Сохранить как или
 ШРИФТ 
Лекарь Юрий Корчевский


        Наш современник, хирург Никита Савельев, молодой парень 29 лет, попадает в катастрофу «Невского экспресса» и оказывается в средневековой Руси, эпохе правления государя Алексея Михайловича. Трудно выжить, не имея денег, жилья, работы, друзей. Но Никита выжил, мало того — спас царя, иначе судьба государства могла сложиться по-иному.

        Юрий Корчевский
        ЛЕКАРЬ

        Глава 1
        ПРОИСШЕСТВИЕ

        День начался неудачно. Бывают такие дни, вроде стараешься все сделать в лучшем виде, но получается как-то по Черномырдину. С утра девушка Никиты заявила, что ей так жить надоело: он все время на работе, на дежурствах, времени ей — такой красивой и сексуальной — не уделяет вовсе, вроде она опостылевшая жена преклонного возраста. И потому она уходит к другому, который по достоинству оценит ее прелести. Забрала две сумки, загодя сложенные, швырнула ключи от квартиры на стол и вышла.
        Никита выглянул в окно. Венера — вот ведь имечко родители подобрали — показалась из-под козырька подъезда, к ней неспешно подрулил черный «БМВ». Из-за руля выскочил молодой парень, галантно распахнул дверь, забрал у Венеры сумки, уложил их в багажник. Девушка не спеша, с достоинством уселась в машину. На его окна даже не взглянула, а ведь чувствовала, что он смотрит. Триумфом наслаждалась! Конечно, куда ему, Никите, хирургу районной больницы с его зарплатой до черного «БМВ»! Он хоть на полторы ставки работает и от дополнительных дежурств не отказывается, а все равно такую машину не купит. В Москве да Питере зарплаты выше, да не тянет его туда, хотя сокурсники приглашали. Суетные города, даже нахрапистые какие-то.
        На работу пошел, тут всего-ничего, десять минут бодрого хода, так машина брюки обрызгала. А в отделении дежурант Лешка Троян обрадовал:
        — Ночью милиция парня привезла, колотое ранение ягодицы, на дискотеке шилом в пьяной драке ударили. Я анализы взял, понаблюдай за ним. ПХО проведена.
        ПХО — это первичная хирургическая обработка ран.
        — Госпитализировал зачем? Сам знаешь — мест свободных нет. Рану обработал — пусть наблюдается в поликлинике.
        — Не нравится он мне.
        Если Лешка сказал — не нравится, то пусть полежит. Интуиция у Лешки — будь здоров! На неприятности нюх у него, как у собаки.
        — Тогда пусть полежит, понаблюдаю. Как там Добров из восемнадцатой?
        — На поправку пошел. Вчера на вечернем обходе застукал — курит в палате.
        — Три дня как после операции, ему сейчас только курить.
        Были у врачей свои приметы. Как только женщина после операции отойдет, начинает смотреться в зеркало, губки красить, стало быть — на поправку пошла. Мужики втихомолку в палатах курят, дым стараются в открытое окно выпускать — для конспирации. А вот когда прооперированный пациент лежит безучастно, это плохо. Жди осложнений, либо недоглядел чего-то. Бывает и так, в каждой работе бывают ляпы. От хирурга зависит много, но не все. Оперируют, даже небольшие операции — бригадой, кроме хирурга, еще операционная медсестра, санитарка операционного блока. Предположим, операция к финишу идет, осталось только рану операционную ушить. Хирург останавливается, просит считать. Санитарка считает в тазу использованные салфетки, операционная медсестра — инструменты. Количество инструментов, салфеток и прочего должно сойтись до операции и после. Если чего-то не хватает, значит, оставили в брюхе. И бывает, оставляли, правда, не Никита. Это только на первый взгляд непосвященному дико кажется, как можно салфетку в брюхе оставить? Она же белая! Салфетка в животе от крови красной становится, сливается с кишками, которые
тоже в крови. Кроме того, кишки перестальтируют, своими петлями могут салфетку загнать далеко от раны. А разрез всего десять-двенадцать сантиметров, всю полость брюшную не осмотришь.
        Никита сел за стол, начал просматривать истории болезни. Пожалуй, после утреннего обхода Мамедова из тринадцатой палаты выписывать можно. Бабулю Овдиенко после перевязки тоже. Состояние у нее уже вполне, а старые люди тяжело переносят смену обстановки, им дома лучше, особенно если дома их любят и уход приличный. Только так не всегда бывает. Вон в прошлом месяце дедушку прооперировали, рана уже затянулась, швы сняли, а родственники за ним не едут, не забирают. С трудом дозвонился, попросил домой забрать, так еще родня недовольна осталась. Чувствовалось, дедушка им в тягость, обуза. Так ведь и больница — не дом престарелых. И невдомёк людям, что с возрастом сами такими же будут. Молодость — она ведь со временем проходит.
        Никита задумался. Ведь промахнулся он с Венерой, не усмотрел. Коли она сегодня в «БМВ» уселась, стало быть, давно себе аэродром запасной готовила. Он же ни ухом ни рылом! А у самого рога давно выросли. Вот ведь актриса! Приходишь с работы, встречает радостно, рот до ушей, глазки ясные:
        — Никитка, я тебе вкуснятину приготовила!
        Лешка Троян уже переоделся, собирался убегать. У него дневное дежурство на «скорой»:
        — Леха, у меня рогов не видать?
        — А что, темечко чешется? Вроде не видать. Что задумчивый такой?
        — Венера утром сумки забрала и ушла.
        — Эка беда! Баба с возу — кобыле легче.
        — Так я же не кобыла.
        — Знаешь, как говорят китайцы? Если автобус отходит от остановки, не догоняй: это не твой автобус. Если девушка ушла, стало быть — это не твоя девушка, забудь.
        — Обидно. На черном «БМВ» уехала.
        — Сдалась тебе эта «БМВ»! Ты такой все равно не купишь.
        — Второй раз на одни и те же грабли наступаю. Лёха, чего им не хватает?
        — Денег, Никита, денег!
        — Как сошлись, говорила — любит.
        — Ох и дурак ты, Никита! Женские слова и слезы недорого стоят.
        — Наверное, ты прав.
        — Некогда, Никита, опаздываю уже!
        Лешка убежал. Погодок Никиты, двадцать девять лет ему, семьей обзавелся, двое деток. На дежурстве котлеты домашние лопает, рубашки отглажены. Может, не ловить птицу счастья за хвост, не ждать неизвестно чего? Жениться на надежной девушке, вон операционная сестра Верочка неровно к нему дышит, глазками постреливает. И девчонка симпатичная и рукастая, да вот незадача — нет искорки в отношениях. Совместная работа да анекдот за совместными посиделками, когда пациенты в отделении угомонятся.
        Весь день прошел скверно, работа не ладилась. Из головы хочется эту вертихвостку Венеру выкинуть, а не получается. Как заноза засела. Или ущемленная гордость успокоиться не дает? Даже в обед, в кафе при больнице, только об этом думал. Сроду такого не было. Пришел на работу, от домашних дел отключился — так было всегда, но не сегодня.
        Вспомнил о словах Лешки. Надо пойти посмотреть, кого милиция привезла. Прочитал историю болезни: Александр Викторович Сычев, 1994 года рождения, учащийся колледжа. Анализы крови — лейкоцитоз высоковат. Как бы нагноение раны не началось.
        Никита прошел в палату, поздоровался. Палата маленькая, на две койки всего, тесная, не повернешься. Расспросил парня об обстоятельствах. Как всегда — вышли, дали по морде ему, дал он. Потом кольнуло что-то. Парень покраснел, ткнул пальцем в ягодицу.
        — Я даже не почувствовал сначала. Потом взялся за штаны, а ладонь мокрая и в крови. А тут милиция. Меня повязали.
        — А где-нибудь болит?
        — Живот немного.
        Никита осмотрел и ощупал живот. Напряжен животик-то, положительный симптом Щёткина-Блюмберга. Непонятки! Укол шилом или спицей, да может отверткой заточенной, в ягодицу, а живот напряжен. Ох, накаркал Лёшка!
        Никита распорядился повторить анализы крови, дождался результата. Лейкоцитоз вырос, немного поднялось СОЭ. Распахнулась дверь, в ординаторскую влетел заведующий отделением Денис Юрьевич. Он вообще-то в отпуске был, однако периодически захаживал. Ходить он не умел, почти всегда бегал.
        — Привет, лекарь!
        Это было одно из его любимых прозвищ. Всех докторов в отделении он называл так.
        Никита привстал, протянул для приветствия руку.
        — Чего призадумался? Как дела в отделении?
        И еще тысяча вопросов.
        — Да вот паренёк у меня в палате не совсем понятный.
        Никита протянул историю болезни. Денис Юрьевич быстро прочитал.
        — И что тебе непонятно? Искал на пятую точку приключений и нашел.
        — Живот мне его не нравится.
        — Да? Ладно, уговорил, пойду посмотрю.
        Вернулся он быстро.
        — А ты знаешь, его живот мне тоже не понравился. Полагаю, тянуть не надо, давай его в операционную.
        Никита хотел заикнуться, что его рабочее время уже заканчивается и сейчас должен прийти дежурант. Он скосил глаза на график смены — Сергей Игнатов. В принципе — торопиться домой ни к чему и не к кому.
        Операцию начали через полчаса, благо анестезиолог был на месте. А мог быть в другом отделении. Работа вредная, постоянно дышат смесью разных газов, а зарплата более чем скромная, никто в анестезиологи-реаниматологи идти не хочет.
        Вымыли и обработали руки — это целый ритуал, с помощью операционной медсестры оделись в стерильное белье. Парень уже лежал на столе. Анестезиолог кивнул — можно начинать. Операцию начал заведующий, Никита стоял с другой стороны стола, на вторых ролях, как говорят в хирургии — на крючках. Вскрыли брюшную полость, и Денис Юрьевич выматерился. Такое с ним было не часто.
        В брюшной полости на кишках был гнойный налет, и пахло отвратительно. Судя по всему, колющий предмет, коим ранили Сычева, оказался длинным. Пройдя мышцы ягодицы и отверстие в седалищной кости, ранил кишечник, начался перитонит. Ай, молодец Лешка Троян, интуиция его не подвела. Теперь надо звонить в милицию. Ранение ягодицы может квалифицироваться как мелкое хулиганство с легким расстройством здоровья, а когда задет кишечник — это уже проникающее ранение брюшной полости, тяжкий вред для здоровья, статья и сроки заключения серьезные.
        С трудом нашли раневое отверстие в сигмовидной кишке, сделали резекцию, промыли брюшную полость, вывели дренаж.
        — В реанимацию его, пусть займутся,  — распорядился Денис Юрьевич.
        Сняли забрызганные кровью халаты, вымыли руки. В ординаторской заведующий достал из шкафчика коньяк, налил себе, вопросительно посмотрел на Никиту.
        — Можно,  — кивнул он,  — моя смена уже закончилась.
        Никита успел увидеть в другом конце коридора дежуранта. Выпили по рюмочке. Закуски, как всегда, не оказалось.
        Коньяк живительным теплом прокатился по пищеводу. Посидели, помолчали.
        — М-да, не зря зашел,  — протянул заведующий.  — И ты молодец, случай, можно сказать, казуистический. Кто бы мог подумать: ширнули шилом в задницу, а ранили кишечник.
        И сразу резко, без перехода:
        — Ты когда в отпуске был?
        Никита попытался вспомнить.
        — По-моему, в позапрошлом году.
        — Так ведь по новому закону, если не сходишь, компенсации не положено. Вот что. Я через три дня выхожу на работу. А ты пиши заявление, я сразу подпишу — и в кадры. Так что готовься, заслужил.
        Никита сначала рот открыл, желая возразить. Зачем ему отпуск? Квартира пустая, делать осенью в отпуске нечего. На море ехать уже поздно, вода, небось, остыла уже. Да призадумался. Наверное, это судьба. Надо поменять обстановку, развеяться. Выбила его эта Венера из колеи, надо признать. Друг же его, Сашка Бахметьев, звонил три дня назад, приглашал в гости. Отказался тогда Никита опрометчиво, а выходит — зря. Сейчас же ситуация изменилась кардинально. Заведующий в отпуск, можно сказать, выталкивает, Венера ушла. Тогда чего сидеть в пустой квартире?
        Никита по натуре своей был человеком деятельным, активным. Не откладывая в долгий ящик, достал мобильный телефон, набрал номер Бахметьева.
        — Привет, Саш!  — прокричал в трубку радостно.
        — Привет, чего орешь? Или без телефона докричаться хочешь?
        — В отпуск меня выгоняют, вот и решил к тебе приехать. Приглашение еще в силе?
        — Вот здорово!  — обрадовался друг и сокурсник.  — Когда?
        — Через три дня.
        — Жду!
        Сашка отключился. Он всегда так — коротко, четко, по-деловому.
        Никита переоделся, коротко пересказал дежуранту Игнатову о состоянии пациентов. Сбежал по лестнице, остановился в задумчивости. Сходить в кафе или зайти в магазин? Сегодня и впредь рассчитывать на Венеру, на её вкуснятину не стоило. Поплелся в магазин, набрал продуктов на три оставшихся до отпуска дня.
        И дни эти пролетели в суете — работа, бухгалтерия, касса, где отпускные и зарплату получал. Еще в медучилище заскочить надо, где подрабатывал. Завучу сказать, чтобы подменили на отпуск. Врачи всегда работали на полторы ставки, потому как на ставку есть нечего, а на две — некогда. Поговорка давнишняя, а ничего не изменилось. Хоть и внедрил Минздрав программу «Здоровье», а толку немного. По крайней мере для врачей. Подкинули аппаратуру кое-какую, новые машины для «Скорой», а в остальном все по-прежнему. Если бы не пробивной заведующий, который находил спонсоров, деньги, стройматериалы, то отделение так бы и было обшарпанным. Теперь же — любо-дорого посмотреть. На полу и стенах кафель, у пациентов кровати новые, удобные. Опять же — медаппаратура новая. Теперь как комиссия с проверкой, главврач их в хирургию ведет, как будто это его заслуга. Лучше бы в инфекционное отделение сводил или травматологию, попугал чиновников.
        Нет, плохо, когда объединили два разных по сути министерства, а во главе еще экономиста поставили. Откуда ей знать нужды и чаяния медиков, когда она пациентов лишь издали видела? На это место из докторов кого-то надо, того же умницу Рошаля. Да мало ли других, не перевелись еще в России умные головы, не все на Запад сбежали. Жизнь там сытая, обеспеченная. Отчего же тогда некоторые из сокурсников Никиты, уехавшие «за бугор», подумывают вернуться? Ностальгия замучила? Вон в лихие девяностые немцы в Германию поуезжали, евреи в Израиль. Потом же треть из них вернулась по-тихому. Хоть ты немец, а если здесь родился и всю жизнь прожил, то менталитет русский, и друзья все здесь остались. Друзья ведь только в молодости приобретаются. Если настоящие — то на всю жизнь. А после тридцати — тридцати пяти нового друга искать сложно, несмотря на то, что общаться стало проще: мобильники, скайп, всякие ЖЖ.
        В предпоследний день после работы помчался в кассу «Аэрофлота». Названия на вывеске осталось прежним, а авиакомпаний стало много. Билет купил без очереди — кому охота лететь осенью на север? Отпускники уже вернулись после отпусков, студенты к учебе приступили, поток пассажиров упал.
        Уже с билетом на руках позвонил Бахметьеву.
        — Привет, Саш! Билет на руках, завтра вылетаю, рейс 6389.
        — Только ты теплую одежду возьми.
        — А что, у вас холодно?
        — Минус десять, снежок сыплет.
        — М-да, не Турция, однако.
        — А что ты хотел? Это Урал. Намного севернее и восточнее вас.
        — Ладно, договорились, пока!
        С погодой Никита явно промахнулся. Ведь в спортивную сумку побросал вещи ежедневные, бритву.
        Открыл шкаф, выбрал спортивную меховую куртку, дебелые ботинки на меху с рубчатой подошвой, свитер грубой вязки. Пожалуй, еще перчатки не забыть. Похоже — все.
        Проснувшись утром, плотно позавтракал, доев все продукты из холодильника. Рачительно перекрыл краны на входящих трубопроводах с холодной и горячей водой. Не дай бог, протечка случится. Закрыл форточку, оглядел квартиру. Подхватив сумку, отправился на автовокзал. В принципе, добраться до аэропорта в Минводах можно было электричкой, но потом делать пересадку на автобус, а маршрутка идет напрямую.
        В аэропорту сразу подошли милиционеры, спросили документы. Никита понял, что лучше пройти билетный контроль и сдать сумку в багаж, спокойно дожидаясь своего рейса. После взрыва в Домодедовском аэропорту досмотр значительно ужесточили, даже заставили снять ремень, часы и туфли.
        Наконец прозвучало долгожданное объявление: «Пассажиры рейса 6389 Минводы — Екатеринбург приглашаются к выходу номер два на посадку. Повторяю…»
        Пассажиры заторопились в автобус, потом выстроились в очередь к трапу. Можно подумать — мест не хватит. Никита спокойно дождался, когда зайдут все и взбежал по трапу последним.
        Третья часть салона была пустой. Но Никита уселся на свое место — 23А, у окна, побеспокоив пассажирку на соседнем кресле. Вылет был поздним, аж в 23-30, лететь предстояло почти всю ночь.
        Стюардесса закрыла двери, тягач вывез ТУ-154 на рулежную дорожку. Самолет медленно вырулил на взлетную полосу, двигатели взревели, фюзеляж охватила мелкая дрожь. Пилоты отпустили тормоза, и самолет стал разгоняться. Слегка вдавило в кресло. Колеса шасси постукивали на стыках бетонки все быстрее, последний толчок — и самолет взмыл в небо. Соседка неожиданно ухватилась за руку Никиты.
        — Ой, подташнивает! Я так боюсь летать! Извините.
        — Ничего страшного. Четыре часа, и мы вновь будем на земле.
        Самолет набрал высоту, соседка отпустила руку Никиты. В иллюминаторе, далеко внизу, проплывали ночные огни городов и поселков. Потом самолет поднялся выше туч и смотреть стало не на что — темень сплошная вокруг, даже звезд не видно.
        Соседка поискала что-то в сумочке, достала таблетку, проглотила. Никита успел заметить упаковку дедалона — чтобы не укачивало. А она вполне ничего, мельком подумал Никита. Не красавица, но лицо симпатичное, сама стройная.
        — Меня Никита зовут,  — представился он.
        — Настя!  — ответила девушка.
        — Ну, вот и познакомились. Вы в Екатеринбурге живете?
        — Ой, нет.
        Девушка улыбнулась, на щеках появились ямочки. Она продолжила:
        — У меня бабушка с дедушкой там, навестить решила. Отпуск у меня.
        — Да? Представьте, у меня тоже. К сокурснику лечу.
        — Почему же один?
        Глаза девушки скользнули по рукам Никиты. Ага, смотрит — не окольцован ли? Врачи хирургических специальностей кольца и перстни не носили почти никогда. Правилами это было запрещено: с кольцами на пальцах невозможно добиться стерильной обработки рук. Даже женщины-врачи на работе их снимали.
        — Не женат я, не довелось встретить такую девушку, как вы,  — пошутил Никита.
        Щечки девушки зарумянились от комплимента. Поговорили еще немножко на малозначащие темы вроде погоды. Никита заметил, что девушку клонит в сон. Немудрено — ночь уже, да и лекарство сказывалось. Девушка закрыла глаза, откинула голову на подголовник, задышала ровно. Никита же спать в самолете не любил, достал из небольшой сумки, которую носил на плече и в которой хранились документы и деньги, книгу и стал читать.
        Большинство пассажиров уже спали. Сосед сзади так и вовсе храпел, как трактор. Подсветка на потолке давала узкий пучок яркого света.
        Книга была по специальности, чисто медицинская, неподготовленный читатель уснул бы на второй странице от обилия медицинских терминов, а Никита увлекся.
        Прошел час, другой. Монотонный гул двигателей навевал сон, да и время позднее, сон взял свое. Проснулся он от толчка. Рядом стояла стюардесса, толкала его за плечо.
        — Пожалуйста, проснитесь! Кольцово!
        — Ой, извините.
        Никита посмотрел в иллюминатор. Самолет стоял на земле, поодаль светилась на здании аэропорта надпись «Кольцово». От самолета тянулись к автобусу последние пассажиры.
        Никита сунул книгу, лежавшую на коленях, в сумку, быстро поднялся и почти бегом пробежал по салону. Так же быстро спустился по трапу, но автобус уже отошел. Пришлось Никите идти к зданию пешком. Вдобавок у здания его остановила охрана, начали допытывать, почему один, пешком, не на автобусе. Никита предъявил билет, показал на самолет.
        — Да я приземлился только что! Уснул, а пассажиры вышли.
        Отпустили. Никита бросился искать место, где выдается багаж, потерял в ожидании еще полчаса. Наконец-то выдали багаж. Никита вышел из аэропорта, вдохнул морозного воздуха. И поднялся в автобус. Теперь ему нужно было на железнодорожный вокзал. Предстояло добраться до Першино, что на севере Свердловской области. И ехать далековато, почти четыреста километров.
        Пригородный поезд шёл мучительно долго, часто останавливался на полустанках. Никита сначала прикорнул в углу, на полке, да разве днем дадут поспать? Путешествующие шумели, пили водку, пели песни, за стенкой громко плакал ребенок.
        Но рано или поздно все кончается, поезд прибыл на станцию. Никита спрыгнул со ступенек на перрон и у здания вокзала увидел Сашку Бахметьева. Они обнялись.
        — Ты как узнал, что я этим поездом приеду?
        — Так утром только он с Екатеринбурга идет. Только вагон не знал, потому и стою здесь.
        — Ну ладно, чертяка. И не изменился совсем! Это сколько лет мы не виделись?
        Сашка прикрыл глаза.
        — Три года!
        — Вот летит время!
        — Пошли, ты проголодался небось с дороги.
        — Есть немного.
        Вышли на привокзальную площадь, сели в маршрутку. Ехать было всего ничего — две остановки.
        Дома была жена Александра, Наталья. Саша их познакомил, поскольку Никита жену Сашину еще не видел. Едва бросив вещи и умывшись, Саша усадил Никиту за стол.
        — Соловья баснями не кормят.
        Открыл запотевшую, из морозильника, бутылку водки, разлил по рюмкам.
        — Э, так не пойдет. А жена?
        — Нельзя ей, в положении она.
        Никита обвел глазами стол. Жена Саши явно постаралась. Два вида салатов, фаршированные яйца, красная рыбка, копченая колбаса, сыр — это холодные закуски. А Наталья уже несла из кухни перец, фаршированный мясом.
        Подняли тост за встречу, выпили. Ледяная водка пилась легко, как вода. А уже в желудке начала теплом разливаться, ударяя слегка в голову.
        — Ты ешь, после выпивки закусить надо,  — суетился хозяин, подкладывая Никите рыбку и дольку соленого огурца.
        Никита закусил, отметил, что рыбка чудо как хороша.
        — Что за рыба?
        — А! По нраву пришлась! Муксун.
        — Не слыхал о такой, вкусная.
        Отдали должное фаршированному перцу. Готовила Наталья отлично, Никита даже позавидовал Саше. Не зря ведь поговорка есть, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Потом дошла очередь до картошки по-французски. Мужчины не спеша выпивали, закусывали, вспоминали институтских друзей.
        — А Володя Затюрюкин где?
        — Судмедэкспертом в Краснодарском крае, в Тихорецке.
        — Вот бы уж кем никогда не согласился работать, ни за какие коврижки. А Юра Котов?
        — В Тульской области, где точно не знаю. А про Свету Калашникову слыхал что-нибудь?
        — Говорили — на кафедре устроилась, даже кандидатскую пишет.
        — А Ольга Гельтцер в Израиль уехала.
        — Да ты что! Ведь у нее дед профессором здесь был, и ее в науку тянуло.
        — Видно, шекели лучше, чем рубли.
        — Нам и здесь хорошо. Давай выпьем!
        Незаметно перешли ко второй бутылке. Не спеша, да под хорошую закуску, опьянение не чувствовалось.
        — Ты о себе, Саш, расскажи, а то все о сокурсниках.
        — А что я? Завотделением травматологии.
        — О! В начальство метишь!
        — Не, само получилось. Старые врачи на пенсию вышли, совмещают понемногу, в основном на дежурствах и поликлиническом приеме. А другие, двое — так те молодые совсем, опыта нет. Вот так и стал заведующим.
        — Ты вроде в отпуске, чего в отчие края не поехал?
        — Дорога дальняя, она в положении,  — Саша кивнул на жену,  — решили не рисковать.
        — И это правильно!  — Никита пьяненько кивнул. Сказывалась утомительная дорога.
        — Э, Никита, тебе уже спать пора. Наташа, постели гостю.
        — Давно готово.
        Саша проводил Никиту в маленькую комнатушку.
        — Детскую здесь сделаем,  — поделился планами Саша.
        — В самый раз,  — согласился Никита.
        Едва раздевшись, он рухнул в кровать. Казалось, только лег, подушки коснулся, а его за руку трясут.
        — А, что?  — не мог понять Никита.
        — Вставай, лежебока!
        — Отпуск у меня, дай выспаться.
        — Полдень уже.
        Никита сел на кровати. Через плотно задвинутые шторы пробивался солнечный луч. Стало быть, не врет Саша, день уже. Ночь пролетела как несколько минут.
        Умылся, побрился, привел себя в порядок. А с кухни Саша уже кричит:
        — Завтракать иди!  — Хотя по времени уже обедать пора.
        — Ну, ты и соня!  — укорил его друг.  — Весь отпуск проспишь!
        Покушали. Никита с Сашей решили прогуляться. Никита хотел город посмотреть, не в квартире же сидеть?
        На улице снег лежал. Пусть пока и не глубокий, по щиколотку, но было ветрено и морозно. У Никиты на Кавминводах такая погода будет лишь месяца через два.
        — Покатаемся на лыжах?  — поинтересовался Саша.
        — У меня ни лыж, ни лыжных ботинок нет, и не стоял я на лыжах уже лет десять.
        — Так я не понял — ты отказываешься?
        — Нет, я не против, только ты, небось, каждые выходные на лыжах катаешься, надо мной смеяться будешь.
        — Тогда идем.
        Вернувшись домой, Саша из кладовки вытащил лыжи, лыжные палки, ботинки.
        — Примерь.
        Ботинки оказались впору.
        Вскинув палки и лыжи на плечо, они вышли на окраину городка. Красотища! Ели припорошены снежком, поле тоже, белизна такая, что глаза прищуривать приходится. Никита пожалел, что не прихватил солнцезащитные очки.
        Встал на лыжи. Снег сухой, морозец. Лыжи скользили хорошо. Первым шел, на правах хозяина, Сашка. По его следу — Никита.
        Прошли с полкилометра, когда Сашка крикнул:
        — Догоняй!  — И как рванул!
        Пробовал Никита догнать, да куда там! Опыта нет, не вкатался, как лыжники говорят. Даже упал два раза. Тепло стало от бега, лицо разрумянилось, глаза блестят, изо рта пар валит. Никите в куртке жарко стало, однако расстегивать поостерегся. Потный он сейчас, продует ветром, до простуды недалеко. Обратно уже не спеша добрались. И сразу в ванную, под душ.
        Никита с непривычки устал, ныли мышцы ног и рук. В городе своем — вскочил, побрился, позавтракал — и на работу. С работы по магазинам за продуктами — и домой. Некогда спортом заниматься, хотя умом понимал — надо. Сашке проще — городишко совсем невелик, прошел немного — и ты уже в поле. Да и зимы настоящей на Кавказе не бывает. Ляжет снег на несколько дней и тает, только грязь.
        Сели обедать, а по времени — ужинать. Аппетит у парней после лыжной прогулки отменный.
        И каждый день то лыжная прогулка, то бег трусцой. За пару недель Никита окреп физически.
        Отпуск пролетел быстро, уже и домой пора, тем более обратный билет еще в Минводах куплен.
        Самолет сел по расписанию, и Никита вернулся из зимы в лето. Почти в лето. На женщинах платья, мужчины еще в футболках. Выглядел он в курточке немного странновато, но по получении багажа куртку тут же снял и сунул в сумку. Вышел на приаэропортовскую площадь и тут же был окружен таксистами.
        — Кисловодск, недорого, два места осталось.
        — А кому в Ессентуки? Почти даром!
        Ради интереса Никита спросил о цене. «Почти даром» выходило на четверть его зарплаты. Однако!
        Отойдя от навязчивых таксистов, он нашел в отдалении дедка на чистенькой «копейке». Пенсионер действительно просил божеские деньги за поездку. Ударили по рукам, и уже через сорок пять минут Никита подъехал к дому.
        Он взбежал по лестнице, открыл дверь. Пахнуло нежилым помещением. Ничего, скоро все изменится!
        Никита бросил сумку на диван, открыл форточку. Пока не поздно, надо сбегать в магазин, холодильник совершенно пуст.
        Он сбегал в «Магнит» за углом и вернулся с полной сумкой продуктов. Выгреб по пути накопившуюся корреспонденцию из почтового ящика. На лестнице успел просмотреть — счета на оплату из ЖКХ, счет за телефон, рекламные проспекты, газеты. Только ключ в дверь своей квартиры вставил, как на площадку вышла соседка.
        — Ой, Никита, вы уже вернулись?
        — Как видите, Анна Степановна, живой и местами здоровый.
        — А к вам Венера дважды приходила, звонила в дверь. Так я ей сказала, что вы в отпуске и будете не скоро.
        — Вот это правильно. Спасибо!
        Анна Степановна была словоохотлива и, если быстро не улизнуть, заговорит насмерть.
        Никита скользнул в двери, закрыл замок. Уложил продукты в холодильник, поставил в СВЧ-печь рыбные полуфабрикаты на разморозку. Сам же быстро прошелся по квартире пылесосом. Вот ведь интересно. Дверь и окна заперты, никто не жил, а пыли полно. И откуда она берется?
        Сходил в душ, пожарил рыбу. Морепродукты он любил, даже больше мяса. Хотя от хорошего шашлыка, да в знакомой компании на природе, да под отличное вино не отказался бы.
        Устал. Сначала поезд, потом самолет. Уснул почти мгновенно, как привык. На дежурстве — оно как? Нет ночью пациентов — пользуйся каждой свободной минутой. Вот и привык засыпать, едва коснувшись головой подушки. Поскольку может случиться, что выспаться не удастся. Но сейчас он в отпуске.
        И снился ему сон, что он лежит на пляже у моря, солнце светит, в глаза бьет. Волна ласково на берег набегает, мимо кораблик прогулочный идет.
        Проснувшись, Никита сходил в душ, резко провел по щеке. Пожалуй, сегодня можно не бриться. После вечернего бритья щетина еще отрасти не успела. А вот подкрепиться не помешает. Хоть женщины говорят, что все мужики обжоры, лучше быть сытым.
        После холостяцкого завтрака, а по времени — обеда, настроение поднялось, и Никита решил сходить в гараж. Надо съездить к знакомому механику — поменять масло в двигателе, подрегулировать. Машине три года, тем более отечественная «десятка», постоянного пригляда требует. Поменять бы ее на иномарку, только где денег взять? На жизнь денег хватало, а на машину — нет. Были у его коллег машины получше, так Никита знал, какими путями они им достались. Ему же такой способ претил. Ну не лежала душа вымогать у пациентов деньги. Дадут иногда — не отказывался, но как брать у пенсионера, когда у того денег на лекарства не хватает? Понятие совести для него не было пустым звуком. Много каких черт характера должно быть у мужчины, но во главе — совесть. Еще отцом заложено было сызмальства.
        Механик оказался на месте, хотя заранее не созванивались. Поменял масло и фильтр, по пояс залез под капот, поковырялся.
        — Еще побегает.
        Никита рассчитался. Деньги понемногу таяли. На заправке залил полный бак, погонять машину надо — за две недели простоя аккумулятор подсел.
        Никита направился было к гаражу, как приметил на автобусной остановке знакомое лицо. Да это же операционная сестра Верочка!
        Никита остановился, опустил стекло.
        — Верочка, давайте подвезу!
        Вера обрадовалась, нырнула в машину.
        — Здравствуйте, Никита Алексеевич!
        — Здравствуй, Верочка. Куда едем?
        — Домой, на Пушкина.
        Никита мысленно чертыхнулся — это совсем в другой стороне от его дома. А впрочем — делать всё равно нечего, сам девушку вызвался подвезти. Раз взялся за гуж, не говори, что не дюж.
        Верочка поглядывала на Никиту с интересом.
        — Ты новости расскажи, я в отделении целую вечность не был — аж три недели.
        — Какие у нас могут быть новости? Работа, пациенты. Слава богу, не умер никто.
        — Отсутствие плохих новостей уже само по себе хорошо.
        — Как отдохнулось, Никита Алексеевич?
        — Нормально, но мало.
        — Бедненький…
        Верочка положила руку на его колено. Полы её лёгкого плаща вроде невзначай разошлись, обнажив довольно аппетитные коленки. Девчонка явно напрашивалась на приключение.
        «Повернуть к себе домой?  — подумал Никита.  — Так ведь завтра всё отделение будет в курсе событий. Женщины не умеют держать язык за зубами».
        Служебные романы Никита не одобрял. Ладно бы ещё с ровней — а ведь Верочка подчинённая. А на работе разные ситуации случаются, иногда и прикрикнуть приходится. Приключения могут закончиться утром и без продолжения, как после на работе отношения сложатся?
        Женщину ему хотелось — всё-таки молодой здоровый парень, три недели монахом прожил. Но останавливало то, что Верочка работала в отделении.
        Пока он раздумывал, Верочка щебетала о своём, о каких-то мелких событиях в больнице. А он ехал, почти не слушая, решая для себя дилемму.
        — Вот и мой дом!  — Верочка указала на девятиэтажку.
        Никита заехал во двор, остановился. Верочка медлила.
        — Может, зайдёте ко мне, чайку попьём?
        — А как родители твои моё появление воспримут?
        — Не бойтесь, Никита, они в Краснодар, к родне на неделю уехали.
        Верочка смотрела на него с вызовом. Оба они были в том возрасте, когда люди понимают, что последует за чаем.
        Никита колебался. Вера покраснела; приняв его нерешительность за отказ, она открыла дверцу машины и выпорхнула на тротуар.
        — Вера, подожди. Удобно ли будет?
        — Мне удобно, а там — как хотите.
        Никита выскочил из машины.
        — Вот ведь незадача! Знал бы, что такое дело, купил хотя бы коробку конфет.
        — Только фигуру портить,  — фыркнула Вера.  — Так мы идём?
        Никита нажал кнопку пульта сигнализации, поставив машину на охрану.
        Верочка шла впереди. В доме был лифт, но они поднялись по лестнице, благо квартира была на четвёртом этаже.
        Верочка открыла дверь.
        — Заходите, Никита Алексеевич.
        Никита скинул курточку, снял ботинки, помог снять плащ Верочке.
        — Проходите в комнату, садитесь,  — суетилась Верочка.  — Я сейчас.
        Верочка ушла на кухню.
        Никита же прошёл в комнату. Чистенько, но бедновато. А чего он ожидал увидеть? ЖК-панель «Филипс» во всю стену — на её-то зарплату?
        На полках книги стоят — и не для антуража. Для таких целей ставят собрания сочинений, чтобы выглядело солидно. Книги были самые разные — по медицине, по вязанию, несколько любовных романов.
        На тумбочке и письменном столе — милые женские безделушки вроде плюшевого медвежонка-панды.
        Уютно, чувствуется женская рука — не то что у него. Впрочем, как и у всех холостяков. А главное — он не увидел ни одной мужской вещи вроде пепельницы или тапочек большого размера.
        В комнату заглянула Верочка.
        — Идите, мойте руки, и — за стол.
        Никита чувствовал себя немного не в своей тарелке. Пришёл в чужой дом, к девушке, без шампанского, конфет, цветов. Вышло, конечно, экспромтом, но всё же… Он не любил быть нахлебником. Мужчина в первую очередь добытчик — если, конечно, он мужчина.
        Никиты вымыл руки, оглядел ванную. Чисто везде, хотя Вера не могла заранее знать, что у неё будут гости. Сделал он это не специально, получилось автоматически. Грязнуль Никита на дух не переносил.
        Зашёл на кухню. Ба! Он бы за такое время яичницу успел пожарить, а тут — полон стол. Салатик, котлетки разогреты, колбаса-сыр нарезаны, минеральная вода, бутылка водки из холодильника запотевшая. Быстро она успела! А пока он руки неспешно мыл, переоделась в парадное платье.
        Стол и платье Никита оценил.
        Он разлил водку по рюмочкам. Они выпили за нечаянную встречу, принялись за закуски. Вера — с работы, и была голодна, Никита тоже давно не ел.
        Салат из свежих помидоров с огурцами и зеленью был неплох, а котлеты превосходны.
        — Сама готовила?
        — А то кто же!
        — Может — на «ты» перейдём?
        В отделении субординация соблюдалась. По имени-отчеству называли врачей и медсестёр постарше, молоденьких же сотрудниц — только по именам.
        — Согласна.
        — Тогда тост за женщин!
        Никита пожелал Верочке всего, о чём только могла мечтать женщина. Обычно он не был столь словоохотлив. А тут — то ли выпитая водка сказалась, то ли впечатление хотел произвести? Хотя чего уж там — оба друг друга по работе знали уже года три, видели каждый другого в разных ситуациях, так что пёрышки распускать не стоило.
        По подоконнику застучал дождь — нудный, осенний.
        Верочка выглянула в окно:
        — Зима скоро.
        — Ещё и осени толком не было — какая зима, Вера?
        Чувствовал себя Никита в чужой квартире неуютно, не в своей тарелке. Откланяться и уйти? Любая женщина обиделась бы. Виду бы не подала, но обиделась. У женщин ведь как? Пристаёшь — нахал, не пристаёшь — дурак. Как выбрать золотую середину?
        Верочка, почувствовав некоторое замешательство Никиты, решила взять инициативу в свои руки.
        — Потанцуем?
        Никита согласился.
        Верочка включила магнитолу. На канале «Hit-FM» звучала песня «Я просто люблю тебя» в исполнении Билана.
        Никита положил руку девушке на талию, приобнял, почувствовав, как напряглась она. Поддавшись, Верочка прильнула к нему.
        — Я так давно не танцевала.
        Мелодия была медленная, в самый раз для интимных танцев. Рэп и хип-хоп Никита не любил — это танцы для подростков. Потом без перерыва зазвучала «Лепестками слёз» Дана Балана и Веры Брежневой.
        Они так и танцевали без перерыва — под французскую «Жетем», потом под «Айшу». Вера расчувствовалась, положила голову ему на плечо.
        — Пахнет от тебя хорошо.
        Ещё бы! Никита и сам любил хорошие одеколоны. Лучше сэкономить на чём-нибудь другом, но пахнуть изысканно. Правда, с этим было непросто. В магазинах в основном всё турецкого розлива, и запах однообразный, терпкий, на восточного ценителя. Одно только достоинство — цена низкая.
        Никита провёл рукой по волосам девушки. Густые, шелковистые, немного ниже плеч. На работе они собраны под шапочкой, и их не видно.
        Вера приподняла голову, и Никита поцеловал её, слегка коснувшись губ.
        И до того спокойная Вера переменилась. Она жадно прильнула к губам Никиты чувственным поцелуем.
        Волна удовольствия и желания накрыла обоих. О танцах забыли. Они стояли и целовались как безумные. Потом Вера отстранилась от него.
        — Подожди немного.
        Никита уселся на диван. По радио пел Араш с Хеленой — Ангелы.
        — Сделай погромче, мне нравится.
        Никита добавил громкость.
        Вера вышла из соседней комнаты в халатике и босиком.
        — Не соскучился?
        — Не успел.
        — Ещё немного подожди, я в душ.
        Никита воспрянул духом. «В душ» — это своего рода сигнал.
        Вера направилась в душ, а затем — в соседнюю комнату.
        — Никита!
        Перешагнув через порог, Никита увидел, что Вера успела расстелить огромную двуспальную кровать и лежала, прикрывшись тонким одеялом.
        В три секунды Никита сбросил с себя одежду, нырнул под одеяло и обнял девушку. У неё было гладкое, нежное, молодое тело. Груди упругие, соски плотные, набухшие. Всё это успел ощутить Никита, проведя рукой по телу девушки.
        У Веры от его прикосновения по телу пробежала дрожь.
        — Я тебя хочу,  — прошептала она.
        Чего заставлять девушку ждать? Никита и сам уже изнывал от желания.
        Он вошёл мягко, осторожно. Вера застонала от нахлынувшего удовольствия.
        К сожалению и неудовольствию Никиты, соитие закончилось быстро — слишком долгим было воздержание. Никита был раздосадован. Дон-Жуан чёртов! Приехал к девушке и осрамился.
        Однако же, полежав с полчасика, которые он не терял даром, лаская девушку, Никита подступился вновь, и на этот раз всё прошло по полной программе. Никита старался и довёл девушку до оргазма. На пике блаженства Вера вскрикнула и даже впилась ногтями ему в спину.
        Оба лежали потные, разгорячённые. Никита был доволен. По крайней мере, теперь Вера не назовёт его скорострелкой или неумёхой.
        Они сходили в душ, поговорили немного, потому что обоих сморил сон.
        Уже за полночь Никита проснулся от ласк Веры.
        Ночь прошла сумбурно. Они ласкали друг друга, занимались любовью и снова засыпали. К утру Вера сказала:
        — Ты меня совершенно измучил, негодный. Всё, не могу больше.
        — Я-то в отпуске, а тебе на работу. Ты же не отдохнула совсем.
        — Сегодня не операционный день, ты забыл? Если экстренного ничего не будет, прикорну где-нибудь в уголке на пару часиков — мне хватит.
        Быстро собравшись, они позавтракали. У Веры под глазами появились тёмные круги, но выглядела она счастливой.
        Никита подвёз Веру к больнице, однако остановился за углом — лишняя огласка пока ни к чему. Потом он направился в гараж, поставил машину — и домой, отоспаться. Голова была тяжёлая, во рту сухо, как будто ночное дежурство нёс. Да фактически так оно и было.
        Проспав полдня, Никита проснулся, выпил крепкого чая, взбодрился. Ну Верунчик, скромница, а уездила его совсем, превзошла его ожидания.
        Никита мыл кружку и раздумывал. Позвонить ей после работы и снова встретиться? А ведь мимолётное приключение может перерасти в длительные отношения, и потому надо тщательно всё взвесить. Девушка хороша в постели, неплохо сложена, чистоплотна, в легкомыслии не замечена, трудолюбива — уж это он знал по работе. И чем дольше он размышлял, тем больше находил в Вере плюсов. Но вот искорки в отношениях не было. Все эти плюсы и минусы — рациональный подход, не более. Нельзя взвесить чувства, как на весах. Хоть и говорят, что брак по расчёту самый прочный, Никите хотелось, чтобы была любовь, были чувства. Конечно, в его возрасте голову от любви не снесёт, как было в семнадцать лет, когда он на первом курсе института по уши влюбился в однокурсницу Марину. Только та любовь безответной была, Марина без ума была от Рудика, вертлявого армянина из его группы. Получилось, как всегда: он с ней поматросил и оставил ни с чем — ладно хоть не в положении. У девчонки хватило ума предохраняться. А Рудик в курилке рассказывал об очередной победе. Никита тогда зубами скрипел от злости, но внешне чувства не проявлял. У
кавказцев на учёбе, в отрыве от дома так всегда. Соблазнит девчонку, она его ублажает в постели, обстирывает, часто ещё и кормит. А заканчивается, как правило, ничем. Джигит возвращается в родной аул, где родители уже подобрали ему девушку, и женится на ней.
        Никита поймал себя на мысли, что до сих пор трёт уже чистую — до скрипа — чашку. Он уселся на табурет, поставил локти на стол, подпёр голову.
        Если заявиться к Вере сегодня вечером, девушка воспримет его появление как начало отношений, будет обнадёжена. А готов ли он к таким отношениям? Вот Венера, наставила ему рога и упорхнула. А ведь она ему нравилась. Ещё немного — и он предложил бы ей выйти за него замуж. Вот бы попал! Скорее всего, она кроме него одновременно имела связь с другим. А была бы женой? Похоже, сделала бы то же самое. Он же, как счастливый муж, ходил бы в неведении и рогами о притолоку дверей стучал, а окружающие потешались — долго шила в мешке не утаишь. И всё равно обидно было. Уязвлённое самолюбие требовало удовлетворения. Мстить он не собирался — уж больно мелко. Но как с Верой решать? А решать что-то надо, потому что он мужчина и не должен пускать события на самотёк.
        В дверь позвонили. Никита удивился — кто бы это мог быть? Он открыл дверь и застыл в изумлении. На пороге, радостная, в боевой раскраске, стояла Венера. Вот кого бы он сейчас не хотел видеть! Как говорится, помяни имя чёрта всуе, он и появится.
        Венера заметила кислую физиономию Никиты.
        — Ты разве мне не рад?
        И улыбка — с ямочками на щеках.
        — Чему радоваться?  — буркнул Никита.
        — Мы так и будем стоять на пороге, или ты меня пригласишь?
        И глазки наивные.
        — Зайди, коли дело есть.  — Никита насторожился.
        Венера перешагнула порог, мимолётно прижавшись всем телом к Никите. Пахнуло дорогими духами.
        Венера уселась на диван, закинула ногу на ногу. Коротенькое платье открывало ноги во всей красе.
        «Ага, решила прелести продемонстрировать,  — подумал Никита,  — только зачем?»
        — Слушаю тебя,  — сказал он.
        — Фу, противный, сразу о делах. Нет чтобы девушку расспросить, как она живёт?
        — И как же девушка живёт?
        — Прекрасно!
        — Рад за тебя. Так что тебя привело? У меня мало времени.
        — Ты же в отпуске, насколько я знаю.
        — Мне уже выходить на работу.
        — Бедненький!
        Венера встала, подошла к Никите, провела ладонью по щеке. Он отдёрнул голову.
        — Венера, ты пожалеть меня пришла?
        — Нет. Я предлагаю восстановить наши отношения. Мой уход был необдуманным.
        — Ничего себе! Ты жила со мной и крутила шашни на стороне. Как же тебе после этого верить? Ты вернёшься и снова будешь искать более выгодную партию. Нет уж! Ушла так ушла. Разбитую чашку не склеишь.
        — Никита, нам было так хорошо вместе!
        — Ага, пока ты не ушла. Мне теперь и вовсе хорошо — одному. Делаю, что хочу. Если ты пришла только за этим, то я тебя не держу.
        — Никита, я ошиблась! Ну может же человек ошибаться?
        — Может. Но ты это делала систематически, вероятно, не один месяц. Как я полагаю, всё взвесила и решила уйти. Скатертью дорога!
        Венера фыркнула, окинула его презрительно-негодующим взглядом и проследовала к двери.
        — Можешь не провожать, ты никогда не был любезен.
        — И ещё: у меня денег не так много, как у того, на «БМВ».
        — Да, пусть так! У меня духи дороже стоят, чем вся твоя зарплата.
        — Если тебе там так хорошо, зачем приходила? Прощай!
        Никита закрыл дверь, послушал, как цокают её каблуки по лестнице. Вот пойми после этого женщин! Жили без скандалов, нашла себе богатенького Буратино и ушла, чтобы вернуться. Где логика? Или у женщин её вообще нет? Неужели они все так? Надо с друзьями поговорить. А с другой стороны — они все женаты, и, стало быть, нашли свои половинки. Может, он сам виноват, не там или не так ищет?
        В конце концов, после долгих раздумий Никита решил сегодня никуда не идти, отложить решение на завтрашний день. Но когда пошёл в магазин за продуктами, купил коробку шоколадных конфет и бутылку шампанского. Неудобно вчера получилось, оказался в гостях с пустыми руками.
        Только он уселся под вечер за компьютером, собираясь поговорить по «скайпу» с друзьями, как раздался звонок в дверь. Никита открыл её и увидел на площадке Верочку.
        — Не ожидал?
        — Признаться, нет. Но рад. Заходи.
        Никита помог гостье снять плащ. Верочка прошла в комнату, осмотрелась.
        — Как-то у тебя неуютно, Никита. Не чувствуется женской руки. А поговаривали в отделении, что вроде у тебя кто-то есть.
        — Досужие вымыслы! Я, конечно, не монах, но женщиной здесь не пахнет, сама видишь.
        — Ой, ты цветы давно поливал?
        Верочка указала на единственный цветок, стоящий на подоконнике. Его ещё Венера принесла когда-то. Никита попытался вспомнить, когда он поливал цветок последний раз, и не смог. Похоже, это было давно.
        — Сейчас исправлюсь.
        Никита набрал в кружку воды и полил начавший увядать цветок.
        — Я тебя отвлекла от работы?
        Верочка подошла к компьютеру. На мониторе мерцали адреса друзей Никиты.
        — Нет, с друзьями поговорить хотел.
        — По компьютеру?  — удивилась Вера.  — Говорят по телефону.
        Никита объяснил ей, что такое «скайп» — вещь нужная и удобная, да к тому же ещё и бесплатная.
        — Здорово!  — восхитилась девушка.  — А у меня вот нет компьютера. Хотелось бы научиться на нём работать, только денег на покупку нет. Сам знаешь, какая зарплата у медсестры.
        — Так заходи, я научу.
        — Правда?
        — Почему нет? Ты есть хочешь?
        — Голодная, как волк!
        Никита пошёл на кухню, Вера — следом за ним. Холодильник был полон продуктов, но готовой еды не было. Вдвоём, в четыре руки они быстро приготовили немудрящий ужин — салат и пельмени из пачки. Вот и шампанское с конфетами пригодилось. Знал бы Никита, что девушка придёт, каких-нибудь разносолов купил бы.
        После ужина Никита решил сходить с Верой в 3D-кинотеатр — открылся в их городе недавно. Друзья ходили, а вот Никита не успел. И теперь решил восполнить пробел, тем более — не один.
        Небольшой — всего на шесть мест — зал настроил скептически. Кассир или менеджер раздал стереоочки. В 3D-кинотеатре Никита уже бывал, поэтому не удивился. Но вот когда их попросили пристегнуться к креслу, как в аттракционе, насторожился.
        — Молодые люди, вы какой фильм смотреть будете?
        — Разве есть выбор?
        — Да, у нас сейчас сорок фильмов, поставим любой на выбор. Все идут недолго — от пяти до пятнадцати минут.
        — Всего-то?  — разочарованно протянула Вера.  — Тогда что-нибудь для драйва.
        Кассир улыбнулась.
        — Вы у нас в первый раз, как я понимаю.
        — Да, вы не ошиблись.
        — Тогда я поставлю фильм, который пользуется спросом.
        Фильм и в самом деле оказался коротким — не более 12 минут, но и эти минуты обоим показались вечностью.
        Действие происходило в заброшенной шахте, по рельсам катилась вагонетка. На крутых виражах кресла под Никитой и девушкой резко кренились, при ударе о громадный камень их швыряло вперед, и спасали только ремни, вагонетку отшвыривало, и кресла запрокидывало назад. Ощущения полной реальности!
        Вера вцепилась в руку Никиты и при резких манёврах кресла визжала от страха, переходящего в ужас. Никита и сам сидел весь в поту.
        Фильм закончился внезапно, и оба были рады. Выйдя из маленького кинозала, Вера сказала:
        — Никита, хорошо, что фильм короткий. Ещё немного — и я бы убежала. Страшно!
        — Для того тебя ремнём и пристегнули. Жалко только, пакетов не дали, как в самолёте. Меня в одном месте замутило.
        — Ой, я думала, только меня одну!
        Впечатления были столь сильны, что весь вечер Никита и Вера обсуждали коллизии немудрёного фильма. А потом — полуночные игры в постели. Правда, в эту ночь они угомонились быстро — около двух часов. Сказалась предыдущая бессонная ночь. И Никита хоть сегодня поспать успел, а вот Вере не довелось — были экстренные операции.
        Утром Никита проснулся один. Вера убежала на работу, оставив на кухонном столе записку: «Спасибо, но сегодняшней ночью я буду отсыпаться дома. Целую. Вера».
        И в самом деле — чего гнать лошадей? Не подростки ведь.
        Никита позавтракал, убрался в квартире. Всё же нехорошо — гостья приходит, должен быть порядок. А затем в магазин — надо пополнить запасы продуктов.
        Едва он успел закрыть дверцу холодильника, выложив продукты, как раздался звонок мобильного телефона. Никита сразу узнал — звонит завотделением Денис Юрьевич, мелодию вызова он поставил своеобразную.
        — Слушаю, Денис Юрьевич!
        — Похоже, Никита, отпуску твоему конец пришёл. Знаю, знаю — не догулял. Но мы зашиваемся. Сегодня утром массовые поступления из-под аварии. Грузовик в маршрутку врезался. Жду в отделении.
        Такие экстренные вызовы бывают нечасто, но случаются. Никиты вздохнул. Похоже, отпуск закончился. Если вызывают, значит, хирургов не хватает. И даже если всех прооперируют, всё равно надо будет делать перевязки, капельницы и прочее лечение.
        Никита быстро дошёл, почти добежал до больницы. В коридоре каталки стоят с пострадавшими, стоны, суета.
        — Где заведующий?  — спросил Никита у пробегавшей санитарки.
        — В операционной, моется.
        Никита сразу направился туда.
        Заведующий хирургией был в предоперационной и мыл руки, готовясь к операции.
        — Никита,  — едва увидев его, сказал Денис Юрьевич,  — я с Трояном — на операцию. У кого конечности поломаны, те в травматологии. Игнатов на больничном сам, потому посмотри тех, кто на каталках в коридоре. Похоже, внутреннее кровотечение. Я бы и сам, да времени нет.
        Заведующий кивнул на операционную, где на столе лежал пациент. Анестезиолог уже накладывал маску на его лицо, начиная наркоз.
        — Понял.
        Никита прошёл в ординаторскую, переоделся в халат, переобулся, вымыл руки. Постовая сестра уже ждала с историями болезни.
        При массовых поступлениях пациентов главное — отсортировать. Наиболее тяжёлых, требующих экстренного вмешательства, отправляют в операционную в первую очередь. Уже затем обрабатываются пациенты с травмами полегче, которые жизни не угрожают. Другое дело, что разобраться сразу бывает затруднительно.
        Как правило, пациенты с лёгкими травмами шумят, кричат, стонут, требуют внимания и немедленной помощи. Вид их на человека неподготовленного, с улицы, производит ужасное впечатление. Если есть травмы головы — даже небольшие ссадины — то кровит обильно, пациенты пугаются, скандалят. А уж если родственники сопровождают, то крик и хватание доктора за грудки обеспечены.
        Больные тяжёлые лежат тихо и обычно безучастны из-за массивной кровопотери в брюшную или грудную полость, боятся пошевелиться.
        Никита вышел в коридор, к каталкам. Беглого взгляда ему хватило, чтобы понять: мужчина на каталке в углу — самый тяжёлый, кандидат на серьёзное вмешательство. Лицо бледное, потное, дышит часто, сипло.
        К нему и направился хирург.
        Когда он проходил мимо каталки, на которой лежала крашеная блондинка средних лет, она неожиданно схватила его за руку.
        — Доктор! Меня посмотрите! Я истекаю кровью!
        — Немного попозже,  — Никита освободил рукав.
        — Я буду жаловаться на ваше невнимание и халатность!  — блондинка уже визжала.
        — Есть более тяжёлые больные,  — мягко сказал Никита.
        — Я этого так не оставлю,  — не унималась блондинка,  — я работаю в администрации!
        У неё явно начиналась истерика. Но Никита уже стоял у каталки с мужичком.
        Короткого осмотра хватило, чтобы понять — оперировать надо срочно. Похоже на пневмоторакс или гемоторакс. Это когда в плевральную полость попадает воздух или кровь и сдавливает лёгкое, не позволяя человеку дышать. Так часто бывает, когда сломаны рёбра и их острые края рвут плевру. По-хорошему, надо везти на рентген, но, похоже — времени нет.
        — Везите в операционную.
        — Стол занят, там же Денис Юрьевич оперирует.
        — Ах да! Тогда в малую операционную. И звони анестезиологам, а также в оперблок — пусть операционную сестру выделят.
        Пока Никита мыл, обрабатывал руки и надевал стерильное бельё, пациенту успели дать наркоз.
        — Можно!  — кивнул анестезиолог.
        Никита обработал операционное поле йодом, сделал широкий разрез чуть выше места травмы, где красовалась небольшая гематома. И чуть не выругался. На простыню хлынула кровь из плевральной полости. Так и есть — гемоторакс! В плевральной полости скопилось не меньше литра крови, сдавливая лёгкое.
        Электроотсосом Никита осушил полость, расширил разрез. Вот и повреждённое лёгкое. Вроде и кровит не сильно, а только раздвинул края, так обильно. Ладно, хоть не артерия.
        — Шёлк шить!
        Никита перевязал сосуд, затем ушил лёгкое, тампонами осушил плевральную полость. Сухо. Он ушил рану, перевязал.
        — Как давление?
        Анестезиолог доложил:
        — Девяносто на пятьдесят, пульс частит — сто двадцать.
        — Для такой кровопотери — почти нормально. Капайте реополиглюкин, пятипроцентную глюкозу.
        Никита снял в предоперационной окровавленное бельё, вымыл руки. Передохнуть бы пару минут, да уж больно блондинка скандальная.
        Он вышел в коридор.
        — Ой, спасите, умираю!  — увидев его, закричала визгливым голосом пациентка.
        Как и предполагал Никита, на теменной области была рассечена кожа, причём ранка линейная, небольшая — сантиметра два всего. Это называется «много шума из ничего».
        В процедурной, куда завезли каталку, Никита положил два шовчика.
        — Перевязать — и в палату,  — распорядился он. Надо было осмотреть третьего пациента.
        На каталке лежал подросток. Лицо в крови, но после того, как медсестра вытерла его стерильным тампоном, повреждения оказались не так уж велики: рассечена губа и несколько глубоких ссадин. И лицо какое-то знакомое.
        — Дядя Никита, вы меня не узнаёте?
        Никита всмотрелся повнимательнее.
        — Данила? Из третьего подъезда?
        — Узнали!
        Подросток был из одного дома с Никитой.
        — Страшного у тебя ничего нет. Маленько подштопаем, и будешь как новенький.
        — А больно будет?
        — Я постараюсь обезболить.
        — А шрамы останутся?
        — Шрамы украшают мужчину,  — пошутил Никита.  — В перевязочную его.
        Под обезболиванием лидокаином тонкой шёлковой нитью наложил аккуратные шовчики, осмотрел работу. Хоть он и не пластический хирург, а получилось неплохо. Через годик шрамы будут едва заметны.
        Данилу увезли в палату. Раны сами по себе неопасны, но поскольку находятся на лице, надо несколько дней понаблюдать.
        Никита вымыл руки и прошёл в ординаторскую. Едва успел сесть за свой стол и начать заполнять журнал операций, как в комнату вошли заведующий и Лешка Троян.
        — Уф, управились. Представляешь, мало того что селезёнку мужику оторвало, так ещё и диафрагма разорвалась. Пока сосуды перевязали, осушили… Доступ неудобный, рядом с пищеводом. Намучились изрядно!
        Денис Юрьевич достал из шкафчика бутылку коньяка и три рюмки.
        — Лёш, ты дежуришь сегодня?
        — Я, а что?
        — Тогда тебе только пятьдесят грамм.
        — Да я не возражаю.
        Они выпили по рюмочке «Старой крепости», посидели. Потом повторили — кроме Лёшки.
        — Молодец, Никита, выручил. В понедельник на работу. Рассказывай, что у тебя было?
        — У паренька — сосед мой по дому — кстати, порезы на лице. ПХО, заштопал. У этого мужика,  — Никита придвинул заведующему историю болезни,  — гемоторакс, перелом рёбер. Всё сделал в лучшем виде. И дамочка паскудная попалась, из администрации. Ранка — мелочь, а кричала «умираю».
        — Хреново.
        — Что «хреново»?
        — Что из администрации. Наябедничает у себя, жалобу настрочит, комиссиями замучает.
        — Предполагаю.
        — Ты бы уж поласковее с ней был, что ли?
        — Мужику с гемотораксом помощь оказывать надо было — без малого не загнулся.
        — Да я-то понимаю, ты им попробуй объясни.
        — Да пошли они…  — Никита выматерился.
        — Вот-вот, а проверяющие придут — мне отдуваться придётся.
        — Не впервой, Денис Юрьевич.
        — Ладно, давай по последней,  — заведующий плеснул коньяку Никите и себе.
        — Лёш, ты всё слышал?
        — Не глухой.
        — К дамочке зайди, сделай вид, что наблюдаешь. А с пациента, что с гемотораксом, глаз не спускай. Ну и за нашим, что оперировали — тоже.
        — Чувствую, весёленькая ночка мне предстоит.
        — Не впервой.
        — А завтра утречком тебя Никита сменит.
        — Так у меня же отпуск…
        — Считай, что отпуск закончился. Я старшей медсестре уже сказал, чтобы она тебя в рабочий график с сегодняшнего дня вписала. Ладно, я пошёл домой. Никита, дописывай истории болезни и операционный журнал и — свободен.
        Денис Юрьевич ушёл. Лёшка забросил ноги на стол, как делали ковбои в американских фильмах.
        — Устал, как собака,  — пожаловался он,  — днём два аппендикса было, куча перевязок. А потом этих привезли.
        Он хлопнул ладонью по стопке историй болезни. Оба замолчали, начали писать. К заполнению документов хирурги относились серьёзно. Известное дело — истории пишутся для прокуроров и проверяющих. Даже если всё сделал, как надо, но не всё записал — виновен. А их документы проверять будут точно — всё-таки авария, дело подсудное.



        Глава 2
        НЕПРИЯТНОСТИ

        Собственно, выходные и всю последующую неделю Никита провёл в отделении. Мастерство и опыт врачевания — не только искусно выполненная операция, но и каждодневный, муторный, иногда изматывающий труд по выхаживанию пациентов.
        Но наступила пятница, за нею — целых два дня отдыха, без дежурств.
        Веру он видел, но мельком. Хоть и работали они в одном отделении, но виделись редко и мимолётом. Больница и хирургическое отделение в частности — не то место, где можно поболтать вдоволь. Даже когда Никита и Вера участвовали одной бригадой в операции, разговоры были чисто рабочие. «Корнцанг, зажим, тампон»,  — вот и весь разговор. А после операции — заполнение документов, обходы, перевязки.
        Никита пошел в магазин, за продуктами. Прямо у подъезда к нему пристали трое подвыпивших парней. Сначала закурить попросили, как всегда, потом слово за слово и в драку. Никита свалил ударом одного, но и сам пострадал. В лицо дважды удары пропустил. Вышедшая соседка закричала «Милиция!», и парни убежали.
        Никита поднялся и прошёл в ванную, к зеркалу. О боже! На него смотрел не доктор Никита Алексеевич Савельев, хирург Божьей милостью, а бомж с похмелья. Левый глаз заплыл багровой синевой, губа отекла, левую щёку раздуло, как при флюсе, правое ухо поцарапано, и ссадина покрылась корочкой. «Ну хорош! Как же я завтра на работу пойду? От меня же пациенты разбегутся, сотрудники не узнают!» — подумал Никита.
        Он позвонил Вере. Когда она приехала, ужаснулась.
        — У тебя бодяга есть?
        — Не-а.
        — Тогда я в аптеку.
        Девушка вернулась быстро, поставила ему примочки. Прикосновение её рук было Никите приятно. А перед ней было неудобно: рожа, как у бандита, зубы почистить не смог.
        — Может, утром позвонишь Денису Юрьевичу, скажешься больным?
        — В отделении и так врачей не хватает.
        — Какой из тебя работник — один глаз заплыл совсем. Как ты оперировать собираешься?
        — Перевязки делать буду.
        — Не глупи. Позвони завтра, отпросись с работы.
        — Я подумаю.
        Никита уставился в потолок. А может, и в самом деле позвонить? Рожа-то — только детей пугать. А за неделю отойдёт. За продуктами Вера ходить будет — неудобно соседям показываться на глаза. У бабушек языки длинные, вмиг новость по дому разнесут.
        Вера опять убежала.
        — Я скоро.
        Она вернулась с сумкой, полной продуктов, и начала возиться на кухне. Вскоре оттуда потянуло вкусными запахами. Губа-губой, но он мужчина молодой, есть охота.
        — Иди, герой, кушать готово.
        Никита прошёл на кухню. М-да, это не его холостяцкий обед, чувствовалась женская рука. Красиво лежали салфетки, приборы были расставлены, салатик радовал глаз яркими красками, а в центре дымились котлетки.
        — И когда только ты успела?
        Есть приходилось осторожно. Только рот пошире откроешь, как губа отдавалась болью и начинала подкравливать. Вера смотрела и сочувствовала.
        Пока она мыла после еды посуду, Никита посмотрел по телевизору новости. Одно и то же, только обещания улучшить, повысить, внедрить. Говорящие головы надоели.
        Никита включил приёмник, любимый «Hit-FM». Подошла Верочка.
        — Инвалид, не хочешь пригласить даму на танец?
        — Я дон Педро из Бразилии, где в лесах много диких обезьян, я не умею танцевать,  — парировал Никита.
        — Никита, мы так и будем сидеть, как пенсионеры?
        — Ты предлагаешь куда-то пойти?  — Никита потрогал саднящую губу.
        — Ой, извини, и правда — глупость сказала. А в других местах тебе ничего не отбили, надеюсь — там ты не инвалид?
        — Проверь.
        А дальше — бурная схватка, но только без поцелуев по понятной причине.
        — Никита, мне домой пора идти, скоро темнеть начнёт.
        — Да, пожалуй, ведь проводить я тебя не смогу.
        Верочка быстро собралась.
        — Как доберёшься домой, позвони.
        — Хорошо. Так не забудь позвонить завотделением, скажи, что ты болен.
        Вера чмокнула его в щёку и убежала.
        Вечер Никита провёл у телевизора. Утром позвонил Денису Юрьевичу и сказался больным.
        — Ты всерьёз?
        — Серьёзней некуда.
        — Вот ёшкин кот! И так в отделении работать некому, и ты из строя выбыл. Ладно, выздоравливай. Если не будет ЧП, не побеспокою.
        Однако уже после обеда заведующий позвонил.
        — Ты как?
        — Лежу.
        — Прости, но надо будет прийти в отделение.
        — Случилось чего?  — Никита обеспокоился.
        — Нет, никто не умер, с пациентами всё в порядке.
        — Тогда зачем?
        — Помнишь ту блондинку, из администрации? Так она жалобу на тебя главному врачу накатала, мало того — в администрации наябедничала. Ждём комиссию с проверкой.
        — Да чтоб ей пусто было!
        — Вот-вот! Однако же прийти надо. Историю болезни её посмотришь — всё ли правильно записал. А то не ровен час, главный врач её к себе заберёт на проверку.
        — Сейчас буду.
        Никита побрился, оделся, посмотрел на себя в зеркало. Видок ещё тот! Хоть бы пору деньков отлежаться, отёк бы сошёл, выглядел бы более-менее по-человечески.
        Придя в больницу, Никита юркнул в отделение с чёрного хода, где на лестнице курили ходячие больные. И сразу направился в кабинет заведующего. Слава богу, не попался на глаза сотрудникам.
        Увидев его, завотделением лишился дара речи.
        — Где это тебя так?
        — Места знать надо!
        — Выпивал?
        — Если бы! За рулём был, трезв, как стёклышко!
        — Чего не поделил?
        — Пристали на улице.
        — Тогда ещё легко отделался. Милиция была?
        — Нет.
        — Повезло, тебе кроме жалобы, ещё какого-нибудь уголовного дела не хватало. То-то козырь блондинке был бы! Ладно, сейчас принесу её историю болезни, проверь!
        Денис Юрьевич вышел и вскоре вернулся с историей болезни в руках. Блондинку выписали ещё в пятницу. Шустро она!
        Никита проверил историю болезни, или, как говорили в старину — «скорбный лист». Вроде бы всё в порядке.
        — Дай-ка сюда.
        Завотделением забрал тощую историю болезни из рук Никиты.
        — Ты смотришь её, как лечащий врач. А ты читай глазами прокурора.
        Денис Юрьевич бегло просмотрел историю болезни скандальной пациентки.
        — Вот здесь дополни, а тут напиши: «вела себя неадекватно». И поподробнее. Может, у неё психологический шок был — посттравматический.
        — Да она просто капризная сучка!
        — Ты же так в истории болезни записать не можешь, это документ. Между прочим, хранится пятьдесят лет.
        — Да ну?  — удивился Никита.
        — Ладно, вроде больших огрехов в документах нет, а маленькие комиссия всё равно найдёт. Иди, зализывай раны. Если получится, отлежишься неделю, ну а если нет…  — Заведующий развёл руками: — Тогда не взыщи.
        Удалось посидеть дома только ещё один день — вторник. А уже в среду с утра Никиту вызвали в отделение.
        — Комиссия заявилась, тебя требуют. Я сказал, что ты упал, и у тебя лёгкая травма, но они не слушают.
        — Понял, спасибо.
        Уже через двадцать минут Никита был в отделении.
        Едва он вошёл в кабинет заведующего, где кроме него сидели три человека, как один из них, мужчина чиновного вида, прилизанный, при галстуке и костюме, тут же спросил:
        — Савельев?
        — Именно.
        — Пока садитесь.
        Главный врач больницы, сидевший в сторонке, неодобрительно покачал головой и исподтишка показал кулак.
        — Что можете пояснить по делу?
        — На меня уже дело завели?  — Никиту заело.
        — Я бы на вашем месте вёл себя повежливее. Если вы так с комиссией разговариваете, то представляю, как вы обращались с бедной раненой женщиной.
        — Женщина не рассказывала случайно, что рядом с ней, на каталке, были ещё больные, причём более тяжёлые? Мне пришлось срочно оперировать мужчину, которому промедление грозило смертью.
        Прилизанный чиновник поморщился.
        — Не надо уводить разговор в сторону, отвечайте по существу.
        — Я и говорю по существу. Проверьте истории болезни доставленных в отделение вместе с ней.
        В разговор вступил второй член комиссии.
        — А что у вас с лицом?
        — Поскользнулся в луже, упал. По-моему, так может случиться с любым.
        — И поведение ваше с пациенткой, и разговор с комиссией — вызывающий, и падение…
        Чиновник не продолжил предложение, но дал понять, что в версию падения не верит.
        — Борис Кириллович,  — чиновник повернулся к главному врачу,  — как вы охарактеризуете работу доктора… э-э-э?..
        — Савельева,  — подсказал завотделением.  — Да.
        — Отличный врач, много оперирует, опытный. Показатели — смертность, осложнение после операций — лучше, чем в целом у других.
        — Да?  — удивился чиновник. Он явно ждал другой характеристики.
        — Ну а моральный облик? Так сказать, злоупотребления?
        — На работе не употреблял, и замечен в сём не был,  — сухо ответил завотделением.
        — Может, благодарности от больных?
        — Полкниги благодарностями от пациентов исписано. Могу показать.
        — Да нет, я не об этом, вы не поняли,  — чиновник досадливо поморщился.
        — Ах, вы о жалобах? Нет, категорически нет!
        Чиновник явно намекал на денежные благодарности.
        — Савельев, напишите объяснительную.
        Чиновник подвинул чистый лист бумаги.
        Никита и написал: о тяжело раненном в аварии, о срочной операции, о том, как блондинка требовала оказать помощь в первую очередь именно ей, прикрываясь работой в городской администрации. Тогда он всё сделал правильно — как того требовал его врачебный долг, и виноватым себя не чувствовал.
        Чиновник взял объяснительную, прочитал её. Когда он дошёл почти до конца, лицо его побагровело.
        — Вы специально пытаетесь очернить нашу сотрудницу! Мы этого так не оставим!
        — Да пошли вы все…
        Никита поднялся и вышел.
        И почему чиновничество такое паскудное? Паразитируют на народе, и при этом называют себя его слугами!
        Из кабинета выскочил заведующий, догнал Никиту.
        — Ты чего, как обиженная институтка, убежал? Думаешь, мне приятно с ними общаться? Век бы эти прилизанные рожи не видеть!
        — В чём моя вина? Если бы я стал в первую очередь накладывать шовчик на её ссадину, мужчина с гемотораксом мог умереть.
        — Успокойся. И я и ты это понимаем — потому что врачи, профессионалы. А они кто? Вернись, перепиши объяснительную, принеси извинения.
        — Что? Я же и извинения приносить должен? Этим зажравшимся чинушам?
        — И я, и главный врач прекрасно всё понимаем, но это — условия игры.
        — Я не в игры играю, моё дело — оперировать, людей спасать.
        — Вот выпрут тебя — посмотрим, кого ты спасёшь.
        Но Никита уже завёлся.
        — На такую зарплату много охотников найдётся, вон — целая очередь стоит желающих поработать. Тогда почему в отделении врачей нет? Не нравлюсь — напишу заявление и уйду. В платную медицину уйду, давно зовут. Там зарплата в два раза выше, почёт и уважение.
        — Не горячись, остынь. Иди в ординаторскую, посиди, подумай. Но времени у тебя — десять минут.
        Никита прошёл в ординаторскую. Там сидел Сергей Игнатов, писал истории болезни. Вот что заедает на медицинской работе — так это писанина. Почти половина рабочего времени уходит на бумаги. И любая плановая комиссия всегда смотрит, как оформлены эти бумаги, все ли графы заполнены, красиво ли, без помарок. Никого не интересуют живые люди. Странно.
        Увидев Никиту, Сергей удивился.
        — Ну и рожа у тебя, Шарапов!  — это он так приветствовал Никиту словами из известного фильма режиссёра Говорухина.  — У тебя что, асфальтовая болезнь?
        — С парнями подрался.
        — Да? Я думал, что ты уже вышел из этого возраста.
        — Я сам так думал до недавнего времени.
        — Так комиссия к нам заявилась по этому поводу? А то я смотрю — заведующий собрал твои истории болезней.
        — Если бы. Жалобу пациентка на меня настрочила. Там дело выеденного яйца не стоит, кабы она не работала в городской администрации.
        — О! Дело бесперспективное! Даже если ты всё сделал идеально, всё равно прицепятся к чему-нибудь. В лучшем случае выговор влепят. Ты же знаешь, по результатам проверки выводы должны быть и обязательно — виновные. У меня уже выговоров этих, как у собаки блох.
        — Неприятно.
        — Понимаю, сам прошёл через это — и не раз. Принимай как оборотную сторону нашей работы. Главное — не переживай, отстранись, смотри со стороны.
        — Так вины моей нет.
        — Ты что, вчера родился? Ты думаешь, в тюрьмах у нас сидят истинные преступники? Большая часть — да, настоящие уголовники. А остальные — это те, кому не повезло. Украли в деревне мешок картошки, участковый схватил первого же пьяницу, который решительно не помнит, что делал вчера — и всё. Сам прикинь, что они тебе могут сделать? Зарплаты лишить? Нет! Премии? Так у нас её отродясь не бывает. Понизить в должности? Так ты и так рядовой врач, ниже некуда. Хотя нет, могут на фронт послать — на самую передовую.
        Сергей расплылся в ухмылке.
        — Вечно ты, Серега, с шуточками. И так на душе кошки скребут.
        — Никита! Очнись, погляди вокруг! Что тебя здесь держит? Семьи нет, на работе гроши платят, да ещё и мозги полощут. Иди в какое-нибудь ООО, и будешь получать в два раза больше за несравнимо более лёгкую работу. Уж дежурить сутками не будешь — это точно.
        — Привык я.
        — А ещё лучше — перебирайся в большой город. Там и клиники попрестижней, и зарплата побольше. Небось, друзья-сокурсники звали уже?
        — Не без этого.
        — Вот!  — Сергей назидательно поднял палец.  — Подожди, а сюда, в ординаторскую, ты зачем пришёл?
        — Требуют объяснительную переписать и принести письменные извинения.
        — Ну так напиши…
        — Тошнит.
        — Чистоплюй!
        — Именно. Потому писать ничего не буду.
        — Как знаешь.
        Сергей снова занялся писаниной.
        Никита уселся за стол и бездумно смотрел на столешницу. Потом придвинул к себе лист бумаги, раздумывая. Может, написать заявление об уходе? И в самом деле уйти в платные структуры?
        Потом отодвинул листок. Нет. Нет, надо подождать, чем кончится дело. Вины за ним нет, и почему вздорная чиновница должна решать, работать ему или нет? В конце концов, он не для неё, не на неё работает. Сколько людей от смерти, от инвалидности он спас, неужели одна истеричная баба всё перевесит? Слишком близко к сердцу он принял происходящее, может — потому, что вершилась явная несправедливость?
        Никита пристукнул кулаком по столу: нет, я так просто не уйду!
        — Чего?  — не понял Сергей.
        — Да это я не тебе.
        — Тогда не пугай.
        Через полчаса пришёл заведующий отделением.
        — Ну считай — легко отделался. Выговор — это раз. И ещё: решили тебя отправить на учёбу, квалификацию повысить.
        — Так я же три года назад проходил, мне только через два года ехать.
        Денис Юрьевич развёл руками.
        — Ты думаешь, мне охота тебя отправлять? А кто работать будет в отделении? Хорошо, что у тебя показатели отличные, придраться особо было не к чему. Ну там, хирургическая активность, процент осложнений…
        — Стало быть — на передовую, в штрафбат?
        — Ты о чём?  — не понял заведующий.
        — Это я о своём, о женском. Когда ехать?
        — Когда путёвка придёт. Даже сам не знаю, куда — в Ростов, Москву или Санкт-Петербург. А в принципе — отдохнёшь, может — новые методики узнаешь, аппаратуру какую-нибудь присмотришь. Нет худа без добра. Отдыхай до конца недели, а то с такой физиономией тебе только детей пугать. Баба-Яга и Кащей Бессмертный, вместе взятые, и без грима!
        Никита попрощался и пошёл домой. Дома улёгся на диван. Душу терзала обида. «Да ну их всех к чертям!»
        Никита поднялся, налил в рюмку коньяка, выпил, постоял пару минут, выпил снова. Показалось, что полегчало. Он снова лёг на диван и незаметно уснул.
        Разбудил его звонок в дверь.
        На пороге стояла Вера.
        — Заходи.
        Вера сняла плащ, прошла в комнату.
        — Ой, сегодня в отделении комиссия была!
        — Знаю, вызывали.
        — Это из-за драки?
        — При чём здесь драка? Помнишь, было столкновение «Газели» с грузовиком? Меня тогда из дома вызывали. Денис Юрьевич с Лёшей Трояном оперировали. Так бабёнка одна вздорная жалобу на меня накатала. Всё бы ничего, но она в городской администрации работает.
        — И чем кончилось?
        — Выговор объявили и на учёбу отправляют. Когда и куда, пока не знаю.
        — Перемелется. Съездишь, подучишься.
        Вера подошла к нему, обняла, повела носом.
        — Ты пьян?
        — Немного выпил, пару рюмок. Обидно. Вины моей нет, а наехали — будто я убийца какой.
        — А мне девчонки из отделения сказали — комиссия пришла. Все по углам разбежались. А потом говорят — Никита Алексеевич в отделении был, весь избитый, страшный. И мрачный!
        — С чего веселиться?
        — Ты ел сегодня чего-нибудь?
        — Не помню.
        — Я сейчас.
        Вера убежала на кухню, загремела посудой.
        А Никите есть совершенно не хотелось. Настроение было просто отвратительное.
        — Никита! Всё готово, иди, ужинать будем.
        Никита нехотя поплёлся на кухню. Сидя за столом, он вяло ковырял вилкой салат. Но видя, как лихо девушка расправляется с ужином, принялся есть. Как говорится, аппетит приходит во время еды.
        Настроение улучшилось. То ли ужин повлиял, то ли разговор с Верой. Сегодня она была разговорчива, как никогда. Обычно Никиту утомляла женская болтовня ни о чём — как, впрочем, и многих других мужчин.
        И ещё ему не нравились походы в магазин за тряпками. Как можно часами бродить по многочисленным бутикам, прицениваться, примерять? Если нужны рубашка или брюки, пошёл, примерил и купил. Всё!
        А уж от розового цвета его мутило. Почему женщинам он так нравится?
        Верочка осталась на ночь и от него сразу убежала на работу. И утро ему показалось не таким мрачным, как вчерашний день. Не зря говорят «Утро вечера мудренее».
        Никита позавтракал остатками вчерашнего ужина, разогрев его в микроволновке. Усевшись перед компьютером, он прочитал свежие медицинские журналы из электронной библиотеки. С одной стороны, это даже и неплохо, что он поедет на курсы усовершенствования. В медицине почти каждый год появляется что-то новое — аппаратура, лекарства, методики операций. Ведь сколько лет хирурги оперировали язву желудка по Бильрот I или позднее — по Бильрот II. А затем появились новые методики, и все поражались, как это они десятилетиями ухитрялись держаться за рутину.
        Медицина — сама по себе область консервативная. Это не цифровые технологии, где вчера открыли, сегодня уже производят, а завтра покупают и пользуются. Нет, мало что-то изобрести, надо испытать на животных — собаках, кошках, тех же мышах. Потом — работа в прозекторской, на трупах, затем уже — клинические испытания на добровольцах. И всё это длится не один месяц, а по меньшей мере год. И думаете — конец? Впереди хождения по чиновничьим кабинетам, утверждение, издание приказов. Пока что-то новое внедришь — состаришься.
        За компьютером Никита засиделся до глубокой ночи. Посмотрел на часы, когда стало рябить в глазах. Два двадцать! Окна в соседних домах уже не светились. Спать пора!
        Он проспал почти до обеда. В ванной посмотрел на себя в зеркало. Синяк под глазом отливал фиолетово-жёлтым, но отёк со щеки и губы спал. Правда, щетина добавила завершённости образу бомжа после похмелья.
        Никита криво ухмыльнулся. Сейчас бы лохмотья надеть и к церкви — милостыню просить. И никто бы в нём не узнал хирурга.
        Два дня он просидел дома безвылазно, пока не кончилась последняя пачка пельменей. Он с надеждой обшарил все отделения холодильника. Тщетно, агрегат был пуст. Придётся бриться, одеваться и идти в магазин. И Вера третий день не приходит. Не случилось ли чего? А с другой стороны — могла бы и позвонить.
        Никита быстро соскоблил с лица щетину, надел спортивный костюм, курточку накинул и направился в магазин. Он ведь рядом, метров сто всего.
        Набрав продуктов на несколько дней, сверху в сумку он положил бутылку пива «Туборг».
        Пьяницей Никита никогда не был, выпивал по праздникам, иногда в компании. И надо же такому случиться — на пешеходном переходе он остановился пропустить машины. Загорелся зелёный, и Никита двинулся дальше.
        И вдруг из-за лобового стекла остановившейся «Тойоты» он увидел удивлённые глаза чиновницы, своей бывшей пациентки, написавшей на него жалобу. Женщина даже опустила боковое стекло и высунула в него голову, явно желая убедиться — не ошиблась ли она, не обозналась ли?
        Никита отвернулся, ускорил шаг. И увидел себя как бы со стороны. Синяки на лице, старенький, хоть и адидасовский, спортивный костюм, пакет с продуктами, а сверху — бутылка пива. Опустившийся бывший интеллигент — вот кем он был в глазах этой вздорной бабы. Наверняка она его сейчас презирала и одобряла свой поступок — поставила на место зарвавшегося докторишку.
        Быстрым шагом Никита дошёл до дома, взбежал по ступенькам. Вот ведь совсем нежелательная встреча!
        Уже в квартире успокоился. Чего он стушевался? Синяки — так они скоро пройдут бесследно, а ум, навыки и умение останутся. Тьфу на тебя, вздорная ты бабёнка!
        Никита вдруг пришёл в хорошее расположение духа, представив, как сейчас в администрации эта бабёнка с ужасом в глазах, сгущая краски, рассказывает таким же сотрудницам о встрече. Те ахают, возмущаются: какие же врачи в больнице работают, кому же мы здоровье своё доверяем… И дружно одобряют чиновницу за посланную в больницу комиссию.
        Никита откупорил бутылку, сделал глоток.
        — А вот тебе!
        Он сложил фигу из трёх пальцев и ткнул рукой в окно. Эта неожиданная встреча как-то резко переменила его настроение. Он позвонил Вере.
        — Привет, ты чего не заходишь? Я соскучился.
        — Если бы соскучился — позвонил бы,  — как-то отрешённо ответила Вера.
        — Я и перед тобой в чём-то провинился?  — удивился Никита.
        — Нет, извини, я просто замоталась; работы много. Я тебе позже перезвоню.
        — Подожди, сегодня же пятница. Может, сходим завтра с тобой куда-нибудь?
        — Не знаю. Никита, я занята, не могу говорить. Пока.
        В трубке зазвучали короткие гудки.
        Что за чертовщина? Какое-то напряжение в голосе, отчуждённость… И не заходит к нему уже третий день. Неужели он чем-то обидел её, даже не заметив этого, не поняв? Да вроде нет, простились по-дружески, когда расставались. Ну не поймёшь этих женщин. Может, подарков не делал? А как бы он с такой рожей в магазин пошёл? Да его в приличный магазин и охрана бы не пустила — вдруг украдёт чего?
        Никита позвонил в ординаторскую. Отозвался Лёшка Троян — Никита узнал его по голосу.
        — Хирургия.
        — Лёш, убери металл из голоса — это я, Никита.
        — О, привет! Сто лет тебя не видел и не слышал. Ты куда запропастился?
        — В отпуске был, потом неделю отработать успел, да вот в историю попал.
        — Слышал уже. Ты про комиссию?
        — И это тоже.
        — Не бери в голову. Ну попалась дурная и взбалмошная баба — так что? С каждым из нас случиться может.
        — Как вы там без меня управляетесь?
        — Тяжко, работы много. Но держимся. А ты чего звонил?
        — Не в курсе — путёвка на меня пришла?
        — Нет, Никита. Это у заведующего узнавать надо.
        — Тогда пока, до встречи!
        — Удачи!
        Хм, стало быть, работы в отделении много, не слукавила Вера. Так и раньше работа всегда была, но вырывалась же она? Нет, что-то не так.
        Позвонить ей снова? Нет, не буду. Есть же мужская гордость, самолюбие в конце концов. Может, разонравился он, или другого себе завела? А что, вполне вероятно. Девчонка она молодая, вполне симпатичная, и они не муж и жена, чтобы хранить верность.
        Никита допил пиво, посмотрел телевизор. Вынужденное безделье выбивало его из колеи. Он привык к активной жизни: работа, общение с друзьями, если отдых — то деятельный. От лежания на диване и телевизора Никиту уже тошнило. Но и с такой рожей выходить на улицу или идти в гости, нарываясь на неизбежные вопросы, ему не хотелось. Хватит, сходил уже сегодня. В памяти вдруг всплыло из «Битлов»: «Ну а мы с такими рожами возьмём да и припрёмся к Эллис». Ну прямо про него.
        Кое-как он дотянул до вечера, нехотя поужинал. Зазвонил городской телефон, Никита снял трубку.
        — Никита, ты как?
        Звонил заведующий.
        — Выздоравливаю потихоньку. А что?
        — Перед окончанием работы главврач звонил. Спешу обрадовать — путёвка пришла.
        — Да ну? И куда?
        — В Санкт-Петербург, город Петра. Цикл месячный — «Актуальные вопросы хирургии брюшной полости». Вроде неплохой цикл. С понедельника выходишь на работу, оформим документы, получишь командировочные.
        — На какой базе?
        — О, тебе повезло. Военно-медицинская академия.
        — Так я же не военврач.
        — А у них есть факультет последипломного образования для гражданских врачей. Клиника сильная — профессора, академики. Есть чему поучиться. Занятия начинаются с тридцатого ноября. Полагаю, в четверг, самое позднее — в пятницу надо выезжать. Поездом до Москвы, потом до Питера. Самолётом быстрее, но бухгалтерия не оплатит.
        — Понял,  — протянул Никита,  — вот обрадовали так обрадовали. Я думал, поближе где-нибудь, скажем — в Ростове.
        — Туда путёвка только с января. Сам понимаешь, главврач в администрации отрапортовать должен. Надо тебя скоренько определить.
        — Да я не против. В Питере не был, по музеям похожу, город посмотрю.
        — Ну бывай, лекарь.
        Заведующий явно был в хорошем настроении. В плохом он назвал бы его по имени-отчеству. А что? Питер — вовсе неплохо: культурная столица, не суетная Москва.
        Никита, чтобы убить время, отобрал вещи для поездки. Питер — не Кавказ, там холоднее. Подготовил документы. Ездил он уже на курсы. Надо сначала кучу копий документов снять, всякие справки о том, что он действительно работает в должности… А в принципе — везде одно. Хочешь учиться — ходи на лекции, сиди в медицинской библиотеке, посещай операции светил от хирургии. Не хочешь — появляйся иногда, чтобы тебя не забыли, а в остальное время кто-то пьянствует, кто-то посещает выставки, концерты, музеи. Разве приобщишься в провинции к очагам культуры? А в столицах, что ни день, выступления мировых звёзд. Денег бы только хватило. После отпуска с ними всегда было туго.
        Но и Никита не вчера родился. На многочисленных пройденных уже курсах он сразу устраивался на подработки — на «Скорую помощь» или дежурантом. Врачей ведь всегда не хватало.
        В понедельник, чисто выбритый, с едва заметным уже фингалом, Никита пришёл в отделение. Заведующий сразу послал его в канцелярию.
        — Иди, бумаги оформляй. Не успеешь на цикл — главврач тебе, а потом и мне выволочку устроит.
        Никита пробегал всю первую половину дня, а когда вернулся в отделение, сразу прошёл в операционный блок.
        — Вера где?  — спросил он подвернувшуюся санитарку отделения.
        — А вы разве не знаете? А, ну да, вас же неделю не было. Так уволилась она.
        — Как уволилась? Ну-ка поподробнее.
        — Третьего дня к ней бывший муж приехал — они же в разводе были. Уговаривал сойтись, вместе жить.
        — И что?
        — Ну Никита Алексеевич! Раз уволилась, стало быть — уговорил. Да они недалеко жить будут, у мужа-то её бывшего квартира в Краснодаре.
        — Ага.
        Никита был ошарашен. Виду не подал, зашёл в ординаторскую, сел за свой стол.
        — Ты чего такой пришибленный?  — спросил Сергей.
        — Да вот, бегаю, документы собираю — на усовершенствование путёвка пришла.
        — Да, набегаешься ещё,  — посочувствовал коллега.
        Бог с ней, с беготнёй. Как же Вера так могла? Ну любви ещё не было — но симпатия-то была, и она могла перерасти в нечто большее. И потом, Вера могла бы позвонить, прийти, объясниться. Не дурак, понял бы. Может, любила она бывшего мужа? Сердцу не прикажешь. А получилось — оставила она Никиту, как ненужную вещь. Который раз у него неудача с женщинами. Ветреные дуры! А может, причина в нём?
        Промаявшись с полчаса и не найдя ответа, Никита продолжил собирать документы.



        Глава 3
        «НЕВСКИЙ ЭКСПРЕСС»

        Но всё — и хорошее и плохое — когда-нибудь кончается. В ночь со среды на четверг Никита уже трясся в вагоне поезда «Кисловодск — Москва». Он сел на него в Минводах. Ночь проспал, день промаялся, и после полудня прибыл в столицу.
        Он переехал на Ленинградский вокзал и удачно купил билет на «Невский экспресс», отправляющийся в северную столицу в девятнадцать часов. До отхода поезда у него оставалось в запасе три с лишним часа.
        Добравшись на метро до центра, Никита побродил по Красной площади. Исторический музей уже после долгого ремонта открылся. Вот туда, как и в музеи Кремля — ту же Оружейную палату или Алмазный фонд — он сходил бы с великим удовольствием и интересом. Но увы! По причине позднего времени экскурсий в кремлёвские музеи не было.
        Время пролетело незаметно. Когда Никита услышал бой курантов на Спасской башне и посмотрел на часы, понял: надо мчаться к вокзалу, если он хочет успеть на поезд.
        В метро была давка — москвичи и гости столицы ехали с работы домой.
        Выбежав из вестибюля метро и пробежав здание вокзала, Никита на перроне спросил носильщика:
        — Где «Невский экспресс»?
        — Вон, на соседнем пути.
        И в это время диктор по радио объявила: «До отхода фирменного поезда № 186 „Невский экспресс“ сообщением Москва — Санкт-Петербург остаётся пять минут. Просьба пассажирам…»
        Дальше Никита уже не слушал — он помчался к поезду. Благо сумка с вещами не тяжела, не мешает.
        Подбежав к хвостовому вагону, Никита достал из нагрудного кармана куртки билет. Какой хоть у него вагон? Ага, третий. Он приготовился пробежать вдоль всего состава, но хвостовой вагон оказался под номером один. Хоть здесь повезло, до третьего вагона рукой подать.
        Никита протянул билет проводнице.
        — Здравствуйте, проходите.
        Никита вытер платком пот со лба.
        — А когда прибываем в Питер?
        — Если не опоздаем, что бывает крайне редко, тогда — в половине двенадцатого вечера.
        — Отлично!
        Никита прошёл в вагон. Сиденья, что были справа, стояли по ходу движения поезда лицом, которые слева — спиной. Его место было справа. Тоже повезло — он не любил ездить спиной вперёд по ходу движения.
        Все места, кроме одного, были заняты. Понятное дело, пятница, москвичи и питерцы едут на уик-энд в город на Неве. Кто на отдых, кто по делам, кто к семье.
        К Никите подошла женщина в строгом деловом костюме.
        — Простите, пожалуйста, у меня просьба!
        — Слушаю.
        — Вы не могли бы пересесть на моё место?
        Она показала рукой. Фу, как раз там стояли кресла спиной вперёд по движению поезда.
        — Я не могу там ехать, у меня кружится голова,  — пояснила дама.
        Никита согласился и пересел — всё-таки он был мужчиной. Как потом оказалось, своей просьбой дама спасла ему жизнь.
        Прозвучал гудок, состав медленно тронулся и, постукивая колёсами на стыках, выбрался из Москвы. Он плавно набрал ход, вагоны только покачивались.
        Никита смотрел в окно, на стремительно пролетающий пейзаж. Похоже, что скорость большая, явно больше ста километров в час.
        Попутчики уткнулись в нетбуки, ноутбуки, планшетники, папки с бумагами, единицы читали газеты. Прямо какой-то офис на колёсах, а не вагон.
        Часа через два народ утомился. Люди сложили свои электронные гаджеты, откинулись на спинки кресел. Позади осталась напряжённая трудовая неделя, люди устали. Кое-кто даже начал слегка похрапывать.
        Сосед Никиты посмотрел на часы, потом взглянул на часы.
        — Скоро Бологое, остановка. Дождь льёт.
        — Не промокнем,  — поддержал разговор Никита.
        Но беседа не клеилась, мужчина в строгом костюме явно не желал разговаривать со случайным попутчиком. Никита по одежде и сам видел разницу в их положении — материальном, да скорее всего и социальном.
        Сосед прикрыл глаза. Никита посмотрел на часы, решая — вздремнуть или нет.
        Поезд прибывает в Санкт-Петербург на Московский вокзал в 23-30, сейчас 21-30, следовательно, ещё два часа есть.
        И в это время раздался удар, вагон сильно тряхнуло, раздался скрежет и потух свет. Вагон стало сильно трясти, и он начал заваливаться на бок. Закричали и завизжали женщины.
        Вагон упал, послышался звон стекла, жуткий, леденящий душу скрежет. От резкого торможения стенкой о щебень и землю вагон начал терять скорость. Кресла, не выдержав нагрузки, стали отрываться от пола и по инерции, кувыркаясь и калеча пассажиров, понеслись к передней по ходу движения поезда стенке вагона. Скрежет железа, хруст костей, крики раненых слились в жуткую какофонию.


        Вокруг тишина, хоть глаз выколи. И почему-то поезда не видно, совсем. Хоть и произошло крушение — это он помнил чётко, но должны же быть хоть какие-то огоньки? Фонари проводников — да хоть зажигалки пассажиров, подсвечивающих себе. К тому же тишина. Ну не может быть тишины! Раненые должны стонать, уцелевшие кричать от пережитого страха и ужаса, призывать на помощь. Или его так далеко отбросило от вагона?
        Никита немного походил вправо-влево, надеясь выйти к железной дороге, но наткнулся на дерево и расцарапал себе лицо. Плюнув на бесплодные попытки, крикнул: «Ау!», но только эхо откликнулось. Отчаявшись, он уселся под дерево, на сухое место. Что бродить в темноте, так можно и в барсучью нору угодить, ногу сломать. Некстати вспомнился недавно услышанный анекдот. Мужик заблудился, идет по лесу и кричит «Ау!». Сзади медведь подошел, по плечу лапой похлопал: «Мужик, ты чего кричишь?» А тот отвечает: «Заблудился, вдруг кто-нибудь услышит, поможет». А медведь: «Ну я услышал. Тебе легче стало?»
        Несмотря на то что была осень, и он был в ветровке, а к утру озяб, чай — не Кавказ, прохладно.
        Постепенно темень начала рассеиваться, сереть. Солнце над горизонтом ещё не поднялось, но стало видно хотя бы метров на десять-пятнадцать.
        Никита направился в одну сторону, потом в другую. Далеко он не уходил — не могло же его на двести метров из вагона выбросить? Если его с такой силой вышвырнуло бы, он бы от удара о деревья убился. А на нём — ни одной царапины, руки-ноги целы, и не болит нигде.
        Тем не менее поиски его увенчались успехом — он наткнулся на просёлочную дорогу. По ней и пошёл: любая дорога всё равно к жилью выведет.
        Километра через три-четыре бодрого хода впереди показалось село, поскольку в центре его Никита увидел церковь с высокой колокольней. Что скрывать — обрадовался. Сейчас он в милицию позвонит, в МЧС. О катастрофе поезда, конечно, уже известно, небось — службы вовсю работают, но о себе заявить надо, чтобы не числился без вести пропавшим.
        У первого же встречного спросил, где найти начальство. Крестьянин выглядел одетым довольно бедно, и это невольно бросилось в глаза, но Никите было не до анализа одежды неизвестного.
        — Это ты про волостеля? У церкви его изба.
        Никита направился по улице в указанную сторону. На ходу достал телефон. Вот досада! Ни ночью, ни сейчас сигнала нет, идёт поиск сети. Ориентир у него отличный, церковь со всех сторон села видна.
        У добротной избы стоял тарантас, а рядом — несколько мужиков. На подходящего Никиту они уставились, как на невидаль. Оно и понятно: в деревне все свои, любой чужак любопытство вызывает. Да и одежда на нём городская — джинсы, ветровка, футболка и кроссовки. И в городе в такой одежде удобно, и в поезде.
        Из избы выскочил разъярённый бородатый мужик в длиннополом пиджаке и широких штанах, заправленных в сапоги.
        — Я этого так не оставлю!  — кричал он.  — Я управу найду! До самого князя дойду! В город еду!
        Никита сразу сообразил, что ему тоже в город надо — неважно, какой.
        Мужик вскочил на тарантас, взял в руки вожжи.
        Никита подбежал, встал на подножку:
        — Возьмите до города, мне тоже туда надо.
        — Садись.
        Мужик крикнул «Но!», лошадь тронула, и Никита буквально упал на сиденье.
        — Вот же кровопивец!  — не унимался мужик.  — Взял и подсунул воск в бочках. Сверху отменного качества, а внутри…
        Мужик махнул рукой.
        — Меня на торгу едва не побили. Позор-то какой! Отродясь со мной такого не было! Меня Фёдором звать,  — вдруг резко сменил он тему.
        — Меня Никитой.
        — Что-то я тебя здесь раньше не видел.
        — Так я не местный, сам впервые в этих краях оказался. Проездом из Москвы.
        — Правильно, честному человеку в этом селе делать нечего. А волостель — мошенник! Так князю и скажу.
        Никита сначала подумал, что волостель — это фамилия такая. У наших людей таких фамилий не бывает: и редкие, и заковыристые. Но всё оказалось проще. Волостель — управляющий в деревне или в селе.
        — Ты чем на жизнь зарабатываешь?  — поинтересовался Фёдор.
        — Доктор.
        Мужик посмотрел на Никиту непонимающе.
        — Лекарь, если так понятнее.
        — Чего ж тут не понять? Врёшь, зубы заговариваешь или, как цирюльник, кровь пускаешь?
        — Всё-таки пускаю.
        Какие-то замшелые они тут, в селе своем. И словечки-то старинные — цирюльник. Неужели цивилизация не дошла?
        — То-то я смотрю — одёжа на тебе странная. Да и обувка тоже. Вот я купец — и одет, как купец. Если боярин — так и его по одёжке сразу угадать можно.
        — Разве лекари по-особому одеваются?
        — Да, верно.
        Они выехали на более широкую дорогу, где было движение — впереди виднелась попутная телега, навстречу другая ехала.
        Постепенно Никита стал замечать, что не видно столбов и проводов — электрических, телефонных. Да и машин на дороге нет. На селе лошадь до сих пор в почёте — сена привезти, картошки, участок небольшой вспахать, на котором на тракторе не развернуться. Но где машины?
        — До города далеко?
        — Вёрст пять ещё, и Владимир.
        Никита подумал, что ослышался. Ведь катастрофа «Невского экспресса» произошла между Питером и Москвой, а Владимир в другой стороне от столицы.
        — Фёдор, Владимир этот между Москвой и Нижним?
        — Конечно! А где же ему ещё быть? Испокон веков тут стоял.
        Мозги отказывались принимать информацию. Ему же в Питер надо! Какой Владимир? И как он здесь очутился?
        — Подожди, а год сейчас какой?
        — Семь тысяч сто шестидесятый от сотворения мира.
        Блин, это же сколько по-современному летоисчислению — от Рождества Христова, которое Пётр I ввёл с первого января одна тысяча семисотого года?
        — Ну да,  — кивнул Никита, стараясь не показать своего изумления.  — А кто же нынче великий князь?
        — Да уж семь лет Алексей Михайлович.
        Верилось в услышанное с трудом. Какой-то бред сумасшедшего.
        Показался город. Был он большей частью деревянным, хотя храмы и дома в центре были каменные. Столбов и проводов — так же как машин и прочих примет двадцать первого века, нигде не было видно.
        Никита вздохнул. Получалось, всё, что говорил купец Фёдор, было истинной правдой. Осознать, а главное — принять эту правду было нелегко. Выходит, у него нет ни дома, ни работы, ни родни — как, впрочем, и всего другого, что делало жизнь налаженной и стабильной. А теперь он никто, бомж.
        Фёдор остановил тарантас в центре.
        — Приехали.
        — Спасибо.
        Никита выбрался из тарантаса и остановился в задумчивости. Куда идти, что делать, где и на какие деньги есть и спать? Перед ним встало множество вопросов, и пока никаких перспектив. А кушать уже хотелось — хоть на паперть иди попрошайничать. И церковь рядом была. Ноги сами понесли его туда.
        Только он успел сделать шаг во двор, как послышались крики, двери храма с треском распахнулись, и на ступени храма, а потом и во двор вывалилась группка дерущихся мужчин.
        Никита замер в удивлении — сроду в храмах не дрались! Святотатство это! Храм не место для выяснения отношений.
        Несколько мужчин, довольно прилично одетых, лупцевали зрелых лет мужика.
        Откуда Никите было знать, что взошедший в этом году на Патриарший престол Никон (в миру Никита Минов — из новгородских митрополитов, сменивший почившего патриарха Иосифа) издал указ, «чтобы все тремя перстами крестились». Три перста, собранных воедино,  — Бог-Отец, Бог-Сын и Бог-Дух Святой.
        Только вот единства не получилось, паства и священничество раскололись. Те, кто не принял нововведений, выделились в старообрядцев. В дальнейшем и гонения на них были, заставившие людей уйти в Сибирь и другие глухие места.
        Но это уже после. А сейчас Никита не мог остаться в стороне, видя, как дюжина мужчин бьют одного. Его уже повалили наземь. Даже бойцы в кулачных боях не бьют упавшего — это считается ниже собственного достоинства.
        Никита роста был выше среднего даже среди современников, а уж в этом времени — на голову выше всех, просто гигант. Он подбежал к дерущимся и расшвырял их всех в стороны.
        — Чего вы упавшего бьёте?  — вскричал он.
        Избивавшие смотрели на него злобно, но продолжать драку побаивались.
        Никита помог подняться упавшему. Глаз у того заплыл, губа была разбита и кровила.
        Мужик поднялся, но когда Никита взял его за левую руку, вскрикнул. «Или вывих, или перелом»,  — подумал Никита.
        Мужик стоял на ногах нетвёрдо, хотя спиртным от него не пахло.
        — Идём домой, я помогу,  — предложил Никита.
        Они вышли со двора.
        — Тебе куда?
        — В Ямскую слободу,  — прошамкал разбитыми губами пострадавший.
        — Это где? Я не местный, города не знаю.
        — За Золотыми Воротами, я покажу.
        Через какое-то время мужик пришёл в себя и пошёл твёрже, а потом и вовсе отстранился от Никиты.
        — Я сам. Рука только болит, спасу нет.
        — До дома доведу, там посмотрим. Я лекарь,  — успокоил его Никита.
        — Сам Господь послал мне тебя за веру мою. Если бы не ты — забили бы до смерти.
        — За что тебя?
        — Отказался тремя перстами креститься. Деды и отцы наши двумя перстами крестились, и я так же буду. Как новый патриарх пришёл, так устои начал рушить.
        Вступать с ним в полемику Никита не стал — слишком мало он знал об этой жизни.
        Потихоньку они добрели до дома пострадавшего. Изба, в которой он жил, была деревянной, но большой и добротной — пятистенка с обширным двором.
        Едва страдалец показался во дворе, как к нему кинулась родня, в основном женщины. Они заохали, запричитали.
        — В постелю!  — скомандовал мужик.
        Как только они вошли в избу, домочадцы стянули с него сапоги, сняли одежду, бережно уложили.
        Никита отошёл в сторону, чтобы не мешать. Потом подошёл к страдальцу и начал его осматривать. Ну подбитый глаз и разбитая губа — мелочь.
        Он решил осмотреть руку. Перелома не было, но вывих в плечевом суставе наличествовал. Рука висела плетью, и двигать ею пострадавший не мог из-за сильной боли.
        — Поворачивайся на живот,  — скомандовал Никита.
        Мужик, кряхтя и охая, стал медленно поворачиваться. Зато домочадцы возмутились.
        — Ты кто такой, чтобы побитого ворочать? Ему отдохнуть надо!
        — Лекарь я, потому командовать буду. Вывих надо вправить, а то рукой владеть не будет.
        Женщины успокоились.
        — Тебя как звать-то?  — спросил мужика Никита.
        — Куприян.
        — Скажи своим — пусть выйдут.
        — Не слыхали разве, что лекарь сказал?  — прикрикнул Куприян.
        Домочадцы не спеша вышли. На Никиту они поглядывали неприязненно.
        Когда Куприян перевернулся на живот, Никита попросил:
        — Опусти руку вниз, пусть повиснет.
        — Больно.
        — Терпи, я же для твоего блага прошу.
        Никита уселся на табурет и стал ждать, когда под действием веса руки расслабятся все мышцы. Чтобы занять время, он стал разговаривать.
        — Куприян, ты чем на жизнь зарабатываешь?
        — Купец я, лавка у меня на торгу своя. Ой, плечо болит!
        — Терпи, вправлю скоро. В городе-то лекари есть?
        — Как не быть? Всех мастей: знахари, травники, цирюльники — но они больше кровь отворяют. Ещё бабки-повитухи есть. А ещё ведуны да врали разные.
        — Врали?
        — Ну да, что зубы заговаривают.
        Ну однако, и медицина во Владимире! Средневековая какая-то! Впрочем, и впрямь Средневековье. А ведь для него благо: непаханое поле работы — и почти никакой конкуренции. Только и препонов много. Избы, где принимать пациентов, нет, инструментов никаких — так же, как и лекарств и перевязочных материалов. Стало быть, о сложных операциях забыть надо. Да, далеко хватил. На сегодняшний день есть нечего и спать негде, а у него планы наполеоновские.
        Тем временем прошло уже с полчаса. Никита ощупал руку, плечевой сустав. Упёрся в грудную клетку Куприяна коленом, руку плавно потянул, прилагая изрядную силу, а потом вдруг резко повернул в сторону. В плече хрустнуло, головка плечевой кости вправилась.
        Куприян заорал истошно, но потом смолк.
        В комнату ворвались женщины.
        — Да что же он тебя мучает, кормилец?  — спросила та, что постарше, наверное — жена.
        — Отпустило!  — обрадованно сказал Куприян.  — Ей-богу, отпустило!
        Он сел на постели, подвигал рукой.
        — Ты погоди рукой двигать,  — остановил его Никита,  — на несколько дней покой ей дать надо. Косынка есть?
        Куприян правой рукой стянул с одной из женщин шаль.
        — Сойдёт? Бабы, идите отсель. Стол готовьте, обедать пора.
        Никита подвесил руку на косынку, обездвижив её.
        — Удобно?
        — Навроде.
        — Лучше неделю так поносить. На ночь снимай, а днём руку береги.
        — Благодарствую. Пойдём обедать, небось, уже стол накрыли.
        Выглядел Куприян страшновато, но после вправления сустава сразу повеселел, поднялся бодро. Никита — за ним.
        Длинный стол в трапезной был уже заставлен яствами. Парил суп в горшке, на блюде горкой лежали куриные потрошки с разной начинкой. А уж холодных закусок вроде мочёных яблок, квашеной капусты, солёных огурцов и копчёной рыбы нескольких видов было полно. Рядом с местом главы семьи, в торце, стоял жбан с пивом.
        Семья чинно расселась — каждый на своём месте. Никите место тоже досталось в торце стола, только напротив хозяина.
        Сначала хозяин скороговоркой и невнятно — из-за разбитой губы — счёл молитву. Все дружно сказали «аминь» и приступили к еде.
        Суп с потрошками был вполне неплох.
        Потом кухарка подала гречневую кашу с мясом. Попробовав её, Никита с сожалением констатировал, что в его время так её готовить не умеют.
        После каши Куприян собственноручно разлил пиво, причём тост хозяин сказал за помощь лекаря.
        — Я тебе вдвойне обязан: драчунов от меня отогнал у церкви и руку вправил. Не каждый к незнакомцу на выручку бросится. Что-то я тебя раньше не видел?
        — Говорил же — не местный, только сегодня приехал.
        — Откуда же?  — полюбопытствовал Куприян.
        — Из Литвы,  — соврал Никита. Не говорить же, что с Кавминвод! В это время там ещё кавказцы воевали.
        — Едва ноги унёс от поляков, в чём был, бежал — без денег и нажитого добра.
        — Как есть злодеи,  — понимающе кивнул Куприян.
        Смутное время безвластия, Лжедимитрий, польское нашествие было ещё свежо в памяти народной, и упоминание о поляках ничего, кроме ненависти, не вызывало.
        — Так у тебя и жить негде?  — всплеснула руками жена Куприяна.
        — Именно так.
        — Кормилец, человек тебя выручил — помоги и ты ему. Свободная комната у нас есть, пусть поживёт, пока на ноги не встанет.
        Купец только крякнул с досады.
        — Вечно наперёд лезешь, язык — как помело! Я и сам предложить хотел. Как, принимаешь?
        — Согласен,  — просто сказал Никита.  — У меня знакомых здесь нет, а в кармане — вошь на аркане.
        Купец засмеялся:
        — Аркадия, покажи лекарю его комнату.
        Никита встал, сказал «спасибо».
        Комната оказалась угловой, небольшой — топчан да сундук для вещей. Более чем скромно. Одно радовало: на топчане — пуховая перина и пуховая же подушка. Хоть спать будет удобно.
        — Мы после обеда отдыхаем,  — сказала на прощанье Аркадия.
        Никита намёк понял. Он разулся, разделся и лёг в постель, утонув в мягкой перине. Неплохо купцы живут!
        Однако сон не шёл. В голове крутились одни и те же мысли — чем заняться, на что жить? Купцу спасибо, приютил на первое время. Никита ничего в жизни не умел — только лечить, для этого учился. Все остальные умения, вроде вождения автомобиля, здесь были напрочь не нужны. Вот он и решил остановиться на своей профессии. Деньги только на первое время нужны — инструмент купить, избу какую-нибудь снять. К тому же в ней и жить можно, не стесняя Куприяна. Гость хорош, когда он вовремя уходит. Эх, не расспросил купца, есть ли в городе какие-то лекарки, а не только базарные травники. И у купца деньги просить придётся в долг — тут без вариантов, иначе просто дело не осилить. У самого гроша ломаного в кармане нет.
        Дом затих. Незаметно уснул и Никита.
        Проснулся он через час отдохнувшим, по коридору были слышны тихие шаги домочадцев. Никита поднялся, оделся-обулся и вышел.
        Куприян сидел в трапезной и пил горячий отвар иван-чая — была такая травка на Руси. Настоящий чай из Китая позже придёт, но доступен будет только людям состоятельным — больно доставка дорога.
        Увидев Никиту, Куприян молча показал на лавку — садись, мол.
        — Баранки будешь? Свежайшие!
        — Возьму одну,  — не отказался от угощения Никита.
        Баранки на самом деле оказались вкусные, с маком.
        — Куприян, просьба у меня к тебе.
        — Если смогу.
        — Денег мне в долг дать.
        — Не вопрос. Сколько и надолго ли? Сам понимаешь, деньги крутиться должны, прибыль приносить.
        — Даже не знаю. Избу снять надо, желательно — ближе к бойкому месту, инструменты купить.
        — С избой помогу. Правда, в самом центре дорого будет, лучше недалеко от торга. Хоть и не центр, но место бойкое. Насчёт инструмента — тут я тебе не помощник. Пройдись по торгу, приценись. Не найдёшь — так у кузнецов заказать можно, они за деньги что хочешь сделать могут. Есть такие искусные — о!
        — За подсказку и помощь спасибо. Завтра с утра и начну.
        — И я насчёт избы завтра обскажу.
        Вечером, уже при свечах, они выпили яблочного узвара с бубликами — вроде ужина — и легли спать.
        — Чего глаза при свечах портить?  — резонно рассудил Куприян.
        Вставали рано, едва свет в слюдяных окошках забрезжил. По улице уже прогромыхала первая телега.
        Сначала помолились всей семьёй у иконы в красном углу, затем завтракать сели. Варёные яйца, вчерашний узвар с бубликами вволю.
        Никита направился на торг. В кармане звенели медяки — целый алтын дал Куприян на инструменты. Много это или мало, Никита не представлял.
        Торг был многолюден и оглушил его криками зазывал, шумом торгующих.
        Никита шёл по рядам, присматриваясь. Вот пошли лавки кузнецов и оружейников. Ножей полно — длинных боевых, коротких обеденных, из плохонькой стали и из отличной шведской, немецкой или испанской. Но все они не годились, так как имели рукояти из дерева, рога, или наборные, из кожи. Такую рукоять простерилизовать невозможно. Двое ножниц купил, а с ножами — никак. Устав от бесплодных поисков, он спросил в одной лавке:
        — Ножик хотел бы заказать. Сможете сделать?
        — А эти чем плохи?  — оружейник повёл рукой в сторону прилавка.
        — Мне не такие надобны.
        Никита объяснил.
        — Лезвие всего вершок?  — удивился оружейник.
        — Да, и рукоять железная. Лучше всего из шведской стали.
        — Чудно. Да таким даже хлеба не нарежешь.
        — Я им не хлеб резать буду. Лекарь я.
        — Понял, кровь отворять. Ланцет называется. Слыхал про такой, но сам никогда не делал и не видел. Сделаю в лучшем виде. Приходи через три дня, только задаток оставь.
        Они сговорились о цене.
        Никита купил на торгу белёного полотна. Распустит на полосы — будут бинты. Спирта бы купить, на худой конец — самогона, но на торгу такой товар не продавался.
        Он заявился к Куприяну домой:
        — Куприян, подскажи. Мне нужен спирт, водка — не знаю, как назвать. Вроде вина, только очень крепкое, даже гореть должно.
        — Ужель такое пьёшь?
        — Нет, мне для работы.
        — Болящих поить-увеселять хочешь?
        — Я что, сам на больного похож? Для дезинфекции.
        Куприян не понял:
        — Слова у тебя какие-то мудрёные. Вроде, если я правильно понял, тебе перевар нужен? Где-то был у меня. Супружница суставы им натирает, когда болят. Сейчас поищу.
        Куприян вышел, вскоре вернулся с небольшим глиняным кувшином и вручил его Никите. Тот вытащил пробку, и в нос шибануло дрянным самогоном. Сплошная сивуха! Как есть самогон — мутноватая жидкость с резким запахом.
        — Это и есть перевар?
        — Он самый,  — подтвердил Куприян.
        — А где она его берёт? Мне много надо, и желательно почище.
        — Да разве этот грязен? Не нравится — пропусти через тряпицу. А перевар у корчмарей бывает. То ли сами гонят, то ли берут где.
        Главное — Никита понял, что самогон есть, остальное — детали. В медицине много чего ещё потребно. Иглы ещё нужны, шовный материал. Про кетгут речь не идёт, тут хотя бы шёлк найти. А ещё — чем обезболивать. Нерешенных вопросов много.
        Оставив у себя в комнате белёное полотно, Никита снова отправился на торг. Теперь он искал травников — в углу торга их был целый ряд. Для обезболивания травники предлагали целый набор готовых снадобий: дурман-траву, настои и отвары мака, корень мандрагоры.
        Однако такие травы Никита брать побоялся. Точно отдозировать их невозможно, последствия такого, с позволения сказать, «наркоза», неизвестны. А ведь в медицине ещё со времён Гиппократа главный постулат — «Не навреди!». А вот иголок, как прямых, так и кривых, купил, хоть и не надеялся. Кривыми работали шорники, изготавливающие упряжь для лошадей, сапожники и рыбаки для пошива парусов. И шёлковые нити нашёл — там же, где сами шёлковые ткани продавали.
        На обратном пути в корчму зашёл, спросил про перевар.
        — Тебе простой или покрепче, дважды сваренный?
        — Покрепче. Только покажи сперва.
        — Даже попробовать дам.
        Корчмарь достал горшок, вытащил деревянную пробку и немного плеснул в кружку.
        Никита понюхал. Самогон, конечно, но качеством получше, чем у Куприяна. Взяв в рот, почувствовал, что обожгло, как спиртом.
        — Беру!
        — У меня товар знатный,  — расплылся в улыбке корчмарь.  — Из зерна варю, не то что другие — со свеклы да брюквы.
        Ещё один вопрос решился.
        Уже в избе у Куприяна Никитам поинтересовался у хозяина:
        — В городе алхимики есть?
        — Это кто ж такие? Не слыхал никогда.
        М-да, это в Европе алхимиков полно, пытаются золото получить бог знает из чего, попутно совершая иногда настоящие открытия.
        Он улёгся в постель. Ведь изучали они на первом курсе академии ещё всякие курсы химии — неорганическую, органическую, биологическую. Знать бы, где упасть — соломки бы подостлал. Как бы ему пригодились сейчас эти знания! И про хлороформ учили, и про эфир диэтиловый для масочного наркоза.
        Никита стал мучительно вспоминать, из чего и как они делаются. Вроде и альма-матер не так давно закончил, и склерозом не страдает, а вот поди ж ты, вспомни! В вузе ведь как? Сдал экзамен, получил оценку в зачётку — и выбросил всё из головы. Конечно, это касалось не всех предметов, а только ненужных с его точки зрения, например — той же химии. Вот зачем будущему врачу высшая математика? А ведь изучали, целый семестр.
        В голове крутились какие-то обрывки знаний, но тем не менее кое-что удалось вспомнить. Тот же хлороформ в быту можно получить путём нагревания трихлоруксусной кислоты до семидесяти пяти градусов. В готовый продукт положено добавить один-два процента этилового спирта для связывания образующегося фосгена.
        Для тех, кто не знает: фосген — сильный яд, применявшийся в начале XX века как боевое отравляющее средство.
        Уксус можно найти в любом доме на кухне. Но вот фосген от образовавшегося хлороформа в быту отделить нельзя. Стало быть, рискованно. В медицине был период, когда хлороформ, как вид наркоза, широко применяли, однако он скверно действовал на печень.
        Никита решил, что связываться с ним не стоит. Применял его знаменитый хирург Николай Иванович Пирогов в Крымской войне при операциях, ну да время хлороформа ушло.
        С эфиром несколько проще и одновременно сложнее. Впервые его получил в тринадцатом веке алхимик Луллий. Способ простой — смесь этилового спирта и серной кислоты перегоняют, как самогон. Вопрос только в том, где эту кислоту взять? Со спиртом в виде самогона он вопрос решил, а где кислоту взять? И он снова пошёл к Куприяну.
        — Ты к кожемякам сходи. Они для выделки кож всякую дрянь применяют.
        О кожемяках Никита даже не подумал.
        На следующее утро он отправился под Вознесенскую гору, в Гончарную слободку. Там не только гончары промышляли, но и кожемяки, шорники. К его удивлению, кислота нашлась.
        — Тебе-то зачем? Едкая штуковина, на одёжу капнешь — дыру прожжёшь.
        — Для дела надобно.
        Кислоту отлили в небольшую корчагу, обмотали тряпицей. И за всё-то — медяк.
        Корчажку Никита нёс бережно, и в комнате своей уложил в сундук. Попробовать перегнать бы, да самогонного аппарата нет. Тоже придётся приобретать, но это уже попозже, когда поработает, на ноги встанет, надобность возникнет. Эфир — штука летучая, храниться должен в стеклянном пузырьке с притёртой пробкой, а иначе просто улетучится. И пары его пожароопасны. Не дай бог свечка в комнате окажется — пожара не избежать. А сжечь дом Куприяна Никита вовсе не хотел — на добро злом не отвечают.
        Дочь купца позвала Никиту к обеду.
        Отобедали чинно. Как заметил Никита, ели у купца обстоятельно, не торопясь. Не объедались — не было такого, а именно обстоятельно. Разговоров за столом не вели, отдаваясь процессу еды целиком, тщательно пережёвывая.
        Поначалу Никиту это напрягало. У себя на работе, а потом и дома он привык есть быстро, поскольку времени не было. А спроси через час, что ел, так и вспомнить не всегда мог.
        После обеда, когда кухарка убрала посуду со стола, Куприян попросил Никиту задержаться.
        — Просьбу я твою, Никита, исполнил. Избу можно хоть сейчас смотреть.
        — Отлично!
        — Только знаешь… Одёжа у тебя не нашенская, да и головного убора нет, выглядишь как чужеземец. Ты нормальную одёжу купи — вот как на мне. Рубаху, порты, на голову что-нибудь. А хочешь — вместе пойдём, помогу подобрать.
        — Я не против.
        Вдвоём они направились на торг. Рубаху купили шёлковую, лазоревую. Штаны буквально безразмерные, под любое телосложение, они только на гашнике держались. Гашник — верёвка такая, вроде пояса, которую можно подтянуть и завязать. Ну и головной убор взяли в завершение — из толстого сукна, колпаком называли его.
        Переодевшись, Никита сразу на местного стал похож — не отличить. Свою одежду он связал в узел. А вот поменять кроссовки на короткие сапожки, которые предлагал взять Куприян, отказался. Местная обувка — вся, без различия — что на левую ногу, что на правую. В своей удобнее и привычнее, и в глаза не очень бросается.
        Они прошли к избе. Куприян достал ключ, отпёр замок и распахнул дверь.
        — Заходи!
        Изба оказалась неплохой. Три комнаты, деревянные полы, печь — даже кухня. Но готовить тут Никита пока что не собирался. И место у избы удобное. В квартале — шумный торг, по другую сторону — храм. Куда ни пойди, мимо не пройдёшь.
        Удобное положение избы Никита сразу оценил. Успенский собор — главный храм Владимира в то время, службы многолюдны, богомольцы мимо избы по-всякому идти будут. Только вывеску какую-то сделать надо. Видел он в городе уже — то крендель у булочной, то ножницы над входом к цирюльнику. Правда, вывески невзрачные, художник явно без таланта. И что занятно: на вывесках только рисунки, чтобы и неграмотный человек мог понять. Тогда что ему отобразить? Никита задумался.
        Куприян кашлянул:
        — Прости, купец, задумался.
        — О чём?
        — Вывеска у входа нужна — вот как у булочной.
        — Сделай.
        — Самому?  — удивился Никита.
        — Зачем самому? Попроси монахов-иконщиков. У них и краски есть, и навык. Полагаю, недорого возьмут, чай, не икона.
        — Только не знаю, что изобразить?
        Тут и Куприян задумался.
        — В городе-то вывески у лекарей есть?
        — Только у повивальной бабки младенец изображён. А у других — нет ничего, да где они живут, народ и так знает.
        — Нет, так не пойдёт.
        — Тогда иди в монастырь, к иконописцам. Может быть, они подскажут.
        Никита так и сделал — тем более что Рождественский монастырь был недалеко. Куприян отправился домой, а Никита — в монастырь.
        Иконописная мастерская располагалась в отдельном здании. Здесь пахло красками, за столами над досками корпели монахи. В это время иконы писались ещё для церквей на выдержанном сухом дереве.
        На вошедшего никто не обратил внимания, и Никите стало неудобно: монахи делом заняты, а он с вывеской. Может быть, какими-то из этих икон люди будущего в музеях или в храмах любоваться будут.
        Он уже собрался развернуться и уйти, как сидевший за ближним столом монах поднял голову. Никита думал — отругает, чтобы не отвлекал, но монах ободряюще улыбнулся:
        — С чем пожаловал, гость? Икону для дома хочешь?
        — Мне бы вывеску сделать…
        Монах удивился.
        — Иди к старшему, вон он в углу сидит.
        Никита подошёл, поклонился и изложил свою просьбу.
        — Вывеска тебе для чего надобна? Небось, народ пьяным зельем дурить будешь?  — нахмурился монах.
        — Что ты, святой отец! Лекарь я.
        Монах просветлел лицом:
        — Богоугодное дело. Пожалуй, что и возьмёмся. А что изобразить?
        Никита и сам не знал, думая, что иконописцы подскажут.
        — Наверное, красный крест, и слово «лекарь».
        — Крест — это хорошо, только почему красный?
        Не объяснять же монаху, что красный крест принят организацией здравоохранения как символ медицины наряду со змеёй и чашей — так это ещё от Асклепия идёт.
        — Видел, потому как в других городах побывал,  — нашёлся он.
        — Ну коли так — сделаем. Работа несложная, послушников посажу. А размеры-то какие?
        — Локоть в высоту и пять длиною.
        — И доску такую найдём. Приходи через седмицу.
        — А пораньше?
        — Чудак-человек! Краски высохнуть должны.
        Никита поклонился и вышел. В самом-то деле: краски масляные, сохнут долго, это не современные эмали.
        Время до вечера ещё было, и Никита стал переносить в арендованную избу всё, что успел собрать для работы: кое-какие инструменты, самогон, серную кислоту. Определился, где в избе что будет — где приём вести, где перевязочная. Но опять незадача — мебели нет. Стол деревянный нужен — даже два, стулья или табуретки, скамью в сенях для ожидающих. Вроде мелочи, но без них работать невозможно. В больнице работать проще было, он пришёл на всё готовое. И стены стояли, и кровати для пациентов, и операционная с инструментарием, и медикаменты…
        Никита вздохнул. Сейчас медициной и не пахнет, чисто хозяйственно-бытовые вопросы. Уходит время, тают деньги, взятые у купца в долг, а когда он работать начнёт — ещё вопрос.
        Следующим утром он направился к столярам, благо — умельцы на Руси не переводились, и дерева полно.
        За пару дней заказ исполнили и в избу привезли. Сразу в избе запахло сосной.
        Ещё день ушёл на медника. Никита заказал нечто вроде самогонного аппарата. Да не для того, чтобы самогон гнать из свеклы или зерна — на то корчмарьи есть. Хотел попробовать эфир сделать.
        Когда принёс в избу изготовленный аппарат, сразу решил опробовать. Налил в котёл с крышкой самогона, занёс над ним корчагу с кислотой и остановился, задумавшись. А сколько лить? Про ингредиенты помнил — а количество? Не говорили о том на кафедре химии. Никита и предположить не мог, что кто-то из докторов сам эфир сделать попробует. Он вылил половину серной кислоты и поставил котелок на огонь в печи.
        Спирт — не вода, нагрелся быстро. Из змеевика закапало. Никита заметался, едва свободный кувшин на кухне нашёл.
        В воздухе запахло знакомым запахом эфира. «Вот простофиля!  — укорил себя Никита.  — Надо было хоть какую-то ёмкость приготовить — эфир испаряется быстро». Не предусмотрел, поторопился.
        Сняв с огня котелок, он пошёл на торг. Была там лавка, где стеклянными изделиями торговали — стаканами, вазами, листовым стеклом для окон. Товар скверного качества, с песчинками внутри стекла, местами разной толщины, и стоил дорого. Например, стекло на окна покупали люди богатые. Средний класс, вроде ремесленников, вставляли в окна слюду. А крестьяне скоблёный бычий пузырь натягивали. Свет он пропускал, но за ним ничего не было видно.
        Бутылка, вернее — штоф гранёный в лавке нашёлся. Никита торговался долго, но взял. Не для хранения самогона — для работы надо. А главное — на штофе пробка была.
        За пару часов он перегнал эфир в штоф. Нюхнул готовый продукт — самое то.
        Следующие несколько дней он только и успевал, что за заказами бегать. Ланцеты — вроде скальпеля — у оружейника забрать, потом — в монастырь за вывеской. Увидев её, он обомлел, не зная — то ли смеяться, то ли плакать. Слово «лекарь» написано крупно и правильно, но вот крест красный? А что судить иконописцев строго, если они его не видели? Нарисовали самый настоящий православный крест, только красный.
        Никита крякнул от досады, но заказ забрал. Сам виноват, нужно было эскиз креста набросать. Ведь иконописцы представляли крест только восьмиконечный, христианский, да ещё косой крест знали, на котором Христа распяли.
        Доска, на которой вывеска нарисована, хоть и сухая была, но тяжёлая. Нести неудобно, однако Никита донёс. Теперь гвозди нужны и молоток. Мелочь, только где взять? Буквально всё с нуля начинать надо.
        С гвоздями и молотком сосед выручил, и даже помог прибить вывеску. Одному невозможно — держать и приколачивать.
        Потом — новый поход за самогоном. Ведь тот небольшой запас в кувшине он на эфир перевёл. А самогон нужен руки протирать — дезинфицировать, инструменты замачивать, а лучше — обжигать на спирту. Лучше прямого огня для стерилизации нет ничего. На последние деньги Никита взял сразу два больших кувшина, каждый — литров на пять.
        Корчмарь удивился:
        — Вроде с виду не забулдыга, а берёшь много.
        — Да мне не пить.
        У корчмаря глаза от удивления на лоб полезли:
        — А что ещё с переваром делать можно? Самые горькие пьяницы его и берут.
        Ладно, пусть остаётся в своём заблуждении.
        Доставив самогон в избу, Никита вылил половину кувшина в котелок, туда же опустил ланцеты, ножницы и прочий инструмент.
        Хорошо бы в одной комнате жильё оборудовать — кровать поставить, шкаф для одежды. Но денег не было — ни на обзаведение, ни на еду. Пока Куприян не проявлял недовольства, но и самому зарабатывать пора, уже месяц он нахлебником при купце, а ещё долг отдавать надо. По работе он соскучился, поскольку специальность свою любил, в вуз пошёл по призванию, и себя без медицины не мыслил.
        В медицине, как и в любой профессии, есть фанаты своего дела, но чаще встречаются холодные ремесленники. Вроде делают всё, как положено, только без огонька, потому и результаты разные. Понятно, что иногда болезнь серьёзна и запущена, и не всегда врач, даже очень хороший, может её вылечить. Как говорится — у каждого врача своё кладбище, но у хорошего оно маленькое.
        У Никиты уже руки чесались, так хотелось оперировать. Ведь каждый раз — как в первый, не бывает двух одинаковых пациентов, двух одинаковых аппендицитов. Всегда будет разница в ходе операции, в процессе лечения и в исходе.



        Глава 4
        ПЕРВАЯ ОПЕРАЦИЯ

        Работа, как это часто случается, началась с экстренного случая. Никита только первый день как сидел в избе на приёме.
        Сначала на улице послышался шум, крики. Потом по ступенькам раздался топот, и в избу буквально ворвался мужик — взбудораженный и взъерошенный, с порванным рукавом.
        — Ты лекарь будешь?
        — Я.
        — Тогда мы сейчас, ты только не уходи.
        Мужик убежал так же быстро, как и появился.
        Довольно скоро он вернулся, и не один. С ним были ещё двое, они несли раненого. Его рука была по локоть отсечена и обильно кровила. Раненый был в сознании, прижимал к обрубку окровавленную тряпку.
        — На стол его!  — скомандовал Никита.
        Никита не был травматологом, но по роду деятельности с травмами сталкивался часто.
        Ланцетом он быстро взрезал рукав, освободив руку от одежды, схватил полотно, что резал для перевязок, скрутил из него жгут и наложил его на предплечье.
        Кровь сочиться перестала.
        — Что случилось?
        — Ванька, мясник из Стрелецкой слободы, уже два дня как беспробудно пьёт. Видно, ошалел вконец. Игнат к нему за мясом пришёл, а мясник с топором на него накинулся. Вот и отмахнул руку-то.
        — Понятно.
        Эфир давать было некогда — сосуды срочно перевязывать надо, культю формировать.
        Никитам плеснул в кружку соточку самогона и протянул кружку раненому:
        — Выпей.
        Тот едва кружку в руке удержал, но выпил.
        Никита принёс инструменты. Конечно, они сильно уступали по качеству тем, которыми он привык работать в больнице. Иглы кривые, не современные треугольные в сечении, режущие. И ушко у современных с разрезом, нить заправляется одним движением. А в эту вдевать надо, время теряется. Но, как говорится, за неимением гербовой бумаги пишем на простой.
        — Держите его, чтобы не дёргался,  — попросил Никита мужиков.
        Они навалились на раненого.
        — Только не переусердствуйте, а то ему дышать тяжело.
        Сам же перевязал сосуды, да прошил их для верности, чтобы лигатура не соскочила. Плечевая кость была чисто срезана выше локтевого сустава, как будто бы бритвой, а не топором мясницким орудовали.
        Мышцы Никита прошил, а вот с кожей повозиться пришлось — ведь её натянуть на рану надо было, сшить. Однако — получилось.
        Раненый, хоть и глотнул самогона, зубами скрипел и дёргался.
        За неимением зелёнки Никита обтёр ушитую рану спиртом, наложил повязку. По-хорошему — в стационар бы его, понаблюдать, перевязки делать. Рана стопроцентно инфицированная и может неприятный сюрприз преподнести.
        Он вымыл руки, вытер их рушничком. Первый раз за всё время перевёл дыхание, глянув под ноги — на полу было полно кровищи. Но про переливание крови и думать нечего.
        — Домой-то пострадавшего есть на чём отвезти? Не дойдёт ведь сам.
        — А как же! На телеге мы.
        — Полежать ему надо, питья побольше — молока тёплого, сбитня. И на перевязку завтра.
        — Это мы можем. Братья мы ему, дома по соседству. Сколько мы должны?
        Вопрос поставил Никиту в тупик. Кажется, он продумал всё, что можно, а вопрос оплаты упустил. Почём травы лекарственные на торгу продаются, знал, а про операции и прочие манипуляции непонятно. И других лекарей, что оперативные пособия оказывают, в городе нет.
        — Пять копеек.
        Сумма невелика, потом он сориентируется.
        Братья отдали медяки и вынесли раненого.
        Никита бросился мыть полы. Если кровь засохнет, попробуй потом оттереть половицы — не кафель ведь. Получается, он тут один за всех — и доктор, и санитарка.
        Кровь еле оттёр песком с водой. Вымыл руки, уселся за стол и стал считать, во сколько ему сегодняшний приём обошёлся. Кусок ткани на перевязку, самогона — ну грамм десять, пусть копейка, как амортизация стоимости ланцета. Получалось две копейки, остальные три — оплата за труд. Ох, не скоро получится долг купцу отдать при таких темпах.
        Народ, не избалованный лечением у лекарей, за их отсутствием лечился у травников и знахарей.
        Кому-то помогало, другие терпели, пока можно было. А при серьёзных травмах или заболеваниях — умирали. От нехватки медицинской помощи умирали, хотя вполне могли бы жить. Не уделяли внимания царь и двор медицине. Сам царь и приближённые держали при дворе лекарей заморских, уже в университетах в Париже и Риме, в других крупных европейских столицах существовали медицинские факультеты. Понятно, что уровень обучения соответствовал эпохе — но всё же! И только после Великого посольства Петра I в Голландию пошли подвижки.
        Дико было Никите видеть столь убогий уровень медицины. Ни инструментария, ни лекарств, а хуже того — нет специалистов.
        Понемногу, каждый день приходили на приём болящие. У кого голова болела, у кого спину радикулитом скрутило — тех он к травникам отправлял или к костоправам, предкам современных мануальных терапевтов. Кому мог помочь — помогал.
        Что его удивляло — так сами порядки. Придя на приём и усевшись на табуретку, пациенты глазами что-то искали на столе. Потом один спросил:
        — А где же кукла?
        Никита удивился:
        — Зачем?
        Оказалось, у знахарей и травников были куклы. Примитивные, набитые ватой, но на них пациенты показывали, где у них болит. На себе показывать считалось опасным. Нечистые силы узрят — пуще прежнего болезнь человека грызть станет. Ох и тёмен же народ!
        За приём и осмотр Никита по копейке брал, хотя знахари требовали больше. Тем не менее к концу дня десять-двенадцать копеек он зарабатывал. На провизию бы хватило, но за аренду избы и на долг купцу — нет.
        Но Никита был молод, полон надежд. Он относился к тем оптимистам, которые, видя наполовину наполненный стакан, говорили, что он именно наполовину полон, а не наполовину пуст, как пессимисты.
        Сначала брать деньги с пациентов ему было неприятно, коробило даже, но к концу недели привык. Не ворует же он, не мошенничает, своим трудом и знаниями на жизнь зарабатывает, дело нужное, богоугодное делает, облегчая физические страдания людей. Для облегчения страданий душевных храмы и церкви есть, в них священники утешают страждущих и монету взять не брезгуют. Рассудив так, Никита успокоился.
        Многим удавалось помочь без операций, и понемногу молва людская по всему городу пошла. На приём стали приходить люди действительно серьёзно больные. У себя в больнице он, не раздумывая, определил бы их в хирургическое отделение на операцию. Здесь же приходилось взвешивать, осилит ли он один весь объём? Анестезиолога, второго хирурга, операционной сестры, как и санитарки, нет и не предвидится, медикаментов и аппаратуры — тоже. Не будет ли человеку от операции хуже? Ведь главный принцип медицины ещё со времён Гиппократа — «Не навреди».
        Но были и те, которым требовалась безотлагательная операция. В один из дней заявился к нему купец с торга. Он держался за живот и стонал.
        — Ох, помогай! Живот болит — спасу нет!
        — Давно?
        — Со вчерашнего дня. Я уж и грел его, да только хуже стало.
        После осмотра стало ясно — острый аппендицит. В условиях современного стационара простая операция, если не осложнена. Но если не оперировать — перитонит с последующим летальным исходом. Проще говоря, аппендикс нагноится, и гной прорвётся в брюшную полость. Выкарабкаться из этой ситуации даже при применении сильных антибиотиков непросто.
        — Оперироваться надо!  — твёрдо заявил Никита.
        — Это под нож?  — испугался купец.
        — Без этого — смерть дня через три.
        — Пугаешь, лекарь?
        — А ты подожди три дня — сам убедишься.
        Никита, зная, что так и будет, вовсе не пугал.
        Купец проникся ситуацией:
        — Ладно, ты и мёртвого уговоришь, а меня — тем более. Когда?
        — Прямо сейчас. Ты и так уже себе навредил прогреванием.
        — Кто же знал?
        Купец разделся, разулся и улёгся на стол. Никита положил ему на лицо ватный тампон, смоченный эфиром.
        — Дыши глубже и считай.
        — Чего считать?
        — Просто считай вслух. Один, два… ну и так далее.
        Купец стал считать. Слова из-под ватной маски доносились глухо. В воздухе сильно пахло эфиром.
        — Один, два, три…
        Потом с перерывом:
        — Четыре…
        Ещё промежуток, и едва слышно:
        — Пять…
        Никита плеснул в медный таз немного самогона, положил туда инструмент, вышел в соседнюю комнату и поджёг. Лучшая дезинфекция и стерилизация инструмента — открытый огонь, вот только жечь в комнате с эфиром нельзя, можно пожар устроить.
        Купец уже уснул — даже храпел. Никита повернул ему голову набок, чтобы язык не запал, и он не задохнулся. Протер живот самогоном и кольнул остриём ножа кожу. Никакой реакции. Похоже, наркоз подействовал.
        Глубоко вздохнув, как перед прыжком в воду, Никита сделал разрез. Чёрт, света не хватает! В операционных бестеневые лампы, видно прекрасно. А тут, чтобы увидеть что-то в глубине раны, надо зрение напрягать.
        Тем не менее аппендикс он нашёл. Багровый, воспалённый, с желтоватым налётом фибрина. Такой и трогать рискованно, может прорваться. Но глаза боятся, а руки делают. Через полчаса наркоз отойдёт, и если эфира не добавить, надо действовать быстро.
        Никита перевязал аппендикс, отсёк его, вытащил, и тут аппендикс в руках лопнул, истекая гноем. Никита бросил его в заранее приготовленное ведро и вымыл руки самогоном, не жалея перевара — не дай бог инфекцию в брюхо занести. Проревизировал рану — не забыл ли тампон или инструмент? Обычно после операции, когда рана не ушита, медсестра считает инструменты и стерильные тампоны, а операционная санитарка — это же в тазу для отходов. Количество инструментов и тампонов до и после операции должно сойтись. Если не хватает — ищи в брюхе. И случаи такие были.
        Только у Никиты инструментов — кот наплакал, на обеих руках пальцев хватит, чтобы сосчитать.
        Он зашил рану, перебинтовал полосами из белёной и прокипячённой ткани. Купец уже стал отходить от наркоза, мычать и стонать. Потом открыл глаза:
        — Где я?
        — На этом свете пока. Всё хорошо. Только полежать бы тебе дня три.
        — Здесь?
        — Извини, постели здесь нет, не сподобился пока.
        — Меня жена на улице ждёт. Там и лошадь с подводой, и товар.
        — Что же ты сразу не сказал?
        Никита вымыл руки и вышел на улицу.
        К забору была привязана лошадь, на подводе, на узлах с товаром сидела супружница купца и грызла сушку. Увидев Никиту, она вскочила:
        — Что с муженьком? Чего его нет?
        — Ему сейчас покой нужен. Помоги перенести его на телегу, а завтра утром — ко мне на перевязку.
        Вдвоём они осторожно перенесли пациента на телегу, уложили. По всем правилам купец должен находиться под врачебным наблюдением, только сейчас это невыполнимо. Койки в избе нужны, хотя бы две-три — для таких вот случаев. Только ведь топчаны поставить мало, пациентов кормить-поить надо, ухаживать за ними. А для этого кухарка нужна — продукты покупать. Сама жизнь подталкивала его к созданию мини-больницы. Только сложно осилить всё самому, особенно когда нет денег и нет нужных специалистов. И Никита решил, что как только он вернёт долг Куприяну, тут же займётся организацией стационара. Комната свободная есть, кровати у столяров заказать можно, кухарку нанять.
        Телега с прооперированным купцом уехала, и тут Никита вспомнил, что купец не рассчитался с ним. А впрочем — ему ещё на перевязки ездить, а потом и швы снимать — свидятся.
        Никита вернулся в избу, смыл кровь, самогоном протёр стол. Да и санитарку брать надо, негоже ему руки пачкать. И не потому, что белоручка — работы он не гнушался. Только руки у хирурга в чистоте должны быть. А какая чистота после мытья полов?
        И ещё бы в больницу травника толкового. Нет пока аптек, не существуют — ну так некоторые болезни вполне можно травами да кореньями лечить. Не так быстро получается, как современными лекарствами, зато и побочных эффектов почти нет. А ведь травника можно хоть сейчас в избу посадить, платить ему за найм не надо. Он что на торгу снадобьями торгует, что здесь, в избе. Тут даже выгоднее, пациентов искать не надо.
        Решив так, Никита сразу отправился на торг. Травников и прочих подвизающихся на поприще оказания околомедицинских услуг оказалось много.
        Никитам шёл, приглядываясь к товару. Там, где продавали сушёных лягушек, толчёных тараканов и непонятное зелье в корчагах, он даже не останавливался. Понятно, это всякие шаманы, знахари, колдуны — им не место у него в лекарне. А вот у прилавка, где лежали сушёные травы, коренья, цветы, он остановился.
        Травник оказался словоохотливым дедком.
        Никита, изображая из себя покупателя, расспрашивал его о травах. Дедок давал толковые пояснения, но вот на предложение торговать в лекарне отказался. Ну что же, насильно мил не будешь.
        Он двинулся дальше, и почти в самом конце наткнулся на тётку, закутанную в шаль.
        При ближайшем рассмотрении тётка оказалась молодой женщиной лет тридцати. И товар у неё был неплохой. Никита сразу опознал чабрец, шалфей, мать-и-мачеху, листья брусники, морену красильную и другие травы. Только знал он их под современными названиями.
        Они разговорились. Женщина объяснила разумно про болезни, про применение трав.
        — Ты откуда всё знаешь?
        — У меня и мать и бабка всю жизнь травами занимались, от них и научилась.
        — Я лекарь. Хочешь у меня в избе травами торговать?
        — Небось, за аренду дорого возьмёшь?
        — А ничего. Будешь, как и здесь, травы больным продавать. Я к тебе своих пациентов направлять буду. Болящим-то как удобно! Но только никаких порошков из тараканов или сушёных жаб!
        — Согласна. Летом на торгу хорошо, а осень настанет — промозгло, а зимой и вовсе худо.
        — Так и перебирайся завтра. Знаешь, где?
        — Конечно, знаю. Я грамотная, вывеску твою читала.
        Никита возвращался с торга довольный. Конечно, некоторые травы, листья, корни и цветы вспоминать придётся, память поднапрячь.
        Утром Софья, как звали травницу, приехала на телеге, перевезя мешки, мешочки и узелки. По избе сразу пошёл приятный запах.
        Никита выделил ей небольшую комнату. Одного только не оказалось — прилавка, на котором товар должен находиться. Однако Софья лишь рукой махнула:
        — Тоже мне беда! У меня сосед плотник. За мзду малую чего хочешь сделает.
        — Так зови! Тебе прилавок, мне две кровати.
        — Никак — спать удумал?
        — Не для себя, для пациентов после операций.
        — Вот ты который раз каких-то пациентов упоминаешь. Это кто будет?
        — Ну если проще — больные. Я хирург, по-другому — лекарь, который болезнь ножом удаляет, скажем — нарыв.
        — Понятно. Я хоть и грамотная, да не учёная.
        Софья ушла и вскоре вернулась с молчаливым мастеровым. Тот складным аршином измерил место для прилавка. Потом Никита нарисовал ему кровать с размерами.
        — Нет чтобы обычные лавки. Народ у нас не избалован,  — пробурчал плотник.  — Из какого дерева делать?
        — Всё равно. Лишь бы прочно и красиво.
        — Могу из сосны. Из дуба дороже выйдет.
        Договорились на дуб. Сосна — материал лёгкий, но покоробиться может. А дуб — на века. Не думал Никита так быстро стационаром обзаводиться, но зачем момент упускать? И через три дня уже привезли две кровати, как и заказывал Никита — с высокими бортами, чтобы пациент упасть с неё не мог. Матрасов вот только не было — так заказать можно, и материал на выбор — из ваты или пуховые, перьевые, а многие так и вообще имели дома матрас, набитый сеном. Один раз Никита спал на таком — неудобно, шуршит и колется.
        Пациенты понемногу шли — то с панарицием, когда гноилось под ногтем, то с абсцессом мягких тканей. А где гной — там всегда разрез. А в рану ещё серого толченого мха насыпали, который Никита покупал у Софьи. Мох этот — вроде природного антибиотика, помогает хорошо. А при небольших гноящихся ранах, скажем — от занозы,  — неплохо шёл лист подорожника.
        Через месяц с начала работы Никита отдал долг купцу, правда — сам на бобах остался, с пустой калитой. Зато долг не довлел — Никита не любил одалживаться.
        А ещё через неделю произошло событие, изменившее уклад его жизни. Он уже стал привыкать к Владимиру, своей лекарне, даже какой-то интерес появился. Был бы научный склад ума — столько материала для диссертации собрать можно! Только Никита практик был.
        Он уже заканчивал работу, раздумывая, куда отправиться поесть — на постоялый двор у Золотых Ворот или в харчевню на Варварке? На Варварку дальше, зато кормят — пальчики оближешь!
        Софья тоже собиралась, уже платок накинула.
        В этот момент у ворот остановилась подвода, заржала лошадь.
        Никита вышел на крыльцо.
        У ворот стояла не подвода, а настоящая карета — во Владимире их было по пальцам пересчитать. В открытую калитку ворвался боярин — в кафтане, суконной шапке, сафьяновых сапогах. Видел уже местных бояр Никита, по одежде научился различать.
        — Ты, что ли, лекарь?
        — Я.
        — Ну слава Богу, нашли. Евстафий, помоги боярину.
        И сам метнулся к карете. Дверцу открыл, подножку откинул.
        Из кареты показался боярин в возрасте, сзади его поддерживал кто-то, а на подножке его под руки подхватил другой, тот, что спрашивал Никиту. Видимо — важный сановник, поскольку бояре вертелись вокруг него, как няньки вокруг ребёнка.
        Никиту сразу насторожило, что сановник, согнувшись, прижимал к животу руки и едва передвигал ноги. Острый живот, насмотрелся уже таких Никита. Острый живот — это катастрофа в брюхе: прободение язвы желудка, острый панкреатит, приступ желчнокаменной болезни, аппендицит — да много чего. И, как правило, надобна операция. Можно понаблюдать час-другой, вот только анализы крови сделать невозможно.
        Двое бояр бережно провели сановника в избу. Никита шёл перед ними, открывая двери.
        — Раздевайте и кладите его на стол,  — распорядился Никита.
        На сановнике, несмотря на тёплое время года, было надето много одежды. Кафтан, тонкая ферязь под ним, рубаха шёлковая, под ней — исподняя.
        Под бдительным взором бояр Никита начал осмотр.
        Живот был напряжён, как доска, и при лёгком прикосновении мужчина кричал от боли. Язык сухой, пульс частил.
        Насколько Никита мог, он расспросил больного. Иногда правильно, грамотно собранная история болезни могла подсказать правильный диагноз.
        Понемногу крепло убеждение — желчнокаменная болезнь. Надо срочно оперировать, приступы в последнее время случались всё чаще. Только боязно. Случись летальный исход, что даже в лучших клиниках бывает — не сносить ему головы, причём не в переносном, а в прямом смысле. Ведь условий для такой операции фактически нет. Можно отказать. Чиновник тоже, с высокой долей вероятности, умрёт, но не у него в лекарне.
        Никита посмотрел на землистое, страдальческое лицо боярина:
        — Боярин, оперировать надо.
        Тут же двое сопровождающих возмутились:
        — Да знаешь ли ты, деревенщина, с кем говоришь? Это князь Елагин, правая рука самого Нащокина!
        Ни о Елагине, ни о Нащокине Никита не слыхал никогда. Впрочем, мнение дворян Никиту не интересовало. Здесь должен решать сам пациент. Только он вправе распорядиться своей жизнью.
        Никита взял князя за руку:
        — Княже! Надо живот резать, оперировать. Не сделаем — день и ночь проживёшь только.
        — А ежели резать?
        Бояре снова открыли свои рты, но князь повернул к ним голову:
        — Молчать! Я сам решать буду!
        — Ежели резать, то по-всякому получиться может,  — не стал скрывать от него серьёзности положения Никита.  — Повезет с Божьей помощью — так впредь здоров будешь.
        — Значит, шанс есть. Делай свою работу, лекарь. Бояр моих не бойся, без моей воли они тебе ничего дурного не сделают. Ты только скажи — что надобно?
        — Пусть два матраса привезут, да подушки — после операции тебе здесь несколько дней провести придётся. Нельзя будет ехать, растрясёт.
        — Тебе лучше знать. Приступай.
        Князь повернул голову:
        — Насчёт матрасов слышали? Ступайте.
        Переглянувшись, бояре вышли. Хорошо — Софья не ушла, слушала, чем дело кончится.
        Никита подозвал её к себе:
        — Софья, помогать будешь. Сама видишь, человек непростой — князь и боярин, да и болезнь серьёзная.
        — Ой, я крови боюсь!
        — Не справлюсь я один. Инструмент подать надо, пульс посчитать.
        Софья нехотя кивнула. Ну да, зачем ей проблемы? Проще травы собрать, высушить и продать. Хотя и это дело непростое. Мало того что траву нужную найти надобно, так ещё и сорвать её в определённое время суток. Какие-то растения полны сил на утренней заре, до сокодвижения, другие — поздним вечером. Тогда и эффект лечебный выше.
        Тем не менее, раз решение принято, надо его выполнять.
        Никита положил ватный тампон на лицо боярину, накапал эфира.
        — Боярин, считай вслух, чтобы я слышал.
        Пока пациент считает, стало быть, он в сознании, а как путаться начнёт — значит, наркоз действовать начал. Ежели смолк, можно проверить глубину наркоза и приступать к операции.
        Так и сейчас. Боярин считать начал бодро, потом всё медленнее, и замолк. Никита кольнул его в живот кончиком ланцета. Никакой реакции. Значит, можно приступать.
        Сделав разрез, он остановил кровотечение, перевязав сосуды. В брюхе боярина было полно спаек, видно — давно болячка его мучила. Обычно желчнокаменная болезнь чаще у женщин встречается, после родов. У мужчин же — любителей вкусно поесть. Как ни крути, всё вкусное вредно — те же шашлыки, выпивка. Хотя и другие факторы роль свою играют.
        Он рассёк спайки, подобрался к жёлчному пузырю. Он был багровый, отёчный. В руку брать страшно — лопнет. Но шейку пузыря выделил, перевязал шёлковой нитью, перерезал. Вытащил пузырь, едва дыша, и он уже в руке лопнул. Не столько желчь потекла, сколько гной. И камней мелких полно, десятка два.
        Пузырь Никита на полотно уложил — предъявить потом боярину, если пожелает. Сделал ревизию брюшной полости — нет ли других проблем, не оставлена ли салфетка?
        В это время в комнату ввалились довольные бояре. Увидев Никиту с рукой в брюшной полости, всего в крови, они остолбенели.
        — Прочь!  — закричал Никита. Сейчас только пыли в ране не хватало.
        Толпясь и мешая друг другу, бояре протиснулись через дверь в сени и недовольно забубнили. Как же, их, дворян московских, гонит прочь какой-то безвестный лекарь — как крепостных!
        Никита ушил брюшину, мышцы, кожу. Обильно протёр рану самогоном. Князь застонал.
        Всё, уже чувствует боль, наркоз отходит. Никита боялся, что наркоз перестанет действовать раньше, придётся добавлять эфир, а в воздухе и так довольно сильный запах анестетика.
        С помощью Софьи Никита перевязал рану.
        — Эй, господа бояре!
        Оба сразу заявились.
        — Жив князь?
        — Жив! Несите матрасы и подушки, кровать вон в той комнате. Потом осторожно князя — со стола на кровать. Я помогу.
        Бояре уложили на кровать матрасы. Хорошие матрасы, пуховые, и подушки под стать. Втроём они бережно перенесли князя.
        — Что покушать купить?
        — Ему пока ничего нельзя. Вот воды чистой ключевой — можно. А потому ступайте на постоялый двор, здесь вы только мешаться будете. Завтра с утра навестите.
        — А как же…
        — Всё, не мешайте князю. Он мужественно перенёс тяжёлую операцию, ему отдых необходим.
        Бояре потоптались в нерешительности и вышли.
        Через полчаса один из них принёс в деревянной бадейке ключевой воды и откланялся.
        — Софья, ты иди, отдохни,  — обратился к травнице Никита.  — Мха мне оставь. Если повязка промокнет, запас мха нужен. За помощь спасибо.
        Теперь Никита остался с пациентом один на один. Вымыв руки, он сменил забрызганную кровью рубашку. Эх, одноразовое операционное бельё сюда бы или хотя бы клеёнчатый фартук. А то ведь не настираешься, никаких рубах не хватит.
        Князь постанывал, то впадая в сон, то приходя в себя. Таким пациентам обычно несколько дней кололи обезболивающие, да где их взять? А потчевать князя дурман-травой Никита боялся.
        Устал он сегодня, на нервах несколько часов жил. Ни черта ведь ничего нет. Это счастье, что князь на столе не умер. Теперь — выходить!
        Никита улёгся на соседнюю кровать. Периодически поглядывая на князя, он протягивал к нему свою руку и проверял пульс. Пульс частил немного, но наполнение было хорошее. Сердце у князя ещё вполне, должен выкарабкаться. Уже ночью лоб ему пощупал — немного горячий. Зная, что у князя после операции и после эфира во рту сохло, дал ему тряпицу, смоченную водой — пососать. А поить нельзя. И каждый час вставал, губы князю мочил.
        — Пить хочу!  — прошептал тот.
        — Терпи, князь, нельзя тебе пока пить. Через три дня вволю напьёшься. А сейчас только тряпицу сосать, ты уж не обижайся. Чувствуешь себя лучше?
        — Болит.
        — Чего же ты хотел? Я у тебя в животе ножом ковырялся. Палец обрежешь — и то несколько дней болит, а тут живот. Камней у тебя в жёлчном пузыре полно было, воспаление. Промедлили бы ещё немного — и всё, конец.
        — Благодарствую.
        Князь забылся в тяжёлом сне. Прикорнул и Никита. Но как только князь стонал, он просыпался, щупал пульс, слушал дыхание.
        Ночь тянулась долго.
        Утром пришла Софья.
        — Как тут у вас дела?
        — Не сглазить бы, но пока нормально.
        — Я кашки принесла, тёплая ещё.
        — Князю нельзя, а я съем.
        Никита вчера не обедал и не ужинал, и потому отчаянно хотел есть. Он ушёл на кухню и там умял котелок каши. При князе есть неудобно, дразнить только.
        Не успел он доесть, как заявились бояре.
        — Как здоровье Семёна Афанасьевича?
        — Так князя зовут, надо полагать?
        — Неуж не знаешь? Ну и глухомань у вас!
        — Носы-то не задирайте…
        — Как здоровье князя?
        — Жив. Поглядеть на него можете, но не разговаривайте, слаб он ещё.
        Бояре, стараясь не топать сапогами, прошли к кровати князя, поклонились. Князь, услышав рядом движение, открыл глаза:
        — У меня всё в порядке, уже и болит меньше.
        Никита про себя подумал, что князь кривил душой — болеть ещё должно сильно.
        — Ты только скажи, Семён Афанасьевич, что тебе надобно? Вмиг доставим.
        — Пить хочу и есть хочу, а лекарь не дозволяет, говорит — нельзя.
        — Сейчас мы с ним поговорим.
        Оба боярина пришли на кухню. В этот момент Никита облизывал ложку, доедая кашу.
        — Ты что же, лекарь, сам ешь, а князя голодом уморить хочешь?  — возмутился один боярин.
        — Нельзя ему есть — даже пить нельзя, только губы смочить. Когда можно будет, я скажу.
        У бояр пыл маленько остыл.
        — Дня через три ему бульон куриный можно будет, а дальше — поглядим.
        — А ехать когда можно?
        — Думаю, не раньше чем через седмицу. А то, если возможность есть, на корабле, в карете трясти сильно будет. Для князя это плохо.
        Бояре переглянулись, и один другому сказал:
        — Надо корабль арендовать. Я займусь, а ты с кучером карету в Москву гони. Как раз доберёшься к прибытию корабля, князя-то домой везти надо будет.
        Бояре ушли. Никита приёма в этот день не вёл, чтобы покой князя не нарушить. Сделал аккуратно перевязку. Рана подмокала немного, но так и должно было быть. Он подсыпал на рану сушёного мха.
        Три дня Никита не отходил от князя ни днём, ни ночью — как мать от постели больного младенца. У князя немного поднялась температура, и Никита обеспокоился, но вида не подал. К четвёртому дню температура нормализовалась.
        Один из оставшихся бояр, Михаил, поинтересовался:
        — Что князю принести? Ты обещал, что поить-кормить можно будет.
        — Неси куриный бульон. А завтра уже можно будет жиденькой каши, только не пшённой, и немного варёной рыбы — только не жирной.
        — Всё сделаю, как велишь.
        Боярин вернулся с половым из ближайшей харчевни. Тот нёс глиняный горшок, закутанный в большое льняное полотенце, чтобы варево не остыло.
        — Зачем так много?  — удивился Никита.  — Нельзя сразу столько!
        — Эка беда, сами выпьем.
        Когда с горшка сняли крышку, по комнате, а после и по всей избе пошёл восхитительный запах.
        Застонав сквозь зубы, князь с помощью Никиты сел.
        Боярин отлил из горшка в кружку бульона и самолично поднёс.
        — Только понемногу, по глоточку, не спеша,  — предупредил Никита.
        Князь с наслаждением, смакуя каждый глоток, осушил кружку и откинулся на подушку.
        — Эка хорошо! Вот так живёшь и даже не подозреваешь, какое наслаждение просто попить, поесть. А всё суета!
        Боярин хотел распорядиться унести горшок, но Никита остановил его:
        — Пусть останется, через два-три часа ещё можно будет. Пусть половой вечером заберёт.
        Боярин вышел в соседнюю комнату к половому:
        — К вечеру придёшь. Держи копеечку.
        — Премного благодарен,  — отвесил поклон половой и вышел.
        После кружки бульона князь оживился, повеселел.
        — Да вроде и боль сегодня меньше.
        — На поправку дело идёт. Ещё седмицу — и уже нормально ходить будешь. Только с полгодика не всё есть можно, особенно жареное мясо, перец.
        — То, что люблю,  — вздохнул князь.
        — Раньше надо было начинать лечиться. А ты, князь, с такой болячкой — да в карете путешествовал.
        — Не по своему желанию, государева воля. В Нижний ездил.
        — Теперь уж обошлось.
        Князь быстро устал от разговора, прилёг.
        — Михаил, ты здесь?
        — Тут, княже!
        — Завтра рыбки варёной лекарь разрешил, ты озаботься.
        — Всё исполню!  — заверил боярин.
        — А сегодня можешь отдыхать. Впрочем, постой. Судно найди, нельзя мне пока на повозке ехать.
        — Уже. На корме навес делают — вдруг непогода.
        — Молодец, ступай.
        Князь вздремнул, Никита — тоже. За четыре дня он вымотался: спал урывками, всё время в напряжении. И как провалился.
        Проснулся от шёпота:
        — Налей, лекарь дозволил.
        — Вот проснётся, сам скажет.
        — Так буди.
        — Он ведь четыре дня толком не спал, за тобой приглядывая. Как только на ногах держится?
        — Я уже не сплю,  — подал голос Никита. Несколько часов сна освежили, а то голова вовсе чумной была.
        — О чём спор?
        У кровати князя стояла Софья.
        — Князь ещё бульона просит.
        — Налей, ему тоже силы нужны.
        — Я же говорил — дозволено мне,  — как ребёнок обрадовался князь.
        Софья налила в кружку бульона и с поклоном подала князю. Потом ещё одну — Никите.
        — Ох, хорошо!  — допил князь бульон.  — Что там того бульона, а силы даёт. Чудно!
        Софья вышла и тут же вернулась, неся что-то в кулачке. Высыпала это «что-то» князю в ладонь.
        — Это камни, что Никита вырезал.
        — У меня?
        — Именно.
        Князь стал разглядывать камни, потом вернул их Софье.
        — Завяжи в тряпицу, я с собой заберу. Супружнице покажу, а при случае — самому Алексею Михайловичу.
        — Никита, так я пойду?
        — Иди.
        Наступил вечер. Никита зажёг свечу. В углах комнаты таился полумрак, потрескивала свеча.
        Князь спросил:
        — Ты где так научился?
        — Чему?
        — Людей лечить. Что-то я не слышал, чтобы живот резали. Нет, вру — повивальные бабки иногда режут, когда бабы от бремени разрешиться не могут. Так ведь после того мрёт половина.
        — Странствовал много, в других странах был,  — односложно ответил Никита. Не говорить же князю правду — это будет выглядеть ещё более неправдоподобно.
        — При дворе иноземные лекари есть, докторами себя величают, а лечат мазями да припарками. Я так думаю, ты им всем нос утрёшь.
        — Врачевание — наука сложная,  — уклонился от сравнения Никита. Разговор о медицине становился скользким — даже опасным для него. Надо было срочно менять тему.
        — Расскажи, где бывал, что видел?
        — Да почти везде одинаково. Деньги только разные, платье да еда.
        — Это верно. Я вот по Руси езжу. Где-то рыбы больше едят, как на северах, а где мясо, свинины избегая, как басурмане — в той же Казани. А животных или диковины видел?
        Никита стал рассказывать о разных животных. Некоторых он видел в зоопарке, других — по телевизору.
        Князь слушал, открыв рот:
        — Надо же, какие чудеса в мире бывают! Велик Творец, создавший такое!
        Они беседовали долго, и сон сморил обоих уже за полночь, когда догорела свеча.
        Утром после Софьи заявился боярин Михаил с половым, нёсшим горшок.
        — Здрав буди, княже! Ушицы вот тебе принёс горяченькой, да с рыбкой.
        — Пусть остынет немного. Горячее нельзя, только тёплое,  — предупредил Никита.
        — И ты угощайся, лекарь, и супружница твоя.
        — Супружница? Так я не женат!
        — А Софья?
        — Помощница она моя, травами ведает.
        — По годам-то уже пора…
        Разлили уху по мискам. Уха явно тройная была, густая — ложка в миске едва ли не стояла. А вкусная! Никита и Софья ели её с пирогами, князь — только уху. Однако князь доволен был, каждую косточку из рыбного пирога обсасывал, смакуя. Боярин Михаил тоже не удержался, глядя на обедающих, сам подсел. Так горшок ухи за раз и съели.
        — Ну Михаил, порадовал. Радение твоё непременно отмечу великому князю. Полагаю, пора тебе из стольников выше подниматься. Скажем — в спальники.
        Михаил от похвалы зарделся. Понятное дело, доброе слово и кошке приятно.
        Дав князю после еды отдохнуть пару часов, Никита сделал перевязку. К его удивлению, рана заживала первичным натяжением довольно быстро. Если так пойдёт, через пару дней пора швы снимать.
        Князь уже вставал, и уху сегодня ел за столом.
        Никита подошёл к боярину Михаилу:
        — Князю пора есть чаще, но помалу, не переедать пока. В обед каши принесёшь, узвару. Молочного пока нельзя, пучить будет. Можно хлеба, но только белого.
        — Всё исполню,  — боярин ушёл с половым.
        После перевязки князь вздремнул. В обед пришёл боярин, теперь его сопровождали двое. Один нёс горшок с кашей, другой — большую миску с нарезанным хлебом и кувшин узвара — компота из яблок и груш. Каша была рисовой, прозываемой на Руси сарацинской.
        После нескольких дней голодания еда для князя была единственным развлечением и удовольствием.
        После еды князь опять до вечера разговаривал с Никитой. Их прервал только боярин, принесший ужин — куски варёной рыбы, пироги с яблоками и сыто.
        После ужина беседа снова продолжилась допоздна.
        — Ох и умён ты, лекарь! Иные бояре да князья спесивы, а ведь по уму да знаниям пальца твоего не стоят.
        — Переоцениваешь, князь. Возгоржусь ещё, а гордыня — грех.
        — Не, тебе это не грозит. Я людей насквозь вижу. Не зря же у Афанасия Лаврентьевича Ордын-Нащокина помощником, правой рукой. Для гордыни либо власть потребна, либо богатство. А ещё — всё вместе взятое. У тебя же ни того, ни другого. Власти у тебя точно не будет, поскольку ты рода простого, не дворянского. А вот богатство умом своим, знаниями да умением снискать можешь, только не во Владимире. Мал город, лучшие его годы позади. Это два-три века назад владимирские князья в силе были. Ноне одна Москва высится. Вот в Москву тебе и надо.
        — Я в первопрестольную не рвусь.
        — А зря! Я тебе предлагаю со мной ехать. Будешь моим личным лекарем. Жалованье положу, скажем — пятьдесят рублёв, комнату дам для жилья и отдельно — лекарню. Хочешь, Софью с собой возьми. Я ей жильё и жалованье дам.
        Такого предложения Никита не ожидал.
        — Мне подумать надо, шаг серьёзный. К тому же я купцу местному должен за инструмент, за избу, что арендую. Как же уехать, про долг забыв?
        — Что о долге помнишь, это хорошо. Так ведь рассчитаешься.
        — Сам так думаю, только будет это не скоро. Тогда и об отъезде из Владимира подумать можно.
        — Сколько же ты должен?
        — Алтын и ещё семь копеек.
        — Ха-ха-ха!  — князь от души расхохотался, но потом схватился за живот и скривился.
        Немного успокоившись, он вытер с глаз набежавшие слёзы.
        — Да разве это долг? С такими руками и головой ты в первопрестольной за день втрое больше зарабатывать будешь.
        — Сам же сказал — твоим личным лекарем.
        — Я же не каждый день лечиться буду. Ну пусть дети, супружница. А в другое время делай, что хочешь. Я же понимаю, для мастера своего дела, хоть кузнеца, хоть цирюльника, надо каждый день работать, чтобы руки мастерство не потеряли. Тем более что знать лечить будешь.
        — С чего взял — про знать-то?
        — Э-э, Москву знать надо. Болящих и там полно — среди дворян и бояр. Как узнают, что ты меня спас, сами рваться будут, вот увидишь. А насчёт дома? Я же тебе деньги за лечение должен? Сколько просишь?
        Никита задумался. Сколько взять за операцию? Трудов на неё положено много.
        — Рубль серебром,  — выдохнул он.
        — Держи!  — князь полез в калиту и вручил Никите монету. Он подкинул её на руке — монета была легковесной. За такую небольшой хутор купить можно или избу, которую он арендует, дом. После уплаты долга.
        — Спасибо, Семён Афанасьевич!
        — И тебе благодарность. Нешто я не понял, что ты мне жизнь спас? А это не рубль стоит, дороже. Назвал бы десять — я бы без попрёка отдал. Своё мастерство ценить надо, а руки у тебя золотые. Попомни мои слова, я похвалу не часто отмечаю. А насчёт денег скажу: я ведь не только тебе за умение твоё, пусть и высокое, платил. Я жизнь свою спасал. Положи на одну чашу весов рубль, а на другую — жизнь, и не чью-нибудь, а свою. Что перевесит, думаешь? То-то, можно не отвечать, я ответ и так знаю. Спать давай. Поздно уже, устал я. В Москве спать ложусь рано, это у тебя избаловался. Так я и встаю рано, царь-то с первыми петухами встаёт. В храм дворовый идёт, потом делами занимается.
        — Ну спать так спать,  — у Никиты у самого от недосыпа слипались веки.
        Утром появился боярин с завтраком. Они поели, князь отдохнул, а после Никита осмотрел рану, снял швы. Подробно рассказал князю, как он должен в ближайшие дни себя вести, что можно кушать.
        Князь внимательно выслушал, но потом с обидой спросил:
        — Нешто ты не понял? Я же тебя с собой приглашаю! Зачем объясняешь, ежели со мной едешь? На корабле места хватит.
        — Подумать я должен.
        — Ха! Ты о долге говорил — так поди отдай. И Софья — вот она, говори с ней.
        Никита немного растерялся — слишком быстро нужно было принять решение. Только всё наладил: вывеску, инструменты — тот же самогон. Всё трудов стоило, беготни, денег. Бросать жалко. А прикинул: в Москве перспектива, а во Владимире как он есть простой лекарь, так им и останется. Понятно — со временем избу выкупит, своим жильём обзаведётся. Но это всё, потолок.
        — Согласен,  — сказал, как отрубил.
        — Во!  — поднял указательный палец князь.  — Слышу слово не мальчика, но мужа.
        Он повернулся к боярину:
        — Михаил, судно готово?
        — Давно уже, команда судовая заждалась.
        — Завтра с утра отплываем. Никита, устраивай свои дела.
        Первым делом Никита уединился с Софьей на кухне и объяснил ей ситуацию.
        — Нет!  — замахала руками женщина.  — У меня здесь родители, старые уже, за ними пригляд нужен. Изба опять же, в сарае трав полно — на зиму запас. Куда я без них? За приглашение спасибо, но не поеду.
        — Как знаешь. Но ты мне неплохо помогала. Изба эта на два месяца оплачена, пользуйся. Потом сама решишь.
        Никита направился к купцу Куприяну — надо было долг отдать, поблагодарить, вещички свои скромные забрать.
        Купец оказался дома — сидел с семьёй за столом.
        — Никита! Здрав будь! Лёгок на помине, только о тебе вспоминали.
        — Добрым ли словом?
        — Да вот думали — не обиделся ли? Уж десять дён, как не показываешься.
        — Простить прошу, зла не держу. Больной попался сложный, пригляда требовал.
        — Ты про князя?
        — Знаете уже?
        — Весь город знает.
        — Долг я принёс. Спасибо, что помогли на первых порах,  — Никита выложил на стол серебряный рубль, полученный от князя.
        — Так ведь много возвращаешь, я вдвое меньше давал.
        — Считай — проценты набежали. Уезжаю я с князем в Москву, личным лекарем буду.
        — О! Это почёт и уважение! Не каждый в княжескую свиту угодит. Видно, понравился ты князю.
        — Ему видней. Завтра отплываем, вещи свои забрать хочу.
        — Всё в целости, в комнату твою не заходили.
        — Я не сомневался.
        Никита быстро собрал скромные пожитки в узел. Запасная рубаха, купленная уже здесь, и джинсы, футболка и ветровка — из прежней, а может правильней — из будущей жизни? Обнял Куприяна. Тяжко пришлось бы ему без его поддержки.
        — Будешь во Владимире — заходи по-простому,  — сказал Куприян.
        — И ты, когда в Москве будешь. Где жить буду — не знаю, так дом князя Елагина наверняка знают.
        — За приглашение — спасибо!
        На том они и простились. Купец оказался мужиком хорошим.
        На другой день после завтрака боярин Михаил подогнал подводу, уложил на дно оба пуховых матраса с кроватей. Князю помогли взобраться на подводу. Михаил сам лошадь под уздцы вёл, чтобы неспешно было, да чтобы выбоины объезжать.
        Никита шёл рядом с подводой. Узелок с вещами и кожаный мешок с инструментами в ногах у князя лежали.
        На лодью князь сам по трапу взошёл. На корме уже стоял широкий топчан — туда же матрас положили. Над топчаном навес из парусины для защиты от солнца и дождя.
        Судовая команда сразу забегала. На вёслах отошли от причала, паруса подняли.
        На корабле хорошо: ход плавный, не трясёт. Воздух свежий, вокруг поля да леса — благодать. Вроде и плыть не так далеко, две сотни вёрст, только ведь кораблик без мотора. Где под парусом, а большую часть пути — на вёслах. К тому же в обед останавливаться приходилось, князю похлёбку варить. А ведь на костре это дело долгое.
        На одной из таких остановок Никита увидел у одного из матросов игральные карты.
        — Дай посмотрю.
        — Бери, барин, только вернуть не забудь.
        — Куда же я с корабля денусь?
        В карты, как в азартную игру, Никита играть не любил, редко, за компанию — на даче у сослуживцев, шашлыка дожидаясь. А вот бабушка его на картах гадала и его научила.
        Игральные карты на Руси появились с 1586 года, когда их завезли английские купцы. С приходом к власти Алексея Михайловича карты попали в опалу. Царь считал игры в карты и кости греховными, также он боролся со скоморохами и гулящими девками.
        Никита, сидя на носу корабля, стал гадать — всё равно делать нечего. Он уже разложил карты, как сзади подошёл князь, совсем неслышно.
        — Разве в карты в одиночку играют?
        — Я не играю — гадаю.
        — Никто, кроме Господа, не знает своей судьбы.
        — Верно. А хочешь, тебе погадаю?
        — Тьфу, от дьявола сие!
        Князь отошёл было, но любопытство перевесило, и он вернулся.
        — Погадай, так и быть. Но только о том — никому! В первый и последний раз.
        Никита начал раскладывать карты. От современных они сильно отличались. Но он не столько хотел погадать, сколько кусок из истории распознать. Пока князь у него в избе отлёживался, Никита кое-что вспомнил.
        Князь с интересом смотрел за руками Никиты.
        — Не мухлюешь?
        — Фу, князь, где ты таких слов набрался? Речь, как в кабаке.
        Никита состроил огорчённое лицо.
        — Видишь туза?
        — Вижу.
        — Покровитель твой, Ордын-Нащокин, ещё лет пятнадцать при Алексее Михайловиче в фаворе будет.
        — Ты правду ли баешь?
        — Не я, карты так легли.
        — А дальше, дальше!
        Князь обернулся — не слышит ли кто?
        — А главное, кто потом к великому князю приблизится?  — князь понизил голос.
        Никита раскинул карты.
        — Из худородных будет, из дьячих детей, сам наверх пробьётся.
        — Да ты не томи, фамилию сказывай!
        Никита выдержал паузу, бросил карты:
        — Матвеев,  — выдохнул он.
        Князь в изумлении вскинул брови:
        — Это какой-такой Матвеев? Я нескольких знаю.
        — Тут уж я не помогу, не знаю. Да и карты не говорят.
        — Озадачил ты меня!
        Никита собрал карты и вернул их хозяину.
        После разговора с Никитой князь выглядел озабоченным. Он улёгся на матрасы, долго размышлял, потом подозвал Никиту.
        — Ещё хоть что-нибудь скажи, зацепку какую-нибудь дай.
        — Вроде как со стрельцами что-то связано будет.
        — И на том спасибо.
        Князь снова погрузился в раздумья. Если всё на самом деле обстоит так, надо к Матвеевым присмотреться, поддержать, помочь. Если нынешний фаворит в опалу попадёт, знакомство или даже дружба с малоизвестным пока Матвеевым помочь может.
        Десять дней они добирались до Москвы. Почти на окраине Москвы, в условленном месте их встретил боярин Алексей. Всё, как положено: карета с четвёркой лошадей, два десятка конных из боярских детей. Не простолюдин едет — князь!
        Семен Афанасьевич приосанился, Михаил ему шубу на плечи накинул, не от холода — положено так. И князь, и боярин свой статус блюсти должны.
        Никите выделили подводу. На ней он и ехал с котомкой и кожаным узлом, в котором находились инструменты.
        Хоромы князя едва ли не в центре Москвы оказались — на Яузе-реке. Оттуда колокольня Ивана Великого видна, что в Кремле.
        Во дворе вокруг князя сразу суета образовалась — семья, прислуга.
        Никита в сторонке стоял. Только не забыл про него князь. Уж было к хоромам каменным направился, как обернулся и рукой ему махнул, подзывая.
        — Михаил, покажи Никите комнату, что для гостей. Пусть передохнёт с дороги человек, а потом и за стол.
        Гостевая комната была на втором этаже. Дом был огромный, с переходами, без провожатого в первый раз заплутать можно. Видно — пристраивался и перестраивался не раз.
        Вскоре в дверь постучали:
        — Князь в трапезную зовёт.
        Трапезная была большим залом, человек на сто. Но сейчас был занят только один стол, за которым сидели самые ближние люди, коих набралось два десятка.
        Никите дали место по левую руку, третьим от князя. Семен Афанасьевич успел ему шепнуть:
        — Чего вкушать нельзя — ты головой мотни.
        Застолье было обильным. Начали с холодных закусок: яблок мочёных, капусты квашеной, заливной рыбы и холодца. Куда же без холодца с хреном за русским столом?
        Пить начали с пива. Сначала за приезд князя, за его возвращение в родные пенаты. Потом за царя-батюшку тост прозвучал. А четвёртым или пятым сам князь поднялся:
        — Хочу выпить за спасителя моего. Прошу любить и жаловать моего личного лекаря Никиту. Впредь жить и столоваться он будет у меня. Сам здрав будь, лекарь, и нас, грешных, исцеляй!
        Народ за столом выпил, зашумел, за еду принялся — тем более что горячее принесли. Есть жареного поросёнка Никита князю не позволил — он ел кашу, белорыбицу, пироги. Только вот устал быстро — всё-таки времени после операции прошло ещё не так много, потом — дорога, долгое застолье.
        Князь, сопровождаемый княжной, ушёл, а застолье продолжалось ещё долго. Многие хотели лично познакомиться с Никитой, выпить вместе.
        До своей комнаты он еле дошёл, сопровождаемый прислугой.
        А утром начались будни. Сначала — в домовую церковь, на заутреню, потом — скромный завтрак. Через час-полтора князь Никиту к себе призвал. Кроме него в покоях находился высокий худой мужчина лет сорока пяти — бородатый, в тёмном одеянии и с огромной связкой ключей на поясе.
        — Познакомься, это ключарь Афанасий. Он домашним хозяйством заведует. С ним все вопросы решать будешь. Он комнату тебе определит для жилья, рядом — лекарню. Стол и всё прочее — с ним. Инструменты ежели нужны — тоже с ним. Можешь помощника себе найти из дворни — а хоть и девку. Травника тоже — только не торопись. Когда закончишь всё, доложишь. Потом уж за лекарню для всех прочих возьмемся. Коли обещал, сделаю.
        Снова начались заботы по обустройству. Только сейчас уже легче было, ключарь помогал, и в деньгах Никита нужды не испытывал. Даже инструменты кое-какие себе нашёл — настоящие, голландские. Только с травником проблема была. На торгах они были, однако после беседы Никита брать никого не захотел, похоже — шарлатаны.



        Глава 5
        МОСКВА

        Все вопросы и проблемы решились быстро. Уже через неделю была оборудована комната под лекарню в хоромах князя по соседству с жилой комнатой для Никиты. Ключарь Афанасий и самогон привёз, и белёное полотно на бинты для перевязок.
        Князь не давал пустых обещаний. Им было куплено небольшое каменное здание неподалёку, в переулке — под лекарню, делался ремонт. Благо — холопов полно. Одновременно столяры из холопов делали на заднем дворе мебель — столы, табуретки, лавки — даже два шкафа.
        Тем не менее нужны были помощники — хотя бы санитарка и операционная сестра. С санитаркой проще — та же уборщица. А вот операционную сестру самому учить надо, только человека нужного подобрать.
        Однако вместо сестры нашёлся брат, причём совсем неожиданно.
        Вечером в комнату Никиты постучали.
        — Входи, не закрыто,  — отозвался он.
        Вошёл подросток лет пятнадцати — из холопов княжеских; поклон отбил.
        — Чего тебе?
        Подросток мялся, не решаясь заговорить.
        — Случилось что-то? Сам заболел?
        — Нет. Я тебе служить хочу,  — внезапно выпалил паренёк и покраснел.
        — Нравится людей лечить?
        — С детства хочу. Возьми учеником!
        Никита подумал — лучше взять того, кто сам желает и хочет, из таких может выйти толк.
        — Как тебя звать?
        — Иваном.
        — Вот что, Ваня. Завтра с утра мы вместе с тобою идём к ключарю — ему обязательно сказать надо. А потом ты поступаешь в моё распоряжение. Только условие: учиться добросовестно и обо всех болячках у страждущих никому не рассказывать — не положено.
        — Всё исполню!  — парень поклонился и вышел.
        А что, пусть вместо медсестры будет медбрат. Так Никита нашёл себе помощника.
        Пока шёл ремонт лекарни, он занимался с Иваном. Объяснял, где и что у человека расположено, для чего кровь нужна, рассказывал о существовании невидимых глазу микробов и стерилизации инструментов. К вечеру сам уставал, а Ваня слушал, как заворожённый. Но пока это была только теория — практика всё расставит по своим местам.
        Ремонт закончили, мебель занесли. Санитарка Глаша отдраила полы. Князь на открытие лекарни священника пригласил — освятить.
        Никита помнил, как он начинал работу во Владимире — по одному, по два человека в день, иногда с мелочью вроде гноящейся ранки. А здесь, видно, князь поспособствовал, расписав необыкновенные достоинства и умения Никиты.
        В первый же день заявилось трое московских жителей — тот самый нижний дворянский чин, из детей дворянских да подьячих. Никита их осмотрел, лечение назначил.
        Ванюшка тоже на приёме был — ему Никита после ухода каждого пациента разъяснял, что болит и чем лечить. Парень попался понятливый, толковый, всё на лету хватал. Но остро не хватало травника, практически — аптеки.
        Тем временем изготовили и завезли сразу четыре широкие кровати — вместе с матрасами и подушками. Можно было приступать к операциям.
        Первого пациента Никите нашёл князь. Был уже вечер, князь принимал в трапезной гостя и послал за Никитой.
        — Вечер добрый, Никита. Посмотри-ка у гостя дорогого шею, что-то выскочило у него.
        Слева, на шее у боярина красовалась огромная шишка.
        Никита прощупал. Сомнений не было — жировик.
        — Давно уже появилась?
        — Да год, как не более.
        — Мешает?
        — Воротником растирает, особливо когда шубу надеваю.
        — Убрать можно.
        — Прямо сейчас?
        — Окстись, боярин! Темно на дворе, а мне свет нужен. Завтра с утра и пожалуй в лекарню.
        Никита откланялся.
        На следующий день, едва он с Ванюшкой пришёл в лекарню, заявился боярин, да не один — целый выезд. Возок с кучером на облучке, несколько боевых холопов сопровождают. А как же? Чтобы видели все — не худородный какой чин едет, боярин московский.
        — Боярин, терпеть будешь, или перевара выпьешь?
        — Лучше с переваром.
        Никита щедро плеснул самогона в кружку. Боярин выпил, крякнул.
        — Одежду до пояса сними и ложись на правый бок.
        Боярин разделся и, кряхтя, улёгся. Никита переваром обработал шею. Иван для обработки плеснул перевара на руки Никите, потом и сам руки вымыл.
        Никита сделал разрез, боярин сквозь зубы застонал. Пальцем Никита вылущил жировик из капсулы. Жировик оказался большим, сантиметров десять в диаметре. Кожу ушили матрацным швом, снова обтёрли переваром и перевязали.
        — Всё, боярин! Шубу пока не носить, повязку не мочить. То есть в баню тебе нельзя пока. Каждый день на перевязки приезжать будешь. Через неделю, если всё хорошо будет, швы снимем. А пока с тебя рубль серебром.
        Никита решил не мелочиться. Кроме того, хоть с князем и не уговаривался, он решил половину дохода на развитие дела пускать. Травы покупать надо, инструменты. На одну операцию у него инструменты есть — а случись две, три в день? Одним и тем же скальпелем или другим режущим инструментом вроде ножниц или игл пользоваться без стерилизации нельзя, а обрабатывать быстро не получается.
        Поскольку пациентов больше не было, они с Ванюшкой в город отправились, на торг. Никита слышал, что в Немецкой слободе, прозываемой в народе Кукуевой — по одноимённому ручью,  — инструменты хирургические купить можно, причём немецкой или шведской работы.
        Нужную лавку искали долго, а всё из-за незнания немецкого. И вывеска была, да мимо прошли, не поняв надписи. Неудобно, даже многие купцы разговорный немецкий знали.
        Никита вошёл в лавку, и глаза разбежались: ланцеты, иглодержатели, пилы для костей — даже термометр. И всё — из хорошей стали, полированное.
        Правда, по моде того времени — с украшениями, вроде виньеток.
        На целый рубль Никита товара купил, а поместилось всё в небольшом узле. Дорого железо на Руси стоило, а немецкое, шведское или испанское — так вообще втридорога. Но Никите не было жалко денег. От качественного инструмента во время операции многое зависит. Уже в лекарне Ванюшке объяснил, как называются инструменты и для чего они служат.
        После обеда заявился подьячий Посольского приказа.
        — Живот у меня выпадает,  — огорошил он Никиту.
        — Покажи!  — Никите стало любопытно.
        У подьячего оказалась паховая грыжа, причём огромных размеров. Стоило ему натужить живот, как в грыжевой мешок выпирал кишечник. Никита удивился — как у него грыжа не ущемилась до сих пор.
        — Да как же ты с такой грыжей жил?
        — Руками назад заправлял. К кому из лекарей ни приду — отказываются помочь. Про тебя вот прослышал случайно, в Посольском приказе.
        Никита стоял, раздумывая. Убрать дефект мышц живота можно. Сеточку бы ему ещё поставить, только тут таких нет.
        Подьячий понял его молчание по-своему. Он оделся и направился к дверям.
        — Эй, погоди,  — остановил его Никита.  — Ты что же, показался — и всё? Оперировать тебя надобно.
        — Возьмёшься?  — Подьячий просветлел лицом.
        — Завтра с утра. Только не ешь ничего.
        — Всё исполню. Поверишь, жить невозможно! Как к царю-батюшке на приём,  — послов сопровождать, так эта штука лезет.
        Никита пересмотрел инструменты, отобрал часть из них и протянул Ванюшке:
        — Вот эти в переваре замочи, а с утра огнём обожжёшь. Будем грыжесечение делать.
        Утром Никита с Ванюшей ещё только к лекарне подошли, а подьячий уже у двери их дожидался.
        — Не передумал?  — спросил его Никита.
        — Да ни в жисть!
        — Тогда идём.
        Подьячий разделся, разулся и взгромоздился на стол.
        Никита маску ватную на лицо ему положил, Ванюшке сказал: «Пятьдесят капель капни. Считать-то умеешь?»
        — В школу при церкви ходил, умею.
        Но Никита его контролировал.
        Эфир парень отсчитал добросовестно, до капли.
        — Теперь ты считай!  — распорядился Никита, обращаясь к подьячему.
        Подьячий уснул быстро — уже на счёте «пять».
        Пока он считал, оба вымыли руки, тампоном с переваром обработали живот. Никита ланцетом кольнул кожу.
        Ванюшка удивился:
        — Зачем? Проверяешь, острый ли?
        — Нет. Если наркоз ещё не подействовал, кожа отреагирует, дёрнется. А он лежит спокойно. Приступаем.
        Он разрезал кожу и вправил кишечник в брюшную полость. Грыжа была такой огромной, что только кожа прикрывала кишечник, мышцы просто разошлись. Терпелив подьячий, как он только жил с таким дефектом?
        Никита свёл края мышц, дважды послойно их ушил, чтобы в дальнейшем дефект не проявился снова, затем ушил рану, обработал самогоном и перевязал.
        Подьячий операцию перенёс неплохо, через четверть часа пришёл в себя, застонал.
        — Иван, помоги перенести его на кровать.
        Бережно, как стеклянный сосуд, они перенесли пациента, уложили.
        В Москве, как и в некоторых крупных городах, существовали «лечцы», причём специализировались они на отдельных заболеваниях. Были камчужные, лечившие суставы; были кильные мастера, вправлявшие грыжи; чечуйные, лечившие геморрой; чекучинные, пытавшиеся лечить сифилис препаратами ртути и мышьяка. Больше всего было травников. Они брались за всё и с переменным успехом.
        Непосредственно царя пользовал английский «дохтур», англичанин Самюэль Коллинз, частенько пускавший Алексею Михайловичу кровь от всех болезней. Для царского двора было ещё два-три «дохтура» — обязательно иностранца, и четыре аптекаря, готовивших мази, микстуры и отвары трав.
        Первая медицинская школа была открыта при Аптекарском приказе в 1654 году. В ней готовили аптекарей, костоправов и хирургов. Первый выпуск из тридцати человек в 1660 году был направлен в разные российские города.
        Учили по переводным книгам, вроде «Анатомии» А. Везалия, «Травнику» Диоскарида или «Прохладному вертограду» — своду медицинских знаний.
        Бояре имели право консультироваться у «дохтуров» царского двора редко и только с соизволения царя. Сам же государь, несмотря на частые кровопускания, имел лицо полное и румяное, голубые глаза, русую бородку и осанистую фигуру. Три раза в неделю он постился, ходил в церковь, где ежедневно отбивал до тысячи поклонов. Он души не чаял в охоте — особенно в соколиной. Женат был дважды, от жён имел тринадцать детей, большинство из которых умерло во младенчестве от болезней. Прозвище имел «Тишайший», хотя был вспыльчив и иногда гневался, но быстро отходил. Тем не менее покладистым он был не всегда. При подавлении мятежа Стеньки Разина были казнены, сосланы в Сибирь с вырыванием ноздрей и битьём батогами десятки тысяч человек. И «соляные» бунты при нём были, и «медные». Однако массовых и жестоких казней, как Иоанн Васильевич, получивший прозвание «Грозный», он не устраивал.
        Как всегда после эфира, у больных кружилась голова, их тошнило. Но подьячий держался молодцом. Он постанывал сквозь зубы и только просил пить. Никита ему в питье не отказывал: кишечник не затронут — пусть пьёт вдоволь, быстрее эфир из организма выйдет.
        За пациентом он наблюдал до ночи, а на ночь оставил дежурным Ванюшку.
        — Приглядывай. Всё должно быть хорошо — но мало ли… Если что случится — за мной беги, понял?
        — Понял,  — Ванюшка был горд оказанным доверием.
        Через пару дней подьячий уже стал ходить по палате. Ну до чего же терпеливый и жилистый попался мужик!
        На четвёртый день он подошёл к Никите:
        — Сколько я должен?
        — Алтын.
        — Всего-то? Я слышал, с других серебром берёшь.
        — Они бояре. Свои земли, крепостные… А ты человек служивый, откуда богатству взяться?
        — Золотые слова!  — восхитился подьячий.  — Я за тебя святому Пантелеймону свечку поставлю! От меня низкий поклон и от семьи — супружницы и деток.
        — А сколько их у тебя?
        — Семеро. Всех кормить-поить, одевать-обувать надо, а кормилец я один. Выручил ты меня. А то ведь ни дров дома наколоть, ни забор подправить. Кила проклятая мешала.
        — Сильно не пупочь, а то с другой стороны вылезти может.
        — Теперь поостерегусь!  — подьячий выложил деньги.
        — Ты вот что, Тимофей. Можешь к семье идти. Каждый день на перевязки ходить будешь. Дня через три-четыре швы снимем. Только про цену никому не говори, сам понимаешь — богатые должны платить больше бедных.
        — Не сомневайся, всё выполню. Дай Бог тебе здоровья!
        Понемногу слухи о лекаре Никите расходились по Москве. Пациентов прибавлялось, а вместе с ними — работы, и, что скрывать — денег.
        Как-то вечером, сидя за ужином, князь заметил:
        — Ты бы пояс купил, Никита, да нож.
        — Зачем он мне? Мне ножей в лекарне хватает,  — отшутился Никита.
        — Без ножа простолюдины ходят и холопы. Нож — это своего рода знак, статус.
        Вот те на! Никита об этом как-то не задумывался. А надо было. Не на пустом месте поговорка родилась «По одёжке встречают». Боярина по одежде видно, по свите. Так же и купца, ремесленника. Хоть и богат купец был, а шапку бобровую надевать не смел, она только боярину положена. А плащ красный — корзно — мог носить только князь. Много было условностей в этом мире.
        Вот только жизнь человеческая ценилась невысоко. Муж мог убить жену за вину, без неё и только покаяться в церкви. А жена за убийство мужа подлежала суду и казни — жизнь женщины не ставилась ни во что. Да только ли женщины? После боя на поле брани собиралось, в первую очередь, оружие, потому что стоило дорого. Потом легкораненым оказывалась помощь: их сносили в палатки, везли обозами. Раненные в живот шансов выжить не имели, их добивали свои же, чтобы не мучились.
        О противнике речи не было. Их раненые — даже легко — резались поголовно. В живых оставляли только невредимых, за которых можно было потом получить выкуп или обменять на своего. Жестокая жизнь, жестокие нравы!
        Никита послушал княжеского совета. Он сходил на торг, купил хорошей выделки кожаный пояс, боевой нож испанской работы едва ли не в локоть длиной и маленький обеденный.
        Совет князя вскоре пригодился. Для «дохтуров» заморских, с царского двора, Никита конкуренции составить не мог — там же Коллинз получал двойное жалованье стольника при дармовом питании и жилье во дворце.
        Тем не менее в один из осенних тёмных вечеров, когда Никита вышел из лекарни, его окружили несколько человек. Как понял Никита — околомедицинская пена, вроде знахарей, камчужных, травников, иными словами — лечцов.
        — Ты почто болящих забираешь?  — с угрозой в голосе подступился к нему заводила.
        Никита был на голову выше любого из окруживших его, но их было около десятка, и настрой у них был недружелюбный. Он выхватил нож из ножен и приставил остриём к шее заводилы — туда, где находилась сонная артерия. Проведи острым клинком по коже — будет фонтан крови и быстрая смерть.
        — Это я у тебя болящего отобрал? Ты ему предлагал камни из жёлчного пузыря удалить?
        От страха предводитель язык проглотил, только глаза таращил, боясь шевельнуться и ненароком порезаться.
        Никита молниеносно повернул нож, уперев кончик в грудь другому.
        — Или, может быть, ты хотел килу оперировать, человека вылечить? Так почему не сделал? Это я у тебя, неумехи, хлеб отобрал?
        Лечцы молчали. Да и что им было ответить?
        — Вот и занимайтесь своим знахарством и шаманством. Я здесь даже травника толкового сыскать не могу.
        — Плохо искал. Я травник,  — осмелился открыть рот тот, в чью грудь всё ещё упирался нож.
        — Работать со мной хочешь? Приходи завтра, побеседуем. А вы все лучше расходитесь. Побить меня у вас не получится — покалечу или убью. Так что лучше разойдитесь подобру-поздорову.
        Лечцы, вероятно, храбростью не отличались, и разбежались быстро. Кому как не им было знать, что он хирург, и одним движением ножа может сделать человека калекой или жизни лишить? Совсем нередки были случаи, когда помощь раненым или травмированным оказывали палачи. Не на эшафоте, конечно, а в свободное от основного занятия время — ведь анатомию они знали не хуже «лечцов».
        Подвизались на медицинском поприще и цирюльники-брадобреи. Кровь пускали, фурункулы-абсцессы вспарывали, причём той опасной бритвой, которой брили. В общем, каждый действовал в меру своих сил, самомнения и наглости. Только народу деваться было некуда.
        Вчерашний травник заявился прямо утром. Вид у него был смущённый.
        — Ты прости, лекарь, за вчерашнее. Хасан-отрыжка подбил всех.
        — Это кто такой?
        — Татарин крещёный. Однако испугал ты его. Он говорил, что ты пришлый, вроде из Литвы, и что от испуга в штаны наделаешь. А у самого после разговора с тобой порты мокрые оказались. Дрянь народец! Гордыни много, а знаний — никаких.
        — Вот, давай сейчас о знаниях. Маленькое испытание для тебя. Медвежьи ушки для чего применяют?
        — Когда почки болят.
        «При воспалении»,  — хотел поправить Никита. Почки могут болеть при наличии камней и десятке других болезней.
        — А, скажем, цветочная пыльца?
        Вопрос поставил травника в тупик. Или пчеловодство в это время ещё не развито?
        — Хорошо. А хвощ полевой?
        Никита экзаменовал травника едва ли не час, и результатом остался доволен.
        — Тебя как звать? Ты вчера не представился.
        — Вчера не до того было. Я на самом деле подумал — порежешь кого-нибудь. Верзила ты здоровый, и рожа вчера страшная была. Наверное, почудилось. Олегом меня звать, а фамилия — Кандыба.
        — Ну вот и славно. Я так понял — работать со мной хочешь?
        — Иначе бы не пришёл.
        — Хорошо. Пойдём, покажу комнату. Перевезёшь сюда травы да коренья. Прилавок сам оборудуешь. Аренду с тебя брать не буду, так что весь доход от продажи — твой.
        — Тогда какой тебе интерес?
        — Болящих к тебе направлять буду — зачем им на торгу неизвестно что покупать? Да и для лекарни некоторые травы я брать буду — мох сушёный, например. За деньги, конечно. И тебе выгода. Всё время пациенты будут, сбыт летом и зимой. Опять же — сам в тепле, под крышей.
        — Устраивает. По рукам?
        Они пожали друг другу руки, скрепив тем самым договор.
        Так в лекарне появился травник. Никита потом ни разу не пожалел, что взял Олега. Толковый, знающий травник оказался. У него вся семья и не одно поколение травами занимались. Жена и дети травы собирали, сушили. А вот продавать в Москве товар — любой — мог только мужчина. Москва — не Великий Новгород. Было время, когда новгородская купчиха была не только женой купца. Женщины там свои лавки имели, торговые дела вели. Но после того как Иван Грозный по Новгороду кровавым катком прошёлся, многое изменилось, и не в лучшую сторону — по примеру Москвы.
        Как заметил Никита, работать с дворянами было хуже всего. Иногда самомнения непомерного, кичливые — даже из захудалых родов, а сами ни читать, ни писать не умеют, считают ниже своего достоинства, держат для этого при себе людей грамотных. И объяснить им даже простые вещи не всегда возможно.
        Куда лучше купцы. Гордыни нет, многие пробились благодаря хватке, смекалке, смелости, упорству. Иные превосходили боярские роды по богатству, древности своего рода, порядочности. И объясняться с ними проще. Купец чаще спрашивал — возможно ли вылечиться, и сколько это будет стоить? И неизбежную после операции боль они переносили лучше. В торговых походах зимой стужу приходилось терпеть, а летом — зной, схватки с разбойным людом, трудности с переводом при торговле в чужих странах. Вот их Никита стал уважать, потому что это были люди, которые сделали себя сами. От современных ему людей они отличались в лучшую сторону.
        Бояре чаще попадали к Никите по протекции Елагина, прочий люд — по множащимся слухам. Удачно пролеченный пациент приводил родню или знакомых.
        Никита деньги брал со всех. С бедных мало, даже затраты не покрывал, с богатых — много, иногда даже сам пугался названной суммы, но работать даром, за «спасибо» он не хотел. Конечно, для человека небогатого и алтын — деньги, но то, что досталось даром, обычно не ценится. А для богатых серьёзные суммы за лечение становились даже предметом хвастовства, некоторой гордости. В разговорах между собой бояре ноне похвалялись не только удачной охотой, но и избавлением от старой болезни за изрядные деньги.
        Никита научился по внешнему виду определять платежеспособность пациента. Коли у боярина пуговицы из чистого золота — просил больше. А коли боярин из рода худого, да пуговицы костяные или фибулы для плаща бронзовые — так и вовсе брал, как с простого люда.
        Вместе с известностью у Никиты появились очереди — обратная сторона популярности. Иногда не то что пообедать — передохнуть пару минут было некогда. В такие дни он вспоминал свою прошлую жизнь, когда приходилось вот так же на поликлиническом приёме сидеть. И люди такие же, и болезни, только одежда и привычки разные. Никита сильно утвердился во мнении, что хотя мир в его время изменился — появились машины, пушки, электричество и телефон, но люди с их пороками и болезнями не изменились. Мыслят похоже, так же горькую пьют, любят, ненавидят, обманывают и предают.
        Наступила зима. За дождливыми, промозглыми днями пришли морозы, выпал снег. Он шёл всю ночь, и утром за окном было необычайно светло от белого покрывала, укрывшего улицы и крыши. Снег хрустел под ногами, воздух вкусно пах. Вот только к полудню снег посерел от осевшего на него пепла из многочисленных труб в домах. Даже в небольших домах было две печи — на кухне и в жилых помещениях. А уж в больших домах топилось до десятка, а то и до двух десятков печей. Топили дровами, пепла и золы хватало с избытком. Что самое занятное — уголь знали, добывали, использовали в кузницах. А ведь он более теплотворен, чем дрова.
        Извозчики дружно перешли с подвод на сани. Ребятня с визгом каталась с горок на санках.
        В первый же день зимы Никита понял, что кафтан — не лучшая одежда для зимы. Он решил отработать до обеда и идти на торг — купить шубу или полушубок, да валенки.
        Выбор на торгу был велик: от волчьей шубы — тёплой, но неказистой внешне, до собольей, стоившей больших денег. Никите пришёлся по нраву овчинный полушубок — короткий и тёплый. Однако продавец его желание остудил:
        — Да ты чего, барин? Овчинные полушубки возничие, крестьяне и мастеровые носят! Не к лицу тебе! Из енота либо выдры шубу возьми, а хочешь — лисью или беличью. Вот из рыси шуба, а коли калита полна — так и горностаевую найду. Бобровую не предлагаю, не обижайся — чином не вышел.
        Шубы тогда шили не так, как сейчас. Делали её мехом внутрь, а снаружи покрывали тканью. Чем дороже был мех, тем богаче выбирали для шубы ткань — зачастую с вышивкой. Были и «московские» шубы — с длинными, едва ли не до пят рукавами. Такие шубы бояре любили, чтобы окружающим понятно было — высокого звания человек, не руками на пропитание зарабатывает.
        Никита растерялся от обилия товаров. Что взять? В своём времени он куртку-аляску носил.
        Купец не унимался:
        — А вот заячья доха, а тут — куница.
        — Для себя сам-то что взял бы?
        — Белку,  — не промедлил с ответом купец.  — Шуба лёгкая и тёплая. Вот сравни,  — он положил на руки Никите бобровую шубу. Она была тяжёлая и громоздкая, в такой не повернёшься.
        — А теперь беличью надень!  — купец накинул на плечи Никите беличью шубу.
        И в самом деле лёгкая.
        — Пожалуй, возьму.
        — Э, кто же так шубу берёт? Не брал, что ли, никогда?
        Купец кинул беличью шубу на прилавок, поднял суконный поверх.
        — Смотри, какой мех!
        Он дунул на него — и как волна пробежала.
        — Рукой проведи. Подшёрсток густой — стало быть, зверька зимой добыли, когда мех самый тёплый. И мездра добротная. Я из башкиров мех вожу, у меня обманки не бывает.
        Никита взял, не торгуясь.
        — А шапку? Шубу взял — так и шапку надо.
        — Тоже из белки?
        — Нет, возьми лисью. Пушистая, стряхнул с неё снег — и все дела.
        Шапку была объёмной, лёгкой. Никита купил и её, собрался уйти. Но купец вцепился в него, как клещ:
        — Погоди, чего торопишься?
        — Валенки надобны.
        — Правильно мыслишь. Если ноги в тепле, то и сам не замёрзнешь. Я лучше предложу.
        — Да?  — удивился Никита.  — И что же?
        — Унты. У башкиров их носят. Подошва кожаная, не промокают, как валенки. Снег чуть подмокнет — и валенки сырые. А унты? Мечта! И тёплые, и удобные.
        Уговорил-таки купец Никиту, примерил он унты и взял. До лодыжки как сапоги — из кожи, а выше — меховые голенища. А там, где кожа — мех изнутри. И на каждом голенище по два ремешка — по ноге подогнать. Он как-то такие в старом фильме видел, про пилотов. А вживую — никогда.
        Хорошо растряс его купец — на рубль серебром. Зато теперь зима ему не страшна. Осталось теперь перчатки купить. Но не делали их в это время — только варежки. Никита и рукавицы меховые у купца взял — чего уж мелочиться?
        И как в воду глядел, приготовившись.
        Три дня всего поработать успел, как вечером за ужином Семен Афанасьевич вдруг объявил:
        — Через день на севера еду, в Соловецкий монастырь. Тебе, Никита, придётся со мной ехать — всё-таки мой личный лекарь.
        Никита оторопел. Но возразить нечего, сам согласился. Мать честная! Туда на лошадях полмесяца, назад столько же, да и там князь пробудет неизвестно сколько. Пусть Иван перевязки прооперированным сделает — травка есть, так всё дело встанет! Но и без князя ни здания лекарни, ни мебели в нём не было бы.
        Следующим днём Никита давал Ивану указания — кого перевязать, с кого швы снять. Под контролем Никиты Иван уже сносно перевязки делал, швы снимал, давал наркоз — даже ранорасширители во время операции держал. Травник Олег от Никиты не зависел, к нему болящие и без очередей шли.
        Выехали целым санным поездом. Впереди несколько боевых холопов, дальше розвальни с уже знакомыми боярами служилыми — Михаилом и Алексеем, затем кибитка на санях с князем, сани с Никитой, прислугой, провизией. На четверть версты санный обоз растянулся.
        Ехали медленно, к Соловкам подобрались, когда вода вокруг островов уже льдом покрылась.
        Монастырь был сооружён давно, для защиты с северо-запада земель русских от шведов. Мощные каменные стены, башни с бойницами и четыре с лишним сотни насельников, могущих постоять за себя. Как сказал потом Семён Афанасьевич, в монастырь, как в ссылку, доставили старообрядческие книги. Знать бы тогда, что через несколько лет книги эти к бунту насельников приведут? Откажутся иноки тремя перстами креститься, новые обряды совершать, и Москва пошлёт стрельцов усмирять Соловки.
        Однако государственных людишек оказалось мало, монастырь-крепость держалась восемь лет. Источник воды в монастыре свой, а запас провизии по ночам пополняли прихожане, среди которых оказалось много приверженцев старого обряда. Воевода стрельцов Иван Мещеринов и из пушек монастырь обстреливал, и подкопы пытался делать… Всё тщетно!
        Как часто бывало в подобных случаях, судьбу осаждённого монастыря решил перебежчик, изменник-чернец Феоктист. Он указал воеводе, где слабое звено в обороне монастыря. В Онуфриевой церкви одно из окон было заложено кирпичом без раствора — через него иноки получали провизию от мирян. И даже час подсказал, когда меняются караулы.
        Стрельцы под утро разобрали кладку, проникли в церковь, зарезали единственного часового на башне и кинулись открывать ворота. Ворвавшиеся стрельцы вступили в бой с монахами на внутреннем дворе монастыря.
        Монастырь пал. Двадцать шесть монахов, признанных зачинщиками, казнили. Немногих оставшихся в живых разослали по отдалённым монастырям. Всего 425 иноков больше восьми лет не сдавали стрельцам свой монастырь, свою крепость, явив образец мужества и стойкости.
        Никита даже не знал, зачем приезжал в Соловецкий монастырь князь. За те несколько дней, что пробыл здесь Елагин, он осмотрел старинный монастырь — не каждому же удаётся побывать здесь.
        А потом санный поезд тронулся в обратный путь.
        Для Никиты поездка оказалась зимним отпуском. Знай смотри себе по сторонам, дыши свежим воздухом. В новой зимней одежде он не мёрз.
        На обратном пути, после ночёвки на постоялом дворе князь пригласил его в свой возок. Внутри возок был обит войлоком, под ноги князю ездовые клали раскалённые камни в железной жаровне, меняя их на каждом постоялом дворе или яме. Хоть князь был государевым человеком, но на ямах лошадей не меняли. Быстрота не была востребована, да и лошадей своих князь ценил.
        В возке от жаровни было вполне тепло. Князю, видимо, было скучно, и он решил развлечься разговорами. Снова расспрашивал Никиту об увиденном, а потом спросил:
        — Карты с собой взял?
        — Не удосужился.
        — А я взял — новую колоду. Погадаешь?
        — Грешно ведь, князь! Государь не одобряет.
        Князь хихикнул:
        — Так ведь кающийся грешник Господу угоднее, чем праведник.
        Тем временем Никита лихорадочно вспоминал, чем славны года правления Алексея Михайловича. Не спеша раскинул пасьянс, потом снова перетасовал карты.
        Елагин, не отводя взора, смотрел за руками Никиты.
        — Ну сказывай скорее! Не томи!
        Никита откашлялся.
        — Уже в этом году казацкий сотник Зиновий Богдан Хмельницкий попросит царя московского о принятии Малороссии под свою руку.
        — Ну да!  — не поверил князь.  — Замятия там давно идёт, это верно. И что?
        — Царь Алексей Михайлович милостиво согласится, и в октябре объявит о принятии Малороссии под свою защиту.
        Никита снова разложил карты.
        — О!
        — Что такое?
        — Богдан Хмельницкий гетманом станет, только править будет недолго, четыре года. А после его кончины гетманом станет Иван Выговской.
        — Нам-то что с того?
        — Так на следующий год он казаков в союзе с татарами крымскими на Москву поведёт!
        — Дальше, дальше сказывай!  — князь слушал, приоткрыв рот.
        Никита же перетасовал карты и разложил их снова.
        — Нехорошее вижу!
        — Царь умрёт?  — испугался князь.
        — Нет. Малороссы и татары войско московское разобьют под Конотопом.
        Название местечка выплыло в памяти в последний момент.
        — Фу ты, напугал меня! А всякие звездочёты да хироманты ничего такого не говорят…
        — Потому как шарлатаны, от лукавого.
        — Полагаешь, карты не врут?  — осторожно спросил Елагин.
        — А вот в октябре и увидим. Недолго осталось, девять месяцев.
        — Озадачил ты меня! И царю-батюшке о гадании сказать зазорно, и предсказание серьёзное. А про меня погадай!
        Никита раскинул карты:
        — Не вижу ничего — ни плохого, ни хорошего. Стало быть, в ближайший год судьба твоя, князь, не изменится. В опалу не попадёшь, жив будешь.
        — И на том спасибо.
        Князь прикрыл глаза и надолго задумался. А на остановке у постоялого двора Никита пересел в свои сани. Вроде и неплохой мужик этот Елагин, но лучше от сильных мира сего держаться подальше. Как там у поэта? «И пусть минует нас и барский гнев и барская любовь». В самую точку, хоть и написано на два века позже.
        После возвращения в Москву князь сразу же направился на государев двор — лишь переоделся. Никита же в баню пошёл, у князя зимой она топилась пару раз в неделю. Он попарился, отдохнул и другим днём направился в лекарню. Там его уже заждались, болящие каждый день Ванюшку вопросами одолевали — когда же Никита вернётся?
        Он окунулся в работу — за время поездки с князем на Соловки соскучился по медицине. Учиться на врача Никита пошёл осознанно, нравилась ему эта специальность.
        Никита проводил по две-три операции в день. Делал бы и больше, поскольку операции не были сложными или обширными. Сдерживало его активность небольшое количество коек. Ведь операцию сделать мало, после неё за пациентом понаблюдать надо, перевязки делать. А кроватей всего четыре. Надо расширяться, ведь место позволяет.
        Никита заказал у столяров ещё шесть кроватей. Но одно действие тянуло за собой другое. Он был занят на приёме, операциях, и большая часть нагрузки по выхаживанию пациентов и пригляду за ними ночью, особенно после операций, легла на Ванюшку. Паренёк не протестовал, но Никита видел — ему приходилось тяжко. Надо нанимать сиделку. А где её, грамотную, найдёшь? За полгода Никита из Ванюшки вполне толкового помощника приготовил, придётся ещё кого-то брать, и лучше бы, конечно, женщину. Пациенты были и женского пола, так женщине ухаживать за ними сподручней.
        Как-то, во время краткого отдыха, он разговорился с Иваном о помощнике.
        — Есть такая, моя сестрица Наталья!  — удивил его Иван.
        — А что же ты раньше молчал?
        — Так ты не спрашивал.
        — Расскажи-ка!
        — Она белошвейкой при княжеском дворе. Только отпустит ли её князь?
        — Я поговорю с ключарём Афанасием.
        Этим же днём Никита переговорил с ключарём, но тот упёрся:
        — Не говорил мне Семён Афанасьевич о девице. Я и так Ивана тебе отдал.
        Пришлось идти на поклон к князю.
        — Может, другого кого возьмёшь? Афанасий её хвалит, говорит — успехи делает, быть ей мастерицей.
        — Княже, белошвеек может быть много — истинно женское дело. А помощника лекаря выучить непросто.
        — Так ты не видел её никогда, может, она к учению неспособна?
        — Брат её, Иван, что у меня в помощниках, за неё ручается.
        — Да? Тогда другое дело, забирай. Передай Афанасию — я дозволил.
        Всё, теперь мнение ключаря ничего не значило. Как сказал хозяин, так и будет. Вообще-то Никита подумывал о том, как выкупить у князя здание лекарни и холопов — того же Ивана. Ведь он его многому научил, а вздумает князь его забрать, да в скотники определить, или в банщики — и не возразишь. Холоп ведь княжий. Только денег пока не хватало. По прикидкам Никиты надо было собрать на здание ещё рублей пять. Но только он набирал необходимую сумму, как шли непредвиденные траты: на кровати, инструменты — да на ту же зимнюю одежду. А ещё — момент удобный выбрать надо, когда князь в настроении, и подойти издалека.
        Утром к лекарне подъехал возок. Из него выбрался подьячий Посольского приказа, Тимофей. Никита удивился — неужели снова заболел?
        Войдя в комнату, подьячий отбил поклон.
        — Здрав буди, лекарь.
        — И тебе здоровья, Тимофей! Неуж заболел?
        — Бог миловал! Посольство к нам прибыло польское, да заболел посол-то. Вчера ещё с царём-батюшкой на приёме был, а ночью спать не мог. Я сразу о тебе вспомнил, привёз.
        — Так веди его сюда.
        Тимофей вывел из кибитки посла, завёл его в комнату.
        Одет посол был богато, одна цепь золотая на шее не меньше фунта весила. Но лицо страдальческое, на ногу едва ступает.
        Тимофей усадил посла на табурет, снял с него шубу.
        По-русски посол говорил неплохо, но с польским акцентом.
        — Нога болит — спасу нет, огнём горит и дёргает.
        Ванюша помог стянуть с посла сапоги, снять чулок. В соответствии с европейской модой штанишки на после были короткими, чуть ниже колена.
        Одного взгляда Никите хватило, чтобы понять — абсцесс.
        — Резать надо, гной у тебя.
        — Может, мази попробовать или попарить?
        — Гангрену получишь, ногу отрезать придется. Да и то — если успеешь.
        — Как не вовремя! У меня встречи с Алексеем Михайловичем. Если не приду, как переговоры вести?
        — Я могу абсцесс вскрыть, гной выпустить и ногу перевязать. На переговоры с царём сходишь — и сюда.
        Недолго подумав, посол махнул рукой:
        — Режь! Вторую ночь я не вынесу!
        Поляка уложили на стол, и Иван обработал голень переваром. Эфирного наркоза Никита решил не давать. Он вскрыл гнойник. Хлынул гной, запах пошёл тошнотворный.
        Гной Никите не понравился, потому как слегка синевой отдавал. Гной всегда инфекцией вызывается, а вот такой, с синевой, даёт синегнойная палочка. С такой и в условиях современного ему стационара, с применением серьёзных антибиотиков и промыванием раны справиться непросто.
        Холодный пот потёк по спине Никиты. Если поляк выздоровеет, ему сильно повезёт. Но, кажется, дело пахнет осложнениями — медицинскими в виде флегмоны или гангрены, и политическими. Поди докажи потом, что специально посла не зарезал! Международный скандал! Ему только этого не хватало!
        Он развёл самогон раз в десять и прополоскал им рану. Поляк заорал от боли. Понятно — щиплет и жжёт, не фурациллин или так необходимая перекись водорода. Засыпал в рану порошок из толчёного мха. Разрез зашивать не стал, пусть гной свободно вытекает. Сделал перевязку.
        Поляк был бледен — больно всё-таки.
        — Парить ногу нельзя,  — принялся втолковывать ему Никита,  — напрягать нежелательно. Сходишь на встречу с царём — и сюда. Ночь здесь, в лекарне проведёшь, а утром перевязку сделаем. Не скрою, болячка у тебя серьёзная. Отнесись к ней со всем тщанием, иначе можешь ногу потерять.
        Поляку помогли спуститься со стола, одеться.
        — А ведь легче стало,  — улыбнулся он.  — Пся крев, меня пугали — в Москве путного лекаря не найдёшь, одни варвары.
        Подьячий помог послу надеть шубу. На прощание поляк сунул Ванюше в руку польский злотый. Сумма изрядная, обычно платили медью или серебром.
        Не откладывая в долгий ящик, Никита решил за ужином поговорить с князем о лекарне. Разговор первым не начинал, само получилось.
        — Никита, я слышал — к тебе посол польский приезжал сегодня?
        — Был. Гнойник у него на ноге большой, вскрывал. Только боюсь я, как бы заражения крови не было.
        Князь задумался:
        — Не дай Бог! Лекарня-то мне принадлежит…
        — Продай.
        — Кому?
        — Я выкуплю. Скажи, сколько стоит?
        Князь и скажи:
        — Одна монета золотом!
        Никита тут же достал польский злотый и выложил перед князем.
        — Отныне лекарня и вещи в ней мои?
        — Так! Уговор дороже денег. Но если и случится в ней чего, весь спрос с тебя.
        — Я понимаю. Тогда продай мне Ивана и Наталью, сестру его. Твои же крепостные.
        — Эка ты взялся! За Ивана пять рублей серебром, за Наталью — три.
        Никита наскрёб денег только на Ивана. Пять рублей серебром — это много, столько платили за ремесленника высокого мастерства.
        — Тогда пиши, князь, купчую. И на дом каменный, и на Ивана. А за сестру его позже отдам, как наберу.
        — Я подожду. Но личным лекарем моим ты будешь по-прежнему.
        Князь кликнул слугу, принесли бумагу, чернильницу и перья. Князь сам написал купчую, скрепил печаткой с пальца на сургуче и вручил Никите.
        — Владей!
        Никита обрадовался. Но головной боли прибавилось. Теперь и о дровах для печей в лекарне заботиться самому надо, и о жилье для Ивана. Коли он по купчей теперь холоп Никиты, так тот его кормить должен, одевать и жильё предоставить.
        Следующим днём Никита Ивана обрадовал:
        — Лекарню я у князя выкупил — и тебя заодно. Теперь ты мой холоп. Но только я тебе вольную даю, отныне ты человек свободный. Сейчас бумагу напишу. Вот только на сестру твою денег не хватило — но это пока. Как заработаем, так и до неё очередь дойдёт.
        Тут же Никита написал вольную на Ивана. Теперь здание лекарни принадлежало ему, Никите, а вот Иван отныне был свободен.
        — Ваня, ты теперь временно в лекарне поживёшь, а как заработаешь денег, угол себе снимешь. И кушать и одеваться сам будешь — ты теперь вольный человек. А коли ситуация изменилась, спрашиваю: ты согласен у меня работать?
        — Конечно!  — Ваня был ошарашен происшедшими с ним переменами и не знал — радоваться ему или огорчаться. О холопе князь заботился, а теперь всё самому надо. Потом неожиданно спросил:
        — Так ты, Никита, и жалованье мне платить будешь?
        — Буду — с сегодняшнего дня.
        — А сколько?
        Тут уж Никита задумался.
        — Пока алтын в месяц.
        — Погоди, так ты же меня у князя выкупил?
        — Пять рублей серебром отдал.
        Ваня неожиданно рухнул на колени:
        — Спасибо, Никита! Ещё отец мой деньги копил из холопов выкупиться, да не довелось — откуда у крестьян такие деньги? А вот сбылась мечта его. Свободен я ноне!
        — Только дошло? Вставай с колен, ты свободный человек!
        — Ввек не забуду твоей доброты, Никита!
        — Сестру твою ещё выкупить надо, князь за неё три рубля требует.
        Ваня только головой кивнул — говорить он не мог из-за избытка чувств, на глазах его выступили слёзы.
        Наталья теперь работала под руководством Ивана — он делал перевязки и её учил этому. Иногда на операции Никита брал обоих.
        Сестрица Ивана оказалась хваткой, в брата, и в довершение всего — трудяга. Никита не видел, чтобы она праздно сидела. Если пациентов не было, она резала полотно на бинты или чистила инструменты — точил и правил их Иван. Кожа — субстанция плотная, ланцеты тупятся быстро, как и ножницы.
        Польский посол несколько дней приезжал на перевязку. С каждым днём его состояние улучшалось, а вместе с ним поднималось настроение Никиты. Похоже, всё обошлось. Ведь случись гангрена или умри посол, все шишки посыпались бы на Никиту. Нет, диплома у него никто не спросил и выговора не объявил. А вот выдать Польше для разбирательства могли бы — Никита это только задним числом осознал. Или Польша могла бы штраф потребовать. Тут уж одним злотым не обошлось бы.
        Январь выдался лютым, морозным, печи в домах топились едва ли не круглосуточно. Снегу намело изрядно.
        Каждый сезон имеет свои болезни. Осенью и весной — это обострения язвы желудка и двенадцатиперстной кишки, а зимой — отморожения. Немного проморгал — и вот уже нос отморозил, и щёки. Так окружающие сразу говорят, что кожа побелела, надо растирать. Хуже с ногами — их окружающим не видно. Иногда даже тепло одетые ноги морозили, если долго сидели неподвижно. Хуже всего приходилось путешествующим: купцам, ездовым, служивым людям, курьерам — да просто попавшим в непогоду.
        И посыпались к Никите обмороженные. Нос и щёки, как правило, отходили. Кожа, конечно, облезала, но кровоснабжение головы и лица хорошее, восстановление шло быстро. Хуже дело обстояло с пальцами ног и стопами. Они дальше всего удалены от сердца, и кровь к ним поступает с уже пониженной температурой. На морозе ноги сначала мёрзнут, а потом теряют чувствительность. Человек успокаивается, а пальцы отмерзают. И стоит с мороза зайти в тепло, как пальцы начинают дико, до крика болеть.
        Вот такой пациент и приехал к Никите, причём сам, на санях. Кое-как приковыляв в кабинет, он упал на лавку.
        — Лекарь, выручай! Пальцы на ногах болят — сил нет, едва до утра дотерпел.
        Ванюшка помог болящему снять валенки, размотал портянки и отшатнулся в ужасе. Пальцы ног были чёрные, как будто обугленные.
        — Как же ты так ухитрился, купец?
        — С обозом к Москве, домой, из Суздаля возвращался. Буран метёт, мороз крепкий. Заплутали немного — путь-то санный замело. Замерзать стали, деревья принялись рубить, костры жечь. Вроде до утра кое-как дожили. А домой вчера приехал, разделся, согрелся, горяченького поел, попил. А ночью криком кричал, так болят, как будто грызёт их зверь невидимый.
        — Плохо дело, купец. Как звать-то тебя?
        — Герасим.
        — Пальцы отрезать придётся.
        — Да ни в жизнь! Как же я без пальцев? Кто меня кормить будет?
        — Жить без пальцев будешь, и ходить тоже. А если ничего не делать, обе ноги пропадут. Омертвели пальцы-то; гниль вверх пойдёт — придётся по колени ноги отнимать.
        Купца прошибла слеза. Потом он в ярости сорвал шапку и швырнул её на пол:
        — Вот жизнь проклятая! Куда ни кинь — всюду клин! Режь!
        Ему тут же дали наркоз и удалили по четыре пальца на каждой стопе. Большие пальцы удалось сохранить — они самые главные, опорные.
        Отойдя от эфира, купец сначала матерился, как последний разбойник. Потом пришёл в себя и первым делом посмотрел на ноги.
        — Слава богу, целы!
        — Целы, Герасим! И даже по большому пальцу на каждой стопе удалось сохранить. Плясать не будешь, но ходить — вполне. Полежишь у меня неделю, а то и дней десять — мази поприкладываем, перевязки поделаем.
        — А лошадь как же? Она же у лекарни стоит! Замёрзнет, да и кормить надо.
        — Что же ты сам приехал, без родни?
        — Одни бабы дома. Мать-старуха, жена да три дочки. Кому ехать?
        — Тогда сказывай помощнику моему, где живёшь — он лошадь домой вернет. Жалко животину!
        Купец объяснил, как к нему добраться.
        — На Варварке — там церковь на углу, третий дом по правую руку. Спросишь дом купца Яхонтова — меня там каждая собака знает. Только пусть он не говорит моим, что пальцы отрезали, пусть скажет — лечится, мол. А то день и ночь выть будут. Придёт время — сам вернусь, на ногах.
        — Как изволишь. Ваня, всё понял?
        — Как не понять? Так я поехал?
        — Давай.
        А через час пришёл к Никите ещё один обмороженный — на этот раз служивый. Этот верхом ехал, поморозил левую ногу — с той стороны ветер дул, а у него на ногах сапоги.
        Сапог с портянкой разрезать пришлось — нога распухла и приобрела багрово-чёрный цвет. Стопу вынуждены были ампутировать.
        Наркоз давала Наталья, а оперировал Никита без помощника. Постарался по максимуму ногу сохранить, и потому вычленил стопу по плюсневым костям, сохранив пятку. Хромать будет, но ходить без протеза сможет.
        С протезами вообще была беда — не делал их никто. У кого нога по колено ампутирована, сами выстругивали деревяшку, крепили её ремнями к бедру и поясу. Ходить было неудобно, деревяшка тяжёлая.
        Да что инвалиды — на больных чиновников внимания не обращали. Коли выжил — повезло, а нет — стало быть, Бог прибрал. Естественный отбор, а по сути — варварство. А сколько каждую зиму в Москве, как и по всей Руси, замерзало бездомных, нищих, да и просто сбившихся с санного пути? И находили их только по весне, когда стаивал снег.
        Мини-стационар не пустовал, все десять коек были постоянно заняты, плановые операции выполнялись в порядке очереди. Да и что такое десять мест для огромной Москвы? Конечно, жили тогда в первопрестольной не миллионы, как сейчас, а сотни тысяч, но и лекарня только одна. И рад бы Никита расшириться, да здание уже не позволяет. И даже купи он больше — где персонал взять?



        Глава 6
        ЛЮБАВА

        Прошла зима с её холодами и метелями, отшумела, отгуляла весёлая Масленица. Повеяло теплом. Солнце светило ярче, день удлинился. Снег стал ноздреватым, набух водой, превращаясь в кашу днём и замерзая по ночам. В такую погоду не знаешь, как и одеваться. Утром в шубе куда как хорошо, а в полдень уже жарко, пот в три ручья по телу течёт.
        Дороги в окрестностях Москвы развезло, расквасило. Днём они были вообще непроезжими, лишь под утро торговые люди ещё пробирались с товаром, да крестьяне с припасами с огородов и полей, что летом собрали. Полозья саней ломали замёрзшую за ночь ледяную корку, проваливались в ледяную кашу, и лошади выбивались из сил, волоча за собой сани с грузом.
        Но и купцы своего упустить не хотели. Ещё неделя-другая — и на санях уже не проедешь, как и на подводе, а реки льдом скованы, суда на берегу своего времени ждут. Кто не успел за зиму запасов сделать — вовсе беда. Только торг и выручал, однако же цены на нём поднялись: за труды да за риск купцы свою копейку получить желали.
        В распутицу все старались дома сидеть, даже городские — на улицах слякоть и грязь непролазная.
        Но по мере того как сходил снег, из-под него появлялись кучи мусора, а иногда и трупы. Кто замёрз по пьянке, не в силах добраться до дома после царёва кабака, кого за медный грош разбойники жизни лишили. Убивали-то бедных — богатые на возках ездили, с охраной из добрых молодцев. И с каждой такой находкой по городу слухи ползли, перевирались, украшались жуткими подробностями.
        В один из промозглых, не по-весеннему холодных дней на приём к Никите заявился невзрачный человек. Понять по одежде, кто он такой, не получалось.
        — Как звать-то? Чем на жизнь промышляешь?  — поинтересовался Никита.
        — Головы рублю, палач я,  — скромно представился пациент.
        Никита невольно отодвинулся — так близко палача он видел впервые. Даже как-то не по себе стало. Встретились две противоположности: он, Никита, людей лечит, старается жизнь им спасти, а напротив него сидит человек, лишающий их жизни — как белое и чёрное. Да ладно бы ещё — жизни лишал, так ведь он ещё и пытает несчастных на допросах. На дыбе подвешивает, суставы выкручивает, ноздри рвёт, языки отрезает — прямо страшное кино, только реальное.
        Видимо, палач узрел на лице Никиты отвращение или брезгливость и сказал обиженно:
        — Работа как работа, не хуже других иных. А звать меня Антипом.
        — Ну ладно, Антип,  — слегка усмехнулся Никита,  — рассказывай, где, что и как болит.
        Никита не делил пациентов на бедных или богатых, мужчин или женщин — каждый человек хочет быть здоровым. Но палач? Его руки в крови не по локоть даже — по шею! Да, бывают болезни неприятные, дурно пахнущие, вроде гнойников, даже смердящие невыносимо — как остеомиелит со свищом, или внешне выглядящие не просто ужасно, а тошнотворно. Неподготовленный человек после таких зрелищ в обморок упал бы или не ел неделю.
        Никита же воспринимал это как данность. Человек не виноват, что с ним приключилась беда. А вот сейчас пересилил себя с трудом. Это каким же каменным сердцем нужно обладать, каждый день пытая людей или рубя им головы? Наверное, для такой службы надо вовсе не иметь нервов, сострадания, милосердия и много чего ещё.
        Всё-таки он собрался и осмотрел палача.
        По жалобам, симптомам и при осмотре он заподозрил опухоль желудка. Был один признак, знакомый ещё врачевателям Древней Греции: человек начинает испытывать отвращение к мясной пище, хотя раньше вовсе не был вегетарианцем.
        — Оперировать тебя, Антип, надо. И чем скорее, тем лучше. Похоже, опухоль у тебя внутри.
        Антип сразу поник. Что такое «рак», он явно не знал, но предстоящая операция пугала. Слишком много боли он причинял другим и потому боялся боли сам.
        Никите даже интересно стало. Наверняка у него семья есть, дети. Вот как он, отмыв от чужой крови руки, приходит домой, целует жену, гладит этими руками детские головы? Для него это было дикостью.
        Однако Антип взял себя в руки и стал расспрашивать, больно ли это, сколько стоит, и задавал ещё массу других вопросов. Причём вопросы не сильно отличались от тех, которые задают в аналогичных ситуациях пациенты в двадцать первом веке — суть человеческая одна.
        Выяснив всё, Антип обещал подумать и ушёл, а Никита вздохнул с облегчением — для него общение с палачом было тягостным. Он даже подумал — а не плюют ли вслед Антипу горожане? Только потом дошло, что палачи надевают на голову капюшон с прорезями для глаз, чтобы их потом не опознали. В других странах — той же Франции, например, были целые династии палачей. На Руси про такую преемственность Никита не слышал. Неужели на эту мерзкую службу люди идут добровольно, за деньги? Да и не такие большие деньги должны палачу платить. Наверняка бояре, ведавшие Пыточным приказом, сами в душе палачей презирали, хотя понимали их нужность для приказа.
        Никиту редко что могло удивить или шокировать, но встреча с палачом просто выбила его из колеи. Даже Иван обратил внимание:
        — Что-то случилось?
        — Неможется что-то, голова разболелась,  — соврал Никита.
        — Лучше всего отдохнуть. Ты, Никита, перетрудился. Шутка ли — за седмицу восемь операций.
        Говоря по совести, оперировать палача Никите не хотелось — ну не лежала душа.
        Антипа не было несколько дней. Никита успокоился и даже решил, что это к лучшему. Только не зря поговорка есть: «Вспомни чёрта — он и появится».
        Около двух часов пополудни Антип явился и уселся на лавку напротив Никиты.
        — Всё, лекарь, сил терпеть нет. Что будет, то будет. Один раз помирать, а мучиться больше я не желаю,  — с этими словами Антип достал деньги и положил их на стол.
        Ох, как не хотелось Никите его оперировать! Но и отказать пациенту — грех, клятву Гиппократа всё-таки принимал. Да и не в клятве дело — невзлюбил Никита пациента. Редко так у него бывало, но всё-таки, и вот опять такой случай. Подавив вздох в зародыше, он кивнул. Тем более — две койки свободны, деньги нужны — на те же дрова, ту же воду. В Москве вода неважная была, из Яузы да Москвы-реки только для мытья полов и годилась. Хорошую, чистую воду водовозы из Мытищ возили, а за каждую бочку платить надо. Зато и вода у них вкусна.
        — Иван, проводи Антипа в палату, пусть раздевается пока. Да Наталью зови, оперировать будем.
        Это в его времени у больного анализы брали, другие обследования делали — рентген, УЗИ, ЭКГ. А у Никиты в лекарне с этим просто. Нужна операция — ложись на стол, здесь и сейчас. Он и рад бы обследовать больного, чтобы неприятных сюрпризов избежать, да только где он, рентген?
        Антипа уложили на стол, привязали руки и тело к столу: выходя из эфирного наркоза, пациенты иногда буянили.
        Палач же испугался того, что его привязали:
        — Лекарь, верёвки-то зачем? Неуж так больно будет, что не утерплю? Ты не говорил.
        — А это чтобы ты не убежал, не расплатившись,  — пошутил Никита.
        — Я расплатился!  — возмутился Антип.
        — Наталья, пятьдесят капель,  — не обращая внимания на реплику Антипа, скомандовал Никита.
        В комнате запахло эфиром.
        — Антип, считай вслух.
        — Что считать?
        — Да что хочешь, хоть овец.
        — Одна, две, три,  — голос Антипа становился всё глуше, и на счёте «семь» замолк.
        Кожу на животе Иван переваром ему уже обработал.
        Никита перекрестился и сделал разрез, как привык в таких случаях — по белой линии живота. Добрался до желудка и поразился: чёрт, да как же Антип терпел? Плотная опухоль была размером с кулак,  — едва ли не в треть желудка.
        Никита застыл, соображая, что предпринять. Удалять желудок надо — это само собой, только это возможно, если метастазов нет. Он повертел желудок. Опухоль не проросла в поджелудочную железу, лимфоузлы не увеличены. Значит, можно продолжать операцию, и есть надежда, что после неё пациент будет жить достаточно долго.
        Никита взял в руки ланцет. А не чиркануть ли им по аорте? Минута — и палач мёртв. Тогда зачем начинал? Антип и так бы умер месяца через три, и не надо было даже в мыслях брать грех на душу. А если Никита убьёт его сейчас, чем он будет лучше этого Антипа? Сам станет палачом. Нет, надо делать всё, как должно. Он не Господь, чтобы распоряжаться чужими жизнями.
        Резекция желудка — операция сложная и для хирурга утомительная. Только часа через три Никита наложил последние швы на кожу. Теперь пусть высшие силы решают, останется палач жить или умрёт.
        Конечно, у Никиты, как и у любого другого врача, были смертельные исходы. Причин тому много: запущенная болезнь, слабое состояние пациента, не выдержавшего операции и наркоза, травмы, несовместимые с жизнью,  — даже неудачное стечение обстоятельств. И потом, врачи тоже немного верят в мистику: ведь если на дежурство привезли пациента с ножевым ранением в живот — обязательно жди такого же второго. Закон парных случаев.
        Но смерть пациента врач всегда переживает. Неправда, что доктор со стажем «выгорает». Так же чувствуется чужая боль, только доктор дистанцируется. Ведь если он расклеится и начнёт пускать слёзы сочувствия, помощник, избавляющий больного от страданий, из него выйдет плохой. И неправда, что врач любит пациента. Как можно любить чужих людей, которых и видишь-то в первый раз? Журналистский штамп, не более. Уважать человека, попытаться облегчить его страдания — это точнее. А подводя итог, можно сказать: у каждого врача — своё кладбище. Гордиться нечем, но такова жизнь. Каждый из нас смертен, у каждого есть свой смертный час, когда придёт за ним Старуха с косой.
        Удивительно, но Антип быстро пошёл на поправку. На второй день после операции он уже сидел в постели. Перевязки переносил стоически, даже не стонал. Единственное, на что сетовал — нельзя есть. Был бы зонд — покормить можно было бы, но где взять резиновую трубку?
        На четвёртый день, чтобы пациент не умер от голода, пришлось делать ему питательную клизму. Неблагозвучно? Так ведь в медицине не только белые халаты, но кровь, гной и неприятные запахи. Кто брезглив, тому в медицине делать нечего.
        Был такой способ кормления. Делали бульон и вводили его клизмой в прямую кишку. Всасывался бульон хорошо, и это позволяло протянуть пациента до его кормления естественным путём.
        А через неделю после операции Антипу разрешили есть жиденькие кашки и супчики, но он и этому был рад. Поразительно, но и на такой еде он порозовёл, а щёки слегка округлились. А когда Никита снял швы, и вовсе едва в пляс не пустился.
        — Домой пойду, семья соскучилась.
        Никита объяснил ему, что и как есть — для таких пациентов это важно.
        Антип поклонился, уходя:
        — Ввек не забуду, благодарствую.
        Палач ушёл. Впрочем, для Никиты он был уже пролеченным пациентом. Хотя, вспоминая его, Никита стеснялся своей слабости — ведь без малого едва не зарезал мужика, колебался ещё, как поступить. Слаб всё-таки человек.
        Из лекарни Никита в церковь направился, на вечернюю молитву. Не сказать, что он был воцерковлённым человеком, но в храм Божий периодически ходил. Поставишь у образов свечи, постоишь — и на душе легче становится. А сейчас шёл, чтобы святой Пантелеймон дух его укрепил, не дело колебаться во время операции — продолжать её или…
        А выходя из храма, Никита столкнулся в дверях с девушкой. Поразила она его. Лицом симпатичная, но не красавица, фигура под одеждой свободной скрыта. Но вот глаза! Колодцы синие, бездонные, чистые, как у ребёнка. Никита как глянул, так и утонул в них.
        Только вот девушка с сопровождающей была — то ли матушка, то ли служанка. Посмотрела на Никиту подозрительно, как цербер. И по одежде не понять — кто такая? Купеческая ли дочь, боярыня или поповна?
        Никита тут же к нищему на паперти направился — тот всё время здесь стоял. Указал рукой на парочку:
        — Кто такие?  — и медяк в ладонь сунул.
        — Та, что постарше — Мария Матвеевна, вдовица купца Пантелеева,  — ответствовал ему нищий,  — он о прошлом годе в бане сгорел. А с нею дочка, Любава.
        — Люба, что ли?
        — Можно и так.
        — А часто ли они в церковь ходят?
        — Да каждый день их вижу.
        — Далеко ли живут?
        — Да ты, никак, глаз на дочку положил? Не советую. И другие к ней подкатывались. Но как о долгах узнавали, так сразу весь интерес и пропадал.
        — Откуда о долгах знаешь?
        — Кто же их на улице не знает? Лавку купеческую отобрали, прислуга разбежалась. Того и гляди — дом отберут.
        Похоже, этот нищий был в курсе всех дел прихожан. Да и что удивительного? То одна богомольная старушка с ним поговорит, то другая новостями да сплетнями поделится. А околоток велик ли? Ведь в храм ходят одни и те же — кто поблизости живёт.
        — Что, парень, остудил я твой пыл?  — усмехнулся нищий.
        — Нет.
        Никита шёл к боярину домой и размышлял. Немного денег он скопил, можно дом купить, а то он сейчас как приживалка у боярина. В голове мелькнула шальная мысль — а не купить ли дом купца Пантелеева? Найти тех, кому купец должен был, отдать долг — под роспись, честь по чести, чтобы не было потом проблем. Но и сомнение было. Купит он дом купеческий за долги, а Любава даст ему от ворот поворот. Или ещё того хуже — согласится с ним встречаться только из чувства благодарности за выкупленный отчий дом? Такого поворота Никита вовсе не хотел. Ведь он с девушкой совершенно незнаком, только глаза её видел. Может, он ей не понравится. А как узнаешь?
        Никита был молод, активен и даже среди своих современников выделялся настойчивостью и целеустремлённостью. Попав в другое время, он боролся на первых порах за выживание. Кормить его было некому, приютить, дать кров над головой — тоже. Руки были, голова, а денег не было. Нашёлся добрый человек, помог, благодарен ему Никита. А ведь не только работой жив человек, тем более — молодой. Хочется общения с противоположным полом, и — да чего там — любви! В природе весна, снег сошёл, лёд на реках вот-вот тронется. И в душе томление, сердце общения просит. Вот и сейчас он решил действовать, а не ждать.
        Следующим днём после работы Никита вновь направился в церковь.
        У порога храма стоял вчерашний нищий. Увидев Никиту, он ухмыльнулся:
        — Пришли они уже.
        Никита медяк в ладонь попрошайки опустил — всё-таки вчера нищий кое-какую полезную информацию ему дал, и не исключено, что ещё что-то скажет.
        Войдя в храм, он остановился. С улицы в церкви было темновато, только свечи горели, тускло освещая обширный зал. Когда глаза адаптировались, он принялся разглядывать прихожан. Вот вроде похожие фигуры. Он медленно подошёл и встал метрах в пяти сзади.
        Священник закончил читать молитву, прозвучало последнее «Аминь». Народ перекрестился и потянулся к выходу.
        Никита пошёл за девушкой, рядом с ней — матушка её, как и вчера. Он приотстал, чтобы не казаться невеждой и наглецом.
        Никита шёл за ними до самого дома, и видел, как они зашли в калитку. Забор вокруг дома был добротный, и дом каменный, под «круглой» крышей — как называли четырёхскатную кровлю. Причём крыт дом был медными листами, и это говорило о том, что купец в своё время был успешен и имел достаток. Впрочем — всё уже в прошлом.
        Ну вот и адрес известен.
        Никита направился домой к боярину. По дороге пытался справиться со смутными сомнениями в душе — не торопит ли он события?
        С женщинами ему хронически не везло. Взять ту же Венеру. Променяла она его на хлыща с «БМВ», потом вернуться попыталась. Но, обжёгшись на молоке, будешь и на воду дуть. Как-то пообщаться бы поближе, поговорить, понять — что за человек. Бывает же: смотришь на женщину и любуешься лицом, фигурой. А как рот красавица откроет, так всё обаяние разом и исчезает, потому как глупа непроходимо. Любаву к красавицам отнести нельзя, но ведь приворожила она его чем-то? А как с ней общаться? Дома мамаша, а сидеть и караулить у дома, когда девушка выйдет, времени нет; да и торчать на улице, привлекая внимание прохожих, не хотелось.
        Несколько дней он раздумывал — что делать? И ни одной умной мысли в голову не приходило. Все эти дни в церковь он не ходил, а когда пришёл, нищий на паперти его огорошил:
        — Давненько тебя не было! А знаешь, дом-то купеческий на торги выставили!
        Никиту пробил холодный пот. Дождался!
        — Кто?
        — Знамо кто, купец Куракин! У него расписка долговая. Дом-то ему не нужен, у него свои хоромы покраше будут, с поверхом.
        — Ты-то откуда знаешь? Сорока на хвосте принесла?
        — Так он на моей улице живёт, не далее как сегодня похвалялся.
        — Может, знаешь, за сколько дом продастся?
        — А какой тут секрет? Двенадцать рублей серебром.
        Никиты мысленно выругался. У него не хватало денег — два рубля. Это много, за неделю не заработать. С учётом расходов на лекарню и жалованье помощникам необходимо два, а то и три месяца — как повезёт.
        Решение пришло сразу: надо идти к князю и просить недостающие деньги в долг.
        В церковь Никита не пошёл. Дав попрошайке очередной медяк, он направился к боярину.
        По случаю вечернего времени Семён Афанасьевич был дома, в трапезной. Увидев Никиту, он махнул рукой:
        — Иди, попробуй диковины заморской.
        — Доброго здоровья, Семён Афанасьевич! Чем удивить хочешь?
        — Чаем, из Синда привезли. Дорогой — ужас просто. Все хвалят, а я понять не могу — трава и трава.
        Никите налили в кружку, и он отхлебнул. Ощущение — как от спитого чая.
        — Я сейчас.
        Никита прошёл на кухню — она называлась «поварня». На стенах медные кастрюли и сковороды развешаны.
        — Леонтий,  — обратился он к повару,  — покажи, как ты чай заваривал.
        — Очень просто: в тёплую воду бросил щепотку, и всё.
        — Кипяток есть?
        — Как не быть? Завсегда имеем.
        — А горшок глиняный?
        — Хоть два десятка!
        — Тогда смотри, я покажу — как надо.
        Никита ополоснул горшок кипятком, чай в мешочке понюхал. Пахнет хорошо, добротным листом. И листья крупные — он любил такие.
        Чая он сыпанул в горшок щедро, залил кипятком, накрыл полотенцем.
        Через десяток минут заварка настоялась. Её разлили по кружкам, добавили кипятка.
        — Теперь к князю несём.
        Поставили кружки на поднос — и в трапезную.
        По залу сразу пошёл духовитый аромат.
        Князь закрутил носом:
        — Это чем так пахнет?
        — Да чаем же! Просто его заваривать надо уметь.
        — Неужели пробовал?
        — Приходилось…
        — Ну вот! А то как сена заваренного попил.
        Князь отхлебнул и восхищённо прищёлкнул языком:
        — Другое дело!
        — Ты, Семен Афанасьевич, с медком да с баранкой — любо-дорого выйдет.
        — Что дорого — так это уж точно,  — не сдержался князь.
        Он добавил в кружку мёду, размешал ложкой и вновь отхлебнул:
        — А ведь и правда вкусно! Непривычно, конечно.
        — Это поперва. Хороший чай, бодрит.
        — Лечебный?
        — Вроде того.
        — Гляди-ка! А я выкинуть хотел или холопам отдать. Надо завтра супружницу угостить. Леонтий, ты всё видел, как Никита делал?
        — Всё, княже.
        — Тогда ступай. А ты, Никитушка, садись, испей со мной напитка заморского. Али дело какое у тебя ко мне?
        — И чаю выпью, и дело есть.
        Сначала пили, смакуя, чай. По этому напитку Никита основательно соскучился. Запах кофе ему нравился, но кофе он не пил — напиток вызывал изжогу. А чай он любил и разбирался в нём, покупая в чайной лавке индийские сорта. Отменный чай не часто продавался, но иногда удавалось купить, и потому он сейчас наслаждался напитком. Допив, поставил кружку на стол.
        — Семён Афанасьевич, два рубля серебром нужны, в долг.
        — Прогорел, что ли?  — удивился Елагин.
        — Дом хочу купить. Купец Пантелеев долговую расписку купцу Куракину оставил, а сам почил в бозе. Теперь Куракин дом на торги выставил. Говорит — за двенадцать рублей серебром, а у меня двух рублей не хватает.
        — Знаю я этого Куракина! Жук ещё тот, проныра редкостный. Хорошо, дам я тебе денег, только дом осмотреть надо, поторговаться. Вот что: пожалуй, пошлю я с тобой Степана. Он по строительству у меня, его не проведёшь: каждую балку самолично осмотрит и всё тебе доложит. Ну а торгуйся сам, в этом Степан тебе не помощник.
        — Спасибо.
        — И ещё: ты в шахматы играешь ли?
        — При чём тут шахматы? Играю, и не только в шахматы — в нарды ещё.
        — Не слыхал о таких. Научишь меня в шахматы играть?
        — Тебе-то зачем, Семён Афанасьевич?
        Князь немного смутился:
        — Царь-то, Алексей Михайлович, к игре этой пристрастился. Говорят — из Индии игра. А кто хорошо играет, к себе приглашает, беседы за игрой ведёт.
        — Ага, так ты хочешь через игру к самодержцу приблизиться?
        — Навроде того. Так научишь?
        — Времени много уйдёт.
        — А мы так сделаем. Я тебе два рубля серебром, а ты меня за это игре научишь.
        — Ты и мёртвого уговоришь, князь. Согласен. Сами-то шахматы у тебя есть?
        — Заказал уже. Не хуже царских будут — фигуры из рыбьего зуба выточат.
        «Рыбьим зубом» называли моржовые клыки.
        — Договорились,  — Никита поднялся с лавки.
        — Степана когда подсылать?
        — Завтра с утра. Боюсь — опередят меня.
        — Эка беда! В Москве домов полно, всегда купить можно. Кто-то разорился — дом продаёт, другой возвысился — дом по чину, получше, побогаче присматривает.
        — Я бы этот хотел,  — не стал раскрывать свою тайну Никита.
        — Будет тебе Степан. А за чай спасибо, удружил. Я им завтра Ордын-Нащокина угощу. А то он после чаепития у царя плевался. Говорит — как отвар сена налили, пусть холопы сами его пьют. А потому как никто в Москве заварить его не может, окромя немцев из Кукуевой слободы. То-то я ему нос утру! Удружил ты мне!
        Князь достал калиту и отсыпал Никите два рубля серебром.
        — Смотри насчёт шахмат, договорились.
        — Я слово всегда держу.
        На том они и разошлись, премного довольные друг другом. Семен Афанасьевич хотел назавтра утереть нос Ордын-Нащокину, угостив его правильно заваренным чаем, а о шахматах молчать пока, пусть сюрприз будет. Да и Никиту сам Господь ему вовремя подставил. Ордын-Нащокин за обучение этой игре немцу пять рублей серебром отдал, а Никита его за два рубля научит. И молчать Семён Афанасьевич будет, ни одному боярину не проболтается. Иначе очередь к Никите выстроится, каждый к царю поближе быть хочет. А вот накося-выкуси!
        Князь состроил кукиш и ухмыльнулся. И откуда у Никиты такие знания? Лечит лучше иноземцев — те только кровь пускать умеют, в игры играет разные. Где он всему этому научился?
        Мысленно князь похвалил себя за то, что привёз Никиту в Москву. Полезный он человек, ещё не раз пригодиться может, и кто знает, какие таланты у него ещё есть?
        А Никита был доволен тем, что и деньги нашёл, и долг отдавать не надо. В шахматы научить играть — не мешки таскать. Если голова на плечах у игрока есть — успехи будут.
        Степан оказался дотошным и знающим. Уже утром они заявились в дом вдовы Пантелеевой, представились покупателями и попросили разрешения осмотреть дом.
        У Марии Матвеевны глаза были припухшие, заплаканные.
        — Делайте, что хотите!  — она безучастно махнула рукой.
        Степан сразу полез осматривать чердак. Никита стал осматривать дом, и в трапезной столкнулся с Любавой. Глаза её от удивления широко распахнулись: она явно узнала Никиту, но потом отвела взгляд, отвернулась. Наверное, не так она представляла себе встречу с ним.
        А через час прибежал купец Куракин:
        — Мне сказали, что покупатели дом смотрят? Рад видеть вас. За долги дом на продажу выставляю. Дом хороший, крепкий, четырнадцать рублёв за него всего и прошу,  — затараторил он.
        Был купец вертляв, худ сложением.
        В это время подошёл Степан, закончивший осматривать подвал. Одежда его была в пыли, с головного убора свисала зацепленная в подвале паутина.
        — Ты, что ли, продавец будешь?  — прогудел он.
        — Он самый,  — выпятил грудь Куракин.
        — На потолке одна балка плохая — жук-древоточец поел, в дальнем углу фундамент подмокает. Ну и по мелочи: в горнице доски на полу рассохлись, печь в поварне дымит, перекладывать надо. Красная цена дому — десять рублей.
        Услышав цену, купец подскочил:
        — Да ты что, деревенщина! Где твои глаза? Крыша медными листами крыта, только она одна на рубль с алтыном тянет.
        — Крыша хороша, не спорю — мастер делал. А остальное?
        Завязался спор. Никита послушал его некоторое время, потом выложил на стол монеты и сложил их столбиком. Вид денег на продавца всегда действует почти магически.
        — Даю двенадцать рублей и ни копейкой больше. Думаю, лучше цену никто не даст. Это моё последнее слово.
        Купец уставился на деньги, звучно сглотнул:
        — А, согласен!
        — Тогда давай долговую расписку и пиши купчую — всё, как положено.
        — У меня с собой расписки нет,  — растерялся купец.
        — Я подожду, пока принесёшь,  — холодно сказал Никита.
        — Тогда я мигом, сейчас-сейчас!  — Купец исчез.
        Подождав, когда за ним захлопнется дверь, Степан сказал:
        — Дом небольшого ремонта требует — не без того, но крепкий, сто лет ещё простоит.
        Они уселись на скамью.
        Прибежал купец, на ходу доставая из-за пазухи расписку.
        Никита взял бумагу, прочитал. Да, Пантелеев деньги брал и отдачу просрочил.
        — Купчую пиши. Степан и вдовица видаками будут.
        Купец, высунув язык от усердия, долго писал бумагу. Когда он закончил, Никита прочитал, проверил. Вроде всё правильно: указана цена на дом, дата сделки и подпись. За одного видака подписался Степан, вдову под ручку привёл сам купец. Та поставила подпись.
        — Пересчитай.
        Купец зазвенел монетами.
        — Всё правильно. Эй, вдова, выметайся из дома, он теперь не твой.
        — Раскомандовался!  — не скрывая своего презрения, жёстко и холодно оборвал его Никита.  — И не твой тоже! Так что уходи!
        — Как-то не по-людски… Посидеть надо, сделку обмыть…
        — Пшёл вон!  — осерчал Никита. Купец был ему неприятен.
        Куракин обиженно пожал плечами и вышел.
        Мария Матвеевна тоже вышла в дверь, ведущую во внутренние покои.
        Степан поднялся:
        — Так я свободен?
        — Да. Спасибо, Степан, за помощь.
        Мужчины пожали друг другу руки.
        Не успела за Степаном закрыться дверь, как в трапезную вошла вдова с дочерью. Обе были одеты, в руках держали узлы.
        — А вы куда собрались?  — удивился Никита.
        — Так дом не наш теперь. Куракин правду сказал — уходить надо.
        — Есть куда?
        — В Коломне тётка троюродная живёт,  — как-то неуверенно сказала вдова.
        Никита взял со стола долговую расписку, поднёс её к лицу вдовы.
        — Узнаёшь бумажку?
        — Долговая расписка.
        Никита порвал бумажку.
        — Долга у вас теперь нет. Дом, правда, на моё имя записан, но живите.
        — А можно?
        — Конечно.
        — А сколько?
        — Что «сколько»?
        — Сколько дней жить можно?
        — Пока рак на горе не свистнет,  — отшутился Никита.
        — Нет, мы, наверное, пойдём. Такой дом снять — много денег надо.
        — Да ничего я с вас не возьму!
        У вдовы по щекам потекли слёзы, узлы упали на пол.
        — Ну Мария Матвеевна, сырость разводить не надо, а то доски на полу сгниют или мокрицы заведутся. Давайте лучше сделку отметим.
        Мать и дочь переглянулись:
        — У нас нет ничего, не готовили. Куракин предупредил, чтобы вещи собирали.
        Никита достал из калиты алтын:
        — У меня ещё осталась денежка. Я на службу пойду, а вы на торг. Приготовьте чего-нибудь, а я ближе к вечеру загляну.
        Никита положил алтын на стол, забрал купчую — нечего ценными бумагами разбрасываться — и вышел. И так полдня потерял, больные заждались, небось.
        До лекарни он летел, как на крыльях. Приём провёл с ощущением, что ему повезло — пациентов мало оказалось.
        К дому Пантелеевых — вернее, уже к своему дому — он шёл быстрым шагом.
        Там уже был накрыт стол. Жаркое, скорее всего, брали в ближайшей харчевне, поскольку за два часа сходить на торг, разжечь плиту и приготовить мясо было нереально. А вот кашу с сухофруктами готовили точно сами, в трактирах такую не подавали.
        Войдя, Никита представился — при покупке как-то не до того было.
        — Савельев Никита Алексеевич, можно просто Никита. А как вас, сударыни, звать, я уже знаю.
        Пока его не было, женщины привели себя в порядок, насколько это было можно. По крайней мере, они уже не выглядели такими угнетёнными. Да и что можно сказать, если из родного дома гонят.
        Они выпили по кубку вина из семейного набора, разговорились.
        — Никита, а ты где служишь?  — поинтересовалась Любава.
        — Я не служу, я лекарь.
        — Ой, это в лекарне, что у хором князя Елагина?
        — Именно.
        — Я слышала, но не представляла, что это ты.
        Никита проголодался и жаркое ел с аппетитом.
        Внезапно в дверь постучали.
        — Кто бы это мог быть?  — недоумённо пожал плечами Никита.
        Вдовица пошла открывать дверь. Когда она вернулась, из-за её спины выглядывал Степан.
        — Никита, прости, что помешал — князь к себе зовёт.
        Заставлять Елагина ждать было неловко, князь много для Никиты сделал. Пришлось встать, откланяться и уйти.
        Когда они со Степаном вышли на улицу, Никита поинтересовался:
        — Что случилось?
        — Да ничего. Только что шахматы привезли.
        Никита едва не выругался. Ни поесть толком не дали, ни поговорить — разговор только-только завязался… А он грешным делом думал, что кто-то из домашних князя заболел. Но и назад не повернёшь, обещал долг отработать.
        А князь благодушествовал. Встретив, он приобнял Никиту, усадил за стол и достал из шкафа шахматную доску с фигурами:
        — Любуйся! Точно такие же фигуры, как у самого Алексея Михайловича!
        Доска была резная, чёрные поля — из чёрного палисандрового дерева, белые — из карельской берёзы. Фигуры затейливые, искусно вырезанные из моржового клыка. Пешки — как пехотинцы с копьями, ладья — как вздыбленный на задние ноги слон, а король — в королевской мантии, короне и при державе.
        Никита повертел фигурки в руках, полюбовался. Небось, целое состояние стоят.
        Он расставил фигурки на доске и стал объяснять князю правила игры. Потом они сыграли несколько партий.
        Князь игрой увлёкся, и время летело быстро.
        Теперь после работы и ужина Никита садился играть с князем. Сердце его рвалось в купеческий дом, а он который вечер уже был занят игрой.
        В один из дней князь был занят делами, и Никита сразу направился в церковь — по времени женщины должны быть уже там.
        У входа на паперти знакомый нищий махнул рукой — подойди, мол.
        Никита подошёл, дал медяху.
        — Что-то тебя не видно давно, больше седмицы.
        — Дела всё…
        — Счастья своего не упусти за делами.
        — Что случилось?  — враз обеспокоился Никита.
        — Что-что… Ты знаешь, что дом Пантелеевых продали?
        — Знаю.
        — Так и женихи прознали, что долгов за семьёй нет, едва ли не каждый день сватов засылают. Уведут ведь девку!
        И в самом деле, Никита у женщин давно не появлялся — с покупки дома. Нехорошо, неприлично, нищий всё верно говорит.
        — А Пантелеевы сегодня были?
        — Утром только.
        — Спасибо.
        Никита в церковь не пошёл, развернулся и направился к дому купца — всё не мог привыкнуть, что дом этот его теперь.
        Постучавшись в дверь, вошёл.
        — Мария Матвеевна, это я, Никита. Я с дочерью твоей поговорить хочу.
        — Сейчас я, мигом.
        Вдовица привела дочь, сама уселась рядом.
        — Мария Матвеевна, я хочу с Любавой с глазу на глаз переговорить — можно?
        Женщина недовольно поджала губы, но вышла.
        Никита помолчал, потом на цыпочках подошёл к двери и резко открыл. Купчиха стояла, прислонив ухо к двери, и едва не упала от неожиданности. Ох уж это женское любопытство!
        Смутившись, что её застукали, вдовица ушла.
        — Любава! Тянуть не буду, спрошу сразу — я тебе люб?
        Любава покраснела — даже пунцовой сделалась, глаза опустила в пол.
        Никита замер, кажется — даже дышать перестал.
        Девушка едва заметно кивнула.
        — Выйдешь за меня замуж?
        Громыхнула дверь, и в комнату ввалилась вдова.
        — Да кто же так девицу спрашивает? Сватов заслать надо поперва!
        Ну вот, опять подслушивала! Но Никита к женщине даже не повернулся — он ждал.
        Любава опять кивнула.
        — Ты язык проглотила?  — вскинулась мать.  — Тебя человек спрашивает — пойдёшь за него?
        — Пойду,  — едва слышно сказала Любава.
        — Вот, другое дело. А то ведь засиделась в девках! То батюшка помер — год после того женихаться нельзя, то долги… Едва старой девой не осталась.
        — Матушка, да ведь мне семнадцать всего!  — со слезами воскликнула девушка.
        — Ага! Семнадцать! Только твои подруги замужем все, некоторые тяжёлые уж.
        Надо сказать, что на Руси женились рано. Девушки шли под венец в пятнадцать-шестнадцать лет, в семнадцать уже числились перестарками, а в двадцать — старыми девами.
        Мужчины, а фактически — подростки,  — женились в таком же возрасте. Люди взрослели быстро: в пятнадцать уже шли в войско, числились новиками, иногда к семнадцати становясь опытными воинами, а то и десятниками. А коли государство вверяло ему саблю или пищаль для защиты Отечества, дела серьёзного и необходимого, то жениться-то кто запретит?
        Молодым пару часто подбирали родители. Дело было непростое, мудрости требовало. Чтобы вторая половина из своего круга была, сын купеческий женился на купеческой дочке, боярский сын — на боярыне. Неравные браки были большой редкостью. Сначала об избраннике тщательно собирались сведения: не болен ли болезнями дурными вроде падучей, что могла передаваться по наследству, да поведения какого? И если парень без царя в голове, так и невеста для него находилась только с изъянами.
        Девицу же осматривали бабки в бане со всем тщанием и выносили своё суждение. Ведь будущая жена — это ещё и будущая мать, она должна иметь широкий таз, чтобы легче было рожать, а также развитую грудь для вскармливания младенца. Нынешние девицы, фланирующие по подиумам и демонстрирующие наряды зарубежных кутюрье, а также не сходящие с обложек гламурных журналов, шансов в глазах бабок не имели бы никаких. Фигуры плоские: ни груди, ни попы — больше мальчишеские. Да и название для одежды придумали — унисекс. Тьфу!
        Конечно, самому Никите двадцать девять, тоже староват на роль жениха, и он это понимал. Только сердцу не прикажешь.
        Время было уже вечернее, и Никита, получив утвердительный ответ, откланялся. Дом его, и он мог бы остаться ночевать в отдельной комнате, но так не было принято, это бросило бы тень на невесту.
        Но только он повернул из переулка, как его окружили трое. Никита был слишком погружён в свои мысли и не заметил, как они подошли. Потому первая мысль была — грабители.
        Но незнакомцы сразу накинулись на него и стали бить. Он едва успевал защищаться. Обычно грабители под угрозой дубины или ножа забирали деньги или драгоценности — вроде перстней или колец и быстро скрывались.
        Всё стало понятно, когда один из нападавших бросил:
        — А не ходи к девке!
        Так это несостоявшиеся женихи Любавы!
        От сильных побоев Никиту спас проезжавший на подводе амбал. Завидев свалку, он перетянул нападавших кнутом, и те бросились врассыпную.
        Амбал подал Никите руку, помог подняться с земли.
        — Жив?
        — Жив.
        — Деньги целы?
        — Не отобрали.
        — Ну синяки заживут. А чего они тогда от тебя хотели?
        — У них спроси,  — буркнул Никита.
        — Совсем народ одичал!  — выругался амбал, вскочил на подводу и уехал.
        Никита направился домой. Нож был при нём, но у него и мысли не было пустить его в ход — ведь у нападавших не было оружия.
        Он заявился в дом князя, и привратник, увидев разбитую губу и заплывший глаз, охнул:
        — Кто это тебя так?
        — Кабы знать! На улице напали и побили.
        — А ты что же?
        — Отбивался, как мог.
        Привратник покачал головой.
        Несколько дней Никита отлёживался в своей спальне. Куда с такой помятой рожей пойдёшь? Только людей пугать.
        Зато князь был рад. У него выпало несколько свободных дней, и он решил посвятить их шахматам.
        Играли дни напролёт, не хуже завзятых картёжников. Князь пока проигрывал, но постепенно набирался опыта.
        — Подожди маленько, поднаторею — ещё и тебя обыграю, и Нащокина — а то и самого царя.
        — Я бы на твоём месте с царём поосторожнее,  — посоветовал Никита.
        — Почему?
        — Не любят властители проигрывать.
        — Так это всего лишь игра!
        — Тогда партию выиграй, а две проиграй. И царю приятно, и тебе урон невелик.
        Несколько раз проведать Никиту прибегал Иван.
        — Заждались тебя больные, Никита.
        — Ещё пару дней, а то с такой рожей, как у меня, только детей пугать.
        — Нужна им твоя рожа! Им помощь нужна. Вчера тётка приходила, о тебе спрашивала.
        — Больная?
        — Да вроде нет,  — Иван описал внешность Марии Матвеевны.
        Ну да, понятно теперь. То прибежал, как ошарашенный, спрашивал — пойдёт ли за него дочь, а то вдруг исчез на неделю. Странное поведение!
        Никита и сам это понимал. Перерыв в работе его решительно не устраивал — деньги были потребны. Ведь свадьба предстоит, расходы. А поскольку за невестой приданого нет, рассчитывать надо только на себя.
        И Никита следующим днём вышел на работу.
        Персонал лекарни был уже в курсе. Только больные косились на его фингал, но молчали, хотя уважения Никите этот фингал под глазом явно не добавлял.
        Неделю он работал как проклятый — страждущих накопилось много. Каждый день смотрелся в зеркало, а когда посчитал, что внешность уже вполне сносная, направился к Пантелеевым. В своё время он бы купил цветы, коробку конфет, бутылку шампанского. Да только нет ничего. И потому он поступил проще.
        Зайдя в трактир, славящийся своей кухней, он сделал богатый заказ, дождался, когда кухарки его приготовят, и с двумя прислужниками отправился в гости. Сам бы он всё это не унёс.
        Встретили его радостно, хотя вдова не преминула укорить:
        — Никита, мы уже извелись в тревоге. Пропал совсем, хотя бы весточку прислал.
        — Неприятность приключилась, разбойники немного побили.
        Женщины в испуге всплеснули руками.
        — Обошлось всё, только с синяками в гости ходить неудобно. Впредь исправлюсь,  — Никита приложил руку к сердцу.
        Они сели за стол, отведали угощений. Всё оказалось вкусным — и рыба фаршированная, и гусь с яблоками, и пироги с разной начинкой. Поев, по-семейному поболтали о том, о сём.
        Марию Матвеевну больше Никита интересовал — из каких краёв да кто родители. Понятен интерес! Ведь он не москвич, и тут, на месте собрать сведения о нём она не могла.
        Никите врать пришлось, но правдоподобно. Ведь не скажешь будущей тёще, что он из другого времени, фактически — из другого мира.
        Любава больше слушала, чем говорила. Для купеческой дочки она была довольно образованна: читала, писала, знала счёт.
        Чтобы отвлечь внимание женщин от своей персоны, Никита стал рассказывать о других странах, в которых он якобы бывал. Понятно — со сноской во времени. Обе внимали, открыв рты.
        На следующий день Никита после работы пошёл на торг — покупать подарки. Для женщины в любом возрасте подарок от мужчины — важный знак внимания к ней. А уж как женский пол подарки любит получать — слов нет!
        Никита выбрал обеим по шали. Любаве — белую, лёгкую, с узором, а Марии Матвеевне — тёплую, оренбургскую. С пустыми руками в гости ходить — признак жмотства, а скупердяев на Руси сроду не любили.
        Такой реакции на подарки, такой неподдельной радости Никита и сам не ожидал. Обе женщины тут же накинули шали и бросились к зеркалу — полюбоваться. А Никите-то как приятно — удовольствие доставил! Честно говоря, ему больше нравилось подарки делать, чем получать. Ведь получить ты можешь вещь абсолютно ненужную, а вот сам он подарок выбирал после некоторых размышлений. Для этого только необходима наблюдательность, и хотя бы минимальное знание о человеке, которому подарок даришь. Тогда можно угодить в точку, доставить истинную радость. И всегда, когда получатель подарка будет брать его в руки, он будет вспоминать дарителя с добрым чувством. Самое сложное — угадать точно, что человеку нужно. С мужчинами проще. Ежели охотник — можно подарить компас, патронташ, дальномер — в зависимости от денег. Для автолюбителя выбор начинается с освежителя воздуха в салоне и заканчивается навигатором.
        Женщинам угодить сложнее, и Никита несколько раз попадал впросак. Подарил довольно дорогие духи, а запах избраннице не понравился. Казалось бы, беспроигрышный вариант — ювелирные изделия. Но если дарить колечко — надо знать размер. Для серёг по размеру градации нет, но может не понравиться рисунок — всякие там завитушки не в ту сторону; или окажется, что она хотела с янтарём. Женщины — существа с эмоциями, настроением, довольно часто меняющимся. И чем женщина образованнее, тем капризнее.
        Но сейчас Никита точно угодил.
        Любование перед зеркалом продолжалось бы ещё долго, но Мария Матвеевна вспомнила о госте:
        — Любава, тебе интереснее жених или шаль?
        Никиту в первый раз назвали женихом. Странное чувство он испытал! В детстве, в школе обзывали часто — кого «женихом», кого «невестой». «Тили-тили тесто, жених и невеста…» А вот во взрослой жизни это произошло с ним впервые.
        Теперь Никита встал перед дилеммой. На свадьбу деньги собирать надо — ведь калита почти пуста, или подарки регулярно покупать? Кроме того, он подбрасывал вдовице с дочерью денег на житьё — ведь им каждый день надо было есть и пить. Откуда они деньги возьмут, коли не работают, доходов нет? Лавку держать можно, только торговать надо уметь, иначе быстро прогоришь. А чтобы товар закупить дешевле, купцу надо самому по Руси мотаться, ведь тот же мех в разы дешевле там, где его промышляют. Идиоту понятно, что соль в Соль-Вычегодске стоит копейки за мешок, а в Москве — раз в двадцать дороже. Помощники, приказчики для торговли нужны, транспорт — подводы или сани, а пуще всего — судно. Но и здесь неувязка — зимой корабль на приколе стоит.
        Так и прикармливал Никита женщин. В первый раз вдова деньги не взяла, постеснялась, ведь Никита им никто — даже не родня. Однако же голод — не тетка, пирожком не угостит.
        И только всё сладилось, как чередой пошли события.
        В один из вечеров Елагин заявился домой поздно и пьяненький, весёлый. Прислуге велел Никиту позвать.
        — Праздник у меня сегодня, и ты к этому причастен!
        — Я?  — удивился Никита.  — Каким боком?
        — Сейчас расскажу, только выпьем давай,  — князь распорядился принести вина и закуски.
        Тут же был доставлен кувшин фряжского вина, два кубка и закуски скромные — белорыбица копчёная, угорь вяленый, жареная курица и расстегаи. Другой семье на добрый обед хватило бы.
        — О! А то я аппетит нагулял! Давай — за тебя!
        Неверной рукой, расплёскивая, князь налил вино в кубки и выпил. Никита тоже опустошил кубок.
        — Так что случилось, Семен Афанасьевич?
        — Сегодня я в первый раз играл в шахматы с Нащокиным и обыграл его вчистую! Тот пристал ко мне — где и когда играть научился? Я и скажи про тебя.
        Никиту передёрнуло. Он сразу понял, чем грозит для него хвастовство князя. А тот уже снова разливал вино по серебряным кубкам:
        — Давай выпьем!
        Елагин снова опустошил кубок, а Никита лишь глоток сделал.
        Князь отёр рукой усы и продолжил:
        — Играли мы после полудня. Нащокин Алексею Михайловичу про меня сказал, мол — Елагин обыграл его. Ввечеру самодержец к себе в Теремной двор призвал. Компания там куда как избранная собралась. Кабы не шахматы, я бы и вовсе туда не попал. Царь меня первого за доску усадил — с другими-то он уже играл. Видать, любопытно было. Ну я твои слова и вспомнил. Две партии подряд выиграл, а три проиграл. Царь доволен остался: обласкал, перстнем со своей руки одарил. Любуйся!  — Елагин снял с пальца перстень и протянул Никите.
        Перстень был золотой, с крупным прямоугольным изумрудом. Работы простой, но цены немалой, учитывая вес золота и размер драгоценного камня.
        Никита полюбовался, цокнул языком и вернул перстень князю.
        — Ну Никита — молодец! Играть в шахматы научил, считай — долг отработал. И я в выигрыше, в ближний круг царёв вошёл. Там, в Теремном дворце не только в шахматы играют и политесом занимаются. Ведь люди все видные, не простолюдины какие-нибудь!
        Князь в третий раз разлил вино по кубкам и выпил.
        Никита пригубил свой кубок и принялся за закуски. Копчёная белорыбица была чудо как хороша, можно даже сказать — превосходна.
        Елагин дожевал кусок, неожиданно упал головой в тарелку и уснул. Видимо, перебрал.
        Никита кликнул слуг, и те бережно унесли князя в опочивальню.
        Никита был рад, что его труды не пропали даром. Только эпопея на этом не закончилась.
        Следующим днём, в полдень к лекарне подъехал возок. Оттуда вышел боярин и прошёл к Никите. Тот к визитам бояр уже привык — болеть все могут. Однако боярин оказался не пациентом.
        — Ты Никита будешь, лекарь?
        — Он самый.
        — С тобой князь и боярин Ордын-Нащокин поговорить желает.
        — Что, прямо сейчас?
        — Князь ждать не любит,  — боярин напыжился.
        Только и Никита не холоп боярский, а свободный человек — не на службе княжеской.
        — Дела закончу, освобожусь — тогда и поедем.
        Боярина передёрнуло от негодования, а сделать ничего не может. Так он и ждал полчаса.
        Когда боярин и Никита на возке прибыли в хоромы Нащокина, князь встретил их приветливо, усадил.
        — Ты что же, Никита-лекарь, талант свой от всех скрываешь?
        — Какой талант?  — не понял Никита. Он вначале подумал, что речь идёт о его способностях к врачеванию, но ошибся.
        — В шахматы князя Елагина лучше меня играть научил, он даже с Алексеем Михайловичем, помазанником Божьим вровень вчера сыграл. Нехорошо!
        — Я что-то не понял, что именно не хорошо?
        — Что он лучше меня играет. Видимо, немец, что меня учил, хуже тебя шахматы знает.
        Никита недоумённо пожал плечами. Он с трудом вспомнил имя-отчество князя.
        — Афанасий Лаврентьевич, это всего лишь игра. Сегодня повезёт одному, завтра — другому.
        — Нет, другому не надо — мне надо. Предлагаю учить меня игре в шахматы.
        — Я человек занятой, у меня своё дело.
        — Нешто я не понимаю? Днём и я занят. Но можно по вечерам заниматься.
        Никита потёр большим и указательным пальцем друг о друга. Получился жест, издавна понятный во всех странах.
        — Само собой,  — кивнул князь.  — Сколько?
        — Рубль серебром в день,  — спокойно сказал Никита.
        Уж коли князь хочет лишить его удовольствия общения с девушкой — пусть платит. Сумма изрядная — даже огромная, и Никита в душе надеялся, что князь, узнав о больших деньгах, откажется от своей затеи. Но не тут-то было! Князь кивнул.
        — А как же? Понимаю! Умение редкое, потому дорогое. Мастеров мало,  — князь сокрушённо покачал головой.  — А Елагин — шельма! Такого мастера имел, учился и молчал. Я только вчера узнал. И сколько тебе платил, не сказал. Обратись ты сразу ко мне, я бы вдвое дал. Так может, не будем зря время терять?
        Никита согласился, тем более что азы игры Нащокин знал. Никита иногда почитывал в своё время шахматную литературу, но фанатом игры он не был — так, приходилось на дежурствах, когда экстренной работы не было, играть с дежурантами из других отделений. И сейчас он показал князю несколько вариантов, как быстро, в десять ходов поставить мат.
        Нащокин очень удивился.
        — Ты, князь, ходы запомни. Защиты нет, как бы противник ни пыжился. Только перед каждым ходом делай вид, что крепко думаешь.
        — А Елагин о них знает?
        — Нет ещё.
        — И не говори. А за молчание возьми рубль.
        Князь достал из ящика стола две монеты: одну за игру, вторую — за молчание. Как тут не вспомнить поговорку «Слово — серебро, молчание — золото?»
        На возке, но только уже без сопровождения боярина Никиту отвезли домой. Только он не к князю в хоромы поехал, а к Пантелеевым. Извинившись, что без подарков приехал, вручил рубль серебром — на эти деньги деревню с холопами купить можно было.
        — Ой, Никита, много даёшь!  — всплеснула руками вдова.
        — Это Любаве на наряды. Пусть на торгу выберет к венчанию. И ещё: я несколько вечеров занят буду у князя Нащокина, и потому прийти не смогу, не ищите.
        — Хорошо, что предупредил, дабы не волновались.
        И Никита десять дней подряд ездил на возке после работы к Нащокину. Вспомнил, насколько смог, игры Алехина, Ботвинника, Каспарова, Таля.
        Князь только потирал руки.
        За десять дней Никита заработал изрядные деньги, чему был несказанно рад.
        На двенадцатый день он развёл руками:
        — Прости, князь: всё, что я знал, показал и рассказал.
        — А ещё игры знаешь?
        — Нарды. В них персы и османы играть любят.
        — Не слыхал про такую. Если кто из послов царю такую игру подарит, я сразу к тебе человека пошлю, научишь. Но сначала меня, а потом — Елагина или других. Понял?
        — Уяснил. Желаю тебе здоровья и удачи, князь.
        Никита откланялся. Ему здорово повезло и очень кстати — за двенадцать дней полугодовой доход заработал своей головой. Теперь и венчание и свадьбу на уровне провести можно.
        Приехав домой, Никита стал размышлять, кого он пригласит на торжество. Хватило пальцев на одной руке. Елагина — посажёным отцом, Ивана и сестру его, Наталью. Больше друзей или близких знакомых не было. Да и у Пантелеевых в Москве вряд ли больше наберётся. Как только купец умер, и родня со знакомыми его о долгах узнали, все как-то от вдовы отошли, отшатнулись. Неудачники или проблемные знакомые никому не нужны.
        Получалось — не так велики и расходы будут, а гости в доме купчихи уместятся. Никита не жил в доме Пантелеевых и потому не мог в полной мере назвать его своим.
        Через несколько дней Никита стал ловить на себе косые взгляды Елагина.
        — Князь, я обиду нанёс тебе, сам того не желая?  — поинтересовался Никита — он не любил непоняток.
        — Ты зачем Нащокина выучил играть лучше меня?
        — Чтобы ты в опалу случайно не попал. Сам подумай, понравится ли царю, если ты его шутя обыгрывать будешь? Неприязнь вызовешь, а потом и опалу.
        — Ну… если так,  — неуверенно согласился князь.



        Глава 7
        СМОЛЕНСК

        Никита собирался после работы обговорить с вдовой детали сватовства, однако же — не получилось. К нему в лекарню заявился сам Елагин. Он прошёлся по зданию, посмотрел, а потом сказал:
        — Государь через день под Смоленск отправляется, там войска наши осаду ведут. Нащокин едет, и я с ним. Всяко случиться в походе может, и мне спокойней будет, когда ты будешь рядом. Жалованье я тебе не платил — это правда, но на ноги встать помог.
        Никита всё понял.
        — Послезавтра утром я буду готов, князь.
        Он обговорил с Иваном, как вести послеоперационных больных. Их было всего трое, все шли на поправку, и осложнений не предвиделось. Оставил Ивану денег на жалованье персоналу, на хозяйственные расходы, и тем же вечером направился к Пантелеевым. Неизвестно, сколько поход длиться будет. Смоленск хоть и недалеко, но осада — дело долгое.
        Как только он сказал, что царя в походе сопровождать будет, все приуныли. Но после нескольких минут молчания Мария Матвеевна вдруг вскочила:
        — Так чего же мы сидим?
        — А что делать надо?  — не понял её Никита.
        — В храм, венчаться.
        — Так ведь дружка и дружок нужны — венцы держать. И к торжеству мы не готовы.
        — Есть-пить потом можно, после возвращения твоего. И плясать-играть на радостях будем. У тебя, Никита, всегда дела. Я понимаю, мужчина зарабатывать должен. Но для девушки венчание, замужество — главное действо в жизни.
        — Незачем коней гнать,  — решительно высказался Никита.  — У меня ещё день есть, завтра. Я с дружкой приду, а вы подружку ищите и со священником договаривайтесь.
        С утра Никита пришёл в лекарню, уговорил Ивана, нашёл извозчика с приличным возком, и вдвоём они украсили возок разноцветными лентами.
        Подкатили к дому Пантелеевых. Там уже сосед Пантелеевых вовсю наяривал на гармони-трёхрядке, создавая настроение.
        Конечно, всё получилось экспромтом, но обвенчались, хотя сватовства не было.
        Домой после церкви Никита и Любава вернулись уже законными мужем и женой. Наверное, вдова и Любава всю ночь не спали, угощение готовили. Получилось скромно, без изысков, но весело.
        Немногочисленные гости разошлись поздно. Обычно свадьбу играют несколько дней, но пришлось обойтись одним.
        Никиту, уже как мужа, оставили ночевать. Ему бы хоть какое-то время нужно было, чтобы собраться, завтра в поход, но пожитки скудные собрать — дело нескольких минут. А необходимые инструменты и лекарства он ещё вчера успел собрать. Упускать же, откладывать на потом первую брачную ночь ему не хотелось — на то она и первая.
        В спаленке Любавы перед иконой Божьей Матери горела лампадка, и одна свеча стояла на столе.
        Никита на правах законного мужа стал раздевать Любаву, но запутался в завязках, шнурочках и многочисленных рубашках.
        — Давай сама.
        — Ты отвернись,  — попросила Любава.
        Он отошёл в другой угол и быстро, как солдат в казарме по команде «отбой», разделся. Нырнул под одеяло, на широкую кровать. Обнажённая Любава легла с другой стороны. Никита сразу придвинул её к себе, обнял и прильнул губами к сахарным устам.
        Целовалась Любава неумело, но с желанием. А Никиту даже затрясло, когда провёл рукой по тугой груди, погладил по бёдрам — в одежде фигура девушки не выглядела такой женственной.
        Он ласкал Любаву, пока та не застонала сладко, изнывая от нахлынувшего желания. Никита навалился сверху, вошёл бережно — Любава только пискнула.
        Из-за двери спальни раздавались шорохи — никак тёща подслушивает. Да и бог с ней, он не собирался Любаву обидеть.
        После вторых петухов Никита поднялся. Уходить не хотелось, но с Елагиным ехать надо. Обязан он ему, а долг — пусть даже моральный — порядочный человек возвращать должен.
        Никита не знал, когда он вернётся, и потому оставил на столе три рубля серебром. Если не есть каждый день деликатесы, вроде чёрной икры, на год на житьё, причём безбедное, хватит. Он легонько поцеловал безмятежно спящую Любаву и вышел.
        Во дворе князя было уже суетно. Холопы выводили лошадей, сновали с сундуками.
        Никита поднялся к себе, взял дорожный сундучок с инструментами, в другую руку — узел со сменой белья и запасной одеждой и спустился во двор.
        — Ты где был?  — изумился при виде его Елагин.  — Я за тобой холопа посылал, он сказал — нет тебя в комнате. Выпорю паршивца!
        — Не надо его пороть! Меня там и в самом деле не было — я только что пришёл.
        — По девкам бегал?
        — Женился я, первая брачная ночь была.
        — Ай-яй-яй! Как же так? И меня посажёным отцом не позвал?  — князь хлопнул руками по бёдрам и сделал обиженное лицо.
        — Прости, князь, я и сам о венчании узнал только вчера. Но на крестины, как ребёнок родится, позову обязательно.
        — А чего так торопился-то? Или девка на сносях?
        — Нет, я до венчания и не спал с ней.
        — Незачем было торопиться, не пожар.
        — Боялся — уведут, да и в поход неизвестно на сколько ухожу.
        — Это верно. Вон твоя повозка. Вещи можешь туда положить — ты на ней ехать будешь.
        Князь повернулся к холопам:
        — Всё готово?
        — Готово!  — дружно ответили мужики.
        — Тогда выезжайте с Богом — негоже опаздывать к месту сбора.
        Улицы были ещё пустынными. Но чем ближе они подъезжали к окраине, тем оживлённее становилось движение. А у выхода на смоленский тракт — так и вовсе пробка образовалась, сразу несколько княжеских обозов из свиты царя подъехали одновременно.
        Князь верхами проехал вперёд. Как водится, поспорили, кто первый проезжать должен. Рядились по старшинству рода, по знатности, пока подоспевший Ордын-Нащокин сам не распорядился — иначе бы до полудня ссорились. И так уже лица раскраснелись, голоса едва не сорвали от крика.
        Никита всё видел и слышал, поскольку его повозка была четвёртой с головы обоза. Ей-богу, смешно слушать, как серьёзные мужики спорят, кому из них проезжать первым. Уступать никто не хотел: как же, его роду триста лет, а вперёд проедет какой-то вертопрах, у которого в роду никто выше стольника не поднимался.
        Обоз каждого боярина вытянулся на дороге на версту, не меньше. Ведь кроме повозок с провизией, слугами, лекарями, прачками и прочим людом двигались верхами личные княжеские дружины. Они состояли ещё из боярских, с боевыми холопами.
        В обозе шло ещё десятка три телег с овсом для лошадей. Одной травой, которая только что пробилась, лошадь не прокормишь, пучить будет. Лошади овёс нужен.
        Колонна двигалась медленно, с остановками. После первой же ночёвки большая часть войска, передвигавшегося верхами, ушла вперёд. Да оно и лучше — пыли меньше. И так, поднимаемая сотнями колёс и тысячами копыт, она висела облаком над дорогой, проникая везде — в одежду, в поклажу, заставляла чихать людей.
        Русские войска осаждали Смоленск не один месяц. Смоленск — город старинный, город-крепость с мощными укреплениями, не раз на своей истории менял принадлежность. То он под Москвою был, то к Литве отходил, то к полякам, но веру сохранял православную.
        Войско Никиту не интересовало — не воин он был по призванию. Войска всегда источник травм, ранений, массовых эпидемий. Скученность людей высока, гигиена низкая, воду пьют не кипячёную, переносчиков инфекций вроде крыс и мышей полно. С медицинской точки зрения война — эпидемия смерти.
        В русский лагерь они прибыли через несколько дней.
        Шатёр, приготовленный царю, был поистине достоин самодержца. Огромный, из нескольких отделений, он был застлан коврами. В центре — большой зал, раскладной стол с огромной картой на выделанной коже быка. Внутри и снаружи — стража. Рядом — шатёр с кухней царской, обочь — шатёр с прислугой. А в рядок, в трёх десятках шагов — шатры царедворцев.
        Для воевод прибытие многочисленных сановников — лишняя головная боль, неразбериха. Не столько воевать надо, сколько заботиться об охране да исполнять зачастую нелепые приказы. А сановники, пороху не нюхавшие, так и норовили на передовую на коне картинно выехать, удаль свою перед царём показать. И невдомёк им, что канониры вражеские несколькими выстрелами из пушек башку неразумную оторвать напрочь могут.
        Никиту поселили в шатре неподалёку от Елагина. Пребывал он там один, поскольку шатёр готовился под полевой лазарет, однако раненых и больных холопов пользовали «лечцы» из армейских обозов.
        Пока активных боевых действий не велось, обе стороны высылали лазутчиков, и нескольких удалось захватить в плен. Они рассказали, что стены крепости изрядно разрушены, почти не реконструировались со времён осады крепости Шейным и зияют провалами, что обороной крепости ведают воевода Обухович и полковник Корф. А ещё — узнав о приближении русского войска, бросил знамя в своём доме и сбежал в Варшаву главный военный — хорунжий Смоленска Ян Храповицкий. Сразу же за ним уехали многие шляхтичи, бросив город на местное ополчение и польских пехотинцев. Защитников крепости набралось едва ли три с половиной тысячи при пятидесяти пяти пушках.
        Взбодрённый сведениями, полученными от пленных, Алексей Михайлович приказал воеводам окружить крепость войсками, что с усердием было исполнено. Ставка царя располагалась на возвышении — Девичьей горе, откуда крепость была хорошо видна. Царём был отдан приказ стрелять из пушек, разрушая стены, башни, а главное — ворота. Пушки грохотали несколько дней, и немало защитников погибло от ядер и обрушения стен.
        Несколько же дней поляки отвечали пушечным огнём, который потом стал ослабевать ввиду нехватки пороха. Несколько раз русские ходили на приступы, но полякам удавалось успешно отбиваться. После одной из таких атак к «лечцам» и Никите привели удивительных пострадавших.
        Когда стрелецкий полк пошёл на штурм стен, поляки сбросили на них десятки ульев. Разозлённые пчёлы начали жалить стрельцов, которые в панике бросились назад. Такого количества ужаленных Никита никогда не видел.
        К его лазарету выстроилась очередь. Он вытаскивал пинцетом вонзившиеся в кожу жала, обрабатывал воспалённые места переваром. И самым противным было то, что пчёлы заползали под доспехи, внутрь шлемов, ползали и жалили там. А попробуй в бою снять кирасу! Даже прихлопнуть пчелу рукой было невозможно.
        Пострадали десятки стрельцов. Они ходили с распухшими лицами, с пятнами на теле, многие сидели в речках и ручьях, поскольку прохладная вода хоть немного снимала зуд и жжение в местах укусов.
        Стрельцы озлобились таким «варварским» ведением войны и грозились поотрывать полякам головы.
        Противостояние длилось долго. Царский обоз и сопровождающие его воеводы вышли из Москвы 18 мая, прибыв под Смоленск, на Богданову Околицу, от которой до города было две версты, 28 июня. Пушечный обстрел и штурмы города-крепости продолжались до 25 августа. И только в два часа ночи 26 августа начался главный штурм. Беспрерывно били пушки, потом в атаку бросились войска. Были подготовлены более четырёх тысяч штурмовых лестниц, по которым стрельцы лезли на стены. Противостоять тридцатитысячной московской рати поляки не смогли.
        Никита штурма не видел — темнота, только огненные всполохи. Но громыхало здорово — так, что закладывало уши.
        Он терпеливо ждал поступления раненых. Для лекарей всех мастей работа начиналась уже после штурма, когда сносили и приводили раненых и увечных.
        Вал раненых нахлынул ближе к утру. Никита принялся обрабатывать раны. Он резал, доставал пули, перевязывал, ампутировал раздробленные ядрами и камнями руки и ноги. К исходу он уже стоял на ногах от усталости, оказывая помощь всем, кому она требовалась — стрельцам, ополченцам, боярам, холопам, пленным полякам и немцам.
        Русские потеряли при штурме около семи тысяч убитыми и вдвое больше ранеными.
        Перевязочного материала, который взял с собой Никита, хватило на сутки работы. Он не ожидал, предположить не мог, что будет столько раненых и травмированных. Да и не его дело везти с собой запасы для всей армии — на то интенданты должны быть.
        Когда бинты закончились, он вымыл руки, снял кожаный фартук, нашёл в шатре Елагина и доложил ему о ситуации. Тот отреагировал быстро, приказав одному из бояр:
        — Найди в обозах всё, что лекарю необходимо, и доставь в лазарет. И впредь каждые три часа подходи, узнавай — не надо ли чего?
        Прооперированные оставались лежать вокруг палатки. Зрелище было не для слабонервных. Сердобольные женщины из близлежащих деревень ухаживали за воинами: приносили воду и поили, давали еду, кому можно было, подкладывали под голову узлы.
        Никита удивлялся. Ему дико было, что нет в армии организации помощи раненым — ведь большинство из них, получив необходимую помощь, в дальнейшем снова сможет встать в строй. А это опытные воины, уже понюхавшие пороху. Ладно — август на дворе, на земле не холодно — а была бы зима? Перемёрзли бы все раненые!
        Никто из князей и бояр особенно не задумывался по этому поводу. Правда, утром прибыл небольшой обоз из восьми подвод, и увёз раненых в сторону Вязьмы. Однако же и осталось их ещё много. В захваченной крепости ещё шли бои — зачищали от защитников улицы и дома.
        И только в середине сентября бои стихли, воцарилась тишина.
        23 сентября царь со двором, в окружении двадцати четырех гусар выехал к Смоленску. Посередине бывшего ратного поля встретились им конные воевода Обухович и полковник Корф.
        Поляки остановились, слезли с коней, преклонили перед царём колени и положили к ногам Алексея Михайловича два знамени — крепости и польской пехоты. Поляки били царю челом и просили милости.
        Царь, довольный исходом битвы, велел отпустить поляков. Так и уехали они на своих конях со смоленской земли.
        Царь же учинил 24 сентября пир, продолжавшийся четыре дня. Провозглашали здравицы во имя царя и русского оружия, пили, ели и веселились.
        Никиту, как и многих ратных людей, на пир не приглашали — в нём участвовали бояре, люди дворянского звания, воеводы. Никите не было обидно: он не воевал и примазываться к победе не жаждал. И во время пира, под победные крики и звуки музыки он работал в лазарете: боевые действия кончились, а раненые остались. Конечно, массовый поток иссяк, но теперь раненых надо было выходить.
        Вскоре засобирались, ставку свернули, и царский двор, оставив большую часть армии в Смоленске, двинулся в Вязьму. За царским обозом потянулись князья, бояре и прочие царедворцы.
        В одной из повозок ехал Никита. Поход получался долгим, но он ещё не знал, что вернётся в Москву не скоро. В Москве началась эпидемия моровой язвы, и царь со двором не решился ехать в первопрестольную.
        В Вязьме они застряли до 10 февраля 1655 года. Небольшой город сразу прибавил в численности вдвое, если не больше. На постой становились в каждой избе, и потому приходилось туго. Мало того, что теснота — начались перебои с провизией, а хуже того — ударили морозы, лёг снег. Зима пришла рано, а у государевых людей одежды зимней не было — выходили-то в поход в мае.
        Никите удалось купить у крестьянина в деревне новый овчинный тулуп и заячий треух, и многие в Вязьме теперь ему завидовали. На торгу цены на тёплые вещи взлетели. Боярам да знати что? Они с собой бобровые шубы в поход брали не для тепла — для знатности, чтобы каждый издалека видел — дворянин перед ним. Да и деньги у знати были — ценные вещи купить.
        Ополчение, которое бояре с собой привели, разошлось по своим уездам, остались в основном москвичи.
        Моровой язвы боялись, как огня, потому что от неё не было лечения. Если в доме заболевал один — умирали все домочадцы, а то и вся улица вымирала. На городских въездах в Москву стояли заставы — во избежание распространения инфекции они не впускали и не выпускали из города никого. Дома, где умирали все, сжигали вместе с трупами, и над Москвой стояло дымное гадкое облако.
        Никита беспокоился — как там Любава? Денег-то он им оставил достаточно, с голоду не помрут — но минует ли их страшная эпидемия? Неладно получилось, даже первую брачную ночь он не провёл толком, уехал, и уже восемь месяцев не видел жену. Как она там? Сердце рвалось в Москву, но разумом он понимал — нельзя, он ничем не сможет им помочь. Тем более что Елагин здесь. Поехал бы князь в Москву — и он с ним.
        Боярам и князьям хорошо: забот никаких в отрыве от столицы, война закончилась. Почти каждый день знать собиралась на пирушки. Они ели, пили, веселились, а Никита только головой качал: вот уж воистину — пир во время чумы. Ему-то лично работы и в Вязьме хватало. Многие царедворцы знали, что он лекарь, видели его в лазарете, и теперь приходили за помощью. Только оперировать Никита не мог: не было условий, а хуже того — эфира. Зато в обмен на избавление от фурункулёза — гнойников по всему телу — один из стрелецких сотников принёс ему в кожаном кофре набор трофейных медицинских инструментов.
        Сотник со стрельцами ворвался в дом, откуда велась стрельба из мушкетов. Врагов порубили в капусту, а сотник же, увидев кофр из хорошей кожи, схватил его, полагая, что там дорогие одежды или иные ценности. Когда понял, что жестоко ошибся, сгоряча выкинуть хотел. Однако потом дошло, что вещи бесполезные в кофре хранить не будут, и он решил его приберечь. Вот теперь кофр с инструментами пригодился. Денег рассчитаться с Никитой у сотника не было, и он принёс ему свой трофей.
        Во время боевых действий Никита оказывал помощь всем и бесплатно — русский же он, в конце концов. А когда война закончилась, и они стали возвращаться назад, решил — всё, баста. Бояре и воеводы всех рангов трофеев себе набрали, а он в убытке. Не работал в Москве, пациентов не пользовал — откуда деньгам взяться? Одно хорошо — кормили досыта и бесплатно.
        Оставшись наедине, Никита тщательно осмотрел инструменты. Из качественной стали, полированные, они были хорошим подспорьем в работе. И кофр удобен, для каждого инструмента своё гнездо. Для выездов и походной жизни — то, что надо.
        А потом знатный люд пошёл к Никите гурьбой. После стресса — ведь многие реально воевали, рисковали головой — да после многочисленных пиров с возлияниями обострились многие старые болезни или появились новые. Обратиться же в маленьком городе было не к кому. Царский «дохтур» недоступен и важен чрезвычайно, щёки надувает от гордости, а только и умеет, что кровь пускать. Оно, конечно, для гипертоников это бывает полезно, но не регулярно же. А при других болезнях сия процедура и вовсе вредна.
        Никита предостерегал своих пациентов о вреде обильных возлияний и обжорства — но куда там! На его предостережения они отвечали:
        — Смоленск сорок три года под Речью Посполитой был! Освободили наконец! И теперь сроду не отдадим! Как царя не прославлять?
        И в самом деле: не квас же на пирах пить — не поймут. К тому же привычки враз не изменишь. «Веселие на Руси есть пити». Вот уж не в бровь, а в глаз.
        Всё враз и прекратилось. Занедужил царь Алексей Михайлович, стал маяться животом. «Дохтур» царский кровопускание по обычаю своему сделал, слабительное дал, резонно решив, что царь переел и ему требуется очистить кишечник. На день самодержцу лучше стало, а потом скрутило пуще прежнего.
        Пиры прекратились. Попробуй кто из царедворцев вина попей да повеселись, когда царю неможется! Так можно и в опалу попасть, а за места тёплые, за близость к трону бояре держались мёртвой хваткой.
        Возникло подозрение, что царя отравили, хотя кушанья с его стола если все. А царь уж не встаёт, только стонет да охает.
        Озабоченный Елагин пришёл к Никите и уселся на лавку.
        — Царь занедужил,  — коротко бросил он.
        Слухи о болезни царя до Никиты уже дошли.
        — «Дохтур» иноземный ничем помочь не в силах.
        Никита молчал, выжидая, чем кончится монолог Елагина. Он уже догадывался, чего хочет от него князь. А желает он, чтобы Никита царя вылечил. Но палка, как известно, о двух концах. Ежели Никите удастся царю помочь, Елагин в царских глазах поднимется, не исключено — новую должность при дворе получит. А если неудача? Тогда в лучшем случае — ссылка, а то и голову на плаху положить можно… Причём — обоим. О Никите и речи нет, это само собой. А кто предложил? Ах, князь Елагин? Не злоумыслитель ли? Надо попытать, узнать — не поляками ли подкуплен?
        Никита все потаённые мысли Елагина понял, едва тот о болезни царя заговорил.
        — Что думаешь?  — спросил князь.
        — Я больного не смотрел и пока ничего сказать не могу,  — ответил Никита.
        Князь надолго задумался. И сейчас, какое решение ни прими, решается не только судьба царская, но и судьба его, Елагина; само собой — и Никиты. Князь же был человеком осторожным, все тайные пружины, двигавшие царедворцами, знал. И сторонники у князя были, и противники. И сколько помнил князь, при дворе всегда две противоборствующие группировки были, боровшиеся за влияние на царя, на милости его, на подарки воистину царские. Одиночке возле трона не выжить, вмиг схарчат и не подавятся. Потому, случись непоправимое, не только себя князь обречёт, но и Ордын-Нащокина, и многих других людей, видных и знатных.
        Никита наблюдал за лицом князя. А Елагин то лоб морщил в раздумьях, то губами шевелил.
        — С самодержцем поговорить?  — спросил он.
        — Утопающий за соломинку хватается — согласится царь. А если болезнь запущена, и я помочь не смогу? Хуже того — царь помрёт?
        — Тише ты!  — Елагин испуганно повёл глазами вокруг себя. Говорили-то они в чужой избе, где квартировал Никита. В соседней комнате возились дети.
        — Ох, тяжело решение принять! Кто бы подсказал?
        Елагин посмотрел на иконы в красном углу, как будто бы Богородица могла что-то ему подсказать. Но князь был человеком рисковым, иначе бы он не пробился к трону, а сидел бы в своём уделе где-нибудь на Вологодчине. Он поднялся:
        — Иду к Нащокину — что он решит. И ты со мной.
        Князь явно хотел переложить часть ответственности на покровителя.
        Они пошли к дому, который занимал Нащокин. О чём шёл долгий разговор, Никита не слышал — Елагин беседовал с Нащокиным наедине.
        Однако вышел князь хмурый. Видно, побоялся Нащокин решать сей щекотливый вопрос.
        Они постояли немного возле дома, потом князь вдруг махнул рукой:
        — Была не была! Бог не выдаст — свинья не съест! Идём!
        Под жильё царя и его слуг был освобождён каменный двухэтажный дом, лучший в Вязьме.
        Елагина охрана пропустила в покои, а Никита остался в коридоре. Стрельцы косились на него, но он явился с князем, и потому не гнали.
        В доме было тихо. Какое веселье, когда царь болен?
        Елагина не было долго. Потом он выглянул из дверей, призывно махнув Никите рукой.
        Никита шёл за Елагиным по длинному коридору, и почти у каждой двери стояли стрельцы с бердышами, бдили.
        Никита волновался. Сейчас он увидит самодержца, и не на гравюре старинной, а вживую. А ещё сильнее он волновался из-за того, что его обуревали сомнения: сумеет ли поставить правильный диагноз, сможет ли помочь?
        В комнате царской, в опочивальне было темно из-за тяжёлых штор, не пропускавших свет. Горели только несколько свечей и пахло благовониями.
        На широкой кровати, под тёплым одеялом лежал мужчина в исподнем. Лицо его было бледным, глаза — страдальческими, лоб в каплях пота. Он тяжело дышал. «Ну да, а чего ты хотел увидеть?  — спросил себя Никита.  — Самодержца в короне, со скипетром и державой в руках?»
        В опочивальне было несколько человек. Один их них — явно заморский «дохтур», судя по бритому лицу и коротким штанишкам.
        Князь тихо сказал:
        — Государь, я своего лекаря привёл.
        Алексей Михайлович кивнул.
        — Поди к государю,  — прошептал Никите Елагин.
        — Пусть все выйдут,  — попросил Никита.
        Царь услышал, кивнул.
        Вышли все, кроме «дохтура» и Елагина.
        Никита сначала расспросил, с чего всё началось и где болит, потом осторожно осмотрел живот. Брюшная стенка напряжена, налицо все симптомы раздражения брюшины. Похоже на аппендицит, причём запущенный.
        Увлёкшись анализом состояния больного, Никита совершенно забыл о том, в каком времени он находится.
        — Надо оперировать, в противном случае неизбежен летальный исход.
        — Чего?
        — Или операция, или смерть, и не далее чем через два дня,  — решительно сказал Никита.
        — Даже так?
        Царь задумался. Умирать, да ещё в таком возрасте, когда достиг вершины, никому не охота.
        — Но и ручаться за исход не можешь?  — тихим голосом спросил царь.
        — Не могу,  — не стал кривить душой Никита. Сейчас перед ним лежал больной человек, требующий немедленной помощи.
        В разговор тут же встрял «дохтур»:
        — Какая операция? Это живот резать? Он её не перенесёт!
        — Ты, тля заморская!  — вскипел Никита.  — Ты же царя едва не уморил! Сам не понимаешь — других бы позвал! В таких случаях тянуть нельзя!
        «Дохтур» стушевался. Похоже, он только теперь осознал, что царь на волосок от смерти. Случись плохое, его не выгонят из страны с позором, а казнят.
        «Дохтур» потёр шею, как будто её уже коснулась петля от виселицы или топор палача, но всё же решил, что его слово должно быть последним.
        — На всё воля Господня!  — глубокомысленно изрёк он.
        «Вот же сволочь! Ему помогать мне сейчас надо, а он мешает»,  — подумал Никита.
        Все повернулись к царю. Каждый человек вправе распоряжаться своим здоровьем и жизнью — тем более самодержец.
        Алексей Михайлович был человеком образованным по своему времени, умным. Не будет оперироваться — умрёт через два дня, если лекарь не соврал. А какой ему резон врать? Но даже если и будет, гарантий никаких лекарь не даёт. О худшем же думать царю не хотелось. Дети ещё малы, трон и власть передать некому. В лучшем случае опекунов назначат — из тех же бояр, только неизвестно, как жизнь ещё повернётся. Захватит кто-либо — да тот же Нащокин — власть, и в первую очередь позаботится, чтобы наследники трона сгинули. Долго ли отравить или уморить голодом в казематах? А если прооперироваться, то хоть и страшно, но шанс есть. И царь решил его не упускать.
        — Согласен. У меня есть выбор, и я его сделал.
        Царь повернул голову к «дохтуру»:
        — Будешь помогать и присматривать. Мешать не смей!
        Англичанин в ответ только склонил голову, понимая, что лучше её сейчас склонить, чем потом потерять.
        Никита решительно поднялся:
        — Мне инструменты надобны, и потому я отлучусь сейчас. А ты, коллега, приготовь перевязочные материалы и перевар.
        — Перевар — это что?  — не понял «дохтур».
        — Ну самогон крепкий.
        — Spiritus vini,  — важно кивнул «дохтур».
        — Именно! In vino veritas,  — щегольнул латынью Никита.
        Англичанин в удивлении вскинул брови, но Никита с Елагиным уже вышли.
        Князь тут же обратился к незнакомому Никите боярину:
        — Возок! Быстро!
        — Я мигом!
        Боярин убежал, что бывало редко. В царских покоях ходили медленно, чинно, бегали только холопы с поручениями хозяев.
        Пока спускались по лестнице, Елагин тихо спросил:
        — Как считаешь, у царя есть шанс?
        — Похоже — есть. Я буду стараться.
        — Во-во, коли уж ввязались в авантюру, то надо идти до конца, спасать царскую жизнь и свои головы.
        Вот шельма! А кто втянул Никиту в эту передрягу? Не сам ли?
        На возке они быстро домчались до дома, где квартировал Никита. Инструменты всегда были наготове, самогон и бинты — за англичанином.
        Никита достал ёмкость с эфиром. Совсем мало осталось, но на один наркоз хватит.
        С разбойничьим посвистом возничего они домчались до царского дома, и Никиту вновь провели к царю.
        Англичанин уже нашёл самогон — целый кувшин, а перевязочные материалы — длинные полосы белого холста и вата — были у «дохтура» в наличии всегда.
        По распоряжению Никиты приволокли дубовый стол и несколько масляных светильников, раздвинули шторы.
        Бояре на руках перенесли царя с кровати на стол. Один из бояр подсуетился и подложил под голову самодержцу подушку. Никита швырнул её на кровать.
        — Мы приступаем, всем уйти!
        — Делайте, как лекари велят,  — слабым голосом сказал Алексей Михайлович.
        Всех как ветром сдуло.
        Никита накапал эфира на большой комок ваты и приложил его к лицу царя. При свете светильников кожа на лице царя выглядела бледно-серой — куда постоянный румянец делся?
        — Государь, считай вслух.
        — Один, два, три, четы…  — Государь замолчал.
        — Что с ним, помер?  — всполошился «дохтур».
        — Нет. Он уснул, и боли чувствовать не будет.
        — Ты отравил его!  — едва не закричал англичанин.
        За дверью послышались голоса — их явно подслушивали.
        — Государь приказал тебе помогать, но пока ты только мешаешь. Когда царь придёт в себя, я ведь и нажаловаться могу,  — пригрозил Никита.
        — Да, слушаю.
        — Мой руки переваром, ну — спиртом, если тебе так понятнее,  — приказал ему Никита.
        Сам он обильно, не жалея очищенного самогона, протёр весь живот государя, потом по локоть протёр свои руки. Инструменты он вытащил заранее — они хранились в широком медном лотке с крышкой, сделанном по заказу Никиты.
        Лекарь перекрестился; глядя на него, «дохтур» перекрестился тоже, но не как православный, а слева направо — это Никита отметил краем глаза.
        — Приступаем.
        Никита сделал разрез, наложил лигатуры на кровящие сосуды.
        — Пульс посчитай.
        — Девяносто шесть.
        — Терпимо.
        Никита разрезал мышцы передней брюшной стенки и снова перевязал сосуды.
        — Держи крючки.
        «Крючками» сокращённо называли ранорасширители. Держать их не столько тяжело, сколько утомительно — всё время в одной позе, руки быстро устают.
        Никита добрался до аппендикса. Багрово-красный, скорее даже вишнёвый с синевой аппендикулярный отросток был покрыт слоем фибрина.
        — Гной?  — испугался «дохтур».
        — Именно,  — пугнул его Никита и увидел, как побледнело лицо англичанина.
        Пугнуть его следовало. Пусть башкой думает, прежде чем кровь отворять. Тоже мне, взял моду!
        Иглой с шёлковой нитью Никита прошил слепую кишку в месте отхождения аппендикса и отсёк отросток, бросив его в специально подставленный лоток. А дальше уже было проще: ушил слепую кишку, сделал ревизию брюшной полости, проверяя, не забыт ли там тампон или что ещё хуже — инструмент? Да и нет ли других болезней? Послойно ушил мышцы и заметил, что царь стал на боль реагировать, напрягая живот. Наркозу бы добавить, но операция уже завершается, осталось только на кожу швы наложить.
        Никита торопился, он и так операцию в рекордное время провёл — около получаса. Это, учитывая отсутствие помощника, анестезиолога, операционной медсестры и санитарки, то есть полноценной операционной бригады — вполне приличный результат.
        Когда он снова обрабатывал живот самогоном, царь застонал. Тут же приоткрылась дверь, и кто-то из царедворцев нетерпеливо просунул в проём голову.
        — Век!  — неожиданно по-немецки закричал «дохтур», и дверь тут же захлопнулась.
        Уже с помощью англичанина, потому что пришлось приподнимать тело, Никита наложил царю повязку. Эх, клеевую бы повязочку, как проще было бы!
        — Всё!  — устало выдохнул Никита.
        Царь уже приходил в себя и мутным взором обвёл комнату.
        Никита подошёл к изголовью.
        — Всё, Алексей Михайлович! Сейчас перенесём тебя на кровать — и можно отдыхать.
        Никита распахнул дверь:
        — Помогите государя на постель перенести.
        — Жив Алексей Михайлович-то?
        За головами бояр Никита увидел бледное лицо Елагина и кивнул ему. Вид у того сразу переменился.
        Бояре ввалились в дверь, протискиваясь и отталкивая друг друга.
        — Хватит четверых! Остальным выйти, царю свежий воздух нужен.
        Государя подняли шесть человек, и на руках он буквально поплыл по воздуху, очутившись на постели.
        «Дохтур» обтёр лицо царя, проявляя заботу. «Лучше бы ты раньше заботу проявлял, когда царю плохо стало»,  — подумал Никита.
        Бояре вышли, заголосили за дверью, и кто-то закричал даже:
        — Жив государь, обошлось лихо!
        На него тут же прицыкнули:
        — Тихо! Государь почивает!
        «Дохтур» подошёл к лотку с удалённым аппендиксом, поглядел внимательно, ткнул пальцем.
        Никита тут же заметил:
        — За царём уход и пригляд нужен. Я три дня буду тут безотлучно. Ты будешь помогать.
        — Да, конечно. В чём моя помощь нужна?
        — Инструменты от крови отмой, и матрас пусть принесут — я тут спать буду.
        — Так не принято,  — опешил «дохтур»,  — при царе постельничий быть должен.
        — Пусть будет,  — кивнул Никита.  — А если государю плохо станет, постельничий помогать будет?
        «Дохтур» окончательно растерялся — раньше таких ситуаций во дворце не было.
        Англичанин ушёл, собрав инструменты,  — хоть какая-то помощь будет. После операции спесь с него слетела, как шелуха.
        Никита подошёл к Алексею Михайловичу, посчитал пульс, потрогал лоб — не температурит ли?
        Царь открыл глаза. Взгляд его стал уже осмысленным, не таким, как сразу после наркоза.
        — Где я?
        Конечно, вокруг не привычные стены и обстановка Теремного дворца, который остался в Кремле.
        — В Вязьме ты, государь. А я не апостол Пётр, а лекарь. Операция прошла успешно, теперь выздоравливать надо.
        Алексей Михайлович помолчал, собираясь с силами и мыслями, и вдруг выдал поговорку, которая Никиту удивила:
        — Есть две самые тяжёлые на свете вещи — выхаживать старых родителей и Богу молиться.
        Сказав такую длинную в его состоянии речь, царь прикрыл глаза и ровно задышал.
        Никита распахнул окно. Воздух в комнате был насыщен запахами эфира, крови. Он прикрыл царя одеялом под самый подбородок — не хватало только, чтобы высокородный пациент простудился.
        За окном по зимнему времени рано начало темнеть. Никита закрыл окно — в комнате было свежо.
        Двое холопов принесли топчан с матрасом и подушкой.
        Вернулся англичанин с вымытыми инструментами. Никита пересчитал их и уложил в кофр.
        От «дохтура» пересчёт инструментов не укрылся.
        — Неужели ты меня в краже инструментов подозреваешь?  — возмутился он.
        — Тихо! Царь почивает. А неужели ты инструменты не считаешь?
        — А зачем?  — удивился англичанин.
        — Пойдем, выйдем — поговорим.
        Состояние царя не внушало Никите опасения, и полчаса вполне возможно было передохнуть. Тем более что Никите хотелось есть и в туалет.
        Первым делом он посетил отхожее место. Потом спросил «дохтура» насчёт обеда.
        — Святая Мария! Ты же голоден! Прости, я должен был позаботиться…
        Никиту отвели в небольшую трапезную для обслуги, и он поел. Англичанин же сидел напротив и прихлёбывал чай.
        Насытившись, Никита продолжил:
        — Любой лекарь, особенно при полостных операциях, должен знать, сколько и какого у него инструмента. Причем как до операции, так и после. И считается обычно, когда основной этап позади и осталось только наложить швы.
        — Это чтобы инструмент в брюшной полости не забыть?  — догадался Самюэль — так звали «дохтура».
        — Именно! Неужели у вас в Британии не так?
        — У нас полостные операции — большая редкость, пациенты не выдерживают боли. А скажи, Никита,  — тебя ведь Никита звать? Я слышал, когда князь так называл тебя. Зачем ты руки спиртом мажешь и живот больному протираешь?
        — Чтобы нагноения не было.
        — На вату, что царю на лицо клал, что ты капал? Я полагаю — какую-то чудодейственную смесь, от которой человек чувств лишается?
        — Догадлив, сэр,  — усмехнулся Никита.
        — Я пока ещё не сэр. Кто изобрёл такую смесь и где её приобрести можно?
        И Никита решил не мелочиться. Правда, эфир изобрёл не он, но сейчас, на просторах Руси, да что там — целого мира — он единственный, кто применяет эфирный наркоз.
        — Я изобрёл, у меня приобрести можно. Но с собой его у меня уже нет, я использовал последний запас. А дома, в Москве вполне могу продать.
        Никита не собирался одаривать конкурента эфиром — пусть платит, и причём втридорога. И не потому что он, Никита, жадина — просто всё, о чём иностранцы узнают, они потом широко используют сами и продают везде, где только можно. Сколько изобретений, совершённых русскими, не внедрили свои? По лености, косности и недоумию эти изобретения попали потом в иноземные руки и вернулись назад уже в красивой упаковочке и по запредельной цене?
        — И сколько стоит?
        — Чего?
        — Ну — зелье.
        — А смотря сколько купишь.
        Самюэль поёрзал, в глазах его загорелся огонёк. Он почуял, что на своей родине он может сделать состояние. Хотя он и так получал от государя вполне приличное жалованье, однако решил, что такой случай упускать нельзя, это шанс, который выпадает один раз в жизни. Русский просто не понял, что совершил. Ну варвар, что с него взять? Хотя мозги есть, и руки умелые.
        Англичанин наклонился к уху Никиты:
        — Продай секрет зелья!
        — Могу, только стоить он будет дорого.
        — Мы же лекари, коллеги!  — упрекнул его Самюэль.
        Ну да, теперь он это словечко латинское «коллеги» вспомнил.
        — Ну как хочешь, но задаром не отдам.
        На лице «дохтура» отразилось разочарование.
        Никита встал.
        — Надо государя проведать.
        — Да, конечно! Наше служение в том и состоит…
        Не дослушав, Никита вышел. Ни фига он этому хлыщу за просто так не отдаст. «Дохтур» и так дурака валял при царе, делал кровопускания за немалые деньги. Хочет эфира — он получит его, но за изрядную мзду. Ведь за державу обидно! Как там в мультике про пластилиновую ворону? «Ой, как я это богатство люблю и уважаю!»
        Деньги Никита не то чтобы любил, но они позволяли ему чувствовать себя свободно и независимо. А Самюэль, получив секрет изготовления эфира за серьёзные деньги, только уважать Никиту будет. Получив же секрет задаром, он будет только презирать Никиту в душе — дураки эти русские, простаки…
        Никита прошёл в покои царя. Стрельцы у входа глянули на него равнодушно и не сделали даже попытки остановить.
        Дверь он прикрыл тихо, но, видимо от колебания воздуха, царь проснулся. Выглядел он уже явно лучше, чем до операции или сразу после неё.
        — Сам не помер, Господь не позволил — так голодом решили уморить?  — этими словами он встретил Никиту.
        — Кому на роду написано утонуть, тот в огне не сгорит,  — отшутился Никита.  — Как самочувствие, Алексей Михайлович?
        — Хм, побаливает, только не так сильно. И не называй меня Алексеем Михайловичем! Я государь всё-таки, а Алексей Михайлович — это для домашних больше.
        — Хорошо, государь! Прости! А боль полностью через седмицу уйдёт. Но обещаю — с каждым днём всё меньше будет.
        — Тебе ведь Никитой звать? Елагин вроде так называл.
        — Я и есть Никита-лекарь.
        — Русский?
        — Из Владимира.
        — А заморского «дохтура» уел, за пояс заткнул. Не знал я о тебе — к себе во дворец взял бы.
        — Не больно-то и хотелось…
        — Да?  — удивился царь.  — Все к престолу поближе рвутся, а ты не хочешь?
        — «Минуй нас пуще всех печалей и царский гнев и царская любовь»,  — слегка переделанными словами поэта ответил Никита.
        — Да ты философ прямо. Знаешь, что это слово обозначает?
        — Ведомо.
        — Пить охота.
        — Губы и язык помочить можно сегодня, а завтра уж и попить немного.
        — Так чего стоишь, давай!
        Никита намочил чистую тряпицу водой и дал царю. Тот почмокал, как ребёнок, и жалобно посмотрел на Никиту:
        — Ещё хочу.
        — Немного погодя.
        — Странно…
        — Что?
        — Я государь всея Руси, а у простого лекаря воды выпросить не могу. Меж тем в подвале Теремного дворца бочки с вином стоят, пиво свежее.
        — О твоём здоровье, государь, пекусь. Разве мне воды жалко?
        — Пошутковал я. А где ты так лихо животы резать научился?
        — Судьба по разным странам носила: в Италии был, в Персии. Понемногу отовсюду.
        — Ты гляди, какой самородок в державе моей! Погоди-ка! Не ты ли Елагина в шахматы научил играть?
        — Я, государь.
        — То-то я и гляжу: не умел ведь совсем, а потом вдруг заиграл — да как! Вроде опыт у него. Я подивился, да только он отмалчивался. Да ты сядь, дозволяю.
        Никита с облегчением присел на кресло. Похоже, в нём и царь сиживал. Не трон, конечно, но всё же…
        — А ещё во что играть умеешь? Только про кости и карты молчи — бесовское. В шахматы думать надо, для ума игра полезная.
        — В нарды умею, государь.
        Больше ни во что играть Никита не умел.
        — Когда выздоровею, на ноги встану — научишь?
        — Обязательно — если вспомнишь и позовёшь.
        — Времени нет, дела всё,  — вдруг пожаловался царь.  — На бок-то повернуться можно? А то всю спину отлежал.
        — На левый бок можно, я помогу.
        Никита помог царю повернуться.
        — И спинку мне одеяльцем прикрой.
        Никита и это выполнил.
        — Сядь напротив, чтобы я тебя видел.
        Никита передвинул кресло, сел.
        — Ты православный ли?
        Лекарь достал из-за пазухи крестик на цепочке, показал.
        — Что-то я не видел, чтобы ты крестился, когда входишь.
        — Может, и не перекрестился случайно. О тебе, государь, все мысли, о здоровье твоём.
        — Устал, поди?
        — Не без этого.
        — Ночью отоспишься.
        — Я тут буду, в комнате, вздремну вполглаза. Мало ли чего…
        — Хм, похвально! Как нянька у колыбели с младенцем.
        Царь согнул правую ногу и подтянул её к животу — так боль поменьше была. Смежив веки, он уснул.
        Никита лёг на топчан, не раздеваясь.
        Почти неслышно вошёл постельничий, заменил свечи, посмотрел на Никиту неодобрительно, но, не сказав ни слова, вышел.
        Не всем царедворцам пришлось по душе, что незнакомый при дворе человек так внезапно и быстро приблизился к государю. Так и врагов нажить можно, и, скорее всего, один недруг уже появился — Самюэль. Сомнительно, что ему понравилось быть на вторых ролях при операции. Он считался светилом заморским, которому государь доверял своё бренное тело, а как вылезла серьёзная болячка, оказался несостоятельным. Кому понравится?
        Но Никите на неприязнь англичанина было плевать. Не вмешайся он, даже слегка запоздало — скоро отпевать бы царя пришлось. Не хотелось громких слов, но получалось, что он, Никита, сохранил жизнь царю и стабильность в государстве. Дети у царя ещё малы, и неизвестно, кто пришёл бы к власти. А желающих порулить нашлось бы много, драка была бы — точно. Кто тут, к примеру, в цари крайний? Никого? Так я первым буду! И за мной прошу не занимать!
        Никита время от времени задрёмывал, но при каждом стоне или просто движении государя сразу приходил в себя, прислушиваясь к дыханию Алексея Михайловича. Несколько раз он вставал, щупал пульс и проверял — не температурит ли царь? Вроде рану операционную сушёным мхом присыпал, а всё же боязно.
        Уже под утро государь сказал:
        — Да отойди ты от меня, только спать мешаешь.
        И Никита провалился в сон — глубокий, без сновидений.
        Проснулся он от шёпота. Открыв глаза, увидел — возле постели государя стоял Самюэль.
        — Пусть поспит. Он всю ночь за мной бдил, не железный. Вот проснётся — сам решит, сколько мне выпить можно.
        — Да я не сплю уже, государь. Выпей несколько глотков, лучше — бульона куриного.
        — А можно?
        — Полкружечки.
        — Это мы мигом…
        Самюэль пару раз хлопнул в ладоши, и тут же в приоткрытой двери показалась голова постельничего.
        — Государю — куриный бульон.
        Вскоре принесли горячий бульон.
        — Пусть остынет немного, горячий нельзя.
        — В каждом воздержании смысл есть. Раньше я посты соблюдал — Великий и малые, но всё равно вкушал дозволенную пищу. А как второй день не евши, и в голове просветление. Я молился утром, как проснулся. Вставать нельзя, так я лёжа. Полагаю — Господь простит.
        Когда бульон остыл немного, Самюэль напоил царя. Пусть его, хоть какая-то польза. Должен же он деньги отрабатывать. В ночь не пришёл, побоялся. Случись осложнение — не справится. А коли Никита один при царе — с него и спрос. Поправится царь, встанет на ноги — так вроде оба старались, англичанин ведь тоже на операции был. А помрёт — Никита виновен, живот взрезал. При любом исходе позиция беспроигрышная.
        Только Никита не политик, ему дворцовые игры по барабану. Ему своё дело свершить надобно, чтобы царь и дальше править мог. Не самый плохой ведь государь на Руси, не Иван Грозный.
        За дверью уже звучали голоса, и среди них Никита узнал голос Елагина. С утра примчался, переживал — и за жизнь царскую, и за свою судьбу.
        Никита вышел за дверь и немного опешил — в коридоре было полно князей да бояр.
        — Ну как?
        К нему сразу пробился Елагин, рядом — Ордын-Нащокин; за ним другие тянутся послушать. Сразу настала тишина, муха пролетит — слышно будет.
        — Царь на поправку пошёл: Даст Бог — через три дня своими ногами ходить будет,  — сказал Никита.
        Все дружно выдохнули. Когда лекарь говорил — не дышали, боялись словцо пропустить. Так же дружно все перекрестились.
        — Слава Господу, жив государь!
        Конечно, ежели другой государь будет, многие постов своих лишатся, поскольку новый царь своих приблизит. А присутствующим этого сильно не хотелось.
        — Государю покой надобен, прошу соблюдать тишину. В полдень и вечером я обязательно скажу, как состояние здоровья самодержца. В одном могу заверить — жизни царя больше ничего не угрожает.
        Радостный вздох собравшихся был ему ответом. По коридору и лестнице бояре потянулись на первый этаж. В Теремном дворце так близко к опочивальне многих из них бы не пустили. А тут условия походные, попроще.
        Елагин ухватил Никиту за локоть и шепнул на ухо:
        — Всё обошлось?
        Никита кивнул.
        — Молодец, я знал, что ты не подведёшь!
        В глазах Елагина зажёгся ликующий огонёк. Кто, как не он привёл Никиту к Нащокину? Стало быть, он и есть главный спаситель государя. И Нащокин тоже. Ведь Нащокин о Никите с государём говорил, так что милости царские стороной их обойти не должны. Оба ушли успокоенные и довольные.
        Никита и Самюэль теперь дежурили в царской опочивальне по очереди, часа по три. Никита в соседней комнате отоспаться сумел, а то голова совсем чумная была. Он наелся в трапезной, подышал на улице свежим воздухом, постоял на крыльце, прищурясь — в глаза било яркое солнце, слепил снег.
        Прошло три дня. Царю варили жиденькую пищу, протёртый супчик, и государь на глазах оживал. Румянца на щеках ещё не было, но в кровати он уже сидел. Конечно, рукой за место операции держался, кашлять и резко поворачиваться опасался. Но глаза были живые, и говорил он бодро. А потом и к боярам вышел, как Никита и обещал.
        Встретили его восторженным рёвом. Всем царедворцам хотелось посмотреть на государя лично, убедиться, что не врут лекари, что жив царь. Стало быть — все при своих местах, и жизнь продолжается.
        Никита, убедившись, что угроза жизни миновала, спал в соседней комнате.
        Через неделю после операции он снял государю швы. Царь наклонил голову, посмотрел на поджившую рану.
        — И через такой маленький разрез ты руками в живот залез?
        — Да, государь.
        — Чудны дела твои, Господи!
        Он снял с пальца перстень-печатку и протянул его Никите:
        — Носи, достоин! С этим перстнем тебя ко мне всегда пропустят.
        — Спасибо, государь,  — Никита поклонился.
        — Не могу ответить тем же,  — развёл руками царь.  — Всё-таки я самодержец, а ты — подданный мой.
        Никита надел перстень на безымянный палец левой руки. Перстень был слегка великоват и ёрзал на пальце — так ведь к ювелиру можно сходить, по размеру подогнать, зато подарок царский в прямом и переносном смысле.
        Пару минут Никита внимательно разглядывал подарок. Рисунок затейливый, похож на Георгия-Победоносца, и небольшой бриллиант.
        — Всё, государь, я свою работу сделал. Прощай!
        — Как же «прощай»? А кто обещал научить меня играть в эти… название запамятовал…
        — Нарды,  — подсказал ему Никита.  — Только в Вязьме игры нет. Доску сделать надо, шашки. Это теперь до Москвы подождать надо.
        Царь вздохнул:
        — Не скоро ещё в Москву ехать.
        — А что так?
        — Язва моровая в первопрестольной. Боюсь воинство и бояр туда везти, заболеют. Мрёт народ.
        Никиту обдало холодом. Слухи об эпидемии бродили, но неясные. А тут сам государь сказал, значит — верно, не врут. Душу охватила тревога — как там Любава?
        Лекарь вернулся к своим обязанностям, а царь выздоровел и уже появлялся на людях.
        Меж тем из Москвы доходили слухи один страшнее другого. Что вроде уже сотни, если не тысячи умерли, что в городе голод и паника. Никита не знал — верить ли слухам? И никаких способов узнать правду. Ведь и письмо не отправишь — если только с оказией. Так ведь и не ехал никто в Москву, боялись. Да и не пускали туда.
        И только два месяца спустя, когда царь получил обнадёживающие известия, они выехали в Москву. Царский поезд — как называли его обоз — растянулся едва ли не на версту, а за ним царедворцы, бояре да князья, и каждый со своим обозом. Колонна санная вытянулась — ни начала не видно, ни конца. И то сказать — одних князей не перечесть: Борис и Иван Морозовы, Илья Милославский, Никита Романов, Борис Репнин, Бутурлин, Хованский, Гаврила Пушкин, князья Долгоруков, Львов, Хитрово, Стрешнев, Ртищев — да всех и не перечесть. Весь цвет дворянства.
        За неделю добрались до первопрестольной. Как только сани остановились у хором Елагина, Никита едва ли не бегом кинулся к дому Пантелеевых. Последние метры перед переулком уже бежал. Холодный воздух обжигал горло, выдавливал из глаз слёзы.
        Свернув в переулок, он резко остановился и застыл на месте, поражённый увиденным: дома не было. Были стены, обуглившиеся от пожара, была провалившаяся внутрь крыша… Пахло горелым.
        От чувства беды сжалось сердце, как будто кто-то ухватил его холодной когтистой лапой. Никита уселся в сугроб, зачерпнул в ладонь снега, вытер лицо. Что делать, где искать Любаву? Жива ли?
        Он поднялся и подошёл к бывшему дому. Забор вокруг сгорел, только головёшки из-под снега чёрные торчали. Никита заглянул в пустой дверной проём — выгорело всё дотла.
        Потрясённый, он побрёл к церкви, куда ходил раньше. На паперти знакомый нищий кутался в лохмотья. Увидев Никиту, он узнал его и отвернулся, но тот сунул ему в руку монетку:
        — Говори!
        — Беда в город пришла, парень. Почитай, в самом начале мора сначала купчиха умерла, а за ней и Любава. Она ведь на сносях была… Дом сожгли сразу. Туда не ходит никто, боятся. В каждом квартале, на каждой улице не по одной семье погибло, не один дом сгорел.
        — Почему мои?  — тупо спросил Никита. Ответа он не ждал, да и что нищий ему мог сказать? Даже могилы нет, поклониться некому и негде.
        Никита не помнил, как он добрёл до княжеского дома и прошёл в свою комнату. На постель лёг прямо в полушубке. Он ничего не хотел делать, никого не хотел видеть — полная апатия!
        В дверь постучала прислуга.
        — Никита, князь к столу просит, ужинать.
        Никита лежал молча. Он и князя видеть не хотел. Это ведь он его с собой на войну взял. А остался бы Никита здесь, в Москве, может — и помог бы как-то, спас. Хотя кто его знает? Он ведь даже не представляет, что это такое — «моровая язва». От подобных болезней и при современном ему лечении смертность очень высокая. А уж при нынешнем уровне медицины — если её можно медициной назвать — и вовсе лотерея, случай.
        Он не спал всю ночь, мучился, изводил себя укорами. Они здесь умирали, его женщины, а он там, под Смоленском, помощь незнакомым людям оказывал. Как-то несправедливо это. И вроде не грешен он перед Богом и людьми, а наказан.
        Он метался по своей комнатушке, не зная, как жить дальше. Сразу опостылело всё, даже любимая хирургия. Были у него раньше женщины, нравились — даже гражданским браком жил, как с Венерой. Но не везло ему, не мог он работу поделить с женщиной, всегда медицину любил больше, чем женщину. Наверное, они это чувствовали и уходили. Тут же влюбился в первый раз, и так сильно — ну как мальчишка. И вновь работа встала между ним и Любавой, и ничего уже не вернуть, ничего не исправить. Невозможно прощения попросить, даже на коленях не вымолить — нет больше Любавы. Как жестока судьба, что подарила ему только одну ночь — и то не всю — на ласки любимой.
        Никита подошёл к шкафу, вытащил кувшин с переваром, налил полную кружку и выпил как воду, не почувствовав вкуса. Усевшись на постель, он разрыдался. Над своей ли судьбой, над преждевременной смертью Любавы — кто знает?



        Глава 8
        МОНАСТЫРЬ

        Он очнулся поздно. Через слюдяное оконце в глаза бил яркий свет. Сразу вспомнил вчерашнее, и стало муторно. Он скинул полушубок — ведь так и спал в нём, забывшись пьяным сном. Тело было липким от испарины. В баню бы сейчас.
        В дверь постучали.
        — Войди.
        Вошёл холоп.
        — Баня истопилась, Семён Афанасьевич зовёт компанию составить.
        — Скажи — буду.
        Баня сейчас в самый раз, давно по-человечески не мылся.
        Никита залез в сундук, но смены чистого белья не было. И кофра с инструментами тоже нет. Ба! Да он же всё на санях оставил, когда приехал вчера, к Любаве помчался.
        Никита спустился на первый этаж, умылся, в людской спросил:
        — Где мои вещи?
        — Да вон в углу стоят.
        Никита отнёс кофр и узел в свою комнату, взял чистое исподнее и отправился в баню.
        Баня занимала целое небольшое здание: предбанник, мыльня, парилка, трапезная — после бани пива попить можно, поговорить задушевно.
        Князь уже в парной был, и банщик Гаврила охаживал его вениками.
        Никита обмылся в мыльне горячей водой, намылился щёлоком, докрасна натёрся мочалкой, облился водой, и только потом уж отправился в парную. Лёг на нижнюю полку. На верхнюю не ложился — вытерпеть жар не мог.
        Сверху свесился князь, ухмыльнулся:
        — Ты что вчера на ужин не пришёл?
        — Настроения не было.
        — Вот те на! А как же молодая? Или рога наставила?
        — Нет больше ни молодой, ни старой. Умерли обе от моровой язвы, а дом сожгли.
        — Как?  — Елагин от удивления едва не свалился с полки.  — И опять я последним узнаю… О свадьбе не сказал, о несчастье — тоже.
        — Не успел, сам вчера по приезде узнал. И то случайно, от нищего на паперти.
        У князя пропало желание париться. Он слез с полки, лицо было расстроенным.
        — Да как же это?
        Никита лишь пожал плечами — он бы и сам хотел знать.
        — Идём, обмоемся.
        Ополоснувшись от пота, они вышли в предбанник. Там холопы уже полотенца да простыни приготовили, причём лежали они на тёплой трубе. Вытершись, Никита и князь завернулись в простыни.
        Князь направился в трапезную, ведя Никиту за руку. Там уже был накрыт стол — закуски, пиво.
        — Помянуть по-христиански надо, но не пивом же. Эй, кто там? Гаврила!
        — Ту точки я!
        — Пусть с поварни горячие закуски принесут и перевара.
        — После бани — перевар?  — удивился Гаврила.
        — Делай, что велено.
        Вскоре на столе появилась жареная курица, исходя соком и запахом, Гаврила поставил кувшин с переваром. Князь сам, по праву хозяина, разлил самогон по кружкам.
        — Ну давай за души безвременно ушедших — пусть в рай попадут. Могилы-то нет?
        — Их с домом сожгли.
        Не чокаясь, они выпили. Никите перевар показался крепким — а ведь вчера пил, как воду. Они заели самогон пирожками, съели курицу.
        — И ведь не скажешь даже «Пусть земля будет им пухом», коли могилы нет. Отпеть бы их надо, священника к сгоревшему дому пригласить.
        Чёрт! Никита чуть не поперхнулся. Как же он сам не догадался?
        — Завтра сделаю.
        — Давай ещё по одной…
        К вечеру напились оба.
        Очнулся Никита уже в своей комнате. Он и не помнил — сам добрался или слуги привели. Лежал в чистом исподнем на своей постели, и солнце снова било в окно.
        Припомнив вчерашний разговор с князем, он вскочил, оделся и заторопился в церковь. Заказал поминовение усопших, поскольку панихиду проводить священник отказался — слишком много времени со дня смерти прошло.
        Помахивая кадилом, священник походил вокруг сгоревшего дома, почитал псалмы. И так тоскливо стало Никите!
        Он вернулся в свою комнату, выпил, и вроде полегчало. Выпил ещё, не закусывая — нечем было… и вошёл в запой, чего с ним не было никогда.
        Неделю он пил почти беспробудно. Осунулся, похудел. А потом ночью появилось видение: фигура в белом, зыбкая, туманная.
        Никита замахал руками:
        — Всё, допился до «белочки»! Пора бросать!
        Но фигура стала более отчётливой, и он узнал в ней свою Любаву.
        — Не пей вина из чужих рук,  — только и услышал.
        Он рванулся к ней, думая, что она о себе что-нибудь скажет. Ан — нет, истаяла в воздухе.
        Ошарашенный Никита уселся на постель и рукавом вытер разом вспотевший лоб. К чему она появилась, о вине предупредила?
        Едва дотянув до утра, посмотрел на себя в зеркало. Господи, неужели это он? Обтянутый кожей череп, свалявшиеся на голове волосы, неопрятная бородка. Как низко и быстро он опустился!
        Кое-как он расчесал волосы на голове, оправил бороду. Потом пошёл к цирюльнику — был в княжеском доме такой холоп. Постриг волосы на голове, бороду подправил. Потом пошёл в баню.
        Гаврила уже был там, хлопотал.
        — Никита, для парной жара нет, а обмыться можно, горячая вода в котле есть.
        — Мне помыться.
        Он яростно тёрся мочалкой, чувствуя, что всё равно от него пахнет перегаром. Было стойкое ощущение, что перевар сочится изо всех пор кожи. Тьфу!
        Он обтёрся и направился в трапезную. Есть хотелось — дальше некуда, ведь он неделю только пил и ничего не ел, желудок к спине прилип.
        Несмотря на жестокий голод, он заставил себя не есть много, чтобы с голодухи заворот кишок не получить. Но и после лёгкого завтрака Никита почувствовал себя лучше, бодрее.
        Пока шёл по коридору к себе, ловил взгляды княжеской челяди. Нехорошо на него смотрели, жалостливо — как на больного.
        Нет, с пьянкой пора завязывать, сгореть можно очень быстро.
        Он надел полушубок, нахлобучил на голову заячий треух и направился в лекарню.
        Иван и Наталья встретили его радостно:
        — Заждались мы тебя, Никита. Сказывали — давно уже вернулся, а всё не идёшь!
        — Приболел,  — коротко ответил Никита.
        — А тут болящие осаждают. А вчера и вовсе иноземец приходил, тобой интересовался.
        — Каков из себя?
        Иван в точности описал англичанина Самюэля.
        — «Дохтур» это английский был. Не застал — ну и ладно.
        — Так он всю лекарню обошёл. Только без тебя я не дал ему везде лазить. Чего вынюхивать?
        — Правильно, молодец. Как с деньгами?
        — С деньгами никак — нет их!
        — Сколько я задолжал — жалованья, на хозяйственные расходы?
        — Рубль почти. Зимой много денег на дрова ушло, холодно.
        — Вот тебе два рубля: рубль долга, а остальное — на нужды. Перевар купить надо — эфир делать.
        — Так готово всё. Что же мы, сложа руки сидели?
        — Вдвойне молодцы. Будет кто спрашивать — пусть приходит завтра с утра. Начинаю работать.
        — Славно! А то мы уж соскучились по работе. Так, по мелочам помощь оказывали — гнойнички, мозоли, перевязки.
        Никита пошёл по городу. Давно он в первопрестольной не был, с мая — десять месяцев.
        Сгоревших домов было много, видно — серьёзно эпидемия бушевала. Не хотелось ему о грустном вспоминать, но оно само о себе напоминало.
        Народу на улицах поубавилось, грязи побольше стало. И всё же Москва жила: вовсю шумели торги, пьяницы куролесили у трактиров, играли в снежки и катались на санках ребятишки.
        Никита неделю не выходил на свежий воздух, и потому нагулялся, находился вволю — дух из себя переварный выгнал. Вернувшись в княжеские хоромы, он сразу направился в трапезную. Там его уже ждал князь.
        — Ну слава Богу — отошёл. Садись, отобедаем.
        Стол, как всегда, ломился от еды.
        Никита набросился на кушанья, как голодный волк.
        — Может, пива свежего?  — предложил князь.
        — Не, от одного запаха воротит,  — признался Никита.
        — Оно и правильно, при твоей работе голову надо свежую иметь. Да чтобы руки не тряслись.
        Князь сегодня был весел.
        — У царя я сегодня был, не скрою — обласкал, спрашивал, чего надобно. А в конце — про тебя: как поживает, мол, лекарь? Полагаю, царь виды на тебя имеет.
        — Не понял.
        — Думаю, к себе приблизить хочет. Главным придворным лекарем сделать — слухи такие ходят.
        — Не хочу я, говорил уже об этом государю.
        — Счастья своего не понимаешь. При царе быть — почётно, денежно. Завидовать будут.
        — Мне зачем?
        — Ай! Не понял!
        — Что выросло — то выросло, не переделать.
        — Подумай, царь дважды предлагать не будет.
        — Коли заболеет государь, так помогу. А каждый день во дворце болтаться без дела — увольте. Мне практика нужна.
        — Твоё дело, принуждать не буду. Да ты рыбки копчёной откушай, чудо как хороша.
        Рыбка и в самом деле была вкусной, так и таяла во рту.
        Никита поднялся из-за стола сытым, каким давно себя не чувствовал.
        С утра он направился на работу, в лекарню. Там уже толпился народ. Бояре и прочий люд, увидев, что сам царь Никите доверился, домочадцев своих привезли. С утра и до позднего вечера Никита работал не покладая рук.
        Наконец пациенты закончились. Он уже переоделся, собираясь домой, как увидел — в двери возник старый знакомец, англичанин Самюэль. Он улыбался Никите, как другу, но в глазах не таял холодок.
        — Как русские говорят — гора с горой не сходятся… Рад видеть тебя. Обещание твоё помню — насчёт зелья.
        — Зелье это «эфир» называется.
        — Эфир? С латыни — нечто неосязаемое, лёгкое, как воздух.
        — Во-во, в самую точку.
        Никита залез в шкаф и достал оттуда склянку.
        — Дарю.
        — А как пользоваться?
        — Кладёшь на лицо ватную маску и капаешь пятьдесят капель. Пациент вдыхает эфир и впадает в глубокий сон — даже боли не чувствует. Только переборщить нельзя. И даже при точной дозировке при выходе из наркоза могут быть тошнота, замутнённое сознание. И горюч чрезвычайно! Не дай бог пролить его на огонь — не потушишь!
        — За подарок спасибо, видел я зелье в действии. Но я не за этим пришёл.
        — Да?  — удивился Никита.  — По-моему, других обещаний я не давал.
        — Секрет у тебя купить хочу. Подарок хорош, слов нет — но ведь он кончится. Ты, как лекарь, меня понять должен. Я хочу им обладать — для пользы дела.
        — Зная секрет, ты в своей стране обогатишься немерено. Можно его изготавливать и другим «дохтурам» продавать, а коли желание будет — и секрет изготовления продать.
        — Выгоднее готовым эфиром торговать,  — лицо Самюэля выражало теперь крайнюю заинтересованность, глаза алчно сверкали.
        — Дёшево не продам,  — заявил Никита. Уж он-то знал, что эфир хорош, пользоваться им будут долго — пока не перейдут на эндотрахеальные наркозы с флюотаном и прочей современной химией.
        — Два золотых шиллинга даю!  — заявил Самюэль.
        — Двадцать, и ни пенсом меньше,  — упорствовал Никита.
        — Двадцать? Это много, очень много! Дорого!
        — Ты за него тысячи получишь, а двадцать отдать не хочешь.
        Самюэль задумался — он хорошо знал, что деньги свои вернёт с лихвой.
        — Пойдём в хорошую трапезную, посидим, поговорим,  — предложил англичанин.
        — Согласен, я не обедал сегодня.
        Они прошли в харчевню неподалёку — Никита иногда там бывал. Кормили в ней вполне вкусно и недорого. Англичанин заказал себе отварную рыбу, а Никите жареную курицу и гречневую кашу. Самюэль попросил ещё кувшин фряжского вина.
        Они с аппетитом поели, и Самюэль стал торговаться:
        — Всё-таки сумма очень велика — даже неслыханно! За такие деньги можно в городе целый квартал купить, а может — и два.
        — Ты хочешь секрет изготовления эфира? Я назвал свою цену. Не готов платить — выдумай зелье лучше.
        На Руси для некоторого обезболивания использовался отвар корня мандрагоры, дурман-травы, мака. Скорее всего — и в Британии применялись их аналоги. Но у трав очень трудно рассчитать дозировку, как говорят у медиков — оттитровать. Кроме того, травы, как обезболивающие, слабы, а добавишь дозу — пациент долго не выйдет из наркоза или получит осложнения, и Самюэль это прекрасно знал.
        Эфир был изобретён ещё в XIII веке, но почти неизвестен в медицинских кругах, и широко применять его стали только в начале девятнадцатого века.
        — Я всё-таки «дохтур», как говорят на Руси, а у нас — медикус. Не моё дело выдумывать зелье. Положа руку на сердце — ведь не ты изобрёл эфир.
        — А хоть бы и так. Но сейчас только я один владею секретом его изготовления.
        Они говорили долго, спорили. Самюэль пытался сбить цену, Никита упорствовал. Если бы на месте Самюэля был русский, Никита отдал бы технологию изготовления эфира бесплатно. Англичанин же хотел получить секрет задаром и у себя в Британии озолотиться.
        Обе стороны устали, приведя уже все возможные доводы.
        — Я вижу, что ты не уступишь. Давай выпьем вина,  — предложил англичанин.  — Так и быть, я возьму деньги в долг, но завтра приду к тебе в лекарню, и ты сам покажешь мне, что и как делать.
        — Согласен — как только получу деньги.
        Самюэль разлил вино по кружкам.
        — За сделку!  — провозгласил тост «дохтур».
        Никита уже было поднял кружку, как вспомнил слова привидения. Как там сказала Любава? «Не пей вина из чужих рук?» Неужели имелся в виду этот случай?
        Никита поставил кружку и закашлялся — сымитировать сильный приступ кашля ему, доктору, не составило труда. Сиплым голосом он прошептал:
        — Быстро воды!
        Самюэль, встав, бодро направился к трактирщику, и в эту секунду Никита мгновенно поменял местами кружки. Если англичанин незаметно и подсыпал отраву, то ему в кружку, а не в кувшин.
        Самюэль скоро вернулся, неся воду.
        Никита жадно схватил кружку с водой и сделал пару глотков. Потом вытер выступившие от кашля слёзы.
        — Простыл, извини. Так на чём мы остановились?
        — Я тост сказал — за сделку!
        — Точно,  — подхватил Никита,  — выпьем за сделку!
        Никита поднёс кружку ко рту, сделал несколько глотков. Приятное вино, никакого необычного привкуса. Англичанин пригубил свою кружку, сделав пару глотков.
        Никита незаметно для «дохтура» присмотрелся к руке, в которой он держал кружку.
        На правой руке Самюэля был перстень с крупной печаткой. Под неё и порошок ядовитый спрятать можно, и подсыпать его незаметно. Неужели, стервец, отравить захотел? Не смог сбить цену и решил вовсе вывести Никиту из игры, устранить как конкурента? Но теперь он сам отведал своей отравы. Как говорится — не рой другому яму, сам в неё попадёшь.
        Никита уже наелся, да и время вечернее, за окном темно.
        — Устал я, отдохнуть хочу,  — заявил он.
        — Да-да, засиделись. Так во сколько мне завтра к тебе пожаловать? Раньше полудня я деньги не найду.
        — Значит — после полудня жду.
        От дверей трактира они разошлись в разные стороны.
        Никита шёл к себе и думал — не перестраховался ли он? Может — привиделась ему Любава в пьяном угаре?
        Однако англичанин не пришёл ни завтра, ни послезавтра. Как узнал потом Никита, «дохтур» тяжко заболел: слабость, кровавый понос, рвота открылась. Это потому, что вина он отхлебнул совсем немного. А выпей больше — помер бы в мучениях. Вот и не верь потом в привидения! Выручила, вовремя подсказала Любава. А англичанин «хорош», змея подколодная! Решил конкурента по-тихому убрать. За должность свою держится, потерять боится. А ведь может свинью подложить. Или царю в ушко нашепчет пакостей, или людей лихих подошлёт, наняв за деньги.
        Смерти Никита не боялся. Он её и видел не раз, и понимал, что все когда-то в землицу сырую лягут — ведь не Кащеи Бессмертные. Но быть мишенью нечистоплотного коллеги не хотел. Да и вообще после смерти Любавы ничто его в Москве не держало, а по некоторым улицам он вообще ходить перестал, чтобы ничего не напоминало о девушке. Как-то незаметно, не вдруг пришёл он к решению покинуть первопрестольную. И лекарню с налаженной работой бросить не жаль. Не радовала его больше Москва, потому как Любавы в ней нет и не будет.
        Однажды утром проснулся Никита с необычным решением — надо уйти в монастырь. Не получается у него с женщинами, не даёт ему судьба ни в том, ни в этом мире возможности создать семью, и стало быть — не для него мир плотский. Только решение серьёзное, посоветоваться бы с кем? Друзей близких нет. С Елагиным? Никита заведомо знал, что князь отговаривать его будет — кому охота лекаря терять?
        С решением он не торопился, прикидывал, взвешивал. Ведь был ещё вариант: просто уехать из Москвы в другой город — тот же Владимир или Нижний Новгород, Псков — да мало ли городов на Руси? Но почему-то не выходил из головы именно монастырь. И, как специально, народ шёл в лекарню, как лосось на нерест в речку — просто валом. Работы много, пообедать некогда. Забылся во сне — и снова за работу, без выходных. Наверное, отрешиться от мыслей хотел.
        Деньги так и сыпались в калиту, только радости они не приносили. Когда Любава жива была — и деньги позарез нужны были, только их не хватало. Теперь её нет, денег же полно. А куда и на кого их тратить? Ночью он спит, днём на работе, ест у князя, на торг не ходит. Только и расходов, что на жалованье персоналу, на травы да на дрова для печей.
        Но, видимо, от судьбы не убежишь. В один из дней к лекарне подкатил возок, из которого выбрался священник, и видимо — не из простых. Клобук на голове шёлком обтянут, на шее — золотой крест изрядных размеров, инок или простой насельник под руку его поддерживает.
        Священник в коридоре очередь занял, не желая лезть наперёд. Однако же пациенты, уважая сан, пропустили его вперёд.
        Священник вошёл, повернулся сначала к иконам в красном углу, осенил себя крестным знамением, поклон ликам Христа и Богородицы отбил. Потом к Никите повернулся:
        — Ты ли лекарь Никита будешь?
        — Он самый. Садись, святой отец. Что привело тебя ко мне?
        — Да что и всех — болезни. Наслышан я о тебе давно от мирян, теперь вот сам приехал. Замучили меня ноги! Службу иной раз с трудом до конца доведу.
        — А где служишь?
        — В храме Успенья Пресвятой Богородицы в Печатниках. Иосиф я.
        Никита припомнил — проходил он как-то мимо. Храм в самом центре города располагался, на Никольской улице, в Китай-городе. Рядом — пушкарская слобода, хоромы князей Вяземских — Петра и Бориса, князя Гаврилы Островского. Понятно теперь, почему священник таким лощёным выглядит, бородка маслом лампадным умащена, расчёсана.
        — Ну вот и познакомились. Показывай ноги, батюшка, будем смотреть твою болячку.
        С первого же взгляда Никите стало понятно — у священника подагра. Суставы больших пальцев ног деформированы, красные.
        — Свинину ешь ли?
        — Грешен.
        — Нельзя тебе свинину, батюшка. И ноги парь в солевом растворе. Ложку соли на две кружки горячей воды, в шайку наливай и держи в ней ноги с полчаса.
        — Так мясо совсем нельзя?
        — Почему? Свинину нельзя, забудь о ней до конца жизни. А курятину, говядину — не возбраняю.
        — И всё?
        — Пока да. Жду тебя через месяц. В свою очередь вопрос у меня. Хочу в монастырь уйти.
        — Ты же молод, ремесло у тебя чудное, людям страдания тяжёлые облегчаешь. Зачем от мира уходить?
        — Жена и тёща от моровой язвы умерли, пока я в смоленском походе был.
        — Слышал я, как ты государя спас. Господь тебя талантом наградил, чтобы через твои руки пользу людям приносить. Думаю — сгоряча ты, от отчаяния. Боль утраты и обида в тебе говорят, а не желание Господу жизнь посвятить.
        — Истинно говоришь.
        — В Москве от моровой язвы много народу померло, иные улицы совсем обезлюдели. Так что, всем уцелевшим — в монастырь? В Чудовом монастыре из ста восьмидесяти двух монахов шестнадцать в живых осталось, а в Вознесенском женском из девяноста монахинь — только тридцать восемь. Не миновала сия участь и клир. В монастырь идут, когда есть настоятельная потребность служению Богу отдать себя целиком. А ты не служить хочешь, а от мира укрыться.
        — Наверное, так.
        Никита был удивлён тем, как быстро смог разобраться в его душе доселе незнакомый ему человек.
        — И что ты мне посоветуешь?
        — Время лечит. Приходи ко мне в храм, поговорим, молитвы почитаем. Глядишь — душа и успокоится.
        Священник поднялся, поблагодарил Никиту, перекрестил его тремя перстами и, тяжко ступая, вышел.
        Несколько дней Никита размышлял над услышанным. Вспоминал каждое слово Иосифа, прикидывал — прав ли он? И через неделю, окончив приём, сразу направился в храм, благо — идти было не очень далеко.
        Долго беседовали они в небольшой комнате за алтарём. Никита ушёл успокоенным, а через неделю снова пошёл в храм. И как-то эти беседы вскоре вошли у него в привычку, раз в неделю он обязательно наведывался к Иосифу.
        Беседы приносили обоюдную пользу, священник узнавал много нового, даже заимствовал кое-что. И уже весной Иосиф спросил:
        — Успокоилась ли твоя душа, Никита?
        — Вроде бы, но всё равно иногда мысли о монастыре посещают.
        Иосиф хмыкнул:
        — Вот что, Никита, человечий сын. Есть у меня дальний родственник, настоятель Свято-Преображенского монастыря, что в Астрахани. Монастырь небольшой, шестьдесят иноков всего. Коли не передумал — напишу я настоятелю Михаилу письмо. Езжай, побудь послушником. Лето на носу, путешествовать сподручно будет. Постриг принять никто тебя принуждать не будет. Наложат послушание, будешь жить монашеской жизнью. Понравится, поймёшь, что твоё это — пострижёшься. А нет — вернёшься назад. Лекарню за собой оставь. Разрушать налаженное легко и просто, восстановить иногда невозможно. А так — будет, к чему вернуться.
        Никита горячо поблагодарил Иосифа — для лекаря это был шанс испытать себя.
        Иосиф улыбнулся:
        — Не благодари: тяжела монашеская жизнь, не все её выдержать могут. Не на пирушку приглашаю. Поедешь?
        — Поеду,  — Никита не колебался.
        Священник сел за стол, написал письмо и приложил к нему для достоверности свою печатку.
        — Я смотрю — на пальце у тебя перстень знакомый.
        — Царский подарок.
        — Оставь его лучше здесь. Не ровен час — встретятся лихие люди, вместе с рукой отрубят. Вручи это письмо Михаилу, а на словах привет передавай да наилучшие пожелания. Ступай с Богом!
        Никита поклонился и вышел.
        Сборы были недолгими. Он оставил Ивану денег в лекарне, с собой взял часть инструментов, собрал узелок с вещами. Вняв совету священника, снял с пальца перстень. Самым тяжёлым получился разговор с Елагиным:
        — Надолго собрался?
        — До осени.
        — А ну как царь в новый поход соберётся?
        — Ходил же он раньше без меня? Да и спокойно всё на границах.
        Елагин нахмурился, но Никита — не холоп, приказать нельзя.
        Они обнялись на прощание.
        С утра Никита, прихватив кофр с инструментами и узелок, отправился на торговый причал Москвы-реки. Там он нашёл судно, идущее в Астрахань. За алтын купец, владелец судна, согласился довезти его с полным коштом.
        Корабль отходил уже в полдень, погрузку заканчивали.
        И вот мимо поплыли берега. Никита сидел на носу судна, с интересом разглядывая окрестности.
        За день они добрались до Коломны. В паруса дул ровный ветер, течение было попутное. А дальше — уже по Оке.
        Никита воспринимал плавание как отдых, как развлечение. И на душе легче стало, как только из Москвы выбрался.
        Судно делало остановки только на ночь. Команда готовила кулеш, ели сами и кормили единственного пассажира — Никиту.
        На Нижегородской ярмарке они остановились на день — купец докупил товара для торговли в Астрахани. Потом миновали Казань, и Никита не сводил глаз с минаретов и городских стен. А дальше по обоим берегам пошли степи, и пейзаж стал унылым и однообразным.
        Ранее Астрахань называлась Хаджи-Тарханом, и была осенней резиденцией ханов Золотой Орды. Зимой 1395 года город сжёг эмир Тимур, огнём и мечом прошедший по татарским землям. Заодно он развалил Булгарию, прошёлся по Дагестану.
        В 1566 году Астрахань присоединилась к Руси. На Заячьем острове построился новый острог как начало нового города: уж больно удобно расположен был город — на перекрёстке водных путей, чем и привлёк внимание крымчаков, ногайцев, османов.
        Город многократно подвергался нападениям и осадам, но выстоял.
        В дальнейшем со всех сторон от Астрахани были построены крепости, ставшие городами.
        С севера, в 250 верстах, была поставлена крепость Чёрный Яр, с востока — Красный Яр. А ещё Иванчуг, Увары, Чаган, Комызяк. Город наполнился торговцами, осевшими тут и открывшими гостиные дворы и мастерские — шёлковые, бумажные.
        Первыми из иноземцев в Астрахани появились армяне, за ними — персы и хивинцы — даже индийцы. Город был удобным перевалочным пунктом по пути на богатейшую Нижегородскую ярмарку.
        Самыми доходными, а потому привлекательными были соляной и рыбный промыслы — чёрную икру и осетров возили на Русь именно отсюда.
        Первый монастырь, основанный игуменом Феодосием и названный Спасением, был заложен в 1569 году. В 1646 году в Астрахани случился страшный пожар, уничтоживший едва ли не половину города. Сгорел и деревянный монастырь. Усилиями игумена Гедеона, а затем сменившего его Михаила и полусотни монахов, монастырь был отстроен заново в камне. В дальнейшем, в 1655 году монастырь стал патриаршим, был переведён в прямое подчинение и с того времени начал носить название Спасо-Преображенского, а настоятель поднялся выше в церковной иерархии и стал величаться архимандритом.
        В Астрахань Никита прибыл в июне. Было уже тепло, большинство местного населения занималось рыбной ловлей.
        Расспросив дорогу, Никита сразу направился в монастырь.
        Кирпичная кладка монастыря была свежей, построен он был в псковском стиле, и, разглядывая каменную красоту, Никита невольно залюбовался.
        — Нравится?  — остановился рядом монах в чёрном подряснике.
        — Очень! Но мне бы к игумену Михаилу.
        — Пойдём, провожу.
        Игумен оказался человеком совсем ещё не старым, хотя Никита представлял его старцем с длинной седой бородой.
        Поздоровавшись, Никита вручил ему письмо, которое игумен тут же внимательно прочитал.
        — Послушником стать хочешь?
        — Хочу.
        — Одного желания мало. Тебя ведь Никитой зовут?
        — Да.
        — И в письме сказано, что лекарь ты изрядный.
        — Приукрашено.
        — Э, нет! Отец Иосиф всегда точно говорит. Так тебя к нам сам Господь привёл.
        — Неужели болен кто?
        — Болен? Да у нас треть монахов с холерой лежат! И в городе эпидемия идёт.
        — Скажи монахам: воду пить только кипячёную, пищу вкушать только после огня — варёную, жареную, но не сырую. И главное — руки мыть со щёлоком, а ещё лучше — протирать переваром. И как можно чаще, не только перед едой. Да, едва не забыл: на время эпидемии руки священникам прихожанам не целовать.
        — И всё?
        — Всё! Через неделю новых заболеваний не будет.
        — На вечерней молитве сам братии обо всём скажешь. А с больными что делать?
        — Пить давать побольше — можно подсоленную воду.
        — Так просто?
        — Ну если не затягивать, то всё благополучно разрешится.
        — Вот тебе первое и главное послушание в монастыре — лекарем будешь.
        — Как скажешь, игумен.
        — Сейчас тебе твою келью покажут, а после — болящих посмотри.
        — Слушаюсь.
        Игумен позвонил в колокольчик, и на звон явился молодой послушник.
        — Отведи нашего нового послушника Никиту в угловую келью, что пустует, потом с распорядком ознакомь и болящих покажи. Он лекарь, это его послушание.
        Послушник склонил голову.
        — Давай помогу,  — обратился он к Никите, имея в виду его поклажу.
        — Мне не тяжело.
        Однако послушник взял узел с вещами и донёс его до кельи.
        — Располагайся.
        Келья была маленькой, два на два метра, оконце узенькое, забрано слюдой. И обстановка в ней была аскетичной: жёсткий топчан, стул, сундук для вещей. «А чего ты ожидал, Никита?  — спросил себя лекарь.  — Это не хоромы княжеские».
        Оставив вещи в келье, они направились к болящим.
        К сожалению, у всех у них — у двух десятков — была самая настоящая холера. Один из них был тяжёлым — тот, кто заболел первым. Он уже не мог ни есть, ни пить и к вечеру преставился. Зато других Никите удалось выходить. Монастырский ключарь привёз из города перевар — кувшин его поставили в трапезной, и перед едой все монахи и послушники поливали себе руки самогоном.
        Но выздоровели все далеко не сразу. А вечером, после молитвы игумен дал слово Никите. Как мог, тот объяснил, что причина болезни кроется в грязной воде, в миазмах — не будет же он говорить о холерном вибрионе?
        Все слушали внимательно и к сказанному Никитой отнеслись серьёзно. А на следующий день уже священники во всех городских церквях и храмах рассказывали всё это прихожанам. И бич всех городов — холера — постепенно пошла на убыль.
        Зато авторитет Никиты среди монастырской братии сразу вырос. За пару недель, кроме мер по холере, Никита успел пролечить несколько монахов от застарелых болячек.
        Не успела утихнуть холерная эпидемия в городе, как пришла беда, откуда не ждали. Вечерняя молитва была прервана вошедшим, даже скорее — ворвавшимся в монастырскую церковь пропылённым стрельцом:
        — Беда! Калмыки к городу подходят, в десяти верстах отсюда!  — выкрикнул он и убежал.
        Это был один из конного дозора, высланного в степь астраханским воеводой.
        Игумен тут же приказал бить в колокола. Тревожно загудел набат.
        Новости обычно узнавали на торгу — так он днём бывает, а колокольный набат услышат все, имеющие уши.
        Монахи тут же заперли ворота. Монастырь переходил на осадное положение, а настоятель на время становился воеводой.
        Находился монастырь за чертой города, в версте на север от городских стен, и первый удар принимал на себя, служа своеобразным форпостом.
        Видимо, нашествия степняков бывали не раз, потому как действовал настоятель решительно и быстро. Монахам раздали оружие, игумен определил дозорных на стены и у ворот.
        Никита получил саблю в ножнах и короткое копьё-сулицу. Его, как неопытного воина, поставили в пару с бывшим стрельцом, а ныне иноком Василием, дозорными на стену. Сверху видно было, как вдали, на городских стенах зажглись факелы — Астрахань готовилась к обороне.
        Велико ли войско неприятеля, никто не знал. В слободках Сиановой, Безродной, Теребиловке, Солдатской, Ямгучереевой, Армянской, Татарской — собиралось и вооружалось ополчение.
        В полночь Никиту с Василием сменили.
        — Пошли спать,  — сказал Василий.  — Ещё неизвестно, как завтра сложится день, и удастся ли следующей ночью выспаться.
        Однако спалось им тревожно. Никита всё время прислушивался, но потом всё же уснул.
        После заутрени пошли завтракать, но Никита обратил внимание, что ели не все.
        — Пост у них строгий, что ли?  — спросил Никита у соседа.
        — Нет,  — немедленно отозвался тот.  — Если бой будет, и ранение в живот получат — с пустым брюхом есть шанс выжить. А с полным — увы!
        Как же он сам не догадался? Не воин он — это правда, но как врач мог бы и сообразить.
        Однако так поступали не все, а в основном те, кто имел боевой опыт.
        Не успели доесть кашу, как тревожно ударил колокол. Все кинулись по местам, определённым настоятелем,  — на башне и у ворот.
        Никита сначала увидел пыльное облако, приближающееся к городу. Постепенно стало видно — идёт конница. Это калмыцкий хан Хаурмак шёл с набегом на город, ведя за собой тридцатитысячное войско.
        Никите с непривычки войско показалось просто огромным, и он сначала испугался — как устоять против такой рати? Даже корить себя стал — кой чёрт его в Астрахань принёс? Хотел попробовать от мира удалиться — поехал бы в Вологду или в Суздаль.
        Меж тем неприятельская конница была уже рядом, и он видел узкоглазые, желтоватые азиатские лица — типичные степные кочевники.
        Основная масса конницы прошла дальше, к городу, но от всадников отделился небольшой, сотни в две отряд и поскакал к монастырю. В деревянный столб, держащий навес над стеной, вонзилась стрела.
        — Ты что высовываешься?  — закричал Василий Никите.  — Стрелу в глаз заполучить хочешь? За зубцом укрывайся!
        На стенах шли высокие зубцы — как на кремлёвской стене. Только теперь Никита понял, что зубцы эти не для красоты, а для того, чтобы обороняющиеся могли укрываться за ними. Толково придумано!
        Для начала калмыки осыпали защитников стрелами, не причинив, впрочем, вреда. Они проскакали вокруг монастыря, высматривая слабые места — вдруг стена где-то низкая или недостроена? Но стены были кирпичными или каменными, и высотой около четырёх метров — даже с лошади, встав на седло, дотянуться руками до верха было невозможно.
        Несколько калмыков подскакали поближе, но один тут же получил от монаха стрелу в грудь, а другой — сулицу в живот.
        Всю историю Руси монастыри играли важную оборонительную роль в государстве. При появлении врага, при первых же звуках тревожного колокольного звона жители окрестных сёл и деревень собирались в монастыри, под защиту мощных стен. Да, собственно, и выглядели монастыри как серьёзные крепости, а монахи владели оружием не хуже княжеских дружинников. Среди монахов и послушников было немало бывших воинов, имевших боевой опыт. И запасы еды в монастырях всегда имелись, причём серьёзные — на год-два, и не только на случай вражеской осады, но и в расчёте на неурожайные годы. Вода же в монастырях была всегда, поскольку строились они у родников, и после строительства источники оказывались внутри периметра стен. Так что от голода или жажды умереть защитникам не грозило.
        Калмыки собрались перед воротами и горячо что-то обсуждали. Таран нужен — ворота пробить, а вокруг — голая степь, только кустарник кое-где растёт. Для тарана же толстое и тяжёлое бревно нужно, да не абы какое, а из дерева прочных пород — дуба, лиственницы. Татары такое дерево с одного края железом для прочности оковывали и на специальном устройстве иногда возили — с колёсами. Таран был подвешен на цепях, и навес из досок сверху — для защиты от стрел и камней. Приспособления эти им передали генуэзские инженеры — так же как и передвижные башни для штурма городов. Не очень жаловали татары такие изобретения, их излюбленной тактикой было налететь внезапно, похватать трофеи, взять пленных — и сразу назад, пока другие русские князья с дружинами не подоспели. Открытого боя степняки старались избегать. Потери велики, а трофеев мало, а то и вовсе нет, если противник сильнее и удачливее: ведь иногда самим бы успеть убежать с поля бранного — как с Куликова поля.
        У калмыков, детей степи, организация войска была хуже татарского. Они переняли, что подглядеть удалось, но до всяких инженерных приспособлений и механизмов не снизошли — сковывают они конные налёты. И излюбленный татарский способ взобраться на стены по копьям использовать невозможно, поскольку стены у монастыря не деревянные. Даже зажжёнными стрелами воспользоваться нельзя — камень не горит.
        Долго толкались калмыки перед воротами, пока с надвратной башни не грянул пушечный выстрел. Оказывается, в монастыре пара медных пушек имелась, но Никита раньше об их существовании не догадывался.
        Стена, на которой стояла пушка, окуталась дымом. Видимо, стреляли свинцовой картечью или каменным дробом. Дистанция в сотню метров невелика, а пушкарь был умелым, и наземь с коней попадали сразу с десяток всадников.
        Для калмыков наличие пушки в монастыре стало полной неожиданностью — как и для самого Никиты. Воинственный пыл у степняков сразу поубавился, и калмыки удалились от городских ворот шагов на триста. Как на лошадях, с луками, копьями и саблями штурмовать высокие каменные стены, да ещё и на пушки идти? Поневоле задумаешься.
        Выстрел одинокой пушки как будто бы стал сигналом. Со стороны Астрахани сразу раздался пушечный залп, а потом — несколько разрозненных выстрелов. Далее — интенсивная стрельба из мушкетов.
        Стрельцы знали своё дело, и нападавшие, понеся большие потери, отошли. Как в поговорке: «Видит око, да зуб неймёт». Вот он, город, рядом, а ворваться не удаётся.
        Калмыки расположились лагерем. Они разожгли костры и пустили пастись лошадей.
        Василий тяжело вздохнул.
        — Ты чего?  — удивился Никита.
        — Видимо, надолго осада. А я только вчера вечером в лимане сети поставил — как раз перед вечерней молитвой. Думал — сниму утром, ухи с братией поедим.
        — Так рыба в сетях ещё живая!
        — А как сети снять? Своя голова дороже.
        Всё верно, из монастыря сейчас не выйти.
        Меж тем калмыки чувствовали себя, как в родной степи. Они приволокли откуда-то баранов, зарезали их и, ободрав шкуры, стали жарить над кострами целиком, целыми тушами. Запах баранины ветром доносило к монастырю. Большинство монахов не ели перед боем и теперь исходили слюной.
        — Не повезло селянам,  — заметил Василий, не отрывая глаз от жарившихся баранов.  — Кто-то скот пас, не успел угнать домой или в укромную балку. Теперь всё сожрут и костьми не подавятся. Тьфу!
        Один из калмыков неосторожно, шагов на двести подошёл к монастырю. Тут же монах Евстафий вскинул лук, щёлкнула тетива. Все сразу повернули головы к калмыку. Попал! Стрела вонзилась степняку между лопаток, и он упал. Вражина!
        Монахи радостно завопили. Но и степняки стали держаться осторожнее. Их разъезды постоянно объезжали монастырь, следя за тем, как бы кто-нибудь не выбрался из него, только держались метрах в трёхстах — чуть дальше полёта стрелы.
        На стене засуетились несколько монахов. Потом все дружно разбежались, и только один остался, нагнувшись. Никита со своего места не видел, что он там делает. А монах поджигал раскалённым на огне железным прутом порох на полке.
        Грянул пушечный выстрел, облаком дыма затянуло монаха и пушчонку. На этот раз канонир стрелял ядром, да так метко! Ядро угодило в калмыков, сидевших у костра и поджидавших, когда поджарится мясо.
        — Не воруй чужого!  — погрозил со стены Василий.  — Накажем!
        Чугунное ядро убило нескольких человек, а других покалечило. Уж очень плотно сидели, не вытерпел пушкарь.
        Монахи точное попадание отметили взрывом воплей, показывая степнякам неприличные жесты. Но те к кривляньям и крикам относились равнодушно.
        Оставив дозорных, братия отправилась на полуденную молитву и обед.
        До самой ночи ничего не происходило, и монахи уверовали было, что степняки, видя перед собой неприступную твердыню, отступятся. Но далеко за полночь загудел колокол, закричали дозорные, призывая к оружию.
        Своровав где-то лестницы, калмыки под покровом ночи отважились на штурм. Они выбрали самое низкое место у стены, приставили лестницы и полезли.
        Добрый десяток насельников и Никита в том числе помчались по стене к месту штурма. На самой стене уже шёл бой. Видно было плохо: монахи в чёрных подрясниках, и на степняках тёмные одежды. Луна спряталась за облака, и попробуй разбери, где свой, где чужой.
        И тут Никита совершил ошибку, чуть не ставшую для него роковой. Он закрыл глаза, чтобы побыстрее адаптироваться к темноте, и тут же над ухом раздался удар и скрежет железа.
        — Никита, ты что же стоишь соляным столбом?  — раздался крик Василия.
        Никита открыл глаза. Прямо перед ним, у самых ног корчился в агонии степняк. Оказывается, на Никиту кинулся калмык, и если бы не опытный в боях Василий, лежать бы сейчас Никите на камнях стены. Да, действовать надо быстро и осмотрительно.
        Между зубцами стены показалась голова. Никита ткнул в неё сулицей. Сильно ткнул — степняк рухнул вниз.
        — Вот, так правильно. Встань справа, а я слева — так сподручней будет.
        Следующего врага зарубил саблей Василий. Рядом с ними, буквально в пяти метрах, на переход уже взобрался степняк. Никита развернулся и, пока тот не осмотрелся, побежал к переходу и с разгона насадил степняка на копьецо. Тот с воплем рухнул. Никита попытался вытащить свою сулицу, но наконечник, видно, застрял в кости. Никита уже ногой в калмыка упёрся, однако наконечник не поддавался.
        Случайно подняв голову, Никита увидел, что над стеной возникла голова другого калмыка. Выхватив саблю из ножен убитого, лекарь ударил ею сверху по голове, но только искры высек. Оказывается, на голове калмыка был надет железный шлем. Движением на себя Никита резанул степняка по шее — там, где сбоку проходит сонная артерия. На лицо ему тут же брызнули тёплые тяжёлые капли, зато степняк полетел с лестницы вниз.
        Тут же он услышал, как слева закричал Василий:
        — Никита, помогай!
        Не медля ни секунды, он бросился к Василию. Двое в чужих одеждах атаковали монаха на переходе — только сабли в темноте посверкивали.
        С размаха Никита ударил степняка саблей по шее, и голова того слетела. Второго зарубил сам Василий.
        Однако из-за стены карабкался новый враг. Оба, не сговариваясь, ударили его острыми концами сабель в лицо. Калмык заорал и упал с лестницы, сбивая по дороге своих товарищей.
        Бой как-то сразу стих, причём на всех участках.
        — Ты цел?  — спросил Василий.
        — Вроде,  — Никита оглядел и ощупал себя.  — Нигде ничего не болит.
        — Это в горячке иногда бывает. Потом отпустит — узнаешь. А копьё твоё где?
        — Из тела степняка вытащить не могу.
        — Пойдём, подсоблю. Оружие бросать нельзя. Без него — никак, да и денег стоит.
        Вдвоём они раскачали сулицу за древко и вытащили её из убитого.
        — Вась, она в крови вся.
        — О его одежду вытри, а то руки скользить будут. Ремень с ножнами сними с него и саблю трофейную туда сунь. Всё монастырю прибыток.
        По помосту прошёл ключарь.
        — Все целы? Помощь нужна?
        — Пока целы. Сами обойдёмся.
        — У воротной башни двух послушников зарубили. Жалко, молодые совсем ребята. Держите факел.
        — Зачем?
        — Если снова полезут — зажгите и за стену бросьте. Так вам хоть немного басурман видно будет, а сами в темноте останетесь.
        Ключарь, оставив один факел Василию, пошёл дальше и запнулся о тело убитого.
        — Василий, подь сюда — помоги.
        Вдвоём они сбросили убитого за стену.
        — Не дело ему тут валяться. Если быстро перебежать придётся, мешать будет. Сами могли сообразить.
        Никита удивился, как всё просто. Выкинули труп за стену — и все дела. А и в самом деле, чего с врагом церемониться? Глумиться над павшими — грех, а со стены скинуть — благое дело. Не смердеть же трупу на стене. Тем более не исключено, что калмык больной был — той же холерой. В жарком климате эпидемии этого заболевания часто бывают. Холод же, как на русских северах, бактериям размножаться не позволяет. К тому же калмык — всадник, потому и блохи не исключены, и вши, разносчики сыпного и брюшного тифа. В общем, многие знания — многие печали, или если попроще — меньше знаешь — крепче спишь.
        Поскольку калмыки притихли, Никита с внутренней стороны стены обошёл периметр — он был не так и велик. Обходя, спрашивал — не ранен ли кто, не нужна ли помощь?
        Убитых было всего двое — ключарь сказал уже. И легкораненых тоже двое. Никита раны мхом сушёным присыпал, перебинтовал. Правда, при свете факела не очень ладно вышло, но всё лучше, чем с открытой, хоть и неглубокой раной. А в Астраханской низине воздух летом влажный, раны могут долго не заживать и гноиться.
        В напряжении они сидели до рассвета, но повторных попыток взять монастырь калмыки не предпринимали.
        Когда рассвело — по-летнему рано — вокруг стен монастыря иноки насчитали два десятка убитых степняков. А ведь ещё и раненые были, которые смогли уйти с нападавшими. Совсем неплохой результат, учитывая, что ворота и стены целы, и во дворе ни одна постройка не сгорела.
        Молодцы настоятели — начавший каменную постройку вместо сгоревшего деревянного монастыря отец Гедеон и достроивший его отец Михаил. Тяжело постройка монахам далась — надо было камни искать и тележками их возить, известь пережигать, стены возводить. И на всё про всё — только полсотни монахов. Деревянные стены поджечь легко и при штурме преодолеть, втыкая в стены копья и взбираясь по ним, аки по лестнице — татары в этом мастаки.
        Днём же произошёл бой на поле между монастырём и городом. Калмыки близко подошли к городу, явно затевая штурм. Только разом грянули пушки, а затем и стрельцы дали залп из пищалей. А потом, когда смешались в кучу люди и кони, распахнулись городские ворота, и оттуда вылетели казаки — с шашками наголо и с посвистом разбойничьим. Было их немного, сотни три, да видно у страха глаза велики. Дрогнули калмыки. Первые ряды их в бой ещё вступили, а остальные бросились назад.
        Весь бой шёл на глазах у братии монастырской, высыпавшей на стены. А когда отступавшие степняки скакали мимо монастыря, то иноки выстрелили в них из обеих пушек, причинив урон отступающим.
        Степняки шарахнулись в сторону, не ожидая стрельбы. Кони попадали, и в толчее да от каменного дроба, вылетевшего из пушек, пары десятков всадников воинство хана не досчиталось.
        Так они и ушли бесславно в свои степи, побросав тела убитых и раненых — без трофеев и с потерями.
        И в дальнейшем только в 1670 году город взял Степан Разин, да и то исключительно потому, что горожане тайком открыли ворота. Разин хозяйничал в нём два года и учинил немало жестокостей и мерзостей.
        Посланные за калмыками дозоры отследили отход степного воинства до самых калмыцких степей, а горожане и воинство устроили праздник. Многие успели из окрестных деревень прибежать в город с семьями, узлами, да ещё и скотину пригнать. Сейчас же на радостях резали баранов и жарили их на кострах, а купцы выкатывали — кто бочку пива, а кто и от щедрот своих — вина. На импровизированных пирах ели, пили и плясали на каждой площади.
        Осада была недолгой, и народ не успел в полной мере хлебнуть тягот продолжительной осады; да и потери среди защитников тоже были невелики.
        Что интересно, в город селяне вели коров и баранов, а свиней оставляли. И если набег совершали мусульмане, они их не трогали, поскольку Коран запрещал есть свиное мясо. Бегая на свободе, кабанчики находили себе коренья и прочую еду, и к возвращению хозяев, тем более если те отсутствовали долго, кабанчики иногда заметно прибавляли в весе. Одна угроза только была для свиней — степные шакалы.
        Устроил небольшой праздник и настоятель Михаил. Из монастырских подвалов выкатили пятиведёрную бочку фряжского вина, на стол выставили осетровые балыки да каши вдоволь. Не сказать, что белорыбица была деликатесом, в низовьях Волги, да и на Каспии её водилось множество. С сетями только беда, не каждые могли удержать четырёх-пятиметровых гигантов. Рыба рвала сети и уходила.
        На зиму рыбы солилось и коптилось много. Своей скотины у монастыря не было — так же, как и земель монастырских, и пашен. За мясо платить надо, а рыба — вот она, в Волге и бесплатно.
        Прослышав, что в монастыре появился лекарь из послушников, туда потянулись болящие и раненые из Астрахани. Никита никому не отказывал и денег за помощь не брал, поскольку монастырь его самого содержал на общинном коште. Из-за чрезмерной загруженности Никита несколько раз пропустил обедни, за что и произошёл нелицеприятный разговор с настоятелем.
        — Никита, брат мой во Христе! Я понимаю — у тебя послушание. Но люди идут в послушники, а затем и в монахи, чтобы служить одному только Господу, а не миру. Ты же служение людям ставишь выше служению Господу. По-моему, ты не готов принять схиму и постричься. Взвесь всё.
        Но Никита, поживя монашеской жизнью, и сам уже начинал понимать, что поторопился. Конечно, в немалой степени его необдуманному решению поспособствовала гибель Любавы. И он даже не мог предположить, что настолько сильно. Может быть, ему было бы легче, если бы он сам видел её мёртвой, ходил бы к ней на могилу. Однако мозг его смириться не мог: было ощущение, что она ушла куда-то, уехала, и должна вернуться.
        Издалека, из Астрахани Москва уже не казалась раздражающе отталкивающей. Никита всё чаще стал вспоминать свою лекарню. Всё-таки монашеская жизнь не для него. Он человек мира и для мира.
        А через неделю из Астрахани прибыл гонец, передавший настоятелю указание — вернуть Никиту в Москву. Причём послание нельзя было проигнорировать, поскольку исходило оно от патриарха Никона.
        Игумен призвал к себе Никиту:
        — Читай!  — он положил перед ним пергамент.
        Никита медленно прочёл. Ох уж этот текст на старославянском! Глаза сломаешь!
        Он взглянул на игумена.
        — Я человек подневольный, хоть и игумен,  — мягко ответил тот на его взгляд, уловив в нём вопрос.  — А поскольку ты не монах, то волен сам решать, что делать. Но я советую тебе вернуться. Просто так такие послания не отправляют.
        Никита понял, что случилось нечто неординарное. О его отъезде в Астрахань знали трое: князь Елагин, Иван из лекарни и священник Иосиф. Больше он никому об этом не говорил, а люди из вышеназванной троицы — не из болтливых. Стало быть, искали его серьёзно.
        — Еду в первопрестольную,  — он протянул пергамент настоятелю.
        — Ну что же, ты сам решил. За послушание не благодарю, сам его выбрал. А вот за помощь в обороне прими мою благодарность. Тогда каждый человек был на счету. Собирай вещи, до пристани тебя знакомец твой Василий на подводе отвезёт.
        Никита низко, в пол, поклонился настоятелю. Вроде три месяца прошло, срок небольшой, а событий много. Как-то отмяк, отошел он душой в монастыре, и вспоминать это время будет долго. В пять минут он собрал инструменты в кофр, вещи в узелок, присел на дорогу и тут же услышал, как у выхода загремела колёсами по булыжнику подвода.
        Никита вышел во двор — и остолбенел. Ну настоятель!
        Во дворе монахи и послушники выстроились — проводить его.
        Никита закинул вещи на подводу, повернулся и трижды отвесил окружающим его людям поясной поклон.
        — Коли обидел чем невзначай — простите! Отбываю с доброй памятью обо всей братии и покоем в душе.
        Он сел на телегу, Василий тронул вожжами лошадь. Послушники махали ему на прощание руками, монахи степенно крестили вслед.
        Суда из Астрахани на Москву или на Нижегородскую ярмарку шли каждый день, да не по одному кораблю. Лето — самая пора для навигации, к тому же рыба — товар скоропортящийся. Конечно, часть её коптили, солили, вялили и сушили. Но на торгу большим спросом пользовалась свежая. Потому рыбу слегка присаливали и перекладывали лопухами — так она дольше хранилась. А дальше всё решала скорость доставки — ведь всё время приходилось идти против течения.
        На парусах, под вёслами, а кое-где — и под конной тягой или бурлаками стремились в Нижний. И коней искать не приходилось. Башкиры, которые разводили коней табунами, быстро смекнули, что деньги сами в руки идут. Они ставили в упряжку до десятка лошадей с длинным канатом и с безразличным видом стояли на берегу. Идти на веслах ежедневно — труд адский, к тому же лошади тянули быстрее. А башкиры каждый десяток вёрст лошадей меняли на новых, и получалось выгодно всем.
        Вот на такое судно и попал Никита. За время плавания он пропах рыбой до костей. Первые три дня запах копчёной рыбы вызывал желание поесть её. Потом он привык, но ещё долго после поездки смотреть на рыбу не мог — переел. Ведь владелец судна, купец, кормил команду рыбой — утром и вечером. Зачем покупать мясо, когда в трюме рыбы полно?
        В Нижнем, на Желтоводной ярмарке, известной не только на Руси, но и за её пределами, Никита пересел на другое судно — уже с тканями, шедшее до Москвы.
        Из порта он сразу направился в хоромы князя, желая узнать, что за необходимость позвала его в столицу? Однако князь был в Кремле, и Никита, оставив в своей комнате вещи, направился в лекарню.
        Его помощник Иван встретил Никиту восторженно:
        — Ну наконец-то! Болящие истомились, ждать устали.
        Однако Иван ни о какой тревоге не слышал.
        Никита отправился к отцу Иосифу, в храм Успения Пресвятой Богородицы.
        Священник вёл службу и, увидев Никиту, едва не поперхнулся на слове. Но службу довёл до конца, отпустил прихожан и махнул лекарю рукой, призывая.
        — Здравствуй, Никита! Это с моей подачи патриарх письмо в Астрахань отправил.
        — И тебе доброго здоровья, отец Иосиф! А в чём нужда?
        — Опоздал ты. У государя дщерь заболела.
        — Пока письмо шло, пока я добрался… Торопился, как мог, не медлил.
        — Верно. Только царевна преставилась третьего дня.
        Никиту как холодной водой окатили. Видно, государь вспомнил о нём в трудный для семьи час, а его в Москве не оказалось. Пока нашли, куда он делся, да пока письмо отписали… Да небось ещё время потеряли, на англичанина Самюэля надеясь. Но нехорошо получилось. Вины своей Никита не чувствовал: был бы он в первопрестольной — сделал бы всё, что мог. Но всё равно на душе стало нехорошо.
        Иосиф, видя его состояние, участливо спросил:
        — Ты в лице переменился — тебе плохо?
        — Не я в смерти дочери царской виноват, а на душе нехорошо.
        — Господь так распорядился, ты ни при чём. И потому не мучай себя, не изводи. Ей там сейчас хорошо.
        — Зато матери и отцу плохо, хоть он и государь,  — ляпнул Никита.
        — Богохульствуешь!  — возвысил голос Иосиф.
        — Прости,  — опомнился Никита,  — случайно получилось.
        Но теперь Никита знал, зачем он так срочно понадобился. Только опоздал он, насовсем опоздал. Умершего ребёнка не вернёшь.
        Никита отправился к Елагину домой, но того не было. Пообедав, он взял кофр с инструментами и направился в лекарню. Соскучился он по своей лечебнице, по операциям. Казалось — всего три месяца его не было, а как будто давно уехал.
        Иван крутился рядом, помогая Никите раскладывать на столике инструменты и между делом рассказывая, как они тут без Никиты жили. Упомянул о какой-то женщине, которая приходила к Никите уже дважды.
        — Кто такая?
        — Не говорит, однако лицо и левая рука в рубцах от ожогов — смотреть страшно. Наверное, и под платьем ожоги, только не видно. Именно тебя спрашивала.
        — Наверное, от рубцов избавиться хочет,  — предположил Никита,  — только я пластикой не занимаюсь, условий нет.
        — Если она без тебя появится, что передать?
        — Коли из-за рубцов — не обнадёживай, не возьмусь. Ну а ежели что другое — надо посмотреть. Ты пациентов на завтра приготовь.
        — Уже заходили, спрашивали. Я сказал, что ты с утра будешь.
        — Правильно.
        Никита опять пошёл к Елагину. Подходя к дому, увидел: во дворе, у крыльца его возок стоит, стало быть — вернулся.
        Никита взлетел по лестнице на второй этаж и заторопился в трапезную — после возвращения домой Елагин всегда откушивать изволил.
        Вопреки обыкновению, Елагин сидел за столом один. Перед ним стоял кувшин вина и скромная закуска. Князь был хмур и пьян.
        Никита поздоровался.
        — Садись, выпьем за упокой души,  — не ответил на приветствие Елагин.  — Вчера похороны были.
        Князь разлил вино по кубкам. Не чокаясь, они выпили.
        Никита осторожно спросил:
        — По ком тризна? Дочерь царская?
        — Знаешь уже? По ней. Государь очень уж убивался. До последнего надеялся, что ты приехать успеешь.
        — Ни дня не медлил. Как настоятель о полученном известии сообщил, в тот же час я и выехал.
        — Верно, путь долгий. Однако государь приказал тебя впредь из первопрестольной дальше дня пути не отпускать.
        — А как же лекарь иноземный? Да и не один он при дворе.
        — Сбежал, как смерть случилась. Полагаю, государь, от печали отошедши, тебе это место предложит.
        — Ещё в Вязьме предлагал.
        — Да ну? А ты?
        — Перед тобой сижу, стало быть — отказался.
        — Ну и дурак, прости Господи! Счастья своего не понимаешь. Удача сама в руки шла!
        — А если бы не Самюэль этот там был, а я? Не при всякой болезни лекарь помочь в силе.
        — Государю легче было бы. Знал бы он тогда, что никто не помог бы лучше, чем ты. Сам пойми отцовские чувства. Семья — дело святое, для детей всё отдашь. Давай выпьем.
        Князь говорил слегка заплетавшимся языком, потом внезапно уронил голову на стол и уснул. Никита позвал холопов — отнести князя в опочивальню.
        «Ну да, царь обиду затаить на меня может,  — размышлял Никита.  — Но даже если бы я приехал на сутки раньше, застал бы уже терминальную стадию, почти агонию».
        Поправить ничего нельзя.
        Утром, после завтрака он направился в лекарню. Народ уже в коридоре толпился, по лавкам чинно сидел — ну прямо как в обычной районной поликлинике. Для полного антуража регистратуры не хватает да криков: «Вы тут не стояли!»
        Вымыв, как всегда, руки, Никита начал приём.
        Первой оказалась женщина с маститом — он сразу положил её на операционный стол. После неглубокого наркоза эфиром он взрезал грудь, выпустил гной, сделал перевязку.
        Едва отойдя от наркоза, она засобиралась домой.
        — Дитё у меня некормленое, и ещё двое по лавкам сидят. Пойду я.
        — Только тогда на перевязки каждый день приходи.
        Следующим был мужик с инородным телом в плече. Ранение было старым, рана уже давно зарубцевалась.
        — Разбойники года два как из лука стрельнули,  — объяснил он.  — На ушкуе я плавал. Отбились тогда, а древко стрелы сломалось, наконечник внутри остался. Как рукой двигаю, вроде колет.
        — Давно прийти надо было.
        Снова наркоз, разрез, удаление железного наконечника от стрелы, перевязка. И — пошло-поехало. Никита даже про обед забыл.
        «Фу, вроде закончились все»,  — он с облегчением выдохнул. Но в этот момент из-за дверей, ведущих в коридор, донёсся голос Ивана:
        — Всё, не принимает он, завтра приходи. А если насчёт рубцов, так и не поможет, сам сказал.
        Никита вспомнил вчерашний разговор. Говорил ему Иван о женщине с келоидными рубцами. Ладно, надо поглядеть, может — не в рубцах дело.
        Он открыл дверь:
        — Иван, пусти!
        Сам вернулся за стол.
        Вошедшая женщина была одета бедно, головной платок на глаза надвинут.
        — Садись, говори — что беспокоит.
        Женщина молча подняла платье.
        Вся левая сторона тела была в грубых, обезображивающих рубцах, стягивающих кожу. Никите одного взгляда хватило, чтобы понять — серьёзные ожоги были. Досталось бедняжке, ведь ожоги — вещь очень болезненная, заживают трудно. Это чудо, что она выжила после болевого шока.
        — Прости, милочка, не возьмусь — не в моих силах.
        Женщина кивнула, опустила платье.
        «Да что же она молчит?  — изумился Никита.  — Ведь с Иваном разговаривала».
        Смахнув рукой слёзы, женщина повернулась и направилась к двери.
        Никита невольно задержал на ней взгляд: что-то показалось ему знакомым в её фигуре — движение ли, поворот тела.
        — Погоди! Повернись!  — почти приказал он.
        Женщина помедлила, как будто раздумывая, но повернулась.
        — Платок откинь, лицо хочу посмотреть.
        Женщина медленно стянула платок назад, на шею. Левая половина её лица была обезображена рубцами, волосы на голове короткие, видимо — не отросли после трагедии. Вид был жутковатый.
        Никита невольно сделал шаг назад и тут увидел её глаза. Это были глаза Любавы.
        Не может такого быть! Ведь нищий сказал, что и мать и дочь умерли от моровой язвы. И дом сожжён — он сам видел.
        — Любава?  — нерешительно спросил он.
        — Была Любава, только вся вышла. В огне сгорела прежняя Любава, моровой язвой изведённая. Что, не узнал?
        А голос её — прежний, голос его любимой девушки, а потом и жены, с которой одну только, первую брачную ночь он и провёл.
        — Мудрено тебя узнать,  — придя в себя, осипшим от волнения голосом выдавил Никита.  — А что же ты раньше не пришла?
        — Ты ведь как с царём на Смоленск ушёл, так и пропал, весточки с оказией не прислал. Жив или убит — что думать?
        — Москву караулами закрыли, ни в город, ни из города никого не выпускали. Царь, а вместе с ним и войско, и я вернулись только в феврале, в конце уже. Я сразу к дому побежал, а там — одни головёшки. Нищий на паперти сказал — язва моровая с вами приключилась. Сначала матушка померла, ну а потом и ты. И на сносях ты была.
        — Была, только скинула. Бабы-то — они живучие, как кошки. Вот и я выжила. Матушка померла, это верно. И я уже доходила, из дома выбраться не могла. Видно, стража городская посчитала, что мы обе преставились. Дом подожгли, и даже внутрь не заходили. Выползла я кое-как, только обгорела. Нищие меня подобрали, у них и плод скинула. Как выжила — сама не пойму. Потом сюда, в лекарню приходила, а помощник твой сказал, что ты в Астрахань уехал, надолго.
        — Ты и сейчас мне лицо не показывала, молчала. Так и ушла бы. Почему?
        — Нет той красавицы, которую ты полюбил, Никита. Я ноне — уродка. И кому я такая нужна? Видела же я — отшатнулся ты, как лицо моё новое увидел. Не муж и жена мы теперь, пойду я. Думала я, что сможешь ты мне помочь рубцы убрать — хотя бы на лице.
        — А как живёшь, на что?
        — Кто меня такую страшную на работу возьмёт? Милостыню прошу. Подают — и то шарахаются, как от прокажённой. Подаянием и живу.
        — Ну нет!  — Никита решительно вскочил.  — Мы с тобой в церкви венчаны, я муж твой законный. Как там священник говорил? «В горе и радости, здоровье и болезни? И только смерть разлучит нас?»
        — Я умерла уже один раз, Никита — в том сгоревшем доме. И ото всех обязательств перед Богом и людьми тебя освобождаю.
        Никита подошёл к Любаве и обнял её, не скрывая выступивших на глаза слёз: ведь он помнил ту, прежнюю Любаву. Но от неё только глаза и остались. Плечи Любавы, державшейся до того молодой женщины, затряслись от рыданий.
        В двери заглянул удивлённый Иван. Увидев странную сцену — лекарь обнимает нищенку, и оба плачут, он деликатно прикрыл дверь.
        Спустя некоторое время оба успокоились.
        — Так,  — решительно сказал Никита,  — я тебя больше никуда не отпущу. Идём на постоялый двор, снимем на первое время комнату, поедим. А там и дом покупать надо — взамен сгоревшего.
        — Нет, Никита, прежний ремонтировать будем!  — жёстко сказала Любава.  — Батюшка его строил, матушка там преставилась. Отчее гнездо.
        — Пусть будет так!



        Глава 9
        НОВОЕ ЛИЦО

        Постоялый двор был недалеко. Хозяин заведения окинул вошедших подозрительным взглядом — что может быть общего у нищенки и зажиточного горожанина? Чувствовалось, что Любава стесняется и своей внешности, и убогой одежды.
        Никита выбрал стол в углу, чтобы оградить Любаву от презрительных и удивлённых взглядов, сделал заказ.
        Видимо, Любава проголодалась. Сначала она пыталась есть медленно, а потом отбросила приличия и прямо-таки набросилась на еду.
        Никита старался не смотреть на неё, чтобы не смущать. Помыть бы её ещё да приодеть. Только по причине позднего времени лавки да торги уже закрыты.
        Он расплатился с хозяином за ужин, снял комнату, отдав деньги за месяц вперёд, и попросил к полудню следующего дня натопить баню. Платил Никита не торгуясь, деньги доставал из калиты на виду у хозяина. Тот же, как увидел набитый монетами кошель, да все сплошь серебро, сразу сделался чрезвычайно любезным.
        — И баня будет, сударь, и венички. Какие желаешь?
        — Мочалки нужны, щёлок, веники берёзовые и обязательно полотенца не забудь.
        — Всё будет, как изволишь.
        Кровать была широкой, но легли оба по краям. Любава вела себя пока как чужая, а может — просто опасалась наградить Никиту вшами. В среде нищих разные насекомые были почти постоянными, хоть и необязательными их спутниками.
        Любава уснула на удивление быстро — разморило в тепле, да на сытый желудок.
        Утром, после лёгкого завтрака они отправились на торг.
        Покупать пришлось всё, начиная с нижних юбок и заканчивая платьем, туфлями, душегрейкой и платка на голову. Да ещё всё не в одном экземпляре. Узел получился большим.
        — Наденешь после бани,  — строго сказал Никита.
        Купцы в лавках косились на них, принимая Любаву за воровку и нищенку, но Никита платил полновесным серебром.
        Один раз только Никита услышал — в спину уже:
        — И чего он в этой калеке нашёл? Мало того, ещё и нищенка. Девок молодых и красивых полно!
        Хорошо, что Любава не слышала.
        Пока Никита донёс узел до постоялого двора, он изрядно вспотел. Поднимаясь с узлом в свою комнату, он столкнулся с хозяином. Тот раскланялся:
        — Банька готова, как и велено! Извольте!
        Никита расплатился за баню, а Любава отобрала вещи, в чём она должна была из неё возвращаться.
        Мылись часа полтора, как не больше. Любава несколько раз промыла короткие волосы и яростно тёрлась мочалкой, смывая грязь. Ведь ей приходилось выживать после болезни, денег не хватало на еду, самое необходимое — не до бани было, хоть и стоила сия процедура две копейки.
        А Никита с грустью и жалостью смотрел на худое тело жены. Худая стала, рёбрышки выпирают да рубцы от ожогов кожу стянули. Ничего, подкормит, приоденет, и с рубцами попробует справиться. Главное — жива.
        — Ты что так на меня уставился?  — устыдилась Любава, прикрываясь мочалкой.
        — На рубцы смотрю.
        — Я некрасивая, да?
        — Откормим, подлечим. Всё хорошо будет, вот увидишь.
        — Никита, мне даже не верится. Вот батюшка жив был, думала — выйду замуж, детки пойдут, жизнь счастливая. А как батюшка умер, всё наперекосяк пошло. Долги, дом на продажу выставили — а тут ты, как спаситель. Ты ведь мне ещё в церкви понравился. Потом замужество. Я в церкви свечку Николаю-Угоднику поставила — в благодарность, что жизнь налаживается. Ну а потом моровая язва, мама умерла. Сама едва выжила и калекой страшной стала. В каких трущобах жила — не рассказать, отбросы ела, мылась летом в реке — на баню денег не было. Об одном молилась — тебя встретить. Но и боялась встречи: думала — испугаешься, не признаешь, отшатнёшься. Только надеждой и жила. Загадала: не признаешь — руки на себя наложу, хоть и грешно. Но и так жить невозможно. Только, видно, есть Бог на свете, дошли до него мои молитвы!  — Любава улыбнулась радостно.
        Они попарились и снова пошли в мыльню, пот смыли. Вышли в предбанник, обтёрлись чистыми полотенцами.
        Любава вздохнула:
        — Хорошо-то как! Простая вещь — баня, а я так по ней соскучилась!
        — Я тебя теперь от себя не отпущу.
        — А я сама не отцеплюсь,  — отшутилась Любава.
        Когда они оделись и вышли, то столкнулись с хозяйским слугой — он терпеливо поджидал их у бани.
        — Всё ли понравилось?
        — Премного довольны. Вот тебе за труды,  — Никита протянул слуге медяк.  — И вот ещё что. В предбаннике одежда старая осталась — сожги её в печи.
        — Будет сделано,  — поклонился слуга.
        Из бани они прошли в трапезную. Увидев Любаву — чистую, в новых одеждах, хозяин застыл в изумлении:
        — Лопни мои глаза! Вчера нищенкой была, а сегодня боярыня столбовая!
        Уж слишком разительны были перемены.
        — Вина фряжского, хозяин, и поесть хорошо.
        — Мигом исполню!
        Подали на стол курицу, жаренную на вертеле, расстегаи с рыбой, суп с куриными потрошками, капусту квашеную, кашу гречневую с луком, хлеб душистый и вино.
        — Что ещё изволишь, сударь?
        — Пока хватает, а там видно будет.
        Теперь они ели не спеша, запивая еду вином. Любава не сводила с Никиты восторженных глаз.
        Сидели до вечера. О лекарне Никита в этот день и не вспомнил. Радость у него, жена из мёртвых, можно сказать, воскресла. Вот и устроил он себе выходной.
        А ночью Любава сама придвинулась поближе к нему, обняла:
        — Я верность тебе блюла. Ни с кем не была, тебя дожидалась.
        В эту ночь оба не спали, любя друг друга до изнеможения. Только когда Никита проводил рукой по телу Любавы, он ощущал рубцы.
        Утром не выспавшийся, едва успевший позавтракать Никита отправился в лекарню. Там было полно пациентов.
        Почти до самого вечера, забыв про обед, трудился он не покладая рук, а закончив, пошёл к Елагину:
        — Ага, пропащий явился!  — встретил его князь.  — Ты куда исчез?
        — Жена нашлась второго дня! Обгорела, в рубцах от ожогов вся, но главное — жива.
        — Радость-то какая! Я ведь с ней так и не познакомился. Давай обмоем!
        — Я по делу.
        — В сторону дела, а то жизнь стороной проходит.
        Они выпили по кубку вина.
        — Ты бы хоть жену показал, чего скрываешь?
        — Не понравится она тебе, князь, рубцы на лице. Исправлю со временем — тогда покажу.
        — Как говорится — Бог в помощь! А что за дело у тебя ко мне?
        — Дом отремонтировать хочу, что сожгли.
        — Деньги нужны?
        — Люди нужны — столяры, плотники, печник. Материалы опять же.
        — Есть такие холопы! И дерево сухое да выдержанное найдём — на полы да окна. Завтра с утра и отправлю.
        — Я не задаром прошу, деньги есть. Заплачу за работу и материалы.
        — Только за материалы, за работу не надо. Холопы мои, я их кормлю-пою, в доме у меня живут — вот пусть и делают.
        — Спасибо.
        — Это тебе спасибо.
        — Мне-то за что?
        — Помнишь, давно как-то на картах ты мне гадал?
        — Было такое, помню.
        — Не соврали твои карты. Государь после Смоленска к себе приблизил голову московских стрельцов, боярина Артамона Матвеева, сына Сергеева. Роду он худого, из боярских детей — однако ума недюжинного.
        — И что из этого следует?
        — А! Не скажи! Я ведь после гадания твоего знакомство с ним свёл. На пирушках рядом садился, на охоту пару раз с ним съездил. Для него лестно. А теперь он к царю близок, а через него — и я.
        — А Нащокин?
        — Он ещё в фаворе, но чует моё сердце — ненадолго. Давай за твоё гадание ещё выпьем.
        Они опрокинули ещё по кубку. Славное вино!
        — Ещё погадаешь?
        — Карты трезвую голову любят.
        — Ловлю на слове. Как дом в порядок приведём, на новоселье приглашаешь.
        — Так ведь за столом сидеть будем, вино пить.
        — Тогда раньше. Вот ведь незадача! Кстати, царь о какой-то игре упоминал — вроде как персидской. Ты его играть обещал научить.
        — Было такое, в Вязьме обещал.
        — Царь не забыл.
        — Доску готовить надо, кости специальные.
        — Займись — государь не из забывчивых.
        — Хорошо, что напомнил.
        — Только поперва меня научи, чтобы не как с шахматами вышло.
        — Доска опять-таки нужна. Резчик по дереву искусный есть?
        — Есть!
        — И расписать бы её надо.
        — Ха! Расписать! Да я её инкрустирую! Не сам, конечно. Ты только человечку объясни.
        — Завтра же и займусь.
        Слегка пьяненький, Никита пошёл на постоялый двор.
        — Заждалась я тебя,  — с лёгким укором сказала Любава.
        — Работы много было. А потом к князю ходил — насчёт холопов. Договорились мы с ним, дом они ремонтировать начнут.
        — Ой, как здорово! Только я на доме быть хочу. Желаю, чтобы как прежде всё было.
        — Вот и смотри за холопами. Они уже завтра приедут — целая артель.
        С того дня Никита утром отправлялся в лекарню, а Любава — к своему дому. Иногда Никита забегал.
        Только ремонта пока не было. Освобождали дом, а фактически — уцелевшие стены — от сгоревших досок, мусора. Неделю всё это телегами на свалку вывозили. И только потом приступили к крыше.
        Медных листов у Елагина не было, пришлось на торгу покупать — а к ним ещё медные гвозди потребны. И деньги начали стремительно таять. Никита опасался, что ремонт обойдётся не дешевле покупки готового дома. А ему хотелось за ремонтом приглядеть — хозяин он всё-таки, но и деньги зарабатывать надо.
        И Никита стал браться за относительно сложные операции вроде резекции желудка. Конечно, не всем, а тем, кто не только по состоянию здоровья нуждался, но мог ещё и выдержать операцию, и что немаловажно — оплатить.
        А дом постепенно хорошел. Заблестела медью новая крыша, вставили окна и двери, настелили полы. В доме вкусно запахло свежим деревом.
        Любава пропадала на дому целыми днями. Ей приятно было видеть, как дом восстанавливается, приобретая прежний облик. Никита же исподволь стал готовиться к задуманному — как избавить Любаву от рубцов.
        Сложностей в этом деле было много. Рубцы глубокие, кожу стягивают. Чужую кожу на место рубцов не пересадишь. Стало быть, надо брать у неё же. Но где столько кожи взять? На бумаге и в голове строил он план операции. Одно несомненно — придётся всё делать не сразу, а поэтапно, кусочек за кусочком. И приспособление припомнил — старое, ещё тридцатых-сороковых годов двадцатого века. Ожоги-то и раньше были — как и рубцы.
        Брали у пациента непоражённый участок кожи и делали на нём насечки на барабане с лезвиями. После такой процедуры небольшой клочок кожи можно было растянуть едва не вдвое.
        Никому не говоря ни слова, он приступил к осуществлению плана. Да, опыта такого у него не было, ожогами занимались врачи другой специальности — комбустиологи.
        Для начала Никита заказал у кузнеца валик небольшого диаметра из меди и с лезвиями по всей поверхности. Долго втолковывал мастеру, как всё должно выглядеть, а через неделю уже любовался приспособлением. Даже пациента для похожей операции нашёл — тот пришёл к Никите с больными суставами. Никита же совершенно случайно увидел ожоговый рубец на его руке размером с ладонь и уговорил мужика пластику сделать.
        — Да не мешает он мне,  — попытался растерянно отговориться мужик,  — привык я. А честно сказать — денег нет.
        — Какие деньги?  — махнул рукой Никита.  — Я «за так» сделаю, бесплатно.
        Пациент нехотя согласился.
        Во время операции Никита взял небольшой кусок кожи с живота — довольно дряблого. Потом прокатал изъятый кусок кожи на приспособлении, для стерильности предварительно обожжённом на огне. Попробовал его растянуть, и кусок кожи на глазах увеличился. Не вдвое, как он рассчитывал — раза в полтора. Кстати, вспомнилось название книги — «Шагреневая кожа». Очень похоже!
        Он наложил насечённый кусок на место удалённых рубцов, густо присыпал мхом и перебинтовал.
        — Будешь у меня в лекарне лежать,  — объявил он пациенту.  — Отдохнёшь от трудов праведных, перевязочки тебе делать будем — с целебными мазями.
        — А харчи?
        — Помощник мой, Иван, из трактира носить будет.
        За десять дней кожа прижилась. Травник Олег Кандыба здорово подсобил, какую-то мазь, собственноручно изготовленную, дал; клялся, что заживёт быстро. И действительно, на каждой перевязке Никита убеждался — что да, действительно заживает. Сначала на разрезах грануляция появилась, а потом и вовсе всё срослось — ни нагноения, ни отторжения не произошло.
        Теперь можно было и с Любавой попробовать.
        Ещё хорошо бы лоскут кожи «на ножке» сделать, скажем — с руки. Рукой только недели две владеть не будет, зато лоскуту шансов прижиться больше.
        В один из вечеров он всё объяснил Любаве.
        — Ты же говорил — нельзя помочь,  — удивилась она.  — Я уж и смирилась.
        — Всякие инструменты готовил, на мужике прежде попробовал,  — объяснил Никита.  — У него, правда, ожог по размерам невелик, но получилось удачно. Лицо пока трогать не будем, попробуем на теле.
        — Я согласна!  — Любава ни секунды не колебалась.
        — Тогда завтра приступаем.
        По всем медицинским канонам хирургу не полагается оперировать родственников, но выбора не было — не Ивану же её оперировать? Помощник он добросовестный, но он и сотой доли не знает того, что знает Никита.
        Операция прошла по намеченному плану. Иван дал Любаве эфирный наркоз, Никита срезал на левом боку несколько грубых рубцов, а затем на кисти левой руки с тыльной стороны вырезал кусок ткани с рубцами. На правой половине грудной клетки вырезал кусок кожи, но не по всему периметру, оставив целой одну сторону получившегося прямоугольника. Подведя кисть левой руки к груди, он приложил лоскут.
        Получилось замысловато: кусок кожи с груди теперь был на кисти, но питался сосудами с прежнего места. Руку прибинтовали к груди. Через неделю лоскут должен — просто обязан прижиться, ведь питание не нарушено. И когда лоскут прорастёт на кисти новыми сосудами, получая через них кислород и питание, питающую «ножку» можно отсечь. Получится в два этапа, зато надёжно. А для верности, когда лоскут ещё на «ножке» будет, его следует тренировать, периодически на короткое время пережимая пинцетом или зашивая сосуды. Нудно и кропотливо, но другой возможности помочь в данной ситуации Никита не видел. В медицине обычно быстро и хорошо не бывает. Это только в сказках стоит выпить чудодейственное средство, как человек избавляется от хворей.
        После операции Никита сам перенёс Любаву на кровать. Теперь, когда лоскут кожи подсажен на кисть, ей никуда нельзя выйти. К тому же кисть смазывать мазью надо, бинтовать. И удобно — пациентка всегда рядом, под наблюдением.
        После работы Никита оставался с Любавой, спал на соседней кровати.
        Теперь оставалось надеяться только на организм Любавы. Уж коли она выжила после страшных ожогов, должна и сейчас справиться.
        Лоскут прижился хорошо.
        Каждую свободную минуту, когда не было пациентов, Никита проводил с Любавой. Он тренировал «ножку», смазывал мазью. Любава стойко терпела не совсем приятные процедуры.
        И вот настал день, когда Никита решил — пора!  — и отсёк «ножку» на лоскуте. Любава с наслаждением расправила руку — всё-таки тяжело все десять дней быть в одной вынужденной позе — и сразу взглянула на кисть. Кожа была ровная, гладкая, выделялись только операционные швы. Но со временем и они станут почти незаметными.
        — Ой, как здорово! Наконец-то я смогу на дом сходить! Ремонт к концу подходит, а я здесь.
        — Можно и сходить. Только руку беречь надо — в грязи не пачкать и стараться не поранить.
        — Всё сделаю, как велишь!
        Удалить на теле сразу все рубцы невозможно, и потому Никита планировал поэтапно срезать их все, а потом приступить к лицу. Это — самое сложное, потому как требует ювелирной работы, и все его ошибки и упущения будут видны. И, кроме того, шёлком шить нежелательно, надо конским волосом. Он тоньше, довольно прочный, не так заметны следы. Лицо — не рука, а для женщины — важнейшая часть тела.
        Ещё через пару дней Никита после трудового дня проводил Любаву на постоялый двор. А следующим днём — на княжеский двор, к конюхам, уговорив их срезать по нескольку волос подлиннее из конских хвостов.
        — Зачем тебе?  — удивились конюхи.  — Нешто татарин ты, бунчук сделать хочешь?
        — Для дела потребно.
        Волосы он получил. В лекарне Иван их промыл как следует, а потом Никита порезал их на куски длиной в локоть и оставил в кувшине с самогоном для стерилизации. А после работы он отправился к ювелирам и заказал несколько тонюсеньких кривых иголок.
        Ювелиры заказу подивились. Обычно заказывали украшения, а тут — иглы. Чудит покупатель, однако деньги платит. Чего не сделать тогда? Изготовили, как Никита просил.
        Раньше Никита волосом не шил, как и пластикой не занимался. В больнице шьют шёлком, кетгутом, хромированным кетгутом — даже тонкой проволокой.
        Для начала он решил попробовать новый для себя шовный материал на коже в менее ответственных местах. Нескольким пациентам ушил порезы, наблюдал — красиво ли, ладно ли получилось. Результат превзошёл все ожидания: рубчик тоненький, а следов от иглы и вовсе не видно. Пожалуй, можно приступать к главному — лицу Любавы. И делать не весь объём сразу, а по маленькому кусочку. Долго, кропотливо, зато надёжно.
        Тут бы уже и в дом въезжать — ремонт почти закончен, но внешность Любавы для него важнее. Да и новоселье после ремонта предстоит справлять, а он Елагину обещал со своей женой познакомить. Так уж лучше, чтобы она была с подправленным лицом.
        Любава же, видя результат первой операции, не раздумывала — фактически она поселилась в лекарне.
        И Никита приступил к кропотливой работе. Ещё до операции он целый месяц налегал на чернику и морковь для остроты зрения — при мелкой работе глаза устают в первую очередь. Теперь раз в неделю он срезал с лица Любавы по небольшому кусочку кожи с рубцами и на это место подсаживал здоровую кожу — то со спины, то с живота. При этом лицо Любавы почти всё время было забинтовано, и через месяц она взмолилась:
        — Мазями пропахла — сил нет. В баню хочу.
        — Уговорила, сделаем перерыв на месяц.
        Никита успел заменить ей кожу на скуле и щеке — оставались лоб и шея. Но волосы на голове Любавы уже отросли, прикрывая рубцы на лбу, и сейчас бросались в глаза только рубцы на шее. Но, по крайней мере, на Любаву смотрели нормально. Сочувствовали, но не отшатывались в ужасе и отвращении.
        Любава пропадала на доме. Ремонт наконец-то был завершён, артель ушла. Перед уходом каждому холопу Никита выдал по алтыну как премию.
        — Премного благодарны!  — поклонились ему мастера.
        Однако дом стоял пустой, без мебели. Лавок, в которых торговали бы мебелью, не было, всё надо было заказывать. Никита нашёл толкового краснодеревщика — были в Москве такие мастера, делавшие мебель из морёного дуба, заморского палисандра, черного африканского дерева или тика. Купцы на заказ могли привезти любой товар из Европы, Азии — в том же Египте торговали африканскими товарами: деревом, слоновой костью, шкурами львов.
        Вместо обычных в доме лавок Никита заказал стулья и кресла. А почему нет, если деньги позволяют? В мягком кресле сидеть удобнее, чем на жёсткой лавке без спинки.
        Мастера делали на совесть, как сейчас говорят — на века. Мебель получалась красивой, но уж очень тяжёлой: то же кресло затаскивали в дом два крепких мужика, а шкаф — так и вовсе четверо. Но и пользовалось потом мебелью несколько поколений, поскольку тот же шкаф был из цельного дерева, а не из прессованных опилок, и руки у мастера из правильного места росли. Честью, добрым именем мастера гордились, халтуру не делали.
        Единственно — сам процесс длился очень долго. Пока материал доставят, пока сделают, отшлифуют, затем резьбу затейливую нанесут и снова отполируют — да всё руками…
        Ох и знатная мебель получилась!
        Когда обставили всё, Никита и сам был приятно удивлён. Дом стал лучше прежнего, краше и удобнее. Дошло дело до посуды и мягкой утвари — тут уж Любава выбирала, она хозяйка. Никита же сделал одно приобретение, но дорогое: он купил по случаю стеклянный набор — графин и стаканы, всё изящной венецианской работы. В то время стеклянные изделия на Руси были редки и стоили дорого. Вот теперь и новоселье справлять можно.
        По совету Никиты Любава наняла кухарку, переманив её из известного трактира. Никита и садовника нанял — он уже мог себе это позволить. Дворы — даже в богатых княжеских или боярских домах — были сугубо практичными. Сараи, конюшня, баня — вот и все постройки,  — не считая самого дома. Конечно, в богатых домах дворы дубовыми плашками выложены, чтобы сапоги господские не пачкались, да возки колёсами не вязли. Но до красоты дело не доходило. Вот шубу богатую купить — это да, всем достаток владельца виден. А кустарник посадить вроде роз или цветы — так это у единиц.
        Никита же баню и дровяной сарай на заднем дворе поставил, скрыв их от посторонних глаз. А на переднем дворе садовник кусты розовые посадил, деревца — да все плодовые. Летом куда как приятно: тень, воздух чистый.
        После посадки кустики выглядели куце, невзрачно — как и саженцы яблонь да груш. Но Никита знал — на следующий год они будут радовать глаз. Ещё он планировал дорожки камнем замостить, но пока ни времени, ни денег не хватало.
        Новоселье он сделал, как и обещал. Два стола пришлось ставить, поскольку князю невместно с простолюдинами за одним столом сидеть — всё-таки дворянин.
        Гостей было немного — Иван с сестрой Натальей да травник Кандыба. Князь Елагин с сопровождающим его молодым боярином подъехали на возке уже последними. На облучке возка кучером сидел уже знакомый Никите холоп.
        Никита встретил князя во дворе вместе с женой, которая, как и положено, поднесла гостю корец сбитня. Традиция сия была стародавней, и её свято придерживались.
        Князь выпил, крякнул, усы обтёр и облобызал хозяйку.
        Любава вспыхнула от смущения, пустой корец из рук княжеских приняла и убежала в дом.
        Князь же не торопился, двор оглядел.
        — Скажи, Никита, ты зачем эти веники посадил?
        В своё время Никита говорил князю, что в заморских странах бывал — иначе как объяснить, где он медицине выучился? И сейчас князь в чахлых пока розовых кустах увидел какую-то каверзу.
        — Кусты роз это, Семён Афанасьевич, в чужих землях так принято. Это саженцы молодые. На следующий год расцветут — красиво будет. А запах! Войдёшь во двор — благоухание дивное! Яблоки же да груши тень дают, летом воздух освежают. Чем не райские кущи?
        Князь на боярина молодого обернулся:
        — Ты запоминай!
        Никита понял, что князь решил сделать у себя во дворе то же самое. Затраты небольшие, а всё лучше, чем у людей. Не ровен час, сам государь или другое высокое лицо пожалует — будет чем удивить.
        Под локоток Никита проводил князя в дом. Елагин был не стар, и в поддержке не нуждался, но это было одним из проявлений уважения гостю, почёта. И ему приятно, и другие видят — не простолюдин идёт.
        Никита и кафтан княжий помог снять, уважение к благородному происхождению выказав. Князя за один стол, что по правую руку от хозяина стоял, с боярином молодым усадил.
        По праву старшего князь первым слово доброе сказал — о Никите, о супружнице его, о доме, в котором дети появиться должны. Долго говорил, витиевато, похвально. А потом, как и положено, подарок на новоселье преподнёс — его боярин под локтем держал. Знатный подарок: часы настольные, заморские, с боем. Не во всяком доме такие были — даже у бояр. Расстарался князь!
        Никита подарку истинное удовольствие выказал: языком прищёлкнул, в руках повертел, поставил бережно. Оценил!
        Выпили, и Никита князя по-русски троекратно расцеловал. Поистине — царский подарок, за стоимость этих часов деревню большую купить можно. Но Никита понимал, что часы — не столько подарок на новоселье, сколько благодарность князя за гадание. Ведь на Матвеева, боярина худородного, Елагин вовремя внимание обратил. А если бы не Никита, то кто его знает, как оно сложилось бы. Да и в душе князь надеялся, что Никита не раз ещё важную и тайную услугу ему окажет. Так что часы ещё и авансом были. Хитёр и мудр князь был!
        После первого тоста и выпивки гости расслабились и набросились на закуски. Тут уж Любава с кухаркой расстарались! Каких только яств не было на столе — от чёрной икры до жареных кур и расстегаев.
        Гости перекусили, новые тосты последовали, а кухарка уже уху тройную несёт.
        А какое русское гуляние без песен? И тут Никита сюрприз приготовил — даже Любаве о нём не сказал.
        Во двор ввалилась толпа музыкантов — они на торгу на жизнь зарабатывали. С ходу заиграли они на жалейках, дудках, гуслях, песни разудалые петь стали. Как за столом усидишь?
        Гости гурьбой во двор высыпали. Соседи да прохожие из-за забора во двор стали заглядывать — что за шум, что за веселье? Тут гости сами подпевать стали, в пляс пустились. А когда напелись до хрипоты да наплясались до ломоты в коленях, за стол вернулись.
        Никита денежку музыкантам отдал, поблагодарил, и застолье продолжилось.
        Князь во дворе не пел, но пару раз плясать выходил.
        — Ноги сами в пляс пошли,  — отдышавшись, сказал он.  — Давненько я так не отплясывал!  — Видно было, что он доволен, лицо раскраснелось.
        Уехал князь первым, когда стемнело. Прощаясь с Никитой у возка, сказал:
        — Молодец, Никита, не ожидал такого веселья! Затейник ты, однако, я и представить не мог! А ведь всё время серьёзный.
        — Когда дела — да, а сейчас душа праздника просит.
        — Верно говоришь. Умеешь работать — умей отдыхать. Делу время — потехе час.
        Постепенно и другие гости разошлись, довольные приёмом.
        Уже потом, в постели Любава, прижавшись, сказала Никите:
        — Ловко ты с музыкантами придумал!
        — Для тебя старался, любимая. Свадьбы ведь толком не было — так новоселье решил отпраздновать. Зато запомнится надолго.
        — Я в тебя всегда верила,  — сказала Любава и уснула сразу же, намаявшись за день.
        Никита же долго уснуть не мог. Свой мир вспоминал — работу, друзей, квартиру. Вот попал он в другое время — очень трудно, как в другую страну: другие деньги, законы, традиции. Но выжил, приспособился, своими руками и головой пробился. Дом есть, жена, работа любимая. А вот после сегодняшнего новоселья своё время вспомнил — и заскучал по радио, по телефону, по машине. Как понять, что его назад тянет? Не найдя ответа, он уснул.
        Теперь он каждый день пахал, как папа Карло. Свой дом, жена, кухарка — всё требовало денег. Зато как приятно прийти после работы в уютный тёплый дом — свой дом, где вкусно пахнет пирожками, мясом. Да пропустить стаканчик вина с мороза, закусив разной вкуснятиной.
        Любава менялась на глазах. Когда она пришла к нему в лекарню, выглядела замкнутой, стеснительной, несчастной. Бедно одетая, она вызывала жалость. Теперь в ней появилась уверенность, молодая женщина ожила, стала смеяться — даже в зеркало на себя поглядывать стала, чего раньше Никита за ней не замечал.
        А потом — новая операция, уже на шее. Никита резонно рассудил, что рубцы на лбу могут подождать, а шея на виду. Оперировать уже было легче — опыт появился; кроме того, кожа на шее растягивается хорошо, это не лицо. Кое-где он вообще рубцы вырезал, подтянув кожу и закрыв дефект. Кожный лоскут совсем небольшой пришлось накладывать.
        Работать приходилось быстро. Эфирный наркоз — тяжёлый, лишняя минута под ним не на пользу ни пациенту, не врачу. Ведь эфир с ватной маски испарялся и в операционную, и персоналу тоже приходилось вынужденно им дышать; только концентрация была меньше, чем у оперируемого.
        После операции нельзя было двигать шеей, чтобы швы, стянутые волосом, не разошлись, однако Любава стоически перенесла и операцию, и послеоперационный период. Но после снятия повязки и швов шея выглядела вполне пристойно.
        Никита решил, что Любаве необходимо отдохнуть от операций и наркозов. Девушке и так несладко пришлось в последний год, даже более сильные люди могли не выдержать подобных жизненных испытаний и сломаться. Но на жене всё заживало на удивление быстро, и уже через два месяца она не укутывала больше шею платком. Видимо, права народная поговорка, что на бабах, как на кошках, всё заживает. Эх, лидазу бы поколоть да контратубексом рубцы смазать — совсем хорошо было бы!
        А пока Никита трудился в поте лица. После операции царю в Вязьме царедворцы да дворяне московские при любой болячке у себя или члена семьи к Никите ехали. С одной стороны — верили в него, поскольку многие сами видели, что царь едва ли не при смерти был, а Никита его спас. А с другой стороны — не зазорно похвастать где-нибудь на застолье, что его не кто-нибудь лечил, а сам Никита, который царя выходил. Никите же такие разговоры были только на руку, поскольку сановные пациенты — это и связи полезные и деньги изрядные.
        Приём, операции, перевязки — к вечеру иногда едва до дома добирался. Тут уж Любава забеспокоилась:
        — Муж мой любезный, нельзя же так! Похудел-то как за работой!
        — Так, Любава, люди-то больные! Сама через то прошла. Как отказать, когда человек мучается? И кто, кроме меня?
        — Ты не Господь, весь мир не спасёшь.
        Никита же вспоминать стал, где на Руси воды минеральные есть. Любаву бы свозить ванны попринимать — куда как хорошо! На кавказские минеральные воды бы свозить, да только земли те ещё не под Русью, черкесы там хозяйничают. А про Карловы Вары и разговора нет. Хотя источники минеральных вод в Карловых Варах известны давно — с 1358 года, однако добраться туда не просто, да и под Речью Посполитой они сейчас. Паны, заклятые враги Руси, там водичку пьют и ванны принимают.
        Есть и другой будущий курорт — Трускавец, что на Галичине; известный с 1469 года, богатый минеральной водой и целебными грязями — но он тоже под поляками.
        Долго пытался Никита вспомнить, где ещё воды есть, да в голову ничего не приходило. Исподволь стал пациентов своих расспрашивать — так не знали.
        Неожиданно помог ему травник лекарни, Олег Кандыба. Услышав случайно разговор, он сам подошёл к Никите:
        — Целебной водицы испить хочешь?
        — Не сам — жене надобно.
        — Паломники, что на Соловки ходят, ещё и в урочище Куртяево сворачивают. Говорят — не один десяток целебных источников из-под земли бьёт. И свойства у воды необыкновенные. Зимой она тёплая и не замерзает, а летом — холодная, аж зубы ломит.
        — Не слыхал о такой!  — удивился Никита.
        — На Онежье, у Белого моря. Да ты с паломниками поговори.
        — За подсказку благодарю.
        Не откладывая дела в долгий ящик, Никита после работы направился в храм Успения Пресвятой Богородицы. Отец Иосиф только что закончил службу, прихожане расходились.
        Никита поздоровался, голову склонил.
        — Всё ли в порядке, Никита? Ты ведь в радости ко мне не ходишь!  — укорил отец его Иосиф.
        — Пока нормально. Скажи, отец Иосиф, от тебя богомольцы на Соловки ходят?
        — Бывает. Они заранее сговариваются. Одному добираться далеко, места глухие. И разбойники балуют, и зверьё лесное. Сообща-то отбиться можно.
        — Разумно. А про урочище Куртяево не слыхал?
        — Обижаешь, сам там бывал не единожды. Чудное место!
        — Правда ли люди бают, что ключи целебные там бьют?
        — Истинно! Да не один — восемь десятков!
        — Эка!
        — Я попил там водички два дня, да в корчагу взял — однако не помогло. Но это ещё до тебя было.
        — При твоей болезни и не помогло бы. Жену хочу свозить.
        — Богоугодное дело о жене своей заботиться. Месяца через два, полагаю — в августе,  — паломники в те места собираются. Если желание есть — присоединяйся.
        — За совет спасибо. А это на храм,  — Никита отдал отцу Иосифу серебряный рубль.
        Мудр святой отец, всегда дельные советы даёт.
        По пути домой Никита вспомнил слова князя, которые Елагин говорил по приезде его из Астрахани — что царь, де, не велит Никиту дальше одного дня пути из Москвы отпускать. А если и правда так? Соловки, конечно — не дальняя Астрахань, но и не близко. Как бы к Алексею Михайловичу подластиться, отпроситься — вроде на богомолье? Царь православный, должен отпустить. Вовремя вспомнил о нардах. Нехорошо получилось: ещё в Вязьме царю обещал, и до сих пор обещания своего не сдержал. Невместно, царь всё-таки!
        И следующим днём Никита направился к князю Елагину.
        — О! Ты ноне — как ясно солнышко, давненько тебя не видал! Садись, Никита, отобедаем, чем Бог послал.
        Кто был бы против? Никита был после работы, есть хотел, потому и приналёг на щи; затем за мясо принялся. Куда как хороши томлённые в печи перепёлки! Птичка маленькая, чуть больше воробья — а вкусна! Дома Любава да кухарка тоже вкусно готовили — не отнять, но поваров княжеских им не превзойти — те приправы особые применяют.
        Обед запили фряжским вином. Потом князь кубок серебряный в сторону отставил:
        — Говори.
        — А что говорить?
        — Ты же по делу пришёл. Забывать старого знакомца стал, нехорошо. Только по нужде и заходишь.
        — Нет, князь, время выдалось. Игре же обучить хотел, да насчёт досок узнать — готовы ли?
        — А мы сейчас спросим. Эй, кто-нибудь!
        Из-за дверей показался холоп, стоявший у трапезной.
        — Спроси у ключника — готовы ли доски для игры?
        — Я мигом.
        Холоп исчез и вернулся с двумя досками для игры в нарды и двумя шёлковыми мешочками.
        — Ставь на стол,  — распорядился Семён Афанасьевич.
        Развернули обе доски, и Никита ахнул от восхищения. Доски были сделаны из клёна и чёрного африканского дерева, инкрустированы карельской берёзой и розовым деревом. Работа тонкая, изящная. И сами шашки, что находились в шёлковых мешочках, были резаны из моржового клыка — и довольно затейливо. Такие и глаз радуют, и в руки взять приятно. А кость — как назывался кубик — вообще из серебра сделана.
        Князь заметил восхищение Никиты, приосанился горделиво:
        — Ну как?
        — Нет слов. Такими и царю играть не зазорно.
        — Одну доску думаю ему подарить. Поперва только играть научи.
        — За тем и пришёл. Садись, княже, объяснять буду.
        Нарды — не шахматы, правила простые — что в короткого, что длинного. Но думать тоже надо, несмотря на кажущуюся простоту.
        За вечер Никита начисто обыграл Елагина. Неприятно князю всё время проигрывать, хмурился, однако понимал — новичок он в игре. Вот поднатореет — тогда с царедворцами и с самим царём играть будет.
        Уже прощались, когда князь попросил:
        — Ты, Никита, как болящих поменьше будет — завсегда заходи. Выучи меня играть. А там и к царю идти можно с подарком. Небось, Нащокин от зависти лопнет!  — князь хихикнул.  — Только, Никита,  — чур, никого не учить! А то может так получиться, что они меня обыгрывать будут.
        — Договорились, Семён Афанасьевич,  — Никита откланялся.
        С этого вечера Никита забегал к князю часто — он и сам был заинтересован, чтобы князь к царю с подарком явился.
        Недели через три князь встретил Никиту радостный и пьяненький.
        — Ну Никита, подарок мой царю по сердцу пришёлся. Я с ним уже несколько партий сыграл. О тебе он вспоминал, говорит — об уговоре не забыл, только тянул долго.
        — Вот теперь и к государю идти не зазорно.
        — Это ещё зачем?  — насторожился князь.
        — Хочу из Москвы отпроситься, на Соловки сходить с богомольем. Как думаешь, отпустит?
        — Паломничество — дело богоугодное. Только место ты выбрал не очень, сам знаешь — крамола там старообрядная. Чем тебе Сергиев Посад не угодил? И монастырь постарше, и монахи разумней, и иконы намоленные — ещё от дедов-прадедов наших оставшиеся.
        — На Соловки хочу. Если по секрету — в урочище Куртяево.
        — В урочище?  — удивился князь.  — Ты же православный?
        — При чём здесь вера? Там идолов нет. А вот целебные воды есть. Хочу супружницу подлечить.
        — Тогда другое дело. Только кораблик поменьше нанимай. Был я как-то на Соловках — годов двадцать тому. Ежели ушкуй невелик, то везде пройдёт.
        Никита, как о судне услышал, чуть было на месте не подскочил. Он-то думал с паломниками идти! Пешком далеко, утомительно. На повозке — неудобно, ведь богомольцы пеши бредут, перед ними стыдно. Как же он о судне не подумал? Вот голова дурная! А князь идею хорошую подал. Судном и быстрее и не утомительно. Лишь бы царь отпустил. Конечно, он не царского двора человек, свободный муж — заставы только на дорогах. Но не дай Господи, случится что — царь вовек не забудет. Да и подданный Никита государев, как ни крути.
        — И каким же путём?  — поинтересовался Никита.
        — Можно, как торговцы солью ходят: через Волок Ламский, потом до Вологды, Сухоной до Северной Двины — а там уж и Соловки. Есть и другой путь: по Мсте до Великого Новгорода, через Ладогу по Свири в Онежское озеро — а там всё время на север, через Валдай и Выгь-озеро в Белое море к Соловкам.
        — А как короче?
        — Да, почитай, одинаково. Недели две добираться в одну сторону. Только там лето короткое и холодное, тёплые вещи брать надо. И гнус заедает. И не вздумай задержаться. Реки там рано льдом покрываются — тогда беда. Либо пеши возвращаться, либо зимовать в какой-то деревеньке.
        — У меня препона есть — государь.
        — Да он-то здесь каким боком? Скажи — паломником с супружницей. После игры твоей персидской, думаю, не откажет.
        — Всё равно увидеться с ним надо, разрешения попросить.
        — Так он тебе перстень со своей руки подарил, тебя стрельцы в Кремль пропустят — окромя личных покоев.
        — Неудобно как-то.
        — Неудобно порты через голову снимать. Иди и даже не сомневайся.
        Никита откладывать не стал, приоделся понаряднее — и в Кремль. Прошёл через Спасские ворота, но у входа во дворец его остановили стрельцы.
        — Не положено!
        Никита сунул старшему стрельцу под нос перстень царский, загодя надетый на палец.
        — Царский перстень,  — признал подарок стрелец.  — Василий, проводи человека.
        Никита был во дворце впервые, и потому всё время крутил головой по сторонам, разглядывая обстановку. Как-то всё запутанно было: переходы, лестницы, повороты; двери в помещения вели низкие, и нужно было пригибаться. Такие в крепостях да в монастырях делали. Стена толстая, проход в одного человека; через дверь пройти можно было, только изрядно согнувшись. А ведь для дела сделано! У такой двери один воин оборону от множества врагов держать сможет, тюкай только боевым топориком или саблей по подставленной шее. И винтовые лестницы в башнях с такой же целью закручивались только по часовой стрелке — чтобы обороняющемуся удобно было правой рукой работать.
        Стрелец Василий довёл Никиту до двери.
        — Погодь здесь.
        Сам постучал, вошёл и тут же появился с молодым боярином.
        — Знакомое лицо! Никак — Никита-лекарь! Доброго здоровья!
        — И тебе не хворать.
        — Василий, ты ступай. А что, Никита, разве государь тебя к себе призывал? Здоров он вроде.
        Никита поднял руку с царским подарком. Боярин увидел, кивнул:
        — Знакомый перстенёк. Так с чем пожаловал?
        — Просьба к нему.
        — Да ну?
        Боярин задумался. Перстенёк царский — как пропуск-«вездеход». Только ведь и просьба личная. Как бы от государя не влетело.
        — Испрошу,  — боярин исчез за дверью.
        А Никита разглядывал мозаику на окнах да изразцы на голландской печи.
        Дверь приоткрылась.
        — Иди, примет.
        За дверью оказался коридор. Перед дубовой створкой боярин остановился.
        — Шапку отдай, как войдёшь — поклонись.
        — Да знаю я!  — не скрыл досады Никита.
        — Это я так, для порядка.
        Никита отдал суконную шапку боярину и вошёл.
        В комнате царя пахло благовониями, тихо потрескивала лампадка перед иконами.
        Никита перекрестился на образа, потом повернулся вправо.
        За деревянным столом сидел Алексей Михайлович в расшитом домашнем халате и с любопытством смотрел на гостя.
        Никита отвесил глубокий поклон:
        — Здрав буди, государь.
        — Рад видеть, Никита-лекарь. Давненько мы с тобой встречались. Дай Бог памяти — года полтора?
        — У тебя хорошая память, государь.
        — Зато ты с персидской игрой долго тянул,  — укорил царь.
        — Беда у меня была, государь. Жена и тёща от моровой язвы померли, дом сожгли — на пепелище вернулся. Сам в монастырь ушёл в Астрахань — не до игр было.
        — Ведаю уже. Разыскивал тебя — нужда великая была.
        — И я ведаю о твоей беде, государь. Прости, вернуться не успел, на два дня опоздал только.
        — Видно, так Богу угодно было. Зато князя Елагина игре выучил, он меня пока обыгрывает.
        — Навык с практикой приходит. Игра эта только с виду простая. Там думать надо, просчитывать на несколько ходов вперёд. Кто кого передумает — как в шахматах.
        — Садись, Никита,  — предложил царь.
        Никита уселся на небольшую скамеечку. Тепловато в комнате. Своды низкие, оконца маленькие, стены тёмные, вишнёвого цвета. А государь какие-то бумаги читал до него, вон — на столе лежат.
        — Ты бы, государь, несколько свечей рядом поставил. Темно в комнате, глаза испортишь.
        — Верно, устают к вечеру глаза, иной раз такое чувство — как будто песку в них насыпали. Так что у тебя за просьба?
        — На богомолье хочу. Прошу тебя — отпусти, думаю, за два месяца обернусь.
        — Это куда же?
        — На Соловки.
        Царь нахмурился:
        — Ты не старого ли обряда приверженец? Да нет вроде, тремя перстами крестился.
        — В Куртяево урочище хочу завернуть — на воды целебные.
        — Слыхал я про диковинку такую в моих землях, но не был там никогда. Вот что, Никита-лекарь, отпускаю тебя на всё лето — но только с одним условием: целебные воды сам осмотришь и испробуешь. А по возвращении у меня будь с докладом. Знать желаю — правда ли вода та помогает, либо врут все. Чешский король в письмах водами целебными похваляется, а я, получается, вроде как хуже.
        — Государь, земли твои обширны и изобильны всем — зверем, птицей, золотом и железом. И воды целебные в них есть, только разведать их надо!
        — Ты так говоришь, как будто твёрдо знаешь. Не скрою — приятно мне. Считай — поручение тебе я дал.
        Никита поклонился и попятился к двери, считая аудиенцию законченной.
        — А партейку сыграть?  — улыбнулся царь.
        После доброго разговора чего же не сыграть?
        Никита довольно шустро обставил царя. Тот нахмурился:
        — Давай ещё одну.
        — Нет, государь. Лучше я тебе твои ошибки покажу — это полезней.
        Никита рассказал и показал, где государь маху дал.
        — Ага, понял. Как играть хорошо научусь, с послом персидским сыграю. У них вся знать в шахматы и нарды играть обучена.
        — Зато в лапту не умеют.
        — Это для простого народа.
        Никита пожелал государю доброго здоровья и откланялся.
        Вышел он из дворца довольный, рот до ушей. Стрелец Василий взглянул на Никиту и не удержался:
        — Выгорело, стало быть, дело?
        — Как есть, Вася!  — и от избытка чувств Никита хлопнул стрельца по плечу. Тот от неожиданности едва бердыш из рук не выронил.
        В этот же день Никита стал искать подходящее судно. Дело это оказалось непростым. Были пузатые торговые лодьи и большие ушкуи. Купцы, владельцы судов, были бы не против, однако посудины велики. Источники целебных вод располагались по берегам реки Верховки — неглубокой и неширокой, по ней такие не пройдут. А учитывая, что и переволок проходить надо — так и вовсе не надобны. А небольшие лёгкие ушкуи да баркасы — судёнышки почти все рыбачьи, пропитаны неистребимым рыбьим духом, и места для пассажиров в них нет.
        Однако, потратив два дня, судно Никита нашёл. Вернее — подсказали ему. Хозяин, седовласый старец, согласился доставить их на Верховку, подождать там, сколь потребно будет, да в Москву вернуть.
        — Харчи мне готовить?  — спросил он.
        — Тебе. У меня другие заботы будут.
        — Тогда повара возьму.
        — Нам без изысков, только чтобы вкусно и сытно.
        — Задаток давай. Когда выходить?
        — Сам-то как считаешь?
        — Не знаю, сколько ты там будешь, но к Новому году обязательно убраться надо. Годков пять тому как раз к сентябрю морозцы ударили. Ещё бы седмицу промедлили — и в лёд вмёрзли бы. Севера!
        Никита прикинул. Новый год — это первое сентября. Получалось — надо выходить в начале июля. Он достал деньги, нашёл и протянул старику алтын.
        — К июлю будь готов. Если что непредвиденное будет — найдёшь меня в лекарне, что у хором князя Елагина.
        — Так не ты ли Никита-лекарь будешь?
        — Он самый.
        — Наслышан о тебе. Люди хорошо отзываются, говорят — зело искусен в лечении.
        На том и распрощались. Никита предупредил Любаву, что в начале июля они вдвоём уедут из столицы на два месяца.
        — Ой, я так надолго из города ещё не уезжала. А куда поедем?
        — Поплывём — на Север, к Соловкам.
        — Паломничать?
        — Если захочешь. На целебные воды поедем, тебя подлечить.
        — Никита, наверное, это дорого.
        — Ты мне дороже любых денег. Злато-серебро — дело наживное, сегодня оно есть, а завтра нет. А любимая женщина дороже любых ларцов с золотом.
        Любава уставилась на Никиту своими удивительно синими глазами.
        — И ты только ради меня бросишь на два месяца работу?
        — Конечно. Кто, кроме меня, будет о тебе заботиться? Я ведь муж твой.
        Любава обняла Никиту, всплакнула.
        — Не разводи сырость,  — Никита погладил жену по спине.  — Кого в доме оставим?
        Любава вытерла слёзы.
        — Давай кухарку. Женщина благопристойная, присмотрит. Только…  — Любава замялась.
        — Говори.
        — Жалованье ей платить придётся.
        — Эка беда, авансом заплачу.
        — Это что — «аванс»?
        — Задаток. Неужели раньше не слыхала?
        Время теперь летело быстро. Любава готовила вещи для плавания, по совету Никиты покупала полотенца.
        Никита же с утра до вечера проводил в лекарне. Надо было поработать ударно — и страждущим помочь, и денег заработать.
        Как всегда бывает в таких случаях, на сборы не хватило одного дня. Вроде знали, готовились, а как отплывать время пришло — того не хватает, другого не положили.
        Никита взял с собой свой трофейный кожаный кофр с инструментами — так, на всякий случай, и узел со своими вещами, довольно большой. Любава же набила два больших узла.
        — Любава, зачем тебе столько вещей? На судёнышке красоваться не перед кем, а на водах вообще голяком ходить будешь.
        — Я — нагишом?  — удивилась Любава.  — Да ведь я мужняя жена! К тому же север там, холодно. А вдруг люди?
        — Медведи там, а не люди. Сожрать могут, а вот любоваться — навряд.
        — Ой, лышенько! А что же ты не говорил раньше, что нагишом?
        — Я думал, знаешь. Ведь в баню ты голяком ходишь?
        Никита уговорил Любаву оставить половину вещей дома, и оказался прав.
        Судно оказалось небольшим и крепким речным ушкуем. Хозяин, Ульян, позаботился о пассажирах — в передней части судёнышка был натянут полог из парусины для защиты от непогоды, и даже лежали два матраса, набитые душистым сеном.
        Вся судовая рать состояла из трёх человек: самого хозяина, сидевшего за рулевым веслом, повара Андрея и единственного матроса, внука Ульяна, Михаила.
        Под парусом дошли до Волока Ламского, лошадьми перетащили судно по деревянным полозьям на реку Шоша — и снова пустились в путь по воде.
        Первые несколько дней Любава не отводила глаз от берегов — ей было интересно. Погода баловала, днём пригревало солнце.
        Но постепенно, по мере продвижения на север всё стало меняться. Появилось множество валунов, и если днём было ещё тепло, то ночью — уже зябко.
        На одной из стоянок на местном торгу Никита купил несколько хорошо выделанных медвежьих шкур. Шкуры были мягкие, отлично греющие даже в морозы. Одну из шкур он преподнёс в дар Ульяну. Тот долго мял её в руках, дул на мех, потом цокнул языком:
        — Царский подарок!
        — Я же не царь, Ульян! А хочешь — на самом деле царский подарок покажу?
        — Да кто же не хочет?
        Перстень разглядывали все — сам Ульян, Михаил, Андрей. Восхищались, а Михаил даже позавидовал:
        — Мне бы такой!
        — Заслужи!  — цыкнул на него дед.  — Думаешь — просто так государь подарил? За службу верную! Понимать надо!
        За две недели они добрались до реки Верховки.
        — А где же источники?  — удивился Никита.  — Ульян, ты ничего не напутал?
        — Обижаешь, Никита. Я сорок лет плаваю, в этих местах тоже бывал. А источники вон там. Пойдём, покажу.
        Они сошли на берег, и Ульян показал на неширокий, в два аршина, ручей:
        — Галец. В него вода из нескольких источников стекает — он даже в стужу не замерзает.
        Недалеко от берега, шагах в трёхстах находился первый источник. Выглядел он как-то уж очень обыденно. Круглая глубокая яма диаметром едва ли в сажень, из которой струился тоненький ручеёк.
        — Ключ?
        — Нет, целебная вода. Да тут их полно, выбирай, какой понравится больше.
        Никита зачерпнул воду взятой кружкой, попробовал. В самом деле, вода не ключевая — солоноватая, минерализованная и тёплая.
        За пару часов они обошли несколько десятков источников, но далеко не все. Никита воду пробовал везде. Поскольку никаких анализов сделать невозможно, он решил полагаться на вкус. Чем солоней вода — тем сильнее минерализация, тем выше лечебные свойства. На листке бумаги отмечал все опробованные источники, присваивая им номера: надо же перед царём отчитаться — да и самому знать. Не исключено, что он сюда сам людей посылать будет. И даже план в его голове созрел: ведь можно нанять людей, срубить большую избу, вроде постоялого двора, и возить сюда страждущих. Летом — на судах, зимой — санными обозами. И людям польза, и в его калиту копеечка упадёт. Вот только самому опробовать надо да по Любаве оценить. Сейчас уже поздно, дело к вечеру идёт.
        С удовольствием отведали сытного кулеша с сушёным мясом да солёной рыбой вприкуску, запили всё это сытом. А переночевав, отправились вдвоём к источнику. Никита медвежью шкуру взял с собой да полотенца.
        Раздевшись первым, он забрался в источник. Вода была тёплой, и чувствовалось, как она идёт снизу, из-под ног. Посидев четверть часа, он почувствовал, как его стала одолевать какая-то сонливость.
        — Эх, хорошо!
        Выскочив на камни, он растёрся докрасна и улёгся на шкуру.
        — А ну-ка раздевайся, полезай!  — скомандовал он Любаве.
        — Что ты меня в омут толкаешь? Вода — она и есть вода. Я-то думала…
        — Не полезешь? Сейчас в одежде столкну,  — пошутил Никита.
        Любава разделась, прыгнула в источник и даже взвизгнула. Но посидела немного, понравилось, и Никите пришлось вытаскивать её за руку. Минеральная вода — то же лекарство, только природное, и жадничать нельзя, меру знать надо.
        Любава обтёрлась, обсохла, оделась. Повалялись ещё на шкуре. Камни были холодными, но медвежья шкура не давала холоду пробиться снизу.
        Потом побродили по урочищу. Оно было в низине, и когда наверху дул ветер, тут в лесу, было тихо и даже тепло. Любава наткнулась на костянику и морошку — северные ягоды.
        — Это есть можно?
        — Запросто.
        — А как называются?
        — Вот эта, на малину похожая, только белая — морошка. Можешь от пуза есть, в Москве такой не купишь. А вот эта, красная — костяника. Это уже на любителя. Косточки большие, не по мне.
        Любава попробовала обе ягоды. Конечно, морошка ей понравилась, и она ела, пока не обобрала весь куст.
        — Барышня, ты меру знай,  — предостерёг её Никита.
        — Больно вкусно! В первый раз попробовала.
        — В этих краях ещё черника есть и голубика.
        — Хочу, хочу, хочу!
        — Завтра поищем, а сейчас к Ульяну, обедать пора.
        — А я уже наелась.
        — Ну как знаешь.
        Зато Никита поел с аппетитом — что для него пригоршня морошки? Так, червячка заморить. Он даже вздремнул немного.
        После ещё на один источник сходили — его Никита отметил вторым по значимости. Вода в нём имела другой вкус и, следовательно — иной состав. Только долго в нём не усидишь, вода почти горячая, как в бане. Он сам высидел не больше пяти минут, выскочил с покрасневшей кожей, а Любава и трёх минут не выдержала.
        — Вытащи меня, а то как рак сварюсь.



        Глава 10
        МИЛОСЛАВСКИЕ

        Каждый день, два раза на день Никита с Любавой, как на службу, ходили на источники. Утром в обязательную программу входил источник с сильно минерализованной водой, а после обеда опробовали другие.
        Так пролетели четыре недели. За это время Любава даже внешне изменилась: кожа посветлела, очистилась, рубцы на теле стали тоньше и как-то незаметнее.
        Но ранняя осень на севере уже вступала в свои права. Ещё стоял август, однако утром на траву уже ложился иней. И в лодке спать по ночам стало прохладно. Судовая рать стоически терпела эти неудобства и грелась у костра. Ульян же и сам ходил купаться в источниках, когда Никита с Любавой возвращались.
        — Уж коли я здесь, суставы подлечу. А то скрипят, проклятые, да на непогоду ноют,  — пожаловался он.
        А после целебной водички ходить стал бодрее.
        Никита же не только ванны принимал, но и воду пил, и Любаву заставлял это делать.
        — Фу, противная вода!  — протестовала она.
        Вкус вода имела специфический. В некоторых источниках отдавала йодом, в других была солёно-кислая. Но, осознавая, что это для её же пользы, Любава пила по две-три кружки за день.
        Через месяц Ульян засобирался:
        — Никита, пора в обратную дорогу. Думаю, занепогодит вскоре. Да ладно бы — дожди, и то ведь и снежок пойдёт, морозец прихватит. Да и провизия к концу подходит.
        — Сам такого же мнения. Завтра с утра и отплываем.
        Пока Никита с Любавой, а глядя на них — и Ульян — принимали ванны, молодёжь занималась рыбалкой. Это и развлечение, и к столу добавка. А рыбалка в этих местах была знатная. Река чистая, хариус и лосось так и прыгают, а уж на наживку хватают — только вытаскивать успевай! Рыбу жарили, варили — даже коптить ухитрялись над еловыми шишками. Сожалели, что мало взяли с собой соли. Оставив запас для еды, насолили не меньше пяти пудов.
        Никита любил рыбу в любом виде — что солёную, что в ухе, но особенно жареную. А уж как мастерски делал её Андрей! Очистив и выпотрошив, он насаживал рыбу на прутики и жарил над угольями. Получался рыбный шашлык, да какой! К осени рыбка жирок нагуливала, мясо сочное — во рту тает. К тому же рыбка свежайшая, только из реки. И рыбы Никита наелся на полгода вперёд.
        Утром поклонились Никита с Любавой источникам, окунувшись в последний раз, и отправились в обратный путь.
        Молодёжь засиделась. Хоть и парус поднят был, всё равно на вёсла сели, работая до седьмого пота, и лёгкий ушкуй летел по течению. Это уже потом, когда в Северную Двину вошли, скорость упала — приходилось против течения идти. И по Сухоне тоже против течения, да ещё и ветер встречный — грести приходилось.
        Чтобы размяться, Никита и сам на вёсла садился в паре с Андреем. Одно радовало: чем ближе была Москва, тем становилось теплее.
        Через три недели они добрались до первопрестольной. Никита расплатился по уговору, добавив сверху ещё и премиальные. Подхватив узлы с одеждой и шкурами, они пошли домой.
        Любава, как вошла в дом, пробежала по всем комнатам:
        — Никита, как хорошо дома!
        Никита же узел в угол бросил, чинно разделся и в комнату прошёл.
        В поварне вовсю хлопотала кухарка.
        Никита прислушался: из комнат не доносилось ни звука, Любава притихла.
        Он заглянул в спальню: жена стояла перед зеркалом и внимательно смотрела на себя. Увидев в зеркале улыбающегося Никиту, она повернулась к нему:
        — А ты знаешь, Никита, мне кажется, что я помолодела. Или я просто себя в зеркале давно не видела?
        — На самом деле и помолодела, и посвежела — зеркало не обманывает.
        Никита подошёл к Любаве и, в свою очередь, посмотрел в зеркало на себя. Удивительно! Он и сам два месяца в зеркало не смотрелся, а разница была заметной. То ли отдых сказался, то ли чистый воздух и целебная вода? А, скорее всего, всё вместе взятое.
        Они пообедали, вздремнули. И в самом деле — хорошо дома!
        Потом Любава стала узлы с вещами разбирать, а Никита к Елагину направился — надо было известить о своём приезде да новости московские узнать.
        Князь оказался дома и Никите искренне обрадовался:
        — Дай обниму, давно не видел тебя!
        Потом отстранился, всмотрелся:
        — Э, парень, да изменился-то ты как! Годков пять сбросил, ей-богу — правду говорю. Ужель так целебная вода подействовала?
        — Истинно. И в купели дважды в день был, и пил водицу целебную. А воздух там какой! Не надышишься — не то что в Москве.
        — Занятно,  — князь задумался.  — Потом распишешь подробно — в каких источниках купался, из каких пил.
        — Ох, седина в бороду! Семён Афанасьевич, никак сам туда собрался?
        — Нешто я хуже тебя? Ты, почитай, пять годков сбросил, потому как молод, а я, может, и все десять скину.
        — Твои слова да Богу в уши! Сейчас там холодно, севера. А летом езжай обязательно. Я даже план тебе нарисую, где какой источник посильнее.
        — Сказывал мне государь, что поручение тебе такое дал.
        — Я выполнил его — завтра к нему пойду. Что в Москве слыхать? А то я только что с корабля.
        — Так чего мы стоим? За стол, за стол! За обедом и поговорим.
        За едой, в перерывах, князь рассказал все новости — серьёзного не было ничего. Один боярин женился удачно, другому царь дачу пожаловал на ближних землях, да ещё посольство английское приезжало.
        Новости столичного двора Никиту мало интересовали — ему карьеру при дворе не делать.
        Отведав блюд и немного выпив, Елагин попросил:
        — Никита, погадал бы ты мне… В прошлые разы куда как удачно получалось!
        — А карты есть?
        — А то! Тебя дожидаются. Я их даже никому не показываю — вдруг сглазят!  — князь достал из шкафчика колоду.
        Никита разложил пасьянс.
        Князь внимательно смотрел на карты:
        — Ну не томи, Никита!
        — Больших перемен пока не вижу, княже — ни беды, ни удачи.
        — Ох, ну и слава Богу!  — выдохнул князь.  — Насчёт удачи — мы сами постараемся, лишь бы беды не было. Давай выпьем за то!
        Они выпили по кубку, и Никита откланялся:
        — Прости, князь, я только полдня в Москве, к тебе первому пришёл. Свидимся ещё. А мне в лекарню надо.
        — Уважил, стало быть,  — широко улыбнулся князь,  — ценю!
        А Никита заторопился в лекарню.
        Увидев его, Иван обрадовался:
        — Наконец-то, мы уж заждались! Болящие всё время спрашивают. Я им так и говорил — не раньше середины сентября.
        — Как вы тут?
        — Работаем помаленьку. Ты-то как помолодел, Никита! Прямо не узнать!
        — Что ты меня, как красну девицу, хвалишь?
        — Так заметно же! Когда ждать?
        — Думаю — третьего дня. Мне ещё к государю надо завтра, я ведь только сегодня с корабля.
        Вечером Никита при свечах начисто перерисовал на бумаге план урочища, обозначив все источники номерами и приписками вроде «зело силён» или «на вкус противен, хорош при пучеглазии». С тем назавтра и в Кремль пошёл. Царский перстень снова сыграл роль пропуска.
        Однако аудиенции пришлось ждать долго: государь принимал шведского посланника, потом бояр. Никита промаялся во дворце часов шесть и уже хотел уйти, когда, наконец, позвали его.
        — Добрый день, государь! Рад видеть тебя в добром здравии!  — поклонился Никита.
        — Здравствуй, Никита-лекарь! Не ожидал тебя так скоро увидеть. Чем порадуешь?
        — В урочище Куртяево был, обследовал все целебные воды, о чём составил план,  — Никита протянул молодому боярину бумагу, а уж тот с поклоном вручил её царю.
        — Ну-ка, ну-ка — посмотрим… Это что за цифирки?  — всмотрелся царь в составленный Никитой план.
        — Каждый источник пронумерован мною, государь. По составу они разные, и напротив каждого — описание. Который из них посильнее, другой — послабее, и от каких болезней помогать должен. В каких лучше купель принимать, а из других — водицу пить.
        — О как! Славно! Со всем тщанием отнёсся, серьёзно. За работу сию, государству нужную, благодарю.
        В ответ на похвалу Никита поклонился.
        — И тебя известить хочу,  — продолжил царь,  — указ я издал о создании в Москве Государева Аптекарского огорода. Повелел устроить на лугу, за Мясницкими воротами. А также соизволяю устроить подобный в Немецкой слободе и у Каменного моста на пустыре. Кроме того, травники на местах обязаны поставлять лечебные травы и коренья в столицу. Из Сибири — зверобой, солодовый корень — из Воронежа, черемицу из Коломны, чечуйную траву из Казани, можжевеловые ягоды — из Костромы, ну и так далее… Да не мне тебе рассказывать, где какие травы растут. А за неисполнение «ягодной повинности» — в поруб, в назидание. Народ сберегать надо.
        Никита застыл в изумлении. Подобного указа от царя он не ожидал. Подсказал ему кто или сам решил? Вот ведь хитрован! И в тайне держал, словечком не обмолвился, хотя явно давно задумал. Такие указы в запале не издают.
        — Ты чего молчишь, Никита?
        — Действительно, новость. Указ полезный, без сомнения — к пользе народной.
        — Мне твоё мнение ценно. Ведь были людишки, отговаривали.
        — То небольшого ума люди, недальновидные. Вперёд смотреть надо. Эпидемии да войны жизни людские уносят. А ведь что самое ценное в любом государстве? Земля и люди. Тогда страна и сильна, и богата будет.
        — По-государственному мыслишь!  — поднял указательный палец царь.  — Рад за тебя!  — он смотрел на Никиту смотрел ласково, улыбался.
        — Так ведь шаг-то разумный, и назрел давно.
        — Вот что, Никита. Коли понимаешь важность дела сего, предлагаю тебе должность дьяка при сём приказе,  — говоря это, царь впился взглядом в Никиту. Один раз Никита уже отказал государю быть придворным «дохтуром».
        Дьяк — должность высокая, равная нынешнему министру. Такую каждому не предложат. Но должность — это, в первую очередь, организаторская работа и бумаги. А Никита жертвовать любимой медициной не хотел категорически. Потому раздумывал секунды. Он поклонился государю в пояс. Стоявшие вдоль стен бояре притихли.
        — Спасибо великое за доверие, государь. Только ведь не травник я, хотя травами на службе пользуюсь постоянно. Моя работа иного рода. Прости, не большой я знаток трав. Тут иной человек потребен.
        Среди бояр пронёсся вздох — то ли сожаления, то ли радости. Занять должность дьяка любой из них был бы готов, только знаний ни у кого не было.
        Никита со страхом ожидал реакции царя на свой отказ — осерчать может, прогневаться. Царь же улыбнулся:
        — Иного я не ожидал от тебя, Никита-лекарь,  — видел тебя в работе. Руки твои и голову ценю. Целебные источники ты обследовал досконально, потому гневаться не буду. Иди с миром, а надобен будешь — призову.
        Никита поклонился, попятился к двери, вышел и глубоко вздохнул. Стоявший у двери в коридоре стрелец спросил участливо:
        — Что, влетело?
        — Мимо пронесло,  — улыбнулся Никита.
        — Счастлив твой ангел, стало быть.
        — Наверное.
        А через два дня Никита с Любавой проснулись от трезвона колоколов. Не набат был, поднимающий тревогу, а именно весёлый трезвон. Звонили все церкви окрест.
        — Сегодня что, праздник какой?  — Никита спросонья не мог ничего понять.
        — Да вроде нет,  — Любава тоже ничего не понимала.
        Через четверть часа перезвон смолк.
        Никита умылся, позавтракал и пошёл на работу. Навстречу ему, уже покачиваясь и поддерживая друг друга, шли двое пьянчужек.
        — Подай, барин, на опохмел в честь праздника.
        — Да какой сегодня праздник?  — искренне удивился Никита.
        — У государя дочь ночью родилась. Звона не слыхал разве?
        Никита дал пьянчужкам две копейки за добрую весть. Так вот почему перезвон! Понятно теперь. Царица Мария Ильинична Милославская 27 сентября благополучно разрешилась от бремени дочерью, наречённой Софьей.
        Судьба царской дочери сложилась трудно. В 1671 году её мать, Мария Ильинична, умерла. Девочка росла смышлёной, умной. Видимо, от родителей ей передалась властность.
        Обычно судьба русских царевен не была завидной. Жили они уединённо, на женской половине. В игрищах, как другие дети, не участвовали. Учителя у них были — учили языкам, словесности. Коли не подворачивался выгодный жених из других краёв, так и старились в ожидании, иногда принимая схиму и уходя в монастырь.
        После смерти первой жены Алексей Михайлович женился во второй раз на Наталье Кирилловне Нарышкиной, и от брака сего родились сыновья Иван и Пётр — будущий великий реформатор и самодержец российский, поставивший Русь на дыбы. Софье же при поддержке стрельцов, старого дворянства и рода Милославских удалось несколько лет править единолично, потом быть регентшей при малолетних Иване и Петре. Но когда Пётр Алексеевич подрос, всё закончилось в монастыре. Борьба за власть была жёсткой и беспощадной, кланы Милославских и Нарышкиных враждовали. Но это случится много позже.
        По случаю рождения царевны во всех церквях служили молебны, народ веселился и радовался, а царь закатил пир. Через Елагина был приглашён в Кремль и Никита.
        Он надел лучшие свои одежды — на пир всё-таки шёл, не на службу.
        У входа в Теремной дворец стояла стража и толпился народ. Пускали по спискам. Гость называл свою фамилию, а писарь вёл пальцем по бумаге, шевеля губами.
        — Никита Савельев,  — назвался Никита.
        — Есть такой, проходи. Трапезная на первом этаже.
        Поток гостей разделили. На втором этаже гуляли дворяне — князья да бояре, на первом — простолюдины — купцы, ювелиры. Никита был там же. Это в боевом походе князь мог разделить трапезу с простым воином, спать с ним под одним одеялом. То не зазорно, служба. А на приёме царском традиции свято соблюдались. Да ещё места за столом по знатности, по древности рода занимались.
        В трапезной, где рассаживались неблагородных кровей гости, было попроще, споров о знатности и заслугах не возникало. Но купцы сами расселись рядком, остальные — кто как.
        Угощение — что в одном, что в другом зале — было одинаковым, но подавалось на разной посуде. Если боярам да князьям — на золоте, то в трапезной на первом этаже — на серебре. И ложки были серебряные, только вилок не было. Впрочем, в зале для бояр их не было тоже. Но было отличие двух залов.
        Когда внесли первые блюда, их сначала перед государем опробовал главный повар, потом — кравчий и стольник, и только потом блюда подали на стол. И зазвучали тосты: за государя, за царицу, за дочь-царевну — «многие лета».
        Стольники руководили холопами — чтобы кубки были полны да блюда подносились новые.
        Что Никиту поразило — так это частая перемена блюд. За пир — не меньше пятидесяти раз, как не больше. Если приносились говяжьи отварные языки с хреном, то их резали на куски, тут же расхватываемые гостями, А холопы уже несли запечённых гусей с гречневой кашей. Не успели их съесть — а уж на длинных подносах белорыбицу несут аршина в четыре длиной. И за каждой переменой блюд — тосты. Вино лилось рекой.
        Шумно стало в трапезной, душно.
        На Руси — у государя в том числе — считалось, что гость должен уйти с пира пьяным, едва помня себя, иначе он мог посчитать, что хозяин пожадничал.
        Пили романею, мальвазию, рейнское. Водка не подавалась — считалась хмельным для кабаков, для вовсе уж простого люда.
        В зале для дворян государь сам отрезал ножом куски мясного и со слугой отсылал тому знатному гостю, кого отметить хотел. То честь была особая. Гость, кому перепадал кусок с царского стола, вставал, принимая угощение, поднимал кубок и провозглашал тост за самодержца. Остальные вздыхали завистливо, поскольку выпадала такая милость не всем.
        Пиры обычно длились долго — по шесть-восемь часов кряду. У Никиты от выпитого уже шумело в голове, хотя он не опустошал кубок до дна. Первые тосты за государя он выпил до дна, иначе — обида, поскольку выпив, гости переворачивали кубки, показывая, что ни капли на дне не оставили. Но и пить до дна каждый тост было невозможно.
        Часа через три от начала пира в нижнюю трапезную вбежал молодой боярин и громко, перекрывая шум, крикнул:
        — Никита-лекарь!
        Услышав своё имя, Никита встал. Голоса в зале смолкли.
        Боярин кинулся к нему, схватил за руку и бегом потащил за собой.
        — Да что случилось-то?  — не понял Никита.
        — Милославский помирает, подавился! За тобой послали.
        — Тогда беги впереди, а я за тобой.
        Боярин бежал по коридорам и переходам, крича во всё горло:
        — Расступись! Дорогу!
        Слуги с блюдами в испуге прижимались к стенам, а Никита боялся одного — поскользнуться на гладком и скользком полу. Подошвы у новых сапожек кожаные, по плитам скользят.
        Они ворвались в трапезную на втором этаже. У царского стола стояла толпа. Увидев Никиту, все закричали:
        — Лекарь! Дорогу дайте, расступитесь!
        Мигом освободили проход.
        Ни секунды не медля, Никита бросился к столу.
        По левую руку от царского места — тесть царский, Илья Милославский. Он сидел на стуле и не мог ни вздохнуть ни выдохнуть, только сипел. Лицо уже посинело, глаза были прикрыты.
        Вокруг него, расступясь, бояре да князья полукругом. Хмель из головы сразу выветрился, глаза от ужаса круглые. Не дай бог, Милославский на пиру умрёт — примета плохая.
        Никита подскочил к стулу с Ильей Даниловичем и крикнул боярину, который его привёл:
        — Стул из-под боярина выдерни!
        Боярин стул на себя рванул, и Никита едва успел подхватить тяжёлое тело. Он зашёл со спины, сцепил обе руки вокруг боярина в замок на животе и резко рванул на себя. Илья хекнул, и на стол вылетел непрожёванный кусок мяса. Милославский со свистом втянул в себя воздух.
        Дворяне вокруг ахнули — то ли от страха, то ли от радости, не понять. А тесть царский раз вдохнул полной грудью, второй… Лицо из синюшного сначала сделалось красным, потом постепенно приняло свой обычный цвет.
        Дворянство зашумело, загомонило. Только что на их глазах умирал человек — да не простой, а боярин, тесть царёв. А лекарь подскочил, вроде и не сделал ничего, а человек в себя пришёл. Для окружающих перемена была просто разительная.
        — Стул боярину подставь, видишь — ослаб человек,  — распорядился Никита.
        Молодой боярин подвинул стул, и Милославский буквально рухнул на него.
        — Всё, государь,  — повернулся к царю Никита.  — Надеюсь, больше никто в моей помощи сегодня нуждаться не будет?
        — Ты хочешь сказать, что сделал всё, и он в лечении не нуждается?  — удивился царь.
        — Да, конечно. Он подавился куском мяса, но сейчас всё хорошо.
        — Так быстро?
        — Да, государь,  — Никита поклонился.  — Поздравляю тебя с прибавлением в семействе; прости, что только сейчас поздравил.
        — Хм. Прими от меня кубок.
        Стольник подал Никите кубок с вином, и Никита внутренне содрогнулся — да в нём не меньше литра вина! Он же до дома не дойдёт!
        — За тебя, государь!  — Никита осушил кубок и перевернул его.
        Дворянство одобрительно зашумело, тоже взялись за кубки.
        Царь посмотрел на Никиту с уважением. После почти молниеносного избавления у всех на глазах от неминуемой смерти боярина Милославского Никита ещё больше вырос в его глазах.
        Лекарь протянул кубок стольнику, однако царь протестующим жестом остановил его:
        — Оставь у себя, дарю от чистого сердца,  — сказал государь.
        Бояре восторженно зашумели. У многих из них парадная посуда была не хуже, но получить в дар царский кубок — это похлеще медали на грудь, даже выше, чем орден, хотя их еще не было.
        Никита понял, что только что обзавёлся кучей завистников и не меньшим числом будущих пациентов — уж очень наглядно получилось.
        Никита поклонился государю и пошёл к двери.
        — Погоди, Никита!  — голос был не царский.
        Никита обернулся: Милославский пришёл в себя, отдышался, поднялся со стула.
        Дворяне притихли и смотрели на происходящее с интересом.
        — Государь тебя наградил — теперь мой черёд! Ты ведь мне жизнь спас. Али я неверно говорю?  — боярин повернулся к дворянам.
        — Верно говоришь!  — вновь зашумели те.
        — Стольник, кубок Никите!  — одновременно он протянул свой.
        Стольник наполнил его доверху. Господи, да когда же это кончится? Никита чувствовал, как пол уже качается под его ногами. А деваться некуда, попробуй откажись в такой ситуации! Потому кубок, протянутый ему боярином, принял.
        — Здравь буди, боярин, многие лета!  — и не отрываясь осушил до дна.
        — Молодца! Кубок дарю!
        Милославский обвёл глазами бояр. Те закричали, одобряя его поступок.
        Едва не упав, Никита поклонился боярину, потом царю — затем всем боярам и, сжимая в каждой руке по кубку, вышел. Его качало, кружилась голова.
        Молодой боярин, что прибегал за ним, поддержал Никиту под руку.
        — Слышь, боярин, не сочти за труд, скажи холопам — пусть меня домой отвезут.
        — Запросто! Я ведь внучатый племянник Милославскому. Как не уважить тебя!
        Никиту посадили в возок и отправили, наказав кучеру не только довезти, а и на крыльцо поднять. Едва успев сказать, куда его везти, Никита тут же отключился.
        В себя пришёл уже на крыльце. Рядом стоял кучер, барабаня кулаком в дверь.
        На стук выскочила Любава, помогла Никите войти, снять кафтан.
        — Ой, Никита! Ты зачем с царского стола кубки взял? Нехорошо-то как!
        — То подарки!  — заплетающимся языком торжественно заявил Никита и рухнул на пол.
        С помощью кухарки Любава разула его, вдвоём они перетащили его на постель, раздели. Как он уснул — не помнит.
        Очнулся в полдень. Голова трещала — спасу нет. Открыв глаза, Никита увидел рядом с собой Любаву.
        — Испей рассолу капустного,  — Любава протянула ему кувшин.
        Во рту было сухо, язык не поворачивался. Никита жадно припал к кувшину, ополовинил.
        — Может — пивка, поправиться?
        — Не могу,  — Никита откинулся на подушку. После рассола от квашеной капусты стало легче.
        — Сейчас горяченького шулюма дам. Кухарка с утра сварила, тебя дожидается.
        Никита через силу похлебал жиденького бараньего шулюма. Колокола в голове бить перестали, боль стихла.
        — Я не знала, что ты так напиться можешь,  — с укоризной сказала Любава.
        — Я и сам не знал, сроду так не напивался,  — почти простонал Никита.
        — Кубки у тебя откуда?  — Любаву снедало любопытство.
        — Один царь подарил, другой — боярин Милославский.
        — Ой, что делается! Так ведь они цены немалой! А за что?
        — Боярина на пиру спас — мясом он подавился.
        Любава погладила его по голове, как маленького:
        — Лекарь ты мой.
        Раздался стук в ворота.
        — Кто это там? Пойду открою.
        Любава накинула платок, вышла и вернулась с князем Елагиным. Тот выглядел помятым, под глазами обозначились мешки.
        — День добрый, Никита!
        — И тебе не хворать, княже.
        — Ха, лежишь! А о тебе только и разговоров по боярским домам.
        — С чего?
        — Ты забыл, что ли? Дай-ка на подарки поглядеть.
        Любава принесла кубки. Она уже успела отмыть их от вина, протёрла.
        Князь поочерёдно кубки осмотрел, полюбовался, взвесил на руке.
        — Один другого краше! Повезло тебе, Никита! Если так и дальше пойдёт — царь тебя может боярским званием пожаловать.
        — Ох, башка трещит — не до званий.
        — Чудак-человек! Да так не всем везёт — даже боярам. Из рук царя и тестя царского по кубку в один день получить! Своего счастья не понимаешь! Рассолом поправился уже?
        — Успел.
        — Тогда пусть супружница вина подаст.
        — Семён Афанасьевич! Слышать о вине не могу, мутит!
        — Да что же ты такой хлипкий, Никита! Подарок-то обмыть надо!
        Подарки обмывали прямо из кубков.
        Любава шустро накрыла стол. Князь съел здоровенную миску шулюма, обгрыз бараньи косточки:
        — Вкусно!  — похвалил он.  — Кухарка у тебя хорошая.
        — Не жалуюсь,  — сдержанно ответил Никита.
        Ещё поели, выпили немного. Никита уже пришёл в себя, но в лекарню не пошёл: полдень уже минул, да и состояние не то.
        Князь уехал довольный, но Никита так и не понял, зачем он приезжал. На кубки поглядеть?
        Однако события дня ещё не закончились.
        Князь к вечеру заявился снова — уже в серьёзном подпитии.
        — По княжеским домам ездил, выпил слегка. Только и разговоров, что о пире царском. А где про пир, там и про тебя. Кто из бояр тебя раньше не знал — так на пиру увидел. Ноне ты личность известная. Любава, гордиться таким супругом надо.
        — А я знаю и горжусь им давно,  — просто сказала Любава.
        Когда Никита и князь остались наедине, Елагин попросил:
        — Погадай мне на картах, давненько ты не гадал.
        — Так ведь…
        — Уважь, Никита! И ты хмельной, и я, но уж больно услышать хочется, что меня ждёт. Я и карты с собой взял,  — князь достал колоду.
        Деваться было некуда. Никита вздохнул, разложил пасьянс. Потом сгрёб карты и разложил снова.
        — Что такое? Говори, не томи.
        — Два раза раскладывал. Теперь слушай, только о том — никому!
        — Обижаешь, Никита! Я весь внимание!
        — Через четырнадцать лет царица умрёт.
        — Ох, Господи, помилуй мя, грешного!  — князь приложил ко рту ладонь.  — Страсти-то какие! Дальше давай!
        — Государь женится на Наталье Кирилловне из рода Нарышкиных.
        — Так-так-так!
        — Государь переживёт царицу на пять лет. У него будет двое сыновей Пётр и Иван. Править Россией будет Пётр.
        — Так он мал ещё будет-то…
        — Не перебивай, княже.
        — Молчу.
        — После смерти Алексея Михайловича царевна Софья править будет.
        — Это что родилась недавно?
        — К тому времени повзрослеет.
        — Дальше давай.
        — Не говорят карты больше ничего — и так сказали многое.
        — Это верно. Да предсказания-то все сильные, с ума сойти можно. Вот только сроки — четырнадцать лет! Доживу ли?
        — Доживёшь — я по картам вижу.
        — Вот! Самое твоё главное предсказание. В моём возрасте прожить ещё четырнадцать лет — как подарок судьбы. Вот спасибочко!
        Никита собрал карты и вернул князю. Тот сунул их в карман — небось, ещё пригодятся.
        На следующий день Никите нужно было идти на службу.
        Иван встретил его, вскинув руки:
        — Ой, Никита! Что вчера здесь творилось!
        — А что такого? Я приболел вчера — после царского-то пира.
        — Так бояре да купцы приехали, возками всю улицу перегородили. И все тебя хотели видеть.
        — Неуж все срочно заболели?  — улыбнулся Никита.
        — Обещали сегодня приехать.
        И в самом деле — не успел он переодеться, как к лекарне стали подъезжать возки, и все как один — купеческие. Понятное дело: они с утра раненько встают — волка ноги кормят. Это бояре да князья утром могут себе позволить вздремнуть.
        Никита стал принимать страждущих. В основном была мелочевка: вросший ноготь, сломанный позавчера на пиру палец.
        Но слух о чудесном спасении Милославского буквально магнитом тянул людей в лекарню. Раз уж умирающего за минуту воскресил на виду у всех, то с немудрёной болячкой тем более справиться должен. Один случай, правда, серьёзным оказался.
        — Веришь ли, лекарь, две горсточки каши съем, а кажется — весь казан опустошил. Не лезет больше. И вот тут болит,  — купец ткнул пальцем в эпигастрий.
        Никита осмотрел его, пощупал. То ли язва каллезная, то ли опухоль? В любом случае оперировать надо. Об этом и сказал купцу.
        — Это живот резать? Не дамся!
        — Подумай хорошенько. Без операции долго не протянешь, а потом поздно будет.
        — Сколько Бог даст…
        — Твоё дело, купец, ты сам кузнец своего счастья.
        Удручённый купец ушёл. Вот же упрямец! Болезнь-то не уйдёт никуда, он будет продолжать болеть, а когда совсем невмоготу станет, придёт. И ладно, если застарелая язва окажется — пусть и с рубцами. А если рак? Упустит время, пойдут метастазы — тогда уже его не спасти. Жалко мужика, но ведь без его согласия под нож не потащишь.
        Только к обеду разобрался с купцами, как чередой пошли бояре. Многие из них сами были свидетелями происшествий на пиру, поэтому верили Никите безоглядно. Эти чинно, как в боярской думе, рассаживались на лавках в коридоре, опирались на посохи. А как в кабинет Никиты входили, Иван с них кафтаны да шубы снимал. Ещё не холодно, осень — но положение обязывало. Бояре и летом в шубах ходили, обливаясь потом.
        Первый же боярин важно представился:
        — Боярин Иван Богданович Милославский.
        От Елагина Никита знал о царедворцах. Плещеев был главой Земского приказа и приходился племянником Илье Даниловичу Милославскому, тестю царскому. Надо признать, Милославских на Москве не любили.
        Кроме Плещеева был ещё Пётр Траханиотов, дьяк Пушкарского приказа, а оных, помельче — и не сосчитать. Если учитывать, что сам Илья Данилович был главой Стрелецкого, Рейтарского, Иноземного приказов да ещё ведал Большой казной, то власть Милославских была велика.
        Происходил Илья Данилович из рода незнатного, обедневшего дворянского. Отец его был курский воевода, и повезло ему в одночасье. Алексей Михайлович, государь, женился на его дочери Марии 16 января 1648 года, а через десять дней другая, младшая дочь Анна, вышла замуж за воспитателя царя, Б. И. Морозова. Илья Данилович из незнатных вдруг возвысился, стал стяжать и мздоимствовать. Уже в мае 1648 года разразился бунт против Милославских, Плещеев и Траханиотов были убиты. А в 1662 году разразился «медный бунт» — из-за медных монет. Сам царь уважения к Илье Даниловичу не проявлял, называя его просто Ильей, не тестем.
        Никита никогда с кланом Милославских знаком не был, на пиру тестя царского видел в первый раз. Со слов Елагина испытывал к ним некоторую неприязнь, однако личное мнение — не повод отказать пациенту.
        — Слушаю внимательно.
        — Голова болит — особливо после застолий, да одышка мучает.
        Судя по покрасневшим белкам глаз и напряжённому пульсу, боярина мучает гипертония. И тучен изрядно, ему бы сбросить килограммов двадцать — двадцать пять, глядишь — и одышка прошла бы.
        Никита порекомендовал боярину отвары трав, что были у травника Кандыбы, да диету:
        — Солёного нельзя, копчёного избегать.
        — Помилуй Бог, да что же есть-то? Не толокном же питаться, чай мы не нищие.
        — Не будешь здоровье беречь — вскоре удар тебя разобьёт.
        — Типун тебе на язык, лекарь. Я за помощью пришёл, а ты меня пугаешь,  — насупился Милославский и, не прощаясь, вышел. Видно — обиделся всерьёз. А за что? За правду? Жрать меньше надо да двигаться больше.
        Однако настроение испортилось. Но до конца дня отработал нормально. Хоть и бояре шли, но без большого самомнения. С чувством собственного достоинства — да, но без гордыни чрезмерной. И к вечеру Никита повеселел, хотя какой-то неприятный осадочек всё же остался. Род Милославских сейчас при троне, силу имеет, может царю на ушко всяких гадостей нашептать. Только поверит ли государь?
        Вечером, после ужина, когда они легли спать, Любава спросила:
        — А ты из наших краёв? Живы ли твои родители?
        Странно. Никогда она этим не интересовалась — и вдруг неожиданно спросила.
        — Родился я недалеко от Астрахани в небольшом городке, родители живы.  — Ну не говорить же ей про Кавминводы? Нет их ещё и в помине. Земли те под черкесами, и их ещё отвоевать надо.
        — Далеко,  — рассудила Любава.
        — А зачем тебе?
        — Как «зачем»? Познакомиться хочу. У меня ведь никого из родни не осталось. А человек не может без рода, если он не изгой. Я мужняя жена, теперь под защитой твоего рода. Ведь так?
        — Так,  — подтвердил Никита. Раньше он об этом как-то не задумывался. Выживать надо было, деньги зарабатывать — потом эта эпопея с Любавой, с операциями, когда всё внимание его только ею поглощено было.
        Успокоенная разговором Любава уснула. А Никита — наоборот, уснуть не смог. Разбередила Любава воспоминания. Родителей вспомнил, друзей, работу — как-то они без него? Ведь пять лет прошло, как он здесь. Наверное, родители сочли, что погиб он в катастрофе «Невского экспресса». Только тела не нашли, стало быть — среди без вести пропавших числится. Мать, наверное, все глаза выплакала. Весточку бы какую подать — да как? Нереально!
        От воспоминаний защемило в груди. Вот чертовка! Сама сопит рядом, а к нему сон не идёт.
        Уснул Никита только под утро, измучившись. И сон увидел — как наяву. Мать по голове его гладит и говорит что-то, губы шевелятся. А он — ещё маленький мальчик, и не слышит он её.
        Проснулся оттого, что Любава его трясла:
        — Никита, проснись! Сон дурной приснился? Ты кричал, маму звал.
        — Маму во сне увидел — это правда. Только сон не дурной, а непонятный какой-то.
        — Фу, ну спи тогда. А то напугал.
        А куда спать, когда за окном светать начинает? Никита умылся, позавтракал и отправился в лекарню.
        Весь день сон не выходил из головы. К чему бы это? Неужели с родителями плохо? Никита даже корить себя начал. Уже пять лет здесь, шестой пошёл, а о родителях вспоминал всё реже и реже. Нехорошо как-то, не по-людски.
        После работы в церковь пошёл, свечки во здравие поставил — Николаю-угоднику да Пантелеймону. На душе стало немного легче, отпустило.
        После ужина он залез в кубышку, пересчитал деньги. Изрядная сумма: двадцать два рубля серебром, десять золотых да ещё пара рублей медяками наберётся. Ну это — на хозяйственные расходы.
        — Никита, покупать что-нибудь собрался?  — спросила вошедшая в комнату Любава.
        — Нет.
        — А деньги зачем считаешь?
        Никита и сам ответить не мог. Только значительно позже осознал, задним числом. Видимо, судьба уже подавала ему знак, только не все способны знаки те читать. Но ведь подтолкнуло что-то? Один раз только он деньги пересчитывал — когда вот этот дом покупать собирался.
        Ночью снова приснилась мама. Головой качала: «Жив ли ты, сынок? Хоть бы позвонил!» Никита проснулся в холодном поту. Какой звонок? Из шестнадцатого века?
        В лекарню пошёл не выспавшийся, с тяжёлой головой. У кабинета его уже дожидался купец, приходивший к нему несколько дней назад.
        — Здравствуй, лекарь. Надумал я живот резать.
        — Припекло?
        — Да не жизнь это. Либо уже выздороветь, либо умереть, коли судьба такая.
        — Пойдём, страдалец. Своих-то, домашних, предупредил?
        — Предупредил, дела приказчику передал. Бельишко чистое на всякий случай дома приготовил и деньги с собой взял. Рубля серебром хватит?
        — Хватит. Экий ты предусмотрительный, обо всём подумал.
        — Иначе-то как? Семья у меня.
        Ну да, всем бы так.
        Дальше пошло по накатанному. Иван эфир дал, купец уснул. Никита волноваться стал — перед операцией некоторое волнение всегда есть. Но одно дело, когда на аппендикс идёшь, и совсем другое — когда диагноз до конца не ясен.
        Никита сделал разрез кожи, прошил сосуды, поменял нож. Вот и желудок. Ну купец, счастлив твой Бог. Нет рака — язва застарелая, каллезная. Рубцы деформируют выходной отдел желудка и часть двенадцатипёрстной кишки, так, что мизинец не проходит. Никита сделал резекцию, наложил анастомоз, проверил герметичность швов. Держат хорошо. Убрался из брюха, ушил послойно брюшину, мышцы, кожу.
        — Всё, Иван, бинтуй, и переносим на койку.
        Он вымыл руки, осушил их о полотенце. Ох и тяжёл купец, а по виду не скажешь.
        Они перенесли бесчувственное тело, уложили на койку. Никита обратил внимание, что очень сильный запах эфира, прямо голову дурманит. Он уселся на табуретку.
        Иван остановился рядом:
        — Следующего звать?
        — Погоди маленько, что-то голова кругом идёт, видно — эфира надышался.
        Голова закружилась сильнее, и Никита откинулся на стенку спиной. Внезапно накатила сильная слабость, и он лишился чувств.
        Как ему показалось — пришёл в себя быстро. Вокруг — темень, только крики недалеко да отсветы огня. Светильники масляные, что ли?
        Болела и кружилась голова. Никита пощупал вокруг себя рукой: земля, трава, куст рядом. Какая трава, какой куст? Он же в операционной был, в своей лекарне?!
        Опершись руками о землю, Никита с трудом поднялся и двинулся в сторону голосов. Его немного покачивало. Ё-моё! Да тут же поезд лежит разбитый, «Невский экспресс», на котором он в Питер ехал.
        В памяти сразу всплыли все события, как будто это только что произошло. А по всему — не только что, вон — спасатели суетятся, пострадавшие перебинтованы. Похоже, не один час после катастрофы прошёл. А как же его пять лет, которые он пробыл в другом времени, в другой жизни?
        Никита осмотрел себя. Фартук кожаный, заляпанный кровью, в котором он операцию купцу делал. Он снял его и отшвырнул в кусты. Теперь на нём рубаха шёлковая, штаны суконные да короткие сапожки. Пожалуй, теперь его одежда в глаза бросаться не будет. Несовременно одет, не по моде — так сколько сейчас таких?
        Никита нащупал на поясе калиту, залез туда и вытащил серебряный рубль, полученный от купца. Улыбнулся — как привет из прошлого. И состояние странное — смесь сна и яви.
        Он подошёл к вагонам, к людям:
        — Дайте кто-нибудь телефон — своим позвонить.
        Парень его лет протянул мобильный:
        — Звони, дед, успокой своих.
        Никита едва не возмутился — какой он дед? Потом провёл рукой по бороде: ну да, темно, а борода — вот она. Набрал номер материного телефона:
        — Мама, это я, живой и здоровый.
        — Ну наконец-то! А то я звоню-звоню, а ты не отвечаешь. По телевизору такие страхи про катастрофу показывают!
        — Мама, я жив! Потом позвоню.
        — Ну слава богу!
        Никита вернул трубку парню, поблагодарив его. Тот с нескрываемым любопытством осмотрел его — насколько это было возможно в свете фонарей, и хмыкнул:
        — Ну — клоун!
        Никита побрёл к спасателям — надо было выбираться в Питер. И не сон это был — то, что с ним случилось, и не глюки мозга. И одежда та, почти пятисотлетней давности, место которой в музее, и рубль серебряный — всё при нём.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader . Для андроида Alreader, CoolReader, Moon Reader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к