Матвеевич, перепрыгивая ступеньки, взлетел на крыльцо, крикнул в сени:
        — Сдавайтесь! Стрелять не будем, выходите без оружия.
        Снова тишина. Потом в своей конуре стал подвывать пес. Смерть хозяина учуял или от страха? Федор тоже поднялся на крыльцо, за ним два бойца, держа наготове автоматы. В доме дымом пахнет, света нет. Осадчий и Федор фонари включили. На кухне, где русская печь стояла, обнаружили убитого хозяина. Лет пятидесяти, с бородой, рядом двустволка валяется. Точно хозяин, не агент. Первого агента в спальне обнаружили, убит пулей в голову. На подоконнике немецкий «МР 38/40». В горнице второй агент, тоже убит. Оба в летных меховых комбинезонах, на ногах унты. Тепло оделись, чтобы не замерзнуть в полете и при приземлении. Оба молоды, лет по двадцать пять. Весь дом обошли, нет нигде третьего.
        — Твои бойцы его не упустили? Вдруг через окно ушел?
        Федор голову в окно высунул.
        — Бойцы, никто дом не покидал?
        — Никак нет.
        После поисков обнаружили ляду, иначе — люк, ведущий в подвал. Откинули. Федор крикнул:
        — Выходи!
        Тишина. Он фонариком посветил. Запасы картошки и лука в связках. Тут спрятаться негде. Федор забрал у бойца автомат, дал очередь по потолку, по диагонали, от угла к углу. Наверху сразу движение послышалось. Вот он где прячется. Осадчий в сени метнулся, видел там лестницу на чердак. Через дверь сделал два выстрела.
        — Хочешь жить — выходи! Даю пять минут, потом избу подожжем. Сгоришь живьем!
        Изнутри послышалось на русском:
        — Не стреляйте, выхожу!
        — Руки вытяни. Чтоб я их видел,  — приказал Осадчий.
        С чердака стал спускаться третий агент. Сначала руки в проеме показались, потом он сам. Одет, как и убитые двое. Как только спустился, бойцы руки заломили.
        — В комнату его!
        В горнице нашли керосиновую лампу, зажгли фитиль. Сразу относительно светло стало. Осадчий на стул уселся.
        — Кто, с каким заданием заброшены, где груз, который с вами сбросили? Отвечай, сука!
        И по столу рукоятью пистолета стукнул, для убедительности.
        — Русский я, Иван Хворостов, в плен попал к немцам.
        — Продался!  — не выдержал Осадчий.
        Пленный агент не сводил глаз с пистолета, и Осадчий убрал его в кобуру.
        — Зачем забросили? Цель?
        — Мост железнодорожный взорвать через Волгу.
        — Опа-на! Там же охрана есть!
        — У хозяина, Терентием его звать, там племянник служит. Хозяин сказал, он поможет.
        — Взрывчатка в мешках?
        — Да.
        — Не мямли, где мешки?
        — В баню отнесли. Хозяин сказал — от греха подальше.
        — Больше ничего сказать не хочешь?
        — Не-е-ет.
        — В городе агентура есть? Должны были на кого-либо выйти?
        — Связник на станции. Кто, ей-богу, не знаю. Старший группы проговорился.
        — А связь?
        — У нас рация была. После акции мы должны были к линии фронта у деревни Прошкино выйти. Там нас встретить должны были.
        — Так! Забираем мешки и едем в город. Свяжите его!
        — А трупы?
        Видимо, Осадчий на радостях, что агента живым взяли, так торопился его допросить, что забыл о том, что избу и постройки обыскать надо, могут найтись интересные улики. Хозяину, понятное дело, уже статью об измене родине не пришьешь. Для Осадчего быстрый допрос агента тоже важен. Если агент раскололся, надо его дальше разрабатывать, радио в разведцентр отстукать, что высадка прошла нормально, подельников брать, пока о стрельбе на хуторе не узнали и не разбежались.
        Федор вышел из избы.
        — Раненые и убитые есть?
        — Кормухин ранен в ноги, а Федорцев убит.
        — Перевяжите и обоих в грузовик.
        На крыльцо вышел Осадчий.
        — И оба мешка пусть несут.
        На каждый мешок два бойца нужны, тяжелые они. Да своего раненого и убитого нести — уже четверо. Получается — все бойцы задействованы. Федор отдал распоряжения. Бойцы засуетились, потом потянулись цепочкой по тропинке в снегу. Хутор хоть и в отдалении, но деревни недалеко, и выстрелы, взрывы, деревенские слышали, разговоры пойдут.
        В «козлик» сели Осадчий и пленный. Бойцы в грузовик. Назад ехали быстро, путь в снегу проторен. У города Осадчий остановил машину, подошел к Федору.
        — Сначала мешки в горотдел завезем.
        — В первую очередь я раненого бойца в госпиталь доставлю.
        — Я приказываю!
        — А я не хочу бойца потерять из-за мешков. Пока агента допрашивать начнешь, мы подъедем.
        У Осадчего лицо недовольное.
        — Я рапорт подам.
        — Давай! Первым делом, как приедешь!
        Федор захлопнул дверцу.
        — Трогай!
        Грузовик на КПП проскочил, объехав очередь. Боец с пропускного пункта было выбежал на дорогу, кто тут такой наглый? Но, увидев знакомый грузовик и командира, отдал честь. Водитель гнал по рассветному городу. Госпиталей в Калинине было несколько. Подъехали к ближайшему. Федор забрал у бойца автомат и подсумок, бойцы дружно занесли раненого в приемный покой. На осмотр, на оформление документов ушло около получаса.
        От госпиталя сразу в отдел НКВД, бойцы мешки занесли в дежурку.
        — В казарму!  — приказал Федор.
        Бойцы замерзли, устали. Надо дать им возможность согреться, попить горячего чая, отдохнуть. Война — не санаторий, но людей беречь надо. Людской ресурс хоть и возобновляемый, но медленно.
        Сам только зашел в свой кабинет, повесил шинель на гвоздик, затрезвонил телефон.
        — Осадчий. Бери пару-тройку бойцов. Я оперативников на «козлике» на хутор высылаю осмотреть. А твои трупы агентов вывезут и находки, если таковые будут.
        — Слушаюсь!
        По званию они — Федор и Осадчий, равны, но начальник горотдела выше по должности, приходится исполнять приказы. Федор вздохнул, оделся, опоясался ремнем с кобурой. В казарме дневальный уже подъем объявил. Жаль, что водитель позавтракать не успел, отдохнуть. Но дело превыше всего. Федор позвал водителя за собой, прошел на кухню.
        — Дайте в котелок двойную порцию каши и хлеба.
        Федор рассудил, что когда на место приедут, водитель в кабине успеет подхарчиться. Прихватил трех солдат, из тех, что ночью в карауле не были, отдохнуть успели. И снова знакомая дорога. Когда прибыли, «козлик» уже на месте был.
        — Ты кушай и отдыхай. А вы со мной,  — это он водителю и бойцам.
        У самого голова после бессонных суток тяжелая. Да ладно бы просто не спать, а то ведь в передрягу попали. Дотопали до хутора. Там уже сновали трое оперуполномоченных НКВД.
        — Трупы мы осмотрели, грузите в машину,  — распорядился один из них.
        — Бойцы, за руки, за ноги тела и в машину.
        Федор в избе уселся, все же здесь теплее, чем на улице, хоть дверь сорвана и тепло от печки выдуло уже. Оперативники нашли на чердаке рацию, собрали в мешок тетрадки, три книги, они могли служить для шифрования. Оперы работали шустро, видно — навык был.
        Потом старший из них распорядился:
        — Ты осматриваешь баню, а ты — сарай. Я посмотрю в подвале.
        Люк в подвал так и был открыт. Старший у люка замешкался, налаживая фонарь. А двое оперов уже вышли, и вдруг хлопок. Опер, а за ним Федор, кинулись во двор. Из распахнутой двери бани шел серый дым, оперативник лежал на пороге. Когда подбежали, он вздохнул пару раз и испустил дух.
        Федор заглянул в дверной проем. За порогом тонкая проволока валялась. Понятно, хозяин ловушку для чужих устроил — гранату на растяжке. Сам через проволоку переступал. А оперативник ногой зацепил случайно. Нелепая смерть, офицер еще молодой. И где? В тылу, где боевых действий нет. Федор посчитал, что эта смерть вызвана плохой подготовкой оперативного сотрудника. Беспечность, отсутствие опыта, а еще уверенность, что он в своем тылу, ничего случиться не должно, агенты уже уничтожены. Только цена заблуждения оказалась велика. Оперативники начали щупать пульс, но какое там!
        После происшествия оперы стали перестраховываться. Распахнули дверь сарая, шарахнулись в сторону. Через несколько минут подошли, посветили фонарем и только тогда вошли. Все же, вопреки поговорке, человек учится на своих ошибках.
        Федор сжалился над собакой. Если хозяин предателем оказался, при чем здесь пес? Отстегнул ошейник, а собака сразу рванула через прореху в заборе.
        — Зачем отпустил?  — недовольно заметил опер.
        — Ты ее кормить будешь приезжать? Сдохнет от голода, жалко.
        — Людей жалеть надо, а не живность.
        Федор в перепалку вступать не стал, бесполезно. Животные в войну не меньше людей страдали. Армейские лошади гибли при обстрелах, голодали, когда зимой корма не хватало. Служебные собаки подрывались на минах, подрывали немецкие танки, погибая сами. А сколько собак-санитаров ранены были или убиты на поле боя? Да кто их считал, если своих воинов при отступлении не могли захоронить, сообщить близким, сделать на карте отметку. По мнению Федора, человек, не понимающий животных, неспособен сочувствовать людям. Атрофировалось у таких данное чувство, а может, уродился таким.
        Все собранное на хуторе, а также труп убитого офицера погрузили в грузовик. Офицеры госбезопасности в «козлик» уселись.
        — Куда трупы везти?  — перехватил Федор.
        — Нашего — в отдел. Похороны надо организовать, а немцев — в судмедэкспертизу, она при морге.
        Пока развезли всех и все, вечер настал. Федор, вопреки обыкновению, посты проверять не пошел. Больше полутора суток на ногах и ни разу не поел.
        Однако по возвращении в казарму Федора и бойцов ждал приятный сюрприз. Повара каждому оставили по котелку — макароны по-флотски, закутав в одеяло, чтобы не остыли. А чайник с кипяточком всегда на печи стоял, грелся. Бойцы и Федор поели, спать улеглись.
        Проснулся он уже утром, от крика дневального.
        — Рота, подъем!
        И тут же голос старшины:
        — Чего орешь, как оглашенный? Командир отдыхает. Надо было тебя в грузовичок на сутки определить.
        — Товарищ старшина, я же по уставу, как положено,  — оправдывался дневальный.
        — А голова на что? Или ты ею только кушаешь?
        Федор поднялся, сделал разминку, побрился. За два дня щетина отросла жесткая. А командир подчиненным пример подавать должен. Воротни-чок свежий подшил, к завтраку вышел, как новый пятак.
        А потом направился пешком с двумя бойцами посты контролировать. Машина за продуктами поехала — хлеб с пекарни доставить, картошку и крупы, сахар и соль с продовольственного склада. Рота съедала за день много.
        Не успели дойти до вокзала, как недалеко стрельба послышалась.
        — За мной!  — приказал Федор и побежал на звуки выстрелов. Солдаты затопали за ним.
        Стреляли за выходными стрелками станции. Выбежали к железнодорожному мосту, а там мелькают офицеры госбезопасности. Издалека заметно по околышам фуражек василькового цвета. Федор на шаг перешел, восстанавливая дыхание. У входа на мост, у сторожевой будки, Осадчий и двое оперативников, которые вчера на хутор ездили.
        — Здравия желаю,  — козырнул Федор.
        — Привет.
        — Что за стрельба?
        — За племянником убитого хозяина хутора приезжали, хотели взять.
        — С успехом поздравить?
        — Разуй глаза! Он опера застрелил и сам застрелился!
        Осадчий сплюнул. Повод для расстройства у него был. Двоих подчиненных потерял за сутки. Сам виноват, глупо поступил. На посту племянник со штатным оружием был. Надо было домой ехать, брать его там. Хотя… не факт, что у него дома оружия не было.
        Осадчего за потери по головке не погладят, вину может загладить поимка немецкого агента из группы.
        Федор вернулся на станцию по путям. Это происшествие к нему отношения не имеет. Каждую операцию тщательно готовить надо, просчитывать варианты, чтобы потерь избежать. Осадчий же действовал прямолинейно. Удостоверение НКВД вовсе не бронежилет, от несчастий не уберегает. Для некоторых васильковый околыш, как красная тряпка для быка.
        К полудню обошли большую часть постов. Бойцы, сержанты и взводные службу знали, все шло по отработанной схеме.
        Оставалось проверить последний пост и можно возвращаться в казарму. Бойцы на посту, увидев Федора, бросили самокрутки. Чего боятся? В карауле, на часах, по уставу курить, принимать пищу, общаться с посторонними — запрещено. А у них — пропускной пункт.
        — Как служба идет, бойцы?
        — Нормально, товарищ командир роты. Происшествий нет.
        Нарядом из трех бойцов командовал сержант. Мимо по дороге на Волынское кладбище ехала повозка. Вроде ничего особенного. Впереди, рядом с лошадью, возчик идет, держит кобылу под уздцы. На подводе гроб со скромным бумажным венком, за подводой две женщины идут. Кладбище в пределах видимости, туда и направляются. Проехали, да и проехали, беда у жителей, кто-то из близких умер. Однако, как увидел потом Федор, повозка с усопшим проехала мимо поворота к кладбищу. В городе было еще одно кладбище — Единоверческое, но оно в другой стороне. Более чем интересно.
        — Бойцы, за мной, бегом!
        Подвода уже в метрах трехстах была, еще немного и скрылась бы из вида. Догнали. Федор еще издали закричал:
        — Стой!
        Возчик услышал, остановил лошадку. Федор и бойцы пару минут дыхание переводили.
        — Документы ваши, граждане!
        Женщины средних лет обиженно губы поджали, но паспорта достали. Федор их просмотрел. Все в порядке — серия, номер, прописка, даже скрепки. Одно время немцы с документами засланных агентов переборщили, на чем «засланцы» попались. В наших документах скрепки из обычной стали, а немцы из нержавеющей проволоки поставили, как привыкли на своих делать. Наши солдаты и командиры документы в нагрудных карманах носили, потели летом, скрепки налетом ржавчины покрывались. А фальшивки сами потертые, а скрепки — как новые, блестят. Поэтому на мелочи проверяющие обращали внимание.
        Уже отпустить хотел, извинившись, горе у людей все-таки. Но как бес под руку толкнул. Подошел к гробу, взялся за крышку. Женщины заголосили.
        — Люди добрые, что же это делается? К покойнику уважения никакого! Куда власть смотрит! Мы жаловаться будем!
        Если Федор опростоволосится сейчас, дамочки во все инстанции жаловаться будут. Но он все-таки сдвинул крышку в сторону, взялся за руку усопшего. Теплая. У покойного, да в зимнюю пору, ледяной быть должна.
        — Если позволите, я покойника воскрешу,  — повернулся к женщинам Федор.
        Те голосить перестали, замерли.
        — Эй, как там тебя! Вставай, не то при мне тебя в могилу опустят, а бойцы закопают. Не женщинам же за лопаты браться.
        Федор уже ерничал открыто. «Покойный» открыл глаза, сел в гробу. Старушка на другой стороне улицы, с интересом наблюдавшая за инцидентом, от увиденного перекрестилась, быстро засеменила прочь. То-то разговоров с соседками будет!
        — Вылазь, документы давай!  — приказал Федор.
        Усопший лихо выбрался из гроба, жаль — свидетелей чудесного воскрешения на улице больше не было.
        — Нет документов,  — угрюмо, даже с ненавистью глядел на Федора «покойник».
        — Как в гроб попал, куда ехал?
        Бойцы стояли рядом в изумлении. Никто подумать не мог, что в гробу живой человек, все это нелепый маскарад.
        — В деревню. Дезертир я. Поезд на станции остановился, я за водой пошел, кипятка набрать. А эшелон мой ушел.
        — Женщины кто?
        — Родная тетка и соседка ее.
        — Укрыть, значит, хотели дезертира.
        — От поезда отстал,  — канючил дезертир.
        — Товарищи твои на фронте, а ты спектакль устроил. Правдоподобный, бойцы вон мои изумились.
        — Что мне теперь будет?
        — Это как трибунал решит. Но мало не дадут, это точно. Шагай!
        Дезертира трясло. От нервного напряжения или от холода, непонятно. В гробу он лежал в костюме с чужого плеча, великоватом. В форме хоронили только военнослужащих. А он от армии откреститься хотел. К таким Федор относился с брезгливостью, неприязнью. Если ты мужчина, то должен с оружием в руках защищать свою землю, свой народ, от врага. А кишка слаба — надень женскую юбку, чтобы видели все, чего ты стоишь.
        Так и привели трясущегося дезертира в горотдел НКВД. На фронте дезертирами занимались «особисты», военные контрразведчики. С такими разговор был короткий, расстрел перед строем своих сослуживцев. Как урок, в назидание. Только такими жесткими мерами можно было остановить дезертирство, навести порядок.
        В горотделе, едва только дезертир назвал свою фамилию и войсковую часть, сказали, что уже получили телефонограмму о его исчезновении из поезда еще неделю назад.
        Из горотдела Федор в казарму направился. Надо подхарчиться, отдохнуть немного. Вечером снова на проверку выходить надо.
        Поел, в кабинет зашел. Здесь он работал, тут же койка стояла. Зазвонил телефон. Федор вздохнул. Телефонный звонок почти всегда приносил тревоги или неприятности.
        — Казанцев у аппарата.
        — Осадчий приветствует. Как жизнь?
        — Бьет ключом. Дезертира сегодня в твою контору доставил.
        — Знаю уже, сам допрашивал. Я не по этому поводу звоню. Берия телефонировал, по делу о хуторе. Ну, ты понял, о чем я.
        Телефон хоть и военного коммутатора, но открытым текстом не все говорить можно.
        — Конечно.
        — Благодарность вынес участвующим, просил списки составить. Я твою фамилию вписал.
        — После своей? Или я не прав?
        — Не прав. Самолично не имею права, на то начальство есть.
        Поговорили еще немного, расстались по-доброму. О потерях при операции Осадчий умолчал. Скорее всего, потери с нашей стороны были поданы в рапорте или записке, как ожесточенное сопротивление немцев и проявленный героизм сотрудников НКВД. Какой героизм, если нет потерь?
        После ужина Федор, как всегда прихватив двух бойцов, вышел на ночную проверку. Следовал уже заведенным маршрутом, первым — железнодорожный вокзал. Тут почти всегда многолюдно. Но и силовых структур хватает, транспортная милиция, его бойцы. Военный комендант. И у каждого свои функции. Федор проконтролировал своих людей. Все в порядке, службу несут исправно. Вышел на перрон. Как раз из Москвы прибыл военный эшелон. На перроне толчея. Кто-то из солдатиков курит, разминает ноги, другие с чайником или котелком бегут набрать кипятка. Сейчас уже забыли, что это такое. А еще с дореволюционных времен рядом с вокзалом была будочка и два крана — с холодной водой и кипятком. Проезжающий пассажир всегда мог набрать в какую-то емкость кипятка, заварить чаю. К эшелону сразу подошли желающие уехать. Приказами по Наркомату обороны брать попутчиков строжайше запрещалось. Но иногда военных, у кого документы в порядке, брали старшие вагонов. Как не помочь своему брату-армейцу, у каждого на гимнастерке нашивки за ранения и медаль блестит? А гражданских часовые от вагонов отгоняли. Обычная суета. Мимо Федора прошли
четыре солдата, вернее, сержант и трое солдат. Группа уже затесалась в толпе, как до Федора дошло. У этих солдат вещевые мешки за плечами, причем туго набитые и тяжелые, лямки в плечо врезались. Солдаты из эшелона выскакивали налегке — покурить, набрать воды. Зачем им сидоры? У рядовых, следующих на фронт, личных вещей практически нет. Бритвенные принадлежности, мыла кусок, полотенце, носки шерстяные домашние. И сидор от такой скромной поклажи тощий — веса два кило. Федор обеспокоился. Надо проверить.
        — Бойцы! Прочесываем перрон. Ищем сержанта и трех бойцов. Все в ватниках и сидоры за плечами. Справа от меня, дистанция пять метров.
        Прошли перрон. Толчея большая, но искали внимательно. Не обнаружили.
        — Стоять у входа на вокзал, наблюдать.
        Федор к бойцам пропускного пункта подошел.
        — Сержант, а трое бойцов в ватниках, с сидорами, не проходили в город?
        — Никак нет.
        Федор зашел в отдел транспортной милиции, что на вокзале был, известил дежурного, чтобы милиционеры при встрече досмотрели группу. Сам еще раз прошел по вокзалу. Зал ожидания невелик, за десять минут осмотрел. Нет группы, как испарилась. Может, на других путях еще эшелоны стоят? У кабинета военного коменданта станции очередь из военнослужащих. Федор протиснулся, показал удостоверение.
        — На станции военный эшелон стоит, со стороны Москвы прибыл. А другие эшелоны прибывали?
        — Три часа назад поезд ушел, больше не было.
        — Понял, спасибо.
        Федор стал раздумывать, выйдя на перрон. Не могли же солдаты провалиться сквозь землю? Если пошли по пути через другую сторону от станции, так там пакгаузы, водокачка, везде охрана, не пройти. У выходов по станции, если по рельсам идти, с обеих сторон стрелочники, милицейский пост. Беспокойство Федора нарастало. Себя казнил — почему не досмотрел сразу, не проверил?
        — Бойцы — за мной!
        Быстрым шагом от вокзала в сторону выходных стрелок. Надо поговорить со стрелочником, милиционером, не проходили три солдата? Первый и неожиданный сюрприз ждал в будке стрелочника. Пожилой железнодорожник лежал на полу, мертв. Убит ножом в сердце. Удар единственный, точный. Так действуют люди подготовленные, профессионалы. Милиционера Федор искать не стал, потеря времени. Сразу понял, куда группа направилась — к железнодорожному мосту. Он рядом.
        — Бегом!
        И сам рванулся вперед. Уже на бегу крикнул:
        — Оружие — к бою!
        Достал пистолет из кобуры, передернул затвор. Немцы, не получив сигнал от ранее заброшенной группы, ликвидированной на хуторе, продублировали заброску, но уже по другим каналам. Поняли — первая группа провалилась. А мост надо уничтожить, объект стратегического значения, через него идут поезда с техникой и личным составом на север и северо-запад страны. Уничтоженный мост на месяцы сорвет подвоз войск. Конечно, можно доставлять войска по дорогам. Но, учитывая почти полное отсутствие дорог, распутицу, сделать это было сложно. Надо задействовать большую массу автомашин, а РККА была моторизована слабо. А кроме того, на марше вырабатывался ресурс техники. Достаточно сказать, что пальцы танковых гусениц приходили в негодность, скажем, на «Т-34», уже через пятьсот километров пробега. Не было в 1941 —1942 годах еще в массовом танковом производстве легированных сталей для высоконагруженных деталей. Вот и получится, что после марша по дорогам, танки или самоходки должны будут ремонтироваться, а не вступать с ходу в бой.
        Мост был из железных пролетов, покоящихся на каменных быках. Быки взорвать сложно, для этого тонны взрывчатки нужны, а пролеты обрушить, так и двадцати килограммов на каждый хватит. Только разрушить все быстро и просто, а восстановить сложно. На то и был расчет. С обеих сторон моста на берегах, были будки, где располагались посты охраны.
        Федор с бойцами добежали до будки, распахнули дверь — пусто. Скорее всего, постовой убит, а тело могли сбросить вниз, с крутой и высокой насыпи. Далеко впереди, на мосту, неясное движение, легкое постукивание. Не иначе — диверсионная группа уже минирует пролет.
        Федор терять времени не стал, счет уже идет на минуты, если не секунды. Долго ли заложить под железные несущие балки взрывчатку, подсоединить к взрывателю провода, отбежать на безопасное место и произвести взрыв подрывной машинкой? А если диверсанты фанатики-самоубийцы, то могут подорваться вместе с собой. Или, если поймут, что окружены и другого выхода нет. Пойманного на месте преступления диверсанта все равно расстреляют. Стоит уложить на взрывчатку гранату и вырвать чеку, как сдетонирует взрывчатка и заморачиваться с проводами, подрывной машинкой не надо.
        — Огонь!  — приказал Федор и сам сделал несколько выстрелов в неясные тени на мосту.
        Федор или кто-то из бойцов точно попали, раздался вскрик. Один из группы точно ранен.
        — Вперед!
        А навстречу выстрел, еще один. Федор на секунду приостановился, сам сделал несколько выстрелов по вспышкам. Неприцельно, потому что ни мушки, ни целика в темноте не видно.
        В ответ снова вспышки, но стрелял уже один, а не двое. Рядом громыхнули винтовки бойцов. По мосту в темноте бежать сложно, опасно. Настил не везде плотный, запросто ногу подвернуть или сломать можно. Но пока везло. Со стороны станции, где уже услышали стрельбу, раздались тревожные трели свистков. Стало быть — прибудет помощь, но это время, которого уже нет.
        Добежали до места, где лежали два тела. Один еще шевелился, будучи раненным. Федор добил его выстрелом в голову. Не жестокость и беспощадность им руководила, а фронтовая мудрость. Не оставляй раненого противника за спиной. Кто не выполнял, зачастую погибал сам.
        Двое убиты, где еще два?
        — Самохин, на ту сторону моста! Заметишь движение, сразу стреляй.
        Боец убежал. Где еще двое? Снизу, из-под пролета — шорох. Как раз из того места, где два пролета подходят к мосту, опираются на него. Федор лег на деревянное покрытие, через широкую щель посмотрел вниз. Угол обзора мал. Федор просунул в щель руку с пистолетом, вывернул ее на звук, наугад выстрелил трижды. В кого-то попал, раненый не удержался, вскрикнул. Ага, значит, третий там, под мостом, а может, и двое.
        — Будь здесь,  — приказал Федор бойцу.
        Сам метнулся к быку, на каждый опирались две соседние фермы. В этих местах всегда были лестницы металлические, ведущие под конструкции, для их осмотра. Таким же путем под пролет забрались диверсанты. Федор стал спускаться по лестнице. Очень неудобно, пришлось пистолет в кобуру вернуть. Сразу под лестницей решетчатая железная площадка и настил, ведущий под фермы. Федор фонарь включил. Твою мать! «Сержант» уже приладил к взрывчатке, заложенной под балки, стальные провода и взялся за подрывную машинку. От балки вниз свисала веревка. Стоит ему соскользнуть по ней вниз, на лед, отбежать в сторону и можно подрывать. До диверсанта несколько шагов. Если он успеет ухватиться за веревку, Федору ничего не удастся сделать. И он кинулся на агента, сбил его с ног. Подрывная машинка выпала из рук диверсанта. Оба сцепились в жестокой схватке, Федор сначала бил кулаком, диверсант отвечал ударами. Ногами они столкнули с помоста подрывную машинку вниз, но она не упала на лед, а повисла под ним, запутавшись в проводах. «Сержант» среднего роста, но жилистый, подготовка хорошая. Федор рукой до пистолета дотянулся.
Достал, а выстрелить не успел. Диверсант приемом руку заломил, пистолет выпал. Борьба на самом краю площадки идет, внизу, метрах в двадцати — лед. Около быков проталины, вода чернеет. Диверсант нож откуда-то вытащил, лезвие блеснуло. Федор двумя руками в кисть руки, державшей нож, вцепился. Федор сверху на агенте лежит, диверсант ногами сбросить его с себя пытается. Кирзачами бьет больно. Вот он резко дернулся, Федор не удержался, полетел с помоста вниз, диверсанта за собой потянул, держа мертвой хваткой руку. Уже в полете отпустил и тут же удар, хруст ломающегося льда, обожгло сразу бок. А следом — ледяная вода. Шинель намокла моментально, на ногах сапоги, вниз тянут. Федор за кромку льда ухватился, а выбраться из проломленной полыньи не может.
        — Кислов!  — закричал он.
        По мосту загромыхали сапоги солдата. Он не бросился по лестнице на помост, побежал к берегу. По крутому склону съехал на пятой точке вниз, побежал по льду к Федору.
        — Стой! Не беги, ляг и ползком. А теперь замри, отстегни ремень от винтовки, брось сюда конец, а другой на запястье намотай.
        Федор ухватился за брошенный ремень, тоже обмотал по запястью, подтянулся, забросил одну ногу на лед. Стало легче, а то приходилось бороться за жизнь, ухватившись обеими руками за кромку льда. Течением его так и затягивало под лед.
        — Тащи!
        Боец упирался, но скользил по льду, да и легче он был, чем Федор. Но совместными усилиями удалось выбраться. Федор промок насквозь, пальцы не чувствуют ничего, замерзли. Как там диверсант?
        — Посмотри, что с немцем?
        Боец обошел вокруг проломленного льда, подошел к быку.
        — Готов, товарищ старший лейтенант. На рельс он упал грудью, насквозь, как на копье.
        После строительства, видимо, рельс со дна торчал. А может, и специально вбили в грунт, как ледорез, чтобы бык меньше повреждался.
        Двое наверху лежат убитыми, один на рельсе висит проткнутый. Где еще один? И почти сразу ответ. Грохнули два выстрела, один потише — пистолетный, второй громче — винтовочный.
        — Кислов, помоги на мост подняться.
        Федору дышать трудно, грудная клетка болит. Ребра повредил или мышцы отбил? Хорошо, лед непрочный попался, провалился, но удар смягчил, а под льдом вода самортизировала. Был бы лед толще, это как о бетонную стенку удариться.
        Но и так повезло, пару метров ближе к быку и, как диверсант, нанизался бы на рельс. Выбрались по крутому склону, заснеженному, кое-где обледеневшему, с большим трудом. С Федора вода ручьями течет, холодно стало.
        Вдали показался яркий свет прожектора, послышалось натужное пыхтение паровоза, потом перестук колес. К мосту подъезжал эшелон. Паровоз дал длинный гудок, въехал на мост. Обдал струйками пара из цилиндров, обдал жаром топки и котла, прогромыхал мимо. За ним катились грузовые вагоны, все тише и тише. Поезд втягивался на станцию, замедляя ход. Пришлось переждать.
        Как только мимо них проехал последний вагон, выбрались на рельсы. С другой стороны моста бежит кто-то.
        — Стой!  — закричал Кислов, щелкнул затвором.
        — Свои! Самохин я!
        Подбежал боец.
        — В меня стрелял боец в нашей форме. Вон — шинель продырявил под мышкой.
        — А ты его?
        — Не знаю. Я стрельнул, он упал.
        — Неужели не смотрел — убит, ранен?
        — Не-а.
        Федор повернулся к Кислову.
        — Держи фонарь, лезь по лестнице, под настил. Там взрывчатка, выдерни провода от взрывателя. Да, еще пистолет мой поищи, где-то там остался.
        — Есть!
        — Самохин, беги на станцию за подмогой.  — Но Самохин уйти не успел, как из темноты вынырнули несколько человек.
        — Стоять! Руки вверх, оружие на землю!
        — Свои, старший лейтенант Казанцев.
        Подбежал милиционер с револьвером в руке, рядом с ним бойцы его роты, что на пропускном пункте у вокзала были. А еще через несколько минут из переулка вынырнул «козлик», подъехал к рельсам. Из него выпрыгнули Осадчий и опер.
        — Кто стрелял?
        — Я и мои бойцы,  — козырнул Федор.  — Диверсанты, переодетые в советскую форму. Четыре человека. Стрелочника и постового ножами сняли. Успели взрывчатку под пролет у быка заложить. В последний момент я его обнаружил, врукопашную дрались. Упали с моста в реку. Диверсант мертв, мой боец Кислов под пролетом, провода с взрывателя снимает.
        — Отлично сработано! Веди, показывай.
        — Да он ранен, товарищ командир,  — подал голос Самохин.
        — Ах, так! Тогда сами осмотрим, а твои бойцы покажут и разъяснят. А ты давай в «козлик» и в госпиталь. Пусть доктора глянут.
        Федор в госпиталь поехал. «Козлик» трясло на выбоинах, в эти моменты боль простреливала. В госпитале, куда он раньше своего раненого бойца привозил, его осмотрели, сделали рентген.
        — Ну, что, голубчик! Одно ребро сломано, ушиб сильный. Тугое бинтование и покой на три недели минимум.
        Федору сделали тугое бинтование. Вроде полегче стало.
        — Спасибо, доктор.
        — Через два дня обязательно на перевязку. А где травму получили?
        — Упал неудачно.
        — Скользко, поаккуратнее надо, под ноги смотреть.
        — Непременно воспользуюсь вашим советом,  — откланялся Федор.
        Рассказать бы ему про диверсанта, которому не повезло, да нельзя. Ни к чему беспокоить мирное население страшилками.
        «Козлик» его дождался.
        — Куда едем?
        — К мосту.
        Милиционер, бойцы его роты уже успели собрать тела всех убитых. Зрелище не для слабонервных. У одного проломлена рельсом грудная клетка — огромная рваная дыра и мешанина ребер и легких. Второго, которого убил Самохин, расчленило поездом. Убитый пулей, он упал на рельсы, и его переехало железными колесами. Двое других выглядели получше. Подрывную машинку с проводами тоже достали, а вот для извлечения взрывчатки из-под ферм вызвали саперов. Вдруг диверсанты поставили ловушку? Осадчий светил фонарем, отдавал распоряжения. Бойцы стали обшаривать местность у моста, было непонятно, куда девался постовой железнодорожной охраны? Сбежал, убит, а тело сбросили с моста?
        Федор продрог во влажном обмундировании, обратился к Осадчему. Все же он здесь главный.
        — Разрешите взять вашу машину, до казармы мне надо, переодеться в сухое.
        — Езжай и можешь не возвращаться. Ты свое дело сделал. Что врачи говорят?
        — Перелом ребер, ушибы.
        — Еще легко отделался. Выздоравливай.
        Добравшись до казармы, Федор в своей комнате разделся, вытерся досуха, надел сухую и чистую форму, а промокшую развесил на веревке. С нее на пол капала вода. Ой, не высохнет шинель до утра! Достал из тумбочки фляжку водки, налил полстакана. Подумавши, долил его доверху. Выпил, закусил хлебом и перловкой с мясом.
        Кажется, потеплело внутри, а руки-ноги холодные. Улегся в постель прямо в форме, укрылся одеялом, угрелся. А переворачиваться больно. Но и неподвижно лежать — спина затекает. Все же уснул. Утром ощущал себя разбитым, болела голова, першило в горле. Нашел в себе силы, вышел на утреннюю поверку и развод нарядов. А после снова в постель. Сейчас бы в баню, попариться немного, глядишь,  — простуда уйдет. Бойцы роты мылись в городской бане один раз в неделю. К такой помывке старшина выдавал каждому по малюсенькому куску хозяйственного мыла. Но в бане не было парной. Ладно, хоть помечтать. Только уснул, старшина стучит.
        — Товарищ старший лейтенант. Я тут малины сушеной добыл и меду немного. Заварил, вы уж попейте и под одеяло. Пропотеть надо обязательно. С потом вся хворь уйдет.
        Заботливый старшина оказался, Федор сел на кровати, медленно выпил литровую емкость вкусно пахнущей, сладкой и очень горячей жидкости. Сразу бабушка вспомнилась. В детстве при простуде она тоже поила медом с молоком, малиной. Снова юркнул под одеяло и уснул. Проснулся к вечеру, весь мокрый от пота. Но чувствовал себя лучше. Только грудная клетка и сломанное ребро ныли, давая о себе знать при глубоком вдохе или движениях.
        Несколько дней он отлеживался. Посты проверяли взводные. Исправно посещал госпиталь для тугого бинтования. Потом плюнул. Старшина разрезал простынь на широкие ленты, ими удобнее перетягивать грудную клетку.
        Позвонил Осадчий.
        — Здравия желаю, в самом прямом смысле.
        — Спасибо.
        — Как ты?
        — Отлеживаюсь, но уже лучше.
        — Давай-давай, ты нам здоровым нужен. Как в госпиталь поедешь, заскочи ко мне, кое-что расскажу интересное.
        — Сегодня буду. До встречи.
        Заинтриговал Осадчий Федора. По телефону не сказал, стало быть — нечто секретное.
        Когда грузовик освободился, закинув бойцов на посты, Федор отправился в УНКВД. В кабинете у Осадчего накурено, хоть топор вешай.
        — Совещание было,  — хозяин кабинета открыл окно проветрить.
        Федор закашлялся.
        — Как ты, наверное, догадался, я по делу о диверсантах на мосту. Вечером заместитель Берии звонил, Кобулов. По фото и татуировкам одного опознали, которого ты с моста сбросил. Наследил он уже в нашем тылу, не первая акция у него. В Пскове склад ГСМ взорвал, под Минском поезд под откос пустил. Месяца два про него слышно не было. Эрнест Гауф, немец. Не слыхал про такого?
        — Никак нет.
        — Личность известная в узких кругах. Взрывник, в абвере с тридцать восьмого года. Тот еще гаденыш. А трех других опознать не удалось. Скорее всего, русские, из пленных.
        — Откуда такой вывод?
        — Заключение судмедэксперта. Рубцы у них после операций — аппендицита, ранений осколочных. Эксперт сказал — немцы не так шьют. Группа обеспечения, должна была обеспечить подвод Гауфа к мосту.
        — Почти получилось, еще бы несколько минут и мост подорвали.
        — Чуть-чуть не считается. Ты свою задачу выполнил. Кобулов звонил начальнику твоего управления. Есть мнение представить тебя к награде. Наградной лист я уже заполнил, отправлю с ближайшей почтой.
        НКВД почту в наркомат переправлял специальным курьером, вооруженным офицером. Обычной почтой не отправлялась ни одна бумага.
        — Спасибо.
        — Мне-то за что? Все сделал ты с бойцами. Кобулов сказал, что сам Берия в курсе, сразу вспомнил тебя в связи с операцией на хуторе.
        С одной стороны, лестно, когда начальство тебя замечает за хорошую службу. С другой — Берия страшный человек. Может отметить, приблизить человека, а потом с легкостью подписать приговор о расстреле или лагере. НКВД был страшной, жестокой организацией. Только за два года, тридцать седьмой и восьмой, ими было арестовано полтора миллиона человек, из них более семисот тысяч расстреляно. И это только по официальным данным государственных архивов. На Бутовском полигоне, спецобъекте НКВД, одном из многих, только за 14 месяцев 1937 —1938 годов было расстреляно 20 760 человек, от 15 до 80 лет, были даже жертвы 13-летнего возраста. Полигон работал до 1953 года, до смерти Сталина и расстрела Берии.
        Поэтому Федор предпочел бы остаться незамеченным высоким начальством. Не зря же поэт писал: «Пускай минует пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Известно ведь, от любви до ненависти один шаг.
        Сам Федор, служивший сначала в погранвойсках, а сейчас в войсках по охране тыла, числился за Наркоматом внутренних дел, однако не ассоциировал себя с этим ведомством. До войны охранял границу, с началом боевых действий задерживал дезертиров, служил во благо Родины и не замарал себя арестами невиновных, пытками, расстрелами мирных и ни в чем не повинных граждан. Момент для самого Федора существенный, важный для самооценки.

        Глава 10
        Агентура

        Пришла весна, снег начал бурно таять, на улицах снежная каша, обувь промокала. Дороги развезло, многие из них стали непроезжими. На фронтах затишье. Как поступать, если подвоз боеприпасов, питания на машинах затруднен чрезвычайно, если гусеничная техника — танки, тягачи, самоходки — вязнет в грязи? Активность диверсионно-разведывательных групп противника упала.
        Забросить с самолета в тыл возможно, только как агентам выбраться с места выброски? Земли в Тверской и Псковской областях и так влажные, множество речек и ручьев, да еще снег тает, грязь непролазная. И преодолеть линию фронта непросто стало, а то и невозможно. Но активность уже действующих агентов возросла, особенно вблизи железнодорожных станций в прифронтовой зоне. Обычно в затишье на фронтах из тыла перебрасывают к передовой войска, боеприпасы, технику. По интенсивности движения понятно, где накапливаются силы, где поздней весной или летом ожидать наступления. Самолеты-разведчики обоих противников каждый день совершали полеты. Конечно, препятствовали по мере сил. Но у немцев были «Фокке-Вульф-189», или «рама», как ее называли на фронте.
        Специально созданный как разведчик, тихоходный, но способный часами висеть над интересующим районом. Сбить его было непросто. Зенитки не доставали, «рама» висела высоко. По этой же причине не могли сбить истребители. С началом войны Советский Союз перестал выпускать истребители с высотным оборудованием, поскольку все воздушные бои происходили на высотах 3 —5 тысяч метров. Кроме того, «FW-189» имел хорошее оборонительное вооружение и всегда сильное истребительное прикрытие. Был еще разведывательный вариант «Юнкерс-88 Р». Эти двухмоторные машины добирались до Урала, фотографировали Пермь, Челябинск. Немцев выручала отличная оптика. С большой высоты снимки получались четкими.
        Разведка — глаза и уши любой армии. Без сведений о противнике ни один здравомыслящий командующий не начнет наступления. Или готовиться к обороне, если узнает об активности противника, накапливании резервов. В первые месяцы войны РККА имела плохое разведывательное обеспечение. Нелегалы были большей частью выбиты репрессиями. Фронтовая разведка не могла эффективно действовать в условиях отступления, а то и катастроф в окруженных немцами районах. Специализированной авиации не было, проводили разведывательные поиски обычные истребители и бомбардировщики, не оборудованные фотоаппаратурой. Радиоразведка тоже была слаба. Все виды разведывательной деятельности с началом войны начали активно развиваться или создавались вновь. Если у немцев все самолеты, танки были радированы, рации имели пехотные подразделения, то в РККА сигналы передавали жестами или флажками, а в авиации повторяли действия ведущего. Даже сигнал был — делай как я. В условиях жесткого цейтнота, да когда значительная часть предприятий эвакуировалась, создать и выпустить массовым производством рации, оптику, боевую технику крайне
затруднительно. Мало создать на новом месте завод, надо еще восстановить разрушенные связи со смежниками, поставщиками комплектующих.
        И немцы, и наши не гнушались использовать трофейную технику, особенно танки, пушки, стрелковое вооружение. Наши применяли трофейные рации, радиопеленгаторы. До войны в СССР их не было вовсе. И сразу же обнаружилось, что в ближнем и дальнем тылу Красной Армии действуют радиостанции. Причем агентура, уверенная, что их не засекут, выходила в эфир даже с мест проживания.
        Радиопеленгаторы засекали выход, почерк радиста. Перехваченные радиограммы передавались дешифровщикам. Далеко не все удавалось криптографам прочитать, немцы применяли разные способы шифровки. Не зная ключа, биться над шифрограммой можно очень долго. С морскими судами, подлодками, после захвата шифровальной машины «Энигма» сначала англичанами, потом нашими, получилось проще. Кстати, немцы долгое время не подозревали, что англичане уже свободно читают радиообмен между кригсмарине и судами. Но англичане, хоть и союзниками СССР были, не спешили делиться добытыми сведениями. Пусть русские и немцы истощат друг друга в войне. Британия в равной мере не желала победы Германии и СССР, усиления их влияния, желала доминировать сама.
        Аппаратура для радиопеленгации была несовершенной, указывался приблизительный район — квартал городской, деревня. А уже дальше — дело контрразведки. В равной мере искали радистов и контрразведчики и НКВД. Главная задача — найти рацию и радиста. Без своевременных сообщений в центр любая разведгруппа действует впустую. Мало добыть сведения, надо их передать. Для выявления радиопередатчиков использовали разные способы, начиная от «кротов» в немецких разведорганах до облав в районах радиопередач. Рация — не маленькая по объему и тяжелая, чтобы спрятать, нужен объемный тайник. А еще — антенна. Для передачи на дальние расстояния нужен длинный провод и не один. И чем выше он будет расположен, тем выше качество связи. В лесу антенные провода забрасывали на высокие деревья, в городе — на чердаки зданий.
        При облавах под видом проверки паспортного режима осматривались чердаки. Хозяевам объясняли — вдруг дезертир там прячется? И дезертиров или преступников находили, но искали замаскированные провода или следы их пребывания. Если на соседнем с частным домом высоком дереве видна ободранная местами кора на ветках, это повод задуматься. Градом повреждено или антенный провод стаскивали?
        Радиостанции работали от сухих батарей. Зарядить их от электросети невозможно, а хватало их на 8 —10 часов работы. Это была уязвимость. Немцы были вынуждены посылать связников со свежими батареями к радистам. Батарейки, даже обычные КБЛ, квадратные, до войны в дефиците были, а с началом ее и вовсе исчезли из продажи. Поскольку соединив их в пакет, можно было запитать рацию. Доставка батарей радистам всегда была слабым местом любой разведки. Курьера с батареями можно парашютировать, но пробиться к радисту не всегда можно. Кроме того, всегда существовал риск, что курьер провалится, ведь при нем — тяжелая и громоздкая улика. Не все смогут выдержать допрос, особенно с пристрастием, поэтому каждый курьер — большой риск для разведгруппы. Попадались чаще на курьерах.
        Умело внедренного агента вычислить непросто, он может работать годами. Выдает или курьер или расшифрованная радиограмма.
        По тексту в ней зачастую понятно, где находится агент, в каких структурах работает.
        Для Федора, прекрасно знающего из погранучилища об агентуре и способах ее работы, первое столкновение с радиопеленгацией произошло в мае.
        Уже расцветали деревья, просохла земля. Жители огородами занялись. С продуктами было скверно, и огороды выручали.
        Фронт в Калининской области застыл на месте. Сил для наступления не было у обеих сторон. Сводки Совинформбюро информировали:
        «…идут позиционные бои местного значения…»
        Федора, как командира одного из подразделений НКВД, пригласили на совещание. Вместе с погранцом был начальник третьего управления Калининского фронта. Обсуждалось много вопросов, в частности — переподчинение военной контрразведки ГРУ Народному комиссариату внутренних дел. Кроме того, в город прибывал радиопост одного из радиодивизионов специального назначения.
        Участники совещания оживились. Пеленгаторы — дело новое, о них слышали, но никто не видел. На них возлагали надежды.
        С началом войны в СССР при прямой поддержке Лаврентия Павловича начала развиваться радиотехника военной направленности, в Москве и под Свердловском были собраны лучшие ученые, инженеры. Усилия дали эффект. Продвижение вперед было значительным сразу по нескольким направлениям. Были сформированы сразу три дивизиона — 130, 131 и 132-й, занимавшиеся радиоперехватом, а также дешифровкой немецких радиопереговоров. Немцы сделали серьезную ошибку, их рации работали на средних и длинных волнах. Мало того что для этих раций требовалась большая мощность, отсюда большие размеры и вес радиостанций, так еще и энергопотребление велико. Если для техники — самолетов, танков — это не имело решающего значения, то для радистов в тылу РККА выступало на первый план. Наиболее распространенные радиостанции для агентов были в двух деревянных футлярах, имели вес 14 килограмм. Ради справедливости надо сказать, что радиус действия был велик — до 2 тысяч километров. А такая дальность связи имела уязвимость. Дивизионы 130, 131 и 132-й не только прослушивали диапазоны, но и активно глушили их. Немцы были шокированы. Начиная
войну, об уязвимости среднего и дальнего диапазона знали, но по плану «Барбаросса» война должна была закончиться быстро — через полтора, от силы два месяца. За такое время русским бы не удалось создать радиоаппаратуру помехоподавления, постановки помех. Просчитались, а менять в ходе военной кампании всю свою аппаратуру невозможно, даже не из-за больших финансовых затрат, заводы не смогут наладить массовый выпуск радиостанций других диапазонов. Фактически с созданием 130, 131 и 132-го дивизионов было положено начало радиоэлектронной борьбы.
        Кроме того, немецкие агенты-радисты, не знавшие проблем с пеленгацией в 1941 году, тоже стали нести потери. Наши инструкторы создали, а заводы наладили выпуск радиопеленгаторов СК-3 и Л-5 стационарного базирования, передвижной, так называемого автобусного типа АРП-2, и даже переносной, объемом с чемодан «Румб». После определения района выхода рации в эфир переносной пеленгатор выдвигался в предполагаемый квартал и при очередном выходе рации в эфир мог засечь даже дом и подъезд, где работал радист.
        Через пару недель в город въехала небольшая колонна крытых грузовиков и среди них — автобус на шасси «ГАЗ-АА», иначе — полуторки. Обычного вида, только стекла закрашены черной краской и на крыше небольшая железная сетка непонятного назначения. Колонна въехала во внутренний двор НКВД. Аппаратура радиопоста была секретной, да и знающий человек сразу мог определить, зачем автобусу антенна, к тому же на машине военные номера.
        Пеленгатор начал работу со второго дня. А в эфире — тишина. И только на третий день уловили сигнал, причем для определения района выхода только одного направления засечки мало. Пока рация работала, автобус спешно выехал со двора НКВД, добрался до окраины. Отсюда определили вскоре направление. На пересечении направлений располагалась рация. По карте сразу определили место выхода. Лихославль, небольшой городишко километрах в шестидесяти от Калинина. Город и район во время боевых действий не были оккупированы, но в марте и апреле 1942 года подвергались интенсивной бомбардировке с воздуха немецкой авиацией.
        Наши войска готовили первую Ржевско-Сычевскую операцию (началась 30 июля 1942 г.), через станцию потоком шли военные эшелоны.
        Как только радиопеленгаторный пост дал сообщение о районе выхода рации, Осадчий вызвал Федора.
        — Вражеская рация из Лихославля в эфир вышла. Собирай группу, даю пеленгаторщика с портативным пеленгатором. Выезжай на своем грузовике. Возьми этого гада, он живьем нужен. Пусть раненым, но живым. Допросить надо. Радист нам должен сдать агента или группу. Кого назначить врио вместо тебя?
        — Командира первого взвода лейтенанта Ревякина.
        — Добро. На месте телефонируй. Если что надо будет, обращайся к особисту тридцать девятой или двадцать второй армий, помогут с личным составом. Но все держи под контролем. Нам не трупы нужны, а пленные, «языки».
        — Так точно!
        — Сейчас познакомлю тебя со специалистом.
        Осадчий снял трубку.
        — Командира радиопоста ко мне.
        Через несколько минут вошел молодой лейтенант.
        — По вашему приказанию командир радиопоста младший лейтенант Дубовик прибыл!
        — Познакомьтесь — старший лейтенант, командир роты войск охраны тыла Казанцев.
        Офицеры пожали друг другу руки.
        — Присаживайтесь, Дубовик.
        — Спасибо.
        Младший лейтенант производил впечатление призванного из запаса, человека нестроевого. Форма сидит, как на корове седло. Гимнастерка топорщится, портупея болтается, кобура с «наганом» назад съехала. На веснушчатом носу — круглые очки. Федору он сначала не понравился. Этакий нескладный хлопец.
        — Дубовик, кто у вас с передвижным пеленгатором хорошо обращаться умеет?
        — Только я. Другие обучены только работе с автобусным вариантом. Понимаете, там есть свои особенности. Если на автобусе антенна настраивается вращением…
        — Дубовик, мне не нужны технические особенности,  — перебил его Осадчий.  — Ваши люди выяснили, что из района Лихославля ведет работу радиостанция в среднем диапазоне, то есть немецкая.
        — Так точно!
        Дубовик вскочил, задел за стакан у графина локтем, свалил его на пол. Звон стекла, стакан разлетелся на осколки, Дубовик покраснел, полез под стол собирать осколки стекла.
        — Дубовик, сядьте!
        — Извините, случайно задел.
        — Придется вам выехать в командировку вместе с группой Казанцева. Оперативные действия не для вас. Выведите старшего лейтенанта на дом, откуда рация работает, и все.
        — Сидите!  — прервал Осадчий попытку Дубовика вскочить.
        — Слушаюсь. Когда выезжать?
        Осадчий на Федора посмотрел. Надо отобрать бойцов, взять сухой паек, подготовить машину.
        — Через два часа,  — сказал Федор.  — Я заеду за вами.
        — Дубовик, можете быть свободны. Подготовьте аппаратуру.
        Дубовик вышел.
        — Мне из управления звонили. Дубовик этот принимал участие в разработке прибора. Приказали беречь, головастый парень. По зрению имеет право не служить. Сам вызвался — проверить аппаратуру в реальных условиях. Так что ты за ним приглядывай, без острой необходимости не рискуй.
        — Понял я уже. Очкарик. В школе и институте, наверное, отличником был. Ботаник, одним словом,  — кивнул Федор.
        — Почему ботаник? Он технарь.
        — Да это я образно.
        — Ну, ни пуха ни пера. Без живого радиста не возвращайся.
        В казарме Федор отобрал двоих бойцов из автоматчиков. Оба участвовали в захвате хутора с диверсантами, проявили себя хорошо, толковые ребята. А больше двух ему и не надо, воевать он не собирался. Старшине приказал собрать сухпай на четверых на неделю.
        — А четвертый кто?  — поинтересовался старшина.
        — Ты его не знаешь, с радиопоста.
        Старшина собрал мешок снеди, в основном консервы, сухари. Вошел водитель, доложил, что залил полный бак горючего.
        — Куда едем?
        — Сперва к НКВД, возьмем командира, а дальше — скажу.
        Федор не то чтобы не доверял людям, своим подчиненным. Просто определенная секретность уже в крови была.
        Солдаты с мешками провизии в кузов забрались. На улице уже тепло, конец мая, все в летнем обмундировании. Добрались до горотдела НКВД. Дубовик уже готов был, сидел рядом с дежурным. У ног чемодан и сидор.
        — А где прибор?  — спросил Федор.
        — Это он и есть,  — поднял чемодан Дубовик.
        — Давай на ты. Тебя как звать?
        — Вася.
        Федор хмыкнул. Для его веснушчатого лица имя Вася в самый раз.
        — Надо же, тезки!
        Федор служил по документам деда, Василия Петровича. За время службы уже привык к другому имени. Дубовик чемодан нес осторожно. Стекло у него там, что ли? Позднее сообразил, наверное — радиолампы в приборе, продукт ценный. Прихватил ли Дубовик запасные? Лампы не то что в Лихославле, в Калинине не сыскать.
        На дороге трясло сильно, вся в рытвинах и выбоинах, воронки присыпаны гравием. Солдаты потом рассказали Федору, что Дубовик уселся на свой вещмешок, а чемодан всю дорогу на коленях держал, придерживая одной рукой, а другой в борт кузова вцепился. Но через два часа уже были в Лихославле. Дома почти все деревянные, большей частью одноэтажные. Надо определяться с постоем. Причем желательно на окраине, нельзя афишировать себя. Не мудрствуя лукаво Федор спросил у регулировщицы на перекрестке, где найти особый отдел.
        — А вам по этой улице. Через квартал увидите двухэтажное здание, бывшую школу.
        — Спасибо, красавица.
        Девушка и впрямь была заглядение. Отвык на войне Федор от женского пола. Вокруг одни мужики, запах гуталина, оружейной смазки, портянок.
        Капитан особого отдела проверил документы Федора.
        — Чем помочь?
        — Моя группа на несколько дней прибыла. Нам бы остановиться где-то, на постой.
        — Кутузка нужна будет?
        — Похоже, да.
        — У меня там сержант сидит. Из разведки. Выпил, морду командиру пехотного взвода набил.
        — За дело?
        — Тот придрался, почему честь не отдал. А парень только из рейда, из четырех человек его группы только один вышел, но «языка» знатного притащил, гауптмана-артиллериста. Поет, как соловей. Командование его к награде представлять хотело, а тут такое происшествие.
        — Для него гауптвахта — как санаторий.
        — Сам так думаю. Отправлю его назад в разведвзвод. Трое суток он уже отсидел. А ты занимай любую комнату на втором этаже. Первый занят весь особым отделом.
        — Спасибо.
        — Не за что. Надо будет чего — заходи.
        Машину оставили под охраной часового особого отдела, мешок харчей и чемодан с пеленгатором перенесли в комнату. В углу столы и скамьи в кучу свалены, класс раньше был. Дубовик сразу прибор включил.
        — Проверить надо, вдруг растрясло,  — объяснил он.
        Вскоре пришел особист.
        — Я распорядился матрацы принести. Все удобнее будет, чем на голом полу спать. Кроватей нет, сам понимаешь. А это что за штука такая?
        Пеленгатор помаргивал индикаторами, наушники попискивали.
        — О пеленгаторах слышал? Он и есть,  — ответил Федор.
        — Надо же, до чего наука дошла! Я думал, его на машине возить надо. Погодь, так это что? Рация чужая у нас завелась?
        — Именно.
        — Вот б…! Когда обнаружите, шумни! Я взвод автоматчиков под это дело дам. Покрошат всех в пыль вмиг!
        — Живым взять надо, допросить.
        — Много чести. К стенке и баста.
        — Э, товарищ капитан! Радист — последнее, а не главное звено. Ему же кто-то информацию дает. Так что агенты немецкие у тебя под носом работают.
        — Не может быть такого!
        — Время покажет.
        Солдаты комендантского взвода принесли матрацы, подушки. А после и ужин — гречневую кашу с мясом и чай в железном термосе. Не пришлось даже консервы вскрывать.
        — Парни, можете вздремнуть.
        После ужина Дубовик наушники надел, так и просидел всю ночь. Утром умылся, позавтракал и снова к пеленгатору. И так без перерыва двое суток. Глаза от недосыпа красные.
        — Вот что, Василий,  — распорядился Федор.  — Ты мне нужен с ясной головой. Ложись спать, а я посижу вместо тебя. Ты только объясни, что делать надо.
        — Очень просто. Надел наушники и эфир слушай. Медленно вот эту ручку, верньер называется, крутить надо. Им направление пеленгации задается. Прошел по кругу, вот этим верньером меняешь частоту и по новой. Если радиостанция обнаружится, тогда срочно буди.
        — Понял. Спи!
        Прошел час, другой. От периодического попискивания в наушниках уже шум в ушах, затекла пятая точка. Федор поерзал на стуле. Подушку подложить, что ли? И вдруг четкий стук морзянки. Азбуку Морзе Федор не знал. Он сорвал наушники, кинулся к Дубовику.
        — Василий, просыпайся! Морзянка!
        Дубовик сел на матраце, очумело потряс головой, быстро поднялся, уселся на стул, нацепил наушники. Федор тихо растолкал своих бойцов.
        — Подъем!  — и приложил палец к губам.
        Бойцы за двое суток отоспались, отдохнули. Дубовик вращал верньеры, вслушивался. Федор тронул его за плечо.
        — Ты чего текст не записываешь?
        — Мои в Калинине запишут, дешифровщикам отдадут. Моя задача — засечь место. Не мешай!
        А через несколько минут Василий выключил прибор, закрыл чемодан.
        — Едем!
        Сбежали вниз. Василий сел рядом с водителем, Федор — в кузов, с бойцами. Федор не в претензии был. Василий — главное звено, от него много зависит. Вскоре грузовик остановился. Федор выпрыгнул из кузова. Дубовик уже уложил свой чемоданчик на крыло грузовика, включил прибор. Пока он прогревался, достал из командирской сумки карту, линейку и транспортир, надел наушники.
        Несколько минут крутил ручки, потом попросил Федора подсветить фонариком. Положил на карту линейку, транспортир, провел карандашом несколько линий, ткнул пальцем в карту на место, где линии сходились.
        — Здесь!
        Федор наклонился. Точка пересечения была на окраине города. Судя по карте, в районе льнозавода.
        — Едем!
        Федор забрал у Василия карту. На ней улицы, дома. За первым же поворотом их остановил патруль.
        — Ваши документы и пропуск.
        Федор достал удостоверение. Усатый старшина стал дотошно проверять документ.
        — Старшина, попрошу побыстрее, у меня важное и срочное задание.
        — Счастливого пути!  — вернул удостоверение старшина.
        — Подскажи, как к льнозаводу быстрее проехать?
        — Два квартала вперед и направо.
        Грузовик рванул с места. Старшина хмыкнул:
        — Срочное задание! К девкам в заводское общежитие поехал!
        К льнозаводу выехали точно. Грузовик в ворота уперся, водитель погасил единственную фару, заглушил мотор. Все выбрались из машины. Тишина, слышно, как гавкают собаки и в отдалении пыхтит паровоз.
        — Василий, где источник?
        — Должен быть у восточной стены.
        Федор кулаком забарабанил в дверь проходной. На стук выглянул сторож.
        — Чего надоть? Нет начальства, приезжайте утром.
        И стал дверь закрывать. Федор ногу подставил.
        — Стоять! НКВД!
        Сторож, мужчина в возрасте, замер в испуге. НКВД внушал уважение, даже страх.
        — Да нет, я ничего. Если надо — проходите!
        — Что у вас у той стены?  — показал Федор рукой.
        — Жилые дома для специалистов, а еще общежитие женское.
        — Понял, веди!
        Водитель остался в машине, все остальные прошли через проходную. На территории льнозавода темно, то и дело спотыкались. Сторож подвел к трем маленьким одноэтажным домам и двухэтажному бревенчатому зданию.
        — Это общежитие, а там — инженер с семьей, техник и главный механик.
        — Свободен, возвращайтесь на проходную, дальше мы сами.
        Федор уверен был, что рация работала в домах специалистов, направился было к ним, но Василий придержал его за локоть.
        — Товарищ старший лейтенант, сигнал шел отсюда.
        И указал на общежитие.
        — Ты не ошибаешься, Дубовик? Там же женщины.
        — Они на рации лучше мужиков работают. Скорость передачи выше, ошибок меньше. И для голосовой связи лучше, разборчивей. Вы знаете…
        — Отставить. Ты уверен?
        — Пеленгатор на это здание показывал, проверьте по карте.
        Карта картой, но как-то не верилось. В общежитии народу много. Всех побеспокоить придется, а это лишние разговоры по городу. И еще сомневался — для радиосвязи отдельная комната нужна, а в общежитиях с этим напряг. В комнатах по четыре человека живут. И в туалете с рацией не уединишься, ее туда занести надо, а это не русский «Север». Была такая радиостанция, относительно небольшая и втрое меньшего веса, чем немецкие SE-82 или SE-85.
        У входа в общежитие Федор приказал одному из бойцов:
        — Остаешься здесь. Кто будет пытаться покинуть здание, клади на землю. При сопротивлении или неподчинении стреляй по ногам.
        — Так точно.
        — По ногам, запомнил? Нам трупы не нужны.
        Вошли в общежитие. Вахтера при входе, как это обычно бывает, не было. Впрочем, резонно. Зачем он нужен, если на проходной стороне и чужой не пройдет. По коридору шла девушка в халате. При виде группы военных взвизгнула.
        — Девчонки! У нас солдатики!
        Как по команде стали открываться двери, выглядывали любопытные женские лица.
        — Девушки, где у вас комендант?
        — Вы рядом с ее дверью стоите.
        Федор только руку к двери поднес — постучать, как дверь открылась. На пороге возникла женщина в гимнастерке, с папиросой в зубах. Короткая, почти мужская стрижка, грубые черты лица, плоская грудь. Одеть ее в мужскую одежду, сразу и не разберешь пол — мужчина или женщина.
        — Кто вас сюда пропустил?  — грубым, прокуренным голосом спросила она.
        — Пройдемте в комнату.
        Федор сделал шаг, женщина отступила. Ему не хотелось при многих любопытных показывать удостоверение. Боец и Дубовик вошли следом. Женщина погасила папиросу в пепельнице. Федор сунул ей под нос удостоверение.
        — Чем обязана визиту? Дезертиров ищете? Здесь их нет.
        — Нам необходимо осмотреть комнаты.
        — А разрешение директора фабрики есть?
        — Нам оно не требуется, у нас особые полномочия.
        — Воля ваша.
        — Скажите, у вас есть сотрудницы, живущие в отдельных комнатах?
        — Двое. У одной маленький ребенок, вторая начальник цеха, по положению неудобно с молоденькими девчушками. У них одни гулянки на уме.
        — И еще: где вход на чердак и у кого ключи?
        — Ключи у меня, вход со второго этажа по лестнице.
        — Проведите.
        Поднялись на площадку второго этажа.
        — Отомкните дверь.
        Комендантша открыла замок.
        — Дубовик, держи фонарь, осмотри там. Сучков, стой здесь. Никого наверх и вниз не пропускай.
        — Как не пропускай?  — возмутилась комендантша.  — У нас туалет только на первом этаже.
        Федор на ее слова внимания не обратил. Если разрешить выход в туалет, агент может порвать и выкинуть компрометирующие ее бумаги.
        — Ведите к начальнику цеха.
        Комендантша поджала обиженно губы. Не привыкла, чтобы ей командовали и не слушали. Прошли по коридору, женщина остановилась перед дверью, постучала. Открыла дверь женщина лет тридцати — тридцати двух, миловидное лицо.
        — Добрый вечер. Позвольте войти?
        — Если не позволю, все равно же войдете? Входите.
        Комендантша попыталась войти за Федором, но он захлопнул перед носом у нее дверь. Федор достал удостоверение.
        — Не надо, верю.
        — Я должен осмотреть вашу комнату.
        — Вы хотели сказать — обыскать?
        — Можно и так трактовать.
        Женщина опустилась на кровать.
        — Приступайте. Надеюсь, меня лично обыскивать не будете?
        Федор не ответил. Сначала осмотрел стены, не видно ли где провода от антенны. Обстановка скудная, особо ничего не спрячешь. Но добросовестно осмотрел старенький шифоньер, открыл чемодан.
        — Не противно в дамском белье копаться?
        — Служба такая,  — буркнул Федор.
        — Служба? Настоящие мужчины на фронте, а не в глубоком тылу копаются в женском белье.
        В голосе женщины презрение. Неприятно Федору, не будешь себя в грудь бить, говорить, что воевал с немцами. Да и сейчас на своем посту пользу Родине приносит. Один разведчик вражеский или агент, диверсант большой урон стране и армии нанести может. И он тут, в тылу, сберегает своей службой сотни, а может, и тысячи солдатских жизней на фронте.
        Пограничники с разбитых, но не уничтоженных немцами застав вошли в войска по охране тыла РККА, выполняли контрразведывательные, разведывательные и особые дирекции. Пограничники за годы войны уничтожили или взяли в плен 320 тысяч солдат и офицеров вермахта, задержали 1834 диверсанта, уничтожили 9 тысяч бандитов, а 29 тысяч преступников арестовали, обезвредили 4 тысячи контрабандистов.
        Обыск у начальницы цеха в комнате результатов не дал. Федор извинился за беспокойство, вышел в коридор. А тут уже Василий рядом с Сучковым стоит, с ноги на ногу переминается, глаза блестят. Федор сразу понял — что-то нашли. Подошел, наклонился.
        — Говори.
        — Провод на чердаке, антенный. Здесь рация, в здании.
        — Молодца!
        Комендантша неподалеку делала безразличный вид, но пыталась подслушать, уж слишком сосредоточенно пялилась на пустую стену.
        — А куда провод идет?
        — Черт его знает, куда-то вниз, на первый этаж.
        Федор кивнул Сучкову:
        — Стой здесь.
        И к комендантше:
        — Спускаемся на первый этаж.
        Уже на этаже спросил:
        — Ключи от комнат у кого?
        — У жиличек.
        — Полагаю, дубликаты у вас есть? Возьмите, пройдем по этажу.
        Одна комната жилая, другая, третья. Их Федор решил оставить на потом.
        — А тут что?
        — Комната кастелянши. Белье, подушки, матрацы и все такое.
        — Откройте.
        Вошли. Комендантша включила свет. Под потолком зажглась засиженная мухами сорокасвечовая лампочка. На деревянных стеллажах стопки простыней, наволочек, пододеяльников. У другой стены байковые одеяла, подушки, несколько матрацев. Василий толкнул локтем Федора, показал на окно. Опа-на! Через щель в раме проводок тянется. Если не акцентировать внимания, не заметишь.
        Федор повернулся к комендантше.
        — Кто кастелянша, где живет?
        — Вера Бирюкова, живет здесь же, в восьмой комнате.
        — У нее ключи от комнаты есть?
        — А как же!
        — Ведите к ней.
        В комнате четыре девушки, тесно. Кровати впритык, шифоньер, небольшой стол и единственный стул. Девушки уже в постелях, собирались спать, время позднее.
        — Кто Бирюкова?
        — Я,  — приподнялась одна.
        — Одевайтесь, выходите.
        — Отвернитесь хотя бы.
        Федор отвернулся. На спинке кровати висело платье, кофта, он их ощупал. Комендантша ухмыльнулась. Не мужское дело женскую одежду мять. Не НКВД, а извращенцы какие-то. Женщина уже строила планы завтра громогласно оповестить всех о методах работы НКВД, позлорадствовать. Как же, врага народа в безобидной кастелянше разоблачили.
        — Я готова,  — сказала Вера. Голос ее дрожал, выдавал волнение.
        Как только все трое зашли в служебное помещение, Василий схватил Веру за обе руки. Неожиданно и необъяснимо даже для Федора. Левую кисть отпустил почти сразу, а правую погладил, осмотрел, потом повернулся к Федору.
        — Она.
        Поднял кисть девушки.
        — Смотрите, на указательном и среднем пальцах натертости, даже можно сказать сухие мозоли от ключа.
        Федор сразу понял, о чем речь. Радисты при тренировках работают на передающем ключе часами, на пальцах набиваются характерные отметины. Да и во время дальнейшей работы они только усиливаются. Непосвященному человеку они незаметны, да и не говорят ни о чем. Это как у снайпера — натертость на крайней фаланге указательного пальца от спускового крючка.
        Глаза у Веры сразу испуганными стали, наполнились слезами.
        — Сама рацию покажешь или искать будем? Все равно найдем. А добровольно выдашь — зачтется.
        Девушка глубоко вздохнула, прошла в угол комнаты, приподняла угол доски, сдвинула ее. Запустив руку, вытащила один деревянный футляр, потом другой.
        — Отойди!
        Федор опустился на колени, пошарил рукой в тайнике, выудил запасную батарею и блокнот. У комендантши при виде рации и прочего «добра» челюсть отвисла. Но женщина быстро пришла в себя, влепила радистке пощечину.
        — Сука продажная! Сироткой прикинулась, тварь! Пожалела я тебя, на легкую работу поставила, змея подколодная!
        Радистка голову в плечи втянула. А комендантша ударила ее еще раз. Федор схватил ее за руку.
        — Не стоит. Она нам еще нужна. Вы лично никому ни слова.
        Комендантша кивнула.
        — Если проболтаетесь, сорвете всю операцию, привлеку как пособницу.
        Комендантша часто и мелко закивала. Она была в шоке. Ей казалось раньше, что она за порядком в общежитии наблюдает. Мышь мимо не проско-чит, не то что враг. А тут милая девушка, не подумаешь, выходит — проглядела, не проявила бдительности.
        — Давно она у вас проживает?
        — Со средины декабря.
        — Мы ее забираем. Если кто интересоваться будет, скажете, что с документами непорядок. Василий, грузи ее технику в наволочку, уходим.
        Федор отозвал бойцов, вышли к машине. Уже знакомым путем добрались к своему временному пристанищу. Пока радистка в шоке, в растерянности, надо допрашивать. Радист не работает в одиночку, он лишь передающее звено. В группе должен быть как минимум один, но очень ценный агент.
        Федор завел ее в пустую комнату, усадил на табуретку. Бойцам приказал:
        — Стоять рядом, глаз не сводить.
        А сам к капитану-особисту. Видел, свет в его комнате горит. Теперь надо действовать быстро. Если агенту или старшему группы станет известно о задержании радистки, исчезнет из города. Время шло не на минуты, но на часы, это точно.
        Федор постучал.
        — Входите, открыто!
        Особист сидел за столом, писал. Увидев Федора, перевернул исписанные листы текстом вниз. Так делали все офицеры особых служб, чтобы вошедший не мог случайно прочитать хоть одну фразу.
        — Садись, старшой. Чаю или чего покрепче?
        — Боюсь, не до чаю. Радистку с рацией мы взяли на льнозаводе. Засекли по выходу в эфир.
        У особиста глаза округлились. Он сразу цепочку выстроил: радист — агент или группа, да на его территории. И выявил их не он, который по должности это делать должен, а залетный старлей. И теперь он, капитан, обязан всемерно помогать, чтобы быть причастным к раскрытию. Иначе за утрату бдительности будут неприятности. Федор уже понял, о чем подумал капитан, сам бы на его месте так размышлял.
        — Чем могу?  — спросил осторожно капитан.
        Сейчас от Федора многое зависит. Будет работать самостоятельно, на что имеет право, особист не при делах окажется, по шапке получит. А примет сотрудничество — обойдется, не надо будет из кожи вон лезть.
        — Нам делить нечего, для дела полезнее,  — сказал Федор.
        Капитан дух перевел. Складывается хорошо. Федор продолжил:
        — Предлагаю вместе допросить радистку. Потом ты машину организуешь, бойцов. При мне всего двое автоматчиков, для операции мало. Агента или группу надо брать срочно, трясти, как грушу, не исключая жестких методов допроса. Сутки максимум, надо взять всех. Желательно живыми, пусть и ранеными. Сам понимаешь — допросить надо. Что передавали, кому.
        — Радист давно работает?
        — Предположительно около полугода.
        Капитан за голову схватился. Это же сколько информации она передать успела? Про себя он уже решил, что использовать бойцов комендантского взвода не будет, навыков нужных у них нет. А попросит отделение фронтовой разведки. Там парни подготовленные, любого агента спеленают без шума и пыли, как младенца.
        — Тогда чего мы сидим? Идем.
        Капитан взял блокнот, карандаш. По всей форме, под протокол, можно допросить позже, сейчас время не терпит. Главное, узнать связи радистки.
        Оба офицера вошли в комнату. Федор бойцам своим приказал:
        — Организуйте стол и пару стульев, пошарьте в соседних комнатах.
        Бойцы исполнили приказание. Офицеры уселись, капитан блокнот на стол положил, открыл.
        — Настоящие имя, фамилия, отчество, место и год рождения?  — начал Федор.
        — Павлова Вера Матвеевна, уроженка Бобруйска, родилась пятнадцатого февраля восемнадцатого года.
        — Когда на немцев работать начала?
        — С октября сорок первого. Я закончила до войны курсы медсестер, с началом войны добровольно в армию пошла. А через месяц немцы наш полк окружили. Так в плен попала. А потом в разведшколу, там же, в Бобруйске.
        — В Лихославль как попала?
        — Как беженка. Сплошной линии фронта еще не было, меня немцы перевели.
        — И что посулили за предательство?
        — Самое главное — жизнь. Кому в молодые годы умирать охота?
        — Никому не охота,  — кивнул Федор.  — Только предают не все. До войны комсомолкой была?
        Радистка кивнула и заплакала, размазывая слезы по щекам.
        — Теперь слезами судьбе своей не поможешь. У тебя одна дорога, чтобы живой остаться. С нами сотрудничать, немцам дезинформацию давать. Под нашим контролем, разумеется.
        — Я готова. Я все сделаю, вы только скажите, что надо.
        Предателям Федор никогда не верил. Продали один раз, продадут другой, если это выгодно будет.
        — Для начала, чтобы убедить нас в своем желании помочь, расскажешь, кто связь с тобой поддерживал, кого из группы знаешь? Подробней, кто, где живет, где работает?
        — Двоих только.
        — Мы внимательно слушаем.
        Капитан взял карандаш, навострил уши, приготовился записывать.
        — Шифрограммы приносит главный инженер льнофабрики, он же меня на фабрику устроил и в общежитие.
        Офицеры переглянулись. Новость об аресте радистки он узнает первым, уже утром. Его надо первым брать.
        — Где живет, как фамилия?
        — Глушков, Петр Васильевич, живет рядом со станцией. Смоленский переулок, номер дома не знаю. Дом деревянный, угловой, наличники на окнах голубой краской окрашены. Я была у него дома один раз, в самом начале. Мне туда явку дали.
        Особист все записывал.
        — А второй?
        — Видела его один раз. Глушков с аппендицитом в больницу попал. На экстренный случай для связи запасной вариант был. На главпочте по нечетным дням в шесть часов вечера. Как фамилия, где живет — не знаю. Но на встречу он пришел в военной форме, на рукавах красные звезды из сукна.
        — Опишите подробнее. Как выглядел, возраст, рост, цвет волос, особые приметы, звание?
        — Рост средний, лет сорока, волосы темные. А звание? Вот как у вас.
        И показала рукой на капитана.
        — Одна шпала?
        — Да.
        — Припомните, петлицы какого цвета были?
        — А чего вспоминать — красные, как звезды на рукавах.
        Можно сказать, с подсказкой повезло. Звезды на рукавах — политический состав, шпала — старший политрук, а петлица красная — пехота. Знаков отличия, вроде скрещенных пушечных стволов, как в артиллерии, политсостав не имел. Кроме того, был еще нюанс. Приказом НКО № 253 от первого августа 1941 года было отменено ношение цветных петлиц в зависимости от рода войск. Вводились петлицы и знаки отличия защитного цвета. Однако новые петлицы и знаки в первую очередь получали мобилизуемые из запаса. Еще в мирное время была заготовлена форма со знаками различия военного времени. Остальные военнослужащие переходили на новые петлицы и знаки по мере возможности. Трудности с обеспечением многомиллионной армии приводили к тому, что на цветных петлицах встречались кубики защитного цвета или на защитного цвета петлицах красные шпалы старшего комсостава. Такое положение существовало вплоть до перехода на погоны зимой 1943 года. А осенью сорок второго года политруки и комиссары стали заместителями командиров подразделений с понижением в звании на одну ступень. С рукавов исчезли красные звезды. До этой поры политруки и
комиссары имели равные права с командирами. Не имея военного образования, иногда отменяли своей властью приказы командира, вносили хаос в управление войсками.
        — Особые приметы имел? Шрам или шепелявил?
        — Не заметила.
        Капитан поднялся, наклонился к Федору.
        — Выйдем, пошептаться надо.
        Бойцы стояли в коридоре за дверью.
        — Приглядите.
        А сами офицеры зашли в соседнюю пустую комнату. Особист сразу папиросу из пачки выудил, закурил.
        — Брать надо этого главного инженера. Адрес знаем. Утром он уже в курсе событий будет, что радистка арестована.
        — Я такого же мнения. Давай допрос прервем. Я с бойцами за Глушковым еду, а ты в кадры политуправления армии.
        — Что мы по политруку имеем? В пехоте служит, старший политрук, около сорока лет. Негусто.
        — Скажи спасибо за то, что есть. Садись за картотеку, выбирай подходящих. Думаю, десятка два наберется, привезешь их фото из личных дел на опознание радисткой.
        — Да, выбора нет. Я уехал, встречаемся здесь. Надо будет тебе еще Глушкова потрясти, может, он на политрука что даст. И другие могут всплыть.
        — Попотрошим, не волнуйся.
        — Я тебе бойца из местных дам, он все улицы знает.
        — Не откажусь.
        Радистке связали руки веревкой, отвели в камеру. Обычная комната, только окна зарешечены и у дверей караульный с винтовкой. Особист ему приказал.
        — Если старшему лейтенанту надо будет, пропустить его к арестованной!
        — Так точно.
        Федор с бойцами к машине вышел. Только уселись, боец подбежал, с автоматом за плечом.
        — По приказанию капитана Светлова прибыл в ваше распоряжение!
        — Смоленский переулок знаешь?
        — Так точно!
        — Садись с водителем, дорогу покажешь.
        Федор перебрался в кузов, к бойцам. Тряслись недолго. Чувствовалось, что подъехали к станции. Пахло креозотом для пропитки шпал, сгоревшим углем, слышалось пыхтение паровозов, перестук колес. Основное движение происходило ночью, для скрытности.
        Грузовик встал в начале Смоленского переулка. Военные выбрались из машины.
        — Где дом Глушкова знаешь?  — спросил у бойца Федор.  — Наличники на окнах у него голубым выкрашены.
        — Так второй дом отсюда.
        — Бойцы, встали за забором. Только тихо и не высовываться.
        Сам подошел к калитке, постучал. В частных домах обычно бывали собаки во дворе. А в этом домовладении не было. Неспроста, чтобы ночные гости смогли свободно входить, собака соседей не тревожила. Через пару минут распахнулось окно.
        — Кто там?  — спросил мужчина.
        — Петр Васильевич, на льнозаводе беда, трансформатор силовой загорелся, меня за вами послали,  — соврал Федор.
        Главное, чтобы не насторожился агент, спокойно вышел. Федор подошел к бойцам, прошептал:
        — Как выйдет, наваливаемся с обеих сторон. Руки держите.
        — Сделаем.
        Федор встал справа от калитки, бойцы слева.
        Хлопнула дверь, послышались тяжелые шаги. Распахнулась калитка, вышел мужчина во френче, как модно было у партхозруководителей. Бойцы сразу навалились. Один за руку схватил, другой подсечку сделал. Федор успел главного инженера за левую руку схватить, заламывать стал. С трудом повалили фигуранта на землю. Мужчина крупный, сильный. Напали неожиданно, потому свалить удалось. Случись днем — раскидал бы бойцов.
        — Лежи тихо, не то пристрелю! НКВД!  — прошипел ему в ухо Федор.
        Мужчина повернул голову вбок, хрустнуло стекло. Федор сообразил — агент раскусил ампулу с ядом, вшитую в угол воротника.
        — Ненавижу,  — прохрипел агент, дернулся и затих навсегда.
        Неудача! Ушел от них агент. Ни допросить теперь, ни выяснить связи.
        — Заносите его в дом,  — распорядился Федор.
        Трое бойцов с трудом занесли труп на крыльцо. Федор по карманам самоубийцы пошарил, обнаружил ключи, отпер дверь. Достав пистолет из кобуры, вошел первым. Вдруг мужчина не один в доме жил? В прихожей, как и в доме, никого не было.
        — Давайте его на кухню.
        Труп не слишком вежливо бросили на пол.
        — Здоров, как боров,  — отряхнул руки Сучков.
        Федор свет во всех комнатах включил.
        — Парни, по-быстрому дом обыскать надо. Я комнаты осматриваю, Сучков — чердак, Обухов — подвал. А…
        — Рядовой Кузьмин,  — подсказал боец.
        — А ты надворные постройки. Ищем блокноты, тетради с записями, оружие. Одним словом, все то, что мирным жителям не нужно. Деньги, золотые изделия — тоже сюда.
        Федор методично стал обыскивать комнаты. Простукивал стены, полы, осматривал содержимое чемоданов, шкафов, сундука. Ничегошеньки интересного. Нашел две книги, которые могли служить ключом для шифрования, а еще пачку пятидесятирублевок. Проверил на просвет, на ощупь — настоящие, не подделка. То, что Глушков агент, сомнений не вызывало, радистка не соврала. Зачем человеку, не связанному с разведслужбами противника, иметь при себе ампулу с ядом и травиться? Но где улики? Или осторожен был до чрезвычайности и не хранил дома ничего компрометирующего? Спросить уже не у кого.
        Федор раздосадован был. Сам виноват, раз допустил такой исход. Надо было по башке прикладом шарахнуть, чтобы сознание потерял, затем обыскать. Налицо — промах, упущение. Неприятно было, одну ниточку к вероятной разведгруппе сам оборвал. Солдаты тоже вернулись с пустыми руками. Напоследок Федор достал из карманов умершего агента все содержимое — пропуск на завод, паспорт, портсигар, зажигалку, записную книжку. Будет время — изучит все. А теперь — к месту базирования, вдруг особист чего-нибудь нарыл?
        Обратную дорогу Федор размышлял. На радистку выход имели двое — Глушков и неизвестный пока политрук. Если его не найдут, разведгруппа продолжит работу. Фактически убрал он одного агента, пусть даже руководителя группы. Арестовал радистку, но что это изменило? Немцы забросят другого радиста, и группа продолжит работу. А может статься, что запасной радист есть, находится в спящем режиме. Черт, как неудачно задержание прошло! Сам бы себе морду набил за такую топорную работу.
        Уже в особом отделе подошел к дежурному.
        — Старшина, капитан не приехал?
        — Никак нет.
        — Соедините меня с калининским УНКВД, городским отделом, старшим лейтенантом Осадчим.
        — Подождать немного придется. Да вы присядьте.
        Уже через пять минут в трубке раздался знакомый голос Осадчего.
        — Привет! Как успехи?
        — Пианистку взяли, дала наводку на агента. При попытке захвата раскусил ампулу с ядом.
        — Так! Плохо, старшой.
        — Сам знаю.
        — Еще зацепки есть?
        — Есть. Начальник особого отдела устанавливает данные на фигуранта.
        — Моя помощь нужна?
        — Пока сами справляемся.
        — Что с особым отделом в одной упряжке работаешь, это хорошо. Ты где расположился?
        — В особом отделе.
        — Наш сотрудник утром в Торжок едет, забросит тебе бумагу, ознакомься, обсуди с Дубовиком.
        — Понял.
        — Отбой связи!
        Осадчий положил трубку. Связь телефонная, через войсковой коммутатор, но все равно говорили намеками. Федор посмотрел на часы. Четыре утра. Надо немного вздремнуть. Он поднялся в отведенную комнату, снял портупею с кобурой, сапоги, рухнул на матрац на полу. Как был — в форме. Разбудил его утром Василий.
        — Завтрак принесли, вставай.
        Еда в армии во время войны, казенным языком прием пищи, святое дело. Неизвестно, когда в следующий раз придется подхарчиться. Оперативный состав ноги кормят, сидя в кабинете ничего не найдешь. Короткий сон освежил. Федор умылся, поел. Особиста так и не было. А вскоре его вызвали к дежурному. Возле него стоял уже знакомый по отделу НКВД лейтенант.
        — Здравия желаю. Вам пакет.
        — Спасибо.
        Лейтенант сразу вышел, фыркнул мотор машины. Ну да, ему в Торжок. В комнате Федор вскрыл засургученный пакет, достал два листка. На рукописном было написано:
        «Ознакомь Дубовика. Это текст дешифрованной радиограммы из Лихославля. Спецы из Москвы потрудились. Может, поможет в поиске. Ни пуха».
        Ни подписи, ни обращения в начале. Писал сам Осадчий, его почерк Федор уже знал. Второй листок был машинописным, причем вторая, если не третья копия через копирку. Не все буквы пропечатаны на машинке четко. Федор ознакомился:
        «Восемнадцатый Центру. В район Ржева с советской стороны подтягиваются свежие пехотные части. 183, 174 и 373-я стрелковые дивизии усеченной численности. По уточненным данным наступление Красной Армии намечено на тридцатое июня. Цель — освобождение Ржева и Сычевки. Агент «Кирпич» передает, что по станции Лихославль на Торжок и Кувшиново ежесуточно проходит по семь-восемь воинских эшелонов. Агент «Стрекоза» для подкупа объекта просит десять тысяч рублей. Следующий сеанс связи через сутки, в означенное время. Хольц».
        Текст небольшой, но содержательный. Федор подозвал Василия.
        — Осадчий велел ознакомиться. Это дешифрованная радиограмма из Лихославля. Не знаю только, радистки, которую взяли, или есть еще радиостанции?
        — Есть!  — огорошил Василий.  — Но далеко, за Торжком.
        За ближний тыл армии, что за боевыми порядками, отвечал не Федор, это другая епархия. И наверняка о радиостанции уже знают, кому положено, и не сидят сложа руки.
        — Читай и выскажи свое мнение.
        Василий пробежал текст. Сначала быстро, потом еще раз, уже медленно, вдумчиво.
        — Твои выводы?
        — Источник осведомленный, наверняка в армии. Думаю, главный. То, что есть еще два агента, без сомнения. Один, который под псевдонимом «Кирпич» проходит, живет рядом со станцией или, что скорее всего, работает на ней. Но не в руководстве — стрелочник, составитель, смазчик.
        — Почему так решил?
        — Конкретики мало. Начальник станции или диспетчер имеют более точные данные.
        — Допустим. Дальше.
        — «Стрекоза»  — баба.
        — Без тебя бы сроду не догадался.
        — Работает парикмахершей, официанткой в столовой, продавщицей в магазине.
        Федору стало интересно.
        — Откуда такой вывод?
        — Она кого-то подкупить хочет. Для работы агента по вербовке желательно работать в людном месте. А где люди бывают чаще всего? В магазине, столовой, парикмахерской.
        — Да, может, она просто красивая женщина, к ней кто-то, кто интересен разведке немцев, клеится.
        — Тогда как незнакомый мужчина с ней познакомился?
        — Подводку сделали.
        — Неубедительно. Кстати, радистка не говорила, как ее позывной?
        — Мы как-то не спросили. Нас агентура интересовала.
        — А зря. Пойдем спросим?
        — Почему нет?
        Караульный пропустил Федора в камеру с задержанной без проблем. А Дубовика остановил.
        — Велено пропускать только старшего лейтенанта.
        — Он со мной, пропустите.
        — Под вашу ответственность.
        Федор уселся на единственную табуретку, прикрученную к полу. Радистка сидела на деревянном топчане. Вопросы задавал Дубовик.
        — Под каким позывным вы выходили в эфир?
        — Хольц.
        Ага, кое-что становилось на свои места. Сначала Федор думал, что это мужское имя.
        — А кто такой восемнадцатый?
        — Честное слово, не знаю. Что в шифровке, не знаю. Просто в конце цифровых групп ставила свою подпись. Если все в порядке — без точки в конце. При работе под контролем — точка, как знак.
        — Время выхода всегда одинаковое?
        — Как правило. Есть еще запасное — через два часа или через четыре.
        — Сколько знаков в минуту делаете?
        — Восемьдесят.
        Дубовик кивнул.
        — Пока вопросов не имею.
        Когда в комнату вернулись, Василий сказал:
        — Есть еще радист в городе.
        — Объясни.
        — Радист той станции выдавал сто десять — сто двадцать знаков в минуту. Скорость приличная, опыт большой. А восемьдесят — для тех, кто прошел первоначальную школу.
        — Ты же сам на нее вывел.
        — Пеленговали из автобуса и не я, хотя мои бойцы. Определили направление, а про скорость передачи никто не говорил. Рации две, это точно.
        Час от часу не легче. Тут с одной бы разобраться. Ближе к обеду прикатил особист, сразу к Федору поднялся.
        — Знал бы ты, чего мне стоило карточки учетные посмотреть и фото взять.
        — Представляю.
        — Надо к этой, как ее?
        — Вере.
        — Ну да, к ней идти. Может, опознает кого-то.
        — Сам понимаешь, подвести может. Чтобы нагадить, ткнет пальцем не в фигуранта, а в нормального политработника.
        — А! Я уже проверил, кто в Лихославле по служебным делам в указанное время был. Таких двое. Посмотрим, на кого она укажет.
        Снова в камеру вошли. Особист с ходу начал.
        — Вам придется посмотреть фото. Вы говорили о встрече с политработником. Кто-нибудь из них похож?
        И капитан выложил фотографии на топчан. Вера начала перебирать фото. Одну отложила, потом все вновь пересмотрела, взялась за фото.
        — Он. Точно он. Только фотография старая, наверное, довоенная. Сейчас он постарше выглядит, не сразу узнала.
        — Скажите, у него с зубами все в порядке?
        — Разве я дантист? Ой, точно. На верхней челюсти, не помню, с какой стороны, железный зуб. Не подсказали бы, не вспомнила.
        Прошли в кабинет Светлова. Капитан закурил. Федор по вопросам понял, что особист провел большую подготовительную работу, иначе бы он откуда про зуб знал.
        — С подозреваемым встречался?  — спросил Федор в лоб.
        — С обоими. Вроде как случайно, чтобы не вспугнуть раньше времени. Старший политрук Фадеев Илья Фомич, вот кто он.
        Светлов вскочил.
        — Надо брать! Возьму бойцов и арестую.
        — Ты же разведчиков хотел брать.
        — Мне он не показался.
        — Не скажи. Я к главному инженеру льнозавода со своими бойцами ездил. Так он при задержании ампулу с ядом раскусил, что в уголок воротника вшита была.
        — Помер?
        — Угадаешь с трех раз?
        — Туда ему и дорога.
        — Так-то оно так, да все концы обрубил. А хочешь еще сюрприз?
        — Не хочу.
        — Есть еще одна рация. Дубовик-пеленгаторщик сказал. Почерки у радистов разные. Москва радиограмму дешифровала, можешь ознакомиться.
        Федор положил перед Светловым лист. Капитан ознакомился, хлопнул по столу ладонью.
        — Сколько же их окопалось! А твоему Дубовику можно верить?
        — Можно. Парень ученый, в армию не взяли по зрению. Так он пеленгатор этот переносной придумал, настоял, чтобы в боевых действиях испытать.
        — Вид у него не боевой.
        — Встречают по одежке, провожают по уму.
        — Казанцев, ты со мной едешь?
        — Политрука брать? Еду.
        — Тогда вперед. Дубовика не берем. Ценный кадр. На наше место, случись что, людей найдут, а вместо него — нет.
        Ехали в сторону Торжка на «козлике» Светлова, не доезжая, свернули в сторону, еще через полчаса остановились.
        — Тут штаб полка. Побудь у машины, я разведчиков возьму.
        Через некоторое время вернулся он с лейтенантом.
        — А где же разведчики?
        — Я с командиром взвода, он сказал — сам спеленаю в лучшем виде. А мы поможем.
        Лейтенант хмыкнул.
        — Лучше не мешайте. Когда народу много, только суета получается, а толку мало.
        Вошли в здание штаба. Особист сразу к начальнику штаба. Через дверь послышался разговор на повышенных тонах. Затем выскочил Светлов, лицо красное.
        — Возмущается, говорит — оговор. Собирается начальству моему звонить.
        — Плевать. Где политрук?
        — Говорит, что занятия с бойцами проводит. Крайняя комната слева.
        Подошли к двери.
        — Будем ждать, пока закончит языком трепать?
        — Вызовем. Лейтенант, вы оба друг друга знаете. Загляни, вызови на минутку, скажи — дело срочное.
        Так и сделали. Лейтенант дверь приоткрыл.
        — Товарищ старший политрук, на минутку, срочно.
        Светлов и Федор за дверью встали. Лейтенант на шаг от двери отступил, как-то подобрался весь. Из комнаты вышел политрук. Форма наглажена, гимнастерка не х/б, а шевиотовая, сапоги хромовые. Франт, да и только! Лейтенант резко ударил его под дых. Не ожидавший удара, политрук согнулся, а лейтенант ему по шее ребром ладони добавил. Видимо, расчетливо, дозированно. Политрук закачался, как пьяный, но не упал. Лейтенант из кобуры политрука вытащил пистолет, протянул оружие Светлову.
        — Ну как-то так. Я больше не нужен?
        Все произошло стремительно. Мелькание рук лейтенанта, и политрук согнулся, сипит. Светлов дверь в комнату приоткрыл.
        — Товарищи бойцы, можете быть свободны. Товарищ политрук занят, проведет политинформацию в следующий раз.
        Светлов и Федор подхватили политрука под локти, вывели из штаба и к машине. Уже у «козлика» Федор обыскал политрука, тщательно ощупал уголки воротника. Чисто.
        — Ну что, Фадеев? Не ожидал? Кстати, как твоя настоящая фамилия?
        — Да вы что себе позволяете? Да я до самого товарища Сталина дойду. Я прокурору жаловаться буду.
        — Да, имеете право. Вы где квартируете? Как бы жилье ваше осмотреть.
        — Ордер предъявите!
        — На случай войны у нас особые полномочия. Вам ли не знать приказов?
        Светлов сунул под нос задержанному удостоверение.
        — Сами покажете квартиру?
        — Это какая-то ошибка!
        — Разберемся. Ведите.
        Политрук квартировал недалеко, в сотне метров от штаба. Военных определяли на постой без согласия хозяев и без оплаты. Пока Светлов охранял политрука, Федор быстро комнату в доме обыскал. Из заслуживающего внимания нашел книгу «Как закалялась сталь» и исписанный блокнот. Книга идеологически правильная, для партработника в самый раз, но она же может служить ключом для шифрования. Федор с собой обе находки прихватил.
        — Едем в отдел,  — бросил Светлов водителю, когда уселись.
        Уже в Лихославле сразу очную ставку радистки и политрука сделали. Фадеев, как увидел Веру, сразу сломался, поплыл. Слезу пустил.
        — Я все скажу, только сохраните жизнь!
        — Внимательно слушаю. Конвой, женщину в камеру.
        Допрос длился долго, до вечера. Бывший уже старший политрук назвал главного инженера, не знал, что он уже мертв. А также агента под псевдонимом «Кирпич», работавшего на железнодорожной станции слесарем-вагонником, и «Стрекозу», продавщицу «Военторга». Допрос под протокол вели. Фадеев взмолился:
        — Не могу больше, устал, отведите в камеру.
        Светлов с Федором остались одни, особист вытащил бутылку водки.
        — Давай за успех?
        — Погоди, звонок надо в Калинин сделать, Осадчему. Доложить, взяли агента.
        — Не всех, еще двое остались.
        — Сейчас примем по сто грамм, поедем и возьмем.
        Федор по телефону Светлова дозвонился до Осадчего.
        — Здравия желаю, Казанцев беспокоит. Агент у нас в кутузке, главный информатор. Сейчас едем с начальником особого отдела на задержание двух подручных. Можно считать дело закрытым.
        — Торопишься, Казанцев! То, что арестованы пианист и главный, это хорошо. А про вторую рацию забыл? Пока там у тебя Дубовик, задействуй его и рацию найди. Это дело на контроле у самого Лаврентия Павловича. Сроку даю пять суток. Время пошло. Об исполнении доложить.
        — Слушаюсь.
        Федор вздохнул.
        — Похоже, обмывать позже будем.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader . Для андроида Alreader, CoolReader, Moon Reader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к