Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / Корчевский Юрий: " Истребитель Ас Из Будущего " - читать онлайн

   Сохранить как или
 ШРИФТ 
Истребитель. Ас из будущего Юрий Григорьевич Корчевский

        Героическая фантастика
        Он взлетел в наши дни — а приземлился на перепаханном бомбами аэродроме 22 июня 1941 года.
        Он чудом выжил в первые недели войны, сражаясь на «небесном тихоходе» У-2.
        Он стал воздушным разведчиком и ночным бомбардировщиком, был ранен, но вернулся в строй.
        И теперь, переучившись на истребитель Як-1, «попаданец» готов дать бой «мессерам» и «штукам»!
        Ас из будущего против «экспертов» Люфтваффе! «Сталинский сокол» против «гитлеровских стервятников»! Наш человек в пылающем небе Великой Отечественной!

        Глава 1
        Красноармеец

        Тихон «заболел» дельтапланеризмом год назад, совершенно случайно. Один из приятелей пригласил его как-то «круто» провести время. Кто из молодых не хочет новых впечатлений, особенно если это будоражит кровь, дает всплеск адреналина?
        Они поехали на аэродром ДОСААФ, где базировался аэроклуб любителей сверхмалой авиации, и Тихона прокатили пассажиром на мотодельтаплане. Такие же «покатушки» для отдыхающих устраивают на черноморских курортах. Тихон был в восторге.
        Внизу проплывали четкие квадратики полей, ползли по дорогам маленькие машины, серебром блестели озера и реки, в лицо дул ветер, а за спиной рокотал мотор. Красота! Ощущение полной свободы, чего-то необычного. И все, пропал…
        После этого полета Тихон устроился слушателем в аэроклуб, где уже набралась целая группа «больных» небом. Отучился по полной программе — два месяца, налетал пятнадцать часов.
        Поднапрягшись, он купил простенький отечественный дельтолет Е-16, отдав за него серьезные, по его меркам, деньги — 169 тысяч рублей. Для кого-то, может, сумма небольшая, только в его родном Смоленске зарплаты вовсе не московские. Благо с родителями жил, да и не женат еще, иначе бы и вовсе не скопить. Приобретению был рад, как другой — дорогой и престижной иномарке. Конечно, слабоват моторчик, двадцать две лошадиных силы всего, зато и легок дельтаплан, и бензина расходует немного. Правда, и скорость маленькая, максимально семьдесят пять километров в час. И приборная доска смешная, даже по автомобильным меркам — тахометр и указатель скорости. Зато свобода перемещения полная, в трех степенях, дороги не нужны. Да и для взлета и посадки буквально пятачок ровной земли нужен. На таком аппарате девчонку бы покатать, да место в тележке — как называлось подобие фюзеляжа — только одно.
        Отныне, хоть и нравилась ему работа автомеханика, после ее окончания Тихон в аэроклуб спешил, часок-другой в небе провести. Ну а если непогода, то с такими же «больными» дельтапланеристами поболтать, темы всегда находились. То американцы новую серию дельтапланов выпускать стали, но стоимость кусается, почти два лимона «деревянных» не у каждого найдется. А при такой цене можно и о маленьком самолете подумать. Только для него уже пилотское свидетельство нужно, да и расходы по содержанию самолета по карману бьют. А для легких, до ста пятнадцати килограммов весом, дельтапланов ни свидетельства не надо, ни разрешения диспетчерских служб.
        Сегодня была суббота, самый любимый день недели для Тихона. С утра — в аэроклуб. С единомышленниками поболтал, в летный темно-синий костюм переоделся. В цивильной одежде не полетаешь, ветер во все щели проникает. Да и чем выше забираешься, тем холоднее.
        Любимые высоты для Тихона были двести — четыреста метров. И видно все, и не холодно. Один из дельтапланеристов раз забрался на три тысячи метров сдуру, так задубел. И скучно на такой высоте, толком уже ничего на земле не увидишь — облачность, болтанка… Некомфортно.
        Короткий разбег — и он уже в воздухе. Постепенно набрал высоту. С двигателем по мощности как у мотоцикла, особо не порезвишься, скороподъемность низкая. Зато потом любуйся видами. Правда, за временем в полете следить надо, бензобак всего десять литров, на час полета.
        Тихон решил кружок дать, да не рассчитал немного. Встречный ветер скорость «съел», да и побалтывало. На часы с тревогой посматривать начал. Еще пять минут — и топливо закончится. В принципе — страшного ничего нет, с неработающим двигателем можно неплохо планировать, выбрать ровный участок земли и благополучно сесть. Только где потом бензин взять для взлета? Особенно если все деньги в шкафчике аэроклуба остались. В небе-то они ни к чему… И как накаркал! Двигатель чихнул, заработал ровно, а через минуту совсем заглох.
        Тихон стал подыскивать площадку для посадки, желательно недалеко от жилья, где можно было бы у кого-нибудь хоть литром-двумя бензина разжиться. Сердобольные граждане всегда найдутся, тем более что ему немного-то и надо. Да если бы бензин и был, в воздухе двигатель не запустишь, запуск ручной, как на старом тракторном пускаче либо на газонокосилке.
        И тут удача! Площадка ровная, с приличной длиной, и несколько самолетов у опушки. Самолеты — бипланы, похоже — АН-2. Уже столько десятков лет «аннушкам», как их ласково называют летчики, а все трудятся — в авиалесоохране, в сельхозавиации, в парашютном спорте. Только странно что-то, вроде бы не было раньше в этих местах аэродрома. Впрочем, может, это и не аэродром полноценный, а взлетно-посадочная площадка для сельхозавиации. Поработали в одном сельхозпредприятии, перелетели к другому месту. Наверняка так, решил Тихон. И главное — вовремя подвернулась. А вот бензин не подойдет, на «аннушках» авиационный Б-70. Но при любом аэродроме автомобили технических служб есть, уж литр-два он у них выцыганит.
        Сделав плавный крен, Тихон заложил вираж. Ветер посвистывал в неподвижном винте. Он подвел дельтаплан к началу полосы, колесики шасси коснулись земли. Легкий аппаратик запрыгал на неровностях, зашуршал шинами — при работающем моторе этих звуков не слышно. Притормозив, Тихон завернул к летной стоянке.
        И очень удивился. Сверху, с высоты, он принял бипланы за АН-2, но сейчас перед ним стояли архаичные У-2, переименованные позже в По-2 — по имени авиаконструктора А. Н. Поликарпова. Самолет этот был создан еще в 1928 году и выпускался до 1954 года, и построено их было больше 33 тысяч штук, мировой рекорд серии. Вблизи Тихон видел их в первый раз, а в кинохронике военных лет — часто.
        Он остановился, расстегнул привязные ремни, снял шлем.
        От стоянки к нему уже спешил, как ему вначале подумалось, охранник из ВОХРа — зеленая форма без погон, гимнастерка старого образца. А еще — винтовка на плече с примкнутым штыком.
        — Стой!  — закричал «вохровец».
        — Стою. Видишь, горючка кончилась, пришлось у вас сесть…
        — Руки вверх!
        — Тю! Ты что, сдурел?
        — Иди вперед и не вздумай бежать, оружие применю!
        Тихон про себя чертыхнулся — чего тут так рьяно охранять? Музейные экспонаты в виде допотопных У-2? Но пошел, поскольку против нацеленной на тебя винтовки любые слова не катят.
        Они успели пройти полсотни метров, как взгляд Тихона вдруг наткнулся на бензозаправщик. Точно, музейные реликвии собирают, потому как бензовозом была «полуторка», или, официально, ГАЗ-АА. Вкупе с У-2 на самолетной стоянке смотрелся здорово, все в тему, в масть. Неужели ролевые игры? Или музей под открытым небом организовать хотят? Он бы не отказался посмотреть поподробнее. Парням в аэроклубе еще сказать надо.
        Сзади донесся нарастающий рев самолетного мотора.
        Тихон, как и его конвоир, обернулся — на них пикировал самолет.
        «Вот чертяка, что вытворяет!» — только и успел подумать Тихон.
        На самолете засверкали вспышки, к Тихону и сопровождающему ему «вохровцу» потянулись дымные шнуры трасс, а потом по земле ударили пули, взбивая фонтанчики земли.
        Испугаться Тихон не успел: по нему стреляли первый раз в жизни, и все случилось неожиданно, в секунды. Он так и застыл столбом. А вот конвоиру не повезло: несколько пуль попали в него, сбив его с ног.
        Самолет сделал горку, и Тихон увидел на его борту свастику. Ё-мое! Это что, настоящий немец? Истребитель Ме-109? Шок был такой, что он не мог сдвинуться с места.
        Следом за истребителем показалось еще несколько точек. Приблизившись, самолеты встали в круг, передний начал пикировать, и от него отделились темные точки. Раздался взрыв, еще один…
        Самолет У-2, стоявший на крайней стоянке, вспыхнул.
        И только тут до Тихона дошло: это не игры, все реально! Он упал на землю и на четвереньках пополз в сторону леса — с началом бомбежки стало по-настоящему страшно. Но в душе он все равно не верил, что это все всерьез. Ему казалось, что все ненастоящее, как в компьютерной игре. Пройдет пять минут, конвойный встанет, отряхнет пыль с гимнастерки, и они вместе посмеются.
        Но самолет на стоянке горел взаправду, и от него шел жар, ощущавшийся на расстоянии. Полотняная обшивка сгорела быстро, обнажив деревянные шпангоуты, как ребра скелета.
        А пикировщики заходили снова и снова, сбрасывая бомбы на краю аэродрома, видимо, там была какая-то цель. В той стороне здорово грохнуло, наверняка бомба угодила в топливохранилище или склад боеприпасов.
        Тихон, укрывшись под деревьями, потерял счет времени. Сколько продолжался налет, пять минут или тридцать? Взрывы следовали один за другим, в разных концах аэродрома поднимались столбы дыма от горевших зданий и техники. А еще вселял страх заунывный вой сирен пикировщика.
        Наконец самолеты со свастикой улетели.
        Некоторое время Тихон еще лежал. Вдруг это обманный ход немцев и самолеты еще вернутся? Однако потом поднялся, отряхнул от пыли комбинезон и попытался понять, что же с ним произошло. То, что он оказался на войне, сомнений у него уже не вызывало. Но как? Ни машины времени, ничего другого, что способствовало этому, у него не было. И не галлюцинации у него, все, что он видит вокруг — горящая и разбитая техника, убитые люди,  — все правда. И пока не поздно, решил он, надо выбираться назад тем же путем. На дельтаплане попал сюда, на нем же и обратно. Скорее всего, он попал в петлю времени, в другое, параллельное измерение. И стоит ему взлететь, как он вернется в свое время.
        Тихон побежал к дельтаплану. И тут его ждало разочарование: крылья аппарата были изрешечены осколками, двигатель разбит и ремонту уже не подлежал. Да и можно ли было ожидать чего-либо другого? Крылья из синтетической ткани, яркие, сверху бомбардировщикам видны хорошо, вот кто-то из немцев и сбросил бомбу, угодившую рядом с его аппаратом.
        На глаза навернулись слезы. Он так любил свой мотодельтаплан, который подарил ему много счастливых минут полета, парения в воздухе. Это ведь как у ребенка отобрать любимую игрушку.
        Тихон стоял в растерянности. Что делать, куда идти? У него здесь ни знакомых, ни денег, ни документов. Даже страна другая, не Российская Федерация, а СССР. И хоть вокруг свои люди, родной язык, а получается — предки, деды и прадеды. А еще подосадовал на себя — мало интересовался историей своей семьи. Знал, что корни смоленские, его предки издавна здесь жили. Только где их искать? Да и найдет если чудом, что им скажет? И кто поверит, что он, Тихон, их потомок? Выходит, куда ни кинь, всюду клин.
        Из состояния ступора, растерянности его вывел властный окрик:
        — Боец, ко мне!
        Тихон обернулся. В полусотне шагов стоял командир в форме синего цвета, и обращался он именно к нему.
        В армии Тихон служил — в автобате, один год. За весь срок службы стрелял из «калашникова» десятью патронами, но уставы строевой и караульной службы помнил.
        Подбежав, он вытянулся по стойке «смирно»:
        — Здравия желаю!
        Ладонь в приветствии к «пустой» голове не прикладывают, и потому он вытянул руки по швам.
        У командира две шпалы на петлицах и красная суконная звезда на левом рукаве. Насколько помнил Тихон из истории и кинофильмов, такая звезда — знак принадлежности к политработникам.
        — Какой налет, курсант?
        Тихон сообразил. Не о вражеском налете речь, а о его часах, проведенных в небе.
        — Пятнадцать часов.
        — Самостоятельно управлять умеете?
        — Так точно!
        — Казарму летчиков и штаб разбомбило, надо вывезти в тыл знамя части и документы.
        — Слушаюсь! Только на чем?
        Знамя части — ее символ, святыня — это Тихон еще во время «срочной» усвоил.
        — В дальнем правом углу стоит невредимый самолет. К полету готовился, да летчик с механиком погибли.
        — Слушаюсь!
        — Прогревай мотор и жди. От самолета — ни на шаг…
        — Карта полетная нужна и конечный пункт назначения.
        — Все посыльный доставит.
        Командир повернулся и ушел. Тихон же поплелся в дальний правый угол. Вот влип! Он же самолетом не управлял никогда!
        Хотя У-2 и был примитивен, летные качества его были высокими, и стоило на разбеге набрать 65 —70 километров, как он взлетал сам. Прощал неопытным пилотам самые грубые ошибки, в штопор сваливался только при условии потери скорости почти до нулевой и выходил из него быстро. В полете держался устойчиво, брось ручку и педали — сам будет держать курс и горизонт.
        Тихон подошел к самолету в смятении. Боязно было — а ну как не справится? Забрался в кабину. Ха! Да здесь приборов не больше, чем у добротного дельтаплана. Указатель скорости, вариометр, манометр давления масла в двигателе и указатель температуры. А тахометр и вовсе на средней стойке, за кабиной. Так, педали, ручка горизонтальных рулей… А еще бензокран да справа — ручка заливного насоса.
        Проще не бывает, освоился за десять минут. В кино видел, что для запуска надо прокрутить винт,  — так и мотор дельтаплана можно запустить таким же способом.
        За ознакомлением с кабиной он не заметил, как к самолетику подошел молодой лейтенант в сопровождении политрука. На груди у лейтенанта автомат ППД, за спиной — туго набитый «сидор», как называли вещмешок. По-хозяйски забросив «сидор» в заднюю кабину, лейтенант забрался в самолет.
        Но Тихон повернулся к нему:
        — А винт кто крутить будет?
        Лейтенант стал выбираться из кабины, а Тихон обратился к политруку:
        — Вы мне карту полетную обещали и пункт посадки.
        — Нет карт, сынок, все сгорели. Смоленск рядом, а от него по железной дороге на восток держись. Как увидишь любой аэродром, садись. А дальше уже дело лейтенанта.
        — Слушаюсь!
        Лейтенант стал проворачивать винт.
        Тихон открыл кран подачи бензина и, подавая бензин в цилиндры, сделал несколько качков заливным насосом.
        Лейтенант, видимо, уже имел опыт. Провернув винт несколько раз, он резко рванул его. Мотор взревел, выпустив клуб дыма, и ровно зарокотал.
        Только лейтенант обежал крыло, как Тихон крикнул:
        — Колодки из-под колес убери!
        Колодки Тихон видел, когда еще в кабину забирался.
        Лейтенант выдернул колодки из-под колес за веревки.
        Комиссар отошел в сторону, придерживая рукой фуражку, чтобы ее не сдуло воздушным потоком от винта.
        Тихон не торопился. Надо было мотор немного прогреть, если не до девяносто градусов, то уж до сорока точно. С любым двигателем так, но если автомобильный не прогреть, он на первых порах тянуть будет плохо. С авиационным же шутки плохи. Дай на взлете резкий газ — и двигатель захлебнуться может, заглохнуть. Тогда — авария.
        Дождавшись, когда стрелка указателя температуры дойдет до середины шкалы, Тихон добавил газ.
        Самолет тронулся и медленно пополз со стоянки. Тихон плавненько повернул к началу ВПП, или взлетно-посадочной полосы. Волновался — не то слово, просто дрейфил. Но назвался груздем — полезай в кузов, обратного пути не было.
        Развернувшись у начала полосы, он посмотрел на шест, на котором висел «чулок» — так летчики называли полосатый конус из ткани, показывавший направление ветра,  — на небольших аэродромах он до сих пор в ходу. Взлететь надо против ветра, тогда летательный аппарат слушаться рулей будет и разбег меньше.
        Тихон переживал зря. Стоило ему дать ручку газа вперед, как мотор взревел на все свои сто лошадиных сил, и самолетик начал разбег. Тихону и делать ничего не пришлось. Едва набрав по указателю скорости семьдесят километров, самолет сам оторвался от полосы.
        Когда на высотомере было сто метров, Тихон убавил обороты мотора и бросил свой взгляд на компас. Сейчас они летят на запад, курсом двести семьдесят, а им надо на восток, совсем в другую сторону.
        Тихон заложил плавный крен и развернулся на обратный курс. Внизу промелькнул аэродром, с которого они только что взлетели и где еще не осела поднятая винтом пыль.
        Управлялся самолет на удивление легко и был послушен.
        Тихон успокоился. Вот найдет он ближайший аэродром за Смоленском, сядет и сбежит. Документов нет, а коли он вместо пилота, то должен служить в какой-то части. А он даже номера ее не знает. Знал бы комиссар или лейтенант, что в задней кабине сидел, что перед ними самозванец, настоящий авантюрист, уже бы расстреляли. А правду расскажи — не поверят, за сказки сочтут.
        Справа показался большой город. Тихон узнал его — это Смоленск. И не по очертаниям знакомым, которые уже не раз видел с высоты, а по характерным изгибам Днепра. Город же представился ему незнакомым — ни одной высотной постройки. Но пути железной дороги оказались в тех же местах.
        На запад от города — в сторону Орши, на восток — к Кардымово, а дальше — на Москву.
        Десять минут лета — и Тихон услышал крики. Повернувшись к задней кабине, он увидел, что лейтенант показывает пальцем вниз. Перегнувшись слегка за борт, он увидел… О, аэродром! В радиусе ста километров все аэродромы — гражданские, военные, учебные, сельхозавиации — он знал назубок. Не было тут аэродрома! Но это в его время.
        Заложив вираж, он прибрал обороты мотора и стал снижаться. Опять ощутил волнение, в животе пустота — как пройдет посадка? Ведь это самая сложная часть полета. Приложишься к земле на большой вертикальной скорости, шасси сложится — тогда катастрофа. А если медленно снижаться будешь, полосы не хватит, за ее пределы выкатишься. Тормозов-то на колесах нет, и это Тихон успел заметить, когда к самолетику подходил. Тормозные барабаны — не мелочь, которую проглядишь.
        Скорость уже семьдесят, но самолет устойчив, по вариометру высоту ощутимо теряет. У начала полосы из белого полотна крупно буква «Т» выложена.
        Приземлился Тихон немного за ней, причем получилось это у него удачно. Сначала на основное шасси, а как обороты мотора до холостых убрал, так и хвост опустился. Под хвостовым оперением не дутик — хвостовое колесо, как на нормальных самолетах, а костыль — изогнутый металлический штырь. Вот он-то, как тормоз, сразу скорость и погасил, да так, что при заруливании на стоянку пришлось газ давать.
        Едва он встал на стоянку и заглушил двигатель, перекрыв подачу топлива и выключив магнето, как к У-2 бросился аэродромный люд из технической обслуги. На переднюю часть самолета набросили маскировочную сетку, а на фюзеляж — срубленные ветки для маскировки.
        Тихон с лейтенантом выбрались из кабины и направились к штабу.
        Тихону было неуютно. Спросят документы, а у него при себе — ни одной бумаги… А здесь все-таки воинская часть, а не проходной двор.
        Когда они шли вдоль стоянки, Тихон обратил внимание на то, что самолеты — устаревшие И-16. Наши летчики называли их «ишаками» или «курносыми», а немцы — «крысами».
        Часовой у входа в штаб отдал честь лейтенанту.
        По коридору сновали штабные — писари, секретчики, летчики, и штаб выглядел как растревоженный улей.
        Лейтенант с вещмешком зашел к начальнику штаба, а перед тем отдал свой автомат Тихону.
        Терпеливо прохаживаясь по коридору, Тихон обратил внимание, что в коридоре на стене висит плакат: «Болтун — находка для шпиона».
        Ожидать лейтенанта пришлось около получаса, и вышел он уже без «сидора». Как понял Тихон, в вещмешке было знамя подразделения.
        — Идем обедать!
        Видимо, лейтенант здесь уже бывал, поскольку шел уверенно и с некоторыми военнослужащими здоровался.
        Они уселись за столик в столовой, и Тихон очень удивился, когда к ним подошла официантка. Когда он служил «срочную», в их автобате такого не было.
        — Катя, нам бы чего-нибудь перекусить по-быстрому,  — попросил лейтенант.
        — Обед уже прошел, первое закончилось. Остались котлеты с макаронами и компот.
        — Неси!
        Они не спеша поели. Лейтенант был хмур, молчал, о чем-то думал, потому как взгляд его был отсутствующий.
        Не успели допить компот, как в столовую вошел капитан в армейской форме. И поскольку в зале были только Тихон и лейтенант, к ним он и подошел:
        — Здравия желаю! Разрешите?
        — Присаживайтесь. Только предупреждаю, первого блюда уже нет.
        Капитан засмеялся:
        — Я не обедать пришел — за помощью. Мне технари сказали — У-2 на стоянке ваш стоит?
        — Так точно, нашей отдельной эскадрильи. После бомбежки один самолет и остался.
        — Выручайте, мне в Тулу срочно надо!
        Лейтенант побарабанил пальцами по столу, раздумывая. Пилот не он, но самолет его эскадрильи, и он сейчас старший.
        — Мне в штаб армии,  — продолжил капитан, видя, что лейтенант колеблется.
        — Ладно, я не против.
        — А топливо?  — Тихон сразу понял, что предстоит новый полет, причем еще дальше от линии фронта.
        — Я с техниками договорюсь!  — заверил капитан.
        — Ну, если так — удачи…  — сказал лейтенант.
        Транспортное сообщение в первые месяцы войны было плохим. Дороги забиты эвакуирующимися, беженцами, отступающими частями. Поезда шли вне расписания, редко и заполнены были так, что люди теснились в тамбурах и ехали даже на крышах. И потому самолет для капитана был наилучшим выходом.
        Тихон тоже встал, но несколько замешкался. Автомат висел на спинке его стула — брать или нет? Оружие не его, лейтенанта, хотя у того на ремне кобура с пистолетом.
        — Забирай,  — видя его нерешительность, кивнул лейтенант.
        С оружием Тихон почувствовал себя увереннее, хотя зачем пилоту тихоходного самолета личное оружие? Ну, пистолет бы не помешал, а еще лучше — пулемет бы на турели в кабину самолета поставить. Но такие появились позже, когда стали выпускать У-2ВС. Сначала на нем устанавливали пулемет ПВ-1, фактически — «максим» с воздушным охлаждением, а потом ДА — «Дегтярева авиационный», или ШКАС калибром 7,62 мм.
        Когда они подошли к стоянке, капитан договорился с технарями, самолет заправили маслом и бензином и сняли маскировочную сеть.
        Тихон спохватился, что карты нет. Получать ее надо в штурманской, но как туда соваться, если его никто там не знает и документов нет? Решил лететь вдоль железной дороги. Ориентир хороший, не заблудишься.
        Капитан уже забрался в кабину и пристегнулся ремнями.
        Тихон открыл бензокран и дал отмашку механику. Тот стал проворачивать винт, потом крикнул:
        — Контакт!
        Тихон включил тумблер магнето.
        — Есть контакт!
        Механик резко рванул лопасть винта, и мотор ровно зарокотал.
        Странно было Тихону слышать этот звук. На современных поршневых самолетах — даже на дельтапланах — обороты большие, по 5 —6 тысяч в минуту, а тут по тахометру на холостых — 400, на максимальном — 1700. И моторы тихоходные, и топливо низкокачественное… На таком бензине современный мотор не заводится вообще, почти керосин.
        Тихон вырулил к месту старта. Поскольку ВПП была пустой, выпускающий сделал отмашку флагом — взлет разрешен. Пилот дал газ, короткий разбег, всего одиннадцать секунд,  — и У-2 в воздухе.
        Тихон набрал высоту в триста метров. Внизу свои, обстрела быть не должно, да и видимость отличная, как говорят летчики — миллион на миллион.
        Он нашел железнодорожные пути: рельсы под солнцем поблескивали и служили хорошим ориентиром. Тихон держался правее дороги.
        Внизу промелькнуло Ярцево, через четверть часа — Сафоново. При такой скорости через полчаса должна показаться Вязьма.
        Тихон был слишком сосредоточен на управлении самолетом и отвлекался только на железнодорожные пути, чтобы не удалиться и не заблудиться. Кроме того, боевого опыта у него не было совсем. В зеркальце заднего вида он не смотрел, да и вообще назад не оборачивался. И это было его серьезной ошибкой, поскольку в боевых условиях летчики постоянно наблюдают за задней и верхней полусферами — опасность подстерегает именно оттуда.
        И проворонил! Одна дымная трасса пронеслась рядом, вторая зацепила край крыла. Тихон еще отреагировать не успел, как сзади раздался быстро нарастающий рев авиадвигателя, и над тихоходным самолетиком пронесся Ме-109Е.
        Впервые немцы применили «мессер», прозванный за свой узкий фюзеляж нашими летчиками «худым», еще в Испании, в 1937 году. Тогда на стороне Франко воевали первые модификации этого истребителя — С и Д, с двигателем ЮМО. Наши И-15 и И-16, под управлением советских летчиков воевавшие на стороне республиканцев, тогда проявили себя неплохо, показали себя достойными противниками «мессерам».
        Немцы рассматривали Испанию как боевой полигон. Они постоянно меняли летный состав, позволяя Люфтваффе набрать опыт.
        Из итогов боев Вилли Мессершмитт сделал правильные выводы, поставил на истребитель мотор «Даймлер-Бенц» в 1100 лошадиных сил. Он значительно усовершенствовал самолет, установив 20-миллиметровую пушку, улучшив аэродинамику, и к началу войны с Советским Союзом немцы получили лучший истребитель и опытных пилотов.
        Наше же руководство успокоилось. Раз советские И-16 бьют немецкие истребители, чего же лучше? Да еще опытные пилоты, воевавшие в Испании, попали под волну репрессий, и «золотой фонд» летчиков был уничтожен.
        Мы вступили в войну с устаревшими моделями самолетов и летчиками, не нюхавшими пороха. Достаточно сказать, что «мессер» превосходил И-16 в скорости на полторы сотни километров и имел пушку. И-16 Поликарпова был тихоходен, очень строг в управлении, и совладать с ним мог только летчик высокой квалификации, тогда как «мессер» был прост в управлении и доступен летчику среднего уровня.
        Только на тот момент Тихон обо всем этом не знал. Да и что он мог предпринять на архаичном тихоходном биплане, да еще не имевшем вооружения?
        От мощной струи воздуха, рожденной пролетавшим рядом истребителем, У-2 стало швырять. Тихон вцепился в ручку управления и инстинктивно сделал правильный шаг — он направил самолетик вниз. С трехсот метров до ста снизился за секунды.
        «Мессер» заложил крутой вираж, явно желая одержать личную победу, однако разглядеть У-2 на фоне леса не смог и удалился на запад.
        Случай, едва не приведший к трагедии, сразу многому научил Тихона. Во-первых, не стоит днем подниматься высоко, лучше идти на бреющем полете. А во-вторых, нужно постоянно крутить головой, тогда есть шанс выжить.
        Но для Тихона сейчас вставала другая проблема: он потерял из вида железнодорожные пути, под ним был лес. Единственное спасение — компас. И он направил самолет курсом девяносто. Рано или поздно, но к каким-то характерным признакам он выберется, и лучше — к железной дороге.
        Через четверть часа лес закончился и показалась железная дорога, по которой паровоз тащил грузовой состав.
        Тихон обрадовался — хоть какой-то ориентир.
        Впереди показалась станция.
        Тихон сбавил скорость до самой малой и снизился. Успел прочитать на здании станции название — «Исаково». Выходит, Вязьма осталась позади? Проклятый «мессер»! Но теперь хоть ясно, где он находится.
        Вдоль путей Тихон полетел на юго-восток и миновал Мичуринск. Теперь-то он и в зеркало смотрел, не висит ли на хвосте истребитель, и головой во все стороны крутил, аж шею воротником натер.
        Через час полета стало смеркаться, солнце садилось, и Тихон забеспокоился. Если стемнеет, а он все еще будет находиться в воздухе — плохо. В темноте не отыскать площадки, и посадка — гибель.
        Вдали еще были видны заводские трубы, освещенные солнцем, а в низинах уже темно.
        Лететь оставалось километров десять, когда двигатель вдруг чихнул, а затем заработал ровно. Только этого Тихону не хватало! Он бросил взгляд на приборную доску — показатели в норме. Давление масла — четыре атмосферы, температура масла — девяносто градусов. Остро не хватало указателя уровня топлива, он появится на более поздних модификациях самолета.
        Тихон стал набирать высоту. Случись — мотор остановится, можно пилотировать, у биплана качество хорошее. Качество летательного аппарата — это способность планировать без работающего двигателя с километра высоты.
        Только он набрал восемьсот метров, как двигатель остановился, словно отрезал. Стал слышен свист ветра в расчалках, и некстати закричал капитан в задней кабине:
        — Зачем мотор выключил?
        Тихон не ответил. На самолете он планировал впервые и, как тот себя поведет, не представлял. Вцепившись в ручку, он просто смотрел вперед — там, в лесу, виднелась обширная поляна. Туда он и решил садиться, других вариантов все равно не было.
        Самолет держался в воздухе устойчиво, планировал, медленно теряя высоту.
        Вот и поляна. И вдруг из леса — красная ракета, запрещающая посадку. Да разве взлетишь с неработающим двигателем?
        Немного резковато Тихон потянул ручку на себя, самолет «скозлил», подпрыгнул на основном шасси, пробежал немного и опустил хвост. Слышно было, как он шуршит по траве.
        Тихон перевел дыхание, кровь от напряжения стучала в висках. Слышно было, как в задней кабине капитан отстегнул привязные ремни.
        Сил выбраться из кабины у Тихона не было, и он сидел неподвижно, мокрый от пота.
        Из леса раздался крик:
        — Всем сидеть на месте, самолет не покидать!
        — Чего они там, сдурели?  — пробормотал капитан.
        Пока садились, стемнело. Лес выделялся черной полосой, но от него в сторону самолета кто-то шел. Шел медленно и осторожно: шаг — остановка, еще шажок — и опять остановка.
        Невидимый в темноте человек снова закричал:
        — Не выходите!
        Капитан уже обратился к Тихону:
        — Мы что, на секретную базу сели?
        — Понятия не имею. Бензин у меня закончился, я увидел поляну и сел.
        — Вот оно что! А я еще удивился: Тула — вот она, а ты на посадку…
        Стал виден смутный силуэт справа. Невидимый человек громко сказал:
        — Как вас угораздило сесть на минное поле?
        Тихона холодный пот пробил, а капитан так и плюхнулся на сиденье, с которого уже было поднялся.
        Человек подошел к самолету, и Тихон увидел в его руках миноискатель.
        — Вы что, ракету красную не видели?
        — Видели,  — ответил он.  — Но у нас бензин в баке закончился, выбора не было.
        — А, тогда понятно… Повезло вам, все поле в противотанковых минах. Сидите пока, я вокруг проверю.
        Человек поводил миноискателем под фюзеляжем, у шасси.
        — Можно, выбирайтесь. К лесу идти за мной, след в след.
        Мина под колесами самолета могла сработать, все-таки вес у самолета больше, чем у человека. А вот под весом человека — вряд ли, для пехоты есть свои мины.
        Но капитан и Тихон были порядком испуганы и шли за незнакомцем осторожно, буквально в затылок ему дышали. И только когда зашли под деревья, перевели дух.
        — Фу, добрался!  — Капитан вытер лоб рукавом гимнастерки.  — До Тулы далеко?
        — Пару километров до поселка Горелки, а там трамваем, если он еще ходит.
        — Товарищ капитан,  — забеспокоился Тихон,  — а с самолетом как же? Топливо мне нужно, утром на ближайший аэродром перелететь. И бросить его я здесь не могу.
        — Мне сейчас срочно в штаб, все остальные вопросы буду решать позже. Будь тут.
        — Так точно!
        Капитан поправил командирскую сумку и зашагал в сторону поселка.
        Тихон уселся на землю и оперся спиной о дерево. Ноги его уже не держали, настолько полет напряженный выдался. Сначала истребитель обстрелял, потом бензин кончился — уже когда город виден стал. Затем стемнело, и в завершение всех его злоключений — посадка на минном поле. Многовато для одного полета. Выкрутиться удалось, но и сейчас его еще трясло. Не зря говорят — новичкам, пьяным и дуракам везет.
        Человек с миноискателем присел рядом:
        — Вы откуда такие?
        — Из Смоленска.
        — Да ну?! И как там?
        — Бои тяжелые, но наши держатся.
        — Сдюжим! Наполеон вон Москву занял, а убег все равно. И Гитлеру шею свернем.
        — Поле зачем минируете?
        — Приказ был. Давеча один самолет тоже сесть пытался, да ракету красную увидел и улетел.
        — Кабы не бензин, я бы тоже мимо пролетел. Взлетать теперь как?
        — Утром придумаем что-нибудь.
        Самолет за Тихоном не числился, но он уже чувствовал ответственность за него, даже уважение. Сначала он его всерьез не воспринимал, уж больно древний. Биплан, смешные расчалки крыльев, полотняная обшивка — того и гляди развалится. А ведь из всех передряг с достоинством вышел и его с капитаном спас. Нет, не бросит он У-2 посреди минного поля… Хотя вот сейчас можно встать и уйти: он же в списках ни одного военкомата не числится, и документов нет. Пришел из другого времени или измерения, но провел тут день, и как будто всю жизнь прожил. Свой он, русский, и земля тут его. Враг жестокий и сильный пришел, значит — надо сражаться. В конце концов, он рядовой запаса, обученный и годный к строевой. Не в тылу же ему сидеть? Это он сейчас понял, осознал и твердо решил — будет сражаться. И в принципе уже начал. Хотел ведь в юности летчиком стать, но не получилось — по многим причинам. А сейчас удобный случай. После мотодельтаплана У-2 — как следующая ступень в небо, самолет все же.
        Понемногу он успокоился, прилег и уснул. В лесу тепло: июль, ветер слегка кронами деревьев шумит. К утру немного озяб и проснулся.
        В паре метров от него спал вчерашний минер, обняв штангу миноискателя. На вид мужику все пятьдесят дать можно, волосы уже с проседью, а в петличках один треугольник. Тихон попытался припомнить, какому же это званию соответствует. Вроде младший сержант, но до конца он не был уверен.
        Тихон сел и стал размышлять. Первым делом позавтракать бы, вторым — самолет заправить бензином и маслом. А лететь куда? И как после заправки взлететь с минного поля? То, что они сели и не взорвались,  — удача редкая, везение, счастливый случай. Только дважды может не повезти.
        Немного погодя проснулся минер:
        — Ох, сморило! Доброго утра, товарищ летчик!
        — Доброго,  — кивнул Тихон.  — Перекусить ничего нет?
        — Сам бы поел, да нечего. Старшина должен утром привезти, если не забудет.
        Раздался далекий гул моторов, причем сверху, и гул необычный.
        Тихон вышел из-под деревьев.
        На большой высоте шли ровным строем бомбардировщики, да не наши, немецкие. На восток летят, бомбить.
        Тихон спохватился: У-2 на середине поля стоит и сверху виден отлично. Если немцы заметят и сбросят бомбу, все минное поле может сдетонировать. Мало не покажется: самолет в клочья разнесет, и осколками и его, и минера посечет.
        — Вас как зовут?
        — Младший сержант Басаргин!
        Эка он официально…
        — Нам бы самолет к деревьям подтащить, сверху видно как на ладони.
        — Это верно. Только мины снимать придется.
        — Их по-любому снимать надо. Если бензин капитан привезет, мне же взлетать придется.
        — У меня приказа не было мины снимать,  — уперся минер.
        — Да ты что, Басаргин! Военную технику бросить прикажешь? Да еще в исправном состоянии! На фронте ведь каждый самолет на особом счету…
        — Тьфу, едрит твою! То ставь, то снимай!
        — Метров сто мне надо, и развернуть. Сам видишь, лес впереди, мешать будет.
        — Вот привезут бензин, тогда сниму.
        — Это долго будет.
        — Мины третьего дня ставили, дерн над ними пожух, потемнел уже. Если приглядеться, увидишь. Да и порядок расположения знаю. Сами мины снимать не буду, только взрыватели выкручу.
        — Не бабахнет?
        — Без взрывателя не опасно.
        Только к полудню послышался звук мотоцикла, и прямо к ним через лес прикатил бравый капитан на мотоцикле с коляской. За рулем боец, капитан сзади него восседает, а в коляске — две канистры бензина.
        — Раз обещал — сделал.
        — Спасибо, товарищ капитан. Басаргин, снимай мины!
        Тихон ухватил обе канистры. Тяжело, каждая по двадцать литров. Донеся их до самолета, забрался на центроплан. Пробка бензобака перед козырьком пилота, весь полет перед глазами маячила. Бензин из канистры Тихон осторожно перелил в бак, боясь пролить.
        Мотоциклист, забрав канистры, укатил, а капитан довольно потер руки:
        — Летим?
        — А куда? Если в Смоленск, назад, то топлива не хватит. С полным баком не дотянули, а сейчас приняли сорок.
        — Надо же, не рассчитал,  — озадачился командир.  — Ну да главное — взлететь, а по ходу еще аэродромы будут — хоть в Калуге, хоть в Вязьме.
        — Ага, нас там только и ждут…
        — Если вы насчет бензина, то я договорюсь.
        — Еще поесть бы…
        — Ох! Забыл!
        Капитан расстегнул командирскую сумку и достал из нее кольцо полукопченой колбасы и несколько кусков хлеба — все в пергаментную бумагу завернуто.
        — Ты ешь, я в столовой подхарчился.
        — Басаргин, иди сюда!  — крикнул Тихон.
        Когда младший сержант подошел, Тихон отломил половину кольца, поделил хлеб и протянул ему половину:
        — Угощайся да товарищу капитану спасибо скажи.
        — Спасибо…
        Басаргин сразу же впился зубами в колбасу.
        Тихон последовал его примеру. То ли потому, что проголодался, то ли потому, что колбаса была настоящей, без сои и других современных добавок, но она показалась ему очень вкусной. Запах дурманящий, аж слюни текут.
        Угощение съели быстро.
        — Ну что, Басаргин, как там с минами?
        — Еще два десятка метров пройти, и можно взлетать.
        Через полчаса полоса к взлету была готова.
        — Басаргин, ты там веточку, что ли, в землю воткни, чтобы я направление видел, в сторону на мины не свернул невзначай.
        Когда младший сержант вернулся, втроем они приподняли хвост и развернули самолет на месте. Капитан забрался в заднюю кабину.
        Тихон провернул винт и поставил его в положение компрессии.
        — Басаргин, помоги. Как я рукой из кабины махну, крутани винт резко. Только руку сразу убери и сам в сторону…
        — Понял.
        Тихон взобрался в кабину, пристегнулся ремнями и дал сигнал.
        Басаргин рванул за винт и сразу метнулся в сторону.
        Мотор заработал. Лето, тепло, хороший мотор с пол-оборота заводиться должен.
        Тихон погонял двигатель на малых оборотах. Газу давать нельзя, колодок под колесами нет.
        Когда стрелка указателя температуры масла дошла до сорока градусов, он дал полный газ, и самолет пошел на взлет. Подпрыгнув на кочках, У-2 взмыл в небо.
        От Тулы, которая теперь была за спиной, в сторону Москвы тянулась железная дорога. Вдоль нее Тихон и направил самолет. Небо непрерывно оглядывал, в зеркало назад смотрел, учитывая предыдущий опыт.
        Через полчаса лету от железнодорожной ветки появилось ответвление влево. На запад пошло, на Калугу. Тихон туда повернул.
        Еще через полчаса легкой болтанки он увидел аэродром и на нем — наши И-15 «Чайка». Так он и приземлился — у посадочного «Т», зарулил на свободную стоянку.
        — Товарищ капитан, вы бензин достать обещали…
        Когда капитан ушел, Тихон подошел к механикам, поздоровался.
        — Хлопцы, где у вас штурманская?
        — А вон, где «чулок» висит. Там метеоролог и штурман полка.
        Тихон направился туда: надо было добыть полетную карту, сколько можно вдоль железной дороги летать…
        Напустив на себя серьезный вид, он открыл дверь дома и поздоровался.
        — Мне бы карту…
        — А вы, товарищ, из какой эскадрильи? Что-то я вас не припомню…
        — Из отдельной эскадрильи связи. На вашем аэродроме пролетом, а карты местности к западу от Калуги нет.
        Штурман хмыкнул, но карту дал.
        Тихон поблагодарил, а выйдя, спросил у проходящего техника:
        — Где у вас вещевой склад?
        Техник показал рукой.
        Тихон и тут решил действовать решительно, даже нахраписто. Представившись пилотом самолета связи, потребовал летный планшет — сумку плоскую, с прозрачной стороной из целлулоида тонкого. Удобно: карта в сумке, а кусок местности видно хорошо. В полете карту без планшета на колене не разложишь, ветром сразу порвет.
        Планшет ему выдали.
        Тихон тогда и вовсе обнаглел, летные очки потребовал. И очки ему выдали. Он был доволен — прибарахлился немного.
        Когда он подходил к стоянке, от нее уже отъезжал бензовоз.
        — А я уж думал, куда это пилот запропастился? Пришлось механику пачку папирос отдать, чтобы заправить помог.
        — Вот спасибо, теперь точно доберемся.
        Механик и винт помог провернуть, и мотор запустить.
        Тихон вырулил к старту. А стартер — человек с флажком — был удивлен: команды на вылет начальник штаба или руководитель полетов ему не давал, однако отмашку дал. Самолет не их полка, пусть летит.
        Уже недалеко от Смоленска им попалась пара немецких истребителей. Но они прошли встречным курсом и на значительно большей высоте. Не заметили У-2 или решили не отвлекаться от выполнения своего задания, только атаковать не стали.
        Тихон благополучно приземлился на аэродроме, с которого взлетел вчера.
        Капитан попрощался и ушел, а Тихон снова начал раздумывать: где лейтенанта вчерашнего искать, если он ни должности, ни фамилии его не знает? Решил держаться рядом с самолетом. На аэродроме У-2 всего один, да и номер его лейтенант запомнить должен — на борту фюзеляжа крупно «09».
        Но за весь день лейтенант так и не появился.
        Чтобы не остаться голодным, Тихон поплелся в столовую ужинать. Каша с тушенкой и чай с бутербродом подкрепили его силы. И тут дошло: лейтенанта надо ждать именно у столовой, а не на стоянке. И если командир здесь, он обязательно появится.
        Спал Тихон на стоянке, под крылом самолета.
        Рано утром механики начали прогревать двигатели, и воздух сотрясался от рева десятков моторов. Все-таки у «ишаков» мотор в четыреста сил и ревет соответственно.
        Посвистывая, Тихон пошел в туалетно-душевую. Там была умывалка — длинная труба с отверстиями. Просто и незамысловато, но одновременно может умываться до двух десятков человек.
        В столовой уже было много народу. Немцы делали налеты бомбардировочной авиацией с утра, и истребители готовились к отражению атаки.
        Тихон позавтракал и сел в угол за пустой стол, чтобы видеть вход.
        Лейтенант заявился около восьми утра, из чего Тихон сделал вывод — командир не из пилотского племени, а политработник или штабист. Он тут же подскочил к нему и вытянулся:
        — Товарищ лейтенант, ваше задание выполнено, вчера вернулся на аэродром.
        — Какое задание? Ах да, с капитаном… Только я вам не командир.
        — Как же,  — растерялся Тихон,  — я же вывозил вас с аэродрома за Смоленском…
        — Вывозил,  — кивнул лейтенант,  — но не столько меня, сколько знамя и документы.
        — Вот о документах я речь и веду. Вы же помните, бомбили нас сильно, у меня все документы сгорели. Красноармейская книжка, продовольственный и вещевой аттестаты, денежный, и форма тоже. В одном комбинезоне остался. Только вы помочь можете, здесь меня не знает никто. А без документов, сами понимаете, я никто.
        — Да, сложное положение. Бомбежка сильная была, людей много погибло. Так ведь и эскадрилья перестала существовать, ждем приказа о расформировании. Ладно, попробую, что смогу.
        Но оказалось, что лейтенант смог многое. Среди документов, которые он привез в вещмешке, были чистые бланки и печать. Лейтенант заполнил красноармейскую книжку, благо они без фото были, а также вещевой и продовольственный аттестаты.
        — А денежный аттестат я не могу тебе выправить. Это прерогатива начфина, а он погиб. Мне и за это влететь может, да что уж теперь… эскадрильи нет, как нет и самолетов.
        — И куда мне теперь? Самолет исправен, пилот перед вами… Бросить вверенную мне технику я не могу.
        — Экий ты, братец, докучливый. Я сам здесь человек временный, на птичьих правах. Хорошо, идем к начальнику штаба, пусть подскажет, как быть.
        Они прошли по коридору, лейтенант постучал в дверь и вошел в кабинет. Тихон остался за дверью. Буквально через несколько минут лейтенант отворил дверь:
        — Зайди.
        Тихон шагнул через порог, вытянулся по стойке «смирно» и четко сказал:
        — Здравия желаю!
        Начальство любит, когда все по уставу.
        За столом сидел обритый наголо, по моде тех лет, майор с голубыми петлицами на гимнастерке.
        — Самолет цел?
        — Так точно.
        — Формуляр его где?
        — На разбомбленном аэродроме остался.
        — Значит, у нас в полку служить хочешь?
        — Хочу.
        — Похвально! Нам самолет для связи нужен. Было в дивизии звено связных самолетов, да ни одного не осталось.
        Майор позвонил по полевому телефону:
        — Сырцова ко мне.
        Лейтенант, видя, что дело уладилось, поднялся с табуретки:
        — Разрешите идти?
        — Идите.
        В кабинет вошел воентехник.
        — У нас пополнение, самолет У-2, представляю его пилота. Выделите стоянку, механика, ну — бензин, обслуга, само собой…
        — Слушаюсь.
        — И еще: место в казарме покажи, человек новый.
        — В какую эскадрилью определить?
        — Ни в какую. Мне и командиру полка подчиняться будет.
        — Так точно.
        Сырцов провел его в казарму, показал койку:
        — Твоя будет. Что еще надо?
        — Шлем, краги, сапоги, личное оружие…
        — А ты откуда прибыл, что ничего нет?
        — Из-под бомбежки. Едва успел взлететь, в чем был. Нет теперь нашей эскадрильи, лейтенанта со знаменем вывез.
        — Боевой товарищ, значит. Хорошо, идем покажу.
        Через полчаса Тихон уже выглядел как заправский летчик. Сырцов и с механиком его познакомил.
        — Потери в полку большие, половина самолетов и треть летчиков. Свободных механиков полно.
        Механик крепко пожал Тихону руку:
        — Иван Хлыстов.
        — Тихон Федоров,  — ответил на рукопожатие Тихон.
        — Так это твоя «девятка» на дальней стоянке стоит?  — спросил механик.
        — Моя.
        — Тогда пойду знакомиться… Сколько часов налета после техрегламента?
        — Тридцать,  — соврал Тихон — откуда ему было знать?
        Он направился в казарму. Сегодня для него вылетов не будет, надо отоспаться под крышей. Похоже, жизнь в другом измерении начала налаживаться.
        Только он уснул крепко, как в казарму гурьбой ввалились летчики, вернувшиеся с задания. Они были взбудоражены, не остыли от недавнего боя и говорили громко.
        — Я ему в хвост зашел и только в прицел поймал, а сзади «худой» на хвосте! Очередь дал, сволочь, у меня от обшивки на крыле клочья полетели. Пришлось с переворотом вниз уходить.
        — А я по «бомберу» из пулеметов луплю, а он летит как заговоренный. Пушки на «ишаке» не хватает.
        — Да тихо вы, черти, человек спит!
        Но разве можно спать при таком гомоне?
        Тихон проснулся сразу и слушал разговор с закрытыми глазами. В душе он позавидовал этим ребятам: люди воюют, стреляют во врага… Обидно стало. Но одновременно понимал — не дорос он до уровня этих летчиков. Только-только самолет осваивать стал, опыта нет, и, пересади его на истребитель, собьют в первом же бою. Авиационным вооружением пользоваться не умеет, приемы воздушного боя не знает, высшим пилотажем, вроде бочек, «мертвой петли», иммельманов, не владеет. И кто он после этого? Неумеха!
        Тихон стиснул зубы. Надо учиться, иначе он так и будет летать на У-2, пока «мессер» не собьет. У немцев преимущество в скорости и оружии, стало быть, противопоставить им он может только мастерство владения машиной, хитрость и осмотрительность. А там уже можно будет и дальше расти. Не всю же войну — долгие четыре года — ему возить порученцев с секретной почтой.
        Решив так, он поднялся с железной кровати — выспаться ночью успеет — и направился в штаб. Видел он в коридоре на двери табличку «Зам. командира полка по летной подготовке».
        Постучав и получив ответ, вошел.
        — Пилот самолета связи Федоров!  — представился Тихон.
        Сидевший за столом старший лейтенант удивился:
        — Я вас не вызывал.
        В комнате было накурено, хоть топор вешай.
        — Мне бы книжечку такую, по фигурам воздушного боя,  — попросил Тихон.
        — Ты же на У-2, зачем она тебе?
        — «Мессер» меня атаковал, хочу овладеть кое-какими приемами.
        — Хм, похвально.  — Старлей посмотрел на Тихона с интересом, видимо, нечасто летчики спрашивали такую литературу. Конечно, они летные училища заканчивали, там все это изучали — им-то подобные книжечки зачем?
        Командир снял с полки книгу и протянул ее Тихону:
        — Изучай. Что непонятно будет, спросишь. Ты из новичков? Вроде я раньше тебя в полку не видел.
        — В отдельной авиаэскадрилье связи служил, пока немцы не разбомбили. Из всей эскадрильи один самолет целый остался.
        — Сочувствую, потери и в самом деле большие. Наверное, в аэроклубе учился?
        — Так точно!
        — Желаю успехов!  — И старлей, выйдя из-за стола, пожал Тихону руку.
        Весь вечер Тихон изучал картинки и знакомился с тактическими приемами воздушного боя. Пораньше бы ему эту книгу прочитать.
        Изучив одну фигуру, он закрывал глаза и мысленно совершал движения ручкой и педалями. Стоит допустить ошибку, и можно потерять скорость и высоту на выходе из фигуры, а на малой высоте это грозит столкновением с землей.
        Устав от чтения, он переключился на изучение карты. Зону полетов надо знать назубок, чтобы больше не летать вдоль железной дороги.
        Стыдно временами становилось Тихону за свои досадные промахи, но опыта не было. Однако он горел желанием овладеть азами воздушного боя и когда-нибудь влиться в строй боевых пилотов.
        Все свободное время он штудировал книгу, изучал полетную карту. Летчики эскадрильи, жившие в казарме, вначале добродушно подтрунивали над ним, но комэск быстро их приструнил:
        — Забыли, как сами желторотыми пилотами в полк пришли? Лучше помогли бы парню…
        Насмешки прекратились, и в один из дней Тихона вызвали в штаб полка.
        — Трудное задание поручаю тебе, возможно — смертельно опасное. Смотри.  — Начальник штаба подвел его к карте на стене, прикрытой шторкой. Отдернув ткань, он ткнул в карту пальцем: — Вот деревня Малые Вязиги. Там, в окружении — наша дивизия. Надо приземлиться и передать пакет командиру. Знаю, на истребителе быстрее и сподручнее, но одна беда — там нет подходящей посадочной полосы. А для твоего У-2 пятачок найдется. В случае если немцы собьют, уничтожь пакет, он ни в коем случае не должен попасть в руки врага.
        Начштаба вручил ему засургученный пакет.
        — Вылет немедленно, по готовности.
        — Слушаюсь!
        Тихон направился к стоянке, где его встретил механик. Они поздоровались.
        — Иван, самолет к полету готов?
        — Обижаете… Бензин под пробку, масло по уровню.
        — Срочный вылет.
        Пока механик снимал струбцины с рулей и элеронов, Тихон разложил карту на нижнем крыле и проложил маршрут по контрольным точкам. Сначала курсом триста десять, потом, после речной излучины,  — характерный ориентир, двести семьдесят. Час лета, если не помешают обстоятельства.
        Он забрался в кабину, механик провернул винт и установил его в положение компрессии.
        — Контакт!
        — Есть контакт!
        Тихон щелкнул тумблером магнето, механик рванул винт и отскочил в сторону.
        Мотор молотил на холостых, прогреваясь.
        Тихон пристегнулся привязными ремнями. Плохо, что самолет явно из бывших учебных, сиденье без парашюта. Случись собьют, вся надежда только на то, чтобы посадить аппарат.
        За спиной автомат ППД — еще лейтенанта. От истребителя им не отобьешься, но при вынужденной посадке может пригодиться.
        Тихон посмотрел на приборы, дал знак механику убрать колодки из-под колес и вырулил на старт. Тут же получил отмашку флажком и взлетел.
        Высоту больше ста метров он не набирал. Сверху, с борта боевого самолета, его заметить трудно, а внизу свои войска, они стрелять не будут.
        За характерный стрекот мотора немцы называли У-2 «кофемолкой», «швейной машинкой».
        Когда впереди стали слышны выстрелы орудий и показались дымы, Тихон набрал высоту в шестьсот метров — на такой попасть в самолет могут только из пулемета. Вообще-то, фанерно-полотняный самолетик легко сбить днем даже из обычного пехотного пулемета. Скорость мала, бронезащиты нет… На истребителях и то бронезащита есть.
        Когда линия фронта, обозначенная на карте прерывистой красной линией, осталась позади, Тихон снизился. Не проглядеть бы излучину, над ней поворот. Не пропустил, углядел, повернул. Засек по часам время — через двадцать минут полета должны показаться эти самые Малые Вязиги…
        Рядом с самолетом пронеслась очередь трассирующих пуль. Черт, немцы внизу! Тихон стал выписывать змейку, чтобы не дать пулеметчику прицелиться.
        Внизу показались окопы, капонир со стоящей пушкой. Наши или немцы?
        Похоже, село то, которое надо.
        Он описал полукруг на малой высоте, всего полсотни метров. Уф!
        На деревенской улице — броневичок со звездой на башне и крытая санитарная машина — с красным медицинским крестом на боковинах. Тихон даже марку броневика опознал — БА-27. А главное — бойцы в обмундировании зеленого цвета, руками ему машут, приветствуют.
        Тихон выбрал за околицей луг — хоть и невеликий, а места для посадки должно хватить. Истребитель бы тут точно не смог приземлиться.
        При посадке самолет раскачивало на кочках, и Тихон с трудом выдерживал педалями направление.
        Только он остановился, как заметил, что к самолету бегут наши красноармейцы.
        — Здравствуйте, бойцы!  — Тихон заглушил мотор и выбрался на крыло.  — Мне бы комдива вашего…
        — Мы проводим, товарищ летчик.
        Двое бойцов довели его до избы, и Тихон вошел.
        В тесной деревенской избе, превращенной в штаб, находилось несколько офицеров.
        — Здравия желаю! Пилот самолета связи Федоров. У меня пакет для командира дивизии.
        Из-за стола с разложенной на нем картой тяжело поднялся полковник и протянул руку.
        Тихон достал из-за отворота комбинезона пакет.
        Полковник изучил печати, вскрыл пакет и пробежал глазами текст на листке бумаги.
        — Товарищ полковник, ответ будет? Мне вылетать пора.
        — Пять минут. Конопко, доставь к самолету раненого.  — И повернулся к Тихону: — Командир полка в грудь ранен, оперировать некому. А тут — оказия.
        Полковник набросал на бумаге несколько слов и вручил ее Тихону. Тихон козырнул и вышел.
        Санитарный грузовик уже стоял у самолета, в заднюю кабину его грузили раненого. Грудь его была замотана бинтами, сквозь них проступали кровавые пятна.
        Тихон вздохнул — вдруг умрет в полете? Условия в кабине спартанские. Раненого транспортировать лежа надо, а тут — сиденье, продуваемое со всех сторон, и опасность обстрела.
        Раненый был в сознании, но бледен. Тихон сам застегнул на нем привязные ремни.
        — Бойцы, помогайте! Развернуть самолет надо…
        Пехотинцы навалились дружно и под руководством Тихона развернули самолетик.
        — Кто-нибудь один, самый смелый,  — к винту. По моей команде его крутануть резко надо. Главное — руку вовремя убрать.
        Вперед вышел здоровенный детина, обросший недельной щетиной:
        — Я крутану.
        Двигатель завелся с пол-оборота, мотор еще остыть не успел. Сразу на взлет. Короткий разбег — и У-2 в воздухе.
        Набирая высоту, Тихон описал над деревней круг. Через пару километров — немецкие позиции, самолет оттуда видели и могут обстрелять. Пришлось делать и второй круг — скороподъемность у самолета плохая, на тысячу метров поднимается долгих семь минут.
        Немецкие окопы миновал благополучно. Очень кстати облачность появилась, и Тихон вел самолет под самой кромкой облаков. Появятся немцы — он в облака успеет нырнуть.
        Но у излучины реки облачность исчезла.
        Тихон сделал поворот и стал снижаться. И очень вовремя, потому что через несколько минут его же курсом пролетели «Хейнкели-111», сопровождаемые «мессерами». Правда, истребители сопровождения держались значительно выше «бомберов», и на фоне ясного неба Тихон видел их отчетливо, а вот немцы его не заметили.
        Над немецкой передовой он набрал высоту и передовую миновал благополучно, а дальше — уже знакомые места…
        Приземлившись на своем аэродроме, он подрулил к медпункту и заглушил мотор. Из медпункта выскочили сразу два санитара с носилками.
        Тихон помог им вытащить из кабины раненого. Санитары унесли бедолагу, Тихон же направился в штаб и вручил начальнику штаба ответ комдива.
        Прочитав ответ, тот сразу схватился за телефон, а Тихон направился в столовую. Время уже было далеко за полдень, и если в столовой что-нибудь осталось, стало быть — повезло.
        Первого не оказалось, зато макарон по-флотски наелся, а компота и вовсе два стакана досталось. Наконец почувствовал себя довольным: не зря сегодня хлеб ел, помог армии.
        У самолета уже крутился Иван, механик. Он издалека свой самолет узнал, и немудрено — в полку такой один. Однако встревожился не на шутку — почему У-2 у медпункта? При осмотре обнаружил в задней кабине пятна крови. Вытер их ветошью, а сам на Тихона смотрит — не ранен ли…
        — Да цел я, цел,  — успокоил его Тихон.  — Раненого вывозил…
        — С передовой?
        — Из немецкого тыла. Наша дивизия там окружена, с пакетом летал.
        — Тогда я самолет на стоянку отбуксирую, чего ему тут стоять?
        — Действуй.
        Иван позвал механиков, подняли на плечи хвост самолетика и повезли аппарат к стоянке. Тихон же направился к казарме — устал он сегодня.

        Глава 2
        Пилот

        В авиацию попадали двумя путями. В военные летчики — через училища, в гражданские — через аэроклубы Осоавиахима, предшественника ДОСААФ. Был тогда призыв: «Молодежь — на самолет!» И поэтому в эскадрилье никто не удивился, что у Тихона нет военного образования, да и самолет У-2 был самой распространенной машиной в аэроклубах. Опытные летчики, имевшие приличный налет на У-2, после переподготовки пересаживались на истребители или вторыми пилотами — на бомбардировщики, а их место занимали молодые парни, только после аэроклубов.
        В первые месяцы войны советская авиация понесла тяжелые потери в технике, которая большей частью была уничтожена на своих аэродромах, а главное — в пилотах. Часть летчиков тоже погибла на земле — бомбежки, авианалеты…
        Здесь свою роковую роль сыграла синяя форма ВВС. Немецкие истребители, заметив среди отступающих людей в синей форме, расстреливали их целенаправленно. Другие пилоты погибли в неравных боях, поскольку авиатехника наша отставала по летным данным и вооружению от самолетов Люфтваффе. Подготовить же летчика — дело долгое и трудозатратное. Необходимы учебные самолеты с двойной кабиной и дублированным управлением, летчики-инструкторы, бензин. Только страна, имеющая большие ресурсы, могла справиться с этой задачей.
        Видя, как упорно Тихон занимается самообразованием, комэск истребителей предложил ему помощь.
        — Спроси у начштаба разрешения на полет. Позволит — слетаю с тобой, отработаю фигуры пилотажа.
        Тихон уломал начальника. Тот сопротивлялся недолго, понимал — кадры растить надо. Опасался только, что безоружный самолет подловят вражеские истребители, тогда можно потерять сразу двух летчиков.
        Взлетели. Комэск Осьмаков сразу взял на себя управление и начал набирать высоту. Они взлетели выше облаков, и комэск в переговорную трубу сказал:
        — Облака землю имитировать будут. Если ошибку совершишь, то хотя бы не разобьешься. Начинаем с бочки, показываю. Руки и ноги на управлении держи и движения запоминай.  — И комэск совершил несколько бочек подряд.
        У Тихона голова кругом пошла. То вверху небо, то внизу…
        В этот момент комэск вывел самолет в горизонтальный полет.
        — Понял? Повтори! Только порезче, в бою размазывать фигуру некогда.
        Тихон стиснул зубы и совершил одну бочку, вторую…
        — Хорошо! А теперь — иммельман. Это половина «мертвой петли», только заканчивается она полубочкой.
        Самолет начал пикировать, потом задрал нос, встал колесами кверху и сделал оборот на сто восемьдесят градусов вокруг оси. Замысловато…
        Тихон видел фигуру на рисунке, читал о порядке действий рулями. Только читать или видеть со стороны — это одно, а самому выполнять — совершенно другое. Однако повтор осилил…
        — Еще два раза подряд, только за скоростью следи,  — услышал он голос комэска.
        Потом комэск показал ему, как выполнить скольжение на крыло.
        — От очереди с «мессера» на хвосте — самый действенный способ, а лучше — с боевым переворотом на пикирование уйти. «Худой» на вертикальных маневрах сильнее, пробуй сам.
        Тихон, как старательный ученик, выполнял все указания. Он как губка впитывал практические навыки, понимая, что все освоенное пригодится в жизни.
        Комэск гонял его долго, пока наконец не объявил:
        — На посадку пора. Ты что, за временем не следишь? Вот-вот бензин кончится.
        Они вышли к своему аэродрому, и самолет только коснулся колесами земли, как мотор заглох. По инерции они докатились до стоянки, и Тихон поблагодарил комэска.
        — Не стоит, одно дело делаем. Будут трудности — обращайся, помогу.
        Механик взобрался на центроплан, открыл пробку бензобака:
        — Да он сухой, как арык в пустыне!
        — Не ругайся, Иван, случайно получилось.
        — За случайно бьют отчаянно! А если бы аэродром бомбили или еще что? Ни на запасной аэродром не уйти, ни даже на второй круг!
        Механик был прав. К слову сказать, на последующих сериях У-2 на приборной доске появился бензиномер, и летать стало безопаснее.
        В 1941 году стал производиться У-2 ЛНБ, или легкий ночной бомбардировщик. У двигателя подняли мощность на десять лошадиных сил, за счет чего увеличилась бомбовая нагрузка, поставили глушитель выхлопа, во второй кабине установили пулемет ДА или ШКАС — оба имели винтовочный калибр 7,62 мм.
        Утром Тихона отправили с пакетом в Калугу. Он благополучно доставил пакет и возвращался на аэродром. Увидев кучевые облака, вознамерился уже в одиночку повторить фигуры высшего пилотажа, которые изучал вчера с комэском. Заняв высоту восемьсот метров, посмотрел в зеркало — чисто. Но все же обернулся назад: зеркало давало узкий сектор обзора, особенно вверх.
        Ёшкин кот! Над ним с превышением метров пятьсот и этим же курсом шел немецкий истребитель Ме-110. О двух моторах, с мощным пушечно-пулеметным вооружением, он смахивал очертаниями на наш пикировщик Пе-2 и был создан для сопровождения бомбардировщиков в дальние рейды, поскольку имел значительно большую дальность полета, чем одномоторный легкий Ме-109.
        С «немца» самолет Тихона заметили. Добыча легкая, фактически развлечение.
        Истребитель сделал переворот через крыло и стал пикировать.
        Тихон решил не испытывать судьбу и нырнул в облака. В сплошном тумане он повертелся несколько минут, опустился ниже кромки облаков — истребителя не было видно. И тут ему обидно стало: что же он от немца прячется как вор? Он на своей земле, а гоняют его, как борзая лису. Было бы оружие — можно было бы посостязаться. Но ничего, придет еще время, будет и на его улице праздник.
        Этим же днем его вызвали в штаб полка.
        — Опыт ночных полетов есть?
        — Никак нет.
        — Тогда рисковать придется. Вечером в самолет загрузят ящики с патронами, и надо будет сесть вот здесь, в чистом поле,  — начштаба показал точку на карте.
        — Так это же в немецком тылу!
        — Правильно. Тебя кавалеристы встретят, груз заберут.
        Ситуация на данном участке фронта складывалась странная. 19 июля десятая танковая дивизия немцев заняла Ельню. Под угрозой окружения оказались наши 16, 19 и 20-я армии. Кольцо вокруг окруженных вот-вот уже было готово замкнуться, и единственная связь была налажена по понтонной переправе в районе села Соловьево, в 15 километрах от Ярцева, через Днепр.
        Переправу оборонял сводный отряд под командованием полковника А. И. Лизюкова. В то время на южном фланге 21-я армия генерал-полковника Ф. И. Кузнецова перешла в наступление.
        63-й стрелковый корпус под командованием комкора А. Г. Покровского успешно форсировал Днепр, занял Рогачев и Жлобин и двинулся к Бобруйску. 232-я дивизия 66-го стрелкового корпуса продвинулась на запад на 80 километров, заняла переправы на реках Березине и Птичи. 67-й стрелковый корпус начал наступление в районе Старого Быхова. А 21 июля по тылам могилевско-смоленской группировки немцев пошла в рейд кавалерийская группировка из трех дивизий.
        Наступательные действия готовились в спешке, не были достаточно подготовлены и не имели резервов. Пять дивизий из оперативной группы Качалова попали в окружение и погибли под Рославлем. В дальнейшем подход свежих и полнокровных немецких пехотных дивизий из-под Минска переломил ход сражения на смоленском направлении, и наши войска оказались в тяжелом положении.
        Как раз на помощь кавалеристам и должен был вылететь Тихон.
        — Мне что, ночью вылетать?
        Ночью Тихон не летал никогда и потому сомневался — как ориентироваться? В нашем ближнем тылу, как и в немецком, соблюдается светомаскировка. Внизу ни зги не видно — ни ориентиров на местности, ни населенных пунктов. А днем лететь в немецкий тыл на тихоходном самолете опасно.
        И начальник штаба принял соломоново решение:
        — Рассвет в этих местах в четыре пятьдесят. Взлетай в четыре утра, по компасу выйдешь к нужной точке, а к тому времени рассветет.
        — Но в четыре утра на аэродроме темно, полосы не видно!
        — Умник нашелся! Как вырулишь в начало полосы, на пару минут прожектор включим. Тут уж не мешкай, свет на минуту-две.
        — Понял. А назад?
        Начштаба вздохнул. Он получил приказ, который нужно было выполнять.
        — Назад либо на бреющем уходи, либо, если это возможно, сиди там весь день. Замаскируй самолет, а взлетай вечером.
        Тихон вышел из штаба полка в глубоком смятении.
        Он может взлететь, найти конников — но целый день торчать в немецком тылу? Кавалеристы не будут стоять на месте, снимутся и моментально уйдут — как ему в случае опасности запустить мотор? Еще человек нужен.
        Он пошел к стоянке — предупредить Ивана о вылете.
        У самолета уже стояла «полуторка», и два бойца под руководством механика грузили в заднюю кабину ящики.
        — Все, хорош!  — остановил бойцов Иван.  — У нас не «Дуглас». Вас не останови, весь грузовик перебросите. Я ящики веревкой перетяну,  — обратился он к Тихону,  — и завяжу морским узлом. Дернешь за конец — моментально развяжется. Плохо только, что центровка задняя получается. Да еще в полете бензин из бака вырабатываться будет.
        Бензобак впереди, перед летчиком. Центровка для самолета очень важна. Неправильная — со смещением — может привести к аварии или катастрофе.
        — А сколько положили?
        — Я прикинул — сто двадцать килограммов.
        Тихон разложил на крыле карту — надо было просчитать, хватит ли на обратный путь горючки. Двигатель потребляет тридцать пять литров бензина в час, стало быть, бака хватит на три с половиной часа полета при крейсерской, самой экономичной скорости.
        Прикинув расстояние до точки встречи, Тихон умножил его на два — ведь надо было еще назад добираться. Получалось — на полчаса резерв есть. Немного, учитывая разные непредвиденные обстоятельства.
        Наказав дежурному разбудить его в три часа, Тихон улегся спать. Однако ему не спалось. Первый вылет ночью, посадка в немецком тылу на неподготовленную площадку… А еще — вполне вероятная встреча с вражескими истребителями. И потому он волновался, переживал за благополучный исход операции, опасался не доставить патроны кавалеристам. О своей жизни он даже и не вспомнил… Опасно? Так наши летчики-истребители рискуют больше, вступая в бой с немцами. А он кто? Всего-навсего воздушный извозчик. Туда — пакет, а сюда — патроны. Винтик в огромной военной машине государства, потерю которого оно и не заметит, но который иной раз важен.
        Он и не заметил, как сон сморил, а дежурный уже толкает:
        — Вставай!
        В казарме все спали, только у входа светила синяя лампа — для светомаскировки.
        Тихон умылся холодной водой, сразу взбодрился и к стоянке направился уже быстрым шагом. Немного познабливало — то ли от предутренней свежести, то ли от нервного напряжения.
        — Аппарат к полету готов!  — доложил механик.  — Мотор прогрет.
        — Спасибо.
        Тихон забрался в кабину. Темнотища, никакой подсветки приборной доски. Не приспособлен аппарат для ночных полетов. На стадии проектирования никто и предположить не мог, что учебный самолет будет эксплуатироваться ночью.
        Но мышечная память не подвела. Он подкачал бензин — механик уже проворачивал винт.
        — Контакт!
        — Есть контакт!
        Громко взревел в ночной тишине двигатель.
        — Удачи!  — крикнул Иван.
        Тихон вырулил на старт — очень осторожно, видимость плохая. И вдруг вдоль ВПП — яркий свет прожектора. Сразу ручку газа вперед до упора. Секунды — и самолет в воздухе. Едва он оторвался от земли, прожектор погас.
        В кабине гулял ветер, было прохладно, даже зябко, и Тихон пожалел, что не надел ватник.
        Набрав высоту, он направил самолет на запад. Как посветлеет, он скорректирует курс по компасу.
        Через полчаса полета на востоке стало сереть. Внизу промелькнула передовая — окопы, змеей вилась траншея, видны были воронки от бомб и снарядов. Огня никто не открывал: солдаты обеих сторон спали, и бдили только часовые.
        Еще через четверть часа солнце поднялось над горизонтом, и Тихон повернул влево, по компасу. Положив на левое колено планшет с картой, он стал искать на земле ориентиры. Так, село, за ним река отблескивает. Нашел на карте ориентиры. Еще пять минут, и можно снижаться. Только бы не к немцам сесть! За прошедшую ночь ситуация могла измениться.
        Он подобрал газ, мотор перестал реветь, и самолет начал плавно терять высоту. Уже сто метров… Впереди — подходящая площадка, но где же конники?
        Тихон заложил вираж, встал в круг. Если внизу не будет кавалеристов, придется с грузом лететь назад. Ладно, он подождет минуту. Нет, пять — вдруг они просто не успели к месту встречи? Но и кружиться на одном месте опасно. Его самолет издалека виден, немцы могут догадаться о посадке и долбанут из пушек или минометов.
        Далеко справа и слева, километрах в десяти, видны дымы, изредка слышны звуки пушечной стрельбы.
        И в этот момент из-за деревьев вылетел десяток всадников. Гимнастерки на них зеленого цвета, стало быть, свои. У немцев кавалеристы тоже были, хоть кавалерия считалась устаревшим видом войск.
        Тихон убрал обороты до холостых, спланировал и приземлился. Это только сверху площадка ровной казалась, а на лугу кочки, неровности, и самолет на пробеге трясло и раскачивало. Но шасси крепенькое, рассчитано на грубую посадку, совершенную учениками, и потому выдержало.
        Самолет остановился.
        Тихон мотор не глушил, расстегнул ремни и выбрался на крыло.
        Конники были уже рядом.
        — Привет, бойцы!
        — Здравия желаем, товарищ пилот!
        — Забирайте ящики.  — Тихон дернул за веревку, и узел развязался.
        Он вынимал ящики из кабины и передавал их конникам. Те сразу крепили их за седлами. На одну лошадь, которая была в поводу, без всадника, погрузили сразу два ящика, связав их между собой.
        — Все!
        Кабина сзади была пуста.
        — Товарищ пилот, пожевать ничего не найдется?  — обратился к Тихону один из бойцов.
        Но Тихон только развел руками. Неудобно стало, мог бы взять в столовой пару буханок хлеба, да вот не догадался.
        — А письмо не возьмете? Все равно ведь к своим летите…
        — С удовольствием, давай.
        Боец достал из нагрудного кармана замусоленный треугольник и передал его Тихону.
        — Сегодня же отдам!  — заверил его Тихон.
        Всю почту части сдавали в штаб, оттуда ее забирали военные почтовики. Письма просматривали цензоры и то, что им не нравилось, вычеркивали черной краской — нельзя было писать о дислокации части, вооружении.
        Конники унеслись прочь.
        Тихон был доволен. Задание он выполнил, теперь бы до аэродрома добраться. Большую часть пути сюда он преодолел по темноте, обратно придется лететь посветлу. Для зенитчиков и истребителей он — удобная мишень, тихоходная.
        Тихон дал газу и взлетел. Набрав сотню метров высоты, прошел над кавалеристами, помахав им крыльями на прощание, и так же, на высоте сто метров, направился на восток. Он решил набрать высоту перед передовой, чтобы не сбили из стрелкового оружия. А на малой высоте сейчас безопаснее. «Мессеры» над своей территорией высоко летят, на двух тысячах метров, и заметить далеко внизу, у самой земли, маленький самолетик шансов у них мало.
        Тихон часто поглядывал в зеркало и периодически оборачивался, следя за задней верхней полусферой.
        Через четверть часа он увидел впереди и немного левее дым, а на земле — пожар. Ему стало интересно, и он подвернул немного.
        Приблизившись, увидел, что на земле горит самолет. Огнем были охвачены крылья и фюзеляж, и виден был только руль направления с красной звездой. В огне и дыму даже модель самолета опознать было невозможно. А летчик — погиб или успел с парашютом выброситься? И кто его сбил — зенитки или истребитель?
        Вдруг в сотне метров от горящего самолета Тихон увидел летчика — тот лежал в небольшой ложбине. Ранен? Или уже мертв?
        Увидев самолет, летчик поднял голову и махнул рукой. «Знак какой-то подает,  — понял Тихон.  — Но какой? Помощи просит или приказывает улетать?»
        Тихон сделал широкий круг и километрах в пяти от места падения самолета заметил на грунтовой дороге три мотоцикла с колясками, направлявшиеся в сторону горящего самолета.
        Решение пришло сразу — надо садиться и выручать летчика. Как бросить пилота — своего, советского, во вражеском тылу? Для сбитого летчика перспектива плохая — плен или смерть.
        Тихон примерился, посадил самолет и подрулил к ложбине.
        Летчик за посадкой наблюдал и, как только Тихон приземлился, выбрался из убежища. Бежать он не мог, так как подволакивал за собой правую ногу, на штанине — кровавое пятно. В руке он держал пистолет, видимо, принял решение в случае необходимости отстреливаться.
        Тихон выбрался из кабины и побежал пилоту навстречу.
        — Держись за шею!
        Пилоту было лет тридцать, на петлицах гимнастерки — лейтенантские «кубари».
        Добравшись до самолета, Тихон помог летчику забраться в заднюю кабину. Раненая нога пилота не слушалась, причиняя ему боль, и сквозь стиснутые зубы тот негромко матерился.
        — Сам пристегнешься?  — спросил его Тихон.  — Немцы рядом уже…
        — Обязательно!
        Лицо у пилота было бледным — то ли от кровопотери, то ли от болевого шока.
        Тихон забрался в свою кабину, дал газ, развернул самолет, подняв тучу пыли, и двинул сектор газа вперед до отказа. Почувствовались резкие толчки от колес, потом тряска пропала.
        Они взлетели, и, набрав минимальную высоту, Тихон заложил вираж. Если продолжать набор высоту прежним курсом, он как раз на мотоциклистов выйдет, а у них пулеметы.
        Дальше он летел уже крадучись, на бреющем полете, когда воздушным потоком от винта раскачивает верхушки деревьев. По такой цели, по авиационной мерке тихоходной, попасть трудно, слишком велико угловое перемещение.
        Уже перед линией фронта Тихон набрал высоту восемьсот метров. На передовой были видны вспышки выстрелов, но из-за рева двигателя и из-за того, что выхлопные трубы рядом, звуков не было слышно.
        За передовой снова вниз подался, к земле. Над своей территорией зениток и стрелкового оружия можно не бояться, лишь бы на истребители не нарваться.
        Но обошлось. Полчаса лета — и аэродром. Тихон еще издалека увидел посадочное «Т», приземлился у полотнища, сразу подрулил к медпункту и заглушил мотор.
        Из медпункта сразу проявились два санитара, пилота втроем вытащили из кабины и уложили на носилки.
        — Погодите,  — вдруг попросил летчик, и парни, уже готовые было взяться за ручки носилок, выпрямились.  — Как тебя зовут, парень?
        — Тихон Федоров.
        — До смерти не забуду, спас ты меня. А я — Алексей Смирнов.
        — Выздоравливай, может, свидимся еще. Земля-то — она круглая.
        Пилота унесли, и к самолету подбежал запыхавшийся Иван.
        — Цел?  — он осмотрел Тихона.
        — А что мне будет? Раненого доставил.
        И только тут Тихон обратил внимание, что самолетные стоянки пустые. Лишь у одного «ишака» со снятыми моторными капотами хлопотали технари.
        Иван заметил взгляд Тихона.
        — На вылете все. Три десятка бомбардировщиков немецких прошло — по докладу авианаводчика. Наши полетели на перехват.
        Иван посмотрел на огромные наручные часы:
        — Через пятнадцать минут должны возвратиться, иначе горючка кончится.
        К самолету подошли свободные механики, подняли хвост и потащили У-2 на стоянку. Взаимовыручка в авиации — первое дело.
        Тихон же направился в штаб — доложить об успешном выполнении задания.
        — Видел я, как ты сел. Раненого от кавалеристов вывез?
        — Никак нет. На обратном пути наш сбитый самолет увидел, возле него — раненого летчика. Сел и забрал. Потом к медпункту подрулил.
        Начальник штаба осмотрел Тихона с головы до ног, как будто в первый раз увидел.
        — Из какого полка? Как фамилия?
        — Лейтенант Смирнов. А полк не знаю, не до того было…
        — Надо в дивизию доложить, чтобы там знали о судьбе пилота. А ты молодец, парень! Будет из тебя толк.
        Тихон смутился. Хвалили на фронте нечасто, а его — так вообще в первый раз.
        — Служу трудовому народу!
        — Отметим в приказе. А пока отдыхай.
        Тихон направился в столовую. Вылетал он ночью, позавтракать не успел и сильно хотел есть.
        Но в столовой развели руками:
        — От завтрака ничего не осталось, а обед еще не приготовили. Жди.
        Однако Тихон ждать не стал и пошел в казарму. Чем ждать, лучше поспать. Уже сквозь сон он слышал, как ревели моторы садящихся истребителей. Однако, против обыкновения, вернувшиеся летчики не шумели и перипетии боя не обсуждали.
        Проснулся Тихон к ужину и сразу обратил внимание на необычную малолюдность. Однако он списал ее на то, что пилоты ушли в столовую. Приведя себя в порядок, он направился туда и сам, но по пути свернул на стоянку.
        Увиденное потрясло его — стоянка была наполовину пуста! Экипажи на вылетах или… О плохом думать не хотелось.
        Народу в столовой тоже было немного, и только постукивание тарелок и вилок говорило о присутствии людей. Стояла тишина, почти никто не разговаривал, а если и говорили, то вполголоса.
        Тихон не стал ни к кому приставать с расспросами, а, поужинав, отправился на стоянку.
        Механики жили в землянках, рядом со стоянкой, и Ивана, техника своего самолета, он увидел сразу — тот сидел на бревне и курил самокрутку.
        Тихон присел рядом:
        — Ваня, что случилось? В столовой настроение похоронное.
        — Так и есть. В полку потери огромные, половину самолетов за день потеряли. Кто-то не успел с парашютом выпрыгнуть, летчики видели. Еще должны вернуться, кто на нашей территории сел. По двоим уже звонили в штаб, привезут на машине.
        — Ничего себе! Я спал, ничего не знаю…
        — Даже похоронить по-человечески не удастся. Сам знаешь, что остается от летчика и самолета после падения и пожара.
        Тихон был удручен. Потери в полку были и раньше, но одна-две машины.
        — Не в курсе, из-за чего?
        — «Худых» втрое больше было, чем наших, к «бомберам» подобраться не дали. Сам понимаешь, против «мессера» наш «ишак» не пляшет.
        — Плохо. Но ничего, самолеты пришлют, пилотов…
        — Прости меня, Тихон, дурачок ты. Красноармейца в пилота быстро не выучишь, да и самолет не винтовка. Заводы в эвакуации, а немцы, сам видел, прут. Посмотри по нашему полку: ни запчастей, ни моторных масел не хватает, с поврежденных самолетов, что под списание идут, детали снимаем.
        Тихону стало неудобно: сморозил глупость, как пацан. Иван же продолжил:
        — Завтра полк на другой аэродром перебрасывать будут, дальше на восток. До передовой полсотни километров, если немцы прорвутся — беда! А еще слушок прошел, что из двух полков один сольют.
        — Небось брехня.
        — У меня дружок в штабе, зачем ему врать? А давай помянем наших летчиков, героически погибших? Не побрезгуешь техническим спиртом?
        Тихон кивнул. У механиков такой спирт водился, был дрянного вкуса, но выбора не было. У них и закуска нашлась — хлеб, сало, селедка.
        Пили из железных кружек, в тесном кругу. Тихон полагал, что и летчики в казарме поминают друзей и боевых товарищей. С непривычки от спирта у него закружилась голова, сроду не употреблял он спиртного в таких количествах.
        На утреннем построении объявили о передислокации полка. Аэродром теперь будет располагаться на семьдесят километров восточнее, под Кряково.
        Начальник штаба рассказал о порядке передислокации: взлетать поэскадрильно, ведущий — штурман полка капитан Вялицын. Под конец зачитал приказ о присвоении пилоту Федорову воинского звания «ефрейтор» за спасение летчика из вражеского тыла.
        После окончания построения летчики направились к стоянке самолетов. Те пилоты, что жили с Тихоном в одной казарме, подходили, хлопали по плечу, поздравляли. Большая часть летчиков имела звание «сержант» или «старший сержант», и только командиры эскадрилий имели офицерские звания. Это значительно позже все пилоты, вне зависимости от должности — рядовой пилот или командир звена, эскадрильи,  — стали офицерами. И из летных училищ выходили младшими лейтенантами или лейтенантами.
        Пока было время, Тихон пошел в штаб, где писарь сделал ему в красноармейской книжке запись, а на подпись командира полка шлепнул фиолетовую печать.
        Вылетал Тихон последним, посадив в заднюю кабину Ивана. Правда, тот ухитрился под ноги чехол моторный бросить, а в фюзеляж за собой — инструменты.
        — Не бросать же добро… А с наших тыловиков станется, бросят все на стоянке.
        Механики с запасными частями, инструментами, как и прочий полковой люд, должны были отправиться на новый аэродром на грузовиках.
        Перелет прошел спокойно. Тихон летел на бреющем, притерся у посадочного «Т», но Иван сразу указал на свободную стоянку:
        — Давай туда. Место удобное: деревья высокие, крона густая — маскировка отличная.
        Тихон зарулил, заглушил двигатель. Все оставшиеся в строю истребители полка уже были здесь. Сюда же днем ранее перебазировались остатки другого полка, тоже на «ишаках». Похоже, слухи о слиянии двух полков начинали приобретать зримое подтверждение, командованию и техническим службам проще, когда полк вооружен однотипными самолетами.
        Штаб расположился в деревне неподалеку. Летный и технический состав в землянках, только для механиков землянки в полусотне метров, в лесу. А для пилотов — метрах в трехстах. Ранее тут аэродрома не было, картошку на поле сажали. Но землю укатали, землянки вырыли.
        Тихон приметил на стоянке еще один У-2 и пошел знакомиться с пилотом. Им оказался молодой мужчина лет тридцати. Что удивительно, он ходил, слегка прихрамывая.
        Когда они познакомились, Виктор Аверьянов — так звали летчика — сказал:
        — Ты не удивляйся, что прихрамываю, я здесь человек временный. Ногу повредил, когда на парашюте неудачно приземлился. Месяц-два — и уйду в бомберы. Я ведь на СБ летал, а сюда меня эскулапы перевели. Вам, мол, нельзя на скоростных самолетах летать.
        — Понятно.
        — Меня, боевого летчика, да на эту «этажерку»! Обидно!
        — Так ведь временно…  — попытался Тихон его утешить.
        Новый знакомый также был в курсе слухов о слиянии двух полков в один, полнокровный. Потом речь зашла о полетах.
        — Знаешь, Тихон, мне парни из эскадрильи связи сказали, что коли немец сзади налетает, лучше в сторону уходить, а не снижаться.
        — Это почему?
        — Немцы сначала издалека из пулеметов обстреливают — скорость-то велика. Если промахнутся, времени исправлять ошибку нет. Так что удумали, суки! Над нашим У-2 резко горку делают, и воздушным потоком от их винта на У-2 крылья ломает. Самолетик-то фанерный…
        — И что?
        — Не понял, что ли? И ты — камнем вниз. Амба! На легких ночных бомбардировщиках кресла уже под парашюты сделаны.
        Все верно. Сейчас если собьют, весь расчет на то, что спланируешь. Высота невелика, а планирует У-2 даже с неработающим двигателем превосходно.
        Тихон был удручен услышанным от Виктора — противопоставить «мессеру» он ничего не мог.
        Через два дня по всем эскадрильям объявили о слиянии двух полков в один, оба же У-2 передавались во вновь формируемую отдельную корпусную эскадрилью, базирующуюся на этом же аэродроме. Для обоих пилотов У-2 это было неожиданностью, но в армии приказы не обсуждают.
        Каждый день на аэродром прибывали из полков или из тыла У-2 разных модификаций. Один — санитарный, который мог загрузить в фюзеляж раненого на носилках, еще один — У-2ВС, с пулеметом во второй кабине и наружной подвеской для бомб ФАБ-50.
        Пилоты, механики, техники и мотористы знакомились, и Тихон понял, что создают боевое подразделение для заданий.
        Все пилоты были с опытом, и самым младшим из них по возрасту и званию оказался Тихон.
        Но боевой опыт был не у всех. Один пилот был призван из Узбекистана, где летал в сельхозавиации, опыляя поля от вредителей. Да и призвали его со своим самолетом, только распылители для ядохимикатов сняли.
        Три дня эскадрилью никто не трогал — механики готовили самолеты к полетам. Все они были изношены и требовали ремонта. А потом в штаб вызвали сразу троих пилотов. Как сообщил комэск капитан Нефедов, следовало произвести разведку в ближайшем тылу противника. Каждому из пилотов был выделен свой сектор.
        — Понимаю, У-2 — не самый подходящий самолет для разведки,  — сказал в завершение инструктажа комэск.  — Направляли уже истребитель и бомбардировщик — оба не вернулись с задания. Теперь у штаба армии надежда на вас. По сведениям партизан, к фронту проследовало несколько эшелонов с танками, главной ударной силой вермахта. Отыскать их — ваша главная задача. А уж там — дело наших бомбардировщиков.
        К самолетным стоянкам возвращались молча, в задумчивости. Белым днем лететь во вражеский тыл — чистое безумие. У-2 немцы сбивали и над нашей территорией, что уж говорить о вражеской? На малой высоте пехота может сбить этот самолет из обычного стрелкового оружия, и попадания одной винтовочной пули в мотор достаточно для катастрофы. А немного выше заберешься — истребители доконают. Только выбора не было.
        Тихон разложил карту на крыле, отметил границы своего сектора, характерные ориентиры.
        Все три самолета взлетели одновременно, но через десять минут полета их курсы разошлись.
        Над своей территорией Тихон держал высоту триста метров, но перед линией фронта, хотя она была достаточно условна, поднялся до восьмисот.
        На направлении немецких танковых ударов была настоящая передовая — с траншеями, капонирами с пушками. Но были участки — чаще всего заболоченные или лесистые, где не было ни наших, ни немецких войск. Танки там не пройдут, а без их поддержки пехота в бой не идет.
        Сектор, выделенный Тихону, имел разные виды — поля, леса.
        Для танка поле — самое желанное пространство для атаки. Но в поле танк, а тем более множество танков не спрячешь. Вот и приходилось думать, где искать Панцерваффе.
        Для начала он снизился и в первую очередь облетел наиболее вероятные, по его мнению, места — это были лесные массивы с их опушками. На деревьях листвы полно, там танковый полк спрятать можно, но — увы…
        Дважды Тихона обстреливали с земли из пулемета, но пока ему везло. Самолет-то тихоходный — по его авиационным меркам, и для стрельбы по нему надо упреждение брать. Для этого на зенитных пулеметах специальные кольцевые прицелы предусмотрены, и скорострельность пулеметов высокая.
        Все пули прошли позади самолета.
        Тихон карандашом отмечал районы, где уже побывал. Скоро уже и топливо к концу подойдет, пора поворачивать домой. Отрицательный результат — тоже результат. Стало быть, танки в другом месте собирают в бронированный кулак.
        Однако привлек его луг за селом Кобылкино. Вроде ничего подозрительного, кроме стогов сена. Только кто из селян в период военных действий будет сено в стога собирать? Колхозный скот на восток угнали, а у кого своя скотина осталась, так и одной копны хватит. К тому же было еще обстоятельство: километрах в пятидесяти — железнодорожная станция Хоросы. Удобно. Подогнал эшелон с танками, разгрузил и под стогами сена танки спрятал.
        Тихон, заложив вираж, встал в круг. Никакого движения. Солдат не видно, никто по нему не стреляет. А ведь район сосредоточения танков зенитчики охранять должны!
        Подозрения снять надо. Он должен убедиться, есть на лугу танки или нет. Штабу нужны достоверные сведения, а не его догадки.
        Тихон направил самолет к станции, вернее — к дороге от нее. От Ходосов к Мстиславу и дальше, к Хиславичам, фронт шел. Если танки шли, то именно по дороге, потому как через реки — тот же Сож или Лызу — мосты быть должны.
        Даже сверху было видно, в каком ужасном состоянии грейдер. Тут и там воронки, сгоревшие автомобили. Дорогу явно бомбили немецкие войска при отступлении наших, а потом советские войска — наступающих немцев, потому что разбитые или сожженные автомобили были советских и немецких заводов.
        От Хиславичей на север, к Кобылкино, тоже дорога, практически прямой большак. И весь изрыт танковыми гусеницами. Грузовик пройдет, и не узнаешь, а за танком или другой гусеничной техникой след всегда остается, даже на асфальте, не говоря уж о земле. Но вот что интересно — перед лугом следы обрываются. Куда же они девались? Танк — не самолет, не взлетит. Пока одно только ясно — замаскировали; скажем — пустили грузовик, а к нему ветки привязали. И танковый след в глаза уже не бросится.
        В душе Тихона росло беспокойство. Сесть бы и проверить стога — хоть один, а боязно. Да и топливо осталось только до аэродрома дотянуть.
        Так он и улетел назад. Путь не прямой выбрал, через передовую, а по-над болотами и реками — так безопаснее.
        А по прилете в штаб доложил о своих подозрениях, о следах гусениц, обрывающихся в неизвестность, о стогах сена.
        — Ты мне тут загадки не загадывай,  — повысил голос Нефедов,  — что мне в штаб докладывать? Понимаешь, на направлении главного удара пушки надо успеть поставить, иначе оборону прорвут. А дальше до Москвы — только тыловые части, вроде ремонтников, связистов, госпитали, склады… Нас же с тобой под трибунал отдадут, если напортачим.
        — Что же делать?  — упавшим голосом спросил Тихон.
        — Пусть заправят, и вылетай снова. Хоть из сапог выпрыгни, а узнай точно.
        — Так точно!
        Тихон отправился к стоянке. Там уже стоял бензовоз — Иван готовил самолет к вылету.
        Тихон уселся в стороне. Что предпринять?
        Иван, заправивший самолет бензином и маслом, подошел к Тихону, вытирая руки ветошью.
        — Что пригорюнился, летун?
        Тихон рассказал ему о ситуации.
        — Это все?  — удивился Иван.  — Ну так нет ничего проще… Пальни из ракетницы в стог сена — оно же как порох вспыхнет. И сразу видно будет, есть ли под ним техника.
        Тихон воспрянул духом:
        — Где ракетницу взять?
        — Да хоть в БАО.
        БАО — это батальон аэродромного обслуживания. У них техника всякая — тягачи для транспортирования самолетов, автостартеры, запускающие авиадвигатели, бензовозы. На них же лежит охрана аэродрома — часовыми по периметру и зенитная. Тихон сам видел две счетверенные установки «максимов» недалеко от старта.
        Он двинулся туда, нашел командира.
        — Ха! Какие вопросы? Дам, конечно, и ракеты дам. Но только ракетницу потом верни, сам понимаешь — казенное имущество.
        — Обязательно.
        Ракетница, или, официально, сигнальный пистолет, была тяжелой, но однозарядной. У немцев были и двуствольные.
        Старшина на складе спросил:
        — Тебе ракеты какого цвета?
        — Любого.
        Обычно в ходу были зеленые, дающие сигнал к вылету, или красные, запрещающие посадку или объявляющие тревогу.
        — Тогда я белые дам. У меня их шесть ящиков, и никто их не берет.
        Тихон взял десять патронов, набив ими карманы. А пистолет в кирзовой кобуре подвесил на пояс, на ремень.
        Вылетал он с уверенностью — теперь узнает точно. Летел через лес и болото на бреющем и так миновал передовую. Получилось — скрытно для немцев. У них радиосвязью все подразделения насыщены, причем пехота, начиная от командира роты и выше, запросто может напрямую связаться с авиацией, артиллерией, танкистами, дать целеуказание. Момент это для Тихона важен — не вызовут истребителей. Конечная точка маршрута была известна, населенные пункты он оставлял в стороне.
        А вот и луг с копнами сена. Великоваты стога для деревенских!
        Тихон бросил управление — самолет и сам прекрасно держался в воздухе. Вытащив ракетницу из кобуры, переломил ствол и втолкнул патрон в патронник. Пистолет держал в правой руке, левой ухватился за ручку управления. Снизился до минимума — двадцать метров — и, пролетая рядом со стогом, выстрелил.
        Белая звездочка горящей ракеты с шипением унеслась к копне.
        Почти сразу пошел белый дым, потом стог ярко вспыхнул, и из него стали выскакивать танкисты в черной форме, а вскоре показался и контур танка.
        Тихон зарядил ракетницу еще раз. Коль пошла такая веселуха, режь последний огурец!
        Он уже заложил вираж, собираясь поджечь еще один стог, но лучше бы он этого не делал. С виду мирный до этой минуты луг со стогами окрысился пулеметным огнем. Палили со всех сторон, пули рвали полотняную обшивку крыльев.
        Тихон резко отвернул в сторону. Теперь есть о чем доложить командованию. А здорово придумал Иван! Тихон ведь сесть хотел у стогов, проверить. И задание сорвал бы, и сам бы погиб либо в плен попал. Теперь бы еще до наших добраться.
        С этим вышло сложнее. Он добрался до леса, посмотрел в зеркало заднего обзора и увидел две точки, довольно быстро приближающиеся. Пара немецких истребителей, получив по рации сигнал, жаждала догнать и сбить нахального русского.
        Один истребитель остался на своей высоте, второй стал полого пикировать.
        Тихон не отрывал взгляда от зеркала. Вот истребитель уже близко, сейчас откроет огонь.
        Тихон качнул ручку управления в сторону, сработав элеронами на крыльях. Это был один из приемов, которым его учил комэск истребителей на старом аэродроме,  — скольжение на крыло.
        Дымная пушечная трасса пронеслась рядом, а следом, с ревом мотора,  — истребитель. Близко совсем, Тихон отчетливо видел кресты на его фюзеляже и крыльях. А еще — нарисованный туз. Наверное, ас.
        А сзади уже заходил в атаку второй «худой». Издалека, сволочь, из пулеметов шпарить начал.
        Тихон нырнул вниз и шел прямо над деревьями — для истребителя такая высота опасна. Одно неверное движение ручкой — и на такой скорости ошибку уже не исправить.
        Истребитель проскочил мимо — с разворотом и набором высоты. Теперь не отстанут, пока не собьют.
        Тем временем в атаку уже заходил первый. Для немцев это развлечение. Отпора Тихон дать не может, самолет безоружен, и немецкие пилоты прекрасно об этом осведомлены.
        «Худой» сбросил скорость, чтобы было больше времени для прицельной стрельбы.
        Сделав горку и набрав немного высоты, Тихон взял ручку на себя, иначе не было возможности для маневра, то же скольжение на крыло требует хотя бы ста метров высоты. А истребители уже на хвосте; хоть и далеко, но дистанция стремительно укорачивалась.
        «Мессер» открыл огонь, и Тихон снова применил этот прием, но на этот раз он уходил не влево, а вправо, и очередь снова прошла мимо.
        От безысходности, от злости, от досады ли Тихон выхватил из кирзовой кобуры ракетницу — в ней еще был патрон, которым он не успел выстрелить по стогу. И, когда немец поравнялся с ним, выстрелил в его сторону.
        Сбить из ракетницы самолет — любой, даже У-2 — невозможно. Но ракета, пролетая немного выше фонаря кабины немца, испугала его. Находившийся в кабине пилот инстинктивно дернулся в сторону, а высота была мала. Задев концом крыла верхушки деревьев, «худой» рухнул в чащу. Оглушительный взрыв потряс окрестности, самолет Тихона сильно подбросило ударной волной.
        Тихон поверить не мог. Расскажи кому — не поверят. Из сигнального пистолета сбить Ме-109? Сказки!
        Второй немец выстрела из ракетницы не видел и недоумевал, как это получилось, что его товарищ оказался сбит, а чертова «этажерка» — она же «швейная машинка», да просто недоразумение какое-то — продолжает лететь.
        Фашист явно обозлился. Он зашел сзади и издалека открыл огонь из пушки и пулеметов.
        Тихон старался как мог. Он скользил на крыло, выписывал змейку — даже бочку крутанул. Но немец буквально не снимал пальца с гашетки. На крыльях У-2 уже живого места не было, перкаль висел клочьями.
        И тут удар, мотор мгновенно остановился, видимо, заклинило от попадания. А высоты — всего ничего.
        Тихон инстинктивно потянул ручку на себя. Самолет задел хвостовым оперением, а потом и шасси верхушки деревьев. Раздался треск обламывающихся деревьев, хруст ломающихся шпангоутов фюзеляжа. Тихон и испугаться не успел, как по спине сильно ударило и он оказался на земле.
        От смерти его спасло то, что сиденье вместе с ним от удара вырвало из кабины и швырнуло на землю. Причем удар приняла на себя спинка. И почти сразу в ушах — нарастающий рев истребителя, а потом — пулеметная очередь.
        Надо срочно убираться от самолета,  — понял Тихон. Он завалился на бок и на четвереньках пополз в сторону.
        Немцу показалось мало просто сбить его, он решил уничтожить беззащитный самолетик. Сделав несколько заходов, он расстрелял весь боекомплект. Самолет уже превратился в груду разбитой в щепы фанеры и рваного перкаля крыльев и фюзеляжа, но все никак не хотел гореть.
        Так и улетел фриц, не увидев на земле полыхающего костра на месте падения «этажерки».
        Тихон же, опираясь на дерево, поднялся. Где он, на чьей территории? Отстегнул и выбросил пустую кирзовую кобуру. Куда делась ракетница, он не помнил. Вытащил из своей кобуры штатный пистолет ТТ, передернул затвор. Надо идти, но сначала необходимо определиться, где восток. По мху на деревьях, по положению солнца он понял, где находится, и пошел в сторону наших.
        Но далеко ли до передовой? И как перебраться через линию фронта? В случае если немцы обнаружат его, он решил отстреливаться до последнего патрона. Нет, до предпоследнего. Последний патрон оставить для себя и застрелиться. Лучше смерть, чем позорный плен. Мертвые сраму не имут. Жаль только будет, что он не успеет передать в штаб важные сведения. Обнаружил он танки-то!
        По лесу шел быстро, а на опушку вышел — и замер. Осмотреться надо.
        Впереди — небольшая деревня, никакого движения в ней не видно, скорее всего, с приближением фронта жители ее покинули. В деревне могли быть наши, но могли быть и немцы.
        Тихон простоял неподвижно около получаса и наконец решился. Пригнувшись, он побежал к деревне.
        Ему осталось бежать метров тридцать, когда раздался окрик:
        — Стой, стрелять буду!
        — Свой я!  — мгновенно остановившись и не оборачиваясь, отозвался Тихон.
        — Руки вверх и ко мне!
        Тихон сунул пистолет в кобуру. Личное оружие за ним числится, в красноармейской книжке номер записан. А утеря либо утрата оружия для бойца — позор.
        Он подошел к крайней избе, откуда донесся окрик. Здесь у забора была вырыта стрелковая ячейка. Красноармеец наставил на него винтовку:
        — Ты кто?
        — Летчик я, наш, советский. Меня над лесом сбили.
        — Хм, крутились тут два немецких самолета…
        — Мне бы к командиру, сведения важные имею.
        — К командиру отведу, пусть решает. Шагай вперед!
        Боец шел сзади, почти уперев примкнутый к винтовке штык в спину Тихона.
        Пилот обернулся:
        — Ты со штыком поосторожнее…
        — Разговорчики!  — оборвал его конвоир, но на шаг отстал.
        Сержант был в одной из четырех изб деревни.
        — Ты кого привел, Изместьев?
        — Из леса вышел, говорит — наш летчик, товарищ сержант.
        — Документы!
        Тихон полез в нагрудный карман и достал красноармейскую книжку. Сержант долго изучал ее, наконец вернул.
        — Сержант, мне бы с полком связаться. Я разведку проводил, важные сведения имею.
        — Рад бы помочь, да связи нет — ни телефона, ни рации. Изместьев, Николаева ко мне! Одна нога здесь — другая там.
        Красноармеец убежал.
        — И что там у немцев в тылу?  — поинтересовался сержант.
        — Танки собирают.
        — Ну, это и без разведки понятно. На Москву прут. А только — накося-выкуси!  — сержант свернул из трех пальцев известную комбинацию и поднес ее к носу Тихона.
        В избу вошли Изместьев и Николаев.
        — По вашему приказанию прибыл!  — доложил Николаев.
        — Николаев, отведи летчика в роту. Связь ему нужна срочно.
        — Так точно! Идемте, товарищ пилот!
        Шли по грунтовой дороге.
        — Тихо у вас,  — заметил Тихон.
        — Ага, уже две недели стоим. Самолеты — и наши, и немецкие — все время пролетают. А где сейчас фронт и что там делается, не представляем.
        — Пока держимся.
        Через двадцать минут бодрого хода они подошли к другой деревне, больше той, из которой вышли.
        Николаев подошел к избе.
        — Туточки командир роты. А я назад пошел.
        — Нет, погоди,  — остановил его Тихон.  — Ты доложи, что тебя твой командир роты послал, а то как-то нехорошо получается.
        — Настоящего командира роты третьего дня осколком бомбы убило, за него старшина Ферзин, придираться начнет.
        — Не начнет…
        Оба вошли в избу. Здесь было жутко накурено, за столом у полевого телефона — старшина. Закончив разговор, он встал. Сразу было видно — из кадровых, гимнастерка как влитая сидит, ни одной морщинки.
        — Товарищ старшина, я летчика привел. Он из леса вышел, говорит — сбили его.
        — Молодец, свободен.
        — Есть!  — откозырял Николаев, повернулся и вышел.
        Старшина попросил документы, изучив их, вернул.
        — Бдительность надо проявлять. Слушаю, товарищ летчик.
        — Связь с полком нужна, срочно.
        — С дивизией попробую созвониться, а вот что касается вашего полка — даже не обещаю.
        Старшина долго крутил ручку телефона, потом кричал в трубку:
        — Дайте мне второго!
        Ждать пришлось несколько минут, потом старшина вскочил с места:
        — Здравия желаю, товарищ майор! Старшина Ферзин беспокоит. У меня тут сбитый летчик. Нет, наш. Говорит — связь со своим полком срочно нужна, важные данные имеет. Да, хорошо. Федоров его фамилия, отдельная эскадрилья связи. Так точно!  — Старшина положил трубку.
        — Садитесь. За вами транспорт пришлют. Курить будете?
        — Не курю.
        Старшина начал перебирать бумаги на столе, что-то черкал карандашом.
        Через полчаса у избы остановился мотоцикл, и в избу вошел пропыленный мотоциклист. На сером от пыли лице выделялись следы мотоциклетных очков.
        — Здравия желаю! Это вас везти?
        — Меня.
        — Пойдемте.
        Мотоцикл был без коляски, трофейный. Мотоциклист толкнул ногой кик-стартер и уселся на сиденье.
        — Садитесь и держитесь за меня.
        Водил красноармеец лихо, Тихон все время боялся свалиться на крутом повороте. Похоже, мотоциклист тормоза в принципе не признавал.
        С грунтовой дороги они свернули на тропинку.
        — Так короче!  — обернувшись на мгновение, прокричал мотоциклист.
        Полчаса, и мотоцикл лихо подкатил к одноэтажному кирпичному зданию. «Начальная школа»,  — прочитал про себя Тихон надпись на фанерном щите.
        — Товарищ майор вас ждет.
        У входа в школу стоял часовой, но он даже документов не спросил у Тихона.
        Тихон вошел. Из какой-то комнаты доносился стук пишущей машинки, раздавались голоса, и Тихон направился туда.
        — Мне бы командира полка…
        — Я командир,  — повернулся к нему крепкого телосложения мужчина лет сорока с бритой головой и усами а-ля Ворошилов по военной моде того времени.
        — Летчик Федоров, сбит. Имею важные сведения. Мне бы со штабом дивизии связаться или со своим полком.
        — Дивизию дам, только не авиационную, а свою, пехотную. Устроит?
        Вот незадача! Приказ на авиаразведку был из авиадивизии, в пехотной про него ничего не знали.
        — Выручайте, мне на свой аэродром надо, под Кряково.
        — Далековато! Но «сталинского сокола» выручим. Вы только пехоту поддержите, без танков и авиации тяжко бойцам.
        Майор вышел на крыльцо и приказал мотоциклисту:
        — Отвези товарища летчика в Кряково, на аэродром, и дуй назад!
        И снова — бешеная гонка по разбитым дорогам. Полтора часа страха — и показался аэродром. Тихон даже при атаке «худых» так не боялся, как во время этой поездки на мотоцикле. О таких сейчас говорят «отмороженный».
        У КПП он предъявил документы и сразу развернул мотоцикл, собираясь тут же возвращаться в штаб.
        — Федоров! А мы тебя потеряли. Топливо у тебя давно закончиться должно.
        — Сбили меня. Два «мессера» атаковали. Один погнался за мной и сам в землю врезался, зато другой расстрелял.
        — Хорошо хоть сам живой остался. А самолет мы тебе найдем.
        — Обнаружил я танки — под стогами сена.
        — Как выявил?
        — Из ракетницы в стог выстрелил, он и загорелся. Из сена танкисты выпрыгивать стали, и танк я сам видел. Немцы из пулеметов огонь по мне открыли, едва ноги унес.
        — Молодец! Покажи на карте. Полагаю, немцы до утра дислокацию не поменяют. Второй-то истребитель, что тебя сбил, доложил, поди, в штаб, разведчику-де конец…
        Тихон показал начальнику штаба на карте деревню, луг за ней.
        — Объявляю благодарность! Отдыхай, заслужил.
        Тихон отправился на стоянку — надо было сказать Ивану о потере самолета.
        Иван же, увидев Тихона, бросился ему навстречу и крепко обнял.
        — Живой! А я одно на часы смотрел. А как время вышло, в штаб бегал. Думаю, сел где-нибудь, по телефону сообщат.
        — Сбили меня, два «мессера». Самолету конец.
        — Что самолет, что самолет?! Самолет ты новый получишь. Главное — сам живой!
        Иван похлопывал Тихона по плечу, лицо его сияло. Видно было, что механик искренне рад возвращению Тихона.
        Так Тихон стал «безлошадным», как называли летчиков, оставшихся без самолетов. Три дня он отъедался и отсыпался, слушал сводки Совинформбюро. Они не радовали: почти по всей линии фронта шли тяжелые оборонительные бои. Знал ведь, что до победного мая сорок пятого далеко, но все равно сердце щемило. Сколько бойцов в сырую землю ляжет, скольких не дождутся жены, матери, дети.
        На четвертый день Тихона вызвали в штаб эскадрильи, и Нефедов приказал:
        — Быстро собирайся. Наш У-2 в Москву летит. Там самолет получишь, приказ уже есть. Иди в канцелярию, заберешь командировочное предписание.
        Тихон даже Ивана предупредить не успел. Получив документы, он выскочил из штаба, когда увидел, что У-2 уже выруливает со стоянки. Махнув пилоту рукой, Тихон подбежал к самолету и забрался в кабину.
        Так неожиданно для себя он оказался на подмосковном аэродроме.
        Таких, как он, там уже было с десяток, и каждый хотел получить новую машину как можно быстрее. Толчея, ругань… Но к вечеру все получили формуляры.
        Самолеты были подготовлены к перелету, заправлены маслом и бензином. Разумнее было переночевать на аэродроме и вылететь утром, но на аэродроме базировался запасной авиаполк, и казарма была полной. С аэродрома — взлеты и посадки обучающихся, прямо вавилонское столпотворение… Здесь переучивали на новые истребители летчиков, формировали эскадрильи и полки, отправляя их в действующие части, на фронт.
        Тихон резонно рассудил, что до сумерек он успеет добраться до Тулы.
        Механик помог запустить двигатель, Тихон дал ему поработать для прогрева и взлетел.
        Не успел он закончить вираж и лечь на свой курс, как на аэродром рухнул истребитель. Он заходил на посадку, и летчик, видимо, не рассчитал скорость и высоту, ударился шасси, скапотировал и вспыхнул. И все это — на глазах Тихона. У него даже мурашки по коже пробежали — нелепая гибель! А все из-за того, что не было «спарок» — истребителей с двойной кабиной и управлением. Каждый летчик осваивал самолет сам, без инструктора. Заводы физически не успевали выпускать боевые машины, а фронт и Ставка требовали — нарастить выпуск! Не до учебных самолетов было, а расплачивались летчики… И такая ситуация была со всеми новыми истребителями — «мигами», «лаггами», «яками». Впрочем, «миги» и «лагги» быстро сняли с производства, серьезной конкуренции Ме-109 они оказать не смогли.
        Весь полет до Тулы Тихон находился под впечатлением увиденной им катастрофы. Сел уже в сумерках. На чужом аэродроме его не ждали, пришлось клянчить бензин, масло, в столовой не оказалось ужина, и ему дали только чай с хлебом. Но Тихон и этому был рад: весь день провел голодным.
        Зато радовался новому, с завода, самолету. На шкворне, в задней кабине, пулемет стоял, под центропланом — держатели для бомб, а под крыльями — направляющие для реактивных снарядов. Хотя в полку о реактивных снарядах слышали, никто их не видел.
        Самолет был в модификации У-2 ЛНБ — легкий ночной бомбардировщик. Наличие пулемета в задней кабине предполагало наличие второго члена экипажа — стрелка. Но разные серии самолетов одного завода могли отличаться друг от друга. На некоторых стоял на крыле курсовой пулемет ШКАС, на других подвешивали контейнеры для сброса зажигательных смесей, у третьих стояли глушители на выхлопной трубе и посадочная фара — чаще под левым крылом. Конечно, все навесное вооружение утяжеляло самолет, увеличивало сопротивление воздуха и снижало скорость.
        Утром, едва забрезжил рассвет, Тихон уже поднял самолет с аэродрома — курс от Тулы на свой аэродром он проложил еще вечером. Хоть и в своем тылу был, и до линии фронта далеко — около двухсот, а местами — и трехсот километров, а все равно в зеркало смотрел, оборачивался, жизнь научила и летчики-истребители. Кто первый врага увидит и примет меры, тот зачастую и победу одерживает.
        Однако долетел он спокойно. Болтанка в воздухе была, но для него это было уже привычным делом.
        Вот и свой аэродром. Он — как дом родной, тем более что ни родни, ни дома, ни квартиры у Тихона здесь, в этом времени, не было.
        Механик Иван встретил Тихона радостно и сразу стал осматривать самолет. Все же новый аппарат, меньше трудовых затрат требует.
        Тихон же сходил к оружейникам — те на стоянке истребителей работали. В отдельной эскадрилье связи всего один У-2 с пулеметом был, да сейчас прибавилось. А на истребителях ленты патронами набить надо да в крыльевые ящики патронные их уложить.
        Оказалось, патроны от ШКАСа к пулемету ДА не подходили. С виду — один к одному, но на ящике грозная надпись: «Только для пулеметов ШКАС».
        Тихону стало интересно, он поймал за руку старшего оружейника и спросил, в чем разница.
        — Да в пороховом заряде,  — ответил тот.  — Твой ДА от таких патронов разорвет.
        Правда, на складе нужные патроны нашлись — их применяли для зенитных «максимов». Пока они вдвоем с Иваном набили все четыре диска, с непривычки посбивали пальцы. Диск не такой, как на пехотном пулемете, патроны в три ряда укладываются.
        А потом на аэродроме стало происходить необычное. К штабу истребительного полка подогнали два грузовика ЗИС-5, откинули борта и поставили грузовики рядом друг с другом. Образовалась высокая площадка.
        Через некоторое время на территорию полка въехал автобус на базе «полуторки», и в полку сразу пробежал слух: артисты приехали.
        К штабу потянулись все, кто был на аэродроме,  — летчики, техники, механики, заправщики, бойцы из БАО. Направились туда и Тихон с Иваном, успев занять места на траве неподалеку от грузовиков. Оказалось, что и в самом деле приехали артисты — из Большого театра. В штабе они переоделись, и было странно видеть нарядно одетых женщин и мужчин в костюмах с бабочками.
        Пели русские народные и военные песни под аккомпанемент гитары и аккордеона. Давно не слышавшие песен, пораженные видом и нарядами артистов, бойцы бурно аплодировали.
        Концерт на импровизированной площадке шел часа два и всем очень понравился. Живая музыка и пение подняли настроение.
        После концерта артисты общались со слушателями.
        Тихон пробился в первые ряды. Он в первый раз видел фронтовую бригаду артистов, и ему было интересно послушать.
        Молодая артистка обратилась к нему:
        — Скажите, вы летчик?
        — Летчик,  — кивнул в ответ Тихон.
        — Страшно в небе?
        — Бывает.
        — А сколько вы немецких самолетов сбили?
        Тихону стало неудобно, наверное, артистка подумала, что он из истребительного полка.
        — Ни одного. Я не истребитель, я из эскадрильи связи.
        — У, почтовик,  — сразу потеряла к нему интерес артистка и брезгливо-презрительно сморщила свой носик.
        Тихон развернулся и ушел. На войне каждый находится на том месте, куда его определили командиры. Труд любой — боевой или трудовой — важен. Без того же механика Ивана, который не сделал ни одного выстрела, полеты Тихона были бы невозможны. А он, Тихон, на самолете, подготовленном к полету механиком, обнаружил танки, которые удачно разбомбили наши бомбардировщики. Вот такая цепочка складывается…
        Не всем на войне героями быть, носить на груди ордена, надо кому-то выполнять тяжелую, незаметную и рутинную работу, без которой не будет ни героев, ни орденов на их груди. Но обидно было: не каждый человек заметен на войне, но его вклад, пусть и небольшой, приближал Великую Победу.
        Его догнал Иван, приобнял за плечо:
        — Обиделся на артистку?
        — Есть немного.
        — Плюнь, бабы — они дуры, язык как помело…
        Между тем к лету 1942 года был сформирован 588-й НЛБАП, в котором служили только женщины. А вот орденов или медалей на груди у летчиков не было — не считали нужным давать награды, когда война тяжелая, когда армия отступает. Были герои, которых отметили, о ком газеты писали — как о капитане Гастелло. Другие за свои подвиги награды уже после войны получили, такие, как Девятаев, Маресьев. Некоторым же наград и вовсе не досталось.
        Многие немецкие летчики тоже отличались храбростью. Летчик Ганс-Ульрих Рудель семь раз садился на нашей территории, вывозя сбитых товарищей.
        Сами немцы называли своих асов «экспертами». Были среди них выдающиеся летчики, такие, как Эрих Альфред Хартманн, одержавший на Bf-109 352 победы, и все на Восточном фронте. Или Баркхорн Герхард, воевавший на Bf-109 и FW-190 — 301 победа, Гюнтер Ралль на Bf-109 — 275 побед.
        Наши лучшие летчики — Иван Никитович Кожедуб, воевавший на Ла-5 — 64 победы; Александр Иванович Покрышкин — 59 побед на МиГ-3, Як-1 и Р-39; Гулаев Николай Дмитриевич — 57 побед на Як-1, Ла-5.
        Лучший финский летчик Эйно Илмарн Юутилайнен — 94 победы. Пилот из США Бонг Айра Ричар — 40 побед на Р-38; английский летчик Джеймс Эдгар Джонсон — 34 победы.
        А вот самым молодым пилотом, воевавшим во Второй мировой войне, стал 14-летний Аркадий Каманин, сын известного полярного летчика Николая Каманина. С 1943 года он воевал на У-2 в составе отдельной эскадрильи связи, причем воевал хорошо, чему подтверждение — орден Красного Знамени, два ордена Красной Звезды и три медали.
        Обида на артистку притихла, улеглась после обильного возлияния технического спирта вместе с летчиками и механиками на стоянке, да не на виду, а в лесу за самолетами. Пьянка руководством не поощрялась, но изредка душа требовала, особенно после потерь боевых товарищей при полетах. А иной раз — от безделья, когда погода была нелетной.

        Глава 3
        Баба!

        Тихон успел на новом самолете сделать всего один вылет, и тот ночной. К вечеру последовал вызов в штаб, где ему объявили задание: лететь ночью, совершить посадку у деревни Яново, что между Витебском и Оршей, в Белоруссии, и сдать груз.
        — Как же я сяду ночью?  — растерялся Тихон.
        — Тебе сигнал подадут — три костра треугольником, поле вполне позволяет приземлиться. Скажу больше: там ПС-84, в младенчестве — «Дуглас», двое суток назад приземлялся, полоса проверенная. Но на цель ты должен выйти точно в ноль часов. Группа ждать долго не может — опасно.
        Что опасно, Тихон и сам сразу понял. Что Витебск, а особенно Орша — крупные железнодорожные узлы, а еще — пересечение автомобильных дорог. Для защиты их с воздуха немцы густо поставили зенитные пулеметы и пушки — днем собьют как пить дать. Ночью шанс есть, если посадка пройдет удачно. Все это пронеслось в его голове за секунды.
        — Да, едва не забыл: пароль — Москва, отзыв — мушка.
        — Зачем мне пароль?
        — Отставить вопросы! Мне сказали, что группа в немецкой форме будет, не пальни сдуру.
        — Так точно!
        — Ни пуха ни пера…
        — К черту!
        Тихон направился к своей стоянке — предупредить Ивана и увидел, что в самолет уже грузят ящики. Причем делают это не бойцы БАО, как бывало, а незнакомые, в военной форме, но без знаков различия и петлиц. Тихон догадался — груз для диверсантов, иначе к чему такая скрытность?
        Сопровождающий груз старший не дал Тихону поговорить с Иваном:
        — После побеседуешь, не положено.
        — Так я по состоянию самолета…
        — Исправлен твой самолет и заправлен полностью.
        Тихон собрался разложить на крыле карту, проложить маршрут, однако и здесь вмешался старший:
        — Не положено при посторонних.
        — Это механик — посторонний?
        Ночью в воздухе карту не посмотришь, темно, штурманской подсветки нет. Все характерные ориентиры на местности надо запомнить, причем не те, которые видны днем — колокольня, железная дорога, а только те, что ночью с высоты различимы, особенно реки. Если луны нет, все равно отблескивают, и ни одна река другую изгибами не повторит.
        Старший группы сопровождал самолет до старта. Отмашка фонариком — и Тихон дал газ и пошел на взлет. Воздух наверху прохладный, чистый, дымами не пахнет.
        Сначала он лег на курс двести сорок, через полчаса полета изменил его на двести девяносто. Не приведи господь ошибиться, тогда вместо оси Орша — Витебск он направится к Орше — Могилеву. Задание сорвет — по голове не погладят. Наверное, диверсию на железнодорожном мосту через Днепр хотят совершить. Самое болезненное место для немцев. Ба-бах!  — и все составы из Минска в сторону Смоленска и от Могилева на Витебск сразу встанут. А ведь железнодорожный мост быстро не восстановить, это не деревянный автомобильный.
        Как оказалось позже, Тихон почти угадал. Почти — потому что наши подрывники взорвали сразу три моста. Немцы были вынуждены пускать поезда в обход, а это потеря времени, столь бесценного на войне, в наступлении.
        Тихон набрал восемьсот метров — ночью истребителей не стоило бояться. Кроме того, с такой высоты на земле стрекотание слабого мотора практически не слышно. На самолете стоял глушитель выпуска, но он был подключаемым, необходимым при ночной бомбардировке с малых высот. Постоянно летать с включенным глушителем нежелательно, поскольку он отбирает мощность и приводит к излишнему расходу топлива.
        Внизу показалась линия фронта. С советской стороны была темнота, но с немецкой солдаты постоянно пускали из траншей осветительные ракеты на парашютиках, хорошо видимые сверху. С высоты передовая не казалась чем-то страшным и производила впечатление фейерверка на Новый год.
        Через пять минут Тихон повернул на десять градусов севернее. Щелкнул бензиновой зажигалкой, что смастерили из винтовочной гильзы механики. Он не курил, но зажигалку имел как средство подсветить.
        Ветром пламя задуло сразу. Тихон наклонился книзу, где не было завихрений, поднес зажигалку к часам и снова крутанул колесико. Пламя держалось секунду, но ему хватило этой секунды, чтобы увидеть циферблат — на часах было без пяти минут двенадцать. Если он не ошибся в расчетах, внизу вот-вот должны вспыхнуть костры.
        Описывая нисходящую спираль, Тихон стал снижаться.
        Встречающие услышали идущий сверху звук мотора, и сразу полыхнули костры. Тихон поморщился: черт, с какой стороны от костров посадочная полоса?
        Неожиданно вспыхнула одиночная фара, осветив изрядный кусок ровного поля. Толково придумали!
        Тихон приземлился, и фара сразу погасла. Он держал курс на костры, самолет быстро терял скорость. Как только он остановился, костры погасли.
        Тихон отстегнул привязные ремни и взял в руки пистолет.
        Раздался шорох, шум шагов.
        — Стоять! Пароль?  — крикнул Тихон.
        — Москва.
        — Мушка,  — назвал он отзыв.
        К самолету приблизились смутные тени. Если бы не предупреждение в штабе, впору было испугаться: вблизи — самые настоящие немцы. Форма, пилотки на голове, кобуры на поясах.
        — Забирай груз, все доставлено в целости.
        Вместо ответа «немец» с латунной бляхой на шее дважды моргнул фонарем с синим светофильтром.
        Раздался треск мотоциклетных моторов, и к самолету подъехали два мотоцикла с колясками. Так вот откуда светила одиночная фара!
        Ящики быстро перегрузили в коляску.
        — Кто-нибудь дернет винт?  — обратился к присутствующим Тихон.
        Сразу после того, как он услышал пароль, Тихон заглушил мотор. Лишний расход топлива, а главное — демаскирующий звук выхлопа.
        — Погоди, летчик, обратно пассажира возьмешь.
        Из коляски второго мотоцикла помогли выйти человеку. И только когда двое «немцев» поставили его на центроплан, Тихон понял — перед ним женщина. Мало того, она была в немецкой форме и со связанными сзади руками. Женщина на самолете — плохая примета в авиации, как и на корабле.
        — Она что, пленная?
        — Угадал. Да ты, летчик, не волнуйся, она связана хорошо.
        Иметь за спиной, во второй кабине, пленную, хотя бы и связанную, Тихону очень не хотелось — в той же кабине пулемет. А ну как развяжется да из пулемета очередь даст?
        — Не возьму,  — уперся Тихон.  — Мне никто из ваших не говорил. И куда мне ее на своем аэродроме девать? Да ее механики голыми руками порвут.
        — Мы о пленной сообщили, когда ты уже взлетел. Птичка интересная, в гебитскомиссариате служит. Очень ценный «язык». А здесь у нас тюрьмы нет. Откажешься — зарежем на твоих глазах, а ты по прилете фитилей в задницу получишь.
        Фитилей Тихону не хотелось.
        — Грузите,  — покорно вздохнул он.
        Настроение сразу испортилось. После первой ночной и удачной посадки у него появилась гордость за себя, еще месяц назад он бы так точно не сумел. Значит, месяц прошел не зря.
        Когда двое «немцев» погрузили настоящую немку в кабину, Тихон сам плотно застегнул привязные ремни. Во рту пленной торчал тряпичный кляп. Да хоть бы и не было, в полете рев мотора все заглушит.
        На взлете костров не зажигали. Затарахтел мотор мотоцикла, зажглась фара. Один из «немцев» дернул винт, и мотор самолета заработал.
        Тихон развернул самолет почти на месте, подняв тучу пыли, и сразу — на взлет. Несколько толчков шасси на неровной земле — и он в воздухе.
        Набрав высоту, он решил спрямить курс. Стрелка компаса немного фосфоресцировала, поэтому он лег на курс девяносто, на восток. Лишь бы благополучно перелететь линию фронта, а там ему сам черт не брат!
        Пленница вела себя спокойно, не дергалась. Уже и до передовой недалеко. Ох, как права оказалась примета о присутствии женщины на борту самолета!
        Выстрелов с земли Тихон не слышал, а вспышки видел. Пару раз звякнуло что-то, видимо, пули попали в самолет. Тихона как по сердцу ножом резануло — самолет-то новый, да еще над чужой территорией он.
        Несколько секунд полет продолжался нормально, потом мотор чихнул и остановился.
        Тихона пробил холодный пот. Внизу, на земле, темень. Изредка из-за облаков луна выглядывает, да как при ее скудном свете внизу место посадки выберешь? Да если и сядешь удачно, как быть, если он во вражеском тылу и с немкой во второй кабине?
        Тихон перегнулся за борт. В расчалках свистел ветер, самолет снижался, но в воздухе держался пока что уверенно. Биплан все-таки, несущая поверхность крыльев большая. Одно плохо: нижнее крыло перекрывает самый нужный сектор обзора. Когда с работающим двигателем да на аэродром заходишь, смотришь вперед. А сейчас скорость до семидесяти упала, фактически посадочная.
        В душе Тихон готовился к худшему. Небось «немцы» уже передали по рации в свой штаб, чтобы «языка» встречали. Только вот «посылка» вовремя не придет — если придет вообще… Тихон решил, что, если ему повезет сесть, на что вообще-то надежды мало, он застрелит немку, а сам как-нибудь будет выбираться к своим. И все же надежда умирает последней…
        Когда на высотомере было уже двести метров, выглянула луна. Блеснула река, и Тихон знал, что обычно рядом — луг. Туда он и направил машину. Конечно, там вполне мог оказаться не луг, а минное поле, поставленное советскими отступающими частями, или карьер — да мало ли что еще?
        Земля появилась быстро. Тихон потянул на себя ручку, пытаясь смягчить удар колес о поверхность земли, но все равно посадка получилась жесткой, аж зубы клацнули. Но шасси, рассчитанное на частые посадки с учениками, да нередко еще и ошибающимися при приземлении, выдержало.
        Шорох колес, тряска… А впереди надвигалось что-то темное.
        Тихон уперся правой ногой в педаль и развернул самолет, стараясь избежать столкновения. Потеряв на развороте последние остатки скорости, самолет замер.
        Тихон облизал пересохшие губы. Ёшкин кот! Повезло! Удачно сесть ночью на незнакомую площадку, да без освещения — это как купить один раз в жизни лотерейный билет и выиграть миллион!
        Только это была еще не вся удача, а половина ее. Как быть с самолетом, как поступить с немкой и, наконец, как добраться до своих? Выстрелить в связанную женщину, хоть и врага, было выше его сил, все-таки прочно в нем сидели гуманистические принципы. А доведись им поменяться местами — немка пальнула бы в него, не раздумывая.
        Тихо потрескивал, остывая, мотор. Где он? Сейчас на местности не определишься, надо ждать утра. А при свете дня его обнаружат быстро, и жить останется ровно столько, сколько нужно немцам времени, чтобы подъехать.
        Тихон отстегнул ремни и выбрался из кабины. Остро пахло бензином. Черт! Мотор остановился, а он в панике забыл перекрыть кран бензоподачи. Хотя должен, просто обязан был это сделать! Вот олух-то! Не хватало еще пожара!
        Он перегнулся через борт и закрыл кран. Показалось — капает что-то. Провел рукой внизу, под капотом, и ощутил сырость. Масло течет или бензин? Понюхал руку — бензин. Не трубопровод ли перебила шальная пуля?
        В темноте лезть под капот — толку мало. Надо ждать рассвета, а сейчас посмотреть, что вокруг.
        Тихон направился в сторону, где смутно что-то темнело.
        О! Да это же лес! До первых деревьев он не доехал при пробеге два десятка метров.
        Он прошелся по опушке. Неподалеку рос кустарник. Хм, удобное место. Затащить сюда самолет хвостом вперед, так его и видно со стороны не будет. А если еще и веток наломать и сверху на крылья бросить, так и с самолета не обнаружат. Тихон только сомневался, хватит ли у него сил одному самолет дотащить. Хоть и на колесах, а все-таки семьсот килограммов, да еще пленница… И хвостовой костыль поднимать надо. Было бы хвостовое колесо, было бы проще.
        А пока Тихон улегся на траве. Понервничать сегодня пришлось, надо в себя прийти.
        Отдохнув с полчаса, он прислушался — в лесу кипела ночная жизнь. То ночные птицы верещали разными голосами, то сыч мимо пролетел, испугав. Совсем бесшумно крыльями машет, как привидение. Потом ежик рядом пробежал, фыркнул. Ну да, запах бензина не понравился. Но настораживающих звуков, вроде автомобильных моторов, голосов, или запахов — дыма от костра или печки — он не слышал и не чувствовал.
        Теперь его спасение — в его руках.
        Как только стала сереть ночная мгла, Тихон подошел к кабине. Немка хоть и легкая, килограммов пятьдесят, а пришлось помучиться. Борта в кабине высокие, немка связана, да еще и сопротивляется, упирается ногами.
        Тихон ей кулак под нос сунул:
        — Будешь брыкаться — все зубы выбью, сволочь фашистская!
        И немка, хоть языка не знала, поняла. Ведь вокруг нет никого, кто мог бы прийти к ней на помощь, русского же не стоит злить.
        Тихон поставил ее на ноги на центроплан, спрыгнул на землю и снял ее. Мельком заметил, что фигура у немки аппетитная. Когда снимал, держал ее за верхнюю треть бедер, пожалуй, даже немного выше. Взяв немку за руку, он повел ее в лес.
        Пленница забрыкалась. Подумала, наверное,  — убивать повел. Вот дура-то! Он мог бы ее и у самолета шлепнуть, если бы захотел.
        Но до леса довел. Посадил у дерева, спиной к стволу — так сидеть удобнее.
        Когда немного посветлело, прошелся от самолета до кустарника — нет ли кочек или мин? Почему-то ночью, когда к лесу шел, о минах и не вспомнил.
        Подлез под горизонтальные рули, уперся спиной — тяжело, аж в спине трещит — и мелкими шажками повлачил за собой самолет. И кто его назвал легким? Пусть бы сам попробовал его на горбу тащить!
        Зайдя в кусты насколько мог, Тихон опустил хвост. Отдышавшись, вышел на опушку — поглядеть на результаты своих трудов. Самолет не выделялся, по крайней мере мотор с винтом не бросался в глаза.
        Наломав веток, он накидал их на крылья сверху, а одну огромную ветку пристроил спереди, к винту. Вроде неплохо получилось.
        И тут он вспомнил о пленнице. Неспешно подойдя к дереву, возле которого оставил немку, увидел, что ее нет на месте. Вот это номер! Ушла, сука! Немедля бросился ее искать.
        Однако пленница ушла недалеко. Собственно, она и не ушла, просто стояла в стороне, сразу не замеченная Тихоном.
        — Ты что же это делаешь, сволочь немецкая?
        Тем не менее Тихон был рад, что не упустил пленницу. Конечно, сам виноват, не усмотрел. Так ведь и некогда было, самолетом занимался… На затылке у него глаз нет, за всем уследить невозможно.
        Пытаясь вернуть себе состояние спокойствия и душевного равновесия, он не сразу понял, что женщина как-то странно ведет себя. Она ерзала на месте, и взгляд был жалобный, просящий. И только тут до него дошло — да она же в туалет хочет…
        Шагнув к немке, Тихон завернул ей юбку, стянул трусы до колен, отступил назад и отвернулся. Тут же услышал характерное журчание.
        Когда процесс завершился, Тихон обернулся и увидел, что женщина уже встала. Он натянул ей трусы и опустил юбку. Отступив на шаг, поймал себя на том, что невольно любуется ее фигурой. Хороша — особенно для тех, кто давно не видел женщин и, можно сказать, оголодал в этом плане.
        Услышав, что немка что-то мычит, тут же предупредил ее:
        — Крикнешь если, зубы в глотку вобью,  — и вытащил кляп.
        Прислушавшись, понял, что лопочет немка:
        — Вассер…
        Тихон понял, что его пленница хочет пить и просит воды. Тут он вспомнил, что была в кабине фляжка с водой. Он сам иной раз в полете пил, если приходилось долго без посадки лететь.
        Сбегав к самолету, он принес фляжку с водой, открутил колпачок и поднес фляжку ко рту пленницы.
        Женщина пила жадно, и, когда опорожнила фляжку наполовину, Тихон убрал ее:
        — Хватит! А то снова пи-пи запросишь…
        Кляп в рот немки он возвращать не стал, чужих пока не видно. Но и выбрасывать тряпку тоже не захотел, в карман сунул.
        Странная штука жизнь. Он, Тихон, советский солдат, помог пленной захватчице в туалет сходить, водой ее напоил. Но она ведь немка, враг! Он за знакомыми девчонками так не ухаживал. Правда, они и связаны не были… Расскажи он все пилотам — засмеют. В принципе, простые человеческие нужды.
        Он усадил немку на прежнее место.
        — Дал бы что поесть, если бы у самого было… Сиди тихо, если жить хочешь, а мне делом заняться надо.
        Подойдя к самолету, он снял капоты по обеим сторонам моторного отсека. А неисправность — вот она, прямо на глазах. Пуля дюритовую трубку бензопровода порвала, и мотор без горючки остановился. Можно сказать, повезло. Если бы эта пуля трассирующей была или зажигательной, сгорел бы он в воздухе вместе с немкой. Пожар в воздухе развивается стремительно, минута — и от самолета одни оплавленные обломки. А от У-2 и этого не останется, поскольку остов самолета фанерно-деревянный, обтянутый перкалем.
        Тихону стало жутковато — по лезвию бритвы прошел. Знала бы немка, что ее свои едва на тот свет не отправили.
        Он стал думать, что предпринять. А что без запасных частей сделаешь? Но русский человек всегда выход найдет.
        В подкапотном пространстве трубок полно — и медных, и резиновых. Он нашел подходящую по диаметру резиновую, отрезал перочинным ножом кусок сантиметров пять-шесть длиной. Желательно бы больше, да нельзя, основной шланг укоротится. На дюритовую трубку обрезок насадил с трудом — как раз на место повреждения. Теперь стянуть надо на концах, иначе бензин подтекать будет, а если еще и на горячий выхлопной патрубок попадет — пожар неизбежен.
        А вот проволоки он не смог найти — ни одного кусочка. Так у немки коса вроде бы на шпильках держится.
        Он подошел к немке. Точно, шпильки есть. Вытащил две — ему больше не надо.
        Коса, что лежала на затылке свернутым кренделем, упала вниз. Черт, симпатичная немка… Небось, если косу распустить, волосы до поясницы будут.
        Пленница удивилась, залопотала что-то по-немецки, но Тихон уже повернулся к ней спиной и направился к самолету. Там стянул, скрутил шпильки на резиновых концах самодельного бандажа. Им бы продержаться всего час, за который он до аэродрома доберется. А там уже механик Иван новую трубку поставит.
        Выглядела его заплата коряво, но Тихон надеялся, что свою функцию она выполнит.
        Перегнувшись через борт, он открыл бензокран — бензин из места повреждения не капал. Запашок есть, видно, пары проходят, но утечки нет. Он снова перекрыл кран.
        Теперь надо ждать вечера. Есть охота, да еще одна забота — запустить мотор в одиночку. Это сделать можно, но действовать надо очень быстро, тогда все получится.
        Тихон улегся в паре метров от немки — все под приглядом будет.
        Пленница периодически меняла положение: то боком о дерево обопрется, то ноги вытянет.
        Время шло, и Тихон успокоился. Самолет к вылету готов, пленная сидит спокойно, проблем не доставляет.
        Как очень скоро выяснилось, благодушествовал он зря: уже после полудня послышался рев множества моторов.
        Тихон приподнялся, встревожившись. На другом конце поля, по грунтовке, двигалась колонна мотопехоты. Их сопровождали бронетранспортеры с солдатами, несколько грузовиков с пушками на прицепах.
        Неожиданно немка, тоже видевшая воинскую часть, вскочила. Ноги-то у нее не связаны были, только руки. Кинувшись к своим, она громко закричала.
        Тихона подбросило как пружиной. В несколько шагов он настиг беглянку, сбил ее с ног и, зажав рот рукой, потащил назад в лес. Крик ее из-за рева моторов вряд ли услышат, да и расстояние велико, метров триста, а вот увидеть вполне могли.
        Он навалился на пленницу всем телом, засунул ей в рот кляп и сгоряча пару раз врезал кулаком, один раз в солнечное сплетение, второй — по лицу. Еще бы веревку ему, привязать ее к дереву, да не было. С тревогой он смотрел на колонну — остановятся или нет?
        Только пехотинцы не смотрели по сторонам. Кто дремал на марше, кто байки травил.
        Колонна прошла, и лишь некоторое время еще слышались звуки удаляющейся техники — рев моторов и лязг гусениц.
        Может, придушить ее? Стрелять — громко, где уверенность, что недалеко патруль немецкий не проезжает или деревня с полицейскими за лесом не стоит?
        От удара левая скула у немки отекла. Черт с ней! Предупреждал ведь! Сама на рожон полезла!
        Зол на нее Тихон был. А если бы колонна остановилась для отдыха? Против стольких пехотинцев шансов выжить — никаких! Но и он успел бы пристрелить пленницу.
        Когда она через какое-то время замычала, Тихон показал ей фигу, а потом — кулак. Кончилось время, когда он относился к ней по-людски. Сидела бы смирно — не была бы бита.
        Время тянулось медленно, к вечеру начали донимать комары. Тихон отмахивался веткой, с мстительным удовлетворением наблюдая, как летающие кровососы атакуют пленницу. То на лицо и шею усядутся, то на голые ноги.
        Немка вертела головой, дергала ногами. А не будет он ей веткой сгонять этих тварей, не заслужила она такого отношения к себе своим поведением!
        Когда начало смеркаться, Тихон поднялся — пора было пленницу грузить в самолет. Однако он сначала вывел ее на оправку, как в армии говорят. Вновь завернул юбку, стянул трусы и увидел, что ноги у немки все покусаны, в красных волдырях. Кожа у женщин тоньше, нежнее, укусы болезненнее и сильнее чешутся.
        Он повел ее к самолету. На маленький биплан немка глядела с презрением, и одному Тихону грузить ее в кабину было несподручно. Были бы руки свободны у пленницы, помогла бы. Но развязывать ей руки он опасался: неизвестно, чего от нее ждать. Головой вниз ее в кабину не сбросишь, а ногами вперед — поднимать неудобно.
        Долго мучился Тихон, но сладил. Кабина-то высоко, с земли несподручно. Он надел шлем с очками, который на сиденье валялся, потом открыл бензокран, выбрался из самолета и стал проворачивать винт. Это нужно, чтобы бензовоздушную смесь в цилиндры мотора закачать. А затем — бегом на центроплан, включил магнето — и к винту, рванул лопасть вниз и отскочил. Сам не помнит, как через крыло перелез и забрался в кабину.
        У самолетов колодок под шасси нет, и потому он понемногу стал сдвигаться вперед, хоть мотор и молотил на холостых оборотах.
        Забравшись в кабину, Тихон пристегнулся. Уф! Несколько минут он прогревал мотор, пустив выхлоп через глушитель. С ним выхлоп тоже слышен, но глухо.
        Пора взлетать, поле уже еле видно, а ему направление на взлете выдерживать надо. Глушитель отключил — мощность отбирает, ручку газа до упора вперед. Ну, выручай, родимый!
        Самолетик взял разбег и взмыл в воздух. Ура! Половина дела сделана. Теперь бы до своих добраться и сесть благополучно. Небось на своем аэродроме его уже не ждут, потеряли. Плохо, что подсветку не организуют, с момента его вылета почти сутки прошли.
        Через четверть часа Тихон прошел над линией фронта. Внизу — осветительные ракеты, вспышки выстрелов.
        Как только пересек передовую, настроение поднялось, и он стал помаленьку снижаться. На высоте прохладно, немка небось озябла — уж в ее-то форме.
        Уже аэродром должен быть, а внизу темнота.
        На сотне метров Тихон стал закладывать виражи. Если аэродром где-то рядом, должны услышать шум двигателя — на У-2 выхлоп характерный. Не дураки, догадаются, что своему посадка нужна.
        Но все эти рассуждения правильны, если аэродром под ним. Но если аэродром в стороне и он с расчетами ошибся, будет обидно: выкрутиться в такой передряге и разбиться при посадке…
        Слева, километров в полутора, взлетела зеленая ракета, и Тихон направил туда свой самолет. Скоро закончится бензин, надо поторапливаться.
        Едва Тихон приблизился к месту сигнала, вспыхнул прожектор — как раз по курсу. Тихон прибрал газ, двигатель чихнул пару раз и заглох. Но это уже ничего не меняло. Полоса перед ним, он ее видит, а самолет управляемо планирует.
        Сел! Под колесами захрустел, зашуршал гравий. А вот инерции зарулить на стоянку или к штабу, да чтобы с шиком, не получилось, остановился на середине полосы.
        Прожектор сразу погас, к самолету кинулись механики, техники, облепили и вытолкали с полосы. Это первым делом, вдруг полоса срочно нужна будет — такому же бедолаге, как и он сам.
        Самолет быстро и дружно закатили на стоянку.
        Аэродромный люд начал расходиться. Самолет помогли закатить на стоянку, а теперь у каждого свои дела.
        Немка в кабине задергалась, и Иван в испуге спросил:
        — Кто у тебя там, в задней кабине?
        — Пленная.
        — Баба?!
        — Как есть немка. Вот что, разговоры потом разводить будем. Я в штаб, а ты никого к самолету не подпускай и немке выбраться не дай.
        — Что мне ее, силой удерживать?
        — Силой. Я так даже ее два раза кулаком приласкал.
        Иван только хмыкнул удивленно, а Тихон направился в штаб эскадрильи.
        Его появления там никто не ждал. Начальник штаба только головой покачал:
        — Мы тебя уже в списки потерь внесли.
        — Поторопились. Надо звонить этим в НКВД, или еще куда. Посылку живую я привез с той стороны фронта.
        — Звонили уже ночью и утром, телефон оборвали. А где ты сутки был?
        — Обстреляли меня с земли. Пробили бензопровод, сел на вынужденную. Днем неисправность устранил, а поздним вечером вылетел.
        — Надо же, как повезло! Ты к самолету иди и посторонних к нему не подпускай.
        — Есть!
        Тихон подошел к стартеру — так называли выпускающего.
        — Кто ракету зеленую дал?
        — Я. Как услышал, что У-2 круги выписывает, сразу подумал — садиться хочет. Ты же один раз почти над нами пролетел.
        — Спасибо, земляк, выручил, а то у меня уже горючее кончалось. Как прожектор зажегся, мотор заглох.
        — Не за что, одно дело делаем.
        Тихон вернулся на стоянку.
        — Ты где так долго был? Я уж испереживался весь…
        — На обратном пути обстреляли с земли, пробили бензопровод. Сел, днем починил, вечером вылетел — и вот я здесь.
        — Ох и повезло тебе! Сгореть же мог!
        — Видно, судьба такая.
        — Завтра с утречка осмотрю все, исправлю.
        — Дюритовую трубку от бензобака к карбюратору менять надо.
        — Заменим!  — заверил механик.
        Ждать пришлось часа два. К стоянке подъехала черная «эмка», или ГАЗ М-1, и оттуда выбрались комэск и незнакомый военный.
        — Вот он летал…  — комэск указал на Тихона.
        — Доложите, что произошло. А вы, товарищ капитан, можете быть свободны.
        Судя по тому, что военный приказывал капитану, он находился в звании не ниже майора.
        Тихон вытянулся перед ним по стойке «смирно»:
        — Пилот Федоров. До цели долетел благополучно, груз сдал. Ко мне в кабину посадили связанную немку и приказали доставить ее на аэродром. На обратном пути нас обстреляли с земли, повредили бензопровод. Пришлось сесть на вынужденную. Самолет затащил в кусты, замаскировал ветками. Днем устранил неисправность, вечером взлетел.
        — Как пленная себя вела?
        — Паскудничала. Вдалеке колонна немецкой техники проходила, так она к ним рванула, орать начала. Пришлось силу применить.
        — Действия правильные. Механик здесь?
        — Туточки я,  — вывернулся из-за самолета Иван.
        — Откройте капот. К самолету вы не прикасались?
        — Никак нет. Пилот сажал машину с неработающим двигателем, бензин кончился.  — Иван быстро открыл капот.
        — Фонарь!  — приказал военный.
        Иван нашел фонарь, принес его.
        — Покажите неисправность.
        — Да вот же она, видите — шланг с бандажом, проволокой прикручен.
        — Уберите бандаж.
        Иван вытащил из кармана комбинезона кусачки, перекусил женские шпильки, срезал ножом резину, и дюритовая трубка предстала перед ними во всей своей красе — с разорванной пулей стенкой.
        — Подтверждается,  — кивнул военный.
        До Тихона только сейчас дошло, что проверяли правдивость его слов.
        Военный подошел к машине, оттуда выбрались двое — водитель и еще один, с заднего сиденья. Они вытащили пленную из кабины самолета и усадили ее в машину.
        — Спасибо, товарищ Федоров!  — военный пожал Тихону руку.  — Благодарю за находчивость, попрошу вашего комэска отметить вас в приказе. Вы кто по званию?
        — Ефрейтор.
        — Ну-ну…
        Машина укатила.
        — Во дела!  — сдвинув фуражку на лоб, поскреб затылок Иван.
        — Спать пошел,  — пробурчал Тихон, глядя вслед ушедшей уже машине.  — Жрать охота — сил нет, но еще больше — спать.
        Тихон отправился в землянку — там тихо и безопасно. И только когда стянул сапоги, понял, как он сильно устал.
        Утром Иван его не будил. Взлетали и садились самолеты, но рева двигателей Тихон не слышал: это были звуки, привычные для слуха авиатора.
        Растолкал его механик уже к обеду:
        — Вставай, все проспишь.
        — Что — все?
        — Отделение бортстрелков привезли. У кого из летчиков самолеты модификации ВС или ЛНБ, тому стрелков дадут.
        — Это дело!
        — Боюсь, Тихон, тебе они не понравятся.
        — Да что мне, жениться на них? Не девки красные — понравятся, не понравятся…
        В ответ Иван только хмыкнул — он уже видел прибывших.
        Тихон умылся, оделся и отправился к штабу эскадрильи. Там было необычно оживленно. Тихон протолкался сквозь толпу механиков, техников, оружейников и прочего аэродромного люда и остолбенел: нет, только не это!
        Перед ним стояли молодые, лет по восемнадцать-двадцать, девчонки — целое отделение. Как есть — в юбках, волосы из-под пилоток выбиваются.
        Кто-то, не скрывая своего разочарования, громко сказал:
        — Бабы!
        Однако его тут же осадил подошедший политрук:
        — Где вы видите баб? Это девушки, такие же военнослужащие, как и вы.
        Воздушных стрелков построили, вышел комэск. Он громко объявлял фамилию летчика, а затем — бортстрелка.
        Тихону досталась Чистякова Екатерина. Он даже расстроился, когда увидел своего бортстрелка: перед ним стояла девчонка полтора метра ростом и весом килограммов сорок пять. Да сможет ли она стрелять и попадет ли в истребитель на хвосте, случись такая беда? Вчера одна терпение его испытывала, сегодня — другой представитель женского пола… Правду говорят в авиации: женщина на самолете — к несчастью. С немкой летел — бензопровод перебили, а какую неприятность сейчас ждать?
        Девушек поселили в отдельной землянке. Когда замполит с довольной физиономией повел их к временному жилью, комэск сказал:
        — Предупреждаю всех, и не говорите потом, что не слышали: кто из девчонок пожалуется, что пристаете, сам морду набью. Девушки ваши спины прикрывать будут, отнеситесь к ним как к равным. К тому же все они закончили краткосрочные штурманские курсы — большое подспорье при ночной бомбежке.
        Когда пилоты разошлись, разговоров о пополнении было много. На аэродроме из женщин были только официантки в столовой, радистка и метеоролог. А тут такое пополнение!
        На стоянке самолета Иван «обрадовал»:
        — Попаданий было два: одно — в бензопровод, второе — в тягу вертикального руля. На честном слове держалась, удивляюсь, как ты долетел.
        Тихон вспомнил, что слышал два удара пуль — один за другим. Одна пуля вошла в бензопровод, а про другую он подумал — насквозь прошла, ведь самолет управлялся.
        Утром на построении пилоты стояли уже поэкипажно: впереди — летчик, за ним — стрелок. Для Тихона, как и для других пилотов,  — непривычно. До сих пор все рассчитывали только на себя, а кроме того, война — дело тяжелое. Зачастую не удавалось сутками поесть, помыться, самолет приходилось волоком за собой тащить. Не женское это дело. Да еще все девушки, как на подбор, телосложения субтильного.
        Тихону сразу вспомнилось: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». И продолжение, только уже другого автора: «А кони все скачут и скачут, а избы горят и горят…» А сейчас горела Родина. И, видно, совсем плохо с мужиками у нее, коль женщины к пулемету встали. Он, Тихон, понял бы, если это санитарки, медсестры, связистки. Мужика за ошибку хоть обматерить можно.
        Тем не менее, когда они на стоянку пришли, Катя деловито забралась в заднюю кабину, проверила магазины — снаряжены ли? Потом сняла пулемет со шкворня, выбралась, сноровисто разобрала, вычистила, смазала, собрала и водрузила на место. Тихон с Иваном украдкой поглядывали — все ли правильно она делает? В полете уже ничего не исправить, ошибка дорого обойдется.
        Потом все девушки получили в штурманской полетные карты, летные планшеты и, разбившись на группы, стали изучать.
        — Ой, девчонки, название смешное — Козяки…
        Проходивший мимо Тихон только головой покрутил. Им смешно, а из этой деревни его обстреляли. Но ничего, один-два полета, и смешливость уйдет. Не женское это дело — война, серьезное.
        Тем не менее несколько пилотов остались без стрелков — самолетов в эскадрилье было больше, чем на одно отделение новичков.
        На обед пошли вместе. Катя ела медленно, и Тихон бросил:
        — Сейчас полетов нет, а как будут, времени для приема пищи не будет. Учись все делать быстро.
        — Да-да, я поняла,  — Катя покраснела.
        Интересно, сколько же ей лет?
        Тихон не удержался, спросил.
        — Я взрослая уже, мне восемнадцать.
        Однако ему что-то не очень верилось. Но коли военкомат на курсы послал, в действующую армию призвал, стало быть, так оно и есть.
        Днем самолеты эскадрильи летали только в свой тыл — с пакетами, как связные. Иногда начальство в штаб дивизии или корпуса доставляли. А самая трудная и опасная работа начиналась ночью. У истребителей же ровно наоборот — днем летают, ночью спят. Они даже подначивали пилотов У-2:
        — Как ни посмотришь — попусту отираетесь на аэродроме. А в столовой — первые…
        А вот потери они несли наравне. Пилоты У-2 чаще от огня зенитной артиллерии, а истребители — от вражеской авиации. Только с прибытием в эскадрилью девушек скидок на женский пол командование не делало.
        Первый полет со стрелком Тихон совершил при ночной бомбардировке села Хохлово, недалеко от Смоленска — восточнее его. По данным разведки, немцы устроили там склад, причем зенитное прикрытие было сильным. Днем склад пытались разбомбить штурмовики Ил-2, но из шести самолетов на аэродром вернулись три, и то изрядно изрешеченные.
        На бомбардировку вылетели три самолета. Первый должен был подвесить над целью осветительную бомбу, два других — нанести удар.
        Под фюзеляжем самолета Тихона подвесили четыре пятидесятикилограммовые бомбы. Тихону стало беспокойно — двести килограммов плюс бортстрелок. Для маленького самолетика нагрузка большая, кроме того — возрастает расход топлива.
        Взлетели три самолета один за другим. Для кого-то это был первый боевой вылет, а для Тихона — первая ночная бомбардировка. Сбросить бомбы-то он сбросит, главное — в цель угодить.
        Высоту самолетики набирали медленно и на восемьсот метров выходили долгих пятнадцать минут.
        Тихон летел последним и ориентировался по огням выхлопов впереди летящих самолетов.
        Несколько раз ведущий подправлял курс.
        Без помех они перелетели линию фронта. Пилоты на самолетах перевели выхлоп на глушители и сбавили обороты моторов. Самолеты стали медленно терять высоту. Чем ниже высота бомбометания, тем точнее попадания. Но и ниже двухсот метров опускаться нельзя, есть вероятность, что самолеты будут поражены осколками своих же бомб.
        Ведущий круто спикировал, сбросил осветительную бомбу на парашюте, и местность озарилась мертвенно-белым светом. А через несколько секунд — еще одну. Село — как на ладони. Немцам самолеты не видны, они выше осветительных бомб. И рева моторов, по которому можно ориентироваться, зенитчикам не слышно.
        Второй самолет сбросил бомбы. Один, второй… четвертый взрыв — Тихон видел всполохи на земле. Промах! Все бомбы легли с недолетом. Прицеливаться неудобно, нижнее крыло перекрывает сектор прицеливания.
        Тихон решил сбрасывать бомбы не все сразу, а с секундным интервалом. В таком случае хоть одна бомба да должна попасть в цель.
        Ожили немецкие зенитки, малокалиберные «Эрликоны» ощетинились трассирующими очередями. Но пока они пролетали далеко от самолета Тихона.
        Пожалуй, пора. Тихон дернул рычаг бомбосбрасывателя один раз, выждал секунду, дернул еще раз — и так все четыре бомбы. Взрывы последовали точно с секундным интервалом, облегченный самолет сразу стал набирать высоту.
        Комэск приказывал после сброса бомб сразу уходить в сторону. Но Тихона разбирало любопытство — попал или нет, и он описал вираж.
        Длинное здание склада горело с одного торца — в него угодила только одна бомба. Честно сказать, плоховато вышло. И калибр бомб маловат, а главное — прицел визирный никудышный.
        Тихон был разочарован. Зенитки лупили во все стороны, а цели не видели.
        Ушли они от складов без потерь и через час уже сели на свой аэродром.
        На ВПП их встретил сам комэск. Пилоты доложили о выполнении задания.
        Когда Нефедов выяснил подробности, он помрачнел:
        — В белый свет как в копеечку! Можно сказать, обделались. Повторить вылет! Что прикажете в штаб передавать?
        Тихон попросил оружейников вместе с фугасными подвесить хоть одну зажигательную бомбу.
        — Нет у нас, их бомбардировщикам дают.
        Ну, на нет и суда нет. Хотя слегка обидно. Выходит, их легкие самолеты серьезными бомбардировщиками не считают.
        Порядок построения в воздухе был прежним. Уже в полете Тихон решил зайти не так, как в первом вылете. Тогда получилось, что длинная ось склада была поперек курса самолета, потому у второго самолета промашка, а у него — единственное попадание. Но и одно попадание дало результат.
        Когда они добрались до цели, пожар в южном крыле еще продолжался. Для летчиков — просто отлично, цель сама себя подсвечивала.
        Первый самолет сбросил осветительную бомбу и две фугасных разом, и зенитки сразу открыли бешеную стрельбу.
        Второй самолет тоже отбомбился, но Тихон не видел его попаданий, потому что ушел в сторону и описал вираж, заходя с торца склада. Лишь бы курс точно совпал, иначе бомбы рядом лягут.
        Так, склад уже в створе, пора.
        Тихон дернул рычаг бомбосбрасывателя раз за разом — четыре раза. Еще на земле он попросил Катю смотреть на цель. Зенитки неистовствовали, и ему надо было уводить самолет от огня. Куда попал, он не видел, но Катя закричала в переговорную трубу:
        — Два раза точно! Наблюдаю пожар!
        Из-под зенитного огня они ушли. Но своих самолетов не видно, а это значит, что добираться до аэродрома им придется в одиночку.
        Отбомбившаяся парочка была уже там. Услышав рокот самолета Тихона, прожектористы включили прожектор.
        Едва Тихон успел сесть на полосу, как прозвучало несколько взрывов, и самолеты, которые только что приземлились, загорелись.
        Тихон свернул в сторону, а прожектор после первого же взрыва выключился. А сверху — рев моторов и новые взрывы.
        Такую вот «подлянку» устроили им немцы. Сильно обозлившись на бомбардировку склада, они выслали в наш тыл одиночный пикировщик Ю-87. Ориентировочно место расположения нашего аэродрома они знали и явно рассчитывали, что при ночной посадке «швейных машин» аэродром себя явно обозначит.
        Так и получилось. Включился прожектор, немец увидел аэродром сверху и отбомбился. Зенитчики из БАО зазевались и стали вести огонь уже вслед, «лаптежник» улетел.
        Из двух экипажей уцелела только бортстрелок — она успела выскочить из кабины. Пилота же и второй экипаж посекло осколками.
        Пикировщики по ночам обычно не летали, хотя приспособлены были и имели для этого посадочные фары. К тому же они всегда летали эскадрильями, под прикрытием истребителей. На аэродроме же наши расслабились, во время ночных полетов у зенитных пулеметов прислуги не было, поэтому и стрелять начали с задержкой. Да если бы они и были на месте — попробуй ночью попади в неосвещенный самолет…
        Днем хоронили погибших — для летчиков это было редкостью. Если их сбивали, то они падали с самолетом далеко от аэродрома, а сбитый самолет зачастую глубоко, на несколько метров, уходил в землю.
        Девушки-стрелки потеряли первую боевую подругу и очень переживали, плакали. В первый раз война показала им свой звериный оскал, явила себя во всей жестокости.
        Хоронили погибших на небольшой поляне, в лесу, за самолетными стоянками. БАО успел до полудня сделать гробы и вырезать звездочки из алюминия со сбитых или списанных самолетов.
        Тихон же раздумывал и пришел к выводу, что не стоит брать бортстрелков в ночные полеты. И для самолетов лишняя нагрузка, и для стрелков ненужный риск. Все равно пулемет вниз, по земле, стрелять не сможет — мал угол отрицательного склонения, а воздушных целей ночью нет. Вот днем — другое дело, днем в этом есть настоятельная потребность.
        И когда вечером этого же дня всем оставшимся самолетам объявили приказ о ночной бомбардировке, Тихон жестко сказал Кате:
        — Сегодня ты со мною не летишь!
        — Это почему?  — вздернула она подбородок.
        — Ночью от стрелка пользы нет, а бомб я больше возьму.
        — Я к комэску пойду жаловаться!
        — Твое право.
        Бомбить надо было передовую немцев, а для этого крупные бомбы не нужны. К бомбосбрасывателям подвесили контейнеры с десятикилограммовыми бомбами, и много, двадцать штук, по десятку в контейнере. Бомбы из одного контейнера накрывали сразу большую площадь, но одно плохо — поодиночке бомбы сбросить нельзя. Ночью в траншеях у немцев только дежурные пулеметчики и ракетчики, пускающие осветительные ракеты. А накат землянки в три-пять слоев бревен, и маленькой бомбой его не пробьешь. Но беспокоящий эффект от таких полетов был, пехотинцы вынуждены были искать укрытие.
        Вылетали с минутным интервалом, чтобы не мешать друг другу над целью. К тому же комэск здраво рассудил, что половина самолетов бомбит траншеи и позиции на север от места подлета, а половина — на юг, охватывая, таким образом, большую протяженность.
        Тихон вылетел в одиночку, без стрелка — Иван помог.
        — Что ты ерепенишься?  — принял он сторону Тихона, видя строптивость девчонки.  — Пилот лучше знает боевую обстановку. Раз приказал оставаться,  — выполняй. В армии приказам подчиняются, а не обсуждают их.
        — А что я девочкам своим скажу? Что струсила?!
        — Ни в коем разе! Командир экипажа так решил, а ему виднее. А ты на стоянке подожди, подыши свежим воздухом. Мы же почти в лесу, воздух лесной, говорят — для здоровья полезный.
        Тихон и предположить не мог, что Иван может так уговаривать. Прямо дипломатические способности у парня!
        К моменту подлета Тихона часть самолетов эскадрильи уже успела отбомбиться, и даже на высоте пахло дымом и пылью. Зато траншеи, окопы обозначены — где пожарами, а где — вспышками выстрелов. Немцы — они аккуратисты, зачастую траншеи досками обшивали, снимая их с заборов ближайших деревень. Вот эти доски, а также бревна накатов на землянках, наблюдательных пунктах и пулеметных точках и горели. Не все, но передовая обозначена была.
        Тихон еще на подходе пустил выхлоп через глушитель, прибрал газ и заложил над траншеей вираж. С двухсот метров позиции немецкие проглядывались. Он дернул рычаг бомбосбрасывателя, и вниз пошел первый контейнер. Контейнер сразу раскрылся, разбросав авиабомбы.
        Тихон уже успел пролететь метров двести, когда на земле здорово грохнуло — это разом взорвались десять бомб.
        Прямо по носу самолета что-то выделялось на земле. Темнота — она разная, где-то черная, а в иных местах — темно-серая. Вот туда и сбросил Тихон второй контейнер, сразу сделав вираж вправо, к своим позициям. Снова слитный взрыв всех бомб разом, а следом — пожар. Интересно, куда он угодил?
        Облегченный самолет легко взмыл вверх. Вылет получился удачный, по его самолету попаданий не было, по крайней мере он не слышал, да и самолет хорошо слушался рулей.
        При подлете к аэродрому он осмотрелся — не видно ли где хищной тени от вражеской машины? На «Юнкерсах», как и на «мессерах», моторы мощные и в ночной темноте выдают себя пламенем из выхлопных труб. Слишком свежи были в его памяти недавние трагические события с гибелью трех человек из эскадрильи.
        На аэродроме, заслышав шум мотора У-2, включили прожектор. Но едва самолет Тихона коснулся колесами шасси земли на ВПП, он погас.
        У зенитных пулеметов дежурили расчеты — командование надлежащие выводы сделало.
        Самолет дозаправили, подвесили контейнеры, и эскадрилья повторила боевой вылет — но уже на другой участок передовой.
        Спать Тихон лег, когда на востоке начало сереть, предвещая скорый восход. Показалось, что он только смежил веки, а Иван уже трясет его за руку:
        — К комэску.
        Тихон посмотрел на часы. Полдень. Да что же это они выспаться ему не дают!
        Комэск был краток:
        — Понимаю, устал после вылетов. Но надо доставить секретный пакет руководству воздушной армии, там фотоснимки ближних и дальних тылов немецкой армии в полосе наступления. Всю ночь пленки проявляли и сушили. Поэтому вылет срочный.
        Капитан показал на карте поселок между Калугой и Тулой:
        — Здесь площадка для посадки удобная. Штаб прикрывают наши истребители, и потому сюрпризов быть не должно. Но ты все равно поосторожнее. Дорогой ценой нам эти разведданные достались: два экипажа погибли.
        — Я не слышал.
        — С соседнего аэродрома два СБ летали, сбили их. А потом истребитель с нашего аэродрома облет сделал. Сам еле ноги унес, самолет — как решето.
        Тихон пошел к стоянке. Иван уже проворачивал винт, Катя сидела в задней кабине. И как только она узнала о вылете? Наверное, Иван сообщил. В штаб по пустякам не вызывают.
        Самолетные стоянки были почти пусты, истребители ушли на боевое задание. Стояли У-2, пилоты которых отсыпались.
        Полет до штаба воздушной армии протекал спокойно. Тихон наблюдал, как периодически мелькают в вышине барражирующие истребители — явно наши, потому что они летели звеном из трех самолетов. У немцев звенья были из двух самолетов, более мобильные в бою — ведущий и ведомый. В столовой и казарме Тихон слышал разговоры летчиков-истребителей, что и нам надо перенимать такое тактическое построение.
        Он нашел поселок, приземлился на стоянке. Росное поле, в центре травы нет — выбили колеса садящихся самолетов.
        Подрулив к зданию, Тихон заглушил мотор. Однако охрана сразу закричала:
        — Убирай, демаскируешь!
        — Да мне на пять минут…
        Тихон сдал пакет в секретную часть, получил расписку. Однако, выйдя на крыльцо, увидел, что бойцы уже облепили самолет и пытаются укатить его с поля.
        — Отставить!  — подбежал он к ним.  — Я уже улетаю. Кто-нибудь, крутаните винт.
        Вроде нехитрая операция, но навыки должны быть даже здесь. Не успеешь руку вовремя отдернуть — искалечит.
        Но бойцы опыт имели, видимо, связные самолеты приземлялись часто. Как только затарахтел мотор, бойцы развернули самолет хвостом к зданию.
        Тихон дал газ и взлетел поперек поля — много ли места самолету надо? Сто метров с лихвой хватает.
        Набрав двести метров, он подправил курс самолета точно в сторону своего аэродрома. Земля наша, огня снизу опасаться не стоит, одна забота — «мессеров» успеть углядеть вовремя. И как накаркал.
        Катя закричала из переговорной трубы:
        — Наблюдаю справа два вражеских истребителя!
        Тихон посмотрел в указанном направлении. Там шли два «мессера» под сходящимся курсом с превышением его высоты на километр. Заметят или нет?
        Заметили! Пара «худых» сделала крутой разворот и стала пикировать.
        От «мессера» с его огромным преимуществом в скорости не уйти. Одно спасение — прижиматься ближе к земле и делать обманные финты, иначе собьют.
        — Готовься к стрельбе,  — приказал он Кате.
        Первый раз с момента прихода девушек в эскадрилью Катя должна была стрелять. Против «мессера» калибр их пулемета мал, винтовочный, и для «худого» попадание такой пули — что слону дробина. Пулемет ШКАС, который таки ставят на У-2, имеет такие же патроны, но значительно большую скорострельность. Для воздушного боя с его высокими скоростями это важно. Хотя какой воздушный бой? Самозащита слабого, причем негодными средствами.
        В зеркале Тихон увидел тонкий фюзеляж истребителя, его окрашенный желтым кок винта. Сейчас откроет огонь. Тихон отклонил ручку влево, пустив самолетик в скольжение элеронами. И почти сразу загрохотал пулемет Кати. С непривычки Тихон в первую секунду испугался, сроду с его самолета огонь не велся.
        Мимо пронеслись трассирующие очереди истребителя. Немцы обязательно заряжали в ленты трассирующие патроны — так виден след, трассер, и можно скорректировать стрельбу. Вторую очередь он дать не успел, пронесся мимо с набором высоты, но на его место уже встал ведомый.
        Катя стреляла длинными очередями.
        Тихон хотел ей крикнуть: «Экономь патроны!», но пулемет смолк. Пилот повернул голову — девушка меняла опустошенный магазин.
        В зеркале «худой» нарастал быстро, сейчас начнет стрелять…
        Тихон стал выписывать змейку и одновременно снижаться.
        Пулеметные очереди истребителя прошли выше и правее. «Худой» пронесся рядом, с боевым разворотом, показав кресты на крыльях. Вот суки! Развлечение нашли! Неужели поблизости нет ни одного нашего истребителя? Сам же видел, как барражировали…
        Катя вновь открыла огонь. И снова — длинная, в полмагазина, если не больше, очередь. Эдак она за секунды весь боезапас выпустит… Да хоть бы толк был. «Вот сядем, отругаю по полной,  — мелькнула мысль у Тихона.  — Интересно, попала она в немца или нет? Куда она стреляет? Ведь в зеркало истребителя не видно».
        А немцы придумали новую тактику — они стали атаковать сзади на сходящихся курсах и оба могли стрелять, не мешая друг другу.
        До земли сотня метров, но Тихон двинул ручку вперед. Надо было снижаться до бреющего, может быть, тогда отстанут.
        Он не успел: немцы открыли огонь. Тихон ощутил резкий удар по левой ноге — как палкой. Нога сразу стала нечувствительной.
        Истребители сделали горку.
        Снова послышалась стрельба, и Тихон поднял голову вверх. Ага, наши подоспели, на «яках». Теперь фрицам не до У-2 будет.
        Он двинул рулями, и ногу пронзила резкая боль — даже затошнило, стало дурно.
        Тихон посмотрел вниз, на ноги,  — левая штанина была бурой от крови. Зацепило пулей. Насколько смог, повернул голову назад.
        Катина голова безжизненно болталась, гимнастерка на груди была в крови. Хреново, похоже, наповал. До своего аэродрома недалеко, однако уже появилась слабость, руки и ноги налились как свинцом, любое усилие давалось через напряжение.
        Испугался, что скрывать. Аэродром рядом, а он может не дотянуть. Хорошо, двигатель исправно тянет и самолет управления слушается. Уже местность знакомая пошла, а в глазах туман, расплывается все.
        С облегчением увидел посадочное «Т». Собрав волю и силы в кулак, Тихон приземлился, дотянулся до магнето и выключил зажигание. Двигатель заглох, самолет катился по инерции, но уже неуправляемый. Тихон потерял сознание и не видел, как к остановившемуся самолеты побежали люди. Он не чувствовал, как его вытащили из кабины, погрузили на грузовичок-автостартер и помчались к медпункту. Один из механиков сказал:
        — Кровищи-то натекло!
        То, что бортстрелок убит, было ясно с первого взгляда. На груди Кати — три сквозных ранения, она не дышала. И самолет — как решето.
        — Досталось ребятам. И как только Тихон долетел на этом хламе?
        Иван сопровождал Тихона в медпункт, стоя на подножке грузовика. Еще на ходу он спрыгнул и побежал к медикам:
        — Быстрее, пилота ранило, кровью истекает!
        На его крик выскочили сразу четверо — врач, военфельдшер и два санитара. На бедро раненой ноги прежде наложили жгут, чтобы остановить кровотечение, а уж потом положить на носилки.
        Санитары и Иван сняли с грузовика Тихона и переложили его на носилки. Иван помогал, поддерживал ручки носилок. В медпункте сунулся к врачу:
        — Вы, это, если что… Я кровь сдать могу.
        — Сейчас капельницу наладим, рану обработаем, не мешай.
        Иван терпеливо сидел у медпункта, пока Тихону оказывали помощь. Переживая глубоко в душе, он курил самокрутки одну за другой. Свыклись они друг с другом за время службы. И девчонку было жаль, молоденькая ведь совсем была… Видно — отстреливалась, мешок для гильз почти полный.
        В авиации стрелковое оружие имело выброс гильз либо наружу, либо в емкости — вроде коробов или мешков. Не дай бог гильза попадет под тягу или трос — самолет тогда не может управляться.
        Иван вздохнул. Фактически Катя своим телом прикрыла Тихона, не она — все пули достались бы пилоту.
        Судьба самолета Ивана сейчас не интересовала. Судя по состоянию, У-2 пойдет на списание, только двигатель на запчасти. Вот и думай после увиденного, что самолетик не боевой. Зря тогда артистка заезжая Тихона походя обидела.
        Вышел военврач:
        — Рану твоему летчику обработали, сосуды перевязали. Жить будет, но очень слаб. Еще кость большеберцовая перебита. Лангету наложим — и в госпиталь.
        — Вот славно! Спасибо вам!
        Вскоре пришла санитарная машина, переделанная из автобуса. Стекла закрасили белой краской, сиденья убрали, а на их место установили полки в два этажа для перевозки раненых.
        Тихона перевезли в полевой госпиталь в Юхнов, а через несколько дней вместе с другими ранеными — в Калугу.
        Немцы, стремясь к Москве, рвались танковым клином как раз на Юхнов, и госпиталь оказался в опасности. Только и здесь Тихон не задержался: поездом его отправили во Владимир.
        Он потихоньку поправлялся. Ушла слабость, но кости, перебитые пулей, срастались плохо. Тихон переживал, не останется ли он хромым? Тогда прощай, авиация. Да как бы вообще из армии не комиссовали. И куда потом податься? В артель только, к таким же бедолагам.
        Сводки с фронта слушали каждый день, а они день ото дня становились все тревожнее — немцы уже были под Москвой… Каждый из раненых бывал в боях и видел, какие силы есть у немцев. Да и вояки они были опытные, стойкие, упорные в достижении цели. В этих качествах советский солдат немцам не уступал, но вооружением, а главное — запасами снарядов и патронов проигрывал. Положение исправилось только к исходу сорок второго года, самого тяжелого года войны.
        С ноги Тихона уже сняли гипс, и он ходил с костылем и палочкой. Но это было все же лучше, чем неделями лежать на кровати. Как шутили раненые, «лучше гипс и кроватка, чем крест и оградка».
        В сорок первом году зима вступила в свои права очень рано: уже в сентябре ударили морозы и лег снег. Наступление немцев застопорилось, не готовы они оказались воевать при таких низких температурах. Не заводилась механика, отчаянно мерзли солдаты в своих куцых шинелях, сапогах и пилотках. Да еще из Сибири и Дальнего Востока прибывали свежие дивизии — в валенках, шапках и полушубках, сибирякам к морозам не привыкать. И смекалка русская подчас выручала: под днища танков ставили обогреватели, немцы же понятия не имели о таких приспособлениях.
        Нога срослась, правда, левая стала на сантиметр короче правой. Но Тихон не хромал. А потом врачебная комиссия на выписку — годен к строевой или негоден. Тихона признали годным, но документы не отдали. Пришлось ему в госпитале задержаться еще на два дня, когда для летчиков была проведена врачебно-летная комиссия. Пехотинцам или танкистам проще: признали годным к строевой — и в запасной полк. А у летчиков после ранений еще решали, на каких типах самолетов мог летать выздоровевший. Двух летчиков определили в легкомоторную авиацию, на самолеты Р-5 и У-2. один из них бил себя в грудь:
        — Я боевой летчик, истребитель! А вы меня — на У-2!
        — Ничего, с полгодика придется поберечься, не давать значительных нагрузок,  — улыбался председатель комиссии, с виду — вылитый Михаил Иванович Калинин, такой же седой и благообразный, с бородкой клинышком.
        Другие, такие, как Тихон, ограничений не получили. Его, как и десяток других пилотов, направили в ЗАП — запасной авиаполк. В таких полках происходило переучивание пилотов на другие типы самолетов. Страна отчаянно нуждалась в летчиках-истребителях, штурмовиках, бомбардировщиках.
        ЗАП располагался на окраине города. Летчики-перегонщики перегоняли с Саратовского авиазавода № 292 истребители Як-1. Такие производились еще в Химках на заводе № 301 и в Оренбурге на заводе № 47, но в малых количествах.
        Як-1 начал производиться в 1940 году, и до конца выпуска в 1944 году их выпустили 8734 штуки разных модификаций. Был он легок, имел на вооружении одну 20-миллиметровую пушку ШВАК и два пулемета винтовочного калибра. Максимальная скорость у земли была 437 километров в час, а на высоте 5 километров — 569 километров в час. Но основные бои происходили на высоте 2 —3 километров, где Як-1 уступал «мессеру» в скорости и в вертикальном маневре. За время выпуска самолет постоянно усовершенствовали: появились рация, посадочная фара. Самолет был прост и легок в управлении, доступен летчику невысокой квалификации, устойчив в полете. А за счет малого веса превосходил «худого» в горизонтальном маневре.
        Однако летчики, повоевавшие на «яках», отмечали и недостатки. Так, на пикировании, когда скорость была выше пятисот километров, зачастую с крыльев срывало фанерную обшивку, и самолет разрушался. Плохо открывался фонарь пилотской кабины, из-за чего некоторые пилоты не закрывали его в бою, теряя в скорости. Из-за подтекающего маслом двигателя забрызгивался корпус фонаря из триплекса, и посадить машину было трудно, видимости через масляную пленку не было. Но все эти проблемы Тихон испытает на себе позже, когда станет летать.
        А пока — краткое изучение материальной части, приемов управления. Группа подобралась разношерстная. Были пилоты, воевавшие на истребителях устаревших конструкций — И-16 и И-153, и они хотя бы знали тактику воздушного боя. Были пилоты вроде Тихона, летавшие на У-2, Р-5 или небольших пассажирских самолетах,  — вот этим новичкам было сложнее всего. Главное — напрягали самостоятельные первые вылеты. Як-1 еще не выпускали в виде «спарки», двухместного учебного варианта, когда инструктор мог вмешаться и исправить ошибку пилота.
        А что ошибки были, видели все. На их глазах пилот посадил самолет, не выпуская шасси, как привык на Р-5 — у него, как и у У-2, колеса не убирались. А привычка-то осталась, ее из памяти быстро не уберешь.
        Другой на рулежке развернулся резковато, опора хвостового колеса подломилась, и фюзеляжу досталось. Носовая часть самолета была дюралевой, но после кабины летчика остов обтягивался полотном.
        Через две недели после прибытия в ЗАП начались полеты. Непривычно было все, начиная от посадки в кабину: отрегулировать лямки парашюта, потом — привязные ремни сиденья. При рулежке мешал капот двигателя — на У-2 обзорность вперед была лучше. И скорости — взлетная и посадочная — были значительно выше, тоже навык иметь надо.
        Первый вылет был простой. Взлететь, набрать высоту триста метров, построить «коробочку» вокруг аэродрома и сесть. Однако пока Тихон выполнял простейшее упражнение, он взмок. При посадке несколько раз проверял, выпустил ли он шасси, не мала ли скорость. И только он выбрался из кабины, переполненный эмоциями, как его место занял другой пилот.
        Те, кто еще не летал, стали его расспрашивать. Все уже пилоты, некоторые имеют большой налет. Но машина для них новая, пугает.
        Быстрее всего освоили Як-1 те, кто летал на «ишаках» и «чайках». И-16 был строг в управлении и ошибок не прощал. После поликарповского истребителя яковлевский был проще в управлении.
        Когда пилоты освоили полеты по кругу, они приступили к более сложным маневрам. Времени на подготовку мало, поэтому занимались с утра до вечера. На завершающей стадии — стрельбы, дело тоже для большинства пилотов новое.
        Стреляли на полигоне из пушки и пулеметов. Ощущения необычные: грохот, самолет трясет от отдачи, в кабине запах пороховых газов. Но к моменту стрельб Тихон освоился в кабине и уже не искал глазами кран уборки шасси или бензомер на приборной панели.
        Настала пора выпуска. В их летные книжки вписали данные об освоенном типе самолета, а тем, кто не имел сержантского звания, присвоили приказом.
        Поскольку Тихон был ефрейтором, он стал младшим сержантом. Летавшие на «ишаках» и уже имевшие звание сержанта стали старшими сержантами, а один — так старшиной, поскольку до госпиталя он занимал должность командира звена.
        На радостях устроили нечто вроде небольшого выпускного. Вскладчину купили водки, немудрящей закуски с ближайшего рынка и отметили выпуск.
        Буквально на следующий день прибыл первый «покупатель» — как называли представителей летной части. Надо ли сомневаться в том, что он в первую очередь отобрал тех, кто воевал на истребителях раньше?
        Каждый день бывшие курсанты убывали в действующие полки. Те, кто раньше летал на У-2, мало привлекали «покупателей», и Тихон приуныл. Ему хотелось в действующую армию, воевать с немцами. Зол он был на них — в том числе и за свое ранение, за погибшую Катю. А еще — в казарме ЗАПа было холодно, кормили курсантов по тыловой норме, и им все время хотелось есть.
        Через несколько дней в ним в полк прибыл очередной «покупатель». Он построил оставшихся, коих набралось двенадцать человек. Он выкрикивал фамилии по списку и просил сообщить, на каких типах самолетов летал и какой налет.
        Лицо «покупателя» показалось Тихону знакомым. Но где он мог его видеть?
        Фамилия Федоров была в конце списка, и когда «покупатель» ее выкрикнул, Тихон ответил, как положено в армии:
        — Я!  — и сделал шаг вперед.
        «Покупатель» поднял глаза на Тихона и вдруг застыл:
        — Тихон?
        — Я.
        — Не узнал? Я же Алексей Смирнов! Ты меня из немецкого тыла раненым вывез.
        — Товарищ лейтенант, вы?
        Только после того, как «покупатель» напомнил ему события середины июля, Тихон вспомнил — видел-то он его лицо буквально секунды. А потом столько событий произошло… Встретиться не думал — и вдруг такая неожиданность.
        — Беру в полк! За храбрость твою беру. А что опыта боевого мало, так подучим!
        Так Тихон попал в истребительный полк ПВО, можно сказать — по знакомству.
        По приезде на аэродром Смирнов зачислил его в свою эскадрилью. За время, пока они не виделись, он уже вырос до комэска. После госпиталя Смирнов тоже пересел на «як».
        Для защиты Москвы от немецких бомбардировщиков в полк ПВО направляли лучшую технику — «лагги», «миги», «яки». Но ни один из этих истребителей не мог сравниться с основным истребителем Люфтваффе — мессершмиттом.
        Смирнов отобрал еще двоих пилотов. Налеты на Москву были регулярными и массированными, под сильным прикрытием истребителей. Схватки были ожесточенные, потери с обеих сторон большие. Конечно, лучше бы перехватывать бомбардировщики на дальних подступах к столице, но враг стоял недалеко от Москвы, буквально в десятках километров, и расположить аэродромы между городом и передовой было бы полным безумием. Сигналы о приближающихся стаях бомбардировщиков поступали в истребительные полки ПВО с опозданием, да еще пока истребители со своих аэродромов доберутся, теряя драгоценное время…
        Служба ПВО включала посты ВНОС — воздушного наблюдения, оповещения, зенитные батареи, аэростаты, прожектористов, истребителей. И как ни старались немцы, нанести серьезный урон столице они не смогли.
        Аэродром, где располагался полк и куда попал Тихон, размещался на северной окраине Москвы. На вооружении у него были «яки», как определил Тихон — первых серий, с высоким гаргротом за кабиной.
        Летчики и вспомогательный персонал жили в помещениях эвакуированного завода. По фронтовым меркам — просто шикарно, особенно если учитывать очень холодную и суровую зиму 1941/42 года. В приспособленных казармах было тепло, из кранов текла вода.
        Тихон уже имел опыт службы на полевых аэродромах, где он жил в землянке, а вода, которую надо было еще принести из колодца, была в ведре.
        Тяжелее всего зимой приходилось механикам и техникам. Для поддержания постоянной боеготовности к вылету им приходилось подогревать моторы авиационными печками, гнавшими горячий воздух на двигатель и радиаторы — масляный и водяной. Техника в морозы капризничала: замерзали масляные трубопроводы, прихватывало воздушные трубки от водяных пробок, и усилия технического персонала были просто титанические.
        Для начала вновь прибывших — после знакомства с пилотами — обмундировали. Им выдали теплые меховые комбинезоны, меховые шлемы, унты. Ведь если на земле было минус тридцать, то на высоте в два-три километра — еще холоднее, да еще изо всех щелей кабины изрядно дуло, усугубляя ситуацию. Кабины были негерметичные, и иногда от дыхания пилота на плексигласе осаживалась изморозь, ухудшая обзорность.
        Несколько дней новички изучали карту района полетов, их вводили в курс боевой обстановки. Особенности были, немцы наряду с Ме-109 применяли тяжелые двухмоторные истребители сопровождения Ме-110», сильно вооруженные и имевшие для ночных боев прожектор. А еще летчики отметили на своих картах позиции аэростатов заграждения.
        Новичков распределили по звеньям и каждому дали опытного ведущего.

        Глава 4
        Истребитель

        Ведущим у Тихона был старший сержант Захар Емельянов. Несмотря на то что они были ровесниками, Захар воевал на истребителях с первого дня войны, имел солидный налет и два лично сбитых самолета — «Юнкерс-88» и «Хейнкель-111». Он летал ведомым, но после того, как его ведущий пилот был сбит и погиб, его повысили в должности до старшего летчика — в действующей армии карьерный рост из-за потерь был быстрым.
        Новичков в бой пока не пускали, и они совершили несколько парных вылетов — надо было дать возможность паре слетаться. На самолете Захара была полноценная рация, а у Тихона — только приемник. В полете он слышал приказы, но сам передать ничего не мог.
        Ведущий наставлял, как его самого учили:
        — Твоя задача — удержаться за мной на хвосте и прикрыть меня сзади. За верхней полусферой наблюдай. У «мессеров» излюбленный прием — нападать сверху и сзади, с пикирования. Обстреляют и резко вверх уходят. На горизонтали «як» с «худым» на равных бороться может, но немцы таких схваток избегают.
        В отличие от фронтовой авиации, в некоторых полках ПВО, в нарушение устава, летали парами, а не тройками. В тренировочных полетах Захар выписывал разные виражи, делал горки, петли. Тихон старался не отрываться. Стыдно будет — потерять в бою ведущего. Сложно было, непривычно. Скорости большие, нагрузки знакопеременные. Кроме того, раньше он летал один, был сам себе командир, и отвыкнуть от этого тоже вначале не получалось.
        И вот первый боевой вылет. Повезло, что дневной. Немцы обычно совершали налеты ночью, когда их сложнее обнаружить и сбить. А получилось, что немцы направили большую группу истребителей, чтобы расчистить для своих бомбардировщиков воздушное пространство.
        Немцы шли по высоте тремя эшелонами, на каждом — по три звена. С нашего аэродрома сразу взлетели две эскадрильи. Кроме «яков», с другого аэродрома подняли эскадрилью «мигов».
        Тихон удивился — почему так? Потом ему разъяснили: если поднять сразу весь полк, топливо закончится у всех машин одновременно и воздушный сектор окажется не прикрыт. В таких ситуациях немцы зачастую использовали подвесные баки, увеличивавшие дальность полета и время нахождения самолета в воздухе — бензин в первую очередь расходовался из них. При опорожнении или воздушном бое баки сразу сбрасывались, поскольку снижали скорость и не были протектированы, а стало быть, пожароопасны. Основные баки у немецких истребителей заполнялись каучуковой пеной, на «яках» с этой целью — отработанными газами.
        Взлетали парами и сразу начали набирать высоту. Кто выше, у того преимущество: видимость лучше, есть возможность атаковать с пикирования, развить большую скорость.
        А уже видны были быстро приближающиеся точки — немецкие истребители.
        Первыми вступили в схватку «миги». Они связали боем немцев во втором, среднем эшелоне. Вообще-то, они создавались для высотных боев.
        Первый бой в качестве истребителя Тихон запомнил плохо, фрагментарно. Он старался не отстать от ведущего и висел у него на хвосте в двух сотнях метров. Захар стрелял по «худым», Тихон же следил, чтобы в хвост ведущему не пристроился вражеский истребитель. Один попытался, но Тихон нажал на гашетку пушки. Очередь прошла мимо, но немец шарахнулся в сторону, так как понял, что произвести атаку не дадут, собьют самого.
        Еще до первого боевого вылета Захар поучал его:
        — Стреляй только с малой дистанции, сто — сто пятьдесят метров, и короткими очередями. Три-четыре выстрела пушки по уязвимым частям. Бей по мотору, кабине, хвостовому оперению. Если перед тобой бомбардировщик, тогда по кабине стрелка — его нужно вывести из строя в первую очередь. Тогда уже можно ближе подобраться. Бомбер неповоротлив, но, чтобы сбить его, надо постараться. Ему один мотор подожжешь — он сбрасывает бомбы и на другом моторе уходит. И не верь в сказки, что пикировщик «Ю-87» — легкая добыча. Там и стрелок есть, а уж если вперед него проскочил, так он тебя сам из пушки приласкает.
        На «яке» главное оружие — пушка, да запас снарядов мал. Сначала в снарядных ящиках сто десять штук помещалось в ленте, потом довели до ста тридцати, и это при скорострельности восемьсот выстрелов в минуту. Несколько длинных очередей — и боекомплекта нет.
        Скорострельность пулеметов в два раза выше, но повреждения винтовочная пуля наносит небольшие, пулеметы хороши только для стрельбы по пехоте, при штурмовках, что для истребителей ПВО задача нехарактерная.
        В небе было тесно от множества машин. Периодически вниз падали горящие или дымящие самолеты. Тихон не успевал даже рассмотреть — свои или чужие, взгляд не успевал фиксировать.
        Мотор ревел на максимальных оборотах. Тихона то вжимало в кресло, то он повисал на привязных ремнях. И вдруг зашипел приемник:
        — Двадцать второй — отбой! Идем на аэродром!
        Двадцать второй — это он, Тихон. Осмотрелся по сторонам, но немцев не было видно. Уцелевшие в бою машины разворачивались и уходили на запад. Знать, бензина в баках осталось на четверть часа, только до аэродрома добраться.
        Так же парой они и сели, благо ширина полосы позволяла. Уже в казарме Захар расспрашивать стал, что он видел. Однако Тихону и сказать было нечего.
        Захар засмеялся:
        — У меня вначале так же было, это уже потом весь бой видеть стал. И ты обвыкнешься. Если в трех первых боях не собьют, долго летать будешь.
        Второй вылет оказался ночным, причем взлетела только их пара — посты ВНОС сообщили о пролете одного самолета.
        Кругами над аэродромом стали набирать высоту. Ночью следовало опасаться своих же аэростатов — их поднимали на большую высоту.
        По рации ведущему сообщили курс самолета. Как только Захар доложил на землю, что он занял эшелон, включили прожектора. Их лучи били ярко и высоко. Когда луч попадал на истребители, Тихон непроизвольно зажмуривался — яркий свет прожектора после полумрака кабины просто слепил.
        Но вот прожектор поймал вражеский самолет, и на нем тут же скрестились еще два луча. Летчик попытался маневрировать, но прожектора удерживали его на перекрестье лучей.
        Захар тут же приказал:
        — Разворот вправо на тридцать и полный газ, догоняем.
        Догнать оказалось несложно, это был транспортный «Юнкерс-52», относительно тихоходный. Он перевозил грузы и людей, а еще он десантировал парашютистов. Не для этого ли он направлялся в наш тыл?
        — Подходим ближе!  — Голос Захара в приемнике.  — Только снизу, у него сверху пулемет.
        Трехмоторный Ю-52 выпускался с 1932 года, и сами немцы называли его «Тетушкой Ю» за объемный фюзеляж. В пассажирском варианте он вмещал 17 человек. С начала боевых действий Германии в Европе выпустили военно-транспортный вариант. По обеим сторонам фюзеляжа прорезали квадратные отверстия, где установили по пулемету MG-15, а сверху, сразу за пилотской кабиной,  — крупнокалиберный пулемет на турели. Ю-52 широко использовались в воздушно-десантных операциях, например по захвату острова Крит. Они же снабжали окруженных немцев продовольствием и боеприпасами зимой 1942 года под Сталинградом. Несмотря на три двигателя, самолет был тихоходен, на высоте развивал скорость всего 210 километров час, однако боевой радиус был велик — 650 километров.
        — Сбрасываем скорость, стреляем снизу, с полусферы,  — передал Захар.
        На малой скорости истребители вели себя неустойчиво, да еще струи от винтов «Юнкерса» вносили свой вклад.
        Захар сделал горку, дал очередь из пушки по правому двигателю и тут же ушел с переворотом вниз.
        — Давай, двадцать второй, работай!
        Тихон повторил маневр. Темная туша «Юнкерса» быстро вырастала в прицеле.
        Он успел дать очередь из пушки прямо по брюху самолета и тут же отвернул, опасаясь столкновения. А где ведущий? Прожектор с земли освещал транспортник, а истребителя Захара не было видно в темноте. Так недолго столкнуться или потерять друг друга.
        Захар ситуацию понял:
        — Подхожу к транспортнику сзади. Следуй за мной!
        Уже понятно. Тихон развернулся и увидел впереди транспортник. Почему же он не горит и не падает? В него стрелял из пушки Захар, стрелял Тихон. И самого Захара не видно, как ни напрягал зрение Тихон. И только когда ведущий открыл огонь, он стал заметен по вспышкам.
        На этот раз попадание было точным: из правого двигателя вырвался огонь. Истребитель ведущего отвалил, уступив место Тихону. Прицел ночью не подсвечен, наводить приходилось приблизительно, по носу истребителя.
        Тихон дал очередь из пушки по фюзеляжу, успел скорректировать, потянув ручку горизонтальных рулей на себя. Он успел увидеть, как от «Юнкерса» полетели куски обшивки, и в тот же момент сделал резкий вираж влево с уходом вниз. Буквально рядом с транспортником проскочил — ночью дистанцию определить сложнее.
        А по приемнику — Захар:
        — Горит, сволочь! Ты посмотри! Парашютисты выпрыгивают!
        Тихон сделал боевой разворот. Самолет уже полыхал, но видно было в луче прожектора, как от него отделяются черные фигурки, над которыми раскрываются белые купола парашютов. Один, второй… пятый… Экипаж покидает горящую машину или десант? Но это уже не дело истребителей. Внизу, на земле, парашютистов тоже видят и примут меры. Для этого есть войска по охране тыла, НКВД, милиция.
        Перед Тихоном встал острейший вопрос: где аэродром и как на него приземлиться в темноте? Он кинул взгляд на бензиномер — еще полбака топлива есть.
        По приемнику раздался голос Захара:
        — Иди курсом сто сорок. Как увидишь излучину Москвы-реки, займешь эшелон триста метров и моргни посадочной фарой три раза. А потом головой крути на триста шестьдесят градусов. Наши зажгут прожектора вдоль полосы, и тут уж не мешкай.
        — Понял!  — гаркнул Тихон, хотя Захар услышать его не мог.
        Вот черт! Объяснял же все Захар раньше, а выскочило из головы.
        Тихон выполнил все в точности.
        Аэродром оказался сильно в стороне. Иммельман, ручку газа до упора. Прожектора по условиям светомаскировки гореть долго не будут, и надо успеть сесть. Тихон подправил курс, добрал газ и спланировал на полосу.
        Только самолет коснулся земли, как прожектора погасли. Тихон убрал газ до холостых и нажал на тормоза.
        Когда самолет остановился, он перевел дух. Сердце колотилось — первая ночная посадка на истребителе. Скорости не те, что на У-2. Сложно все, но получилось.
        К самолету подбежали механики:
        — Жив?
        — Жив!
        — Глуши мотор!
        Они покатили самолет на стоянку.
        Тихон выбрался из кабины на крыло и спрыгнул на землю.
        — Емельянов уже сел?
        — Пару минут назад, в штаб пошел.
        Сбитый «Юнкерс» записали как победу в группе — непонятно ведь, кто конкретно его сбил.
        В штабе уже получили подтверждение о сбитом самолете. Без такого от защитников, прожектористов или пехоты сбитый самолет не засчитывали.
        Для Тихона это был первый уничтоженный самолет — пусть и в группе. Есть свои особенности в ночном бою, видимость плохая. А еще сесть сложно при возвращении.
        Захар похлопал Тихона по плечу:
        — Нормально держался! И стрелял точно, я видел. Так держать!
        Похвала приятна, что скрывать, хотя без ведущего Тихону ни черта бы не удалось. Опыта не было, а еще волнение мешало, все впервые.
        Улеглись спать в казарме, но уснуть у Тихона не получалось. Все время он проигрывал в голове эпизоды боя. Ю-52 — противник для истребителя слабый, но повозиться пришлось. Скажем, «Юнкерс-88», «Хейнкель-111» или «Дорнье» и близко к себе не подпустили бы. У них оборонительное оружие посильнее и огневых точек больше.
        К утру сон взял свое, но Захар уже толкал Тихона в бок:
        — Подъем! Оправиться — и на завтрак!
        Еда на фронте — дело святое.
        Тихон быстро вскочил, умылся, оделся по форме, и оба направились в столовую.
        Покончив с завтраком, пилоты высыпали на летное поле. Кто-то из БАО пригнал трофейный мотоцикл «БМВ» с коляской, и они начали гонять по заснеженному полю. Развлечение, однако!
        Прокатился и Тихон. Мотоцикл ему понравился: мотор низкооборотный, но тяговитый, разгоняется легко.
        Развлечение прервал комэск:
        — Парни, помывочный день!
        В баню шли строем, но не в ногу — строевики из летчиков плохие.
        Какое же это удовольствие — помыться горячей водой, да с мылом, да с мочалкой! Редкое удовольствие в боевых условиях.
        Каждому дали по маленькому кусочку хозяйственного мыла. Мылилось оно плохо и по внешнему виду больше напоминало тротил.
        Когда одевались в чистое исподнее, стали вспоминать довоенные годы. Некоторые размечтались — выпить бы сейчас пива, да под сушеную воблу!
        Тихон молчал, слушал. Не дай бог ляпнешь чего-нибудь, чего до войны просто не было, «вспомнишь», например, о тех же креветках.
        Но во время войны пиво в Москве не продавалось, и мечты пилотов были неосуществимы.
        В казарму возвращались в хорошем настроении и с шутками. Тихона напрягало, что все время приходилось себя контролировать. Вроде не шпион, но человек другого времени, он знал, когда закончится война и кто одержит в ней победу. Временами язык чесался сказать об этом, но приходилось помалкивать.
        Интенсивные налеты бомбардировщиков на Москву кончились. С начала войны и до конца 1941 года немцы провели 76 налетов. Геринг и Геббельс уверяли нацию, что ПВО в Москве слабая и русская столица будет разрушена. В реальности же пилоты Люфтваффе несли большие потери.
        Наши, кроме задействованных зенитных батарей, прожекторных дивизионов, аэростатных и истребительных полков закамуфлировали многие узнаваемые здания — Большого театра, библиотеки Ленина, комплекс Кремля, театр Красной Армии. Из дерева и фанеры были «выстроены» ложные здания.
        Немцы произвели первый налет на Москву уже через месяц после начала войны — 22 июля 1941 года. А уже 27 июля комиссия НКВД на самолете ПС-84, фактически — лицензионном «Дугласе», совершила облет Москвы, оценивая, хорошо ли проведена маскировка. Днем еще можно было сориентироваться по некоторым характерным особенностям местности — изгибу рек, высотным зданиям. Ночью город жил в режиме светомаскировки, и разглядеть внизу что-либо было просто невозможно — сплошная темень. Большого ущерба городу бомбардировки не нанесли, хотя некоторые заводы сильно пострадали. Падали бомбы и на территорию Кремля.
        Столкнувшись с сильным противодействием, немцы не оставили надежды на бомбардировки, но изменили тактику. Если до января на Москву шли большие группы — до нескольких сот машин одновременно, то потом налеты стали производиться мелкими группами, поэскадрильно, с разных курсов. Первые ночные вылеты осуществляли без истребительного прикрытия — ночью истребители слепы. Но затем гитлеровцы перебросили из Франции Ме-110 — тяжелые двухмоторные истребители. Для обычных боев они были слишком неповоротливы и уступали легким истребителям в маневренности. Но они были хорошо вооружены, на них подвесили прожектора и превратили в ночные, благо запас топлива позволял им сопровождать бомбардировщики в дальних рейдах.
        Перед войной Гитлер сделал ошибку. Он приказал все внимание уделить фронтовым бомбардировщикам, коих выпустили много — «Юнкерсы», «Дорнье», «Хейнкели». А во время войны, когда появилась потребность в тяжелых и дальних бомбардировщиках, создать их уже не смогли. А потребность такая возникла — для бомбардировок Лондона, Москвы. Частично немцы смогли восполнить их нехватку ракетным оружием — ФАУ-1 и ФАУ-2, но только на Западном фронте.
        Поздней ночью объявили тревогу, вылетали эскадрильей. Комэск успел сказать, что приближаются три группы бомбардировщиков. Взлетали по готовности, один за другим. Не успевала за взлетевшим самолетом осесть снежная пыль, как уже разбегался следующий истребитель.
        Тихон старался не отставать от ведущего. Если на малой скорости после взлета это было нетрудно, то с ростом высоты и скорости — все затруднительней.
        Комэск по рации передал ведущему — контролировать северный сектор.
        На земле вспыхнули прожектора, стали шарить лучами по небу.
        Из-за опасности напороться на тросы аэростатов истребители держались выше 4,5 тысячи метров. Были надеты кислородные маски — без них дышалось тяжело.
        Для немцев, когда они еще только начали налеты, такая высота аэростатов стала неприятным сюрпризом. Над городами на Западном фронте высота подъема аэростатов не превышала 2 —2,5 тысячи метров. А ведь чем ниже бомбардировщик, тем точнее попадание.
        Луч прожектора поймал серебристый самолет. Издалека было не различить модели, и даже непонятно было — бомбардировщик это, разведчик или истребитель.
        — Цель видишь?  — спросил Захар, как будто Тихон мог ему ответить.
        Ведущий дал по газам — это было видно по удлинившимся языкам пламени из выхлопных труб — и стал набирать высоту. Временами самолет шел на высоте 5 —5,5 тысячи метров, куда с трудом «добивали» прожектора. И сейчас самолеты летели почти встречным курсом, быстро сближаясь, суммарная скорость их была около тысячи километров в час.
        — Двадцать второй, пролетаем мимо, делаем боевой разворот, заходим в хвост и атакуем,  — предупредил по рации Захар.
        Так они и сделали: зашли в хвост бомбардировщику — это оказался «Хейнкель-111». Пилотам были видны выхлопы мотора, под луной отблескивали крылья, фонарь кабины стрелка.
        Захар сбросил скорость своего истребителя, уравнивая ее со скоростью бомбардировщика — так больше времени для прицеливания и стрельбы.
        Немцы их пока не видели, поэтому не стреляли по истребителям. А вот свет зенитного прожектора к вражескому самолету уже не пробивался, его заслонило облако. На трех тысячах метров была облачность, Тихон сам видел, когда высоту набирал.
        Захар открыл огонь сразу и изо всех стволов — по левому двигателю. Попал он или нет, было непонятно, пламени не было, но себя обнаружил. Сразу из двух пулеметных точек бомбардировщика по ведущему открыли огонь. Дистанция была невелика, а у немцев — крупнокалиберные самолеты. Тихон видел, как от «яка» Захара полетели куски обшивки, и сразу по приемнику раздался голос ведущего:
        — Самолет поврежден, двигатель трясет. Попытаюсь дотянуть до аэродрома. Сбей его, Тихон!
        Тихон — это уже нарушение правил радиообмена. По рации запрещалось называть фамилии, имена, звания — только номер самолета либо позывной.
        Тихон решил не повторять оплошности ведущего и пристроился за бомбардировщиком. По нему не стреляли, мешал киль. Не будут же стрелки лупить из пулемета по собственному хвосту?
        Он открыл огонь по кабине верхнего стрелка, сразу из пушки и пулеметов. Короткими очередями, подравнивая по трассерам наводку. Есть попадания, лично видел разрывы снарядов на обшивке. Он и раньше видел на сбитых самолетах эффект от попавших снарядов — развороченные дыры диаметром сантиметров сорок.
        Стрелок был убит или ранен, но больше огонь из установки не вели.
        Прицелившись, Тихон дал очередь по левому двигателю. Сбить бомбардировщик — хорошо, но его задача — в первую очередь не дать бомбардировщику отбомбиться по городу. Даже если «бомбер» сбросит бомбы в чистое поле, то поставленная задача будет считаться успешно выполненной. А уж если собьют — то отлично выполненной. Теперь же к этому примешивалось еще и чувство мести за Захара — надо сбить во что бы то ни стало!
        И в этот момент полыхнул мотор «бомбера».
        Пилот бомбардировщика понял: надо уходить, задание выполнить невозможно. Он открыл бомболюки, и вниз посыпались бомбы. Облегченный от смертельного груза самолет стал разворачивать вправо, на запад.
        Тихон довернул нос самолета и открыл огонь по правому двигателю. Однако и сам подставился. На темном фоне грузного фюзеляжа «бомбера» засверкали огоньки выстрелов.
        Трасса прошла чуть выше истребителя.
        Надо зайти точно в хвост, тогда для воздушного стрелка он будет недосягаем.
        Тихон описал пологий вираж — теперь он бомбардировщик не упустит ни при каких обстоятельствах. Горящий левый двигатель был как маяк в ночи.
        Тихон приблизился, чтобы было наверняка, и открыл огонь из пушки. Против бомбардировщика — самое то. Есть попадание! Вспыхнул второй мотор! «Бомбер» еще держался в воздухе, но уже был обречен.
        Бомбардировщик стал покидать экипаж. Тихон видел, как отделялись от корпуса самолета фигурки, как над ними раскрывались купола парашютов — один, второй, третий… Ага, не все, кто-то убит…
        Засмотревшись, Тихон потерял бдительность, так был доволен результатом. И вдруг сзади вспыхнул яркий свет, и в кабине истребителя стало светло, как днем,  — это сзади подобрался Ме-110, включив прожектор. И сразу — огонь из пушек.
        Раньше в ночном бою немцы таких самолетов не применяли.
        Снаряды били по крыльям, хвосту, один попал в триплекс фонаря кабины. Стекло выдержало — все же толщина бронированного стекла 65 миллиметров, только потрескалось.
        Но «мессер» долбил и долбил. Пробит маслопровод, лобовое стекло залито темной массой, потом — удар в спинку сиденья… Броня выдержала, но двигатель остановился — резко, с ударом, видимо, был поврежден блок цилиндров. Все, финита ля комедия! Полет окончен.
        «Мессер» отвалил в сторону, иначе столкновение было бы неизбежно.
        Тихон успел посмотреть на высотомер — три с половиной тысячи метров. Надо покидать машину.
        Он сдвинул фонарь кабины, и в самолет ворвался ветер — студеный, обжигающий лицо. Тихон уже отстегнул привязные ремни, да вспомнил вдруг слова опытных летчиков, кому уже приходилось покидать подбитую машину,  — в этой ситуации была опасность удариться о хвостовое оперение своего же самолета. Он резко двинул ручку влево.
        Самолет нехотя перевернулся брюхом кверху, и Тихон выпал из кабины. В сантиметре от головы прошел киль. Все, он жив!
        Нащупав вытяжное кольцо парашюта, рванул. Ощутил легкий толчок, затем сильный хлопок, рывок, и над его головой раскрылся купол.
        Но сильный ветер относил Тихона в сторону. Он присмотрелся к звездному небу. Ёшкин кот! Да его несет на запад! И управлять круглым куполом невозможно, только наблюдать. Он забеспокоился — где угораздит сесть? У своих, на «нейтралке» или у немцев? Два последних варианта не радовали — линия фронта в этом районе была не так далеко. Да еще бомбардировщиком увлекся, за землей не наблюдал. Впрочем, за своим хвостом тоже. Понадеялся — ночь, темно, кто из немецких истребителей сможет его найти? Оказалось — смог! За свою беспечность поплатился. И что за неудачное дежурство? Захара сбили, его сбили… Не успел в полку обжиться, своим стать.
        Тихон начал посматривать вниз — где земля? Вокруг снег, и понять невозможно — высоко ли он, этот парашютный прыжок был первым. Как учили — ноги вместе, слегка согнуты в коленях.
        Едва вспомнил об этом, как ощутил сильный удар о землю. Его повалило на бок и наполненным ветром куполом парашюта поволокло по снежному полю.
        Тихон подтянул стропы, погасил купол и лежа ощупал себя. Цел? Встал на ноги, попрыгал. Нигде ничего не болит, ноги в порядке.
        Расстегнув ремни привязной системы, он вырыл в снегу ямку, скомкал парашют, затолкал его в ямку и присыпал снегом. Посмотрел на звезды — ему на юго-восток… А вокруг — никого, белое поле. Вдали темная полоса, на лес похоже. Ему туда.
        Где снега было мало, он шагал бодро. Но попадались участки, где снега было выше колена.
        Мороз бодрил, по ощущениям — градусов пятнадцать, а еще ветер… Хорошо, что одежда летная, зимняя: меховой комбинезон, такой же шлем, унты. На глаза летные очки натянул, в них глаза не так слезились от ветра. Первое время службы в полку он еще удивлялся — зачем они пилотам? Захар вразумил:
        — Мотор загорится, или фонарь кабины очередью разобьет, тогда они пригодятся, глаза сохранишь. А еще, если маслом лобовое стекло зальет, очки натянешь, фонарь откроешь, голову наружу высунешь — так и приземлишься. Очки не для форса, они необходимость.
        Надо же, пригодились, только уже не в полете.
        Пробираясь через снег, Тихон основательно взмок. Он расстегнул пуговицы, и ветер вмиг забрался под комбинезон, выстудил грудь. Нет, это не дело, ему только заболеть не хватало. Не зря предки поговорку придумали — пар костей не ломит.
        Он застегнулся, остановился передохнуть. Стянув с правой руки перчатку — меховую, с крагами, расстегнул кобуру и вытащил пистолет. Патроны в обойме есть, латунью отблескивают. И наган у него был, когда на У-2 летал. Сейчас «ТТ», а он из него еще не стрелял ни разу, не доводилось. Для пилота оружие в первую очередь — это пушка и пулеметы, что на самолете. А вот сейчас он пожалел. Нет чтобы в свободное время потренироваться, к нормальному бою привести.
        Было тихо и темно. Ветер завывает, поземку стало нести. Хоть бы деревня какая-нибудь попалась — узнать, где он, да обогреться. А если сильно повезет, то и из сельсовета позвонить в штаб полка, сообщить, где он, чтобы машину выслали.
        Хотя… В штабе телефоны полевые, с ручкой сбоку, которую крутить надо. Еще рации есть, целых две — для связи со штабом ПВО и для связи с самолетами. А вот городского телефона он не видел и номера его не знает. Впрочем, можно и в милицию позвонить или в пожарную часть — там придумают, как с полком связаться.
        В лесу было спокойнее. Ветер раскачивал верхушки деревьев, а внизу было тихо, только скрипели промерзшие ветки. Все это ерунда, главное — где он? Если в немецком тылу, надо думать, как выбираться.
        За час он пересек лес. Метрах в ста виднелся грейдер, полузасыпанный снегом.
        Тихон посмотрел на часы — четыре тридцать. Через два с небольшим часа начнет светать.
        Он решил ждать на опушке — на грейдер выходить опасно. Выберется, отойдет от леса — а навстречу немцы. То-то им радость будет! И ведь не спрячешься в голом поле.
        Он уселся под деревом, оперся спиной о ствол — так и дорога видна, и ноги отдохнут.
        Медленно тянулись минуты, и через полчаса даже сквозь меховой комбинезон пятая точка стала мерзнуть. Он вскочил, попрыгал, похлопал руками по бедрам, разгоняя кровь. Поднял голову и застыл: на грейдере далеко — три фигуры, в его сторону идут. Или это ему кажется? Да нет… Один упал, двое других его подняли. Селяне? А что им ночью на дороге делать? Сидят по темным избам. Немцы или наши?
        Тихон прижался к дереву, чтобы не выделяться. Комбинезон черный, и на фоне снега виден четко. Очки снял, протер от снега рукавицей.
        Фигуры приближались. Чертов ветер и снег, а еще темнота! Не видно, какая на них форма, наша серая или зеленоватая немецкая? И из-за спины стволов винтовок не видно…
        Тихон даже дыхание затаил, хотя понимал — кто его услышит, когда ветер так свищет?
        Когда фигуры приблизились, он понял: шинелей на них нет, а комбинезоны, как на нем. Захар? Но почему с ним еще двое? Немцы? Очень похоже. Из сбитого им бомбардировщика именно трое и выпрыгивали. Правда, куполов их парашютов он не видел, не до того было.
        Уже полсотни метров осталось до идущих, когда Тихон вытащил из кобуры пистолет, передернул затвор и, укрывшись за деревом, крикнул:
        — Хальт! Хенде хох!
        Немецкий он не учил никогда, но эти несколько слов его заставила выучить война.
        Люди перед ним как будто ждали этой команды, разом подняли руки и загалдели радостно — но на немецком. Точно, немцы! И их трое, а он один…
        Недолго думая, Тихон прицелился в среднего и выстрелил. Только почему-то упал крайний справа. Пятьдесят метров для пистолета — много, да еще отсутствие стрелковой практики сделало свое дело.
        Двое в комбинезонах залегли, и в ответ прозвучали два выстрела. И что теперь? Ситуация патовая. Немцы видны на снегу, а он хоть и один, но в лесу, за деревьями. Однако Тихон понимал, что долго продолжаться все это не сможет. Рассветет, кто-нибудь да услышит стрельбу и поспешит посмотреть, кто это у него в лесу стреляет? И хорошо, если подъедут наши — а как немцы? Тогда хоть стреляйся, чего ему очень не хотелось.
        Видимо, немцы мыслили так же. Когда они услышали немецкую речь, подумали — свои, дозор, и обрадовались. А он, Тихон, их жестоко разочаровал. Но кто придет на выручку, на помощь?
        Через полчаса лежания на ледяном снегу немцы решили предпринять своего рода окружение. Один пополз влево с грейдера, другой — вправо.
        Тихон поймал на мушку одного и выстрелил. Немец замер. Попасть — это вряд ли, он в предрассветном сумраке и мушки-то не видел, стрелял наудачу, навскидку. Но пуля попала где-то рядом, поскольку немец перестал изображать из себя героя.
        Тихон выстрелил по второму и получил выстрел в ответ. Немецкая пуля ударила в дерево неподалеку, сбив ветку, и Тихон перебежал за другое дерево.
        Одна мысль мучила сейчас всех — на чьей они территории? От этого зависела дальнейшая их судьба, а может быть, даже и жизнь.
        Немцы лежали неподвижно, потом стали перекрикиваться и снова поползли к грейдеру. Ага, посовещаться решили…
        И вдруг до Тихона донесся крик на плохом русском:
        — Эй! Нихт шиссен, парламентер! Говорить!
        — Пусть подойдет один, без оружия!  — крикнул в ответ Тихон и тут же перевел: — Айн камарад, нихт пистоле!
        Один из немцев поднялся, демонстративно бросил на снег пистолет, сделал пару шагов вперед и остановился в нерешительности.
        — Ком,  — «подбодрил» его Тихон,  — я найн пуф-пуф!
        А как еще объяснишься, если знаешь от силы десяток слов на языке противника?
        Немец пересилил себя и зашагал дальше, проваливаясь в снег.
        Тихон наблюдал за тем, что на дороге: вдруг это обманный финт и его хотят обвести вокруг пальца? Когда до немца осталось пять шагов, он скомандовал:
        — Хальт!
        Немец остановился. Он был в летном меховом комбинезоне, лицо молодое — сверстник Тихону. Скорее — воздушный стрелок или штурман, пилот бомбардировщика должен быть постарше, на «бомбере» опыт нужен.
        Тут немец заговорил, с трудом подбирая слова:
        — Айн зольдатен — пуф!  — и показал на ногу.
        «Ага,  — сообразил Тихон,  — я его в ногу ранил. Ёшкин кот, стрелял в грудь одному, попал в ногу другому… Стрелок хренов! А немцы небось подумали — снайпер, обездвижить хотел. Поэтому особо и не рыпались…»
        — Артц, помочь!  — продолжил немец.
        Тоже понятно: врач нужен, а то кровью изойдет. Кабы еще знать, где они сейчас? Немец полагает, что они в тылу у русских, Тихон же не знает.
        Немец ткнул пальцем в небо:
        — Фейерверкен!
        Что он сказать хочет, при чем здесь… Да это же он о сигнале ракетницей! Хочет, чтобы Тихон обозначил себя. А вдруг немцы приедут? Да и из чего стрелять? Из пистолета? Его через километр слышно не будет, а про видимость вообще разговора нет.
        — Найн сигнал, пистоле,  — Тихон развел руками. Ну нет у него ракетницы…
        Немец понял, кивнул.
        — Ду бист,  — он показал пальцем на своих.
        Так, у них ракетница есть.
        — Грюн?  — то он о цвете ракеты.
        — Найн.  — Тихон ткнул в то место на шлеме, где на форменной ушанке должна быть красная звезда.
        Немец понял, поднял палец:
        — Айн?
        — Я.
        Если так и дальше дело пойдет, хоть в переводчики иди.
        Тихон начал вспоминать единичные немецкие слова, которые слышал когда-то в кинофильмах. Понадобилось, приперло — сразу вспомнил то, что не учил никогда.
        — Айн момент…  — Немец повернулся и ушел к своим.
        Через пару минут хлопнула ракетница, и вверх, озарив все вокруг, взмыла красная ракета.
        У Тихона, как и у других летчиков, на случай аварийной посадки к ремню был пристегнут пакет, в котором лежали две шоколадки и пачка печенья — это и был его весь аварийный запас. У немцев, видимо, комплектация была богаче.
        Минут через десять — снова хлопок, и вверх опять ушла красная ракета. Хм, может, они для себя помощь вызывают? Кто его знает, какая у немцев сигнализация для такого случая?
        Тем не менее ракеты дали эффект. Вдали показался тусклый свет одной фары, и значительно позже — надрывный звук мотора: в их сторону двигался грузовик. Он то и дело застревал — мотор выл, а грузовик стоял.
        Но понемногу машина приблизилась и остановилась в полусотне метров от немцев. За кабиной стояли два солдата с винтовками, из кабины лихо выскочил офицер:
        — Всем стоять, оружие на землю!
        Тихона сразу обдала волна радости — свои! Он на своей земле!
        Немцы подняли раненого, поддерживая его под руки.
        Бойцы выпрыгнули из кузова, подошли к ним и забрали пистолеты.
        До этой минуты Тихон стоял в лесу, сжимая в руке пистолет. Теперь же, сунув его в кобуру, он шагнул из-за деревьев:
        — Бойцы, не стреляйте, я свой!
        — Подними руки и шагай сюда, посмотрим, какой ты свой!
        Как только Тихон подошел, у него отобрали оружие.
        — Всем в кузов!
        Бойцы помогли раненому немцу подняться в кузов грузовика. Когда забрались все, они встали возле кабины по углам кузова, держа винтовки наперевес. Пилоты сидят, и Тихон с ними.
        Грузовик побуксовал в снегу, развернулся и поехал назад.
        Километра через три-четыре он остановился в селе, у кирпичного дома — до войны в таких располагался сельсовет или правление колхоза. Пленных завели внутрь.
        — А, поймали субчиков! Шлепнуть бы их сразу на месте!  — сказал лейтенант, сидящий за столом.
        — Как «шлепнуть»?! Я свой, истребитель! Сбит был в бою, вот мои документы!  — Тихон достал удостоверение и протянул его лейтенанту.
        Лейтенант изучил документ, но возвращать его Тихону не торопился.
        — Как я понимаю, они немцы? Как же ты в их компании оказался?
        — Я бомбардировщик сбил, его экипаж с парашютами выпрыгнул. Потом меня немецкий истребитель сбил. Опустился на парашюте, шел пешком через поле, лес. На грейдере немцев встретил, одного из них ранил в ногу.
        — Складно врешь, морда фашистская! Сунцов, перевяжи немцу ногу, и всех в камеру.
        — Что, и нашего тоже?
        — У нас что, две камеры? Он пока не наш, задержанный. Приедет из НКВД начальник — разберется.
        — Товарищ лейтенант, свяжитесь с полком, пусть за мной приедут.
        — Надо будет — свяжемся.
        И тут Тихон взбунтовался:
        — Меня, «сталинского сокола» — к немцам? Я их самолет сбил, летчиков в плен взял — и меня к немцам?! Нет такого в Уставе караульной службы!
        Сам Устав писался еще до войны, и о немцах там слова не было. Да и не держал Тихон его в руках никогда в жизни. Но он предполагал, что есть какие-то положения, внутренние инструкции о содержании задержанных.
        Тихон был напорист, чувствовал за собой правду, и лейтенант задумался. А если задержанный в самом деле немецкий самолет сбил и его экипаж в плен взял? Нехорошо получится, можно от начальства по шапке схлопотать, а то и на фронт загреметь — взводным. А о том, сколько дней взводный в окопе живет, лейтенант знал.
        — Ладно. Сунцов! Определи его в карцер!
        И Тихону:
        — Помещение холодное, но отдельное.
        Тихон надеялся, что замерзнуть в теплом комбинезоне он не успеет — или из полка приедут его выручать, или начальник лейтенанта появится. Однако, когда Сунцов запирал его в карцере, похожем на узкий пенал, все же попросил:
        — Горячего чаю не принесешь? Замерз я что-то…
        — Не положено.
        — Я за тебя чуть не погиб, а ты чаю жалеешь? Дрянь ты человек, Сунцов.
        Ефрейтор загремел ключами.
        Тихон присел на пол в углу — даже топчана нет, чтобы прилечь.
        За окном рассвело. Утро было хмурым, с низкими облаками, предвещавшими снег. Стало быть, полетов сегодня не будет. А впрочем, он уже «безлошадный», что ему до погоды?
        Часа через два загремели ключи, отворилась дверь. На пороге стоял Сунцов:
        — Выходи.
        Тихона вместе с немцами погрузили в грузовик, и, пустив клуб дыма и пара из выхлопной трубы, «полуторка» тронулась.
        Однако только они выехали из села, как навстречу им попалась черная «эмка». Проскочила, резко затормозила, развернулась в два приема и устремилась вдогонку. Обогнав, остановилась посередине узкой дороги.
        Грузовику некуда было деваться, и он тоже встал. Из кабины «полуторки» выбрался на подножку старшина:
        — Освободи дорогу!
        Но из «эмки» вышли двое командиров. Тихон их не видел, поскольку сидел на дне грузовика, вместе с немцами — под прицелом винтовок двух конвойных.
        — Ты как с командиром разговариваешь, старшина? Ко мне!
        Голос был грозный, и Тихон узнал своего комэска. Все же лейтенант дозвонился в полк… Наверняка интересовался, не их ли пилот сбит. Погода нелетная, их летчик задержан, вот комэск с одним из старших штурманов и поехал. Штурман по званию капитан, мужик боевой, для поддержки — самое то.
        Старшина спрыгнул с подножки грузовика и бегом к командиру. Взводный на черной «эмке» ездить не будет. Раз приказывает — значит, имеет на то право.
        — Куда едем, что везем?
        — Конвой в Дмитров!  — вытянулся старшина.
        — Документы!
        — Не положено, только представителю войск по охране тыла или НКВД.
        — Мы своего сбитого летчика ищем. Передали, он у вас в кутузке сидит. Нехорошо! Герой, а его за решетку!
        — Мое дело маленькое,  — начал понемногу «сдуваться» старшина,  — мне приказали — я исполняю.
        Раздался скрип снега под сапогами, затем над бортом кузова возникло лицо Смирнова:
        — Федоров! А мы тебя обыскались уже! Ты что с немцами сидишь?
        — Я их сбил, в плен взял, а они…  — Тихон не договорил.
        — Старшина!  — гаркнул Смирнов.  — Это что же такое творится? Он их самолет сбил, летчиков в плен взял,  — а его под конвоем?!
        Комэск явно нагнетал обстановку, затеял спектакль, но старшина молчал. Пусть начальство друг с другом разбирается, а его дело маленькое.
        — Федоров, вылезай!  — скомандовал Смирнов.  — С нами в полк поедешь.
        — Не имеете права!  — Старшина от злости и негодования покраснел и сглупил — схватился за кобуру.
        — Ты, крыса тыловая!  — пришел в ярость Смирнов.  — На меня, красного командира, «сталинского сокола» — с оружием?! Капитан Кравцов, вы видели?
        Штурман важно кивнул — он давно понял, что Смирнов валяет дурака.
        Старшина растерялся. Если два боевых офицера напишут рапорт, поверят им. В лучшем случае — фронт, в худшем — его самого поведут под конвоем.
        — Я случайно…
        — Случайно за оружие схватился?  — Смирнов повысил голос, а потом протянул руку: — Документы на Федорова!
        Старшина достал пакет, нашел удостоверение Федорова и отдал.
        Тихон поднялся, собираясь перебраться через борт и спрыгнуть на землю, но один из конвойных поднял винтовку — штык ее едва ли не касался Тихона.
        — Сидеть, не то застрелю! Имею право при исполнении!
        Ситуация накалялась с каждой секундой.
        Разрядил ее капитан Кравцов. Он отозвал Смирнова в сторону, призвал старшину:
        — Ты говорил — в Дмитров едешь?
        — Так точно.
        — Отлично! Нам по пути. Мы за вами поедем, там и разберемся.
        Грузовик тронулся и поехал впереди, черная «эмка» — за ним.
        Немцы таращили глаза на Тихона и ничего не могли понять. У них пилота могли взять под стражу за трусость в бою, а дальше — трибунал. Но так этот летчик их сбил, что непросто и весьма рискованно.
        А Тихон разглядывал пленных. Пилот — лет сорока, с жестким и надменным лицом. Из-под приоткрытой «молнии» на шее виден Железный крест, наверное, заслужил за бомбежки городов. Но сейчас Тихон поймал себя на том, что злобы и ненависти к пленным он не испытывал. Должен был — они Захара сбили, а вот не было…
        Через час они добрались до города. Старшина уже известным ему маршрутом доехал до здания НКВД. Выпрыгнув из кабины, он подошел к «эмке»:
        — Товарищ командир! Отдайте документы на задержанного, мне по описи сдать надо.
        Смирнов нехотя вернул ему удостоверение Тихона.
        Видимо, старшина умолчал в райотделе об инциденте на дороге. Оружия никто не применял, мордобоя не было, и задержанный пилот не пытался покинуть кузов грузовика. А что поговорили на повышенных тонах, так слова к делу не пришьешь. И какой вес имеют слова старшины против слов двух командиров?
        Конвой завел пленных и Тихона в здание. Комэск и штурман выкурили по папиросе и тоже зашли. После препирательств с дежурным они прошли к заместителю начальника:
        — Здравия желаем! Недоразумение случилось…
        Разговаривал штурман, как старший по званию:
        — Наш пилот сбил немецкий бомбардировщик, его экипаж покинул самолет на парашютах. Потом Федорова подловил «мессер», поджег его самолет. Федоров выпрыгнул. Приземлился, заметьте, на своей территории.
        — Так в чем проблема?
        — Он экипаж сбитого им бомбардировщика в плен взял — они к своим пробирались. В перестрелке одного ранил в ногу.
        — Правильно.
        — Так вот и я об этом… А бойцы по охране тыла задержали его, и уже полсуток наш пилот сидит в кутузке. Сейчас его к вам доставили.
        — Разберемся — отпустим.
        — Мы не уедем, будем ждать здесь. Потери среди летчиков большие, во вчерашнем отражении налета четверых потеряли. Каждый пилот — на вес золота.
        — Попытаемся ускорить.
        Им пришлось ждать четыре часа. Сначала допрашивали Тихона, потом — с переводчиком — немцев. Показания сходились, и замначальника лично вернул Тихону документы и пистолет.
        — Лучше бы ты их на месте застрелил,  — сказал ему замначальника на прощание.  — Меньше проблем для тебя самого было бы.
        — Не каждый день удается взять врага в плен,  — вытянулся по стойке «смирно» Тихон.
        В полк они вернулись поздно вечером.
        Первым делом, усевшись в «эмку», Тихон спросил о Захаре.
        — Жив он, уже утром в полку был. Приземлился недалеко от железнодорожной станции, к военному коменданту заявился. Тот на поезд его посадил. А станция прибытия от нашего аэродрома — в полукилометре.
        — Везунчик…
        — Вы оба везунчики. Обоих сбили, и на обоих — ни царапины.
        — Самолет жалко.
        — На войне без потерь не бывает. Летчика надо вырастить, обучить — это долго и затратно. А заводы самолеты каждый день десятками выпускают.
        — В запасной полк не направите?
        — Смеешься? Только пороху понюхал, службу понял — и чужому дяде отдать? За одного битого двух небитых дают — слышал?
        Тихон кивнул.
        Зато в полку встреча была радостной. Захар облапил его и сдавил крепко, как медведь.
        — Надо отметить твое возвращение и победу. Видел я с земли, как ты «бомбера сбил — красиво горел.
        — «Мессера» на хвосте проморгал.
        — С каждым может случиться.
        Вылетов не предвиделось — оба были «безлошадными». На радостях, что остались в живых и в полк вернулись, они выпили изрядно. Комэск Смирнов по такому поводу где-то водки нашел, а не технического спирта. И спал Тихон беспробудно почти сутки после всех треволнений.
        Сытая и спокойная жизнь длилась два дня. На третий день всех «безлошадных» летчиков полка на ПС-84 отправили в Саратов, на авиазавод.
        Таковых пилотов набралось десять человек, едва ли не эскадрилья, только на заводе была очередь из получателей. Иные по трое-четверо суток свой самолет ждали.
        Днем пилоты прошлись по городу. Город был в глубоком тылу, бомбардировок не было, и все дома были целые. Но война чувствовалась и здесь. На улицах полно военных, окна бумагой крест-накрест заклеены, вечером — светомаскировка, темень полная. И комендантский час, куда же без него. Патрули, проверка документов.
        Летчики вовремя успели добраться до казармы, которая была на территории завода. Новые самолеты облетывали заводские летчики для выявления дефектов, а только потом передавали их строевым летчикам. «яки» пользовались у летчиков действующей армии уважением.
        При грамотном пилотировании и при условии, что немцы не обладают многократным превосходством, на этом истребителе можно было сражаться. Почти все летчики, воевавшие на фронтах, прошли через этот самолет.
        Наконец они получили самолеты — новенькие, еще пахнувшие заводской краской. Подогнали под себя пилотские кресла — и на взлет. Баки полные, можно до своего аэродрома без дозаправки долететь. Однако неуютно, потому как боекомплекта на борту нет: ни снарядов к пушке, ни патронов к пулеметам — не положено было их на перегоне иметь. А нарвись при подходе к Москве на группу «худых» — стали бы легкой добычей.
        На свой аэродром садились в сумерках. В полку радость — сразу столько новых самолетов. Не штопаных и ремонтированных неоднократно, с изношенными моторами, какие на стоянках стоят, а новых.
        Механики сразу полезли их осматривать, оружейники — заряжать оружие. Прочий свободный люд, имевший художественные способности, наносил на самолеты опознавательные знаки полка, рисовал по трафарету звездочки — сбитые самолеты,  — у кого они были. Самолеты-то новые, а некоторые пилоты уже имели по восемь-десять-двенадцать побед.
        Сбитый бомбардировщик Тихону засчитали, нарисовали ему одну звездочку, которая смотрелась сиротливо.
        Утром — общее собрание летчиков эскадрильи с неизменной политинформацией — о положении на фронтах. Почти сразу вбежал дежурный:
        — Готовность номер один!
        Летчики кинулись к самолетам. Готовность номер один — это когда пилоты находятся в кабинах, моторы прогреты и истребители готовы взлететь по сигналу.
        Тихон пристегнул ремни и запустил двигатель. Видимо, в сторону Москвы двигались бомбардировщики.
        Прошло пять, десять минут, когда вверх взмыла ракета.
        Взлетали по порядку — первое звено, второе…
        Тихон был в четвертом. Пока дошла очередь до него и Захара, услышал голос комэска по приемнику:
        — Маленькие, курс двести девяносто, эшелон три тысячи. ВНОС передает — группа из шести «бомберов» под прикрытием.
        Оно и понятно: белый день, и прикрытие истребительное просто обязано быть. Не факт, что на Москву летят, но вокруг столицы полно других городов, где есть заводы и фабрики, где живут люди. И задача истребителей ПВО — сорвать бомбардировку, не дать упасть ни одной бомбе. А для этого надо в первую очередь расстроить строй бомбардировщиков, распылить их силы. Когда «бомберы» тесным строем идут, бомбежка массированной выходит, разрушения большие. А кроме того, когда «бомберов» много, один прикрывает другого огнем бортового оружия, и подобраться поближе, на дальность эффективного огня,  — еще та задача. Ну и «худые» активно мешать будут, это само собой. При отражении таких налетов первые два звена связывали боем немецкие истребители, другие же атаковали бомбардировщики.
        Так получилось и на этот раз. Четверка наших «яков» завертела карусель с шестью «мессерами», а «яки» третьего и четвертого звеньев, подошедшие минутой позже, зашли в атаку. Причем с ходу, в лоб. Главное — порядки их расстроить.
        «Бомберы» стали активно огрызаться огнем, и со всех пулеметных точек в сторону «яков» потянулись длинные дымные трассы. На этот раз были «Юнкерсы-88», старые знакомые.
        Захар, выпустив пару пушечных очередей, нырнул вниз, под строй «бомберов». Атаковать снизу неудобно, но меньше риска быть сбитым самому.
        Боевой разворот, резкий, с приличной нагрузкой, когда вдавливает в сиденье, и вот перед парой «яков» видны хвосты «Юнкерсов».
        Бортовые стрелки открыли огонь, однако стрелять прицельно им мешало свое хвостовое оперение.
        Захар был точно в створе бомбардировщика, сблизился, и Тихон видел, как болтало самолет ведущего воздушными струями от винтов бомбардировщика — близко подошел, чтобы наверняка.
        Тихон постоянно оглядывался по сторонам, голова была как на шарнире. Благо шарфом обзавелся из парашютного шелка — не для форса, а чтобы шею не натирало. У иных пилотов без таких импровизированных шарфов кожа на шее после полета до крови стиралась.
        Захар открыл огонь по хвостовому оперению бомбардировщика из всех стволов. Полетели куски обшивки. Потом он перенес огонь на кабину стрелка, и пулемет верхней стрелковой точки замолк.
        Захар стал стрелять по двигателям, но «бомбер» летел как заговоренный и не загорался. Однако немец все же не выдержал: открылись бомболюки, и бомбы посыпались вниз.
        Пилот облегчил свою жизнь: пустой самолет управляется легче, а еще при попадании снарядов с истребителя исчезает возможность детонации и взрыва собственных бомб. А такие случаи были нередки, бомбардировщик просто разносило в клочья. Иной раз и истребителю доставалось, если близко был. В редких случаях осколками поражались другие бомбардировщики, если строй был тесен.
        Целью Захара было не допустить бомбежки города, и этот «Юнкерс» бомбить его уже не будет. Ведущий отвернул истребитель к другому бомбардировщику и пристроился сзади.
        Верхние стрелки других, соседних «бомберов» открыли по нему огонь.
        Захар выпустил по ненавистным крестам очередь и прекратил огонь.
        Тихон недоумевал: позиция удобная, почему Захар медлит, почему не стреляет?
        И тут же раздался голос Захара из приемника:
        — Снаряды кончились, иду на таран!
        Тихон был поражен. Конечно, о таранах он слышал на политинформациях, читал, но воочию это ему предстояло увидеть впервые. Тактический ход, очень рискованный, мало кто из летчиков выживал после него.
        Захар прибавил газу, истребитель стал сближаться с бомбардировщиком. Видимо, воздушный стрелок доложил пилоту, и «Юнкерс» прибавил газу.
        Но Захар догнал его и стал своим винтом рубить хвостовое оперение «бомбера».
        Немецкий пилот открыл бомболюк и сбросил разом все бомбы.
        Захар резко пошел вниз, Тихон — за ним. Нельзя бросить ведущего, тем более что боекомплект у него израсходован, а самолет наверняка поврежден.
        — Двадцать второй, мотор трясет, масло на лобовое стекло выбросило. Далеко до аэродрома?
        — Доверни вправо двадцать, должен быть по курсу на удалении тридцать.
        И голос комэска по приемнику:
        — Четвертая пара, почему вы вышли?
        — Получил повреждения, иду на аэродром.
        До аэродрома Захар дотянул-таки. Он открыл фонарь кабины и высунул голову — через залитое маслом лобовое стекло самолета ничего не было видно. Выпустив шасси, коснулся земли и сразу заглушил мотор.
        Тихон пронесся над аэродромом — садиться или возвращаться к месту боя? Бензин еще есть, боекомплект не израсходован, самолет исправен. Если он сядет, не примут ли его решение за трусость? Тем более эскадрилья ведет тяжелый бой, и Захар внес свою лепту.
        Тихон дал газ, заложил боевой разворот над аэродромом и направился к месту боя. Прикрытия сзади нет, но бомбардировщик он атакует. А там — будь что будет.
        Бомбардировщики приблизились, но их оставалось только три машины. упорные, сволочи! вокруг них крутились два «яка», «мессеры» с «яками» дерутся дальше.
        Из клубка истребителей вывалился один с дымным шлейфом и пошел вниз. От него отделилась фигура летчика, но Тихону не понять было издалека, чей самолет, наш или немецкий?
        Он успел набрать высоту, выполнил разворот и сразу пошел в атаку. Выбрал себе цель — левого ведомого. Сверху, с пологого пикирования, открыл огонь из всех стволов сразу по кабине стрелка. Попадания видел сам — вспышки разрывов на фюзеляже и блистере стрелка.
        Снова разворот с набором высоты.
        От бомбардировщика, что в центре, к «яку» потянулись трассирующие очереди. Однако Тихон кинулся в новую атаку — на этот раз сверху, по двигателю. Задымил мотор, и Тихон перенес огонь на кабину пилота. Пора было выводить истребитель из пикирования.
        Он потянул ручку на себя, аж в глазах потемнело, и ощутил по истребителю удары снизу — с другого бомбардировщика очередью зацепило. Но самолет слушается рулей, мотор работает, сам цел…
        Разворот — и новая атака, на этот раз — по второму двигателю стрельбу открыл. И от этого бомбардировщика полетели куски обшивки, потом резко полыхнул факел огня. «Бомбер» еще летел, а из него уже стали выпрыгивать члены экипажа.
        Несколько секунд горящий самолет летел по прямой, потом перешел в крутое пикирование и камнем полетел вниз. Наблюдать за тем, как он врежется в землю, времени не было, надо было помогать товарищам.
        Оставшиеся бомбардировщики не выдержали, сбросили бомбы и стали разворачиваться на обратный курс. Из шести четыре сбито, и ни один не смог дойти до цели.
        Мимо Тихона пронеслись три «яка». Стало быть, один наш все-таки сбит.
        Тихон пристроился сзади, «мессеры» убрались сопровождать бомбардировщики. Продолжать бой было невозможно, топливо на исходе, да и боекомплекты израсходованы.
        Едва он приземлился, на двух истребителях закончилось топливо, моторы остановились на пробеге. Тихон все же вырулил на стоянку.
        Только он заглушил мотор и открыл фонарь, сразу поинтересовался у механика:
        — Захар цел?
        — Цел. И машину восстановим. Винт поменять, прокладки, сальник, да еще пушку, ствол погнут.
        Тихон сразу направился в штаб — надо было доложить о таране Захара и о сбитом им самим бомбардировщике. Да и с ведущим встретиться, узнать, как себя чувствует боевой товарищ.
        В штабе уже было полно летчиков. Все были оживлены и обсуждали таран — не в каждом полку такие подвиги совершают. И возможность уцелеть после тарана — большая редкость для летчика. Нужен точный расчет, чтобы почти уравнять скорости самолетов. В бою это сложно: пулеметчики бомбардировщиков не дремлют, да и пилоты начинают совершать маневр, чтобы «сбросить» истребитель с хвоста.
        Единственным свидетелем, воочию видевшим момент тарана, оказался Тихон. К нему тут же прилип комиссар и стал выпытывать, что и как произошло, да с подробностями.
        — Отличился твой ведущий! Обязательно в армейской многотиражке статью дадим, да с фотографией.
        — Хорошо бы про наградной лист не забыть,  — ввернул Тихон в словесный поток комиссара.
        — Я наверх, в штаб дивизии, доложу, а там уж как начальство решит.
        — Так герой Захар-то!
        — Не спорю. Завтра собрание соберем, обсудим, воодушевим, так сказать…
        Тихон отошел в сторонку — словесной трескотни он не любил. Пусть бы комиссар сам слетал разок для отражения налета, показал бы на своем примере, как воевать надо. А в штабе сидеть много смелости не надо.
        Тихон доложил комэску и начальнику штаба о виденном им таране и о сбитом лично им бомбардировщике.
        — Наша пехота уже звонила, немецкие потери подтверждают. Так и запишем тебе один сбитый «Юнкерс». Отдыхай.
        Тихон нашел Захара в курилке, где его плотно обступили летчики — каждый хотел послушать, примерить ситуацию на себя — смог бы?
        После возвращения с боевого задания, когда схлынуло напряжение, навалилась усталость. Тихон побрел в столовую. Он уселся за стол, надеясь поесть спокойно и в тишине, но вокруг только и разговоров было, что о таране.
        Насытившись, Тихон отправился в казарму — ему хотелось отдохнуть, а то и вздремнуть. После полетов летчиков никакими работами не занимали.
        К концу зимы немцев отбросили от столицы на двести — двести пятьдесят километров, и налеты немецких бомбардировщиков на Москву стали редкими.
        Гитлер, начиная войну, во многих вопросах просчитался. В частности, в Люфтваффе не было бомбардировщиков дальнего действия, и бомбить Москву для немцев стало затруднительно: у фронтовых бомбардировщиков «Юнкерс-88» и «Хейнкель-111» не хватало дальности полета. И с сопровождением истребителями промашка вышла. У Ме-109 не хватало топлива для сопровождения, а двухмоторных Ме-110 было недостаточно, да и заняты они были на Западном фронте — для сопровождения полетов на Англию.
        Да еще и погода препятствовала. После морозной и снежной зимы резко потеплело, снег начал таять. Дороги, необходимые для подвоза боеприпасов и топлива к аэродромам, развезло.
        Истребительный полк, где служил Тихон, оказался в более выигрышном положении, поскольку располагался на окраине города. Проблем с подвозом топлива и боеприпасов у него не было, и взлетно-посадочная полоса была с твердым покрытием. Правда, воды от таявшего снега на ней было много, и при разбеге самолета из-под шасси поднимались фонтаны брызг, как у катера.
        Однако весенняя погода принесла с собой и неудобства. На земле тепло, многие из пилотов уже сняли куртки и шапки, а летать пока приходилось в меховых комбинезонах. Вроде бы мелочь, но когда в кабине истребителя сидишь в состоянии готовности номер один, не один раз вспотеешь.
        Истребители в разведывательные полеты направлять стали. Вроде бы дело фронтовой авиации, но самолетов не хватало, и со многих полевых аэродромов взлететь было невозможно.
        Однако ограниченная дальность полета не позволяла забраться на истребителе далеко в немецкий тыл. Полчаса лету до передовой, столько же занимал обратный путь, вот и выходило — над оккупированной территорией можно было летать максимум полчаса. Если же завязывался воздушный бой, шансов вернуться было мало, и потому приземлялись без горючего на любой мало-мальски подходящей площадке.
        Штаб фронта армии требовал свежих данных, а как их добыть?
        В один из дней пара «яков» вылетела на разведку. Ведущий — Захар, ведомый — Тихон. Задание предстояло трудное. Для авиаразведки зачастую использовались пикировщики Пе-2. У них дальность полета большая, чем на истребителе, есть бортовой стрелок, а главное — установлен фотоаппарат. На истребителе же для довольно объемного фотоаппарата места просто нет, и придется все запоминать, отметки на карте делать несподручно. А еще комэск напутствовал:
        — В бой не ввязывайтесь, ваша задача — разведка. От «мессеров» уходите, собьют — потеряются добытые данные, и придется снова высылать разведку. Никаких обстрелов, даже легких целей, только наблюдение и разведка!
        Когда они уже шли к машинам, Захар сказал:
        — Делай, как я, не отрывайся. Как только линию фронта пересечем, снижаемся до трехсот метров. И скорость триста.
        — Опасно, с земли сбить могут.
        — А с двух километров высоты да на скорости пятьсот ты много увидишь? Командованию нужны данные о колоннах, подтягиваемых к фронту, о складах. А уж действовать по ним будут бомбардировщики наши или штурмовики.
        Решение ведущего было рискованным, но единственным, и только оно могло дать высокий эффект. И слова Захара были правильными. Но случись им встретиться с «худым», эта встреча могла выйти боком. Для противоборства истребителю нужны скорость, высота, маневр… Немцы любят наблюдать сверху, на больших скоростях, да еще со стороны солнца, чтобы не так быстро заметили.
        Взлетели парой и сразу полезли в набор высоты. К линии фронта подобрались уже на шести тысячах метров. Никто не обстреливал с земли, и передовую определили только по карте. Близ передовой крупнокалиберную зенитную артиллерию ни наши, ни немцы не имели, их уделом было прикрытие станций, городов, крупных складов. На передовой использовали зенитные пулеметы и малокалиберную автоматическую артиллерию, а они на такую высоту достать не могли. Но у немцев была хорошо развита связь между подразделениями и родами войск, и наверняка о появлении русских истребителей уже сообщили на свои аэродромы.
        Истребитель Захара стал снижаться — ведущий предупреждал, что в воздухе он будет соблюдать радиомолчание. Немцы постоянно слушали эфир, в том числе на частотах нашей авиации, и имели радистов, знающих русский язык.
        Тихон следовал за Захаром неотступно. Вот уже под крылом мелькают речки, села. Только в отличие от У-2 все проносится быстро. А ведь пилотам приходилось смотреть не только вниз, но еще и по сторонам, а также вверх. Защита задней полусферы — обязанность ведомого.
        Захар заложил вираж, описал полукруг. Что такого он увидел внизу?
        — Железнодорожные пути видишь?  — раздался в наушниках голос ведущего.
        Пути, поблескивающие рельсами, Тихон уже заметил. «Чугунка», как ее называли раньше, заканчивалась тупиком. Обычное явление. Но на заметку это он себе взял, после приземления надо будет спросить у Захара. Но, видимо, ведущий сам увидел или понял то, что не смог понять Тихон, и они проскочили дальше.
        Буквально через несколько километров увидели танковую колонну на марше, но прошли стороной, и огонь по ним открыть не успели. Как ни старался Тихон, сосчитать боевые машины он не смог. Р-р-раз!  — и колонна промелькнула мимо за несколько секунд. Но место ее нахождения и направление движения он приблизительно запомнил.
        Тихон с беспокойством поглядывал на стрелку указателя топлива — она неумолимо клонилась к нулю. Надо возвращаться, а Захар все еще ходил галсами и выискивал немчуру. Увлекся, сообщить бы ему. Однако его мысли и беспокойство как будто передались ведущему, и он повернул свой истребитель к линии фронта.
        Только появление советских истребителей не осталось незамеченным, и немцы сообщили о них на свои аэродромы. К тому же они поняли, что истребители проводят разведку, иначе бы они уже штурмовали войска. Не упустить разведчиков с добытыми данными стало их главной задачей.
        До передовой оставалось двадцать-тридцать километров, а это несколько минут полета. «Яки» стали набирать высоту, чтобы проскочить линию фронта без обстрела с земли.
        Тихон, непрерывно крутивший головой, заметил сверху и сзади четыре точки. «Худые»! Догоняют быстро. Тихон нарушил радиозапрет.
        Всего-то и успели они набрать три тысячи метров с небольшим.
        Захар решил в бой не ввязываться — топливо на исходе, а уйти за счет набора скорости на пикировании. Его истребитель перешел в пологое планирование. Тихон не отставал, только все чаще оборачивался.
        «Мессеры» медленно догоняли. Конечно, у них преимущество в скорости, мощные моторы и лучше аэродинамика. Немецкие пилоты старались их догнать, завязать бой над своей территорией. Огонь открыли издалека, но на таком расстоянии попасть можно было только случайно.
        «Яки» набрали в пикировании максимальную скорость и уже проскочили передовую на бреющем, как Тихон увидел, что на крыльях «яка» Захара стала рваться обшивка и отлетать клочьями. Крылья на Як-1 были деревянными, обтянутыми фанерой, оклеены полотном и покрыты лаком для защиты от влаги. Но предельных скоростей они не выдерживали. На высоте пяти километров в горизонтальном полете «як» развивал скорость 569 километров в час, а на пикировании — больше. У земли воздух более плотный, вот обшивка и не выдержала.
        Истребитель Захара задрал крыло с отлетающей обшивкой, ведущий понял — надо спасаться самому. Фонарь кабины сдвинулся, Захар неуклюже выбрался и перевалился через борт. Тут же раскрылся купол парашюта. До земли было двести метров, и Тихон испугался — успеет ли купол погасить скорость? Но помочь ведущему он ничем не мог.
        Навстречу немцам промчалась четверка «лаггов» соседнего полка, и Тихон перевел дух. Драться одному против четверых немцев — значит, быть сбитым, без шансов на победу. Ничего, Захар приземлился на своей территории, если не покалечился, и его быстро найдут наземные войска и доставят на аэродром. Тихон же любой ценой должен сообщить разведданные в штаб.
        Тихон приземлился на своем аэродроме, и только стал заруливать на свою стоянку, как двигатель чихнул и заглох. От соседней стоянки, где обычно располагался самолет Захара, бежал механик:
        — Захар где? Что случилось? Сбили?
        — С парашютом выбросился, уже над нашей территорией. Скоро должны привезти.
        — Ну слава богу!  — и перекрестился. На фронте атеисты начинали верить во все — в бога, в приметы, лишь бы выжить.
        Тихон направился в штаб и доложил о происшествии.
        — Где Емельянов парашютировался?
        Тихон нашел на карте место и ткнул пальцем.
        — Если бы не наши «Лагги», амба была бы.
        Начальник штаба стал звонить в штаб корпуса ПВО — он был сформирован еще 22 января. Поговорив, отложил трубку.
        — Им уже звонили из пехотной дивизии. Жив Емельянов, машину за ним отправили. Теперь докладывай по сути.
        Тихон выложил свой планшет с картой — так удобнее. Начал подробно, указав весь маршрут: где колонну танковую встретили, где Захар круг описал у железнодорожного тупика.  — Почему-то эта деталь заинтересовала майора:
        — Рельсы блестели?
        — По-моему, они всегда блестят.
        — Не скажи… Блестят тогда, когда ими пользуются — неужели не обращал внимания? Будешь над какой-нибудь станцией пролетать, приглядись внимательнее.
        — И что из этого следует?
        — Наверняка ночью в тупик вагоны загоняют, разгружают технику или боеприпасы, живую силу.
        — Следов от гусениц я не наблюдал.
        — Так ведь могут цистерны подгонять, а топливо в бензовозы сливать. Если это именно бензин, стало быть, рядом аэродром на небольшом удалении или механизированная часть.
        Тихону стало неудобно. Не зря Захар круг описывал, понять хотел. А до него, Тихона, не дошло. Век живи — век учись.
        — А теперь покажи, каким маршрутом уходили, где с «худыми» встретились?
        — Тут,  — Тихон быстро отыскал точку на карте.
        — Где-то у них аэродром подскока есть, чтобы времени на перехват меньше тратить. Но все равно молодцы. Отдыхай, жди ведущего.
        — Есть!
        Тихон отправился на самолетную стоянку — ему интересно было посмотреть, в порядке ли его машина. После случая с Захаром у него возникло некоторое недоверие к своему самолету. Но механик заверил, что осмотреть материальную часть успел и что замечаний у него нет. К самолету уже подогнали бензовоз и заправили бак. Потом — заправка баллонов сжатым воздухом и двигателя — маслом, истребитель должен быть готов к вылету каждую минуту.
        Последний крупный налет на Москву произошел 16 июня 1942 года. Одиночные бомбардировщики прорывались в августе и октябре 1942 года, но потом даже такие налеты прекратились навсегда. Пролетали изредка, на очень большой высоте, разведчики Ю-88Р, практически недосягаемые.
        За время полетов на Москву в 1941 —1942 годах погибло две тысячи человек, около шести тысяч было ранено, повреждено или разрушено 5584 жилых здания, 253 школы, 19 театров, много промышленных корпусов. И это — учитывая плотное прикрытие столицы.
        В Московский округ ПВО, образованный 5 апреля 1942 года, входили части, ранее приписанные к другим соединениям. Костяк составлял 6-й истребительный авиакорпус под командованием полковника И. Д. Климова, состоявший из 23 истребительных полков. А еще в округ входили 19 зенитных полков, 13 отдельных зенитных дивизионов, 3 прожекторных полка, 2 полка ВНОС, 2 полка аэростатов заграждения и отдельный батальон связи. Истребителями было уничтожено в воздушных боях 509 вражеских самолетов и еще 567 — на аэродромах при штурмовках, зенитчики уничтожили 180 самолетов, аэростатами — 7, ВНОС — 2. В общей сложности потери Люфтваффе под Москвой были велики.

        Глава 5
        Сбит!

        К лету авиаполки ПВО были перебазированы на аэродромы подальше от столицы для перехвата немецких бомбардировщиков на дальних рубежах. 6-й авиакорпус стал привлекаться для разведки и штурмовки наряду с истребителями фронтовой авиации. Граница Московского округа ПВО проходила по городам Ковров, Юрьев, Кашин, Калинин, Старица, Ржев, Юхнов, Таруса, Серпухов, Кашира, Зарайск, Рязань, Касимов.
        Потеплело, летчики перешли на летние комбинезоны, вместо унтов стали надевать сапоги, и в целом стало гораздо удобнее. Зимняя одежда сковывала движения, да и покидать подбитую машину в летней не в пример удобнее. Кабина тесная, и надо еще ухитриться выбраться из нее с парашютом и при этом не удариться о хвостовое оперение.
        Удачно покинуть самолет удавалось не всем. От удара о рули высоты или направления пилоты теряли сознание, не успевали дернуть за кольцо, открыть парашют и спастись. Если в курилке или казарме заходил разговор о том, как покинуть машину, пилоты слушали внимательно, поскольку ни одна инструкция не могла передать бесценный опыт.
        Захар получил другой самолет — уже видавший виды, с многочисленными заплатами. Тихон был рад, что его не разлучили с ведущим, а слетанность пары — великое дело.
        Условия жизни на полевом аэродроме были хуже, чем в Москве. Летчики жили в избах деревни поблизости, техники, механики, оружейники, мотористы и прочий аэродромный люд — в землянках на окраине летного поля. Что для пилотов было хуже, так это взлетно-посадочная полоса — ровное поле. Дождь прошел — грязь, солнце жарит — пылища несусветная. Приходилось садиться по очереди, дожидаясь, когда уляжется пыль, поднятая предыдущим самолетом. Почти исчезли ночные полеты — фронтовая авиация с обеих сторон предпочитала действовать днем. Летчиков полка напрягало, что почти все вылеты приходилось совершать над оккупированной территорией. Случись быть сбитым — или плен, или долгие мытарства, пока удастся выбраться к своим. Самым тяжелым было перебраться через линию фронта. У немцев оборона эшелонирована, позиции обычно в три ряда — попробуй переберись. Днем невозможно, а ночью часовые и патрули, осветительные ракеты пускают, пулеметчики наготове. Службу немцы несли ревностно, потому как полковая или дивизионная разведка едва ли не каждую ночь проводила рейды, захватывая «языков».
        Немцы, потерпев первое поражение в кампании под Москвой, были еще очень сильны. Не были еще перемолоты в боях кадровые, опытные вояки, легко покорившие Европу. Боевой дух подразделений был высок, вражеская техника по большей части была превосходной, недостатка в топливе, боеприпасах и продовольствии вермахт не испытывал — на них работала вся Европа.
        Летом 1942 года немцы начали наступление на юге. Часть армий двинулась к Волге, на Сталинград, стремясь отрезать снабжение русских бакинской нефтью. Другие через Ростов направились на Кавказ, к грозненской нефти. Любая война — это в первую очередь война машин, и всем нужно топливо.
        1942 год для Красной Армии и страны выдался самым тяжелым. Многие эвакуированные заводы еще не успели обосноваться на новом месте и испытывали большие трудности с персоналом. В армию забирали мужчин, имеющих рабочие специальности, и на их место становились пенсионеры, женщины и подростки. И всех их требовалось сначала обучить. Технологи до минимума упростили технологии, но все равно планы выпуска боевой техники срывались. В авиапромышленности не хватало моторов, алюминия. Из положения выходили, заменяя алюминий деревом и фанерой. Однако самолеты при этом становились тяжелее, хуже управлялись и теряли в скорости.
        Несколько вылетов пары и звена прошли благополучно, отражали налеты бомбардировщиков на позиции пехотной дивизии — немцы широко использовали пикировщики Ю-87. Уже морально устаревшие, тихоходные, пикировщики тем не менее не были легкой добычей. Становясь в круг, они давали отпор истребителям, поскольку спереди имели пушки, а хвост прикрывался стрелком. Да и без сильного истребительного прикрытия в 1942 году они не появлялись. Воздушные бои происходили прямо над передовой, и зрителей-пехотинцев с обеих сторон хватало.
        Периодически из кучи дерущихся самолетов вываливался подбитый или горящий. Если летчик или экипаж были живы, они покидали машину на парашютах. С земли по ним не стреляли, поди разбери — свой это или чужой?
        Когда летчик приземлялся на нейтральной полосе, иной раз широкой — пятьсот метров, а иногда и километр противостоящих траншей, туда направлялись группы. Если летчик был чужой, его старались взять в плен, а если свой — вытащить с «нейтралки». Между такими группами порой происходили перестрелки — сначала из стрелкового оружия, а потом и до минометов доходило. Были и казусы. Экипаж сбитого вражеского пикировщика впопыхах, пробиваясь к своим, выбрался к нашим траншеям. Линия фронта причудливо извита была, вот немцы и влипли. Осознали, куда попали, лишь услышав окрик часового на русском, и поворачивать назад было поздно. Так и влипли.
        С земли парашютиста и вовсе не разберешь. Все парашюты белые и круглые, на всех пилотах темно-синие комбинезоны, на головах — шлемофоны. Только вблизи было понятно — орел со свастикой это или «курица», как называли нашу эмблему летчики.
        Июньским погожим днем подняли эскадрилью — прикрывать наши штурмовики. На подходе к фронту в немецком тылу авиаразведка обнаружила большую автоколонну. С соседнего — по авиационным меркам — аэродрома подняли Ил-2, а когда они подлетели к аэродрому истребителей, взлетели «яки» — они быстроходные и скороподъемные.
        Штурмовики догнали быстро. Одно звено «яков» ушло на высоту — немцы предпочитали нападать сверху. Вскоре звено покорно сопровождало с флангов строй штурмовиков сверху.
        Тихон в первый раз видел вблизи эти грозные машины — в то время «илы» еще не имели хвостовых стрелков, и это было самое уязвимое место в защите.
        Немцы знали это и пользовались упущением. Тем более что хвостовая часть фюзеляжа и хвостовое оперение были деревянными, и повредить их было легко — в отличие от бронекапсулы, где находились пилот и двигатель.
        На высоте двух тысяч метров пересекли линию фронта.
        Штурмовики стали снижаться.
        Через десять минут полета они увидели большую автоколонну — крытые грузовики, бензовозы, бронетранспортеры, несколько легковых автомобилей. Немцы прикрывали передвижение колонны малокалиберной зенитной артиллерией.
        Только штурмовики начали пикировать, навстречу им ударили «Эрликоны». Немцы закупали эти скорострельные пушки в Швейцарии, как и некоторые другие страны.
        Штурмовики ударили по колонне сначала реактивными снарядами, потом сбросили бомбы. Над колонной стал подниматься дым от горящей техники. А штурмовики продолжали свою работу, обстреливая технику из пушек.
        Зашипела рация:
        — Истребители, вижу «худых», восемь самолетов.
        Отстрелявшись без потерь, штурмовики повернули на восток. И очень вовремя, иначе «якам» пришлось бы туго — они должны были и прикрывать штурмующих, и связывать боем подоспевших «мессеров», расстановка сил и так была не в нашу пользу. Если численность истребителей с обеих сторон была равна, то у немцев было более выгодное положение — преимущество в высоте. Да и зашли они со стороны солнца. Нашим оно слепило глаза и мешало.
        Схватились! В небе мгновенно стало тесно от самолетов, и Тихон старался удержаться за ведущим. Иной раз ему приходилось уворачиваться от проносящихся сверху «яков» или «худых». Со всех сторон неслись трассы, и кто в кого стрелял, понять было совершенно невозможно.
        Только Захар зашел в хвост немцу, как сверху его уже атаковал «мессер».
        Тихон задрал нос самолета и успел дать очередь. Немец шарахнулся в сторону, а по крылу самолета Тихона ударила очередь. Обернувшись, Тихон увидел, что у него на хвосте немец, и тут же ушел с переворотом, а немецкий самолет взорвался — кто-то из наших летчиков подловил его и всадил несколько снарядов. Один угодил в бензобак.
        В кутерьме Тихон едва не потерял Захара, но увидел и пристроился сзади.
        Вот еще один истребитель пошел камнем вниз, длинным факелом за ним тянулся огонь и шлейф черного дыма. Наш или немецкий? Из горящего самолета никто не выпрыгнул…
        Внезапно по рации поступил неожиданный приказ:
        — Я — Первый. Маленькие, уходим…
        Маленькими по рации обычно называли истребители.
        Тихон бросил взгляд на указатель топлива — пора было возвращаться.
        У немцев ситуация, видимо, была похожей, поскольку они не стали преследовать уходящие советские истребители, а подались к себе.
        Тихон посчитал наших — их было пятеро. Пять машин всего, стало быть — три сбито. Для одного боя — большие потери.
        Приземлившись, они направились в штаб полка, и командир передал им благодарность от «горбатых» — они уже вернулись на свой аэродром в полном составе.
        Два дня после этого боя непрерывно лил дождь, и вся авиация сидела на аэродромах. Небо было затянуто хмурыми тучами, промозгло, под сапогами хлюпало. Со взлетной полосы подняться затруднительно, грязь. Но даже если бы и взлететь удалось — облачность нижней своей кромкой находилась на высоте ста метров, сориентироваться на местности было невозможно. Как вернуться и найти аэродром, если нет приводов и оборудования?
        После дождей еще день пришлось выждать, пока земля просохнет.
        Тихон времени зря не терял, буквально наизусть учил карту полетов. В воздухе, в условиях цейтнота, разглядывать планшет некогда, а местность мало того что незнакомая, так еще и линия фронта периодически меняет очертания. То немцы вперед продвинутся на пять — десять километров, то наши. Но в основном шли позиционные бои. У немцев уже не хватало сил, как в сорок первом, наступать по всей линии, от Карелии до Кавказа. Всю мощь — пехоту, танки, авиацию — они бросили в степи, на Сталинград.
        После нескольких дней вынужденного отдыха сопровождали наши фронтовые бомбардировщики Ту-2 на боевые задания. Эта машина на фронте была редкой, поскольку, выпустив небольшую партию самолетов, авиапромышленность выпуск их прекратила. Внешне они очень походили на Пе-2.
        Уже на подходе к аэродрому истребителей они подали сигнал по рации. Взлетать заранее было нельзя, у истребителей меньше дальность полета, и «яшек» они задействовали на пределе.
        На войне интуиция — великое дело. Так и на этот раз Тихону лететь не хотелось. Когда он подходил к стоянке самолета, к ногам как будто груз подвесили, да и на душе было муторно. Вроде и здоров, а гнетет что-то. Однако после взлета настроение улучшилось, да и не до собственных ощущений стало, дело надо делать.
        В этот боевой вылет их пара шла на четырех тысячах метров, со значительным превышением над «бомберами». Еще четыре истребителя сопровождали бомбардировщики попарно, с обеих сторон.
        Периодически встречалась кучевая облачность, и это было плохо: за облаками могли скрываться «мессеры». Но до цели истребители добрались благополучно. Однако, едва Ту-2 начали бомбометание, появились «худые», и много — четыре пары. Наши истребители завязали бой, стараясь не подпустить «мессеры» к бомбардировщикам — надо было выгадать хоть несколько минут, пока «бомберы» сбросят свой смертоносный груз. Облегченные, они будут уходить быстрее, и нашим истребителям можно будет оттягиваться к своей территории.
        Воздушный бой пока шел с переменным успехом, но к немцам подоспела подмога — еще пара «худых». Подобрались они со стороны солнца, откуда их было не видно, навалились сверху и сразу сбили один «як».
        Захар закладывал такие виражи, что Тихон видел белесые струйки воздуха, срывавшиеся с концов крыльев.
        На горизонталях «яки» дрались с «мессерами» на равных, но на вертикалях проигрывали, и немцы этим пользовались. Атакуют наших, а потом сразу уходят вниз на пикировании. В последнюю секунду они выходят из пике, снова, теперь уже в стороне, ползут вверх, а набрав высоту, опять кидаются сверху на «яков». Целая карусель по вертикали! «Якам» тягаться с ними на восходящей и пытаться не стоило, двигатель не вытягивал.
        Тихону нужно было в этой круговерти хотя бы удержаться за ведущим. Вот Захар каким-то чудом извернулся, зашел немцу в хвост и дал очередь из пушки. Дистанция мала, всего очередь в фюзеляж и вогнал.
        Немец задымил и пошел вниз. Посмотреть, упадет он или на аэродром потянет, Тихону не удалось, поскольку уже стреляли по нему самому. И Захар прикрыть не может: его два «худых» в клещи взяли.
        Несмотря на обстрел, Тихон поймал в прицел вражеский истребитель и короткими очередями из пушки разворотил немцу крыло. И в это время удары и разрывы прошлись по его самолету. Мотор сразу заглох, сильно запахло горелым, а потом из-под приборной панели вырвался огненный факел. За истребителем потянулся шлейф черного дыма.
        Тихон сразу надел летные очки и отбросил фонарь кабины. Отстегнул привязные ремни и почувствовал, что самолет начал беспорядочно кувыркаться в воздухе.
        Его выбросило из кабины — даже усилий на то, чтобы выбраться, прилагать не пришлось. Нащупал вытяжное кольцо, но дергать за него не стал. Повисни он сейчас в воздухе на парашюте — и немцы могут расстрелять, не брезговали они такими гадостями.
        Тихона завертело в воздухе, и он раскинул руки и ноги, застабилизировался, стараясь остановить вращение. Однако земля нарастала с бешеной скоростью, пора!
        Он рванул кольцо. Раздался легкий хлопок вытяжного парашютика, потом — сильный толчок, и он закачался на стропах. Поднял голову — купол раскрылся полностью.
        А немного выше и в стороне — клубок истребителей, слышен рев моторов и пушечно-пулеметная стрельба. Вот еще один самолет задымил и полетел вниз… От него отделилась фигурка пилота и камнем полетела к земле.
        Тихон посмотрел вниз. Ой, земля рядом! Сгруппироваться толком он не успел, ударился о землю ногами и упал на бок. Куполом его потащило по земле, но он подтянул стропы, и купол погас. Тихон вскочил, расстегнул замки подвесной системы, скрутил и скомкал шелк парашюта. Сверху белое пятно его было хорошо видно, и немцы обстрелять могли или по рации своих навести.
        Недалеко лес, скорее — роща, поскольку насквозь просматривалась. Тихон затолкал парашют в кусты — так он не бросался в глаза. Надо было срочно уходить отсюда. Были сбиты и наши, и немецкие самолеты, вскорости прибудут немцы из поисковых команд, и чем быстрее он уберется отсюда, тем будет лучше.
        Сначала Тихон хотел двинуться на восток, но потом подумал, что в этом направлении его начнут искать прежде всего. И потому он побежал на запад. Лучше он опишет большой крюк, чем попадет в плен к немцам.
        Рощица закончилась, но Тихон бежал, пока не закололо в правом подреберье. Тогда он упал в небольшую ямку — отдышаться. Местность здесь была ровной, и лучше затихариться.
        И очень вовремя. Послышался треск моторов, и Тихон немного приподнял голову: по грунтовке к рощице неслись четыре мотоцикла с колясками. В каждой коляске сидел пулеметчик, а против пулеметов с пистолетом воевать несерьезно.
        Мотоциклисты промчались, и ветерок донес до Тихона запах бензина. Уф! Хорошо, что он сбежал из рощи, сейчас бы влип.
        Тихон полежал еще с четверть часа, а потом снова кинулся бежать. Километрах в двух был виден настоящий лес, там можно было укрыться до ночи, а потом уже решать, как выбираться к своим.
        С одним передыхом он добрался до леса и без сил, мокрый от пота, повалился на пожелтевшую хвою, толстым ковром укрывшую землю. И почти сразу услышал тихий, но жесткий приказ:
        — Хальт!
        — Свой я!
        Тихон сразу сообразил, что немец, будь это он, крикнул бы громко, привлекая внимание камрадов.
        — Поднимись медленно, и чтобы я руки видел!
        Неизвестный подошел сзади, расстегнул кобуру и вытащил пистолет из кобуры Тихона.
        — Можешь повернуться. Ты кто?
        — Летчик я.
        Перед Тихоном стоял молодой парень, его сверстник, в гражданской одежде, с немецким автоматом в руках и в немецких же сапогах. Для мирного жителя оккупированной территории сочетание странное.
        Неизвестный сунул пистолет Тихона в карман.
        — Документы есть?
        — В нагрудном кармане слева.
        Противное чувство, когда тебя обыскивают.
        Чужак достал из кармана удостоверение личности Тихона, раскрыл его и прочитал.
        — Точно, не врешь. А как ты здесь оказался?
        — Сам с двух раз догадаешься?
        — Не дурак,  — обиделся незнакомец.  — Сбили?
        — Угадал. Неужели воздушный бой не видел?
        — Бой не видел — из леса не больно-то вверх посмотришь. А вот парашютистов видел — аж двоих! Один ты, а второй?
        — Это и немец может быть… Там кутерьма была, не один самолет сбили. К той роще немецкие мотоциклисты поехали.
        — Я видел. Ладно, топай впереди, там разберемся. Только не дергайся, враз порешу.
        Тихон пошел вперед. Неудачно получилось. Не успел приземлиться, как этот, с автоматом. Кто такой? Партизан или полицай, прихлебатель немецкий? Вроде бы повязки со свастикой на рукаве нет, как в кино показывали, и на голове — ни пилотки, ни фуражки. А на них хоть бы звезда была или свастика… Сбежать уже не получится, пуля всяко быстрее будет.
        Через четверть часа хода по чащобе их окликнули:
        — Степан, ты?
        — Я! Летчика задержал, вроде наш.
        — Веди к командиру.
        Говоривший отступил за дерево, а Тихон с конвоиром проследовали дальше.
        На небольшой поляне находился походный бивуак. Рюкзаки сложены, несколько человеке сидят, рация попискивает. От нее антенна в виде провода на дерево заброшена.
        При появлении Тихона люди, сидящие на поляне, схватились за оружие.
        — Спокойно!  — Степан поднял руку.  — Товарищ командир, я задержал человека. По документам — пилот шестого авиаполка.
        — Дай посмотрю.
        Командиру было лет тридцать. Лицо без особых примет, волевое. Он просмотрел документы и поднял глаза на Тихона:
        — Шестой авиакорпус в Москве и ближнем Подмосковье базируется. Как попал сюда?
        — Бомбардировщики прикрывал. Они свою работу сделали и, наверное, уже на своем аэродроме сели. А на нас «мессеры» навалились. Мы сбивали, нас сбивали… Я выбросился с парашютом, меня вот этот задержал.
        — Понятно. Степан, подтверждаешь?
        — Он от рощи, что на востоке от нашего леса, сюда бежал, прямо на меня вышел.
        — Да? Любопытно… Ты зачем на запад бежал? Фронт в другой стороне.
        — Немцы, что на мотоциклах проехали, тоже думают, что в другой стороне меня искать нужно.
        — А почему ты думаешь, что они тебя искали?
        — Не меня, так своих сбитых… Думаю, я не один из нашей эскадрильи здесь оказался. Я у рощи на парашюте спустился, немцы туда ехали. Обратно не проезжали, значит, восточнее ищут.
        — Логично. Степан, пригляди за ним.
        Командир подошел к радисту, и слышно было, как он заработал на ключе. Только Тихон все равно «морзянки» не знал, а и знал бы, все равно не понял: шла шифровка цифрами, и для прочтения нужен был ключ.
        Рация замолчала.
        — Все, подъем, уходим!  — приказал командир.
        — Летчика связать?
        — Нет, приглядывай.
        Тихон обиделся — связать, видите ли, его хотели… На партизан, как он себе их представлял, эти люди что-то не похожи. Дисциплина жесткая, анархией и не пахнет, да и выправка и выучка армейские. Разведгруппа? Далеко от передовой. Тогда кто? Вопросов много, ответов нет, да и объяснять никто и ничего ему не будет.
        Группа была невелика — восемь человек. Шли быстро, на запад. Похоже, тренированные… Тихон уже через час такого быстрого хода, периодически переходящего в бег, уже устал. А эти прут, как железные, значит, навык есть… А тут еще Степан, шедший сзади, подгонял:
        — Шире шаг! И смотри, куда наступаешь, шумишь, как кабан.
        Летчики ходить на большие расстояния не приучены, и когда прозвучал приказ «привал», Тихон просто рухнул на траву. Сколько же они за час преодолели? Километров десять, не меньше. На Тихоне из груза — одна пустая кобура, а на разведчиках — по тяжелому рюкзаку, но усталости особой не видно.
        Командир развернул карту и определился, хотя как в лесу местонахождение устанавливать?
        — Группа, подъем! Василий, в головной дозор!
        — Есть!
        И снова марш-бросок на десяток километров.
        Когда солнце стало уже садиться, они остановились на ночевку. Из рюкзаков достали сухой паек. Тихону тоже еду протянули — несколько сухарей и кусок сала.
        — Ешь, летун…
        Уговаривать не пришлось. Он быстро съел все, и Степан, заметив это, протянул ему фляжку:
        — Глотни, только немного, а то завтра потом изойдешь, и сил не будет.
        Пить, однако, хотелось сильно, и Тихон заставил себя оторваться от фляжки только после третьего глотка. Но раз Степан сказал, стало быть, он знает.
        Командир назначил часового, и группа улеглась спать.
        Тихон долго вертелся на сухой хвое под елью. Слишком много событий произошло сегодня — полет, прыжок с парашютом, неизвестная группа, взявшая его в плен… И вроде русские, а его под конвоем держат, не доверяют. Интересно, вернулся ли Захар на аэродром или тоже сбит был?
        Не знал Тихон, что его ведущего тоже сбили в этом же бою. Несколько снарядов попало в кабину его «яка», Захар был тяжело ранен, потерял сознание, не смог выбраться из самолета и вместе с ним рухнул на землю. А дальше — взрыв и пожар… Из их эскадрильи только половина вернулась на аэродром, да и то их самолеты были с многочисленными пробоинами.
        Незаметно он уснул: труден был день, и усталость взяла свое. А проснулся, когда солнце уже стояло высоко над горизонтом.
        В походном лагере стояла тишина, и он осмотрелся по сторонам. Чудно: людей не видно, а рюкзаки здесь, в кучу сложены.
        — Эй!  — негромко подал Тихон голос.
        — Чего шумишь? Не у тетки в гостях.
        Из-за деревьев вынырнул Степан.
        — А где все?
        — Тебе об этом знать не положено.
        — А вдруг немцы с облавой объявятся?  — Без оружия Тихон чувствовал себя неуютно.
        — Сеанса радиосвязи не было, на запрос командира ответа нет. И потому, что ты за птица, мы не знаем.
        — У меня же удостоверение было, его командир видел!
        — Немцы такие пачками печатают, так что не факт…
        Тихон поразился и удивился. Неужели кто-то мог подумать, что немцы могли разыграть такую комбинацию — сбить истребитель и сбросить его с парашютом на свою территорию? Понятно, командиру группы он незнаком и доверия пока не вызывает, но и немецкого агента в нем подозревать — смешно.
        Степан предложил ему два ржаных сухаря.
        — Больше ничего предложить не могу, на тебя никто не рассчитывал.
        — Да я понимаю…
        — А правду говорят, что летчиков белым хлебом кормят?
        — Когда удается — правда. От черного живот пучит.
        — Экие мы нежные, живот у нас пучит!
        — Особенности летной службы,  — пожал плечами Тихон.  — На высоте четыре-пять километров кишечник порвать может.
        — Да ну? Не знал…
        — На большой высоте давление воздуха маленькое и температуры низкие. Вот сейчас сколько градусов?
        — Ну, сколько… двадцать будет.
        — Двадцать тепла,  — подчеркнул Тихон.  — А на пяти километрах высоты тоже будет двадцать, но уже мороза, в сапогах ноги мерзнут. Да еще перегрузки при маневрах иной раз такие, что в глазах темнеет, приборной панели не вижу.
        — Надо же! А я думал — летчиком быть легко, просто держись за ручку! Рюкзаки не таскать, по двадцать-тридцать километров в день не бегать… Опять же — форма красивая, девушки так и липнут.
        — Ко мне что-то ни одна не прилипла. И гибнет наш брат часто, раненых летчиков почти не бывает. Или живой на аэродром вернулся, или сгорел вместе с машиной. Правда, есть еще вариант — вот как со мной. В плен угодить, если с парашютом угораздило на оккупированной территории приземлиться.
        — Похоже, везде не сладко.
        Они надолго замолчали, каждый думал о своем. Тихона волновало, как группа выбираться к своим будет, Степан же волновался — удастся ли выполнить задание. Первая группа на радиосвязь не вышла и пропала, наверное, на немцев нарвались. У них тылы гехаймфельдполиция охраняет, это вроде наших войск по охране тыла. И собаки у них есть, и егеря, способные читать следы на земле, и оторваться от таких очень сложно.
        Степан о задании в общих чертах знал, но кому-то надо было стеречь пленника. По документам — наш пилот, просто попал в тяжелую ситуацию. Как своего бросить? Тем более летчика, а в армии «сталинских соколов» уважали. Не пехотинец, как писали в красноармейских книжках — годен к строевой службе, не обучен.
        За разговорами прошел день. Вспоминали, кто где жил, как встретили войну, и Тихону пришлось контролировать каждое слово. Не приведи бог выскочит словечко из современного лексикона, или случайно Ленинград Санкт-Петербургом назовет. А вот о воздушных боях вспоминал много и с эмоциями.
        К вечеру Степан тревожиться стал, с беспокойством на часы поглядывал.
        — Запаздывают парни?  — заметил его настроение Тихон.
        — Сеанс связи пропустить могут. Но ничего, есть резервные часы выхода. А задерживаются, значит — причина есть. В чужом тылу по плану не всегда идет.
        И почти сразу:
        — Ты азбуку Морзе знаешь?
        — Нет, я не радист.
        — Так на самолетах рации стоят.
        — Исключительно голосовая связь. Да и рации не на всех самолетах.
        — Да? А самолеты тебе сбивать приходилось?
        — А как же!
        Наступила ночь. Тихону что? Он в группу не входил, и потому забот — никаких. Он завалился спать. А Степан на часах, на охране.
        Однако ни ночью, ни днем группа не вернулась. Степан старался не показывать беспокойства, но Тихон видел: волнуется. Неразговорчив Степан был сегодня, запасные магазины к автомату проверил.
        Группа отсутствовала уже больше суток. День тянулся, как резиновый.
        И снова группа не вернулась в лагерь.
        Уже поздно вечером Тихон предложил:
        — Ложись спать, я на часах побуду.
        — Ты не из группы. И вдруг меня, сонного, камнем по башке трахнешь?
        — Типун тебе на язык! Я что, похож на предателя? Обидел ты меня! К своим вернемся — морду тебе набью,  — и Тихон выматерился. Бранными словами бросаться он не любил, но сейчас Степан обидел его недоверием. У разведчиков оно в крови?
        — Ладно, ладно… Если обидел — прости. Ты обстоятельства должен учитывать. Мы во вражеском тылу, ты с неба упал, и кто таков — по-настоящему нам неизвестно.
        Ну, не хочет — не надо. Тихон улегся на прежнее место, на хвою. Под утро в лесу прохладно, а под елкой сухо, тепло и уютно.
        В полночь он встал по нужде и увидел, что Степан лежал неподвижно и тихо похрапывал. Не выдержал, уснул. Две ночи кряду не спать — не всякий выдержит.
        Тихон устроился рядом. Улегся на спину, заложив руки за голову, и, может быть, впервые за это время увидел небо — оно было ясное и звездное. И в лесу своя жизнь чередом шла: то ежик недалеко с фырканьем пробежит, а то и глаза зеленые в темноте мелькнут, что за зверь — непонятно. Война распугала лесное зверье, даже птиц меньше стало.
        Тихон позевывал. Не должны немцы ночью в лес сунуться, в это время суток они в населенных пунктах сидят. Лес — не их стихия. С танками и авиацией в него не сунешься, а без боевой техники и ее мощной огневой поддержки они воевать не привыкли.
        К утру, часам к четырем, у него у самого глаза слипаться стали. Отгоняя сон, Тихон тряхнул головой. О! Мерещится ему это или на самом деле тени между деревьями мелькают? Толкнув Степана в бок, он прошептал ему в ухо:
        — Чужие в лесу…
        Подняв голову, Степан потер лицо ладонями:
        — Сморило.
        Тени между тем становились все ближе — как привидения. И ни звука с их стороны не доносилось — ни шелеста веток, ни хруста под ногами.
        — Наши,  — выдохнул Степан и крякнул уткой два раза.
        Тихон едва не рассмеялся — какая утка в лесу? Но в ответ послышалось три кряка.
        — Ну вот, я же говорил…  — сразу же успокоился Степан и поднялся во весь рост.
        Когда бойцы группы подошли совсем близко, Тихон даже дернулся от невольного испуга — на первых трех бойцах была настоящая немецкая форма. Все как положено — мундир, стальной шлем, сапоги, оружие. Остальные были в цивильной одежде, только на левом рукаве — повязки с надписью «полиция». Жутковато все это выглядело, хотя Тихон уже понял — маскарад.
        Однако вместе с группой оказался незнакомец — высокий, белокурый, стройный и с выправкой, какая дается только годами службы. И форма на нем была не серая, а черная. В руках — портфель. Настоящий фашист, каким его Тихон себе и представлял.
        Видимо, разведчики проголодались и потому сразу направились к рюкзакам — за сухари схватились.
        Командир приказал развернуть рацию и, пока ламповая рация прогревалась, набросал в блокноте текст и протянул радисту для шифрования.
        — Есть связь!  — кивнул радист.  — Передаю,  — и застучал ключом. Потом он записывал ответ.
        — Все, собираемся. Если немцы засечь успели, облаву пустят.
        Командир подошел к Тихону:
        — Ответ пришел на наш запрос. Есть такой летчик, с боевого вылета не вернулся,  — и протянул Тихону его удостоверение личности.
        Тихон положил его в карман, застегнул пуговицу и, в свою очередь, протянул руку командиру:
        — Оружие личное верните.
        Командир немного поколебался:
        — Степан, верни летчику пистолет.
        И — снова утомительный марш-бросок на десяток километров, на этот раз — к югу от бывшей стоянки. Небольшой передых — и очередной бросок, на этот раз — километров на тридцать. У Тихона с непривычки уже гудели ноги, а парни перли, как лоси. На последнем участке перехода они пробирались уже по оврагу и вышли к опушке леса.
        — Отдыхаем,  — приказал командир.
        Парни сбросили рюкзаки и повалились на землю. Командир группы не знал, что после сеанса радиосвязи, когда немцы засекли точное место выхода «чужой» рации, в лес была послана команда егерей. В эти команды набирали из бывших охотников, людей, умеющих читать следы на земле и преследовать свою жертву.
        Егерей было всего три, но им было придано два взвода фельдполицаев. Ввиду глухого леса и отдаленности от дорог места выхода рации егеря добрались к нему с большим опозданием — в несколько часов. Пока обнаружили место лагеря, пока двинулись по следу, отставание во времени увеличилось.
        Но немцы имели и преимущество. Они действовали на своей территории и могли получить в любой момент поддержку любых подразделений, расквартированных неподалеку.
        Егеря ни разу не потеряли след. Судя по тому, что русская группа шла быстро и почти без привалов, они поняли, что имеют дело с опытными профессионалами, а не партизанами, как изначально предполагали.
        Командир разведгруппы, дав подчиненным возможность отдохнуть и подкрепиться остатками продовольствия, распорядился собирать хворост, и Тихон сразу понял зачем. Костры должны были вспыхнуть не для приготовления пищи, а для встречи самолета. Если бы разведгруппа взяла в плен немца, он был бы связан и обезоружен. А у долговязого пистолет в кобуре, и говорит он по-русски чисто, как носитель языка. Наверняка в его портфеле важные документы. Об одном только он беспокоился: если прилетит У-2, то заберут немца с его портфелем, и тогда ему, Тихону, предстоит остаться с группой. А если повезет и прилетит лицензионный «Дуглас», то вывезут всю группу.
        Как только начало смеркаться, разведчики разложили хворост по пучкам, и группа замерла в ожидании назначенного времени. Только командир знал, во сколько должен прилететь самолет, и он то и дело поглядывал на часы.
        Место было выбрано удобное. Ровное поле, населенных пунктов, где могут быть немецкие гарнизоны, поблизости не было. Даже ближайшая грунтовка в семи километрах, и немцы не смогут перебросить подразделения на грузовиках.
        Командир группы был опытным разведчиком и не раз забрасывался командованием в немецкий тыл. Он выбирался оттуда и через линию фронта, и вывозился самолетом, но все время ему везло — его разведгруппа почти не несла потерь. Однако ни разу до этого он не сталкивался с егерями. Эти группы были созданы уже после начала войны, когда регулярные немецкие войска столкнулись с активным партизанским движением на оккупированных территориях СССР.
        — Слушать всем!  — приказал командир.  — Васильев, ты отвечаешь за дальнюю группу костров. Как только мы запалим здесь, ты зажигаешь свои. При посадке самолета бегом сюда.
        — Есть!
        Наступила тишина — бойцы слушали, не рокочут ли в воздухе моторы. В темноте, да над оккупированной территорией, где светомаскировка, летчику немудрено немного промахнуться, взять в сторону. На этот случай и нужны костры. Сложены они особым порядком, чтобы накладки случайно не вышло — в каждом конце луга по три костра треугольником. Условный знак менялся для каждой группы.
        Егеря, преследовавшие наших разведчиков, в ночной темени потеряли след. Фонари были, однако использовать их они опасались: в темноте огонь спички или зажигалки на триста метров виден, а фонарь — еще дальше. Если преследуемые увидят, могут открыть огонь.
        Егеря были уверены в успехе. Русской группе некуда деваться, и направление движения ее не на восток, к линии фронта, а параллельно ей, на юг. Стало быть, имеют какое-то задание. Переночуют, отдохнут, а завтра настигнут. Для егерей такое преследование по следу, облава и поимка, а то и уничтожение противника — не впервой.
        Старший группы, Рихард Кениг, был спокоен. Азарт ощущал, когда по следу шел,  — кто кого перехитрит, переиграет. Командира русской группы он не уважал как достойного противника — слишком прямолинейно тот вел свою группу. Махоркой следы не посыпал — собак со следа сбить, по ручью свою группу не вел, дабы следов не оставить, даже ловушек в виде растяжек или противопехотных мин не устраивал. В общем — простак. Таких преследовать неинтересно. Знал бы старший группы, что русские разведчики расположились всего в трех километрах от них, не отдыхал бы так спокойно.
        Егеря и фельдполицаи не спеша поужинали — у каждого ранец с провизией и запасом боеприпасов за спиной. Один из егерей был со снайперской винтовкой, второй с карабином — пистолетов и пулеметов егеря не признавали. Если уж выследил цель, должен быть один точный выстрел. А МР 38/40 только для ближнего, окопного, боя хорош — пожиратель патронов.
        Фельдполицаи, в отличие от егерей, имели оружие автоматическое. Пулеметный расчет из двух человек при МГ-34, у остальных — автоматы. Дело егерей — вывести фельдполицаев на русскую группу, а воевать — это уже их дело. Егеря в вермахте вообще считали себя особой кастой, избранными. Нажимать на курок каждый дурак сможет, а вот по следу идти городской житель не сумеет, для этого навык нужен, наставник опытный.
        Он улегся на хвою, подложив под голову ранец. Завтра он спокойно выведет фельдполицаев на русских. Рядом они, следы от каблуков совсем свежие, обветриться не успели. От него не скроешься, он британские группы обнаруживал, хотя они на всякие хитрости пускались, русским не чета.
        Он уже придремывать стал: хоть и тренирован, а побегать сегодня много пришлось. Но и русские прошли столько же, устали, они тоже не железные.
        И вдруг он услышал звук — охотничья еще привычка. Сам спит, но все, что происходит вокруг, контролирует. Насторожился, сел.
        Звук был негромкий, шел сверху и постепенно приближался. Доннер веттер! Да это же самолет! Как же он сразу не догадался, почему русские по прямой идут? Место у них обозначено было, встреча. Сейчас сядет железная птичка, и прямо из-под его носа группа русских ускользнет. Не бывать такому!
        — Подъем! Вещи оставить здесь. Приготовить оружие! За мной бегом — марш!
        Фельдполицаи ничего не могли понять. После долгой пробежки они вымотались, только что перекусили и спать улеглись… А тут команда абсолютно дикая. Кого ночью преследовать, когда следов не видно?
        Егеря рванули за старшим группы первыми. За ними, растянутой цепью,  — фельдполицаи, все-таки порядок и воинская дисциплина была у них на высоте. Приказ надо выполнить любой ценой! Топали сильно, слышно было их за сотню метров, но, обычно осторожный, Рихард замечаний не делал, только покрикивал.
        — Форвертс! Шнеллер!
        Судя по звуку двигателя, самолет стал снижаться.
        Рихард изучал карту. Для посадки самолета в ближайшей округе есть единственное подходящее место — луг. И до него — двадцать минут, если бегом. Ну, может, полчаса, учитывая, что темно, видно плохо, а путь неровный — ямки, кочки, промытые дождями целые канавы.
        Его уверенность укрепилась, когда далеко впереди он увидел вспыхнувшие огни. Посадочные костры!
        Егеря держались недалеко от него, а вот фельдполицаи стали отставать. Они спотыкались, падали, вставали и снова спотыкались, негромко матерясь сквозь зубы. Чертовы обжоры! Ну ничего, пусть жирок порастрясут.
        Самолет, пока невидимый в ночном небе, описывал спираль, снижаясь. От дальних костров бежал к командиру Васильев и еще один боец. Когда самолет сядет, времени будет мало. На посадку — несколько минут, и взлет. Пилоты двигатели не глушат, едва последний из группы заскочит, тут же на взлет идут. Есть опасность, что немцы посадку самолета засекут и мотоциклистов вышлют. На земле самолет беззащитен — неподвижная мишень. Но стоит взлететь и набрать высоту, можно расслабиться.
        Самолет между тем уже низко прошел по прямой между кострами. В это время один из пилотов засекает время по секундомеру — хватит ли длины площадки для взлета?
        Сели, развернулись, притерли самолет у костров. Моторы работали вхолостую, и механик уже дверь по правому борту открыл. Заорал, перекрикивая шум моторов:
        — Москва!
        — Мушка,  — назвал командир отзыв на пароль.
        Помедли он, и механик даст отмашку, самолет начнет разбег. Были случаи, когда немцы захватывали партизан или перехватывали радиограммы и устраивали ловушки в виде ложных посадочных костров. Самолет садился, а его обстреливали из бронемашин.
        Командир махнул рукой:
        — Быстро на посадку! Не трамвай, второй не придет.
        Бойцы закидывали рюкзаки и по откинутой механиком лестнице лихо взбирались в грузовую кабину. Третьим забрался «немец» с портфелем.
        Следом за ним втолкнули Тихона — за ним оставалось еще несколько человек.
        В это время на опушку, в километре от них, выбежали егеря. За ними смогли выдержать ночной марш только трое из фельдполицаев.
        Старший из егерей видел, что самолет стоит у костров, и вскинул бинокль. В неверном свете костра было заметно, что русские заканчивают погрузку. Рихард самолет опознал: у русских он назывался ПС-84, транспортник. Ни бронезащиты, ни вооружения он не имел. Добротный и надежный «Дуглас», вмещавший до двадцати восьми пассажиров.
        Если бежать, то явно не успеть. Да и задачи такой — взять группу русских разведчиков в плен — перед ним никто не ставил. Уничтожить группу — так приказал ему по телефону оберст Панвитц.
        — Занять позицию для стрельбы лежа!  — приказал Рихард.
        Двое егерей и три фельдполицая рухнули на землю — для начала нужно было перевести дыхание. После бега сердце колотилось, руки тряслись — точно не попадешь. А фельдполицаи с их автоматами вообще сейчас были бесполезны. Из МР 38/40 за двести метров в цель не попадешь, не то что за километр.
        Рихард надеялся на ночную стрельбу егерей. Удастся пилотов поразить, значит, удача: и самолет, и разведгруппа в его руках окажутся. А промахнутся — неудачу фельдполицаи на него, Рихарда, спихнут. Тогда фронт, тогда передовая, где долго не живут. А на передовую Рихард не хотел.
        — Гюнтер, Отто, не торопясь — по кабине пилотов… Промахнетесь — чертова птичка взлетит, а с нею — и ваша удача. Тогда на передовую отправят. Потому от каждого — один точный выстрел, и я гарантирую вам по Железному кресту. Стрельба по готовности!
        Сам же стоял, вскинув бинокль к глазам, и ему было видно, как молотят винты самолета. Стрелять по двигателям было бесполезно, пуля уже по пути потеряет значительную часть пробивной силы. Но пробить тонкий и легкий алюминий обшивки и тела пилотов за нею вполне сможет. Или стекло — оно же не броневое.
        Первый выстрел хлопнул неожиданно, следом второй… Попали или нет? С самолетом пока ничего не происходило.
        Рихард видел, как сел последний русский, как за ним захлопнулась дверь. Но самолет стоял, не начиная разбега, хотя уже должен был начать взлет. Неужели удача?
        — К самолету — бегом!  — и сам первым сорвался с места.
        Нет, что ни говори, а винтовка — это вещь, не то что эти автоматы. Хотя он сам носил в кобуре на поясе «Люггер-08», согласно званию обер-фельдфебеля.
        В самолете механик закрыл дверь и, спотыкаясь о рюкзаки разведчиков, побежал к кабине пилотов — сообщить, что погрузка завершена, можно взлетать. Но через секунду он выскочил из пилотской кабины в шоке от увиденного.
        Командир разведгруппы, несмотря на скудный свет синей лампы в грузовом отсеке, сразу понял — что-то случилось. Подобравшись к механику, он потряс его за плечо:
        — Что?
        Однако механик не мог сказать ни слова, а только мычал что-то нечленораздельное и показывал пальцем за плечо.
        Командир заглянул в пилотскую кабину. Лампочки на приборной доске горели тускло, но глаза к темноте уже привыкли, и он сразу разглядел, что у командира самолета пулевое ранение в голову. У второго пилота раны не было видно, но по тому, как безжизненно он закинул назад голову… Как же так? Они же только что сели? И выстрелов он не слышал… Впрочем, за шумом моторов и пушечного выстрела не услышать.
        Решение пришло сразу:
        — Сопли подбери, не баба! Вытаскиваем обоих в грузовой отсек.
        Когда они вытащили первое мертвое тело, разведчики поняли — что-то пошло не так. Однако командир уже приказал:
        — Передать по цепочке — летчика сюда!
        Тихону приказ передали — он сидел на жесткой скамье, шедшей вдоль борта, почти в хвосте самолета. Пробравшись к кабине, он недоуменно уставился на мертвых летчиков — кто их убил? Неужели командир разведчиков?!
        Однако командир схватил его окровавленными руками за ворот:
        — Садись на место пилота, взлетай! Иначе всем крышка!
        — Я истребитель и на таких не летал!
        — Значит, полетишь! Я приказываю! Обстреливают нас, времени нет!  — и толкнул Тихона к кабине пилотов.
        Тихон плюхнулся в кресло. Так, моторы работают.
        Механик протиснулся в кабину, отойдя от шока.
        — Где РУД? Фары включай!
        Механик щелкнул тумблером, вспыхнули фары.
        — Давай газ полный, обоим моторам!
        Механик двинул сектор газа вперед. Взревели моторы, самолет медленно сдвинулся с места и начал разгоняться.
        Тихон вцепился в штурвал. Непривычно, на истребителе ручка. Выдерживал курс на костры. Черт, какая здесь скорость отрыва от земли?
        Скорость нарастала, от шасси приходили все более частые удары. Потом толчки прекратились, самолет оказался в воздухе.
        — Погаси фары, убери шасси!  — скомандовал Тихон.
        Командир разведгруппы стоял в дверном проеме кабины и, когда самолет взлетел, кивнул:
        — Ну вот, а говорил — не умею. Припрет, так и медведь на велосипеде ездить научится!  — И вернулся в грузовой отсек.
        Тихон же сидел весь мокрый от пота — машина была ему абсолютно незнакома. Хорошо, механик помог, он технику знает. Попробуй найди в темноте кран уборки шасси! А с выпущенными колесами лететь — большое аэродинамическое сопротивление, скорость падает, а расход топлива увеличивается.
        Вспомнив о бензине, Тихон посмотрел на указатель его уровня в баках: баки были наполовину полны, до Москвы долететь хватит. Температура масла в двигателях была нормальной, температура головок цилиндров — тоже. Скорость… А какая скорость у ПС-84? На скоростемере — двести пятьдесят, по меркам истребителя — смешная.
        Тихон повернулся к механику:
        — Какая крейсерская скорость у твоего аэроплана?
        — Двести девяносто.
        Голос механика был сдавленным, на щеках блестели слезы.
        — Я с Михалычем — это командир — с сорокового года летаю. Машину эту в Ташкенте с завода получали. Сколько раз на задания вместе летали, да на какие! А тут — наповал!
        Тихон механика понимал, самому приходилось терять боевых товарищей. Но обычно у летчиков могил не было, не хоронили их за редким исключением. Ну вот вылетел на боевое задание — и не вернулся. А как погиб, где сгорел с боевой машиной — никто не знает.
        — Тебя как звать-то?  — спросил Тихон механика.
        — Все Степанычем звали, и ты зови.
        — Меня — Тихон.
        Но тут же поправился:
        — Младший сержант Федоров, истребительный полк ПВО, шестой авиакорпус.
        — То-то я смотрю, повадки у тебя не транспортника, резковато педалями и штурвалом работаешь.
        Понемногу Тихон обвыкся в кабине, хотя и непривычно было. Кабина большая, с истребителем самолет не сравнишь. И привычного диска винта перед собой нет, вместо ручки — штурвал. Да много чего еще… И сам самолет в три раза, как не больше, тяжелее «яка». Управление легкое, пилотируется самолет послушно, но после истребителя уж очень… лениво. Это как с горячего скакуна на ишака пересесть. На «яке» отклонил ручку — и истребитель мгновенно маневр выполняет. А на ПС-84 еще подождать надо. Штурвал отклонил, и только через несколько секунд реакция следует. Не по характеру Тихона такой самолет. Впрочем, это дело привычки.
        Тихон поднял самолет на три с половиной тысячи метров. Лучше бы повыше, зенитная артиллерия не достанет, в случае, если засекут. Но фюзеляж негерметичен, кислородных масок нет, и, заберись он на пять километров, люди сознание могут потерять из-за кислородного голодания. Некоторое напряжение вызывало отсутствие парашюта. Выходит, судьба экипажа и самолета неразделима. Получит самолет серьезные повреждения от «худого» — сгорит в воздухе вместе с экипажем, шансов спасения у пилотов нет. Все же смелые люди на транспортниках летают.
        И еще беспокойство занозой в мозгу сидело. Взлететь с неподготовленной полосы — полдела, самый сложный элемент в пилотировании — посадка. Можно пролететь отлично, а во время приземления так самолет о полосу приложить, что и костей не соберешь. По этому поводу в авиации даже присказка была: «Прилетели — мягко сели, высылайте запчастя, фюзеляж и плоскостя». Как бы вот так же не вышло. Машина тяжелая, на команды реагирует с запозданием, ошибку исправить можно и не успеть.
        — Степаныч, вы с какого аэродрома взлетели?
        — Знамо — с Быково, недалече от Москвы.
        Тихон там никогда не был, полосы не знал, как и подходов к аэродрому.
        — Посадочная скорость какая?
        — Сто тридцать — сто сорок.
        — Хм…  — Тихон посмотрел по сторонам и, обнаружив справа от пилотского кресла планшет с картой, уложил его себе на колени. Маршрут был проложен красным карандашом, и явно аккуратист рисовал, с указанием поворотных точек курс проложен. Очень толково!
        Тихон сразу посмотрел на компас и педалями направление полета скорректировал. По местности внизу не сориентируешься, темень сплошная, ни одного характерного репера.
        Еще через полчаса полета внизу показались огоньки.
        Механик посмотрел в окно:
        — Линию фронта пересекли. Немцы всегда осветительные ракеты пускают, по ним и определяемся.
        Ага, они уже над своей территорией… На душе Тихона стало спокойнее. Конечно, если рассветет, можно и над своей землей на «худых» нарваться, но шансов все же меньше. Да и надежда теплилась в душе — свои помогут.
        Тихон стал понемногу снижаться. Аэростатные заграждения на карте отмечены, как и их высоты, но они в стороне от курса остались. Попадись такая летная карта в руки немцам — сущая находка, сюрприз.
        На востоке стало сереть, потом появился краешек солнца — багровый.
        — Плохая погода будет,  — заметил Степаныч.  — Видишь — солнце красное? Или дождь случится, или сильный ветер.
        Но пока погода благоприятствовала. В кабину зашел командир разведгруппы:
        — Ну, как тут у вас дела? Все в порядке?
        — Как бы свои не обстреляли. Снижаемся помаленьку.
        На земле еще темно, а самолет в воздухе уже видно. Хоть он и покрашен зеленой маскировочной краской, а от стекол, алюминия, от винтов солнечные лучи отражаются, и с земли он виден сверкающим крестиком.
        Степаныч, услышав эти слова, успокоил Тихона:
        — Я сигнал из ракетницы дам — «я свой». По-моему, пора уже курс и высоту менять, подходим.
        Сигнал подавать не пришлось — по ним не стреляли. С земли в бинокль характерный силуэт «Дугласа» с немецкими бомбардировщиками не спутаешь, да и звук моторов совсем другой.
        Тихон снизился до полутора тысяч метров и высматривал посадочную полосу. Тут главное — увидеть, и можно снижаться, выписывая «коробочку». Раньше, когда их полк в Москве стоял, на северной окраине города, он местность и подходы к аэродрому визуально знал. А в Быково не садился никогда, местность внизу была ему незнакома.
        Тысяча метров высоты, восемьсот… Где аэродром? На лбу Тихона выступила испарина, мышцы были напряжены.
        Очень вовремя подсобил механик:
        — Возьми немного левее. Видишь трубу заводскую? На нее курс держи. После трубы снижение.
        А на высотомере уже четыреста метров, и альтиметр цифры в секунду несколько раз меняет.
        Тихон аккуратно работал штурвалом. Высота уже небольшая, как и скорость — сто восемьдесят всего.
        — Есть полоса!  — закричал механик.
        Но ее уже и Тихон увидел. Рядом с КДП «колбаса» на ветру полощется.
        — Обороты убери,  — приказал механику Тихон.
        Степаныч привычно потянул рычаг на себя. На тахометре обоих двигателей — по тысяче оборотов в минуту. Полоса пустая, и посадочное «Т» есть. И вдруг с КДП красная ракета, запрещающая посадку, взлетела. Что за черт?!
        — Степаныч, полный газ! Уходим на второй круг!
        Взревели моторы, и Тихон плавно потянул на себя штурвал. Самолет стал набирать высоту и скорость. Тихон начал ходить вокруг аэродрома «коробочкой». Что делать? Искать другой аэродром и садиться на него или ждать?
        В этот момент показался быстро снижающийся самолет, тоже ПС-84 с одним неработающим двигателем. С ходу он плюхнулся на полосу. Так вот почему Тихону запретили посадку — для аварийного самолета полосу готовили.
        Приземлившись, ПС-84 не зарулил на стоянку, а остался стоять на полосе. К нему подогнали грузовик и отбуксировали на стоянку.
        Тихон решил садиться. Он подобрал газ мотором — полоса впереди.
        — Шасси!
        Один легкий толчок, следом за ним — второй… На приборной панели загорелись две зеленые лампочки.
        — Шасси выпущено!  — доложил механик.
        Тихон притерся колесами к полосе ювелирно, как будто всю свою жизнь на «Дугласе» летал. Правду говорят — новичкам везет.
        Механик сразу моторы на холостой ход перевел.
        Тихон тормозить принялся, механик рукой показал:
        — Наша стоянка седьмая, заруливай.
        Ну да, хорошо сказать. Машина большая, неповоротливая, а Тихон габаритов ее еще не чувствует, не присиделся. К каждому самолету привыкнуть надо. Вспотел, голова как на шарнире — влево-вправо, не заденет ли чего крыльями. Но в стоянку вписался.
        — Степаныч, глуши.
        Моторы один за другим стихли. Несколько мгновений стояла оглушительная тишина, потом в грузовом отсеке загомонили, и в кабину заглянул командир разведгруппы:
        — Ну, молодца! Говорил — истребитель, а сел, так я не заметил, как на пассажирском… Летал я до войны Москва — Сочи.
        Механик побежал открывать двери и скидывать лестницу.
        К самолету неспешной походкой подошел техник. Тихон со своего места видел, как он со Степанычем стал оживленно разговаривать, а потом побежал к штабу.
        А к самолету уже крытый брезентом грузовик подъезжает — за разведгруппой. Парни выстроились цепочкой и за пару минут перекидали в кузов свои рюкзаки и забрались в него сами.
        Тихон же как прилип к пилотскому сиденью. Посадка на «ПС-84» на незнакомом аэродроме выжала из него все соки, и сил подняться не было. Расскажи кому, что меньше чем за год он от дельтаплана, пусть и с мотором, до «Дугласа» поднялся — не поверят. Это не имея летной школы за плечами! Нонсенс!
        В кабину зашел командир разведгруппы:
        — Попрощаться зашел. А то ты сидишь, как сыч, однофамилец. Я ведь тоже Федоров, только Иван. Выручил ты всю группу, можно сказать, в очередной раз повезло.
        — До сих пор отойти не могу, не летал я никогда на двухмоторных.
        — Стало быть, с крещением тебя. Ну, будь здоров. Земля, она круглая, придется еще встретиться. Просьба одна у меня к тебе, скорее даже приказ… О том, что видел в немецком тылу,  — молчок, забудь напрочь. В штабе твоего корпуса уже знают обо всем, через мое руководство, и лишних вопросов задавать не будут. А подвезти не могу, нам в другую сторону.  — Командир протянул для пожатия руку.
        Тихон с усилием встал и пожал руку командиру. Судьба свела его с зафронтовой разведкой и так же быстро развела. Героические парни! Наверное, он бы сам не смог так — в чужом тылу, без поддержки своих. Если бы группу случайно обнаружили, полегли бы все. И никто никогда не узнал бы, где и как они сгинули. Не зря поговорка существует: «На миру и смерть красна».
        Однофамилец ушел не оборачиваясь, сел в кабину, и грузовик уехал. Судя по всему, их ждали, и такая посадка была не первой — уж больно погрузка вещей в грузовик была отрепетированной.
        Тихон сам прошел по опустевшей кабине.
        Степаныч приставил стремянку к носу самолета и что-то разглядывал.
        — Степаныч, что ищешь?
        — Пробоины смотрю. В полете все работало — дырки-то где? А, вот, нашел одну.
        К самолету подъехала «полуторка», и Степаныч шустро спустился со стремянки.
        Из кабины вышел командир с петлицами капитана, из кузова выпрыгнул старший лейтенант.
        Степаныч вытянулся по стойке «смирно»?
        — Бортмеханик старшина Елизаров. При выполнении задания экипаж погиб.
        — Нам техник доложил. А кто самолет сажал?
        — Так товарищ младший сержант Федоров…
        Оба командира уставились на Тихона.
        — Он из группы, которую забрали. После посадки обстреляли нас, и КВС, и второй пилот убиты были. Он за штурвал сел. И взлетал сам, и весь полет самолет сам вел, и садился тоже он.
        КВС — это командир воздушного судна.
        — На чем раньше летал, Федоров?  — спросил командир.
        — На У-2 и Як-1. Истребитель я. Вот мои документы.  — И Тихон полез в карман.
        Однако старший лейтенант остановил его:
        — Не надо, нам оттуда уже звонили,  — и показал пальцем наверх, намекая на начальство.
        Вмешался капитан:
        — Время и место неподходящее, младший сержант. Погибшими заниматься надо, оба на боевом задании погибли. Но предложить хочу — переходи к нам в эскадрилью. Самолет — вот он, механик опытный есть. А второго пилота из «безлошадных» найдем.
        Тихон такого предложения не ожидал. Он думал — начнут документы проверять, потом возможные ошибки при посадке обсуждать. Непривычное предложение, но лестное.
        — Я на транспортнике не летал никогда, случайно получилось, можно сказать — вынужденно.
        — Брось, сержант! Ты прирожденный летун, видел я с КДП твою посадку. По номеру на борту — наш самолет. И сел чистенько, притер к полосе, как будто налет большой имеешь. Что истребитель? А у нас серьезная работа, ты уже понял это. И эскадрилья наша отдельная и особая.
        — Будет приказ о переводе — исполню. Вы уж меня простите, товарищ капитан, но только привык я к своему полку, к товарищам. А после истребителя ПС — как корова.
        Капитан слегка обиделся за сравнение, губы поджал — при нем «Дуглас» с коровой еще никто не сравнивал.
        — Я вас не задерживаю, товарищ младший сержант,  — процедил он сквозь зубы.
        — Разрешите попрощаться со старшиной?
        — Разрешаю.
        Тихон обнял Степаныча:
        — Ты молодец, помог. Без тебя я бы не справился.
        — Будет тебе!
        — Ты скажи, как до Москвы добраться?
        — За КПП дорога проходит, на попутке.
        — Желаю уцелеть, Степаныч.
        — И тебе того же.
        Как Тихон добрался до своего полка — это отдельная тема. Военных патрулей было много, и все останавливали — уж больно одет странно. На голове летный шлем с очками-консервами, а не положенный головной убор — пилотка или фуражка. Сам в темно-синий комбинезон одет, на котором знаков различия нет. Не дезертир ли, а хуже того — не диверсант случайно? Не без того было, забрасывали немцы к нам в тыл и разведчиков, и диверсантов. Только одеты они были по форме — если под видом военнослужащих. И документы в полном порядке, даже секретные знаки ухитрились ставить, скажем — точку в неположенном месте типография печатала. И не ошибка то была, не разгильдяйство печатника, а секретный приказ НКВД или СМЕРШа.
        Где пешком шел, где на попутных ехал. Две сотни километров до своего аэродрома едва ли не сутки добирался. Зато когда к штабу полка подошел, чувство было такое, как будто домой вернулся. Доложил по форме: сбит был, вернулся. Начальник штаба вопросов не задавал, только кивнул:
        — Звонили из корпуса, я знаю. Ты к «особисту» зайди.
        Тихон зашел — куда деваться? Тот молча сунул ему бумагу:
        — Подпиши.
        — Что это?
        — Подписка о неразглашении. Язык распустишь — под трибунал пойдешь. Начальнику штаба полка о тебе из корпуса звонили, а мне — из ГРУ. Знаешь, что это?
        Тихон кивнул. ГРУ — это Главное разведуправление при Генштабе Красной Армии. Так вот откуда группа с его однофамильцем была!
        Под бдительным оком «особиста» он подписал документ.
        — Забудь о том, что видел, и лица тех, кого видел,  — напутствовал его на прощание «особист».
        Ох уж эта секретность! Целая истерия подозрительности была. «Органы» в каждом подозревали скрытого врага, потенциального предателя. Человека не защищали ни должности, ни награды, ни звания, ни заслуги. И сколько людских судеб было перемолото безжалостной и бездушной карательной машиной, даже архивам до конца не известно.
        Тихон направился в столовую. В последний раз нормально — первое и второе — он ел перед крайним вылетом с аэродрома. А последние сутки крошки хлебной во рту не было, есть хотелось ужасно. Кишки недовольно урчали, под ложечкой противно сосало.
        Но в столовой было пусто, завтрак уже прошел, а обеденное время еще не подошло. Однако официантки сжалились и принесли картофельное пюре с котлетой, несколько кусков хлеба и горячего сладкого чаю. Тихону показалось очень вкусно, да мало. Но сосать в желудке перестало.
        В приподнятом настроении он заявился в казарму, а фактически — бревенчатый барак. Еще когда по аэродрому шел, видел — почти все стоянки пусты. Подумал — на вылетах парни. И в казарме пусто, один дневальный из батальона аэродромного обслуживания.
        Скинув сапоги, он завалился на свой топчан, и сон сморил сразу.
        Проснулся Тихон от голосов — в казарму вошли несколько летчиков.
        Тихон сел на топчане.
        — О! Тихон вернулся! С возвращением тебя!
        Тихон поднялся, обул сапоги и обвел глазами пилотов:
        — А Захар Емельянов где?
        — Не вернулся. В одном вылете и тебя, и его сбили.
        Новость была удручающей. Однако надежда все еще теплилась в душе — ведь он же вернулся! Так и Захар вернуться может, только ему труднее придется — на пузе через передовую ползти.
        Летчики, стоявшие перед ним, были из другой эскадрильи, и Тихон спросил:
        — А где летчики из моей эскадрильи?
        Его-то ведь и не было всего трое суток. Однако казалось — очень долго, целую вечность.
        — Ты один и остался. Комэск с ведомым на следующий день не вернулись.
        Тихон так и сел на топчан — неужели вся эскадрилья погибла? Час от часу не легче…
        — Водку будешь?  — подошел к нему Виктор Богатырев.
        — Надо помянуть парней, наливай.
        Пили без закуски.
        Выпил Тихон изрядно. Сначала водка не брала, не пьянила, но потом вырубился и как был в сапогах, так и улегся. Кто потрезвее был, стянули с него сапоги.
        Утром, оказавшись на построении, он ужаснулся — потери летного состава был удручающие. В шеренге был едва ли десяток летчиков, а на стоянках всего семь самолетов. Остальные пилоты, как и Тихон,  — «безлошадные». Кому повезло вернуться из-за передовой, другие над своей территорией парашютироваться смогли, считай — повезло.
        «Безлошадным» вручили командировочные предписания и на грузовике отправили в Москву. Так Тихон попал в запасной авиаполк.

        Глава 6
        Фронтовая авиация

        В запасном полку были летчики, уже имевшие боевой опыт, но по разным причинам лишившиеся своих машин. Кого-то в бою сбили, у других самолет сгорел на земле, во время бомбежки. И летали до того, как стали «безлошадными», на разных типах самолетов — на «ишаках», «чайках», «мигах» и «лаггах». Очень немногие — на «яках», как Тихон.
        Летчики-перегонщики перегоняли на аэродромы ЗАПов самолеты с авиазаводов, пилоты переменного состава проходили переподготовку, формировались эскадрильи и полки и отправлялись на фронт — фронт, как Молох, требовал новых жертв.
        В этом ЗАПе получали самолеты Як-1 с саратовского авиазавода № 292.
        Когда Тихон увидел самолет, он очень удивился. По сравнению с теми «яками», на которых он летал раньше, истребитель изменился. Исчез гаргрот за кабиной, улучшилась обзорность сзади, что было очень ценно в бою. Все истребители имели рации, появилась посадочная фара — Тихон помнил по ночным полетам, как остро ее не хватало. А еще вместо пулеметов ШКАС калибром 7,62 мм на крылья поставили пулеметы УБС калибром 12,7 мм, крупнокалиберные. А под фюзеляжем он увидел два бомбодержателя под бомбы от 25 до 100 килограммов. Боевая мощь истребителя возросла, ведь слабоват прежний, винтовочный, калибр у пулеметов был.
        Летчики, летавшие на «яках», приняли усовершенствование на «ура» — от них зависела жизнь в бою. Тех пилотов, которые не имели налета на «яках», обучали. А тем, кто летал раньше, рассказали об особенностях машин поздних серий и сразу сформировали эскадрильи.
        Через несколько дней прибыли командиры — полка, эскадрилий, начальник штаба. Технический персонал формировался в технических школах и уже отбыл на поездах к месту базирования. Летчики прилетали на своих самолетах, поэскадрильно, по маршруту, проложенному штурманом полка.
        Радовало Тихона, что самолеты новые, а расстраивало, что пары не слетаны, летчики звеньев и эскадрилий толком не знают друг друга. В бою это имеет значение, как и навыки.
        Учитывая его боевой стаж, Тихона назначили ведущим пары. Ведомым его стал совсем молодой пилот — успел повоевать несколько дней и был сбит. Повезло, что был не ранен и выпрыгнул с парашютом над своей территорией. Только и налету, что в летной школе, и несколько вылетов в боевом полку.
        Настрой у Федора — как звали ведомого — был боевой. Но такие горячие парни зачастую кидались в схватку безрассудно и гибли чаще осторожных пилотов. Быть осмотрительным — это еще не быть трусом Пилот должен выполнить боевой приказ, однако не ценой собственной жизни. Убить врага, сбить его самолет и самому вернуться целым — вот задача. Так ведь и немец того же хочет, и на середину 1942 года у них преимущество — в численности, высоком качестве обучения и характеристиках самолетов.
        1942 год для страны и армии выдался самый тяжелый. Мы отступали по всем фронтам, несли тяжелые потери, уступали земли врагу. Но никто не пал духом, не усомнился, что враг может победить. Стоит Москва, работает оборонная промышленность, все силы брошены на разгром врага, стало быть — сдюжим, одолеем.
        Для Тихона, ранее воевавшего в составе 6-го авиакорпуса ПВО, практически ничего не изменилось. Хоть теперь он числился в 203-й истребительной авиадивизии 1-й воздушной армии, все равно тот же Западный фронт и те же города, только немного севернее. Даже полетная карта такая же, и заучивать почти ничего не пришлось.
        В конце июня и начале июля немцы предприняли наступление на Сталинград и Кавказ. Силы собрали немалые — больше девяноста дивизий, причем полнокровных, частично переброшенных из Европы. Двумя мощными клиньями они вонзились в нашу оборону.
        Еще с 1 марта 1942 года наши войска остановились на линии Великие Луки — Белый — Ржев — Гжатск — Жиздра — Спас-Деменск. Там они и удерживались до конца июля. Когда же немцы развернули широкомасштабное наступление, командование РККА решило предпринять атаку силами двух фронтов — Западного и Калининского. Целью атаки ставилось сковать основные силы немецкой группы армий «Центр» и оперативных резервов врага. Только сил для этого было мало, войска и так держали оборону в один эшелон.
        Наступление готовилось на правом крыле силами 20-й и 31-й армий. 31-я армия должна была наступать в направлении Зубцова и Ржева, 20-я наносила удар на Сычевку из района Погорелое Городище.
        Подготовка велась тщательно. Подтягивали пехоту, танки, артиллерию. Для скрытности передвижение вели по ночам, летать авиации практически запретили. В немецкие тылы забирались только наши одиночные самолеты-разведчики.
        Сейчас бы сформированному полку летать, укреплять слетанность пар и звеньев — но действовал приказ. Кроме того, экономили топливо для обеспечения воздушной поддержки будущего наступления. В 1-ю воздушную армию входили значительные силы — 204-я бомбардировочная авиадивизия, 231, 232 и 224-я штурмовые авиадивизии, истребительные — 234, 201 и 203-я, а также 213-я легких ночных бомбардировщиков на У-2.
        Наступление началось в 6 часов 15 минут четвертого августа с массированной артподготовки, длившейся полтора часа. Потом немецкую передовую принялись утюжить штурмовики Ил-2, а ближние тылы — бомбардировщики.
        Для немцев это был шок. Сначала они решили, что русские начинают крупное наступление, и придержали резервы, готовые отправиться в Сальские степи, в частности 1, 2 и 5-ю танковые дивизии.
        Истребительный полк до начала наступления сидел на аэродроме. Самолеты замаскировали хорошо. Периодически один из командиров штаба армии делал облеты наших позиций на самолете У-2 — нет ли недочетов по маскировке?
        Автотранспортные подразделения получили взбучку. Перед облетом ночью прошел сильный дождь, и автоколонна с боеприпасами завязла в грязи на раскисшей грунтовке. На выручку поехали трактора, и всю эту картину обнаружил с воздуха проверяющий.
        На разведку немецких позиций ежедневно вылетал двухмоторный Пе-2. Осматривали визуально, делали фотографии, которые изучали в штабе.
        Аэродром, где располагался полк Тихона, был в двадцати километрах от линии фронта. Но когда началась артподготовка, ее мощный гул донесся до аэродрома. Пилоты уже сидели в машинах на готовности номер один. Двигатели были прогреты, но заглушены. Механики, техники и оружейники посматривали в сторону штаба: с той стороны должны были дать сигнал на взлет — зеленую ракету. Задачей полка было прикрыть штурмовиков и бомбардировщиков от немецких истребителей в своем выделенном секторе.
        Напряжение нарастало. Со стороны передовой грохотало долго. Казалось, после такого огня на передовой не должно было остаться ни одного живого человека — мертвая, выжженная земля. Ан нет.
        Когда стих грозный гул орудий, взлетела ракета. Почти разом заработали моторы «яков», стоянки окутались сизым дымком выхлопных газов. Вот уже пошла на взлет первая пара, вторая, третья…
        До второй эскадрильи, где служил Тихон, очередь дошла через пять минут. Над взлетной полосой поднялось облако пыли от винтов десятка взлетевших истребителей.
        Взлетали парой. Впереди — Тихон, правее и сзади — Федор.
        Едва поднялись на сотню метров, увидели многочисленные дымы над немецкой передовой.
        Истребители набрали высоту три тысячи. Внизу все было маленькое: танки, как букашки, людей вообще не было видно.
        По рации раздался голос комэска:
        — Под нами «горбатые», глядите в оба. Ходим «ножницами».
        Был такой тактический маневр у истребителей. Штурмовики имели более низкую скорость, чем истребители, вот группе прикрытия и приходилось разбиваться на две части. Ходили встречными галсами, выписывая растянутую змейку. Сбросить скорость технически возможно, если лететь параллельно штурмовикам. Но появись «мессеры» — и скорость, и высоту быстро не наберешь. А для истребителей скорость и высота — залог успеха.
        Прошли передовую — всю в дыму и пыли. «Горбатые», как прозвали штурмовики Ил-2, приступили к боевой работе, начали обработку бомбами и ракетами второго эшелона немецкой обороны.
        Со стороны запада показалась большая группа самолетов, и по рации последовало предупреждение комэска:
        — «Маленькие», вижу «худых». Первая и вторая пара, прикрываете «горбатых», третья и четвертая — набираете высоту.
        Главная задача истребителей прикрытия — не дать прорваться немцам к штурмовикам.
        Тогда еще «илы» не имели задней кабины и хвостового стрелка в ней. Появился он позднее, но бронезащиты стрелковая установка не имела. Немцы об этом быстро узнали. «Мессеры» обстреливали стрелка, а после его ранения или гибели уже били по самолету. Зачастую пилоты штурмовиков успевали сменить трех-четырех стрелков. Да и стрелок не всегда мог выручить, он мог оборонять только заднюю верхнюю полусферу. А «худые» с успехом атаковали снизу сзади, на восходящем маневре. Если нашим «якам» при отражении атаки удавалось сбить вражеский самолет, экипаж хвалили. Но главной их задачей было не допустить потерь среди «горбатых», им и так доставалось при штурмовке от огня зенитной артиллерии.
        И вот уже закружилась смертельная карусель.
        «Мессеров» в такой раскраске Тихон видел впервые. Кокки винтов окрашены в желтый цвет, на боковинах моторных капотов карты игральные нарисованы: у кого туз трефовый, у кого — дама пик. Они были явно переброшены с Западного фронта — той же Франции или Бельгии. И опыт чувствовался. Напористо действовали, даже нагло. Но «яки» быстро отбили охоту наглеть. Первым задымил и отвернул на запад, к своему аэродрому, именно немец.
        Несколько минут немцы численно превосходили наших, но после того, как на помощь пришла первая эскадрилья, ситуация изменилась.
        Тихон старался зайти на горизонтальном маневре в хвост «худому». «Як» выполнял полную циркуляцию за девятнадцать-двадцать секунд, немцу для этого нужно было на несколько секунд больше.
        В хвост «худому» зайти не удалось, но на несколько мгновений фюзеляж «худого» задней боковой частью попал в прицел, и Тихон не упустил удобный момент, сразу нажал гашетку пушки и пулеметов. Увидев разрывы своих снарядов на «мессере», он тут же взял ручку на себя, чтобы не столкнуться.
        А по рации уже кричал Федор:
        — Падает фриц, падает! А-а-а!
        Тихон обернулся. В запале боя Федор все силы и внимание тратил на то, чтобы удержаться в кильватере за ведущим, и не заметил, как сзади к нему подкрался «мессер» и открыл огонь.
        Тихон резко заложил «иммельман», неготовый к такому маневру Федор проскочил мимо, а немец оказался перед Тихоном. Оба самолета шли в лобовую атаку навстречу друг другу. Сближение было стремительным. Сквозь лобовое стекло Тихон видел, как нарастает диск винта — уже была видна голова летчика.
        В последний момент немец не выдержал лобовой атаки и взял ручку управления на себя, чтобы не столкнуться. При лобовом столкновении на таких скоростях шансов спастись у обоих летчиков нет никаких.
        Тихон к уходу немца был готов — он держал палец на гашетке. И только увидел брюхо чужого истребителя, приподнял нос своего самолета и всадил в это брюхо пушечную очередь. В следующую секунду сам с переворотом ушел в сторону. Промедли он эту секунду — и неизбежно столкновение. Времени посмотреть — горит немец или просто падает — уже не было.
        Где ведомый? Парень без боевого опыта, одиночный же самолет — легкая добыча для немецких асов. Он поискал глазами вокруг — бесполезно. Тут и там самолеты мелькают — свои и чужие, парами и в одиночку.
        Тихон бросил взгляд на указатель топлива — пора было идти на свой аэродром. Казалось — минута прошла, как бой начался, а баки почти пусты. И, как подтверждение его решению, поступил приказ по рации:
        — Маленькие, заканчиваем бой, идем на аэродром.
        Немцы не преследовали их, видимо, у самих топливо было на исходе.
        Организованной группой построиться не удалось: кто летел парой, кто — в одиночку, потому что напарника сбили. И если на задание взлетали почти все сразу, то, вернувшись, садились по мере подхода.
        Приземлившись, Тихон зарулил на свою стоянку. Соседняя, где должен был стоять истребитель Федора, была пуста.
        Он откинул фонарь кабины, и к нему сразу подошел механик.
        Тихон выбрался из кабины, механик помог снять парашют.
        — Как аппарат?
        — Нормально, замечаний нет. На сколько горючки осталось?
        Механик сразу понял, о чем речь, и непроизвольно обернулся к соседней стоянке. Потом, посмотрев на часы, неуверенно произнес:
        — Минуты на две-три…
        В это время на аэродром на малом газу спланировал истребитель с бортовым номером машины Федора. Он начал заруливать на стоянку, но в этот миг двигатель заглох, и самолет закатился уже по инерции.
        Тихон сразу бросился к нему.
        Федор выбрался из кабины, вид у него был смущенный:
        — Оторвался я от вас, товарищ младший сержант.
        Тихон уже был готов простить ему эту оплошность, но тут Федор выдал:
        — За заслонками радиатора не уследил, вода закипела. Ушел вниз, открыл заслонки на полную, а мотор мощности не выдает. Так и крался потихоньку. Видел, как вы прошли.
        Тихон выматерился: моторы «яков» были склонны к перегреву, и летчик сам, вручную, должен был регулировать температурный режим. Нормальный — девяносто градусов. Только приходилось выбирать из двух зол меньшее: откроешь их на полную — температура воды до 50 —60 градусов падает, мотор тяги не додает, оттого и скорость на 30 —40 километров падает. Закроешь полностью — скорость растет, но есть опасность в бою не уследить за температурой: не до того, в живых бы остаться.
        Обшивка крыльев самолета Федора была в многочисленных пробоинах, но на фюзеляже не было ни одной. Механик пообещал к утру привести самолет в порядок.
        По стоянкам передали — пилотов в штаб полка, и летчики потянулись к штабу жиденьким ручейком. Думали — будет разбор полетов, ан нет, замполит и комсорг собрание решили провести. Разговор шел о текущем моменте, о том, как врага бить надо.
        Тихон в душе ругался. Замполит летать не умел и, понятное дело, в полетах ничего не смыслил и не участвовал, только языком работал. А в конце собрания предложил всем отдать свое денежное месячное довольствие на военный заем. Тихону при этом сразу вспомнилось высказывание Наполеона: «Для победы в любой войне нужны три условия — деньги, деньги и еще раз деньги».
        Многие на фронте живых денег не видели, да и не нужны они там были. Обмундирование, питание — всем этим государство обеспечивало, и большинство служащих переводили денежные аттестаты родне — жене, родителям. Хотя деньги были невеликими, это сильно помогало выжить людям в тылу.
        За звание и должность Тихон получал четыреста пятьдесят рублей, только переводить их было некому. А еще летчикам платили за сбитые самолеты: за вражеский истребитель — тысячу рублей, за штурмовик — тысячу триста, за бомбардировщик — полторы тысячи. Доплачивали также за награды: за орден Красного Знамени — двадцать пять рублей ежемесячно, за орден Ленина — пятьдесят. Но ордена в 1941 —1942 годах имели очень немногие.
        Летчики подходили и расписывались в ведомостях. Для них самих ничего не изменилось, а вот их семьям придется туго. Тем, кто работает в тылу и получает продовольственные карточки, еще ничего, хуже, когда родня в селе проживает — тем одни трудодни в колхозах пишут. А людям живые деньги нужны, многочисленные налоги платить надо — за дом, за скотину.
        И продовольственных карточек, как в городах, жители села не имели. По карточке буханка хлеба стоила три-четыре рубля, а на черном рынке — пятьсот, килограмм сала — полторы тысячи, десяток яиц — сто рублей, бутылка водки — восемьсот. Заработная плата квалифицированного рабочего — токаря, фрезеровщика — составляла триста-четыреста рублей.
        Замполит же был рад: как же, все единогласно подписались! А по-другому быть и не могло, не зря, кроме партийного руководителя и полкового казначея, на собрании еще «особист» присутствовал. Откажешься от принудительно-добровольного займа — сразу вопросы типа: ты что, Родине в тяжелый час помочь не хочешь?
        Страна, боясь увеличения денежной массы, гиперинфляции и последующего паралича всех укладов жизни, вела жесткую финансовую политику — и так цены по сравнению с довоенными выросли в семнадцать раз.
        В тылу тоже проходили подобные акции. Так, крестьянин Ферапонт Головатый отдал сто тысяч рублей на постройку самолетов. Сдавали золотые украшения, столовое серебро.
        Немцы, как и Наполеон в свое время, пытались разрушить финансовую систему. Наполеон печатал фальшивые деньги — немцы тоже это делали. Кроме того, продвижение их на восток в первые месяцы войны было столь стремительным, что банки не успевали вывезти бумажные деньги и ценности. Такими деньгами немцы, не жалея, снабжали свою агентуру.
        Предателей и изменников в стране тоже оказалось достаточно — бывшие дворяне, купцы, крепкие крестьяне, несправедливо пострадавшие от сталинского террора. Но реально подкосить финансовую систему СССР немцы не смогли, а вот у самих к концу войны она рухнула. В оккупированных странах они ввели оккупационные марки, но непомерную тяжесть военных расходов Германия не выдержала: более качественная техника стоила больших денег, тот же «Тигр» стоил более миллиона рейхсмарок. Тогда как в СССР из-за внедрения простых технологий оружие к середине войны стало стоить дешевле. В 1941 году автомат ППШ обходился в пятьсот рублей, а в 1943 году — двести семьдесят. Танк Т-34 в 1940 году стоил 430 тысяч, а в 1943-м — немногим более двухсот. Танки выпускались на нескольких заводах, и цена несколько различалась.
        Для фронтовиков обиднее всего было то, что в 1947 году доплаты за награды отменили. Суммы были невелики, а обида осталась.
        В казарме вечером только и разговоров было, что о займе. Но осуждать никто не взялся, у стен тоже бывают уши.
        Наступление продолжалось, и в иных местах нашим войскам удалось продвинуться на двадцать-сорок километров.
        Однако немцы сильно обеспокоились. Подготовку наступления они проворонили, для активных наступательных действий нужна длительная подготовка. Необходимо было скрытно подтянуть войска — пехоту, танки, артиллерию, авиацию. Кроме того, пополнить запасы боеприпасов, топлива, продовольствия. И все это замаскировать, сохранить в тайне.
        Но ни фронтовая, ни агентурная разведка немцев не смогла вовремя выявить передвижения войск Красной Армии и должным образом подготовиться. И теперь немцам в спешном порядке приходилось перебрасывать резервы из глубины, обустраивать линию обороны.
        Что касается авиации, летом 1942 года гитлеровцы стали выпускать Bf-109 усовершенствованных серий — F-3 и F-4, называемых «Фридрих». У них возросла мощность двигателей до 1350 лошадиных сил и, соответственно, скорость до 620 километров в час. Немецкий соперник наших истребителей опять ушел в отрыв.
        К концу лета Вилли Мессершмитт выпустил модификацию Bf-109 G — «Густав». Скорость его составила уже 665 километров в час при скороподъемности 23 метра в секунду, показатель очень высокий, недостижимый для наших самолетов. Полный вираж он выполнял за 21 секунду, немного уступая нашим истребителям в горизонтальном маневре.
        КБ Яковлева в сентябре 1942 года ответило на это выпуском Як-1Б. Он был облегчен и усовершенствован, но уступал «худому» в скорости, скороподъемности, мощности секундного залпа вдвое.
        «Густав» оказался лучшим истребителем середины войны, и наши летчики-истребители считали, что для успешного боя с «Густавом» нужно два «яка». Немцы ставили на совершенство своих машин, наши — на количество и дешевизну. А еще гитлеровцы шли на хитрость и коварство, и Тихону с Федором пришлось столкнуться с этим первыми из полка, уже на третий день наступления.
        Они совершили боевой вылет по прикрытию штурмовиков, сами обстреляли из пушек армейскую автоколонну и уже возвращались домой. Штурмовики впереди, на всех газах, благо машины облегчились. Выше и сзади — наши истребители. Пара Тихона была замыкающей.
        Уже и передовая впереди. Оба пилота следили за воздушной обстановкой и вертели головами едва ли не на триста шестьдесят градусов. Кто ленился, долго на фронте не жил.
        И в этот момент откуда-то снизу вынырнули два «яка». Федор их заметил и доложил Тихону. Никто из пилотов не встревожился — свои же самолеты. Только, судя по бортовым номерам на фюзеляже, из другого полка. После воздушных боев так бывало: в воздух поднимали самолеты сразу нескольких полков. Новички иной раз отставали от своих, пристраивались к чужой группе, а то и садились на чужой аэродром. Разбирались уже на земле. А бывало, из звена и даже из эскадрильи после схватки мог уцелеть только один, да и боезапас его был расстрелян. Вот к своим и прибивался, чтобы передовую перелететь.
        «Яки» другого полка пристроились сзади, близко, и если со стороны посмотреть — звено вроде как слетанное. Звезды на киле и крыльях, номера… Обычно, когда миновали передовую, пилоты психологически расслаблялись. Тут уже наша зенитная артиллерия, аэродромы рядом, в воздухе тоже постоянно наши «ястребки» барражируют.
        И тут чужие «яки» открыли стрельбу по ведомому. Сразу оба! Дистанция была невелика, и пушечный огонь убийственно эффективен.
        Тихон сначала не понял, почему мимо проходят дымные трассы, но в этот момент в наушниках прозвучал крик Федора:
        — По мне «яки» стреляют!
        Тихон обернулся — чужие «яки» вели огонь по истребителю Федора. От обшивки самолета отлетали куски, хвостовое оперение уже истрепано, а потом от него и вовсе повалил дым.
        Тихон заложил резкий правый вираж и передал по рации:
        — Триста третий, тяни до аэродрома! Комэск, нас обстреливают «яки», номера на бортах незнакомы!
        Секунда тишины в эфире — никто не был в состоянии понять сказанное.
        — Триста второй, повтори!  — раздался голос комэска.
        Тихон уже успел сделать разворот на сто восемьдесят градусов и только попробовал поймать в прицел замыкающего «яка», как оба чужака ушли в пике и пошли вдоль передовой.
        Бензин у Тихона был уже на исходе, из боеприпасов остались только патроны к пулеметам, и потому преследовать чужие самолеты он не стал, вираж заложил.
        Впереди был виден самолет Федора. Он дымил, но огня не было. В воздухе самолет держался неустойчиво, но летел. Видимо, тяжело было Федору им управлять, хвостовое оперение было сильно повреждено. Лишь бы до аэродрома дотянул…
        Тихон снова нажал кнопку на передач:
        — Парни, пропустите на посадку триста третьего, он дымит.
        Федор долетел до аэродрома, дал на посадке «козла», но не скапотировал. За ним сели и все остальные.
        Едва зарулив на стоянку, Тихон побежал к самолету Федора и вскочил на крыло:
        — Жив?
        Федор был бледен, но с сиденья поднялся сам и сам выбрался на крыло. Тихон помог ему расстегнуть лямки парашютной подвесной системы.
        К истребителю уже неслась пожарная машина, однако дымиться истребитель перестал сам.
        Смотреть на самолет было страшно: дыры от попадания снарядов, пробоины от пуль, причем почти везде — на крыльях, фюзеляже; от хвостового оперения, особенно вертикального руля — жалкие лохмотья. Как только Федор долетел?
        К самолету быстрым шагом уже подходил комэск:
        — Доложите, что произошло!  — а сам не отводил взгляда от самолета.
        Тихон все ему рассказал: как пара «яков» с незнакомыми номерами на бортах пристроилась к ним, как летели вместе с ними несколько минут, как над передовой незнакомые самолеты неожиданно открыли огонь.
        — Может, по ошибке за немцев приняли?  — высказался Федор.
        — Да что же они, слепые? Тип самолета не опознали, звезд на крыльях не увидели?  — чуть не выкрикнул Тихон.
        — Странное происшествие, никогда о подобном не слышал. Номера запомнили?
        — У одного — пятьсот четырнадцать, точно!  — возбужденно сказал Федор.
        — Надо в штаб полка доложить, и «особисту». Может, в дивизии слышали?  — раздумывал комэск.
        — Я думаю, номера ничего нам не дадут. Если это немцы, они могут каждый день другие рисовать.
        — Пошли со мной,  — приказал комэск.
        В штабе докладу удивились. Пока для вызванного «особиста» Тихон и Федор писали рапорты, начштаба позвонил в дивизию.
        — Сказали — ждать,  — положил он трубку.  — Попробуют по номеру узнать, какому полку принадлежит самолет.
        На трофейной технике — танках, самоходках, не говоря уж о пушках и автомашинах,  — воевали обе стороны. Наши — от нехватки своей техники, особенно в 1941 —1942 годах. А немцы — потому что наши пушки, танки «Т-34» и «КВ» были лучше их T-III и T-IV. Но чтобы на наших самолетах летать — такого еще не было, «мессер» почти до конца войны превосходил наши истребители. «Фокке-Вульф-190», вышедший в середине войны, хоть и был вооружен лучше «худого», но тяжелее. И наши «лавочкины» воевали с ним на равных.
        Битых полчаса они спорили и высказывали различные предположения, что это были за самолеты. А потом раздался звонок из дивизии. Оказалось, самолет с таким номером существовал и находился в ремонте, когда немцы три месяца назад тот аэродром захватили. Видимо, они завершили ремонт и решили воспользоваться захваченной техникой. И тактика уже понятна: подобраться к нашим вплотную, никто не обеспокоится. А потом — огонь из всех стволов — и к себе, на аэродром.
        — Вот суки, хитро придумали!  — не сдержал Федор эмоций.
        — По почерку видно — пилоты опытные,  — кивнул Тихон.
        — Машина Лапшина несколько дней, а то и неделю в ремонте будет,  — сказал начальник штаба.  — Вот что, комэск… У тебя кто из летчиков поопытнее?
        — Старший сержант Кузнецов.
        — Образуем временную пару Кузнецов — Федоров. Кто из них ведущим будет, определишь сам. На все задания их в боевом строю ставить замыкающими, ведь, судя по всему, фашистские летчики именно на последние самолеты нападают. После обстрела у наших — растерянность от неожиданности, а эти твари уйти успевают! Приказываю: сбить к чертовой матери, иначе они нас гробить будут!
        — Так точно!
        И «особист» ничем помочь не может. Полеты — это не его епархия, тем более полеты немецких летчиков. Хотя предположение он высказал:
        — Не наши ли предатели? Скажем, из тех, что были сбиты над оккупированной территорией?
        — А вот собьем и узнаем,  — криво усмехнулся начштаба.  — И где аэродром их — тоже… Тогда отштурмуем по полной, осиное гнездо уничтожить надо! Все свободны!
        Пилоты козырнули и вышли.
        Комэск закурил:
        — Не верю, что предатели, немцы это! Ну не мог наш, советский летчик в спину своим стрелять!  — бросил он зло.
        Вместе с Тихоном комэск направился в казарму, где в укромном углу вместе с Кузнецовым они обговорили детали. А еще комэск провел «летучку», объявил пилотам о происшествии и обязал следить — не затесался ли в их строй чужак.
        — Как его узнать-то?
        — Ты же все номера самолетов в своей эскадрилье знаешь? Тем более они на всех наших самолетах на тройку начинаются.
        — Этого еще не хватало — номера рассматривать! Что я, орудовец?
        Орудовцами до войны называли милиционеров из отдела регулирования движения, прообраза ГИБДД.
        — Жить захочешь — будешь разглядывать. Хуже всего то, что они к «бомберам» или «горбатым» под видом прикрытия подобраться смогут. Тогда беды не избежать.
        Кто-то из сообразительных сразу предложил:
        — Если у них «яки», то они по рации могут все наши разговоры прослушивать. Надо какой-то условный знак, сигнал подать, чтобы не насторожились.
        Предложение поддержали, но слово «чужой» сразу отвергли:
        — Если они русский язык знают, сразу поймут.
        — Откуда немцам русский знать?
        — Ты про Липецкий авиацентр забыл?
        Летчики были наслышаны о Липецке. Там в тридцатые годы немцы испытывали свои самолеты, обучали летчиков. Были еще такие школы — танковая, где бывал Гудериан, и химическая. Так вот летчики немецкие в Липецке с русскими общались — с персоналом, барышнями на танцах — на пальцах. Кроме того, многие немцы в летных школах изучали язык вероятного противника, особенно после испанских событий 1937 года.
        После долгих споров решили остановиться на слове «гроза». Потом в «курилке» долго обсуждали — немцы это или все-таки наши предатели. «Особист» еще в штабе сначала предложил происшествие засекретить, чтобы ненужную панику не создавать, однако начальник штаба был резко против:
        — Летчики должны знать об угрозе. Ты хочешь, чтобы кого-нибудь сбили? Лапшин ведь чудом до аэродрома долетел.
        Прошла неделя. Они, как и прежде, вылетали на задания, но чужих «яков» не видели.
        Все эти дни Тихон летал ведомым у Кузнецова.
        После одного из полетов их вызвали в штаб. В кабинете у начальника штаба сидел «особист». Оба были хмурыми, и накурено — хоть топор вешай.
        Пилоты вошли, доложились по форме.
        — Федоров,  — начальник штаба загасил папиросу в пепельнице и поднялся навстречу Тихону,  — у меня для тебя неприятное известие. Вчера в четырнадцать двадцать на аэродроме Измайлово — это в полусотне километров от нас — на посадке был сбит наш истребитель. Он последним садился, вдруг «як». Очередь из пушки, истребитель рухнул, летчик погиб.
        — Чужой «як»?
        — Догадлив, Федоров. Но это еще не все. Все происходило на малой высоте, зенитчики не успели сделать ни одного выстрела. Но бортовой номер нападавшего запомнили.
        — Пятьсот четырнадцать?!  — не сдержался Федор.
        — Триста второй! Номер твоего самолета, Федоров!
        У Тихона дар речи пропал. Это что, его обвиняют?
        — Во сколько это случилось? В четырнадцать двадцать? Я в это время на своем аэродроме был, можете по журналу проверить.
        — Уже проверили. Поэтому и разговариваем с тобой здесь. Нас по телефону из дивизии запросили — есть ли такой номер. Выяснилось все — и номер, и что ты на аэродроме уже час как был.
        Тихона пробил холодный пот. А если бы так совпало, что он в это время на боевом задании был? Как тогда оправдаться?
        — Вот что: номер твой уже по всем полкам передан, как бы тебя свои не сбили. Видимо, немцы в тот раз, когда твоего ведомого обстреляли, номерок твой запомнили и на фюзеляже его нарисовали. Я уже звонил в БАО, тебе номер новый нанесут — временно, конечно. Чую, эти «яки» нам еще изрядно кровь попортят.
        Тихон некоторое время раздумывал. Если вести себя пассивно, надеясь на случайную встречу, немцы еще не один наш самолет собьют. У них была «свободная охота» — это когда пара истребителей вылетала без определенного задания. Вот бы нам перенять у врага этот опыт!
        — Товарищ майор, разрешите?
        — Валяй!
        — Нам бы парой на свободную охоту вылететь, может статься — и не раз. Где-то же у них есть аэродром. Подловить бы…
        — У нас свободных самолетов нет. Сам видишь, каждый день на прикрытие летаем.
        — Тогда придется уповать только на случай. И не одного уже летчика с самолетом потеряли. Неделю о подобных происшествиях слышно не было, а теперь вот снова проявились. Если им укорот не дать, и дальше продолжать будут.
        — Рискованно, наверняка у них радиосвязь со своими есть. Вызовут подмогу и вас обоих собьют. Нет, запрещаю. Но чтобы проследил перекраску номера.
        — Есть!
        — Свободен!
        Оба пилота козырнули, повернулись и вышли. На крыльце штаба остановились, Кузнецов закурил.
        — Думаю, у них аэродром подскока есть, даже площадка недалеко от передовой,  — задумчиво сказал он.
        — Конечно, где-то же они должны заправляться, боекомплект пополнять.
        — Это само собой, но я не об этом. Ты обрати внимание: твоего ведомого обстреляли на обратном пути, теперь в Измайлово самолет на посадке сбили. Они высматривают наших, когда они с передовой возвращаются. Очень удобно, кстати, топливо на исходе, боекомплект зачастую израсходован…
        — Это понятно, продолжай.
        — Если бы они с тылового аэродрома взлетели, они бы не успели догнать и в хвост пристроиться. Здесь время играет решающую роль.
        — Принимается. Но сколько раз мы уже над оккупированной территорией летали, а ты видел хоть один аэродром? То-то!
        — А им полноценный аэродром и не нужен. Два самолета можно замаскировать так, что сверху и не увидишь. И узкую полосу для взлета, пятьсот метров длиной, а то и короче. Взлетают на форсаже, только сели — по тормозам.
        — Давай так. Пока нашу пару не разбили, договоримся с комэском. После боевого задания по прикрытию отваливаем в сторону, в один день — на юг, в другой — на север. Прочешем полосу километров десять шириной и на удалении от передовой километров пятнадцать-двадцать. Где-то они прячутся.
        Они переговорили с комэском.
        — Разрешения дать не могу, если что — меня за самоуправство взгреют. Но глаза закрыть на это могу. Десять минут отлучки, не больше.
        — Согласны.
        Следующим днем они прикрывали штурмовики. Те отработали по ближним немецким тылам и развернулись к себе.
        Пара Кузнецов — Федоров летела замыкающей, и перед передовой Кузнецов повернул направо, к югу. Ориентир наметили заранее, пролетели пару десятков километров к югу, а потом — назад, но уже другим маршрутом, немного дальше.
        Оба пилота внимательно осматривали землю, хотя истребители обычно за воздухом следят — враг там появляется.
        Тихон ничего подходящего не обнаружил. Было поле, однако из-за многочисленных воронок оно было непригодно для взлета. Конечно, в итоге было жалко потерянное время. Но зато они удостоверились, что немцы не могли расположить тут аэродром подскока.
        Когда пара приземлилась на своем аэродроме, комэск поинтересовался:
        — Результаты есть?
        — Никак нет!
        — Ну-ну…
        Видимо, комэск не очень верил в такие поиски, но для Тихона поиски аэродрома немцев стали навязчивой идеей.
        После полетов он разложил на постели карту. Там лес, тут болото — где искать? В открытом поле немцы самолеты поставить не могут, как их ни маскируй. Выходит, ошибались они с Кузнецовым? Верить в ошибку не хотелось, откуда-то немцы взлетали?
        Следующим днем, когда эскадрилья возвращалась на свой аэродром, пара взяла курс на север. Прошлись змейкой, расширяя зону полета, и обратно также, только теперь уже немного дальше от передовой.
        И в эти минуты Тихон в лесу обнаружил поляну. Длиной и шириной она вполне подходила для взлета, только вот незадача: точно посередине поляны стояли две скирды сена. Самолету при взлете их никак не миновать: узковата поляна. Но Тихон точку карандашом на карте поставил.
        После посадки они стали обсуждать результаты. Оба приметили подходящую поляну, но как аэродром подскока отвергли ее — смущали стога сена. Однако же Тихон припомнил, как в бытность свою пилотом У-2 столкнулся с тем, что немцы стогами маскировали свою технику.
        Сейчас ситуация немного иная. Стога маленькие, самолеты в них не спрячешь, крылья выступать будут. Но Кузнецову предложил:
        — Давай стога сожжем.
        — Может, деревенские траву для скотины накосили на зиму, а мы сожжем… Нехорошо!
        — А вдруг это немцы специально устроили? Площадка-то подходящая!
        — Не знаю. Ну представь: сожжем мы стога — а дальше что?
        Тихон только пожал плечами — он и сам не знал.
        Однако на следующий день они полетели к поляне. И тут их ожидал сюрприз — стогов не было! Они исчезли, как будто бы их не было никогда! «Деревенские ближе к усадьбе перевезли»,  — подумал Глеб.
        Кузнецов пролетел по прямой над поляной и, когда они вернулись на аэродром, сказал:
        — Я по секундной стрелке на часах измерил площадку. Ты знаешь, она пятьсот с небольшим метров, и взлететь и сесть можно.
        — Надо было из пушек и пулеметов опушку прочесать у той поляны. Стогов-то нет… Подозрительно это мне.
        — Вот завтра и займемся.
        Но ни завтра, ни послезавтра у них ничего не получилось. С утра появилась низкая облачность, зарядил нудный дождь, видимости никакой, и полеты отменили. И только на четвертый день, после сопровождения бомбардировщиков, им удалось отвернуть к поляне.
        Внешне на ней ничего не изменилось. Стогов не было, как и следов деятельности человека, и Тихон усомнился — стоит ли тратить боеприпасы? Но Кузнецов уже открыл по опушке огонь из пушки с бреющего полета — он буквально прошел над деревьями. Тихон пошел за ним, наблюдая разрывы.
        И вдруг с опушки напротив по ним открыла огонь малокалиберная зенитная пушка. Спасло оба истребителя то, что высота была предельно низкой, а угловая скорость перемещения — высокой, и зенитчик просто не успевал сопровождать стволами цели. Оба пилота, не сговариваясь, сделали горку и с полупереворотом ушли от поляны.
        — Ты видел?  — раздался по рации голос Кузнецова.
        — Молчи, могут волну слушать.
        Приземлившись на своем аэродроме, они бросились навстречу друг другу.
        — Тихон, как ты думаешь, стали бы немцы зенитку ставить, охранять пустую поляну? Там у них аэродром подскока.
        — Похоже на то. Что делать будем?
        — Надо идти к начштаба, пусть еще пару истребителей дает. Зря, что ли, у нас по два наружных бомбосбрасывателя? По паре «пятидесяток» возьмем, зенитку уничтожим, поляну испортим.
        И они двинулись к штабу.
        Однако начальник охладил их воинственный пыл:
        — Пустая поляна? Я еще не выжил из ума штурмовать деревья. Одна зенитка не стоит потраченного бензина.
        — Товарищ майор, но ведь не просто так ее в лесу поставили!
        — Ты своими глазами там самолеты видел?
        — Никак нет. Тогда разрешите вылет хотя бы парой?
        Майор подумал немного:
        — Ладно, подвешивайте бомбы. Вылет по готовности.
        Истребители уже успели заправить, и у каждого хлопотало по два оружейника — они укладывали в патронные ящики снарядные и пулеметные ленты.
        — Парни, еще бомбы подвесьте. По «полусотке».
        Хотя самолеты обслуживали быстро, прошел час. Пока залили масло в двигатели, пока дозарядили баллоны со сжатым воздухом да подвезли на «полуторке» бомбы в цилиндрических, деревянных обрешетках, время неумолимо уходило. Но и без экипировки нельзя. Без сжатого воздуха двигатель не запустишь, шасси не уберешь — все механизмы работают от пневмосистемы.
        Наконец мотористы и механики доложили о полной готовности.
        Пилоты пристегнули парашюты и заняли места в кабинах. Кузнецов сделал Тихону отмашку рукой и закрыл фонарь. Почти одновременно взревели моторы. Несколько минут на прогрев — и на взлет.
        К поляне шли напрямую, в последний момент обогнув ее стороной. Откуда била зенитка, запомнили. Вроде и ненамного каждый истребитель потяжелел, всего на сто килограммов, но бомбы были не внутри фюзеляжа, как у бомбардировщиков, а на наружной подвеске. Сопротивление воздуха возросло, скорость немного упала.
        Еще перед вылетом они договорились: Кузнецов бомбит и обстреливает правую опушку, Федоров — левую, и штурмовать надо одновременно. Тогда и эффект внезапности выше.
        Так они и сделали. Только ситуация изменилась.
        Они уже над краем, над горлышком поляны были, когда увидели, как по поляне разбегается «як», с секунды на секунду от земли оторвется.
        — Тихон, бери его на себя! Я по зенитке работаю.
        Тихон стал пикировать на взлетающий «як». Мишень — лучше не придумать, как на полигоне. Скорость мала, и летчик, даже если он заметил атаку, не может маневрировать на разбеге и тем более стрелять — все бортовое оружие спереди.
        Тихон поймал самолет в прицел, дав по нему длинную пушечно-пулеметную очередь, и с удовлетворением увидел, что попал, и попал удачно — по кабине, моторному отсеку. Его истребитель уже проскочил «як», все еще не оторвавшийся от земли — так тот и не успел этого сделать, вспыхнул и, вильнув в сторону, встал на нос. Один готов!
        Меж тем Кузнецов сбросил одну за другой обе бомбы, заложил крутой вираж с набором высоты и обстрелял из пушек и пулеметов опушку, откуда в их предыдущий полет стреляла зенитка. В ответ — ни выстрела.
        Тихон тоже сбросил свои бомбы на предполагаемую позицию зенитки — не лететь же с ними на аэродром?
        — Возвращаемся!  — приказал Кузнецов.
        Тихон пристроился сзади самолета ведущего. Настроение у него поднялось — вылет оказался результативным. Беспокоило только, почему самолет был один? Раньше немцы летали парой. Но поистине сегодня был их день!
        Уже через несколько минут Кузнецов сообщил по рации открытым текстом:
        — Посмотри влево двадцать и вниз — там крадется «як». Атакуем!
        С ходу они стали пикировать. Пока не стреляли — вдруг на самом деле свой?
        Боевой разворот, «як» совсем близко…
        Кузнецов отвернул немного в сторону и сразу передал по рации:
        — Чужак! У него на борту твой номер!
        — Собьем?
        — Нет, в «клещи» возьмем! У него горючка должна быть на исходе, он долго держаться не сможет.
        Истребители пристроились немного сзади и по обе стороны чужого «яка». А в том, что это чужак, немец, никто из пилотов не сомневался — его выдал номер. Да и зачем одиночному «яку» в тыл врага отправляться?
        Кузнецов как ведущий поравнялся с «яком» и сделал жест — разворачивайся.
        «Чужой» самолет начал делать разворот, якобы подчиняясь, но потом вдруг резко дал газ и попытался уйти. Но Тихон, державшийся слева, был уже наготове и дал очередь. Трассирующие крупнокалиберные пули прошли рядом с фюзеляжем, и немец понял — не уйти. Русских двое, а он один, боеприпасов нет, топливо на исходе. Мелькнула мысль покинуть самолет — все равно трофейный, не жалко, и спастись на парашюте. Однако характер у пилота был подленький, душа мелкая, по себе и других равнял. Подумал, что русские зуб на него имеют и расстреляют прямо под куполом парашюта. Или еще хуже сделают: пролетая мимо, сомнут крылом купол парашюта, чтобы он камнем вниз ушел и мучился перед смертью, ужасом объятый. Поэтому он повернул к передовой и больше уже попыток удрать не предпринимал. Даже если плен, он все равно выживет. К тому же из плена можно сбежать, или доблестные войска Великой Германии освободят. Не почетно, конечно, но что есть дороже жизни?
        Кузнецов же решил, что немец не стреляет потому, что у него закончились боеприпасы, и выдвинулся вперед. В результате получилось звено из трех самолетов, средним из которых был немец. Так всю тройку Кузнецов и привел к своему аэродрому.
        — Тихон,  — спросил он по рации,  — кто первым садиться будет?
        — Пускай немец, за ним — я. Как увидишь, что у него мотор не работает, садись. Как бы он фортель не выкинул, больно смирно себя ведет.
        Немец сел первым, и Тихон удивился еще. По всем аэродромам был разослан приказ для зенитчиков: увидят самолет с таким номером — открывать огонь на поражение. А тут немец на аэродром сел, и хоть бы один зенитный расчет за ухом почесал! Совсем мышей не ловят, черти!
        Тихон приземлился следом.
        Немец укатился в конец полосы, где стоянок уже не было. Тихон остановился рядом, крыло к крылу, сдвинул фонарь, встал во весь рост, поднял над собой руки и скрестил их. В авиации — международный жест, означающий «глуши двигатель».
        Немец кивнул, но двигатель его самолета продолжал работать.
        Тихон выхватил пистолет из кобуры и направил его на немца. Если что, решил он, буду стрелять по колесам. С пробитыми колесами не взлетишь. А пробьет ли пуля пистолета бронированное стекло — еще вопрос. Переднее и заднее бронестекла кабины выдерживали попадание крупнокалиберной пулеметной пули, а боковые стекла обычно не бронировались.
        Немец медлил, и Тихон выстрелил вверх.
        На любом аэродроме всегда шумно: гудят прогреваемые моторы, работают компрессоры, стучат инструментом механики. Боевой аэродром не чета гражданскому, где трап подгоняют уже к подготовленному к полету лайнеру, а ремонт осуществляют на ремонтных заводах, вдали от глаз посторонних людей.
        Но неожиданным образом выстрел услышали. К этим двум «якам» помчались люди, некоторые — с винтовками. Проснулись зенитчики. Недалеко стоял счетверенный зенитный «максим», и расчет повернул его стволы так, что истребители оказались в прицеле.
        Немец понял, что взлететь и хотя бы дотянуть до передовой, а там спрыгнуть с парашютом ему не удастся. Тем более что Кузнецов на малой — не больше двухсот метров — высоте описывал виражи. Тихон за него беспокоился — вдруг бензин закончится? «Як» не У-2, планирует, как кирпич.
        Двигатель чужого «яка» заглох, и немец сдвинул фонарь назад.
        Тихон сразу кинулся к рации:
        — Посадка, посадка! Триста семнадцатый, можно!
        Сам же выбрался из кабины, отстегнул ремни парашюта — с ним идти тяжело и неудобно, бьет сзади по бедрам — и бегом бросился к чужому «яку». С другой стороны фюзеляжа уже бежал наш аэродромный люд. Понять они пока ничего не могли. Самолет — «як», вроде свой, номера знакомые, но пилот другой, совершенно незнаком.
        — Вылазь!  — Тихон направил на немца пистолет.
        Немец поднялся в кабине и отстегнул парашют.
        Комбинезон на нем был советский, наверное, для маскировки. Если собьют над нашей территорией, жителей можно было ввести в заблуждение. Тихон еще подумал, что и документы у него могут оказаться фальшивыми советскими — немцы на эти дела мастаки.
        Летчик выбрался на крыло.
        — Оружие бросай!
        Понимал ли немец язык или догадался, что от него требовали, но он расстегнул пояс с кобурой и бросил его на землю.
        Из-за хвоста «чужака» вынырнул механик Алексей, обслуживающий истребитель Тихона, и с удивлением остановился.
        — Леша, подай мне его ремень и кобуру. А сам беги за «особистом». И пусть конвоиров с собой прихватит или двух бойцов с оружием.
        Механик передал пояс с кобурой Тихону, а сам кинулся к штабу.
        Приземлился самолет Кузнецова — он подрулил к двум истребителям. Мотор заглох, ведущий выбрался из кабины и широкими шагами подошел к немцу. Ухватив «чужака» ручищами, он стянул его за грудки с крыла и давай мутузить! Ростом Кузнецов был невелик, да в плечах широк и силен. Немец только голову руками прикрывал да вскрикивал время от времени.
        И вдруг прозвучал приказ:
        — Отставить!
        Кузнецов так и застыл с поднятым кулаком.
        Сзади на «полуторке» подкатили начальник штаба и «особист» — он на подножке кабины держался. Из кузова два бойца-автоматчика выпрыгнули.
        — Доложите, что за драка! Это кто такой?
        — Немец! У аэродрома подскока мы его перехватили. Одного сбили, а этого в «клещи» взяли и привели. Не отстреливался, видно, все боеприпасы израсходовал, сука!
        «Особист» удовлетворенно потирал руки, и лицо его было довольным — наконец-то для него серьезная работа!
        — Чего встали?  — выступил он вперед, обращаясь к подбежавшим на выстрел механикам, оружейникам, мотористам и остальным любопытным.  — Не театр вам здесь! Разойтись всем! И самолеты на стоянки определить, замаскировать!
        Тут и начальник штаба в себя пришел. Три истребителя на взлетно-посадочной полосе стоят рядком. Случись вражеский налет — все три мигом сгорят.
        Аэродромный люд начал разворачивать самолеты и покатил их к стоянкам.
        «Особист» же, указав взглядом на вражеского пилота, приказал своим автоматчикам:
        — Обыскать — и в кузов! Глаз не сводить! Какой самолет его?
        — Вот этот, триста второй номер.
        «Особист» взобрался на крыло, заглянул в кабину и вытащил из нее планшет с картой. Потом перегнулся по пояс, что-то рассматривая, и, довольный, спрыгнул на землю:
        — У него рация на нашей частоте, видимо, слушал разговоры истребителей. Если будет врать, что русского языка не знает, сам в морду дам.
        — В штаб дивизии позвонить надо,  — вмешался майор.
        — Не раньше, чем я его допрошу! Я ему припомню наши сбитые истребители! Кузнецов, Федоров — со мной!
        Сначала «особист» на карте — уже в штабе — попросил обоих пилотов показать, где находится немецкий аэродром подскока, а потом посадил писать подробные рапорты. Взяв исписанные листы бумаги, он бегло прочитал.
        — На сегодня свободны, можете отдыхать!
        — Есть!
        В коридоре они нос к носу столкнулись с немецким пилотом — тот был среднего роста, худощавый, лет тридцати пяти. От первоначального шока, от принудительной посадки и пленения он уже отошел, и лицо было надменным. На Тихона посмотрел презрительно.
        — Что пялишься, фашистская морда?!  — зло бросил Кузнецов.
        Немец шарахнулся в сторону, видно, хорошо ему досталось от ведущего. Однако конвоир подтолкнул его вперед:
        — Проходи!
        Однако из штаба пилотам уйти не удалось, уже на выходе их перехватил писарь:
        — Вас обоих к себе товарищ майор требует.
        Оба уже устали — напряжение только-только после немца отпустило. Но приказ майора надо исполнять.
        Майор сидел в кабинете не один, с ним был заместитель командира полка по летной подготовке.
        — Молодцы! Я уже в дивизию звонил, а оттуда в штаб воздушной армии сообщили. Готовьте дырки для наград, представление я уже написал. А теперь садитесь и пишите, как и что.
        В этот момент в комнату буквально ворвался замполит.
        — Так вот где герои прячутся!
        Но герои усердно писали.
        — Сегодня же вечером надо провести общее собрание полка. Невиданное дело! Наши «сталинские соколы» принудили сесть немца!.. Надо поговорить с народом, воодушевить, так сказать, призвать к новым свершениям!
        Тем временем оба пилота дописали рапорты.
        Майор прочитал, поднял на них глаза и в недоумении качнул головой:
        — Судя по описаниям, как-то обыденно получилось. Увидели, взяли в «клещи», посадили… Как будто каждый день такие случаи бывают. Он что, пробовал уйти?
        — Пробовал,  — кивнул Тихон.  — Я очередь из пушки рядом с его носом дал, он и присмирел.
        — Вот и напиши! Зенитки по вам стреляли?
        Кузнецов незаметно для остальных подмигнул Тихону.
        — Стреляли,  — согласно кивнул Тихон.
        — Тоже на бумаге отметь. А то начальство придет, что читать будет? Вы же ничего не придумали? Так и пишите подробнее. Вот вам новые листы.
        Как оказалось впоследствии, бумаги пригодились. Шума в дивизии было много — случай неординарный. Чужой парой «яков» в разных полках было сбито шесть истребителей. Обычно они подстерегали замыкающих, расстреливали их — и к себе, на аэродром подскока. Пытались их гнездо осиное найти, да не удавалось никому.
        Корреспондент из армейской многотиражки приезжал, сфотографировал обоих на фоне истребителя, заметка потом с фото вышла. И наградами их не обошли, что для сорок второго года редкостью было. Кузнецова и Федорова к медали «За отвагу» представили, командира полка, начальника штаба, замполита и «особиста» — к ордену Красной Звезды. А как же? Воспитали, воодушевили воинов на геройский поступок…
        И в полку на обоих неделю едва ли пальцами не показывали. Сбитые немцами самолеты почти у всех пилотов полка были, у кого-то — один, у кого-то — три-четыре. Но вот чтобы посадить немца — это дорогого стоило. И живого немца многие в полку в первый раз увидели. Долго судачили — повезло, мол, парням! Случайно на полосу наткнулись, да и немец к тому моменту весь свой боезапас расстрелял, потому ответить не мог. Известное дело! Каждый мнит себя героем, видя бой со стороны.
        Тихон вновь стал летать со своим ведомым Федором, самолет которого пострадал от этой пары немцев. Для Лапшина Тихон вообще непререкаемым авторитетом стал, особенно когда медаль на груди засверкала. Федор ее долго рассматривал, а потом заявил:
        — Костьми лягу, но у меня такая же будет! Представь: вернусь я с фронта, а у меня медаль на груди! Кого на фронт не взяли — обзавидуются, все девчонки на улице мои будут!
        — Ты до конца войны еще доживи,  — бросил ему в ответ Юрьев, летчик из их звена.
        — Я везучий! Вон сколько на истребителе пробоин было, а меня не задело.
        Эх, молодо-зелено! Тихон только головой покрутил. До конца войны еще два с половиной года, это он точно знал. А впереди еще жестокие битвы.
        Виделись они с Кузнецовым, даже говорили наедине. Немного обидно было: один самолет сбили, засчитали его как сбитый в группе. А второй, целехонький, на свой аэродром посадили. Что отметили, наградили — это здорово. Но им по медали, а замполиту — орден, и за это было особенно досадно. Видимо, уж очень победную реляцию начальству отписал.
        Определенные нормы на награды были. Штурмовикам Героя Советского Союза давали за тридцать боевых вылетов, а истребителям — за десять вражеских самолетов, сбитых индивидуально, не в группе. Однако после 1943 года нормы повысили.
        Хотя, когда оба пилота свои медали получили, еще ни один боевой пилот в их полку орденов не имел, куда уж тут до Героя? Утешили себя тем, что самые главные бои еще впереди, а они парни молодые и награды повесомее успеют заработать, не за награды воюют. Под эти разговоры и бутылку водки без закуски «уговорили».
        Был еще момент. Медалью мог наградить своей властью командир дивизии, орденом Красной Звезды — командир воздушной армии или фронта, а уж орденом Красного Знамени — Президиум Верховного Совета. Иной боец или командир предпочитал медаль, потому как в верхах наградные листы терялись или высокое руководство считало, что представленный не достоин такой награды. Им-то сверху виднее, чем бойцу из окопа или башни танка. Сколько настоящих героев умерло уже после Великой Отечественной войны, так и оставшись не оцененными Родиной по достоинству? Вспомнить того же капитана-подводника Александра Маринеску? Да не счесть их…
        На разговоры о трофейном «яке» и плененном немце вскоре улеглись. Боевая работа продолжалась, войну никто не отменял.
        В одном из боев Тихону, как и парням его эскадрильи, пришлось в первый раз столкнуться с «Фридрихом» — одной из новых модификаций «мессера». Вроде бы и окраска, и бортовые обозначения были уже ему знакомы, но «худые» показали невиданную прыть — на вертикалях уходили резво.
        То, что «мессеры» на пикировании всегда отрывались от «яков», ни для кого новинкой не было, но такая скороподъемность наших летчиков удивила.
        Большие потери наши истребители понесли через день, когда сопровождали бомбардировщики Пе-2. У «пешек», как их называли на фронте, скорость была вполне приличная, на пикировании они не уступали истребителям. И только «пешки» приступили к боевой работе, появились «худые», числом не меньше истребителей прикрытия.
        Одно звено «яков» попыталось связать «мессеров» боем, другое, где был Тихон, непосредственно прикрывало бомбардировщики. Истребители построились в круг выше «пешек».
        Пара «мессеров», прикрываясь облачностью, прорвалась к «пешкам». Тихон с ведомым Лапшиным кинулись наперерез и издалека открыли огонь. Шансов попасть было мало, но им удалось спугнуть вражеские самолеты. «Худые» с переворотом на крыло спикировали, и, понимая, что их не догнать, Тихон и преследовать их не стал.
        Однако «мессеры», оторвавшись от «яков», полезли вверх, под брюхо к «бомберам».
        Тихон с Федором с пикирования открыли огонь.
        «Худые» отвернули, не стали под пушечный огонь подставляться и ушли в сторону, за облако. Только, как чуял своим нутром Тихон, ненадолго. Он понимал, что «мессеры» попытаются зайти со стороны солнца — это был излюбленный прием немцев.
        А в эфире в это время звучала многоголосица:
        — Андрей, прикрой, атакую!
        — Витя, стреляй, уйдет же гад!
        Иной раз в пылу боя пилоты не позывными пользовались, обращаясь друг к другу, а именами — так короче.
        Тихон видел, как из кутерьмы боя вывалился горящий самолет и пошел вниз. Затем задымил и пошел на снижение на запад другой, явно немец. Поврежденные самолеты старались тянуть к своим — либо до аэродрома добраться, либо парашютироваться, но над своей территорией.
        «Пешки» отработали по цели, выстроились пеленгом и понеслись на восток.
        — Маленькие, «пешки» отработали, уходят,  — доложил Тихон.
        Для истребителей это сигнал — выходить из боя и сопровождать бомбардировщики. Только легко сказать — выходить. Немцы вцепились мертвой хваткой, у них превосходство в машинах, и они просто навязывают бой. У наших топлива осталось — только до аэродрома добраться, у немцев же база значительно ближе. И на скорости оторваться не получается, «Фридрих» быстроходнее.
        Уже над передовой они сбили наш «як». Летчик выбросился с парашютом, и ветер понес купол в нашу сторону.
        Однако «мессеры» решили расстрелять летчика в воздухе. Первая атака им не удалась, человеческая фигура намного меньше самолета, да еще и в движении. А затем наши «яки» на защиту кинулись. Три истребителя стали в круг вокруг спускающегося на парашюте товарища, прикрывая его от «худых», и, сопровождая его, снижались по спирали.
        На земле наши пехотинцы, головы подняв, летчику кричали, хоть он и не слышал — высоко было пока.
        — Давай, друг! Держись!
        «Яки» сопровождали пилота до критической высоты в сотню метров и потом направились к себе. Немцы же не рискнули так низко спускаться и убрались раньше.
        Пилот приземлился на «нейтралку». С немецкой стороны по белому пятну купола открыли огонь из минометов, и хорошо, что недалеко была воронка от крупнокалиберного снаряда — пилот спрятался туда.
        Наши открыли ответный огонь из пушек и минометов, немцы ответили.
        Перестрелка шла больше часа. Только немцы били по «нейтралке», а наши — по немецким позициям.
        Как только стемнело, за нашим летчиком поползла группа пехотинцев, они и вытащили парня. Ему повезло — ни одной царапины. А будь ветер слабее или выпрыгни он из самолета парой секунд раньше — попал бы к немцам, приземлился бы на их траншеи. Переменчиво фронтовое счастье…
        На следующем вылете у Тихона в самом начале воздушного боя пулей «худого» перебило маслопровод, и масло из-под капота брызнуло на лобовое стекло. Он кинул взгляд на приборы — давление масла катастрофически упало. Тихон уже знал: мотору осталось жить три, от силы — четыре минуты, потом заклинит. Сообщив по рации:
        — Федор, с мотором что-то, давления масла нет, прикрой!  — он крутым разворотом курс девяносто ушел на восток. Дал полный газ: чего мотор жалеть, он уже не жилец, так хоть до своих дотянуть.
        Мотор дал «клина» за несколько километров до передовой. Резкий удар — и винт остановился, сразу стал слышен шум набегавшего воздуха. Истребитель быстро терял высоту. Немецких истребителей поблизости не было, но Тихон решил тянуть до последнего. Вот уже и линия фронта позади, но высота катастрофически падает. Жалко машину, заменить бы мотор — еще полетала бы… И подходящей площадки не видно, везде рытвины, воронки, полузасыпанные траншеи.
        Вдруг рядом с рекой он увидел полоску луга. И в этот миг по рации раздался крик Федора:
        — Тихон, бросай машину, а то парашют не успеет раскрыться!
        Тихон выпустил шасси.
        — Попробую сесть, сообщи нашим!
        Оба колеса вышли и встали на замки. Теперь бы не скапотировать. Земля все ближе, все ближе… А высота минимальная, уже ничего не изменить.
        Чтобы погасить скорость, Тихон плавно потянул ручку на себя. На ровной полосе аэродрома да на тормозах минимум 560 метров надо. А как тормозить на лугу, на неподготовленной площадке? Переборщишь с тормозами, а под колесо кочка попадет — и скапотируешь, на нос встанешь или перевернешься. Были такие случаи.
        Чтобы выбраться побыстрее, Тихон сдвинул фонарь.
        Вот шасси коснулось земли… Толчок, еще один — сильнее, часто затрясло, однако истребитель начал терять скорость. Тихон до последнего удерживал самолет на основных стойках, и только когда скорость упала, опустил хвост. Дутик на хвосте маленький, и стоит ему зацепиться за что-нибудь — оторвется. Но главное — машина цела, а двигатель механики быстро поменяют.
        Истребитель остановился. Тихон отстегнул привязные ремни, и тут же по рации зазвучал голос Федора:
        — Жив, все в порядке?
        — Живой! Высылай механиков и грузовик.
        В случае таких вынужденных посадок, когда самолет можно было восстановить, его буксировали грузовиком на аэродром. Снимали крылья, укладывали в кузов. Хвостовую часть самолета тоже грузили в кузов и так ехали. Тем более что до аэродрома двадцать километров оставалось, по авиационным меркам — тьфу! Теперь оставалось только ждать.
        Надо было бы истребитель замаскировать, а нечем. Деревья далеко, с километр, много веток не наломаешь. Да и набросай он на самолет веток, это не поможет: то, что они кучей находятся посередине луга, все равно внимание привлекать будет.
        На такой случай неплохо было бы иметь дымовую шашку. Случись вражеский истребитель или штурмовик — расстреляют неподвижный самолет на открытом месте.
        Но обошлось. Неподалеку от самолета Тихон нашел глубокую промоину — укрыться, если бомбить или обстреливать будут. До передовой не так далеко, и если у немцев где-нибудь на высотке корректировщик находится, запросто накроют артиллерийским огнем.
        Пока грузовик с механиками и техником пробирался по разбитым фронтовым дорогам, а то и вовсе без них, ждать пришлось долго. Но прошло время, Тихон заметил натужно ревущий ЗИС-5, вскочил и сорвал с головы шлем, пытаясь привлечь к себе внимание.
        Грузовик подкатил, из кузова выбрались пять человек техперсонала. Они обошли самолет и достали инструменты. Вскоре уже крылья от фюзеляжа были отсоединены. Дружными усилиями подняли хвост, погрузили в кузов, закрепили веревками. Потом пристроили в кузове крылья.
        Незаметно наступили сумерки. Кое-как грузовик выбрался на дорогу, едва не угодив в воронку.
        Ехать пришлось медленно, самолет не приспособлен для ухабистых дорог. Особенно сложно было на перекрестках или крутых поворотах — хвост так и норовил придавить военспецов к бортам или угрожающе скрипел, упираясь в доски борта.
        К аэродрому добрались к утру. Скорость передвижения мала, и не в последнюю очередь — из-за слабого света единственной фары грузовика, да еще закрашенной черной краской так, что осталась только узкая щель. Дорогу было видно метров на двадцать, и очень скудно.
        По прибытии механики и мотористы облепили самолет, а Тихон направился в штаб — доложить о прибытии. После краткого доклада — в штабе уже знали от Федора об аварийной посадке Тихона — он вышел на крыльцо и с грустью осмотрел стоянки. Больше половины из них пустовали. Если так пойдет дальше, скоро воевать будет не на чем. Тогда полк будет отведен с места базирования в тыл, а затем — получать новые самолеты. Жалко было технику — истребители еще не выработали ресурс. Получали их совсем недавно, новыми, еще пахнущими краской. А половина уже сгорела, оставшиеся — в многочисленных латках.
        — Что застыл, летун?  — хлопнул его по плечу подошедший комэск.
        — На стоянки смотрю. Самолетов мало осталось.
        — Это ты верно заметил. В штабе поговаривают — «безлошадных» пилотов в тыл отправят, на завод — за новыми машинами.
        — Тогда скорее бы…
        — Это уже не нам решать. Мотористы сказали — к завтрашнему утру машина твоя готова будет.

        Глава 7
        Неравный бой

        Механики и мотористы и в самом деле не подвели, к утру сменили мотор. Иногда они снимали двигатели с сильно поврежденных машин, которые уже невозможно было восстановить. Но чаще в полк присылали моторы с ремонтных заводов — восстановленные заводским ремонтом.
        Мотор «яка» имел небольшой моторесурс. На «мессерах» двигатели «Мерседес» выхаживали втрое больше и при этом были мощнее.
        После построения Тихон пришел на стоянку. Механики с грязными по локоть руками и усталыми после бессонной ночи лицами едва ли не хором заявили:
        — Принимай работу!
        Двое из них взобрались на хвост самолета. Двигатель М-105П был тяжел — 570 килограммов, и при опробовании на больших оборотах самолет легко отрывал хвост от земли и нередко задевал винтом землю. И лопасти гнулись, и мотор мог выйти из строя.
        Тихон забрался в кабину, уселся на парашют и запустил мотор. Выплюнув сизое облако дыма, мотор зарокотал.
        Моторист взобрался на крыло, почти по пояс перегнулся в кабину и уставился на приборы.
        Когда мотор прогрелся до семидесяти градусов, Тихон стал прибавлять газу. Двигатель заревел, самолет стало раскачивать, и если бы не дополнительный груз в виде механиков на хвосте, он клюнул бы носом. Тронуться с места ему не позволяли колодки под колесами шасси.
        Погоняв двигатель десяток минут на разных оборотах, Тихон открыл заслонки перед радиатором:
        — Глуши!
        Из-за рева двигателя моторист продублировал просьбу скрещенными руками.
        Тихон щелкнул выключателем магнето и перекрыл бензокран. Двигатель заглох и теперь едва слышно потрескивал, остывая.
        И вдруг воздух всколыхнула сирена воздушной тревоги.
        — Бензин, боезапас?  — спросил Тихон.
        — Все в порядке.
        С правой стороны показались быстро приближающиеся пикировщики Ю-87 — их можно было безошибочно опознать по характерным изгибам крыльев в виде перевернутой «чайки». Боеготовых к вылету самолетов не было, и Тихон принял решение — взлетать. Мотор прогрет, бензин и снаряды есть.
        Он вскочил, накинул лямки подвесной системы парашюта, уселся в пилотское кресло, пристегнулся и сделал жест руками в стороны — убрать колодки! В данный момент он был единственным, кто мог бы взлететь прямо сейчас, немедленно. Другим летчикам надо еще добежать до стоянки, запустить и прогреть моторы — процедура обязательная. Минимальная температура, при которой можно выруливать на взлетную полосу — пятьдесят градусов. Иначе на взлете, когда от мотора требуется максимальная отдача, он может захлебнуться на полном газу и заглохнуть или не выдать тяги. Тогда катастрофа!
        Тихон дал газ. Через еще не закрытый фонарь кабины даже на фоне оглушительного рева мотора он услышал, как начали стрельбу зенитки — они располагались на обоих концах аэродрома. Однако прикрытие они представляли из себя слабое. Несколько счетверенных установок пулеметов «максим» и две малокалиберные автоматические пушки. Для «Юнкерса» пули «максима» — так, слону дробина.
        Тихон не запрашивал по рации разрешения на взлет — это была потеря драгоценного времени. И взлетал он тоже вопреки всем наставлениям по производству полетов — прямо со стоянки, поперек взлетно-посадочной полосы. Еще надо было успеть поднять самолет в воздух как можно быстрее, до того, как пикировщики свалятся в боевое пике. Взлетающий самолет не может маневрировать, и скорость мала. А у «Юнкерса» мощное пушечное вооружение спереди, и пилоты не упустят возможности сбить русского.
        Счет шел на секунды.
        Истребитель подбрасывало на неровностях, сзади клубилась туча пыли. Неумолимо и быстро надвигался лес. Пора, решил Тихон, иначе он врежется в деревья. Он потянул на себя ручку и повернул кран уборки шасси. Самолет прошел впритирку к верхушкам деревьев.
        Тихон направил самолет в сторону от аэродрома. От первого бомбового удара он аэродром не убережет, скорость еще мала, да и высота смехотворная.
        Он набрал высоту и скорость, затем выполнил боевой разворот. Высота, на которой пикировщики стоят в круге,  — восемьсот метров. Из этой карусели вываливался самолет, пикировал, сбрасывал бомбы, отваливал в сторону и занимал свое место в строю. Следующий самолет начинал пикирование. Они делали это четко и жестко, не мешая друг другу, по отработанной схеме. Пара «мессеров» прикрытия занимала высоту в две тысячи метров.
        Сейчас Тихону надо подлететь к пикировщикам. На его пути удачно попалось облако. Когда истребитель влетел в него, в кабине сразу потемнело.
        Тихон лихорадочно просчитывал варианты. Ю-87 — машина устаревшая и тихоходная, но не безобидная, и сбить ее не так-то просто. Парни из его эскадрильи, кто уже сталкивался с «лаптежниками», рассказывали:
        — Стреляю по нему, вижу попадания, а он летит!
        Конечно, у него фюзеляж и крылья дюралевые и баки топливные протектированные. При попадании снаряда — особенно бронебойного — сквозная дырка. Если снаряд не поразил жизненно важные органы — двигатель, систему маслопитания или охлаждения, если не погубил пилота, самолет продолжает полет. У наших же самолетов, фанерно-деревянных, немецкие осколочные снаряды образовывали при попадании огромные дыры. Кроме того, у пикировщиков хвост прикрывал стрелок.
        И тактический прием — круг — немцы выработали в боях. Передний самолет был прикрыт сзади идущим следом — его мощным вооружением. В таком круге Ю-87 и без «худых» запросто могли «схарчить» одиночный «як».
        И потому Тихон решил напасть сверху. И не по фюзеляжу стрелять, что заманчиво, но неэффективно, а по кабине пилота, чтобы наверняка.
        Он выскочил из облака и на секунду прикрыл глаза от яркого света. Глянул — вот они, лаптежники, на удалении в пятьсот метров. И на двести метров ниже его. Позиция для атаки удобная.
        Дистанция уже четыреста, его заметили. От одного из «лаптежников» в его сторону потянулась трассирующая очередь. Мимо!
        Тихон перевел самолет в пологое пике. Выбрав себе цель, навел самолет корпусом, по моторному отсеку, и надавил на гашетку пулеметов. Уже по их трассам скорректировал наводку и нажал гашетку пушки — в снарядной ленте «яка» на два осколочных снаряда приходился один бронебойный. Увидел разрывы на капоте мотора «лаптежника», потом — на фонаре кабины.
        Поскольку дистанция уже была мала и к его истребителю тянулись трассы от хвостовых стрелков пикировщиков, Тихон отдал ручку от себя и стал пикировать, уходя от огня: бортовые стрелки могли вести огонь назад — вверх — в стороны, но не вниз.
        И снова удача: очередной «лаптежник», который только что сбросил бомбы на стоянки самолетов, выходил из пике, находясь в его нижней точке. Получилось, что Тихон пикировал на штурмовик сверху. Рука автоматически нажала гашетку, и «Юнкерс» сам нарвался на очередь.
        Вначале снаряды ударили по мотору, прошли по кабине летчика и стрелка, по фюзеляжу. И летчик убит был, или рулевое управление повреждено, но «лаптежник» перевернулся на левое крыло и стал падать. Высота была невелика, и Тихон успел увидеть, как пикировщик врезался в землю и взорвался огненным шаром.
        Тихон дал полный газ и стал тянуть ручку на себя — надо было набирать высоту и снова атаковать.
        Внезапно рядом пронеслась трассирующая очередь. Он оглянулся и увидел на хвосте «мессер», а за ним — оранжевые купола парашютов: экипаж подбитого им ранее «Юнкерса» выбросился на парашютах. Тихон ожидал, что «худые» бросятся на защиту, но слишком быстро все получилось. Хотя… скорость «мессера» на пикировании достигает семисот километров.
        Его заметили, когда он атаковал первый самолет. Увлекшись атакой на второго, назад не смотрел, вот «худой» его и достал.
        Снизу, с земли, зенитчики открыли огонь по «мессеру» — высота была от силы двести метров. Фашисту это не понравилось, и он шарахнулся в сторону.
        Тихон мысленно поблагодарил пулеметчиков, очень вовремя они поддержку ему оказали.
        Левая педаль вперед, боевой разворот с набором высоты… Но как же медленно «як» набирает высоту! Как будто застыл в воздухе… Однако теперь Тихон не забывал смотреть по сторонам. Одного «худого» от него отпугнули, но «мессеры» в одиночку не летают, значит, где-то рядом второй.
        Вот он! Сверху пикирует, сквозь лобовое стекло стремительно нарастает…
        Тихон нажал гашетку пушки, и немец тоже. Оба промазали — спереди у истребителей площадь невелика.
        Немец успел отвернуть в сторону, избегая столкновения. Но мотор «яка» вверх по вертикали уже не тянул, и Тихон перевел истребитель в горизонтальный полет, боясь, что от потери скорости он свалится в штопор.
        А между тем «Юнкерсы» были уже совсем рядом, и их бортовые стрелки открыли по нему огонь. Но не они сейчас представляли для Тихона главную угрозу, а «худые».
        Тихон вывернул голову назад так, что шейные позвонки хрустнули, и увидел — первый «мессер» был уже рядом, достал его на вертикали за счет лучшей тяговооруженности и скороподъемности.
        Тихон заложил крутой вираж, и бортовые стрелки с «лаптежников» прекратили огонь, боясь поразить своего. А «худой» как прилип. Почувствовав, что немец его в прицел ловит, Тихон начал скольжение на крыло. Очередь! Мимо! Ручкой управления Тихон перекладывал истребитель с левого борта на правый — вот сейчас он понял, что чувствует карась на сковородке…
        К «мессеру», что висел у него на хвосте, пристроился второй, но потом они разошлись в разные стороны. Ага, по рации пообщались, в «клещи» решили взять, понял Тихон. Решив добавить цилиндрам мотора воздуха и тем самым увеличить мощность, он переключил нагнетатель на вторую ступень и двинул ручку газа до упора. От «худых» не оторваться, но хоть маневры порезче выйдут. Сейчас одно спасение — завязать бой на горизонталях, тут «худой» проигрывает «яку» секунду-две. Кажется — ну что такое секунда? Мелочь! Однако в бою скоротечном, воздушном, на высоких скоростях они тоже имеют вес и значение.
        Тихон заложил крутой вираж — аж вдавило в спинку кресла. Правый «мессер» успел повторить маневр, а левый проскочил вперед — запаздывал. И Тихон из правого виража — сразу в левый, крутой змейкой, крыло левое в землю смотрит. Перед капотом в опасной близости — «мессер», и Тихон успел дать из пушки короткую — в два-три снаряда — очередь. Она попала «худому» в борт, и Тихон сразу потянул ручку на себя, чтобы не столкнуться.
        По его истребителю сразу раздались удары, от правого борта полетели куски обшивки. Достал его все-таки «мессер», висевший у него на хвосте,  — упорный немец оказался.
        Самолет сразу стал плохо слушаться педалей, видимо, зацепило еще и хвостовое оперение.
        На всякий случай Тихон откинул фонарь кабины. Был у «яка» такой недостаток: фонарь заклинивало на направляющих, ходили такие разговоры среди пилотов. Правда, самому сталкиваться с такой проблемой Тихону не приходилось, но лучше перестраховаться.
        Немецкий летчик, видавший свои попадания по «яку», решил добить его. Тихон попытался уйти с линии огня и послал правую ручку до упора вниз, а правую педаль — вперед. «Як» нехотя, вяло, но стал выполнять маневр.
        Однако не успел… По хвостовому оперению самолета ударила пулеметно-пушечная очередь. Истребитель перешел в пикирование и перестал слушаться руля. Высота всего пятьсот метров, потому раздумывать некогда.
        Тихон отстегнул привязные ремни, привстал с сиденья и перевалился через борт. Его крутануло потоком воздуха и приложило спиной о горизонтальный руль. Удар пришелся вскользь, но болью сильно обожгло спину.
        Раскинув руки и ноги в стороны, Тихон прекратил беспорядочное падение. Поднял голову вверх — «худой» начал разворот со снижением в его сторону. Плохо! Стоит открыть парашют, как этот гад начнет стрелять.
        Тихон кинул взгляд вниз — земля стремительно надвигалась. Медлить было нельзя, иначе парашют раскрыться не успеет. И из двух зол выбирают меньшее…
        Он рванул вытяжное кольцо. Раздался легкий хлопок — это сработал вытяжной парашютик. Сразу за ним — сильный хлопок и удар: раскрылся основной парашют.
        Тихон поднял голову. Купол расправился полностью и погасил скорость. Ба! В стороне, в паре километров от аэродрома висел в воздухе еще один купол, оранжевый, явно немецкий. И пилот уже приземлялся…
        Тихон только успел сгруппироваться и согнуть ноги в коленях, как почувствовал удар о землю. Удар сильный, болью отозвавшийся в спине. Упав на бок, Тихон подтянул стропы, чтобы купол погас и его уже не волокло по земле.
        «Мессер» спикировал, успев дать очередь из пулеметов. Пули прошли рядом, но не задели.
        Пикировщики отбомбились, повернули на запад, и шум их моторов постепенно стих.
        Тихон попробовал подняться, но боль в спине была настолько сильной, что у него перехватило дыхание. Медленно, с перерывами, упираясь руками в колени, но он все же поднялся. Отстегнул привязные ремни подвесной системы. Посмотрел в сторону аэродрома, а там несколько дымных столбов в небо поднимаются. Он понимал, что, кроме самолетов, гореть на аэродроме нечему. Если бы немцы в склад с горючим угодили, был бы взрыв и сильный пожар.
        От аэродрома в его сторону уже мчалась «полуторка», в кузове — несколько технарей.
        — Живой? А то мы уж и не чаяли… Видим — сел на парашюте, а «мессер» по тебе стрельбу открыл. Зенитчики по нему стрелять начали, да только одна установка осталась, остальные под бомбами погибли. Садись.
        — Не могу. Спина очень болит, помогите.
        Неловко было Тихону произносить эти слова. Молодой, ранений нет, а помощи просит.
        Технари подняли его на руки и уложили в кузов грузовика.
        — Ваня, трогай, только потихоньку и сразу к медпункту.
        — Понял уже.
        Машина поехала медленно, но все равно каждая кочка отдавалась в спине Тихона острой болью. Чтобы не закричать, он стиснул зубы.
        Наконец грузовик остановился у медпункта, и Тихона осторожно сняли. Раньше он не мог видеть аэродром, мешали борта грузовика, а теперь успел окинуть взглядом. На взлетной полосе — воронки, дымятся разбитые самолеты — два он точно увидел. В полку и так самолетов не хватало, а теперь два сгорело, и его истребитель уничтожен.
        Рядом с медпунктом — раненых человек десять. Кто-то стоит, придерживая окровавленную руку, но большинство лежит на земле. Вокруг них санитары суетятся, по очереди в медпункт заносят. Сначала — тяжелых, с осколочными ранениями в голову, грудь и живот, потом — тех, кто ранен в руку или ногу.
        Тихон попал последним: кровотечения нет, и санитары не торопились.
        Полковой врач осмотрел и вынес вердикт:
        — В госпиталь надо, рентген делать. Подозреваю повреждение позвоночника.
        — А в полку отлежаться нельзя? Я все равно «безлошадный».
        — А вдруг что-нибудь серьезное? Инвалидом станешь, ходить не сможешь, не то что летать.
        Такая перспектива Тихона не устраивала.
        Двумя грузовиками раненых и контуженых отправили в тыл. Технари подсуетились, где-то раздобыли матрац, положили его под Тихона, чтобы лежать было помягче и не так трясло.
        До госпиталя добирались четыре часа по разбитым дорогам. Один из раненных в грудь дорогу не перенес, умер.
        Когда в госпитале дошла очередь до Тихона, хирург заявил:
        — Было бы ранение — прооперировали бы. Но профиль у нас не тот. Отправим дальше в тыл.
        Вечером Тихона погрузили на санитарный поезд, на верхнюю полку. Поезд то и дело останавливался и подолгу стоял на полустанках, пропуская встречные эшелоны — на фронт везли боевую технику, пополнение, боеприпасы. Такие поезда именовали «литерными» и пропускали их вне очереди.
        Во время остановок с санитарного поезда выгружали умерших от ран бойцов — Тихон сам видел в окно. Крытый грузовик подходил к вагонам не со стороны перрона, чтобы народ не видел.
        Ни одна война не обходится без жертв, к сожалению. У каждого убитого и умершего от ран были семьи, родня. Овдовели жены, осиротели дети. Не у всех погибших были при себе документы — оказались утеряны, кровью залиты, сгорели… Таких хоронили в братских могилах под скромной фанерной табличкой с надписью: «Похоронено сорок два безымянных бойца». И дата.
        Поезд прибыл в Ковров, в тыловой госпиталь. Часть раненых выгрузили здесь, оставшихся повезли на поезде дальше.
        Ковров был небольшим городом Владимирской области и известен был своим оружейным заводом, на котором выпускали пулеметы.
        Раненых поместили в госпитале, бывшем помещении школы, и уже на второй день Тихону сделали рентген.
        — О, батенька, да у вас компрессионный перелом позвонка!  — сказал лечащий врач.  — Будем делать вам гипсовый корсет и постельный режим.
        — Надолго?  — испугался Тихон.
        — Месяца на три, я полагаю.
        В гипсовальной его, как египетскую мумию, замотали бинтами, сверху наложили слой гипса, затем — снова бинты. Грудную клетку сковало от шеи и до поясницы, возможность глубоко вздохнуть исчезла, как будто его заковали в железный панцирь.
        Санитары перевезли Тихона в палату, где уже находились такие же бедолаги. «Лежачих» ранбольных собирали в одной палате — так санитарам проще было ухаживать за ними.
        Тихону кололи витамины, и первые несколько дней он отсыпался. Ни налетов, ни стрельбы — тишина. Можно сказать, почти санаторий, только скучно.
        В коридоре висел репродуктор, и, когда передавали сводки Совинформбюро, открывали двери во все палаты. Ранбольные слушали, потом обсуждали. Для многих перечисленные населенные пункты не были чем-то далеким, отвлеченным: в этих городах или селах они воевали, там их ранило.
        Дым в палатах стоял столбом. Лежачим больным хоть и запрещали курить, но строго не спрашивали. Ходячие же курили в саду возле госпиталя.
        Самое противное для Тихона началось через неделю, когда кожа под корсетом начала чесаться и просто зудела. Кожа под корсетом не дышала, и помыться возможности не было, гипс расползется. И почесать было невозможно, так бы корсет и разодрал. Опытные раненые посоветовали ему найти проволочку.
        — Делаешь выдох, проволочку засовываешь под корсет и чешешь,  — дали они совет.
        Теперь Тихон уже считал дни, когда, наконец, придет время снимать гипсовый панцирь.
        Три месяца показались ему вечностью. Но все-таки пришел тот счастливый день, когда гипсовый корсет сняли.
        После рентгена врач разрешил потихоньку ходить. Однако за долгое время пребывания в кровати Тихон почти разучился это делать. Мышцы ног ослабели, тряслись, как студень, и не держали его. И потому Тихон вначале стал ходить на костылях, через неделю перешел на палочки, но и их скоро отбросил. Боли в спине периодически давали о себе знать, но он уже мог выбираться на улицу. Одно было плохо — зима настала, а в халате, кальсонах и тапочках на улицу не выйдешь. Так он и просидел в госпитале зимние холода. А в марте — врачебная комиссия.
        У дверей кабинета собралось человек двадцать пять выздоравливающих. Большинство — из пехоты, несколько танкистов, а из летчиков — только двое.
        Тихон не волновался, считая, что он здоров. Подпишут документы, и прощай, госпиталь. Но действительность оказалась более жестокой по отношению к нему.
        — Вы, батенька, к летной работе ограниченно годны,  — заявил председатель комиссии.
        — Это как?  — не понял Тихон.
        — На истребителях вам больше летать нельзя.
        — То есть вы списываете меня с летной работы?  — не мог поверить своим ушам Тихон.
        — Ну зачем так сразу? Нет, на тихоходных самолетах вполне можете летать. Существует же транспортная авиация, легкая. Вам противопоказаны перегрузки, возникающие при полетах, парашютирование.
        Тихон расстроился, такого удара от медицины он не ожидал.
        — Я же здоров, даже сплясать могу,  — заявил он.
        — Верно. Но документы подпишу с ограничениями, и не уговаривайте. На снимке — все срослось, но беспокоить периодически будет. Рано или поздно война закончится, а вы человек еще молодой. Вы же не хотите вернуться домой инвалидом?
        — Не хочу.
        — Ступайте, документы получите к вечеру.
        От расстройства Тихон плюхнулся на табуретку.
        Увидев это, доктор попытался его утешить:
        — Все еще наладится. Мы же не списываем вас из авиации или из армии полностью…
        Ну как ему объяснить, что у него, Тихона, нет ни дома, ни родных и возвращаться ему некуда? Уж коли он попал на эту войну, коли захотел принести пользу, надо нещадно воевать с жестоким и сильным врагом. Да и привык он уже к самолетам, боевым вылетам, постоянному риску. Бывали времена, когда уж совсем тяжко приходилось, хотелось вернуться в свою прежнюю жизнь, но потом он корил себя за это желание. Он уже пожил в жизни сытой и спокойной, а как же другие? Они же терпят и лучшей жизни не видели. Хлеба досыта не все и не всегда ели, а колбаса вообще роскошью считалась…
        — Ну хорошо,  — вдруг пошел навстречу Тихону врач, видя его состояние.  — Есть у меня приятель. Только место для службы сложное: Северный флот.
        — Я же не моряк,  — попытался откреститься Тихон от странного, по его мнению, предложения.
        — На всех флотах, чтобы вы знали, есть авиация. И сухопутная, и гидроавиация. Идите, ждите в своей палате и не мешайте работе комиссии,  — окончательно заинтриговал Тихона доктор.
        В палате, усевшись на кровати, Тихон стал размышлять. Что-то он слышал в сводках Софинформбюро о действиях авиации на Севере, но особо не впечатлился. Караваны, проводки судов, незнакомые названия — Петсамо, полуостров Рыбачий… Казалось, это где-то там, на краю света, где сплошная полярная ночь, льды, белые медведи. Бр-р-р! Тихон зябко поежился — холода он не любил. А если собьют в тундре? Замерзнет же насмерть! Он уже жалеть стал, что был так настойчив с доктором. Ну, послали бы, как и других, в запасной полк, а там на бумаги из госпиталя не больно смотрят, им летчики нужны, тем более — опытные.
        Прошла около двух часов, прежде чем санитарка пригласила Тихона в кабинет врача.
        Доктор был слегка под хмельком. Широким жестом он показал Тихону на продавленный дерматиновый диван:
        — Садись, летун. Выпить хочешь?
        — Не откажусь. А мне можно?
        — Уж коли воевать можно, так почему выпить нельзя? Мы же по чуть-чуть…
        Эскулап выудил из-под стола бутылку коньяка — редкость по военным временам — и разлил напиток по стаканам, правда — на два пальца, граммов по пятьдесят.
        — Не обижаешься, что мало? Коньяк — не водка, его стаканами не пьют. Ну, за твое возвращение в строй! Желаю тебе выжить в этой мясорубке!
        Чокнулись, выпили. Коньяк был хорош, Тихон давно приличного алкоголя не пробовал. На фронте — наркомовские сто граммов, водка посредственная. А тут — коньяк армянский, и где только доктор его взял? Послевкусие приятное, жаль — закусить нечем. Но во время войны где лимон найти?
        Доктор уселся в кресло, наверное, до войны в нем директор школы сидел, достал папиросу, затянулся и подтолкнул пачку к краю стола:
        — Закуривай…
        — Спасибо, не курю.
        — Правильно, вредная привычка. Так вот, о тебе…
        Тихон навострил уши.
        — Есть у меня товарищ, еще со школьной поры — он сейчас в кадрах служит, в ВВС Северного флота. Дам я тебе к нему письмо. У тебя ведь какие варианты? Или в легкобомбардировочную авиацию — на У-2, или в гидроавиацию. Там скорости и нагрузки маленькие, тебе восстановиться надо. После госпиталя тебе отпуск по ранению положен — месяц, а потом в ЗАП. Ты отдохни, к родне съезди, а потом — в Архангельск. Вот проездных документов дать не могу, только до запасного авиаполка. Ну, давай еще по одной…
        Доктор плеснул коньяка в стаканы — скромно, на палец всего.
        — За тебя!
        Они выпили, и Тихон осмелился:
        — Разрешите полюбопытствовать… Почему вы мне помогаете?
        — Ну да, ну да… В госпитале раненых полно, всех не обласкаешь… Брата ты мне младшего напоминаешь — лицом, голосом… Тоже летчиком был… Давай помянем.
        На этот раз доктор налил коньяку по полстакана.
        Выпили не чокаясь.
        — И возраст, как у тебя. Окончится война — я-то в тылу потихоньку состарюсь, а ему уже не суждено жизнь прожить. Мать, как узнала, слегла. Даже могилы нет: сгорел в воздухе вместе с самолетом. Через три месяца в наш госпиталь летчик из его полка поступил, рассказывал.
        Доктор помолчал, закурил — Тихон видел, как мелко дрожали пальцы его рук. Понятно, переживает.
        Но доктор взял себя в руки:
        — Родня-то есть?
        — Нет.
        — Под оккупацию попали?
        — Случилось так…
        — Ты завтра с утра, до обхода, зайди ко мне. Я тебе письмо дам, справку о ранении. Личные документы в канцелярии получишь.
        — Слушаюсь!
        Тихон поднялся, поняв, что разговор окончен.
        Спал он хорошо, последняя ночь в госпитале. За завтраком попросил добавки — черпак каши, поскольку неизвестно еще, когда в следующий раз поесть придется.
        Доктор уже приготовил ему письмо.
        — На обратной стороне я фамилию, имя и отчество указал, а также звание и должность, дабы не запамятовал. Не подведи и не осрами.
        — Как можно?
        — Удачи!
        Мужчины пожали друг другу руки, и Тихон направился в канцелярию за документами. Потом — к старшине в каптерку, за обмундированием и сухим пайком на трое суток.
        Переодевшись, он натянул сапоги и вышел на крыльцо. Куда идти? На войне, да и вообще в армии любой военнослужащий живет по приказу: полеты, отбой, прием пищи — все по команде. А сейчас свобода, месяц отпуска. Продаттестат, как и денежный, в кармане — с личными документами и справкой. Деньги выдали — а куда их тратить? Была бы родня — к ним бы поехал.
        Поначалу он решил до Москвы добраться. Вроде от Коврова недалеко, а потратил целый день. Пассажирские поезда практически не ходили, лишь изредка и не по расписанию, и были переполнены. Шли эшелоны с техникой, с личным составом, и все — к фронту. В тыл же тянулись поезда с разбитой техникой — для ремонта или на переплавку, а также санитарные поезда.
        Потолкавшись в здании вокзала и на перроне несколько часов кряду, Тихон решил действовать активнее и подошел к теплушке только что прибывшего поезда:
        — Бойцы, мне бы командира…
        Из приоткрытой сдвижной двери показался усатый старшина.
        — Летчик я, из госпиталя выписался. Не возьмете ли до Москвы?
        — Не положено,  — отрезал старшина.
        К теплушке подошел командир с погонами капитана. В январе сорок третьего в армии ввели погоны, и для Тихона это было непривычно, у него на гимнастерке все еще были петлицы с треугольниками. Впрочем, погон на всех еще не хватало, армия многомиллионная, и ходили с петлицами.
        — В чем дело, старшина Васюк?
        — Да здесь вот летчик попутчиком набивается, а я говорю — не положено!
        — Ваши документы!
        Тихон достал красноармейскую книжку и справку из госпиталя.
        — Что же мне, пешком до Москвы идти?  — возмутился он.
        Капитан документы проверил, а когда Тихон распахнул полы шинели, чтобы убрать их в нагрудный карман гимнастерки, капитан увидел медаль.
        — Ладно… Боевому летчику, да еще после госпиталя отказать негоже. Идемте со мной…
        Так Тихон попал в вагон, в котором ехали командиры. Вагон был пассажирский, довоенной постройки. В нем было натоплено, и после мартовской промозглой погоды — прямо благодать.
        — Располагайся, младший сержант.
        Тихон бросил вещмешок, повсеместно называемый «сидором», на полку и уселся.
        Как только поменяли паровоз, эшелон тронулся. Пошли неспешные разговоры, в основном — о положении на фронтах. Наши войска уже окружили и разбили 6-ю армию Паулюса под Сталинградом, но немцы были все еще сильны.
        Командиры, сидевшие в купе, боевого опыта не имели, поскольку перебрасывались из Сибири. Как понял Тихон, с границы с Китаем.
        За разговорами время пролетело быстро — состав шел без остановок.
        И вот они подъехали к Москве. Только не остановился эшелон ни у одного из известных вокзалов, а сделал это на окружной дороге, на какой-то маленькой станции, скорее даже — разъезде.
        Тихон поблагодарил и сошел с поезда: еще неизвестно, куда пойдет состав дальше, вдруг увезут далеко? Нет, уж лучше оставшийся путь пешочком преодолеть.
        Пока он ехал, родилась идея — отправиться на аэродром и попробовать добраться на транспортном самолете до Архангельска. Поездом, как понял, будет долго и суетно.
        Неподалеку от разъезда проходила трамвайная линия, и на дребезжащем и громыхающем трамвае Тихон добрался до центра.
        Уже начинало темнеть, и он обеспокоился. В городе действует комендантский час, патрули ходят, и ему не хотелось провести ночь задержанным в военной комендатуре. Надо успеть добраться до аэродрома, там есть казармы для пилотов и технарей. Или до здания вокзала, где можно переночевать на лавке.
        Узнав у прохожих, как пройти к ближайшему вокзалу, он направился к Павелецкому.
        Через квартал его окликнула толстая тетка с хриплым голосом:
        — Товарищ военный, помогите замок закрыть! Бьюсь с ним, бьюсь…
        — Показывайте.
        Тетка пыталась закрыть навесной замок на двери магазина.
        Тихон вставил ключ, попробовал провернуть. Заскрежетало. Похоже, замок давно не смазывали, и от дождей, от сырости при туманах внутренности его заржавели.
        — Маслица бы в замок, хоть несколько капель.
        — Это можно.
        Тетка закашлялась, открыла дверь и зашла в магазин. Полуобернувшись, она пригласила Тихона:
        — Зайдите.
        Тихон вошел. Похоже, в магазинчике отоваривали продуктовые карточки, но сейчас на полках было пусто, лежали только пачки соли.
        Тетка достала черпак из бидона — на его дне собралось буквально несколько капель подсолнечного масла.
        — Куда капать?
        — В скважину для ключа и сюда,  — Тихон ткнул пальцем.
        После смазки он несколько раз провернул ключ. О, другое дело, замок заработал.
        — Держите,  — он протянул замок тетке.
        Оба вышли на улицу, и женщина защелкнула замок на двери магазина.
        — Спасибо вам!
        — Не за что. К Павелецкому вокзалу — туда?
        — Туда. Уезжаете?
        — Нет, переночевать хочу. Только из госпиталя, пристроиться негде.
        — Патрули и на вокзале документы проверяют. Если билета нет, могут выгнать.
        Об этом Тихон не подумал. Документы у него были в порядке, но билета на поезд не было. Да и не думал он поездом ехать…
        Тетка тем временем предложила:
        — Пойдемте ко мне.
        — А удобно?
        — Все равно квартира пустая. Квартал всего один…
        Дом — старый, наверное еще дореволюционной постройки, из бывших доходных. Широкие лестницы, высоченные потолки…
        Тетка открыла дверь:
        — Входите,  — и щелкнула выключателем.
        Вспыхнула лампочка, осветив длинный коридор со множеством дверей.
        — Коммуналка у нас… А живу я одна, все в эвакуации.
        — Не страшно?
        — Страшно было, когда город бомбили, а теперь чего бояться? Немцев от города отогнали.
        Тетка прошла вперед, открыла дверь:
        — Моя комната.
        Она сняла пальто, меховую безрукавку, теплую кофту и оказалась совсем не толстой, просто казалась такой из-за вороха одежды. И не теткой она была вовсе, а молодой женщиной лет тридцати. Только голос хриплый.
        — Холодно в магазине, да и дома тоже. Одеваюсь теплее, но все равно простываю. Я сейчас чайник на керосинку поставлю. Да вы располагайтесь…
        На кухне зашумела вода, зашипела керосинка.
        Тихон снял шапку, шинель, все повесил на вешалку. С тех пор как попал на войну, да и вообще в другое время, он в первый раз посетил квартиру гражданского жителя — до этого приходилось жить в казармах, землянках, избах на освобожденной территории. И теперь ему любопытно было.
        Он осмотрел комнату: м-да, более чем скромно… Шифоньер, тумбочка с книгами, железная кровать. Посередине комнаты — обеденный стол, три стула — прямо спартанская обстановка! И одежда на вешалке только та, что женщина с себя сняла. Стало быть — одна живет, ни мужа, ни детей.
        Женщина внесла исходящий паром чайник и поставила его на стол.
        — Меня Тихоном зовут,  — поднялся со стула пилот.
        — Ой, мы же не познакомились!  — всплеснула руками хозяйка.  — Меня — Анной.
        Тихон развязал «сидор» и выставил на стол банку тушенки, пачку армейских сухарей, бумажный кулек с кусковым сахаром и селедку. Еще одну банку тушенки и пачку сухарей в вощеной бумаге он решил приберечь на дорогу.
        — Спасибо! Тогда я сейчас макарон отварю, с тушенкой царский ужин получится. А сухари уберите, пригодятся. У меня свой хлеб есть, только черный,  — и женщина засуетилась.
        Торопиться Тихону было некуда. Он выключил свет, отодвинул плотную штору и выглянул в окно. В городе соблюдали светомаскировку, и вокруг — ни огонька, темно. По пустынной улице, по центру проезжей части мерно вышагивал патруль.
        Тихон задернул штору и включил свет.
        Вошла Анна с кастрюлькой в руках, из которой пахло мясным духом. Женщина засуетилась, достала тарелки, вилки, стаканы в подстаканниках. Потом из шифоньера выудила начатую, но почти полную бутылку водки, разлила спиртное по стаканам.
        — Давно я вот ни с кем не сидела, с утра до вечера на работе. Зимой так мерзла — ужас! Дома чаем отогреешься — и под одеяло. Только к утру согреешься, так уже вставать пора. Ну, за что пить будем?
        — За победу!
        Они чокнулись, выпили. Водка была теплой и противной на вкус, но другой не было.
        Принялись за макароны с тушенкой — почти по-флотски. Макароны были серыми, слипались, но когда есть хочешь, и такие идут за милую душу.
        Выпили еще. Стало тепло, согрелись оба. К этому моменту заварился чай. Заварка была бледной, но зато пили его вприкуску с сахаром.
        Женщина отмякла, разговорилась. На работе разговаривать некогда, если только с покупателями поругаться. О муже, погибшем в сорок первом, вспомнила, как соседи в одночасье выехали, а она не успела, а потом рукой махнула…
        Тихон слушал с интересом — когда еще удастся узнать, как гражданским в войну жилось? Оказалось — несладко. Знал, конечно, из фильмов, но действительность оказалась тяжелее, даже беспросветнее.
        Часики с кукушкой и маятником уже половину второго ночи показывали, и у Тихона глаза слипаться стали. Анна это заметила:
        — Ой, заболтала я вас совсем!.. Спать пора.
        — Вы мне на пол что-нибудь постелите, я шинелью укроюсь.
        — Брезгуете мной, значит,  — поджала губы Анна.
        — Нет, напротив, обидеть мимоходом боюсь.
        — А вы, Тихон, не бойтесь… У меня два года мужчин не было. А вот попался один, да и тот стеснительный. Я думала, что летчики народ боевой, решительный.
        Тихон про себя чертыхнулся. Мог бы и сам догадаться, знак какой подать — попытку хотя бы… Женщин у него не было давно. Были в полку девушки — две медсестрички в медпункте, официантки в столовой. Только у всех — постоянные ухажеры из офицерского состава. Любовь — не любовь, а денежный аттестат посолиднее будет, чем у младшего сержанта. Кроме того, летчики народ в женском понимании ненадежный: сегодня он ласковые слова на ушко шепчет, а завтра на боевом вылете сгорел. Летный состав менялся быстро, и потому женский пол в полку больше благоволил к штабным или тыловикам вроде начфина, начпрода или замполита. Эти не летают, головой не рискуют и будут понадежнее.
        Пришлось Тихону соответствовать, впрочем — не без удовольствия, койка скрипела и стонала почти до утра.
        Утром Анна спросила:
        — Тебе обязательно сегодня уезжать?
        — Совсем нет, могу на несколько дней остаться, если не прогонишь.
        — Тогда оставайся. Только из квартиры не выходи.
        — Почему?
        — Соседи в милицию доложат. Без прописки посторонних селить нельзя, паспортный режим строгий.
        — Да у меня и паспорта-то нет, только удостоверение и справка из госпиталя.
        — Вот и отсыпайся, набирайся сил на ночь!
        Анна подогрела чайник, выпила чаю с куском черного хлеба и убежала.
        Тихон последовал ее совету и проспал почти весь день. Один раз осторожно выглядывал в окно — интересно было посмотреть на улицу. Он ведь даже не знал, где она расположена и как называется.
        Дома напротив были целыми, окна заклеены крест-накрест полосками бумаги, движение скудное. Редкие пешеходы — почти все в военной форме, изредка проезжающие машины, большей частью — грузовые, с армейскими номерами. И это почти в центре! А чему удивляться? Многие в эвакуации. Из десятка комнат этой квартиры только одна была обитаема. Наверное, в других квартирах такая же ситуация. Да и день на дворе, люди на работе, на службе, гулять некогда.
        Анна вернулась, когда уже начало смеркаться. Довольная, она подняла авоську, которую держала в руке:
        — Картошечки купила, сейчас пожарим!
        Тихон молча достал последнюю банку тушенки. Ни сахара, ни селедки уже не было, только пачка сухарей.
        — Опять пировать будем!  — обрадовалась Анна.  — Водки только нет, больно дорогая.
        — Сколько? У меня деньги есть, на фронте их тратить негде и не на что.
        — Восемьсот рублей.
        Тихон отсчитал деньги.
        — Купишь ли? Поздно уже.
        — У барыг в любое время купить можно, были бы деньги.
        Анна убежала, а Тихон сел чистить картошку. Обыденное дело, дома часто приходилось этим заниматься. Но вот за полтора года, что он здесь,  — впервые.
        Вскоре вернулась Анна и достала из-за пазухи бутылку водки с засургученной головкой.
        Пока она жарила картошку, Тихон прослушал в комнате сводки Совинформбюро. Похоже, что-то жаркое будет в смысле боев. Он знал из истории, что предстоит Курская битва — страшная, жестокая, переломившая ход войны. После нее немцы уже не оправятся, слишком много будет потеряно военнослужащих, выбито техники, и ни одного крупного, стратегического наступления они предпринять уже не смогут.
        Тихон с Анной выпили, поужинали. Это можно было бы назвать и поздним обедом, поскольку днем есть было нечего.
        После постельных утех Анна спросила:
        — Тебе когда в часть?
        — Утром поеду.
        — Я слышала, после ранения дают отпуск. Остался бы у меня…
        — Ты извини, но если все вояки по теплым постелям прятаться будут, война еще долго не закончится.
        — Писать будешь? Я адрес дам.
        — Нет. Жив останусь — вернусь, а если не случится — не жди. Не я один такой.
        — Какие-то вы, мужчины, бесчувственные,  — всплакнула Анна.
        — Ты знаешь, скольких боевых товарищей я потерял? Там мясорубка страшная. Силен немец, только одолеем мы его…
        — Помню я, перед самой войной пели: «Если завтра война, если завтра в поход…» Армией своей гордились, а немец до Москвы дошел. Ты бы видел, что в столице в октябре сорок первого творилось! Народ обезумел, магазины начали грабить. А первыми начальники всех мастей побежали. Барахло на машины грузили и из города драпали. Такую панику подняли!
        — Да во все времена, особенно в тяжкие для страны, пена вверх всплывает. Только это не народ. Вот ты же не убежала…
        Они надолго замолчали, и Анна незаметно для себя уснула. Конечно, предыдущую ночь ей спать не пришлось, Тихон же отоспался днем, пока она на работе была.
        Утром, как только женщина встала, Тихон поднялся тоже. Он быстро умылся, выпил стакан чаю с куском хлеба. Побриться бы, да нечем. В полку у него отличная бритва была, из трофейных — технари подарили. Только все его скромные пожитки так в полку и остались. Когда кто-то из летчиков погибал, его вещи пересылались родным. Ну а если родственников не было или они в оккупации находились, вещи делились между сослуживцами. Так что бритва его не заржавеет, пользуется ею кто-то.
        Через несколько минут он уже готов был, Анну обнял:
        — Ты не болей, одевайся теплее…
        — Это ты себя береги, мы-то в тылу, выдюжим…  — и крепко-крепко обняла, Тихон едва руки ее от себя оторвал. Всего-то неполные двое суток знакомы, а как будто — всю жизнь.
        Он быстро сбежал по лестнице и, уже выйдя на улицу, пожалел, что не спросил Анну, как в Тушино добраться, к аэродрому. Пришлось прохожих спрашивать.
        Он ехал на трамвае, шел пешком, до проходной аэродрома добрался. На КПП проверили его документы и пропустили.
        На аэродроме садились самолеты из разных городов, и постоянных пропусков экипажи не имели.
        Тихон сразу же к писарям в штаб прошел. Невелика должность, но писари знали все. Поинтересовался у них, нет ли оказии в Архангельск.
        — Посмотри на девятой стоянке. Там «Дуглас» должен быть, грузился. Если не улетел еще.
        Тихон поблагодарил и выскочил из штаба.
        — Где девятая стоянка?  — спросил он у проходящего мимо технаря.
        — По правой стороне крайняя.
        Тихон припустился бежать: обидно будет, если самолет перед его носом взлетит, оказии можно долго ждать. Транспортник еще грузился, но экипаж уже стоял рядом — все в меховых комбинезонах и унтах, меховых шлемах. В Москве в марте месяце это выглядело странновато.
        — Здравия желаю,  — поприветствовал экипаж Тихон.  — В Архангельск летим?
        — Угадал.
        — Возьмете? Я летчик, из госпиталя выписали. Могу справку показать.
        — Не надо. К родным, на побывку?
        — Почему? Служить буду.
        — В этом?  — командир ткнул пальцем в шинель Тихона.
        У морских летчиков форма была черного цвета, как у моряков, не серая, пехотная.
        — Ладно, залезай,  — кивнул командир, видимо, его убедили голубые петлицы на шинели и гимнастерке.
        Через полчаса они взлетели.
        Кабина была забита ящиками. Тихон сидел у самой кабины пилотов. Бортмеханик показал на моторные чехлы, лежавшие в хвосте самолета.
        — Если замерзнешь, накройся. Одежонка у тебя легковата.
        У Тихона стало беспокойно на душе. То, что экипаж в меховом обмундировании,  — это понятно, на высоте всегда холодно. Но в Москве в шинели было тепло, даже порою жарко,  — неужели в Архангельске так холодно?
        Через полчаса полета Тихон понял, что механик был прав. Пробравшись вдоль борта, он принес моторный чехол, пропахший бензином и маслом, и обернул им ноги. В самолете стоял самый настоящий дубняк: грузовая кабина не отапливается, градусов двадцать мороза, только что ветра нет. А за бортом мороз еще свирепее.
        Часов через восемь полета, когда Тихон окоченел совсем, самолет начал снижаться. Стало закладывать уши, но в грузовом отсеке заметно потеплело. Потом корпусу самолета передались два легких толчка от вышедших колес шасси, и через три минуты — тряска — это «Дуглас» коснулся посадочной полосы.
        Тихон прильнул к иллюминатору. Мать моя! Да здесь же еще снега полно, аэродромный люд в полушубках и валенках ходит. Выходит, это он не по сезону одет. Сапоги-кирзачи да портянки тонкие, эдак он и ноги поморозит. А деваться уже некуда.
        Самолет зарулил на стоянку, двигатели смолкли. Бортмеханик протиснулся между ящиками, открыл погрузочный люк — широченный.
        К самолету уже подъезжал грузовик — задним бортом. Видимо, срочный груз, заждались.
        Выспросив, где штаб ВВС, Тихон отправился туда.
        По коридорам ходили военнослужащие, все в черной форме, и на Тихона здесь поглядывали с некоторым недоумением — чего здесь младшему сержанту в армейской форме делать?
        Но Тихон не тушевался — не в гости приехал. Расспросив пробегающих мимо, он нашел школьного приятеля доктора из Коврова и передал ему письмо.
        — Да ты садись, садись, в ногах правды нет,  — указал приятель доктора взглядом на стул и принялся распечатывать конверт.
        Тихон отметил про себя, что на его плечах — майорские погоны.
        — Пару минут подождешь, пока прочитаю?
        Он быстро пробежал глазами письмо.
        — Так это он о тебе пишет?
        — Так точно.
        — Хм… Так что же мне с тобой делать? В штабные определить? С позвоночником у тебя проблема, на истребитель и бомбардировщик не могу посадить. Кстати, дай удостоверение, аттестаты и справку из госпиталя.
        Тихон достал все документы.
        — В штабные не пойду, я летчик — пусть сбитый и изломанный. Доктор не написал в письме, что у него младшего брата убили? Тоже летчиком был, с самолетом сгорел…
        — Федьку убили?! Не знал,  — майор огорчился.  — Я же сам его до войны в Борисоглебскую летную школу направлял. Эх, Федя-Федя!
        Майор выудил из стола бутылку водки и два стакана:
        — Давай помянем по русскому обычаю.
        Выпили не чокаясь, и кадровик покачал головой:
        — Хороший парень был, и инструкторы говорили — летал отменно. Ладно, выбирай, куда тебя определить? Пилотов везде не хватает. Опыт ночных полетов есть?
        — Так точно!
        — А над морем летал?
        — Никак нет.
        — Гидросамолеты знаешь?
        Тихон чуть не ляпнул, что видел БЕ-2 — в Геленджике, но вовремя спохватился:
        — Никак нет.
        — Тогда я определю тебя в учебную эскадрилью — узнаешь, что за зверь такой МБР-2, гидросамолет. Взлетает с воды и садится на воду. Максималка в двести километров, как раз для тебя.
        Тихон обиделся:
        — Это доктор в письме написал, чтобы меня подальше от фронта определили?
        — Дурак ты, парень, не обижайся только. У нас на днях три гидросамолета немецкие истребители сбили — в одном вылете. А ты — подальше от фронта… Ты хоть представляешь себе, какое значение имеют для страны Архангельск и Мурманск? Незамерзающие порты, сюда караваны из Америки и Британии с военными грузами идут, ленд-лиз называется. Танки, самолеты, топливо, снаряды, консервы… Без этого пока не обойтись. А ты знаешь, как для немцев север важен? Даже не для перехвата конвоев союзных, а из-за руд? В Норвегии, под носом у нас,  — никель, хром, другие металлы добывают, которые для производства танковой брони нужны. А мы по рудовозам этим — торпедами с подлодок и бомбами с самолетов. То-то, сынок! И служить ты будешь там, куда Родина пошлет.
        — Так точно!
        В 1942 и 1943 годах немцы активно пытались обустроиться в Арктике, перерезав тем самым Северный морской путь. Они высадили на Новой Земле с подлодок команды, подготовившие аэродром подскока. Подлодка-танкер завезла бензин. Только одного немцы не учли — что в этих суровых краях живут люди. Еще в 1877 году сюда переселили ненцев, коренных жителей северных земель. Образовался населенный пункт Малые Кармакулы. В 1910 году на острове Северном архипелага Малая Земля образовался поселок Ольгинский.
        Охотники-ненцы чужаков приметили. Они высмотрели подводную лодку, пересчитали палатки, людей и отправили посыльного на метеостанцию, где была радиостанция. На подготовленную площадку к немцам прилетел самолет.
        В это время к аборигенам подошла помощь от собратьев. Якуты, ненцы, эвенки всегда славились своим умением отменно стрелять из винтовки, и на этот раз они не подкачали. Дальними выстрелами из винтовок они застрелили пилота, а за ними — и солдат. Нескольким немцам удалось спастись на подводной лодке.
        Но немцы не оставляли попыток освоить Новую Землю. Им удалось поставить на ней метеостанцию, хорошо ее замаскировав. На островах высадили два разведотряда, один — в районе пролива Вилькицкого, другой — западнее Диксона. Оба отряда погибли, все же зимой в порядке вещей морозы по тридцать-сорок градусов и сильный ветер. В августе на непродолжительное время наступает лето, и тогда температура поднимается до двух-четырех градусов тепла.
        К Новой Земле выдвигался крейсер «Адмирал Шеер». В неравный бой с ним вступил «Сибиряков» — судно невоенное, дооснащенное по военному времени шестью зенитками. Наши моряки открыли огонь по крейсеру, а капитан повел судно на таран. Крейсер получил подводную пробоину и два сквозных попадания. Немцы поставили дымовую завесу и под ее прикрытием ушли на запад, в Баренцево море.
        Получив по ленд-лизу из США отряд бронекатеров, командование расставило их для блокирования проливов в Карском море. Немецкие суда перестали заходить в эти воды, но подводные лодки адмирала Деница периодически появлялись и топили наши грузовые суда.
        Тихон же отправился в учебную эскадрилью. Сначала ему было обидно: он — боевой летчик, имеет награду, не один боевой вылет провел, лично и в группе сбитые самолеты противника на счету записаны, а его, как желторотого новичка,  — в учебку…
        Оказалось — зря обижался, гидроавиация имеет свою специфику. И первое, что поразило Тихона,  — так это полярный день. Он уже на место прибыл, а солнце висит над горизонтом и не заходит. Глаза видят — светло, а организм сна просит.
        Эскадрилья базировалась на Холмовском озере, южнее Архангельска. Тихон предъявил в штабе приказ, его внесли в списки и поставили на довольствие. Чем был хорош гидродром на озере — там не было высоких волн, как на море. Для учебных занятий — самое то, что нужно. Правда, гидроспуск был один.
        Гидроспуск — это бетонированная полоса с берега в акваторию, по ней спускаются в воду или вытаскиваются из воды на сушу гидросамолеты. Тихон представлял себе, что гидросамолеты взлетают и садятся на воду, а обслуживаются на суше. Но, оказывается, он ошибался: гидросамолеты МБР-2 колес не имели и стояли на якоре близ берега. В случае необходимости своим ходом или буксирным катером их подтаскивали к гидроспуску, подводили под фюзеляж колесную тележку и трактором вытаскивали на берег.
        Самолеты сначала разочаровали Тихона. Какие-то угловатые, с двигателем над фюзеляжем, с якорем на носу, они устарели еще к началу войны. И показатели смешные. Максимальная скорость — 200 километров в час, дальность полета — 650 километров, экипаж — три человека. Зимой его можно было ставить на лыжи. Из вооружения имел два пулемета и мог брать на борт до 500 килограммов бомб. При взлетном весе 4,5 тонны имел слабый мотор в 750 лошадиных сил.
        Когда Тихон после теоретических занятий попробовал взлететь вместе с инструктором, он едва не заскрежетал зубами от злости. По воде, причем спокойной, без волн, самолет разгонялся мучительно долго, пока не выходил на редан. В дно с шумом била вода. Звуки были непривычными, и с перепугу хотелось снять ноги с педалей и посмотреть вниз — не набирается ли вода в фюзеляж? Обзорность назад скверная, вся надежда на хвостового стрелка.
        Сделавши «коробочку», они приводнились. Инструктор все время наставлял Тихона:
        — Нос подними, обороты сбавь…
        А потом с обеих сторон возникли фонтаны воды! Через негерметичное остекление и люки вода в корпус все-таки попала.
        — Для первого раза неплохо,  — похлопал его по плечу инструктор.  — А к воде привыкай.
        А как привыкнуть к летающему утюгу? Не зря МБР-2 получил в гидроавиации прозвище «амбарчик». В немалой степени — из-за созвучия с официальным названием, но и из-за угловатых обводов тоже.
        Вплоть до июня 1944 года наша гидроавиация использовала устаревшие МБР-2, ЧЕ-2 или Г-7, и только потом стала получать более совершенные американские PBN-1 «Nomad» или «Каталины».
        После «яка» «амбарчик» разочаровал Тихона, но службу и самолет не выбирают. Со временем привык, освоил технику пилотирования и летал уже без инструктора. Хуже было со штурманскими навыками. Если по карте и над реальной сушей он ориентировался хорошо, то над морем терялся. Нет, где юг или другие стороны света, он, конечно, знал, но в какой конкретно точке? Со всех сторон, куда бы он ни кинул взгляд, свинцово-серая водная гладь. Однако Тихон и тут нашел выход: он привел самолет к суше, сориентировался над землей и точно вышел к озеру.
        Хотя по рассказам пилотов, летавших над тундрой, он знал, что и над ней ориентироваться сложно. Что море, что тундра — безориентационная местность, как говорят штурманы. А еще запомнил рассказ одного из летчиков — тот выписывал круги в поисках места для посадки в районе Диксона. Видел внизу березки, думал — высота не меньше полусотни метров. Однако березки оказались низкорослыми, полярными, в метр-два высотой. Выходит, он кружился на недопустимо малой высоте, едва не задевая крылом о землю на виражах.
        Пилоты мотали на ус такие откровения, поскольку ни в одном наставлении по производству полетов такое не прочесть, а это жизненно важно.
        Курсантов в учебке поднатаскали. Все они были с опытом, некоторые — при офицерских званиях, но прежде летали на колесных самолетах, взлетающих с твердой поверхности. Но приобретенные ими знания и навыки не были лишними, хотя гидроавиация имела свои особенности.
        После потерь самолетов-амфибий в первые месяцы войны командование изменило тактику, и на бомбардировки «амбарчики» выпускали только ночью, а днем — на поиск вражеских кораблей, уничтожение подводных лодок, спасение сбитых экипажей, разведку ледовой обстановки и заброску разведгрупп — но только за пределами досягаемости немецких истребителей. Как и у всех истребителей, радиус действия у них был невелик, и если «амбарчики» по боевому заданию летели на север или восток, то «худые» им уже не встречались — не хватало запаса топлива. Зато изредка встречались «Хейнкели-111». Хоть и не дальние бомбардировщики, но для бомбардировки конвоев они забирались в высокие широты.
        Были у них еще модификации разведчиков — с мощной фото- и киноаппаратурой, с увеличенными топливными баками и удлиненным радиусом действия. Наши истребители их не любили, «Хейнкели» считались трудносбиваемыми. Во-первых, у них не было не простреливаемых воздушными стрелками мертвых зон, во-вторых, при попадании в один мотор «Хейнкель» продолжал лететь на втором без потери высоты. «Юнкерс-88» был попроще: у него была небольшая мертвая зона с хвоста, где мог пристроиться истребитель и открыть огонь на поражение.
        Для Тихона, как и для других пилотов, плохо было то, что выпуск МБР-2 уже прекратили. Поступали в ВВС Северного флота гидросамолеты с других театров военных действий — с Черного моря, с Тихого океана, зачастую — в потрепанном виде.
        Гидросамолетами были оснащены 118-й МРАП (морской разведывательный авиаполк) и 49-я отдельная эскадрилья, 24-е звено связи и некоторые другие подразделения. Базировались они в бухте Грязной, у мыса Великого, Иокоганьги, на Ура-Губе, Холмовском озере и Губе Белужьей, но это уже на Новой Земле. А еще — на Соловецких островах.
        Тихон попал в Губу Грязную. Думал, название ей дали от грязной воды, и удивился — бухта была в месте впадения речки Грязной в Кольский залив. Вода чистейшая, рыбы полно.
        Пара дней ушла на знакомство с экипажами, самолетом — его «амбарчик» был из числа перекинутых с Черного моря. Не раз латанный, но с хорошим мотором, недавно прошедшим капитальный ремонт. Одновременно с этим Тихон получил морскую форму и внешне теперь не отличался от других военнослужащих эскадрильи.
        К лету 1943 года авиация Северного флота имела 600 самолетов, и из них 90 штурмовиков, 30 бомбардировщиков, 70 торпедоносцев. Нашим же войскам на севере противостояли немецкий горно-стрелковый корпус «Норвегия» и финская армия.
        По причине полярного дня гидросамолеты в сторону Норвегии и Финляндии не летали, для «мессеров» они были слишком легкой добычей. И хотя на «амбарчиках» было две пулеметных точки для защиты, но калибр их был мал, винтовочный.
        Первый боевой вылет Тихона был на Север. Ему следовало пройти над морем до траверза острова Кильдин, повернуть вправо, в сторону Баренцева моря, и патрулировать заданный район для поиска и обнаружения вражеских кораблей и подводных лодок.
        Как выглядят корабли — это понятно. Подводные лодки, если идут в надводном положении,  — тоже ясно. На небольшой глубине, метров до десяти, их разглядеть можно, по крайней мере пилоты, имевшие опыт, рассказывали — лодка представляет из себя темное движущееся пятно. А вот узнать, наша она или немецкая, невозможно.
        У наших на Севере подводные лодки были, и действовали они активно. Более того, часть лодок была построена по немецким проектам, и внешне они от «немцев» не отличались. И флаги при всплытии для подзарядки аккумуляторов лодки не вывешивали. Был один характерный признак: если с лодки ведут огонь, значит — она чужая, и ее надо бомбить. Только опасно, сбить могут раньше, чем поймешь, чья это лодка. А из пулеметов по лодке стрелять бесполезно: прочный корпус имеет толщину качественной стали не меньше, чем у танка, и пулей его не пробьешь.
        Полет долгий, весь запас топлива — на четыре часа. Сначала слева по борту был виден Кольский полуостров, смутно Териберка промелькнула. Тихон довернул вправо, курс девяносто. Высота — тысяча метров. С такой высоты и большая площадь акватории видна, и не так холодно. Тихону в остекленной кабине хоть ветер не дует, так, легкий сквозняк. А вот бортстрелку в передней кабине не сладко. Пулемет на вертлюге стоит, даже козырька спереди для защиты от ветра нет. По самолетным меркам, двести километров — мизер, а в лицо дует, как ураган. Холод в рукава забирается, под шлем. Тихон еще подумал — а что зимой будет, когда морозы ядреные придут?
        Внизу — ровная гладь, вода свинцовая, неприветливая.
        Далеко впереди показалось судно, и Тихон убавил обороты мотора. Надо снижаться, определять, чье судно, а обзор вперед и вниз паршивый, впереди пилота — кабина стрелка. Он обычно и смотрел.
        Тихон провел «амбарчик» левее судна, на высоте двести метров, и сделал небольшой крен. Наши! Шапками машут, хотя один матрос на надстройке судна стоит у зенитного пулемета. Издалека ведь тоже различить сразу невозможно, чей это самолет!
        С началом военных действий на грузовые суда, буксиры, рыболовецкие шхуны установили вооружение. На большие суда — пушки, явно из складов хранения, иной раз — дореволюционного выпуска, порядком изношенные. На небольшие посудины — зенитные пулеметы. Крупнокалиберных ДШК на всех не хватало, и потому ставили «максимы», сдвоенные и счетверенные. Но как средство борьбы с самолетами они были слабы.
        Часть кораблей переоборудовали в тральщики, но далеко не все. Фронту и тылу нужна была рыба. Страна на оккупированных территориях потеряла много скота, и рыба была заменой мясу. И рыболовецкие шхуны бороздили море, и зверобойные. Практически безоружные, они иной раз становились легкой добычей заходивших в Баренцево море немецких подводных лодок, кораблей или самолетов. Особенно часто такие случаи происходили в 1941 —1942 годах. В 1943 году наши войска на Севере уже набрали силу, приобрели опыт, выработали тактику. А немцы понесли ощутимые потери и после лета 1943 года стали осторожничать.
        Передний стрелок, надев очки-консервы, свешивался за борт. Когда взгляд направлен перпендикулярно воде, лодку на небольшой глубине увидеть можно. А когда вперед или в сторону смотришь — только перископ увидеть можно, да и то по бурунам за ним. Немцы не дураки, и, прежде чем всплыть, акустик прослушивал, нет ли кораблей рядом. Потом горизонт в перископ осматривали, затем воздух в зенитный перископ — не висит ли поблизости самолет? И только потом всплывали.
        В первый год войны немцы брали количеством, не зря же говорили о «волчьих стаях» Деница. Действовали группами, особенно в Атлантике, где большие глубины и где пролегают пути из Америки и Англии. Полярные конвои формировались в основном в Великобритании и первую половину пути шли под прикрытием английских военных кораблей. Защиту же им на втором отрезке пути обеспечивали наши. Но все равно потери были, особенно печальна участь конвоя PQ-17.
        Первый боевой вылет Тихона прошел впустую. Патрулировали, наблюдали, но противника не обнаружили, о чем и доложили в штаб эскадрильи по возвращении. На обратном пути Тихон побаивался, хватит ли топлива. Не хватало еще опозориться и сесть на воду далеко от берега.
        Одним из факторов, не благоприятствующих развитию гидроавиации на Северах, были особенности Баренцева моря. Длина волны составляла 120 метров — это было расстояние от гребня одной волны до гребня следующей.
        Гидросамолет при взлете, набирая скорость, врезался в вершину волны и через щели и неплотности набирал воды. А место переднего стрелка было вообще уязвимым. Стоило принять лишний балласт, и самолет тонул, несмотря на то что был деревянный. Даже в штиль по морю шла крупная зыбь от соседнего Ледовитого океана.
        Что скрывать, боялся Тихон воды. Да и то сказать, не мелководное озеро, не речка — море под ним, к тому же студеное. И ежели собьют или по каким-нибудь другим причинам в воду попадешь, умрешь от переохлаждения за двадцать минут, если помощь раньше не придет. Экипажам выдавались спасательные жилеты, только они не грели, а просто держали на воде. Так что над сушей летать надежнее. Сбивали его, покидал самолет на парашюте, но там уж если приземлился целым, то жив. А здесь — не факт. Опоздала помощь — и выловят из воды окоченевший труп.
        Следующие два дня с моря дул сильный ветер и поднял волну. Синоптики обещали плохую погоду на неделю, в местном клубе стали показывать фильмы патриотического содержания — «Александр Невский», «Трактористы», «Небесный тихоход». Бойцы смотрели все подряд — развлечение, тем более бесплатное. А для Тихона — черно-белое, с неважным звуком, наивное местами кино — как музей, настолько велика разница между тем, цветным, цифровым, иногда в 3D-качестве, и этим. По вечерам байки в казарме травили, выпивали — не без этого. А чем еще заняться, когда вокруг камни и стылая вода? Учитывая непогоду, выходить лишний раз из казармы — даже в столовую — не хотелось. Не летали ни наши, ни немцы. И небольшие суда в море не выходили, только крупные транспорты приходили в Мурманск — американцы по ленд-лизу передавали нам корабли серии «Либерти», огромные. Однако величина этих кораблей время от времени играла с ними злую шутку — во время жестоких штормов судно просто переламывалось.

        Глава 8
        «Амбарчик»

        Как только установилась погода, начались полеты. Первым с аэродрома Ваенга ушел Пе-2, самолет-разведчик — он и немецкие транспорты отслеживал, и погоду. А в Арктике погода непредсказуема. Солнце светит, ветра нет, а через четверть часа тучи набегут, солнце закроют, ветер свистеть начинает, а потом — проливной дождь вперемежку со снегом.
        Недалеко от бывшей русской Печенги, а ныне Петсамо, находились бывшие никелевые рудники. Немцы рудовозами вывозили оттуда стратегическое сырье для металлургической промышленности. Уничтожить или как-то повредить рудники было невозможно, они на глубине, под скальными породами, а вот уничтожить транспорты, перевозящие руду, было вполне возможно. На их поиски и уничтожение были брошены значительные силы Северного флота — корабли, подводные лодки, торпедоносцы и бомбардировщики.
        Немцы осознавали важность этих поставок и прикрывали рудовозы сильным боевым охранением с мощной зенитной защитой.
        Из-за недельной непогоды движение рудовозов приостановилось, и сейчас немцы должны были наладить поставки — плавильные печи невозможно остановить.
        На поиски транспортов были брошены все силы: самолеты Пе-2, МБР-2, Ил-2, которые обследовали шхеры и фьорды, где могли укрываться рудовозы. В пределах видимости берега на перископной глубине ходили наши подлодки. Глубины у северных земель Норвегии большие, и крупные транспортные суда немцев ходили недалеко от берега, прикрываясь огнем береговых батарей. К тому же наши подлодки могли атаковать торпедами только со стороны моря, стало быть, и боевое охранение ставили с одной стороны.
        После того как вернулся разведчик Пе-2, доложивший о хорошей погоде, на разведку вылетели «амбарчики». Сложно летать полярным днем, если немецкие истребители не дремлют, тем более что их наводили посты наблюдения на берегах.
        Тихону достался сектор моря в полусотне километров от полуострова Рыбачий. Видимость была отличной, как говорили летчики, «миллион на миллион». С одной стороны, экипаж «амбарчика» это радовало — издалека можно транспорт заметить, а с другой стороны, внушало беспокойство: с берега их могли обнаружить в мощную оптику посты наблюдения.
        Шли на малой скорости — так и видно лучше, и топливо экономится. И Рыбачий уже едва угадывался на горизонте, как вдруг носовой стрелок показал рукой вниз.
        Тихон заложил плавный вираж с креном на левый борт — так хотя бы видно, что под тобой. Вроде мелькнуло что-то темное, причем длинное тело двигалось на небольшой глубине. Наши или немцы? Не приведи господь сбросить бомбы на своих! И трибунал — еще не самое страшное, потом ведь всю жизнь совесть мучить будет, что лодку и экипаж погубил.
        Тихон стал описывать широкие круги. Лодка периодически была то хорошо видна, то терялась.
        Через несколько минут стал ясен курс лодки — к берегам Норвегии.
        Подлодка подвсплыла на перископную глубину — показался бурунчик от перископа, и несколько минут командир или старпом осматривал горизонт.
        Тихон тоже осмотрелся: в пределах видимости — ни одного судна.
        Лодка поднялась в крейсерское положение, когда на поверхности торчала только рубка, а корпус был скрыт под водой.
        Тихон в учебной эскадрилье изучал силуэты наших и вражеских кораблей и подводных лодок, но по одной рубке опознать лодку сложно.
        Все должно решиться через несколько минут, поскольку лодка не всплывает, не обнаруживает себя просто так. Или должен быть сеанс радиосвязи с базой, или аккумулятор надо зарядить и отсеки провентилировать.
        На верх рубки выбрались несколько человек в дождевиках — обычная роба или бушлаты быстро промокают от летящих брызг.
        Самолет Тихона обнаружили сразу, по звуку двигателя, но никто не кинулся к пушке или назад, в рубочный люк. Наоборот, начали размахивать руками, приветствуя его, а один — так даже шапкой. Свои! МБР-2 не спутаешь с немецкими гидропланами, тем более что на крыльях самолета явственно просматриваются красные звезды.
        В ответ Тихон покачал крыльями.
        Над лодкой взвился сизый дымок — это запустили двигатели для подзарядки аккумуляторных батарей. Лодка, как и Тихон, патрулировала заданный район.
        Тихон направил «амбарчик» мористее, и буквально через десяток миль передний стрелок снова подал сигнал, показав рукою вниз.
        Тихон заложил вираж, но вначале не увидел ничего подозрительного. Однако стрелок настойчиво показывал рукою направление. Глазастый стрелок в экипаже — удача.
        Тихон сбросил скорость до минимума, сто двадцать километров в час. Ниже нельзя, посадочная сто-сто десять. Есть! Он увидел темный корпус лодки. И курс ее сто шестьдесят, практически в направлении первой обнаруженной им лодки. Наши? Или немцы?
        Когда на лодке работают дизели, гидроакустик глух, он не слышит шумов винтов других кораблей или лодок, и вся надежда — только на наблюдателей.
        В сердце Тихона закралась тревога — не враг ли идет к нашей подводной лодке? Он положил самолет на курс идущей подлодки и сбросил бомбу, но не на лодку, а далеко впереди, метров за двести,  — показать подводникам, что лодка их обнаружена. Если это немцы, то они уйдут на глубину, будут маневрировать.
        Так и получилось.
        Несколько минут Тихон кружился над морем, но ни он сам, ни его стрелок лодки больше не увидели. И он решил предупредить наших подводников. Ведь тут совсем недалеко, несколько минут полета.
        Выйдя на лодку, он описал вокруг нее циркуляцию. Вот же незадача! Как предупредить экипаж о немецкой лодке поблизости? Радиостанции на самолете нет, а и была бы — не помощница. В авиации, на кораблях и на подводных лодках разные частоты. На Пе-2 рации были, они докладывали на базу — в полк или эскадрилью, те звонили в штаб ВМС, оттуда связывались по рации. Долго и неэффективно…
        Но подводники явно насторожились. Что хочет от них пилот, почему вертится так настырно?
        Тихон по СПУ — самолетному переговорному устройству — приказал переднему стрелку, Григорию:
        — Я сейчас пойду курсом в направлении немецкой подлодки, а ты из пулемета дай очередь вперед. Только не вздумай делать это в сторону нашей лодки…
        Тихон описал вираж, опустился низко, метров на пятнадцать-двадцать, и повел самолет немного левее лодки. Когда они почти поравнялись, показал рукой вперед. В это же время стрелок дал короткую очередь трассерами.
        Тихон снова заложил вираж и увидел, что подводники поняли! В рубочном посту уже никого, дым от дизелей идти перестал. Несколько минут — и лодка стала погружаться.
        Однако Тихон выматерился. Командир лодки догадлив оказался, молодец. Но ведь может сложиться какая-то другая ситуация, а двусторонней связи нет — в отличие от немцев. А для координации действий связь очень много значит. Корабли между собой могут переговариваться — по рации, сигнальными прожекторами, флажками. Самолеты к середине войны выпускались радированными. А вот что касалось связи между самолетом и кораблем — никак! Упущение, чреватое трагедиями.
        Больше происшествий во время патрулирования не было. Когда бензиномеры стали клонить стрелки влево, к нулю, Тихон направил самолет на базу. Сейчас самый опасный участок полета, поскольку близко берега Норвегии, где расположены вражеские аэродромы.
        Он снизился до полусотни метров, и казалось — вода совсем рядом. На такой высоте немецким постам наблюдения тяжело обнаружить летящий самолет, он сливается своей окраской с водой.
        Они благополучно приводнились на гидродроме в бухте Грязной, а когда выбрались на берег, напряжение отпустило. Все-таки четыре часа вдали от земли, над холодной водой, без возможности связаться со своими — это тяжело морально. Тихона такие полеты утомляли, выматывали сильнее, чем когда он летал на истребителе. Воистину — все познается в сравнении. Нет на фронте легких военных специальностей, всем тяжело, все на пределе человеческих сил.
        Зайдя в штаб, он написал рапорт — о своей лодке, о неопознанной, указал координаты.
        — Отдыхайте.
        Экипажи располагались на соседних койках. При ночных вылетах дежурному проще будить, коль возникнет такая необходимость.
        Со своим экипажем Тихон сошелся сразу: у экипажа гидросамолета одна судьба на всех. И если собьют, либо всех спасут, либо все погибнут.
        Два дня полетов не было, и они отоспались, отдохнули. Однако потом Тихона вызвал к себе «особист» — в каждом подразделении были представители военной контрразведки.
        В их полку «особистом» был пожилой капитан. Плохого о нем в полку не говорили, но все равно старались обходить стороной, побаивались.
        — Садись, младший сержант.
        Тихон уселся на табурет, прибитый к полу.
        — Как служба идет?
        — Нормально.
        — Ты ведь в полку новичок?
        — Так точно!
        Тихон старался говорить кратко. Сболтнешь лишнего — прицепится к словам.
        «Особист» полистал бумаги на столе.
        — Ты к нам из госпиталя попал?
        — Так точно. Перелом позвоночника получил, когда подбитый самолет покидал.
        — Ну да, ну да… В деле написано — медалью награжден. А почему не носишь?
        — В «сидоре» целее будет. Мне ее что, на меховой комбинезон цеплять? Скажем, если на праздник — тогда да.
        — А скажи-ка мне, Федоров, вот такую вещь… Тебе как новичку в нашем полку ничего странного в поведении пилотов или технарей не показалось?
        — Никак нет.
        — Ну, может, кто-то от боя уклоняется, больным перед вылетом сказывается?
        Тихон понял, к чему клонит «особист» — на товарищей своих боевых предлагает ему стучать. Только стукачом он не был никогда. Может быть, и были в полку пилоты осторожные, но трусов он не видел. Знал, бывают такие, в госпитале разного понаслушался. Но, наверное, везло ему в жизни, потому что сам таких не встречал.
        — Никак нет. В полку все экипажи долг исполняют с честью. А технарям что трусить? Они в тылу, их дело — гайки крутить.
        — Так ты, если заметишь что неладное, сообщи, проинформируй. Может, приглядеться к человеку надо.
        — Обязательно проинформирую.
        «Особист» улыбнулся. Тихон понимал — у каждого на войне своя работа. «Особисту» надо «работать» с личным составом, а Тихону, как, наверное, и другим его сослуживцам, соглашаться и кивать. Но для проформы. В авиации трусить в бою сложно, и это сразу будет видно — ведущему или командиру звена. И при приземлении спросят жестко. Пехотинец залечь в воронку или ложбинку может, а в воздухе куда спрячешься? Все на виду, каждый своего видит, стремится обезопасить, прикрыть его от атак «мессера».
        Понемногу Тихон привыкал — и к самолету своему тихоходному, и к погоде переменчивой. Он стал лучше ориентироваться — над побережьем, а особенно, что и создавало на первых порах трудности, над морем. Компас в высоких широтах иногда привирал на несколько градусов, а приводных радиостанций не было еще.
        В Заполярье наступило лето — очень короткое, и днем было тепло, а вечером — прохладно. В конце июля полярный день закончился и наступили ночи — очень короткие сначала.
        В один из дней Тихона вызвали в штаб:
        — Освоился, Федоров?
        — Вполне.
        — Есть для тебя задание — сложное, особо секретное.
        Тихон молчал. В грудь себя бить негоже, вдруг не справится?
        — Надо высадить разведгруппу из трех человек у побережья Норвегии, вот здесь,  — и начальник штаба показал точку на карте.  — Заднего стрелка не бери. Вылететь надо вечером с расчетом вернуться к утру. Запас топлива по максимуму, потому как у разведгруппы еще груз будет, а дальность полета на пределе.
        — Тогда и переднего стрелка не возьму, все самолет легче.
        — Твое дело. Ночью вообще-то немецкие истребители не летают. У штурмана полка маршрут уточни, он в курсе. Но больше — ни одной живой душе!
        — Так точно.
        — Группа уже прибыла. За зданием склада запчастей домик небольшой есть — они там. После штурмана туда пойдешь и с командиром группы обговоришь детали. Кстати, ты же их и назад забирать будешь, поэтому место высадки постарайся запомнить.
        — Так точно, понял.  — Тихон прошел в штурманскую.
        Капитан Фирсов дело свое знал отменно. Он показал на карте, где у немцев посты наблюдения, зенитные батареи, аэродромы. Кое-что Тихон и сам знал, но над норвежской землей он не летал, техника не та. Поэтому подзабылось.
        Вдвоем они решили, что к месту высадки стоит лететь над морем, в обход, иначе немцы догадаются, что готовится выброска или высадка разведчиков либо диверсантов. А назад, для экономии времени и топлива, возвращаться он будет напрямую, над сушей. И если все пойдет по плану, будет еще темно. А как светать начнет, он будет уже над нашей территорией, и до гидродрома — рукой подать. План рискованный, но реально выполнимый, если не случится непредвиденных обстоятельств. Как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить.
        Выйдя от штурмана, Тихон по своей карте наметил запасной маршрут, просчитал. Топлива будет в обрез, но и без резервного варианта нельзя.
        Он подошел к домику за складом и постучал в дверь.
        — Кто?  — раздался голос из-за двери.
        Тихон удивился — так обычно спрашивают в многоквартирных домах, когда являются непрошеные гости. А на территории полка и в военное время либо часовых выставляют для секретности, либо колючкой огораживают.
        — Пилот Федоров.
        Щелкнул замок, и дверь немного, ровно настолько, насколько можно было видеть лицо спрашивающего, приоткрылась. Тихона осмотрели.
        — Документы!
        Хм, что-то они с секретностью переборщили. Но документ Тихон подал. Его изучили, вернули, и дверь распахнулась.
        — Заходи.
        И только войдя, Тихон понял, к чему такие предосторожности. В единственной большой комнате, как и предупреждал начштаба,  — трое разведчиков, но все они — в немецкой военной форме. В углу — стандартные, как у немцев, тюки — для выброски грузов с парашютом. Увидит этот маскарад кто-нибудь из полка — тревогу поднимет. На окнах — занавески, чтобы не заглянул любопытный. А поставь у двери часового — вопросы возникнут.
        — Садись, летун. Задание знаешь?
        — В общих чертах, только маршрут и точку высадки.
        Старший, лет тридцати парень с жестким лицом, ухмыльнулся:
        — А все задание тебе знать и не надо, ты только не заблудись. Как будем садиться, ты сигнал высматривай. Нас встретить должны, с берега синим фонарем сигналы подавать будут — туда и подрулишь. Как высадимся, сразу улетаешь. На все про все — пара минут.
        — Начальство сказало — забирать вас буду тоже я. Только когда?
        — Мы и сами не знаем, в штаб сообщим по рации. Точка будет та же, и сигнал. Если не успеем к месту вовремя, не жди, возвращайся. А следующей ночью все повторишь.
        Лучше бы, конечно, не повторять. Немцы могут самолет засечь, засаду устроить. Но ни Тихон, ни разведчики словом не обмолвились — все понимали ситуацию.
        — Отдыхай, отсыпайся — ночь бессонная предстоит. В двадцать один час мы на спуске будем, в катере тебя ждать.
        — Так точно.
        — Надеюсь, язык за зубами держать умеешь? Да, и планшет с картой никто видеть не должен. В сортир идешь — с собой бери.
        Тихон кивнул, а в глубине души недоуменно пожал плечами. Зачем таскать планшет, обращать на себя внимание, если можно карту за пазуху положить? Понятно, что он никому не скажет, только откуда в полку шпионам взяться? Был бы — уже и базу, и самолеты разгромили бы давно.
        Тихон направился к механикам, нашел своего.
        — У меня ночной вылет, Петрович, нужны полные баки.
        — Уже заправлены.
        — Мотор как?
        — Как часы. Разве я подводил когда-нибудь?
        — Ладно, вечером встретимся.
        — Ко мне «особист» подходил. Приказал к двадцати часам самолет отбуксировать в дальний конец. И катер чтобы у причала стоял.
        — Правильно приказал.
        — На ту сторону летишь,  — догадался механик.
        — Я тебе этого не говорил. И, раз догадался, сам держи язык за зубами.
        — Не первый раз.
        В обед кусок уже не лез в горло, но Тихон понимал — надо поесть, ночь предстояла трудная, сложная. Какое-то беспокойство появилось. Боялся? И это было. Неизвестность пугала? Так это в каждом полете. Или интуиция подсказывала что-то, что он понять не мог? Только ведь интуиция — вещь эфемерная, ее не пощупаешь, никакими хитроумными приборами не обнаружишь и к делу не пришьешь.
        Кое-как дождавшись сумерек, Тихон направился к причалу. Экипажи к самолетам, стоявшим на якорях, подвозил катер — старенький, весь в заплатках, с маломощным мотором. И катерник был ему под стать — седой, морщинистый, явно в солидном возрасте, наверное, и до войны работал на нем.
        Тихон перепрыгнул на катер.
        — Экипаж будем ждать?  — спросил катерник.
        — Нет, к дальней стоянке рули.
        Катерник хмыкнул — наверняка механик его предупредил.
        Вот и самолет. Тихон забрался в кабину, осмотрел все — приборы, тяги и тросы. Нет ли воды в корпусе? Шпангоуты деревянные, обшиты фанерой, и на нее пленка наклеена гидроизолирующая. Бывало, на носу она отходила от фанеры, и тогда по стыкам вода начинала просачиваться.
        Ремонтировали просто. Самолет вытаскивали на берег, сушили и наносили несколько слоев разогретого гудрона — как лодку смолят. Примитивно, но работало.
        За хлопотами прошло полчаса. Послышалось тарахтение мотора, и к борту «амбарчика» пришвартовался катер. На членах разведгруппы — советские плащ-палатки. На носу «особист» восседает. Он в курсе всех спецопераций, и если в случае плохой подготовки операция будет сорвана, с него первого спросят.
        Разведчики перекидали тюки в самолет. Один из них, командир, занял место в носу самолета, там, где носовой стрелок обычно находится. Еще двое забрались в кабину хвостового стрелка.
        «Особист» похлопал по фюзеляжу:
        — Удачи!
        — К черту!
        Посылать к черту было неписаной традицией.
        Тихон не знал, как это было в разведке, но в авиации традиции свято чтили. Перед полетом не брились, не фотографировались, не говорили слово «последний», заменяя его на «крайний». А уж если перед боевым вылетом по пути к стоянке женщину встретил — быть несчастью.
        Катер с «особистом» отплыл. Тихон запустил двигатель и несколько минут погонял его на разных оборотах. Ночные полеты в полку не были редкостью, скорее — правилом.
        Тихон развернул самолет и начал разбег. Двигатель ревел на максимальных оборотах, волны били в днище — звуки, уже ставшие привычными. С набором скорости самолет встал на редан и пошел ровнее.
        В какой-то момент шипение и плеск волн смолкли. Все, оторвались. Тихон потянул штурвал на себя и стал набирать высоту. Внизу — полная темнота.
        Он определился по компасу и звездам и положил самолет на курс, проложенный совместно со штурманом полка. Через четверть часа «амбарчик» уже шел над Баренцевым морем.
        Полуостров Рыбачий обошли с севера — часть его была захвачена со стороны перешейка немцами еще в начале войны. Там действовала горно-стрелковая дивизия егерей «Эдельвейс». Все они были призваны из горных районов Австрии и Германии, имели хорошую подготовку и отличное снаряжение. Им противостояла наша морская пехота.
        Немцам удалось продвинуться на восемь километров. С потерями они смогли дойти до хребта Муста-Тунтури, где и просидели три с половиной года, пока их не погнали.
        Внизу — полная темнота, ни огонька на берегах. На траверзе мыса Кекурского Тихон засек время и заложил левый крен. Теперь он шел курсом двести тридцать. Берег должен быть на удалении двадцать километров — Тихон вел самолет параллельно суше. Двигатель самолета можно услышать на удалении километра, поэтому он пока не опасался быть обнаруженным.
        Через полчаса он сбавил обороты мотора и стал постепенно снижаться. Наступал самый ответственный момент: высадить разведгруппу он должен в одной из шхер, которыми изрезан берег. До норвежского Киркенеса рукой подать. Стоит немного промахнуться, и он выйдет на наблюдательные посты и зенитные батареи, которые стояли вокруг города. Наши бомбардировщики уже не один раз совершали ночные налеты на город и порт, поэтому немцы были настороже. А нащупать прожекторами и сбить зенитками тихоходный «амбарчик» — плевое дело. И потому ошибка может стоить жизни Тихону и всей разведгруппе.
        Высота была уже минимальной — сто метров. Судя по часам, уже должен показаться высокий скалистый берег. Но это днем, сейчас же не видно ни зги.
        Тихон принял решение посадить самолет на воду и глиссировать в сторону берега. Да, он потеряет несколько минут, но зато это безопаснее.
        Самолет несколько раз слегка подбросило на волнах, он плюхнулся на днище. Черт, не напороться бы на скалы!
        Что-то темное стало надвигаться, и Тихон перевел ручку газа до холостых оборотов. Где условный сигнал?
        В этот момент он по переговорному устройству услышал голос старшего группы:
        — Федоров, смотри влево двадцать, есть сигнал!
        И точно! В указанном направлении едва заметно замигал синий огонек.
        Тихон добавил газу и развернул самолет. Теперь волны накатывали слева, началась бортовая качка, но фонарь стал виден четко. В какой-то момент фонарь несколько раз поднялся вверх и опустился. Ага, они почти на месте.
        Тихон развернулся к берегу.
        — Иди прямо на фонарь!  — приказал старший группы.
        Тихон про себя чертыхнулся. Как же на фонарь, если там берег? Сейчас он напорется на подводный камень, пропорет днище — и все, конец «амбарчику».
        Когда сигнал был уже рядом, Тихон инстинктивно убрал обороты мотора, но тут же по самолетному переговорному устройству снова раздался голос старшего группы:
        — Не стоять, вперед!
        Перед самым носом самолета фонарь резко убрали в сторону, а впереди, в сотне метров, горел еще один.
        Тихон взмок от напряжения. Похоже, шхера узкая, длинная, с высокими берегами, и со стороны ни самолета, ни разведчиков видно не будет. По-видимому, таким образом разведгруппа уже добиралась до цели, больно уверенно вел себя командир.
        Старший постучал в стекло кабины и скрестил руки. Жест этот означал «глуши мотор». Тьфу, так же не договаривались.
        Тихон подчинился, щелкнул магнето и перекрыл бензокран. Мотор стих.
        Разведчики споро вытащили свои тюки на крыло. Так вот зачем мотор глушить надо было, он же над фюзеляжем, над крылом! При работающем моторе выбираться на крыло смертельно опасно.
        Один разведчик подхватил тюк, пробежал по крылу, сбросил груз на землю и спрыгнул сам. Конец правого крыла самолета нависал над узкой полоской земли, дальше уже шли скалы. Таким же образом покинул самолет и второй разведчик. Командир уходил последним.
        Тихон высунулся по пояс из люка — его беспокоило, что он не сможет сам развернуться. Шхера узкая и, скорее всего, неглубокая, иначе бы немцы уже мины поставили или пост наблюдения. В эту же шхеру ни подлодка не зайдет, ни корабль.
        Однако командир, видя беспокойство Тихона, заверил его:
        — Ты не волнуйся, летун, тебе сейчас помогут. Ты, главное, потом это место найди, очень тебя прошу.
        И разведчики исчезли в темноте. А кто помогать-то будет? Самолет четыре с половиной тонны весит. Хоть он и на воде, а развернуться в одиночку тяжело, да и в ледяную воду лезть надо.
        Вдруг со стороны хвоста послышался разговор — тихий и не по-русски. Следом раздался плеск воды, толчок, потом возня.
        Тихон, уже доставший было из кобуры пистолет, сразу убрал его. Раз старший из разведгруппы сказал, что помогут, врагов рядом быть не должно. Да и вели бы себя немцы не так, а просто расстреляли бы его деревянный самолетик из пулеметов или закидали бы с высоких берегов гранатами.
        Послышались дружные удары весел, и самолет качнулся на воде. Ага, к лодке его привязали, веревкой.
        Самолет отбуксировали на десяток метров и развернули носом на выход из шхеры. Опять возня сзади — веревку отвязывают.
        По обивке кабины постучали ладонью. Тихон выглянул и увидел какую-то смутную фигуру в лодке, лица не разглядеть. На плохом русском, с норвежским акцентом, потому как норвежцы выговаривают жестко, прозвучало:
        — Сигнал фонар правая рука там. Летать лево от сигнал.
        Тихон кивнул — основное понятно: лодочник сигнал с правого берега подаст, взлетать левее.
        Лодочник сел за весла, и лодка стала быстро удаляться.
        Тихон запустил мотор. Теплый, не успевший остыть, он запустился с пол-оборота.
        Тихон дождался сигнала и дал газ. Звук отражался между высокими и крутыми скалистыми берегами и казался оглушительно громким.
        Из шхеры «амбарчик» выскочил уже на приличной скорости. Облегченный от разведгруппы и ее груза в тюках, самолет быстро оторвался от воды. Едва набрав триста метров, Тихон заложил крутой правый вираж. Теперь ему предстояло лететь над землей. Сначала — норвежской, занятой немцами, а потом финской.
        Он набрал три тысячи метров. Звук мотора почти не достигал земли, внизу была сплошная темень, и обнаружить его было затруднительно.
        Поговаривали, что у группы англичан в Мурманске были приборы радиоперехвата и дешифровки немецкой морской радиосвязи, а еще локаторы, позволявшие засекать самолеты. Не примут ли они его сейчас за немца?
        Слева остались полуострова Средний и Рыбачий, справа — Печенга, ныне — Петсамо.
        Тихон засек по часам время, подправил курс — сто пятьдесят. Если не снесет ветром, через полчаса он должен выйти аккурат к своей бухте, гидродрому. Топлива еще четверть бака, и даже если он немного ошибется, у него будет возможность исправить ошибку.
        С севера, со стороны моря, дул порывистый ветер. Тихон учитывал снос, но все равно промахнулся и вышел почти к Мурманску. Пришлось разворачиваться. Но здесь уже было проще, вода отблескивала.
        Вот и знакомые очертания Губы Грязной. Он приводнился, зарулил к якорной стоянке и заглушил мотор. Тишина. Хорошо-то как! Задание выполнено, самолет цел.
        От причала отошел катер. Тихон отстегнул парашют и выбрался на нос — с боевого поста носового стрелка удобнее всего перебираться в катер. Но вот уж кого он не ожидал увидеть в катере, так это «особиста».
        — Как все прошло?  — поинтересовался он.
        — Отлично! Высадил по месту, их встретили. Теперь надо ждать радио.
        — Доложу в штаб.
        Едва катер пришвартовался, «особист» направился в штаб — явно для доклада начальству. Видимо, заданию придавалось особое значение.
        Тихон поплелся в столовую, где по случаю ночных полетов полка для пилотов держали завтраки. Напряжение отступило, навалилась усталость.
        Поев, он направился в казарму. Спать, спать! Он уже не слышал, как садились другие самолеты и как переговаривались входившие в казарму экипажи.
        Разбудил его Григорий, воздушный стрелок его экипажа:
        — Командир, ужин проспишь, вставать пора.
        Тихон поднялся. Чувствовал он себя бодрым и сразу подумал о разведгруппе. Он выспался, сейчас ужинать будет, среди своих находится. А им-то каково? Настоящие герои! Случись ошибка, предательство связников, провал — последует плен, жестокие пытки и смерть. И не факт, что после победы удастся установить, как они погибли и где похоронены.
        Подумав об этом, Тихон передернул плечами. Нет, лучше не думать о плохом. Парни они опытные, понимают, куда идут и на что, и просто обязаны выкрутиться.
        Тихона не посылали на задание трое суток. Самолет был осмотрен механиком и мотористом, заправлен под завязку и готов к полету. За эти дни Тихон и сам отдохнул, даже тяготиться начал бездельем. Другие экипажи каждую ночь на задание вылетали, но в его сторону никто не косился и обидных слов не бросал, у каждого было свое боевое задание. Будет приказ — он его выполнит.
        Маршрут к точке высадки Тихон вызубрил наизусть, хоть без карты полет выполняй. Все опознавательные точки на местности, характерные изгибы береговой линии, хотя в ночном полете это помогало не всегда.
        На четвертые сутки «особист» нашел Тихона в столовой.
        — Доел? Пошли, разговор есть.
        Он привел Тихона в свой кабинет.
        — Радио получено, забрать их надо сегодня ночью. Только их уже четверо будет. Справишься?
        — Постараюсь.
        — Не слышу ответа!
        — Так точно!
        — Другое дело! Время прибытия на точку встречи — два часа ровно.
        — Слушаюсь!
        — Иди, отдыхай.
        В казарме Тихон еще раз прокрутил в голове все детали полета. Самый сложный и деликатный момент в нем — это увидеть слабый синий сигнал фонаря. Немного отклонишься в сторону — и не узришь. И тогда вся операция сорвется. Мелочь, конечно, но она может предопределить исход дела.
        И снова — легкий мандраж. И есть не хочется, и сон не идет. Ночь предстояла бессонная, и Тихон понимал, что надо бы выспаться. Он улегся на топчан, но, сколько ни крутился и ни вертелся, так заснуть и не смог.
        Стрелки из экипажа заметили его нервозность:
        — Ночной вылет?
        Тихон только кивнул.
        К наступлению сумерек он поплелся к пирсу. На этот раз «особиста» в катере не было. Вылетать еще рано, до цели полтора часа полета, а до означенного рандеву — и вообще три часа.
        Тихон осмотрел двигатель, приборы, видимую часть обшивки. Все было в порядке.
        Вылетел он с небольшим пятнадцатиминутным запасом по времени. Хотя метеоролог и давал отличный прогноз погоды — штиль на море и отсутствие ветра и осадков, всякое могло случиться. Погода на Севере переменчивая, и если поднимется сильный встречный ветер, весь запас по времени исчезнет.
        Однако ему повезло. Небо было звездным, море — спокойным.
        Тихон облетел Рыбачий и повернул влево. Внизу — корабль немецкий, в Киркенес идет.
        Тихон начал снижение, мотор работал почти на холостых оборотах. Высота медленно падала. Вот уже двести метров, сто… Темной громадой вдали начал угадываться берег. Хоть и говорят, что ночью все кошки серы, а и темнота имеет свои оттенки.
        Тихон приводнился. «Амбарчик» приводнялся лучше, устойчивее, чем взлетал. Вообще, самолет в управлении строгий был, зачастую уже при разбеге, а в дальнейшем и в полете его вправо тянуло. Не У-2, на котором управление можно было вообще бросить, он сам по прямой летел.
        Через переборку Тихон выбрался в отсек носового стрелка. В кабине пилота стекла, наблюдать хуже, а вот на носу сподручнее.
        Самолет побалтывало на одном месте мерной зыбью. Фарватер для прохода судов в стороне, и риск быть обнаруженным с корабля невелик, если только патрульный бронекатер случайно вдоль берега не пойдет.
        Где условный сигнал? Нет его! Тихон посмотрел на часы — без пяти минут два часа ночи. Пора бы уже сигналу быть…
        Вроде мелькнул огонек… Или показалось? В прошлый раз сигнал фонаря светил синим светом ровно, не моргая. Вот еще вспышка, как будто спичку зажгли. Случайность? А может, фонарь вышел из строя? Скажем, лапочка при падении разбилась или батарея села?
        Тихон колебался. Подплыть ближе? А если засада? Старший группы говорил — ждать пять минут и, если не будет сигнала, улетать. А с другой стороны — вдруг у группы что-то не по плану пошло и им сейчас надо покинуть чужую землю? Улетит он, спасая свою жизнь, и лишит парней последней надежды. Три или четыре жизни против его одной…
        Раздумывал Тихон недолго. Пусть сигнал не такой, но место это, его он запомнил — одна из скал у входа в шхеру как палец торчала.
        Он вернулся в кабину и прибавил обороты мотору. Медленно подвел «амбарчик» к шхере. Включить бы посадочную фару и осмотреть берег, но, сделай он так, сразу себя демаскирует. У немцев, впрочем как и у наших, торпедные катера быстроходные, не успеешь самолет развернуть, как они тут будут.
        Тихон действовал по пословице: «Взялся за гуж — не говори, что не дюж».
        Впереди узкий, метров семьдесят, вход в шхеру. На правом берегу — снова неверный свет спички или небольшого факела. И впереди, в глубине шхеры, фонарь не горит, указывая путь. Подозрительно все это, беспокойно — не в ловушку ли он лезет?
        Тихон решил развернуться в середине шхеры, в самом широком ее месте. Если начнут стрелять или пойдет что-нибудь не так, он даст полный газ и выскочит из шхеры, как пробка из бутылки.
        Решив так, Тихон почувствовал себя гораздо увереннее. Он развернул самолет носом к выходу, не заглушив мотор, оставив его работать на холостых оборотах.
        Он снова выбрался в носовой отсек. Оттуда видно и слышно лучше, а кроме того, есть пулемет ШКАС на вертлюге. В случае чего он и сам за себя постоять сможет. Не пушка, конечно, но и немцы затащить орудие в шхеру не смогут. Если только поверху, на скалы поставят, так ни одна пушка сверху вниз стрелять не сможет, отрицательное склонение обычно несколько градусов.
        С узкой полоски берега закричали:
        — Эй, ближе давай!
        — Ты кто? Назовись!  — крикнул в ответ Тихон.
        — Ты моего имени все равно не знаешь.
        — Если ты из той группы, что я забрасывал, то мою фамилию должен знать!
        В ответ — матерок. Конечно, на берегу русский, немцы так витиевато выражаться не могут. Но свой ли? Среди русских пленных или предателей хватало, взять тех же власовцев из РОА.
        Пять минут после посадки уже истекли, и надо срочно решать, что делать.
        — Хорошо, я подплыву к берегу. Сколько вас?
        Тихон помнил — «особист» говорил о четверых, так что этот вопрос — своего рода проверка. Если ему сейчас назовут другое число, он без колебаний пойдет на взлет.
        — Четверо!
        Сходится. Тихон нырнул в кабину, и самолет описал полукруг. От его носа до берега оказалось всего несколько метров, но ближе нельзя. Ткнется самолет носом, своей подводной частью в камень — пиши пропало. В пробоину будет поступать вода, и взлететь уже невозможно.
        — Ближе давай, у нас с собою груз.
        — Не могу,  — твердо сказал Тихон.
        В прошлый раз разведгруппа выбиралась на крыло и с него прыгала на землю. Сейчас взобраться на крыло не получится, высоко. Но и из воды попасть в салон «амбарчика» без помощи будет очень непросто.
        Человек на берегу разделся догола, и его светлая фигура сразу выделилась на фоне окружающих его скал. А другие как же? Почему все время один с ним разговаривает?
        Человек бросился в воду. Несколько секунд — и он уже у самолета.
        — Держи, летун! Помогать будешь, одному мне не справиться.
        Сверху, в круглое отверстие люка, прямо на Тихона свалилась небольшая и мокрая бухта веревки.
        — Ты привяжи ее к чему-нибудь.
        Тихон привязал конец веревки к вертлюгу пулемета.
        Человек выбрался на берег. Оттуда донеслась короткая возня, а затем — плеск воды.
        — Принимай осторожнее, тяжелый.
        Ба! Так это обвязанное поперек груди тело в немецкой форме! И что странно — руки связаны, во рту кляп. Пленный?
        Тихон с трудом втянул его на фюзеляж и перекинул в люк. Пленный ударился, застонал. С великим напряжением сил Тихон протащил его через дверцу в пилотскую кабину, потом — в третий, средний, отсек самолета. Там находилось масло и бензобак, но было место и для того, чтобы втиснуть туда человека. Именно туда он пленного и определил. Тесно, но полет можно выдержать.
        Снаружи по корпусу уже раздавались удары кулаками:
        — Принимай!
        На этот раз это был разведчик, раненный в плечо — бинты были наложены прямо поверх немецкой формы. Он был в сознании и постанывал сквозь стиснутые зубы, по-видимому, потерял много крови. Лицо его было бледным, и помогать Тихону разведчик был не в силах.
        Тихон развязал обвязывающую раненого веревку и затащил его в пилотскую кабину. Там было сиденье, и предназначалось оно для летчика-инструктора в учебных полетах — перед ним устанавливали съемный штурвал. Там же в полете мог находиться летчик-наблюдатель при ледовой разведке.
        Третий разведчик и вовсе испугал Тихона. Дотронувшись до него, пилот пришел в ужас — тот был холодным, неживым.
        — Он же мертвый!  — крикнул Тихон «отправляющему» ему пассажиров разведчику.
        — Помоги забраться!  — вместо ответа услышал пилот.
        Последний из группы ухватился за протянутую Тихоном руку, взобрался в самолет и втащил за веревку узел с одеждой. С него ручьем текла вода, а самого трясло от холода.
        — Да, мертвый! Командир наш… Что, бросать его? Мы его десять километров несли! Закон в разведке такой — своих не бросать. Взлетай! Времени нет, егеря на хвосте!
        — Обвязывайся веревкой и прыгай за борт!
        — Ты что, летун, рехнулся?
        — Надо самолет бортом к берегу развернуть!  — крикнул ему в ухо Тихон.  — Заднего хода у меня нет!
        Разведчик обвязался веревкой и спрыгнул с «амбарчика». Вода была ему по плечи. Упершись ногами в камни на дне, он закряхтел-замычал от напряжения, и нос самолета стал медленно отворачиваться от берега. Ну, еще немного!
        Когда появилась возможность развернуть самолет двигателями и рулями, Тихон свесился за борт:
        — Хорош! Давай руку!
        Однако разведчик обессилел уже до такой степени, что, поднимая руку, он не удержался и упал в воду.
        Тихон подтянул его за веревку и буквально втащил в салон самолета.
        Разведчик вцепился руками в край люка, тело его била крупная дрожь, и Тихону было слышно, как его зубы стучали от холода. Он без церемоний дернул его за ногу — больше ухватиться было не за что. Был бы ремень, получилось бы сподручнее.
        В носовом отсеке тесно. Тело убитого командира лежит, и рядом место — только ступни поставить.
        Тихон втолкнул разведчика в пилотскую кабину и закрыл дверцу. Убитому, лежащему в носовом отсеке, холод не повредит, а разведчику надо где потеплее. И единственное место, куда его можно поместить, так это в третий отсек, рядом с пленным, возле маслобака. Есть еще место в четвертом, где хвостовой пулеметчик сидит, но там щели, да и ветер в полете сильный. Без мехового комбинезона, мокрый и замерзший, разведчик в сосульку превратится.
        Тихон просто упал в свое кресло. Времени пристегивать парашют уже не было, да и смысла — тоже. Ежели собьют, как он выпрыгнет, коли в салоне у него разведчики? Если уж суждено будет погибнуть, то всем.
        Дал газ, правую педаль вперед, и самолет описал на воде полукруг. Смутно был виден выход из шхеры, да и то по отблеску звезд на воде. Медленно двинулся вперед. Своеобразные ворота из скал были уже совсем рядом, когда раздался звонкий щелчок по металлу, за ним — другой.
        Тихон насторожился, но природу звуков понять не смог.
        И вдруг рядом с кабиной — очередь трассирующих пуль. Черт! Немцы сзади и со скалы сверху бьют!
        Тихон двинул ручку газа вперед до упора — сейчас вопрос жизни и смерти решали секунды. Даже если оторвет один поплавок с крыла — не страшно, главное — убраться отсюда.
        Двигатель начал разгонять самолет, но что-то уж очень медленно. И рев у него был не такой, как всегда.
        Тихон бросил взгляд на тахометр и понял — двигатель не набирает обороты, завис на средних. И скорость не растет — пятьдесят километров. А для того, чтобы оторваться от воды, нужно сотню набрать. И газ сбрасывать нельзя.
        Шхеры уже позади, впереди открытое пространство. Но пуля быстрее самолета, и надо хотя бы километра на три-четыре от шхер удалиться.
        Самолет подбрасывало на крупной зыби. Ну еще бы набрать хотя бы километров двадцать! Тогда самолет встанет на редан и сопротивление корпуса в воде резко уменьшится.
        Никак! Двигатель ревел, самолет бежал по воде, но разгоняться не желал. От шхер уже далеко, километров пять, а то и семь отмахали.
        Тихон снял шлем и вытер пот со лба, а то в глаза попадает. Он с трудом удерживал штурвал, рвущийся из рук. Так бывает при взлете, но сейчас самолет никак не хотел отрываться от поверхности воды.
        В дверь просунулся разведчик. Он уже натянул на себя мундир, но по-прежнему был босиком.
        — Чего не взлетаем?
        — По самолету стреляли, движок оборотов не набирает. Взлететь не можем.
        — Что делать?
        — А что ты можешь? Будем вот так, по воде передвигаться. Нам хотя бы до Рыбачьего добраться, там свои.
        Легко сказать — добраться! Долго такого режима самолет не вынесет, постоянных ударов волн в нос может не выдержать фанерная обшивка.
        Подумав об этом, Тихон сбавил обороты. Однако из чужих вод нужно убраться поскорее. Недалеко фарватер, и если его заметят с проходящего судна — обстреляют или вызовут катера. Вражеских самолетов Тихон не боялся: в темноте они его не смогут обнаружить, это сложная задача.
        После того как он сбавил ход, жесткие удары волн о нос прекратились, зато теперь явственно была ощутима килевая качка — как на корабле.
        Тихон открыл планшет и зажег штурманскую подсветку. Как далеко до Рыбачьего? Успеют ли они добраться до рассвета? Хватит ли топлива? Если у егерей есть рация, все его старания могут пойти прахом: при подходе к полуострову его перехватят немцы.
        Так, километров сто осталось. При скорости самолета около сорока километров в час это два с половиной часа ходу. Долго! А еще беспокоил двигатель. Полных оборотов он не развивает, но хоть так тянет. Не развалится ли, сдюжит? Проблемы начались после обстрела. Звуки металлических щелчков, которые он слышал,  — это пули били в мотор. Если бы они попали в корпус, пробили бы фанеру насквозь, и без всяких звуков.
        Но парни-то из разведки каковы? Один ранен, другой убит, а его несли… Похоже, оружие при подходе к шхере бросили. Зачем таскать лишнюю тяжесть, если патроны кончились? Или на берегу бросили, все равно не до того было.
        Тихон в душе одобрил свои действия. Правильно он сделал, что завел самолет в шхеру, фактически вытащил парней из рук егерей. А не поверь он сигналу, отверни в последний момент — уже сейчас бы приближался к своему гидродрому. И никто и никогда не узнал бы о судьбе пропавшей разведгруппы.
        Разведчик снова просунулся в дверь кабины:
        — Что, хреново?
        — Хуже бывало,  — соврал Тихон — в такую ситуацию он еще не попадал.
        Разведчика колотило, и не удивительно: форма мокрая, ноги босые, сапоги он, по-видимому, забыл на берегу. А в самолете из всех щелей дует холодный воздух, чай, не Черное море.
        — В четвертом отсеке, где пулемет, чехол для мотора лежит. Закутайся в него, все теплее будет. Мне тебя живым доставить надо.
        — Понял.
        Разведчик повернулся к раненому, который сидел в пилотской кабине:
        — Ты как?
        Раненый промычал нечто нечленораздельное — говорить сил не было.
        — Живой, земляк. Ты только не расклеивайся. Скоро у своих будем, в госпиталь тебя определят. Белые простыни, жратва три раза в день, медсестрички, санитарочки…
        Впереди показалось что-то черное, и Тихон отвернул влево. Рыбачий? Перешеек и немного земли к северу немцами заняты. Четкий опознавательный ориентир — мыс Кекурский, за ним уже точно наши.
        Тихон все чаще поглядывал на бензиномер — топливо расходовалось катастрофически быстро. И под ноги время от времени приходилось поглядывать — не подступает ли вода. Ну не положено самолету так долго морем идти. Выдержит ли обшивка? Хоть бы еще немного продержалась!
        Земля виднелась по правому борту. Судя по карте, отмелей и подводных скал нет. А на востоке небо уже сереть начало, предвещая близкий рассвет.
        «Задержись немного, светило!  — заклинал про себя солнце Тихон.  — Ну хоть на четверть часа!»
        Земля резко ушла вправо. Если он правильно определился, это мыс Кекурский. Сколько раз он видел его сверху! Тихон плавно повернул самолет и обогнул мыс по большой дуге. Двигатель чихнул раз, другой, но вновь заработал ровно. Остатки топлива плескались в баке, и при маневре топливозаборник на несколько секунд оголился. С минуты на минуту бензин закончится.
        До берега рукой подать — километр. Ну, была не была! И Тихон дал полный газ!
        Вариантов немного: либо кончится бензин, либо «сдохнет» поврежденный мотор, либо они достигнут берега…
        Каждая секунда приближала их к суше. Пятьсот метров, двести, сто… Двигатель заглох. Винт провернулся по инерции еще несколько раз и замер. «Амбарчик» прошел еще немного и бессильно закачался на крупной мерной зыби. До берега — полсотни метров ледяной воды.
        Пока Тихон раздумывал, что можно предпринять, на берегу появился морпех. На нем была форма обычного пехотинца, но под нею была тельняшка. Винтовку СВТ, или «Свету», как называли ее бойцы, морпех держал наготове.
        Тихон перелез в носовой отсек — отсюда его было видно почти по пояс.
        — Кто такие?  — крикнул боец.
        — Свои! Повреждения получили, и «горючка» закончилась. Срочно нужен санитар и кто-нибудь из командиров. И шлюпка, самолет к берегу отбуксировать.
        Красноармеец исчез из поля зрения, как сквозь землю провалился. Траншеи у них тут, что ли? Земля — камень сплошной, и выдолбить ходы стоит больших трудов. Слышал Тихон, что немцы на своей стороне полуострова и склады, и госпитали в скалах вырубили, а также убежища для солдат. Причем изнутри деревом обшили — как защитой от холода. Зимой промерзлые камни тепло забирают, и «буржуйка» жрет дрова, как паровоз.
        Вскоре красноармеец появился снова, на этот раз с санитаром и командиром в черной морской форме. А затем и шлюпку пригнали, на веслах — четверо красноармейцев. Снабжение Рыбачьего по морю шло ночью, катерами. Так же и раненых отправляли на Большую землю, немцы с хребта простреливали пушками почти весь полуостров.
        Тихон подхватил брошенную красноармейцами веревку и привязал ее к рыму на носу самолета. Дружными усилиями гребцов «амбарчик» повлекли вдоль берега и подогнали бортом к деревянному причалу.
        Угревшийся в моторном чехле разведчик появился рядом с Тихоном в самый неподходящий момент. На причале командир, санитар, красноармеец, в шлюпке — четыре краснофлотца. Все при оружии, и вдруг, как явление Христа народу,  — разведчик в немецком мундире.
        Морпех вскинул «Свету»:
        — Руки вверх, а то стрелять буду!
        В ответ разведчик выдал длинную и забористую матерщину.
        Красноармеец оторопел и опустил винтовку.
        Тихон перепрыгнул на причал:
        — Младший сержант Федоров. Вывозил из немецкого тыла нашу разведгруппу. Попали под обстрел, получили повреждения. На самолете раненый, убитый и пленный.
        — Ясно! Санитар, в первую очередь раненого на причал, оказать первую помощь.
        Разведчик и Тихон с осторожностями спустили на причал раненого — его приняли на руки красноармейцы. Затем передали тело убитого командира, а уже потом — пленного. За ним на бревна причала спрыгнул разведчик. Последним покинул самолет Тихон.
        Разведчик потребовал срочно связать его по рации с командованием. Этого же хотел и Тихон, ему тоже надо было срочно сообщить в эскадрилью о вынужденной посадке — если ее можно было таковой назвать. Весь обратный путь он не летел, а плыл по морю, и в то, что все обошлось удачно, он и сам бы не поверил. А между тем он уже среди своих.
        Извилистым ходом командир привел их в штаб батальона, защищавшего береговую линию. Немцы не раз предпринимали попытки захвата полуострова с моря, но, получив отпор и понеся потери, притихли.
        Сначала связь держал разведчик. Он попросил выйти всех, даже радиста, сам настроил частоту и вел переговоры. Закончив, вышел из землянки:
        — Сказали — катер пришлют, заберут всех. Твоя очередь, летун.
        Севший к рации уже батальонный радист смог связаться со штабом дивизии, и Тихон попросил его передать в полк, что самолет поврежден, топлива нет и что он находится на восточном побережье полуострова Рыбачий.
        — Передадим, ждите решения командования.
        Часа через два за разведгруппой пришел торпедный катер.
        На прощание разведчик крепко пожал Тихону руку:
        — Я в рапорте обо всем напишу. Ты молодец, летун! Кабы не ты, всей группе амба!
        Пехотинцы накормили Тихона пшенной кашей, дали пару знатных ломтей хлеба и большую кружку чая. Словом, отнеслись уважительно. Многие пехотинцы вообще самолет вблизи видели впервые, а тут — такое происшествие: и подбит был, и из немецкого тыла прилетел. Многие разведгруппу видели — в немецких мундирах, и понятно, что как секрет это уже не скроешь. Но реально помочь Тихону морпехи не могли, даже если бы и очень хотели — у них не было ни запчастей, ни бензина, ни механика. И Тихону пришлось прождать в землянке до вечера.
        Когда стемнело, к берегу подошел небольшой буксир, и на причал спрыгнули несколько технарей из их авиаполка.
        — Федоров! Жив-здоров! А мы тебя едва не похоронили! По времени топливо закончилось давно, а начштаба сказал, что маршрут над чужой территорией. Ну, думаем — все…
        — Обстреляли на обратном пути. Движок тягу не развивал, обороты не набирал. Пришлось на самолете, как на катере, по морю плыть. А «горючка» сразу у Рыбачьего кончилась.
        — Ерунда, исправим, но не здесь. Сейчас прицепим трос и отбуксируем самолет к себе. Иди на буксир, мы сами тут управимся.
        Тихон взбежал по трапу на буксир — старый, портовый, неоднократно латанный, но, судя по тарахтению дизеля, еще бодрый. Поскольку никаких кают на нем не было, Тихон прошел в угол рубки и присел на обычный деревянный табурет.
        Вскоре буксир тронулся с места. Через стекло рубки ему было видно, как раскачивался на волнах его «амбарчик», идущий в кильватере судна.
        В рубке от работающего двигателя было тепло, Тихон угрелся и начал клевать носом. Ему хотелось выспаться, отдохнуть, поесть горяченького супчика.
        Буксир шел медленно, не удаляясь далеко от берега, и в Губу Грязную они вошли уже под утро.
        Тихон уже едва держался на ногах. Но, как бы ни хотелось ему отдохнуть, необходимо было присутствовать в штабе. И потому он собрался с силами.
        Сначала он направился к начальнику штаба. Вошел, доложился по форме:
        — Младший сержант Федоров, прибыл с боевого вылета!
        — Ну, здравствуй, младший лейтенант Федоров!
        — Извините, товарищ капитан, это какая-то ошибка, я младший сержант.
        — Приказ пришел: всем летчикам боевых полков, а также выпускникам летных училищ, кто не имел офицерских званий, присвоены звания командирского состава. Так что не забудь зайти к писарям, пусть личные документы оформят как положено. А теперь по сути докладывай.
        Тихон доложил обо всем, что произошло: об отсутствии сигнала на точке, об обстреле, о забарахлившем двигателе и о том, как он выбирался.
        — Надо же! Молодец! Я со штабом ВВС флота свяжусь. Если разведчики все подтвердят, буду писать представление о твоем награждении. Пленный-то хоть жив?
        — Когда поднимали на катер и раненого, и пленного, оба живы были.
        — Пиши рапорт.
        Глаза у Тихона слипались, ему очень не хотелось заниматься писаниной, но он собрал последние силы и обо всем написал подробно.
        Принимая от него рапорт, капитан сказал:
        — Зайди к начальнику Особого отдела, он тебя видеть хотел.
        — Слушаюсь.
        После того как Тихон подробно рассказал «особисту» об истории своего возвращения, тот долго еще мучил его вопросами. Технические подробности — о сбое в работе мотора, о том, как он шел по морю на самолете — его не интересовали. «Особист» расспрашивал его, не видел ли Тихон норвежцев, был ли груз у разведгруппы, имели ли они при себе оружие.
        Не выдержав, Тихон вспылил:
        — Темно было, хоть глаза выколи! Сверху егеря огонь по нам вели, и потому не было возможности смотреть на берег, есть ли там груз…
        — Плохо, товарищ младший сержант!
        — С вашего позволения — младший лейтенант. Приказ пришел, подписанный товарищем Сталиным.
        — Садись и обо всем подробно напиши,  — пропустил мимо ушей «особист» выпад Тихона.  — Вот бумага и ручка.
        Тихон обо всем написал коротко, по сути. Не видел, было темно, не знаю, с разведчиками разговоров не вел, был занят пилотированием.
        После «особиста» он направился к писарям, в канцелярию.
        — Менять документы надо, товарищ младший лейтенант,  — встретил его писарь новостью.  — А без фото — нельзя. Идите в разведотдел, там и фотоаппарат есть.
        В разведотделе был специалист, проявляющий пленку с самолетов, совершавших разведку, там же печатали и фото.
        За беготней прошло полдня. Пока Тихон получал удостоверение, в столовой прошел обед, и, когда он туда заявился, столовая опустела. Но Тихона покормили — слышали уже о его злоключениях. А потом еще нужно было попасть на вещевой склад — получить у старшины погоны и звездочки.
        Вернувшись в казарму, Тихон упал на топчан, как был — в комбинезоне и сапогах. Парни из его экипажа уже со спящего стянули сапоги, сняли ремень с кобурой и шлем. Он же при этом даже не шелохнулся, настолько сильно вымотался.
        Только утром, после завтрака, он сменил погоны на гимнастерке. Остальные летчики успели сделать это днем раньше, поскольку приказ касался многих, почти половина пилотов имела офицерские звания. Была, конечно, нелепость в том, что в экипаже командир — сержант, а штурман — офицер. По уставу не должен военнослужащий рядового или сержантского звания отдавать приказы офицерам. Однако такое было сплошь и рядом, поскольку пилот в самолете — это командир воздушного судна.
        Парни, получившие звание вчера, успели уже его обмыть, и Тихону прозрачно намекнули, что по старой традиции обмыть его звездочки надо. Только Тихон чувствовал себя скверно. Его познабливало, болела голова и ломило суставы, видимо, простыл.
        И вместо того чтобы «обмыть» с друзьями лейтенантские звездочки, он поплелся в медпункт — пусть хоть аспирин дадут. Об антибиотиках и прочих лекарствах тогда не слышали, хотя Флеминг пенициллин уже создал, и на Западе его выпускали.
        — Ой, товарищ летчик, у вас же температура!  — посмотрев на градусник, воскликнула военфельдшер Тонечка. Девушкой она была молодой, но строгой, вольностей себе не позволяла, хотя желающих вкусить женской ласки было много. Все парни бравые, всех украшала черная морская форма, выправка, у многих награды. Кто из женщин устоит?
        — Я кладу вас в лазарет, и молчите, и не спорьте! Сейчас позвоню руководителю полетов. Вам полечиться надо, хотя бы дней пять.
        Тихон поднялся со стула.
        — Без вас Гитлера не добьют. А сейчас приказываю — в палату!
        В лазарете были две палаты для больных или легкораненых. Тех, у кого раны были посерьезнее, отправляли в госпитали Мурманска или Архангельска.
        Сейчас в маленькой палате на четверых был только один пациент.
        Для Тихона получился отпуск на пять дней. Чистое белье, тепло, еду из столовой в лазарет в термосах приносят. Прямо санаторий!
        Когда он подлечился, механик его обрадовал:
        — Отремонтировали аппарат, к полету готов!
        — Спасибо! Выручил меня «амбарчик», можно сказать — от смерти спас.
        На следующий день Тихону уже предстоял новый вылет. Задание было несложным — ночная бомбардировка Петсамо. Не прогулка, конечно, но с предыдущим вылетом не сравнить.
        Отбомбились удачно и уже возвращались к себе, как хвостовой стрелок доложил:
        — Слева девяносто вижу воздушный бой! Кто-то дымит.
        Тихон подвернул самолет влево.
        Рассвет только начинался. На западе небо было еще темным, а на востоке уже светло. И как стрелок увидел дымящую машину, просто загадка.
        Над «амбарчиком», летящим на малой высоте, прошли два «мессера». Не заметили или погнушались гидросамолетом? Скорее всего, топливо было на исходе.
        Тихон развернул самолет на девяносто градусов влево и своими глазами увидел, как в воду опускается парашютист. Еще два купола плавали на поверхности.
        — Садимся на воду, всем смотреть!
        По этой команде носовой стрелок наблюдал переднюю сферу — нет ли плавающих обломков сбитого самолета или членов экипажа. Иной раз сбитый самолет долго держится на воде, медленно набирает в фюзеляж воду. А крылья, особенно если топливо в бензобаках выработано, могут вообще не тонуть, пустые баки служат понтонами. Врезаться в них на скорости — значит пробить днище со всеми втекающими в фюзеляж последствиями.
        Задний стрелок наблюдал за верхней и задней полусферами. В момент посадки любой самолет — хоть колесный, хоть гидро — очень уязвим.
        Толчок, плеск воды, самолет подпрыгнул на редане и побежал на воде. Скорость упала, и «амбарчик» осел в воду.
        — Парни, высматривайте экипаж! Времени мало, могут замерзнуть или утонуть.
        Довольно быстро они подобрали первого члена экипажа — это оказался летчик бомбардировщика Пе-2. Носовой стрелок бросил ему веревку, пилот ухватился за нее, и стрелок буквально втащил его на носовую обшивку. Летчик тяжело дышал, с комбинезона текла вода. Однако он сразу попросил:
        — В воде еще двое моих, сам видел парашюты. Я покидал машину последним. Надо искать.
        Но и так было понятно, что надо.
        Тихон развернул самолет и двинулся на малом ходу.
        Подобранный летчик протиснулся в кабину к Тихону и плюхнулся на второе сиденье.
        — Спасибо, земляк! Думал уже — конец. По рации сообщить не успел, слишком быстро все произошло. Вынырнули сбоку, дали пулеметную очередь, и самолет сразу задымил, перестал слушаться рулей. А «худые» в сторону, сволочи, и были таковы!
        — Видел я пару, над нами прошли.
        — Во-во, они самые. Гляди!  — летчик вскочил и показал рукой.
        В море, слева от «амбарчика», виднелась голова второго члена экипажа. Она то появлялась, то опять скрывалась под водой. Вот человек на воде вскинул руку, пытаясь привлечь к себе внимание.
        Тихон направил самолет в его сторону. Стрелок сбросил ему веревку, но человек на воде не смог удержать ее закоченевшими руками.
        — Вокруг груди обвяжи!  — закричал ему стрелок.
        Получилось со второй попытки, и едва спасенный оказался на борту, как пилот воскликнул:
        — Штурман мой!  — и через дверцу втащил его в кабину.
        Стало очень тесно, видимости вправо и влево — никакой. С одежды штурмана текла вода, и он с трудом держался на ногах.
        — Бомбер, уведи его в средний отсек. Мешаете здесь, обзора нет.
        Пилот «пешки» кивнул, открыл дверцу и поддержал под руку штурмана, пока тот протискивался в отсек. Маловаты дверцы для людей в меховых комбинезонах.
        Сам летчик из кабины не ушел, а стал осматривать море в своем секторе. Но ни оба стрелка, ни Тихон, ни пилот «пешки» третьего члена экипажа не видели. Надежда, что бортстрелка удастся обнаружить живым, таяла с каждой минутой. На то, чтобы выжить в ледяной воде, природа отвела человеку максимум двадцать минут, потом — смерть от переохлаждения. И это понимали все в самолете.
        — Командир,  — нарушил молчание носовой стрелок,  — сбрось обороты до холостого. Я во весь рост на носу встану, все повыше будет, повиднее.
        — Только веревкой обвяжись.
        Понятно, если сорвется, можно быстро вытащить. От водяных брызг обшивка самолета скользкая, да еще и самолет на волнах качает.
        Стрелок обвязался веревкой вокруг пояса, выбрался на нос, широко расставил ноги и стал медленно поворачиваться. Внезапно он прыгнул в люк и заорал через открытую дверцу:
        — Видел! Вправо двадцать, удаление один кабельтов!
        На море зачастую дистанцию измеряли по-морскому — в кабельтовых и милях, а над сушей — в километрах и сотнях метров. И никакой путаницы не возникало.
        Тихон дал газ мотору и повернул вправо. Самолет теперь шел вдоль идущих волн, и его раскачивало с борта на борт.
        Тихон обеспокоился — как бы боковые поплавки не подломились. Самолет рассчитан на высоту волн до полуметра, а сейчас волна сантиметров семьдесят-восемьдесят. Самолет — не судно и таких нагрузок может не выдержать.
        В этот момент стрелок сделал жест — стой!
        Самолет потерял ход.
        Стрелок раз за разом швырял веревку в воду, но что-то у него не получалось.
        На помощь ему из кабины вылез в носовой люк командир «пешки». Неудача, еще одна…
        Командир «пешки» снял с себя меховой комбинезон, унты, обвязался веревкой и прыгнул с самолета за борт.
        Тихон тоже покинул кабину. Стрелку одному двоих не вытащить, пусть и поодиночке, надо помочь.
        Командир «пешки» ухватился за одежду воздушного стрелка и подтянул его к корпусу самолета. Стрелок, уже не в силах держать веревку, еле двигал руками.
        Командир, сняв с себя веревку, обвязал ею своего стрелка:
        — Тяните!
        — Нет, сначала тебя!
        Тихон с Григорием перегнулись через борт, ухватили командира за руки и вытянули его на нос самолета.
        — В кабину и одевайся,  — приказал Тихон. На борту самолета он главный, и его приказам обязаны подчиняться все. Да и в тесном носовом отсеке командир уже просто мешал.
        Вдвоем с Григорием они вытащили из воды стрелка. Тяжел! Мало того, что он сам по себе был крупным, да еще и обмундирование водой пропиталось, отяжелело.
        Бортстрелка они втянули в отсек через люк. Усилиями всех троих протащили его через дверцы в средний отсек, который находился за кабиной пилота и где уже был штурман.
        Пока возились, извлекая людей из воды, сами изрядно промокли и замерзли. Экипажу сбитой «пешки» помогло то, что они имели надувные нагрудники, поставляемые американцами по ленд-лизу. В надутом состоянии они поддерживали голову сзади и грудь, не давая попавшему в воду захлебнуться. Без такого нагрудника воздушный стрелок «пешки» уже утонул бы.
        Тихон прибавил газу, развернул самолет и пошел на взлет. В днище гулко билась вода.
        Когда они вышли на редан, толчки исчезли и слышался только шум воды. Но вот и он пропал. Все, взлетели!
        Командир «пешки», сидевший в кабине на правом сиденье, смотрел за действиями Тихона круглыми от удивления глазами.
        — Однако — специфика у вас, не позавидуешь. Я думал, у нас тяжело, но ошибался. Ты когда разбег начал, я немного испугался. Волны в нос бьют, вода плещет. Жутковато! Как прилетим, с парнями ощущениями поделюсь.
        До Губы Грязной они добрались уже без происшествий. Тихон подрулил к якорной стоянке. Пилот «Пешки» встал в кабине:
        — А как же вы на берег выбираетесь?
        — Вплавь,  — с серьезным видом пошутил Тихон и не выдержал, расхохотался, потому что у пилота «пешки» от удивления вытянулось лицо, видно — поверил.
        Но к самолету уже спешил катер. И каково же было удивление старого катерника, когда из «амбарчика» выбрались два экипажа.
        Тихон повел экипаж «пешки» к штабу — надо было доложить о происшествии. К тому же руководитель полетов или начштаба должны были сообщить в дивизию о спасении экипажа.
        Уже перед зданием штаба пилот «пешки» вдруг словно бы опомнился:
        — А ведь мы не познакомились… Как твоя фамилия?  — обратился он к Тихону.
        — Младший лейтенант Федоров, можно просто Тихон.
        — Капитан Савельев Иван.  — Он протянул Тихону руку: — Спасибо тебе, Тихон, если бы не ты — замерзли бы уже. Ни один катер, даже торпедный, не успел бы к месту падения так быстро.
        — Это ты Григорию спасибо скажи, стрелку носовому. Он дым увидел первым.
        Когда Тихон доложил в штабе о спасенном экипаже, начштаба очень удивился:
        — Все живы?
        — Все!
        — Считай — второй день рождения. Теперь они тебе проставиться должны.
        — Полагаю, им в госпиталь сначала надо. Они ведь в воде долго были, перемерзли.
        — Я в штаб отзвонюсь, а ты их в баньку отведи. Пусть попарятся, согреются.
        В дни полетов полковая баня работала в обязательном порядке. После полетов, когда экипажи уставали и перемерзали, лучшее средство для того, чтобы согреться,  — это баня, а не водка.

        Глава 9
        Номад

        По совокупности за полет в немецкий тыл и спасение разведгруппы, а также за спасение сбитого экипажа «пешки» Тихон был награжден орденом Красной Звезды. Обмывали его всем звеном по старой, еще с царских времен, традиции.
        Полеты продолжались.
        На Севере осень очень быстро вступает в свои права. Заштормило, стали дуть ветра, пошли дожди; затем — дожди со снегом, а потом и вовсе снег лег. На море появились льдины, и местами они образовывали целые ледяные поля.
        Техсостав стал переоборудовать некоторые гидросамолеты и поставил их на лыжи. В лыжном варианте самолет мог взлетать со снега или льда и садиться на них. Беда была только в одном — гидросамолетов с каждой неделей и с каждым месяцем становилось все меньше. Их теряли от огня зенитной артиллерии, от атак истребителей. Некоторые самолеты терпели аварии, а еще часть списывалась из-за ветхости и физического износа. Самому «молодому» самолету было уже пять лет. При больших нагрузках и интенсивной эксплуатации в высоких широтах деревянный каркас и фанерная обшивка долго не жили.
        Потребности флота в гидроавиации были велики, и если промышленность стала выпускать колесные самолеты уже в достаточном количестве, то гидросамолетов Е-2 и КОР-2 за всю войну было выпущено всего 39. По состоянию на 22 июня 1941 года на всех флотах числилось 859 гидросамолетов. В январе 1944 года на Черном море уцелело всего 15 летающих лодок, а на Балтике — ни одной.
        С начала войны до 1944 года по боевым и не боевым причинам было потеряно 588 гидросамолетов. И почти весь парк составляли морально, технически и физически устаревшие МБР-2.
        По настоятельным просьбам руководства Советского Союза Соединенные Штаты значительно увеличили выпуск и расширили номенклатуру гидросамолетов. В феврале 1943 года завод NAF в Филадельфии начал строить PBN-1 «Nomad» («Кочевник»). Из 138 выпущенных машин 118 попали в СССР. Немного позже стали поставлять PBY-6 «А» «Каталина». Самолеты перегоняли своим ходом по четырем направлениям: через Иран, Транссибирскому направлению (Аляска — Сибирь), Трансафриканскому (США — Южная Америка — Африка — Иран — СССР), Северному (США — Исландия — СССР).
        Для обучения новой технике на авиабазе ВМС США Элизабет-Сити (штат Северная Каролина) была создана авиагруппа. За период 1943 —1945 годов в США прошли обучение четырнадцать тысяч советских офицеров, старшин, солдат.
        С американской стороны базу возглавлял командор — лейтенант Стенли Черняк, а первым командиром авиагруппы с советской стороны был полковник В. Н. Васильев, разбившийся впоследствии при перегоне самолета.
        Переучивание летчиков происходило 20 дней. После приемки готовых самолетов их перегоняли своим ходом.
        Формировали отряды по четыре самолета. В каждый самолет для связи с диспетчером сажали американских или английских штурманов, радистов. Самолеты взлетали в Элизабет-Сити, брали курс на Тандер (на острове Ньюфаундленд, Канада), затем — на Рейкьявик (Исландия). На Рейкьявике американских или английских радистов высаживали, и они возвращались обратно в США, наши же после отдыха и дозаправки следовали в Мурманск. Протяженность трассы была 8325 километров, полетное время — 50 часов.
        И если в полете до Рейкьявика опасность была невелика и самолетам ничего не угрожало, кроме погодных условий, то после него вероятность встречи с немецкими истребителями резко возрастала. Кроме того, значительная часть трассы проходила над Финляндией. Финны патрулировали свое воздушное пространство сами, но на «мессерах».
        При перегонах были и небоевые потери. Пропал без вести самолет с экипажем под управлением полковника Н. В. Романова, разбились самолеты капитана Чикова, полковника Васильева.
        Большинство «Номадов» получил Северный флот — 118-й ОРАП, 44, 53 и 54-й САПы, 20-я отдельная разведывательная эскадрилья. Появились они в Беломорской флотилии, на Черном море.
        «Номад» был хорош. Он имел большой диапазон рабочих скоростей, мощное вооружение, прочный планер, большую дальность полета. Для экипажа — вполне комфортные условия и отличный обзор из кабины. Все самолеты имели радиостанции, а часть — и радиолокаторы, новинка по тем временам. Ни один из «Номадов», поставленных в СССР, не был сбит, но было потеряно девять самолетов по небоевым причинам.
        В полках и эскадрильях еще с началом зимы, когда активность полетов из-за погодных условий снизилась, начали отбор экипажей для обучения на новых самолетах. Поскольку предстояла командировка в США, отбор производился не только по личным качествам пилотов — в комиссии участвовали замполиты и «особисты» полков. Куда же без них!
        К своему удивлению, Тихон тоже попал в список. А удивился он потому, что был самым молодым в группе и младшим по званию. Среди капитанов и майоров он выглядел новичком, хотя был им ровней и боевых заслуг имел не меньше.
        Списки часто менялись, и к каждому пилоту подбирался экипаж — ведь часть обратного пути экипажам придется вести самолеты самим, над вражеской территорией.
        В экипаж к Тихону попал штурманом младший лейтенант из «безлошадных», ранее летавший на «пешке», и трое воздушных стрелков, совсем молодых парней — после краткосрочных курсов. А еще — радист и механик. Механик — из технарей — в число бортовых не входил, но его надо было знакомить с устройством самолета, обслуживать-то технику ему. Самолет никто из них вживую не видел, даже на картинках. Слухов ходило много, самых нелепых, а иной раз — и смешных.
        После новогодних праздников членов экипажей от полетов освободили и почти ежедневно проводили с ними собрания — как следует вести себя за границей советскому человеку. Никаких контактов с иностранцами вне служебного времени, никаких разговоров о политике, о воинских частях, откуда прибыли. На возможные провокации не поддаваться. После одного из собраний раздали тоненькие словари — англо-русские и русско-английские — с приказом: изучать!
        Мозги пилотам и членам их экипажей промывали и замполиты, и «особисты».
        Как-то, оставшись наедине с Тихоном после обеда, один из пилотов сказал ему:
        — Ты знаешь, мне в экипаж «подсадную утку» дали.
        — Не понял…
        — Ты когда-нибудь видел воздушных стрелков в возрасте под сорок и с военной выправкой?
        — Пожалуй, нет.
        С выправкой, ходьбой строем и прочими воинскими ритуалами в авиации было плохо. Ну не может «сокол», особенно «сталинский», чеканить шаг в шеренге. Вольница, однако! Пытались замполиты и прочий околоавиационный люд бороться с этим разгильдяйством, но — с переменным успехом.
        — То-то,  — продолжил пилот.  — А еще я видел, как он в Особый отдел ходил, дважды.
        — Выходит, стукачка к нам приставили?
        — Если после командировки его из экипажа уберут, значит, точно стукач. Кто же «особиста» в боевые полеты допустит?
        — Ты только язык придержи, больше никому… Иначе не видать тебе Америки как своих ушей.
        — А то я не понимаю! Ты-то парень свой, не один раз головой рисковал. Тебе и сказал, чтобы осторожнее был.
        — За предостережение спасибо.
        Посмотреть Америку хотелось всем. Многие до войны своих областных центров не видели, что уж тут говорить о далекой заокеанской стране? Из США шли вкусные консервы, бензин, боевая техника — Тихон сам видел в портах Архангельска и Мурманска выгружаемые из трюмов судов танки, ящики с боеприпасами, продуктами, бочки с бензином и полуразобранными самолетами. Один раз ему даже перепало отведать апельсинов. В Союзе этот фрукт был большой редкостью, многие его не видели и не пробовали.
        О заокеанской технике и продуктах, присылаемых из Америки, многие военные и гражданские отзывались одобрительно. Тушенку и колбасу в банках, как и яичницу из яичного порошка, Тихон пробовал и оценил их качество. Танкисты хвалили «Шерманы», летчики — «Аэрокобры», а водители — «Виллисы», «Доджи» и «Студебеккеры». Конечно, авиапарк СССР только на пятнадцать процентов состоял из самолетов, поставленных по ленд-лизу. И поставлены они были в самое тяжелое для страны время, но ложка дорога к обеду.
        Конечно, американцы преследовали свои цели. Поставки по ленд-лизу поддерживали воюющие европейские страны, в первую очередь Англию и СССР, тем самым связав руки Гитлеру и не допустив распространения войны на территории США. Победили бы мы Германию без этой помощи? Однозначно — да! Но война тянулась бы дольше, и за ее окончание мы заплатили бы более высокую цену потерянными человеческими жизнями.
        Зная историю, Тихон оценивал ленд-лиз уже с точки зрения его современности, а большое видится издалека.
        Но настал час, когда всех, кто был в списках, собрали в последний раз. Напутствия, выдача новой формы — у некоторых к этому времени форма уже выцвела и обветшала, а ударить лицом в грязь перед союзниками все-таки не хотелось.
        В первый раз Тихон застегнул на себе настоящий, кожаный, а не брезентовый ремень. И командирская форма была сшита из приличного материала, и сапоги не кирзовые, а яловые — роскошь…
        В Мурманске их посадили на грузовой пароход типа «Либерти», в трюмах которого были оборудованы нары. Всем приказали до Рейкьявика на верхней палубе не появляться — немцы в первую очередь охотились за судами, шедшими с конвоями в Союз, которые везли помощь. Пустые транспорты из Союза их интересовали меньше.
        Плыли долго, временами штормило. Судно переваливалось с борта на борт, многих укачивало. Однако в Атлантике стало уже спокойнее.
        В Рейкьявике с судна их пересадили на военно-транспортные самолеты, и на аэродроме они впервые увидели американских военных. Лица у тех были сытые и разительно отличались от лиц наших летчиков, серых от скверной северной погоды, недоедания, изматывающих боевых вылетов. С лиц американцев не сходили улыбки, и их челюсти почти постоянно перемалывали «жвачку». Наши летчики, не знавшие жевательной резинки, удивлялись:
        — Чего они жуют постоянно?
        Но в общем американцы были простыми парнями, хлопали советских летчиков по плечу и угощали сигаретами. Да и русских в таком количестве они видели впервые, для них — экзотика.
        Перелет длился долго, с промежуточными посадками для дозаправки. И вот — конечная посадка. Тепло, спокойно, вокруг — мирная жизнь. Работают рестораны, слышна музыка, никакой светомаскировки. Женщины в красивых цветастых платьях — они разительно отличались от наших, с усталыми лицами, одетых в серые, черные и коричневые одежды, обутых в грубую обувь. Пилотам показалось, что они попали в другой мир, как будто и не было никакой войны. Тихону стало обидно за свой народ.
        Город, куда их привезли — Элизабет-Сити,  — был на берегу океана, в сотне километров от Филадельфии, где располагался завод по выпуску гидросамолетов. Поселили наши экипажи в отдельной казарме, а столовая поразила всех. Сейчас бы это назвали «шведским столом» — выбирай, что хочешь. Глаза разбегались от обилия блюд, хотелось попробовать все. Курящим давали по пачке сигарет «Кэмел», крепких, без фильтра.
        К вечеру только и разговоров было в казарме и курилке об увиденном.
        — Хорошо Америка живет,  — протянул кто-то.
        — А со вторым фронтом тянет…
        — Кому охота от такой житухи — да на фронт? Там не до бубл-гума будет. Немцы — вояки сильные, надают американцам по заднице.
        С утра — уже построение, потом на занятия. Всех разбили на группы, отдельно — пилотов, отдельно — штурманов, по специальностям воинским.
        На базе стоял гидросамолет, к нему и подвели пилотов.
        «Номад» понравился Тихону с первого взгляда. Алюминиевый фюзеляж, два мотора с тянущими винтами, а не толкающими, как на МБР-2. Красивые, зализанные обводы, блистеры стрелков. По сравнению с «Номадом» «амбарчик» — просто утюг.
        «Номад» был усовершенствованной версией «Каталины» первой серии. В отличие от нее серии 5А или 6А колесного шасси не имели и были гидросамолетами, а не амфибиями.
        Американский инструктор через переводчика стал перечислять тактико-технические характеристики самолета. Максимальная скорость не впечатлила Тихона — 299 километров в час, зато остальные показатели впечатлили: «Номад» мог держаться в воздухе 28 часов, преодолевая при этом немногим более четырех тысяч километров. Против четырех часов полета «амбарчика» — гигантский скачок, пилоты были в шоке. И вооружение обрадовало. Три крупнокалиберных пулемета 12,7 мм, не чета двум ШКАСам калибра 7,62 мм, установленным на «амбарчике».
        Когда же стали показывать устройство, пилоты и вовсе обомлели. Обогреваемые кабины, можно летать в легком обмундировании, а рация — предел всех мечтаний! И со штабом связь, и с другими самолетами, а настройся на другую частоту — так и с кораблями, подводными лодками.
        До обеда изучали теорию, потом — практические занятия. Каждый пилот с инструктором и переводчиком совершал взлет, и сразу — посадка.
        Когда освоили эти элементы, начались полеты. Наши летчики имели богатый опыт, большой налет на разных типах самолетов. Легче всего было пилотам, летавшим ранее на ГСТ — приборы и ручки управления одинаковы. Собственно говоря, ГСТ был довоенной лицензионной копией PBY-1, но с отечественными моторами и вооружением.
        Потом — несколько полетов с бомбометанием по деревянным плотам на морском полигоне — этот элемент у наших летчиков получался хуже всего. Бомбы на «амбарчиках» использовали не так часто, и, кроме того, прицельные приспособления были непривычны. Да и бомбить с «Номада» — обязанность штурмана. Зато инструкторы отметили хорошие пилотажные навыки наших летчиков.
        Последним учебным днем вылетали полным экипажем. Было непривычно многолюдно, по СПУ — самолетному переговорному устройству — доклады и указания шли почти непрерывно.
        Тихон привык работать в одиночку. Единственно, стрелки на «амбарчиках» докладывали о неприятельском истребителе или обнаруженном корабле.
        Как и все остальные летчики, он был очень доволен самолетом. Управляется легко, в полете устойчив на всех режимах, прощает ошибки в пилотировании. «Амбарчик», при всей внешней неказистости, был строг в управлении, и его приходилось все время контролировать. Як-1 — не говоря уж об У-2 — был проще в пилотировании, чем МБР-2.
        А затем — получение самолетов, их перегнали с завода своим ходом. Каждый экипаж придирчиво осматривал машину, на которой впоследствии придется воевать. Но удивило не это, а то, что в самолете для каждого члена экипажа были кожаные куртки и шлемы — редкая роскошь по тем временам. И кобуры с пистолетами «Кольт» для экипажа были предусмотрительно приготовлены на боевых постах.
        За хлопотами по приемке прошел день, а вечером, в знак окончания быстро пролетевших двадцати дней командировки, командование базы арендовало ближайший бар, и инструкторы школы и русские экипажи отправились туда.
        Бармены наливали виски, столь уважаемый американцами напиток, но нашим пилотам он не понравился — сивуха! Да еще и плескали в стаканы на два пальца, граммов по пятьдесят. Наши летчики были недовольны, говорили:
        — Надо было взять с собой несколько ящиков водки. И сами пили бы, да и американцев угостили.
        Да только кто бы им позволил? Скромные пожитки с личными вещами перед погрузкой на судно досматривали офицеры Особого отдела. Не разрешали брать даже газеты, хотя какие в них секреты?
        Праздник был подпорчен. Да еще крутили грампластинки с джазом или фолк-музыкой, которые были далеки от советских людей.
        Тем не менее звучали тосты за победу над Германией, за Сталина и Рузвельта. И радовало только одно — скоро на Родину. В Америке жизнь сытнее и беззаботнее, но она не прельщала. Отдохнули от войны, вроде отпуска вышло — и будя! Ни один из русских пилотов не согласился бы остаться здесь из-за сладкой и обильной жратвы.
        На следующий день, взяв на борт английских штурманов и радистов, первые четыре «Номада» ушли на перегонную трассу.
        Тихон должен был вылетать во второй группе, через два дня. Самолет новый, изучен досконально и подвести не должен.
        Пошли осматривать городок. Он был довольно мал, из конца в конец за полчаса пройти можно. Выходить за территорию базы пилотам разрешалось группами не менее пяти человек — как раз русский экипаж.
        Шли не спеша и у одного из ресторанчиков стали свидетелями неприятного инцидента — на их глазах белый офицер бил чернокожего солдата. Жители проходили мимо, как будто ничего не происходило,  — вот тебе и равенство. Да и над дверцами автобусов висели объявления: над передними — «Вход для белых», над задними — «Вход для черных и цветных». Наших летчиков это покоробило, и дальше гулять им расхотелось.
        В казарме Тихон и штурман Анатолий сели за изучение полетных карт. Хоть и знали, что до Рейкьявика они будут подчиняться английскому штурману, но знания никогда не бывают лишними.
        Главная загвоздка была в последнем участке пути — от Рейкьявика к Мурманску. Можно было идти севернее Норвегии, над Атлантикой, и на последнем отрезке пути срезать маршрут, пролетев над Киркинесом. Второй путь почти вдвое короче, но проходил он над Швецией и Финляндией, в зоне досягаемости немецких истребителей. Оба маршрута имели свои плюсы и свои минусы, но выбирать придется не им, а командиру и штурману группы. Должность Тихона самая невысокая — командир воздушного судна, в его подчинении экипаж. А над ним — куча начальства: командир звена, эскадрильи, руководитель полетов, начальник штаба, и это не считая старшего штурмана полка, замполита, помпотеха и прочих.
        Самолеты были уже заправлены, боекомплект к пулеметам — в кабинах. Вот бомб не было, бомбардировки не предвиделось, да и легче самолет без этого, меньше топлива жрет.
        Двое воздушных стрелков были хорошо знакомы, с «амбарчика»,  — Григорий и Иван. Третий стрелок, Олег, и радист Николай были из молодых, в боях не участвовали. А награды и вовсе имел только один Тихон.
        Два дня они ели, спали, балагурили, словом, наслаждались мирной жизнью. А утром им предстоял вылет.
        Каждый экипаж к месту взлета отвозили катером. В их экипаж дали штурмана и радиста, англичан. По-русски говорил только штурман. Он занял место в пилотской кабине, где было два сиденья.
        Тихон взлетал после командира группы.
        Англичанин дымил сигаретой, безразлично поглядывая вокруг. На Тихона он взирал с чувством собственного превосходства. Да и черт с ним! В Рейкьявике он высадит их обоих и забудет навсегда. Тоже мне, белая кость!
        Англичанин периодически бубнил что-то по рации и за все время перелета до Гандера на Ньюфаундленде процедил по-русски всего несколько фраз.
        Тихон вообще считал, что англичанин — лишний балласт. Летят они в группе, видимость хорошая, от ведущего в группе он не отстанет.
        В бухте острова сели уже к вечеру. Механик занялся осмотром и заправкой самолета, подготовкой его к следующему этапу полета. Остальной экипаж на катерах отвезли на берег. Столовая, казарма для отдыха…
        Англичане ели и спали отдельно от советских экипажей — в казарме пилоты говорили о них. В отличие от американцев, простых в общении, англичане показались им чопорными, немного высокомерными.
        Чувствовалось, что они продвинулись далеко на север — стало значительно прохладнее, с Атлантики тянуло промозглым ветерком. А утром — туман. Впрочем, к моменту взлета он растаял.
        Когда вылетели к Исландии, то увидели внизу караван судов, идущих от берега Америки в сторону Европы. Большой, судов двадцать пять грузовых и несколько кораблей поменьше — боевое охранение. И везде, куда ни посмотришь,  — водная безбрежная гладь, никакой суши не видно.
        Тихон поежился: случись авария — помощь придет нескоро. Зато самолет порадовал: моторы работают ровно, в кабине тепло, что ни говори — иномарка!
        Тихон снял кожаную куртку. Хорошей выделки куртка, в таких только перед женщинами красоваться. На командировочные деньги — несколько долларов — он купил себе опасную бритву и одеколон. На большее денег не хватило, хотя в магазине, куда они зашли группой, глаза разбегались от изобилия товаров. И продавцы предупредительны, с улыбкой; еле отбились, все товары бы продали. Тихон бы и костюм купил, да денег нет.
        Члены его экипажа разглядывали товары с изумлением, поскольку раньше ничего подобного не видели и названий таких не знали.
        Полет был долгим, утомительным, но что радовало — вне зоны полетов немецких самолетов, радиуса их действия не хватало.
        Исландия встретила их моросящим дождем и ветром. Здравствуй, Север!
        Приводнились на гидродроме, недалеко от города, в закрытой бухте. На время перегона на самолетах красовались белые американские звезды и пятизначные бортовые номера ВМС США. Уже в своих полках звезды перекрасят в красный цвет.
        На берегу англичане распрощались с экипажами. И сделали они это не рукопожатием, а холодно, отдали честь и ушли.
        Перед последним отрезком маршрута экипажи отдыхали полтора суток — погода не позволяла вылететь. Туман, моросящий дождь, сильный ветер… Местность в Исландии суровая, напоминающая наши севера — скалы, скудная растительность.
        Пилоты и штурманы собрались за одним столом, разложили полетные карты. Дальше им предстояло лететь одним, англичан с сухопутного аэродрома, куда садились колесные самолеты, перебросили в Америку. Так они и совершали челночные рейсы.
        Командир группы обговорил с пилотами и штурманами возможные варианты на случай непредвиденных обстоятельств, уточнил маршрут. Хоть на самолетах и были рации, решили без крайней нужды ими не пользоваться. Немцы постоянно прослушивали эфир, могли запеленговать группу и выслать на перехват истребители.
        Экипажи уже освоились с самолетами, но напряжение все еще чувствовалось. Впереди — чужие и враждебные земли, как-то их удастся преодолеть… И хотя большую часть пути они будут идти над водой, опасность могла подстерегать их на любом его отрезке. С немецких кораблей могли обстрелять зенитной артиллерией: максимальная высота полета у гидросамолетов невысока, четыре с небольшим тысячи метров, и для корабельной артиллерии этого вполне достаточно. И двухмоторные тяжелые истребители Ме-110 могли их потрепать, на территории Норвегии немецкие аэродромы были. Швеция соблюдала нейтралитет, а финны были не лучше немцев, воевали зло.
        Но все же утром следующего дня дали «добро» на вылет.
        Взлетали один за другим, держались близко друг к другу, шли пеленгом.
        Час полета прошел спокойно, но потом погода, как это часто бывает на Севере, начала быстро портиться. Начался дождь, самолет стало болтать.
        Еще через час слева промелькнул остров Кольбейнсей.
        Шли над Норвежским морем. Самого моря видно не было, его закрывала низкая облачность.
        Через четыре часа полета в разрывах облаков слева показался еще один остров. Штурман доложил по СПУ:
        — Ян-Майен, уже норвежская земля. Курс девяносто.
        А чего на компас смотреть, когда ведущий виден? Он и так стал ложиться на новый курс, как и было обозначено карандашом на карте. Третья часть пути уже позади. Если все сложится хорошо, на траверзе мыса Нордкин снова изменят курс.
        Погода продолжала ухудшаться, и через четыре часа полета на траверзе Тромсе лег густой туман. Для летчика, летящего в группе,  — самое плохое, что может преподнести природа.
        Тихон старался выдерживать курс и высоту по приборам. Самолета командира группы, как и самолетов, идущих позади, не видно, и это грозило столкновением. И как долго будет тянуться полоса тумана, неизвестно.
        Через какое-то время в опасной близости слева промелькнул самолет, который должен был лететь за Тихоном — такую ситуацию обговаривали вчера. Каждый пилот должен действовать самостоятельно. Большая часть пути уже позади, надо дотянуть. Будет обидно столкнуться, потерпеть катастрофу, когда родная земля в трех часах полета.
        И Тихон принял решение — добираться самостоятельно. Он снизил высоту на шестьсот метров.
        — Штурман, место!
        — Полагаю, на траверзе мыса Нордкап.
        — Прокладывай курс на Мурманск напрямую.
        — Через Норвегию?  — удивился штурман.
        — Анатолий, ты оглох?
        Тихон полагал, и вполне разумно, что, если идти на такой высоте, туман будет и дальше, и если немцы засекут его звукоулавливателями, то ни зенитки сбить не смогут, ни истребители найти в таком густом тумане.
        Через несколько минут штурман дал новый курс.
        Тихон плавно, «блинчиком», довернул самолет вправо. До чего же послушен «Номад»! Одно удовольствие управлять!
        По расчетам штурмана, до Мурманска еще триста пятьдесят километров полета, это полтора часа.
        Тихона беспокоило другое: сейчас туман — союзник, он укрывает их от врагов. Но при подходе к конечной точке маршрута он может превратиться во врага — как он, Тихон, увидит бухту? Ну хоть бы небольшой разрыв, прогал в тумане, чтобы точнее определиться на местности. Сейчас, после изменения курса, они идут над сушей, где-то в районе между Вейнесом и Ифьордом, если штурман ничего не напутал. Тихон привык полагаться в полетах только на себя, с таким большим экипажем он еще не летал. А от штурмана сейчас зависит все — и удачный выход к Губе Грязной, и жизнь экипажа. Только вот опыта полетов у Тихона с ним нет. Может ли Анатолий летать вслепую?
        Через час полета туман поредел, внизу блеснула вода, и штурман тут же закричал:
        — Это Варангер-фьорд, я эти места знаю! Правильным курсом идем, под нами Ганнвик!
        Но туман уже снова закрыл землю — как будто Господь услышал авиаторов и на очень короткое время дал им возможность определиться.
        Тихон уже устал, тяжело столько часов находиться в неподвижности. На «амбарчике» четыре часа полета максимум, а на «Номаде» он уже полсуток в воздухе без отдыха.
        Но прошло время, и штурман скомандовал:
        — Пора снижаться, по расчетам, подходим к Кольскому заливу.
        Тихон прибрал обороты на обоих двигателях. Вот что ему еще понравилось — так именно два двигателя. Причем, по словам инструкторов в Элизабет-Сити, в случае неисправности одного двигателя самолет мог продолжить полет на втором. А это шанс выжить.
        Пробили облачность. Опускаться ниже пятисот метров Тихон не рисковал: вокруг Кольского залива скалы высотой двести-триста метров.
        Внизу мелькнула вода. Залив! Тихон узнал его очертания. На душе сразу стало спокойнее. Эти места он хорошо знал и теперь самостоятельно, без помощи штурмана, найдет гидродром.
        Он повернул вправо, к Мурманску,  — ведь они вышли к середине залива. Вот и Губа Грязная. Рукоятки управления двигателями на себя, шум моторов стал заметно тише. Штурвал от себя. Вода все ближе.
        Самолет коснулся воды задним реданом, во все стороны полетели брызги, скорость стала быстро падать, и «Номад» сразу осел всем своим весом.
        Экипаж дружно заорал «Ура!». Стрелкам и радисту в перегоне работы не нашлось, но каждый переживал — как-то пройдет дальний перелет?
        На гидродроме покачивался на волнах только один «Номад», и возле него болтался катер. Видимо — недавно приводнились. А где еще два самолета?
        Тихон подрулил к месту якорной стоянки и заглушил двигатели. Однако из кресла пилота он поднялся с трудом. От долгой неподвижности заныли суставы, ломило в пояснице. Но самолет перегнали, экипаж жив. И Тихон был рад этому, наверное, как никто из пилотов. Он, никогда не обучавшийся летному делу в авиашколе или авиаклубе, достиг определенных высот. От примитивного мотодельтаплана, через У-2 и Як-1, самолетов в пилотировании простых, он добрался до двухмоторного «Номада» с многочисленным экипажем. Скажи кому — не поверят. Но, наверное, потому и не надо никому ничего говорить.
        Но Тихон гордился собой. Мог ведь в пехоту попасть или в какой-нибудь другой род войск, а он летал. И, если судить по сбитым в группе или лично самолетам противника и выполненным заданиям, летал неплохо. И боевые награды на его гимнастерке — зримое тому подтверждение.
        К самолету уже подплыл катер. Знакомый катерник снял шапку и взмахнул ею над головой:
        — С прибытием вас, товарищи!
        Выгрузились все. Осмотр, заправка — потом, завтра. А сейчас — на доклад, в столовую — и спать. Может быть, другие члены экипажа чувствуют себя лучше, но Тихон ощущал себя выжатым лимоном.
        А в штабе оживленно, суета, все слушают командира группы, приводнившегося первым. Как оказалась, первая четверка «Номадов» предназначалась Беломорской флотилии, долетели они благополучно и сели у Соловецких островов.
        Экипажи были отправлены в столовую и отдыхать. Зато на берегу собрались желающие поглазеть на новую технику.
        Отдыхали два дня, но все это время над самолетами трудились технари. Они перекрашивали звезды — ведь самолеты должны были иметь опознавательные знаки СССР, а не американские.
        Любопытных было много, и они старались поговорить с теми, кто был в командировке. Спрашивали, что они там видели и вообще — какие американцы из себя, как они живут?
        Тихон высказывался осторожно, все слова взвешивал и обдумывал. Техникой он был доволен, но своим мнением о жизни в Америке не делился. Дойдут разговоры до «особиста» — будут неприятности. Был уже случай в полку, когда на механика завели дело о преклонении перед Западом. А ведь мелочь была, сказал, что двигатели «Райт-Циклон» долговечнее и надежнее наших.
        Кроме того, отдых затягивался еще и потому, что в полку не оказалось бензина и масел нужного качества, а также боеприпасов к пулеметам. Но тут снабженцы выкрутились: привезли из истребительного полка бензин в бочках и масло для двигателей.
        И вот — первый боевой вылет на новом самолете. Тихон получил приказ патрулировать сектор Баренцева моря. Район этот оказался довольно далеко, только добираться — два часа полета. Наши пилоты те районы никогда не патрулировали — не хватало дальности полета «амбарчиков». Немцы об этом тоже знали, и потому их подлодки безбоязненно всплывали днем для подзарядки аккумуляторных батарей.
        Первый же вылет принес успех.
        Тихон водил самолет галсами над заданным районом на высоте три тысячи метров. Видимость сверху вниз была отличной, а вот горизонт в дымке.
        Первым заметил подлодку носовой стрелок Григорий:
        — Командир, прямо по курсу — подлодка в надводном положении.
        — Принял. Радист, запрашивай штаб, есть ли здесь наши подлодки.
        Ответ пришел быстро — советских подлодок в этом районе нет. Собственно, и ответа на радио можно было не ждать — на лодке самолет заметили, и легкий сизый дымок от дизелей исчез.
        Несколько секунд лодка шла прежним курсом, пока находящиеся наверху, в рубке, спешно спускались в прочный корпус, а потом она стала погружаться.
        — Штурман, товьсь к бомбежке!
        — Готов!
        Пока лодка не уйдет метров на двадцать в глубину, она просматривается. Но подводники явно не успевали.
        — Командир, пять градусов влево!  — скомандовал штурман, приникший к прицелу.  — Первые две, пошли!  — закричал он в следующую секунду.  — Командир, циркуляция, пробуем еще раз!
        На первом заходе им повезло, лодка двигалась тем же курсом, что и самолет. «Номад» догонял лодку и в атаку зашел с кормы.
        Хвостовые стрелки сообщили:
        — Наблюдаем разрывы!
        После бомбосброса Тихон заложил крутой вираж, убавил обороты мотором и снизился.
        — Всем смотреть!
        Если бомбы легли мимо, лодка обязательно изменит курс. И высмотреть ее в этом случае — их задача.
        Над местом, где была лодка и где рвались бомбы, появилось масляное пятно, потом всплыли какие-то предметы.
        Когда корпус лодки поврежден, из топливных баков вытекает солярка, а поскольку она легче воды, то и поднимается к ее поверхности. Правда, пятно солярки на поверхности воды — это еще не факт, что лодка повреждена. И советские подводники, и немцы пользовались различного рода уловками, чтобы сбить преследователей со следа. Через торпедный аппарат они выбрасывали мусор и стравливали немного солярки.
        — Штурман, делаем еще заход! Сбрось еще пару бомб!
        Бомбы были глубинными и опускались на парашютиках. При приводнении парашютики отсоединялись, бомба шла на глубину и на заданной еще на аэродроме наземными службами глубине взрывалась. Обычно оружейники выставляли глубину в тридцать, редко — пятьдесят метров.
        Они сделали еще один заход, и штурман в район масляного пятна сбросил две бомбы.
        Стрелки подтвердили:
        — Наблюдаем два взрыва!
        Хотя бомбы и рвались на глубине, вода над взрывом поднималась фонтаном.
        — Радист, докладывай на базу: обнаружили вражескую подводную лодку, отбомбились, наблюдаем масляное пятно на поверхности воды. Штурман, уточни координаты для штаба.
        Патрулирование продолжалось двенадцать часов. Сообщили о двух сухогрузах, жмущихся к норвежскому берегу и идущих в сторону Петсамо. Потом выскочили к норвежской рыболовной шхуне, и штурман в бинокль разглядел на ее корме норвежский флаг.
        — Долбануть бы ее!
        — Нельзя, Норвегия сама под оккупацией!
        — Ага, под оккупацией, а свою руду немцам поставляет.
        — Народ-то при чем? Они ведь тоже есть хотят. Пусть ловят…
        На базу вернулись голодные и уставшие. Тихон и штурман писали в штабе рапорты об обнаруженной подлодке и ее потоплении.
        — Ну, парни, если подтвердится — по ордену получите!
        Для подтверждения уничтожения подлодки надо было иметь разведданные — невыход лодки на связь в течение как минимум десяти суток и невозвращение ее на базу. Как подозревал Тихон — да и не только он,  — в штабе подводного флота адмирала Деница был кто-то из наших разведчиков, поскольку иной раз сообщения поступали очень оперативно.
        С прибытием новых самолетов задачи гидроавиации не изменились, и главнейшей из них остался поиск подводных лодок, обнаружение вражеских кораблей — хоть военных, хоть транспортных, спасение экипажей сбитых самолетов и потопленных судов и ледовая разведка. Полеты над вражеской территорией и бомбежки портов гидросамолетами прекратились. В 1944 году для этого уже имелось достаточное количество колесных, более быстроходных самолетов, имеющих значительно большую бомбовую нагрузку: Пе-2, А-20 «Бостон» и других. А вот задачи гидросамолетов никто из экипажей таких самолетов выполнить не сможет.
        И если на ледовую разведку, так не любимую Тихоном, вылетать не приходилось — все же лето, то районы поиска подлодок и транспортов значительно расширились, возможности «Номада» это позволяли. Экипажи к длительным полетам уже приноровились, стали брать с собой термосы с горячим чаем, бутерброды с салом или колбасой — небольшой перекус в полете позволял восстанавливать силы. Все же двенадцать часов за штурвалом — это много, да еще и не над своей территорией, где-нибудь в глубоком тылу. И один из таких полетов едва не закончился трагически для экипажа.
        Они вылетели парой — два «Номада», один из которых пилотировал Тихон. Районы патрулирования у них были разные, но часть маршрута была совместной.
        Прошло полчаса полета, и больше ста километров было уже позади. Летели строем, крыло к крылу.
        И вдруг хвостовой стрелок Олег доложил:
        — «Мессер» сзади!
        Откуда ему здесь взяться? От берега далеко, но в пределах радиуса действия истребителей. К тому же «худые» летают парами.
        Тихон тут же доложил обо всем пилоту второго самолета Сергею Радченко.
        — Снижаемся до бреющего!  — приказал тот.
        Тихон сразу не понял почему, однако Сергей знал, что делал. Раньше он летал на ГСТ, лицензионной «Каталине» еще довоенных серий, и знал сильные и слабые стороны гидросамолета: когда истребитель сверху, можно одновременно задействовать все три стрелковые точки — носовую и две задние.
        «Мессер» не отставал, два тихоходных гидросамолета — лакомая добыча.
        Если бы Тихон и второй экипаж летели на «амбарчиках», все бы именно так и произошло. Но, по-видимому, пилот «худого» с «Номадами» еще не сталкивался, и стоило ему приблизиться, как хвостовые стрелки обоих самолетов открыли огонь. Четыре крупнокалиберных пулемета — это сильно!
        От истребителя полетели куски обшивки. Пилоту сразу стало не до ответной стрельбы, и он резко взял ручку управления вверх, задумав уйти из-под огня. Но, совершив этот маневр, он тут же попал под огонь носовых стрелков обоих самолетов.
        Попадания точно были, Тихон сам их видел — обзорность из пилотской кабины вперед, в стороны и вверх была хорошей.
        «Мессер» на мгновение застыл на восходящей, потом развернулся на крыло и камнем упал вниз. На месте его падения поднялся огромный фонтан воды.
        — Сергей, ты вправо, я влево — циркуляция. Посмотрим, что с «худым» стало.
        От удара о воду «мессер» развалился, и крылья плавали отдельно от фюзеляжа. Тяжелый мотор тянул корпус вниз. Задрав хвост, истребитель несколько минут пробыл в таком положении и, выпустив воздушный пузырь, медленно ушел под воду. Летчик не успел выпрыгнуть с парашютом, фонарь кабины был закрыт. И на поверхности воды его не было видно.
        — Запишем как сбитого в групповом бою,  — прозвучал по рации голос Сергея.  — Ты фото успел сделать?
        — Нет.
        — Вот и я нет.
        На «Номадах» для воздушной разведки стояли фотоаппараты, с помощью которых можно было делать вполне качественные снимки — американская оптика не уступала немецкой.
        — Штурман, место боя засеки!
        — Уже!
        Погнавшись за легкой добычей, немец из охотника превратился в жертву. Оба экипажа впервые применили пулеметы в реальном бою и убедились в мощи оборонительного оружия. Это поднимало их боевой дух и веру в технику, на которой они летают.
        Сергей тут же запросил Тихона по радио:
        — На базу сообщать? Мне или тебе?
        — Давай ты.
        Истребитель мог оказаться не одиночкой. Тяжелые Ме-110 залетали и дальше, но в высоких широтах чаще использовались как разведчики.
        Тихон слышал переговоры Сергея с базой:
        — Повреждения есть?
        — Никак нет, оба целы.
        — Продолжайте выполнение боевой задачи.
        Да кто бы сомневался? И без указаний продолжили бы!
        В кабине попахивало порохом. Это не «амбарчик», где носовой стрелок находится в открытой кабине, а у заднего она хоть и закрытая, но щелевая, пороховую гарь мигом выдувает.
        Однако Тихон вспоминал МБР-2 с теплым чувством. Устаревший деревянный самолет ни разу его не подвел, вывозил из тяжелых передряг, научил особенностям морской авиации. И для Тихона пересесть с «амбарчика» на «Номад» — это как с У-2 на Як-1, значительно проще. «Номад» был совершеннее, но неказистый на вид «амбарчик» вывез на себе всю тяжесть войны, особенно первых ее лет, самых трудных и напряженных.
        И этот полет, и несколько последующих прошли обыденно. Экипаж освоился с самолетом в полной мере.
        Каждая модель имела свои особенности в пилотировании. Да что говорить, два самолета даже одной серии, вышедшие с одного завода, могли иметь отличия и свои особенности в пилотировании.
        Пользуясь коротким летом, наше командование подтягивало войска — по железной дороге, по реке Северная Двина на пароходах и баржах. Те, кто служил на северах, видели, как пополняются склады боеприпасами, питанием, топливом. А самый верный знак предстоящих боевых действий — развертывание новых госпиталей. Никто из командиров полков ничего не говорил, но все уже знали, видели, чувствовали — готовится наступление. Наши на всех фронтах сильно теснили немцев, и уже никто не сомневался в скорой победе.
        Однако фашисты сопротивлялись упорно, особенно на Севере. И если на Восточном фронте потери немцев были велики, в окопах сидело много новобранцев. И это были уже не те немцы, что вторглись в СССР в сорок первом году. Те были откормленные, наглые, опытные, прошедшие всю Европу. Нынешние — с подорванным крупными поражениями духом, худые, зачастую в очках, чего раньше за немцами не наблюдалось.
        В отличие от них, егеря из корпуса «Норвегия», сидевшие в окопах против советских бойцов на Кольском полуострове и в Карелии, потерь несли мало — война была позиционной. Немцы сохранили личный состав и выучку, боевой дух остался на высоте, потому, как ни припекло, не видели они массовых потерь. Но пробил и их час!
        Под утро Тихона подняли по тревоге и вызвали в штаб. Он и выспаться-то толком не успел, сели в Губе уже в сумерках. Пока докладывал, пока в столовую ходили, и в итоге легли поздно. Стало быть, что-то серьезное произошло.
        Оказалось, у Новой Земли произошла поломка двигателей на нашей подлодке. Лодка с трудом добралась до пролива Маточкин Шар, разделявший острова Северный и Южный, и дала радио в штаб ВМФ СФ.
        Тихон вошел в комнату комэска, доложил.
        — Срочное задание. Понимаю, отдохнуть не успел, так и у других ситуация не лучше. Приказ пришел из штаба флота — срочно доставить запчасти к Новой Земле, а конкретно — к проливу Югорский Шар, к восточной его части. Сам понимаешь, «амбарчику» туда не добраться, только «Каталине».
        Именно так зачастую называли «Номад» за внешнюю схожесть с «Каталиной».
        — Когда вылет?
        — Механикам я уже отдал распоряжения о подготовке твоего самолета. С базы подплава скоро должен прибыть человек с грузом, сразу после погрузки вылетай. Бомбы не брать, со слов штаба подплава, вес запчастей около полутонны.
        — Слушаюсь!
        Первым делом Тихон направился к штурману:
        — Анатолий, прокладывай курс на Новую Землю, конкретно — к проливу Югорский Шар.
        — Опа! Чего это нас туда? Еще бы на Северный полюс отправили!
        — Это приказ из штаба флота, а приказы не обсуждаются.
        Штурман развернул карту и достал логарифмическую линейку.
        — Ты слышал новость?
        — Какую?
        — Союзники второй фронт открыли, в Нормандии высадились — это провинция такая во Франции.
        — Нет, впервые от тебя слышу.
        — Только что по радио передали, Левитан зачитал.
        — Наконец-то сподобились! Долгонько мы его ждали!
        — Они колбасой по ленд-лизу откупались,  — засмеялся штурман.
        — Против колбасы ничего не имею, вкусная.
        — А зачем нам к Новой Земле?
        — Запчасти к подводной лодке срочно доставить надо.
        Интерес к северным морям и конкретно к Северному морскому пути у немцев был большой. Еще до войны шастал в наших водах крейсер «Комет», замаскированный под гидрографическое судно. Уже в октябре 1941 года в Карском море была впервые обнаружена немецкая подводная лодка. Этой же осенью с подлодки немцы высадили десант и захватили нашу полярную станцию на мысе Стерлигова. Она располагалась недалеко от островов Мона, в бухте Ложных Огней. Главной задачей немцев стал захват секретных документов, и в первую очередь — радиошифров.
        Экипаж немецкой субмарины К-255 создал на мысе Константина опорный пункт, для самолетов — запасы топлива, масла, для людей — запасы провизии. Он провел разведку пролива Вилькицкого, потопил советский гидрографический бот «Академик Шокальский».
        В том же сорок первом году в Баренцевом и Карском морях побывал крейсер «Адмирал Шеер». Он атаковал с моря Диксон, но получил отпор. И после этого происшествия немецкие корабли больше не посещали Карское море — оно было отдано спецотряду Люфтваффе и Кригсмарине.
        Немцам были крайне нужны посты метео- и радионаблюдения. В 1942 году на острове Земля Александра (западная часть земли Франца-Иосифа) они создали двадцать четвертую базу метеорологической и пеленгаторной службы. Там же была подскальная база подводных лодок и аэродром — недалеко от полуострова Полярных Летчиков. Немецкие подводники обустроили казармы, продовольственные и топливные склады, склад боеприпасов и ремонтную мастерскую. Наверху, на земле, построили два домика на двести человек.
        Но база оказалась далеко от судоходных путей Карского моря, и немцы сочли, что для их целей лучше всего подходит Северный остров Новой Земли.
        В 1943 году немецкие подлодки обнаруживались на Севморпути часто. Одну из таких лодок — У-63 — обнаружила наша С-101 под командованием капитан-лейтенанта Трофимова и утопила ее. Немецкие подводные минные заградители стали активно ставить у западных берегов Новой Земли мины ТМС, у мыса Старый Наволок они основали тайный опорный пункт.
        В 1943 году сквозной навигации на Севморпути не было, но с Диксона на Мурманск и Архангельск корабли ходили. Летчики гидросамолетов, капитаны судов, полярники считали, что они в глубоком тылу, и зачастую пользовались открытой радиосвязью, поставляя этим немцам ценную информацию о ледовой и метеорологической обстановке и о выходе кораблей из портов. После гибели транспорта «Куйбышев» и ледокола «Сибиряков» наши стали пользоваться радио осторожнее.
        И все равно гитлеровцы разгромили наш конвой ВА-18, в составе которого были пароходы из США. Погиб пароход «Марина Раскова» и два новейших тральщика — АМ-114 и АМ-118, их потопила У-365, впервые применив бесследные акустические торпеды. Обычно торпеды оставляют за собой видимый след из пузырьков, но в этом случае сигнальщики и наблюдатели обнаружить их не могли.
        В августе 1943 года две немецкие подлодки полностью обогнули оба острова Новой Земли. Они создали в заливе Благополучия опорный пункт, на острове Поной — склад морских мин, на острове Вардронер сделали радиопеленгаторный пункт и станцию целеуказаний, а на острове Подкова — ремонтную базу и склад продовольствия. Сюда неоднократно заходили немецкие суда снабжения — «Пелагас» и «Кернтерн».
        На берегу Харитона Локтева (архипелаг Норденшельда)  — место отстоя и склады топлива и провизии. Этой тайной базой часто пользовалась субмарина У-354 под командованием капитана Хершлеба.
        10 августа 1944 года немецкая подлодка была замечена в бухте Полынья (сорок километров восточнее Диксона). Подлодки неоднократно засекали в бухте Инокентьева (устье реки Енисей), где в ту пору жили немцы-колонисты. 12 августа 1944 года подлодки были обнаружены нашими судами у островов Вайгач и Белый.
        В этих трудных условиях советским морякам удалось провести по всей трассе с запада на восток пароходы «Моссовет», «Игарка», «Андреев», а в обратную сторону — «Революционер» из США.
        Но так везло не всем. 26 августа у островов Каминского немецкая субмарина потопила гидрографический бот «Норд» под командованием капитана Павлова.
        В эти края летчики полка, в котором воевал Тихон, летали не часто, обычно эти задания выполняли летчики отдельной эскадрильи Мазурука, прославленного полярного летчика.
        Экипаж уже собрался у самолета, когда к гидроспуску лихо подкатила «полуторка». Из кузова легко выпрыгнули два краснофлотца и стали сгружать ящики.
        Из кабины выбрался, судя по его замасленному бушлату, механик.
        Тихон подошел к нему, козырнул:
        — Это насчет вас звонили из штаба? Я по Новой Земле.
        — Так точно! Как грузить будем?
        Гидросамолет хоть и недалеко от берега покачивался, но с земли погрузить ящики было невозможно.
        Сделали катером два рейса. Флотский механик тоже забрался в самолет. Вместе с ним в третьем отсеке, где находились бортовые воздушные стрелки, разместили груз.
        Тут же по радио было дано «добро» на взлет. Короткий разбег по воде — и самолет лег на курс сто десять градусов.
        Шли почти над береговой линией — так лучше ориентироваться. Полеты вдали от берега всегда сложны — пространство безориентирное, как говорят штурманы.
        Мерно гудели моторы. Облачность была низкой, и они шли на высоте восемьсот метров, почти под кромкой облаков. Побалтывало, периодически самолет, попадая в нисходящие потоки воздуха, проваливался в «воздушные ямы».
        Внизу промелькнул Архангельск. Было хорошо видно, как к порту тянутся транспорты. При взгляде на них с самолета возникало ощущение, как будто они стоят на месте, если бы не кильватерный след за кормой.
        Бортовые стрелки позевывали, оглядывая воздушное пространство. Немецких истребителей не предполагалось: если они сюда и доберутся, так только бомбардировщики, у «худых» запаса топлива на обратный путь не хватит.
        Через пару часов полета показался остров Колгуев, да и то штурман показал на темную полоску вдали, сам Тихон внимания на нее не обратил бы.
        — Над островом вправо — на курс девяносто.
        — Понял.
        В этом полете штурман сидел в одной кабине с Тихоном, на месте второго пилота — третий отсек и так занят. Тем более бомб нет, бомбить не предполагалось, а значит — бомбовый прицел не нужен.
        Этим курсом они шли два часа.
        — Впереди остров Вайгач будет, а правее его — пролив Югорский Шар,  — сказал штурман.
        — Сколько осталось?
        — Четверть часа лету.
        Внизу уже почти пять часов простиралась вода. Сначала Белое море пересекли, сейчас над Баренцевым висели.
        Впереди показалась земля.
        — Остров Долгий,  — сказал штурман.  — Считай — прилетели.
        И вдруг по внутренней связи прозвучало:
        — Командир, справа вижу подводную лодку в надводном положении!  — Это докладывал носовой стрелок, у него впереди и в стороны обзор хороший.
        Тут же правый бортовой стрелок подтвердил:
        — Командир, немец!
        Как некстати! Бомб на «Номаде» нет из-за груза, а пулеметами, пусть и крупнокалиберными, лодке вреда не нанесешь. У нее прочный корпус толщиной, как броня у танка, не каждой пушкой пробьешь.
        — Радист, открытым текстом давай радио!
        — На какой волне?
        — Моряков. Текст такой: «Десять миль западнее острова Долгий наблюдаю немецкую подводную лодку в надводном положении». Повтори несколько раз, может быть, кто-то из наших услышит, тут тральщики быть должны.
        На наши подлодки надежды не было, с ними радиосвязь можно установить только в надводном положении. И немцы, скорее всего, всплыли для подзарядки аккумуляторов, вентиляции отсеков и радиосеанса со своими.
        Но спокойно смотреть, как по-хозяйски ведут себя немцы в наших территориальных водах, было невозможно, и Тихон заложил правый разворот.
        — Бортовым стрелкам — огонь по лодке!
        Почти сразу открыл огонь из носовой установки Григорий. В кабине сразу остро запахло порохом.
        Через минуту его поддержал левый бортстрелок.
        Внезапно по внутренней связи раздался взволнованный голос Олега:
        — Командир, с подлодки по нам ведут огонь из зенитки!
        В подтверждение его слов недалеко в воздухе взорвался снаряд.
        Тихон стал выполнять противозенитный маневр, своего рода змейку, да еще с набором высоты. Почти сразу вошел в облачность, и немцы потеряли его самолет из виду.
        — Олег, сколько раз немцы пальнули?
        — Три раза, и все три — промахи.
        О промахах можно было и не говорить: если бы зенитчик с подлодки хоть раз попал, почувствовал бы весь экипаж.
        — Николай, кто-нибудь отозвался?  — обратился к радисту Тихон.
        — Нет.
        — Повтори то же самое, но теперь на волне летчиков.
        Через несколько минут Николай сообщил:
        — Наш ГСТ отозвался. Но ему до указанной точки еще двадцать минут полета.
        Штурман, слышавший этот разговор, скривился:
        — Уйдет немец! Не исключаю — они могли слышать наш разговор.
        — Если аккумуляторы разряжены, немцы будут находиться в надводном положении до последнего. Нас они не испугались, стало быть — положение критическое. Мы на них прямым курсом вышли, и подводники не могли знать, что бомб у нас нет. Но под воду не ушли. Отсюда делай выводы.
        Еще несколько минут полета — и вот он, пролив Югорский Шар. Слева остров Вайгач, справа — материк. А им еще до восточной части пролива лететь.
        Тихон приказал:
        — Всем членам экипажа — смотреть на берега. Где-то должна быть наша подлодка. Николай, переключайся на волну моряков, слушай эфир.
        Долго искать не пришлось. С подлодки сначала услышали шум двигателя гидросамолета, а потом и увидели его.
        Серое тело подлодки было малозаметно на фоне скал. С подлодки взвилась в воздух красная ракета.
        — Командир, похоже — они.
        Тихон снизился, заложил вираж и увидел на палубе моряков — они приветственно махали ему бескозырками. Наши!
        Тихон прошел над лодкой раз и другой.
        — Смотреть в воду — нет ли камней!  — И сам голову в форточку высунул. Не хватало еще днище о камни пропороть!
        Чисто! Тихон убрал обороты мотора, приводнился и подрулил к лодке на малом газу. Но что дальше? Вплотную к корпусу лодки приближаться нельзя — у субмарины по обеим сторонам корпуса рули, и волной гидросамолет может швырнуть прямо на них. Тогда они и себе днище пробьют, и лодке рули повредят.
        Однако моряки — народ находчивый. Из бревен, лежащих на берегу, во время вынужденной стоянки они связали небольшой плот. Море постоянно выбрасывало на берег всякие предметы с погибших кораблей, лес-топляк, который рос на берегу северных рек, бревна с разбитых плотов, которые плотогоны гнали по Двине или Енисею.
        Двое подводников, загребая досками, направились к «Номаду». Они тащили за собой веревку — моряки называли ее концом. Один конец веревки они привязали к рыму гидросамолета, другим концом веревка была привязана к лодке.
        С предосторожностями погрузили первый ящик.
        Плот на воде держался неустойчиво, раскачиваясь на волнах, и потому моряки решили не рисковать, переправлять ящики поодиночке.
        Один из подводников сказал Тихону:
        — Когда самолет на воду садиться стал — вода во все стороны, только винты видны. Мы уж испугались, все же самолет — не подводная лодка.
        — Нормально сели, это всегда так выглядит,  — успокоил его Тихон.
        Подводники потянули за веревку, и плот медленно двинулся к лодке. Получился импровизированный паром, только вместо берегов реки — подводная лодка и гидросамолет.
        Перегрузка шла медленно — опасались уронить в воду драгоценный груз. Глубина в этом месте метров пятнадцать, иначе лодка к скалам не подошла бы, и, сорвись хотя бы один ящик, поднять его с морского дна было бы сложно. На подлодке есть водолазное оборудование, но в ледяной воде да на большой глубине водолаз долго пробыть не сможет.
        Последним рейсом на плоту переправили механика.
        Один из подводников достал из-за пазухи бутылку коньяка и протянул ее Тихону:
        — Это подарок от командира лодки.
        — Приму с благодарностью. Передай от всего экипажа самолета привет и пожелание быстрейшего окончания ремонта.
        Когда подводники добрались до лодки и втащили механика на палубу, Тихон распорядился:
        — Отвязывай веревку, взлетаем.
        Надвигалась ночь, и взлетать на самолете по неизвестному, никак не обозначенному фарватеру не хотелось. Но не сидеть же на берегу — там ни одного дома не видно. Конечно, подводники приютят, но на подлодках тесно, и разместить там шестерых членов экипажа было бы сложно. Подводники и так спят на койках по очереди.
        Запустили моторы. Моряки с палубы размахивали руками.
        Тихон дал газ правому мотору, потихоньку развернулся, правое крыло прошло над корпусом лодки. Потом полный газ обоим двигателям — струями воздуха от винтов у подводников сдуло бескозырки.
        Самолет пробежал по воде, встал на редан и, задрав нос, взлетел. Часов пять-шесть полета — и они сядут на базе. И то если не будет сильного встречного ветра.
        Уже через час полета радист огорчил Тихона:
        — Командир, метеосводка плохая. Передают — ветер до штормового и дождь.
        — Плохо. Штурман, пока погода позволяет, определяйся с местом, надо где-то садиться. В шторм уже не получится.
        Штурман взялся за логарифмическую линейку и карту:
        — Самое близкое место — поселок Ходовариха.
        — Это где же такой?
        — Недалеко от мыса Русский Заворот, на материке, десять минут полета.
        — Давай курс.
        — Двести десять.
        Тихон повернул самолет влево — непогоду лучше встречать на берегу. Жаль, что до Колгуева далеко, еще добрых полтора часа полета.
        — Командир, поселок должен быть под нами,  — произнес штурман.
        Тихон снизился до двухсот метров. Темень, ничего не видно, не поймешь, где вода, где суша. Одно радовало: судя по карте, местность низменная, скал и сопок нет.
        Он сделал разворот, опустился еще на сто метров и включил посадочные фары.
        В этот момент носовой бортстрелок закричал:
        — Вижу домики!
        Тихон заложил вираж. То, что они наткнулись на поселок,  — большая удача. Будь он в полукилометре в сторону — и искать пришлось бы долго.
        В крохотном поселке поняли — нужна помощь. Немцы точно тут никогда не летали.
        На столбе, почти на берегу, у деревянного причала, вспыхнула лампочка. Отлично — есть ориентир.
        Самолет уже шел низко над водой — Тихон решил приводниться и тянуть по воде к причалу. Если не рассчитать скорость или сесть дальше, велика вероятность врезаться в берег.
        На причале виднелась мужская фигура в брезентовом плаще, в руках мужчина держал керосиновый фонарь.
        Тихон на малом газу подошел к причалу. Он был низок и рассчитан на лодки или небольшие катера, но сделан основательно — северяне или поморы все делали добротно, на совесть, на века.
        Человек с причала бросил им причальный конец, и носовой стрелок тут же привязал его к рыму. Чтобы самолет не болтало, не разворачивало ветром, сбросили носовой и кормовой якоря.
        Человек на берегу понял беспокойство летчиков, пробежал по причалу и показал железную цепь.
        — Олег и Григорий, выбирайтесь на причал. Иван, помоги им из самолета.
        На корме был еще один рым — для надежной привязки самолета. Общими усилиями справились.
        Тихон заглушил двигатели, и все члены экипажа выбрались на причал. Толстые доски из лиственницы были уложены на могучие дубовые бревна — от воды дуб только крепче становится. Не зря еще в давние времена Венеция покупала дуб и лиственницу в России, на них весь итальянский город стоит.
        — Николай, дай радио на базу: «Из-за непогоды сели в Ходоварихе, вылетим по погоде».
        — Понял, сейчас свяжусь.
        На причал вышли еще местные — группой человек десять-двенадцать. У каждого за плечами была винтовка, хотя одеты люди были в гражданское.
        — Товарищи летчики, сейчас распределю вас по домам. Как я понимаю, до хорошей погоды у нас застряли?
        — Так точно.
        — Тогда на три дня.
        — Вы что, Господь Бог? Откуда за погоду известно?
        — Почти, я местный метеоролог. Заодно и начальник поста наблюдения, Головчанский моя фамилия.
        — Нельзя ли весь экипаж в одном месте поселить?
        — Нет у нас ни клуба, ни больших изб. Вас я у себя устрою, остальных — поодиночке. Да вы, товарищ летчик, не волнуйтесь, все в тепле будут и накормлены.
        Пока Головчанский распределял членов экипажа по избам, Тихон достал из кабины бутылку коньяка — подарок подводников — и сунул ее в карман. Получилось — как в гости попали, надо соответствовать.
        Экипаж ушел вместе с местными.
        — Идемте, тут рядом.
        Пока шли, Тихон спросил:
        — Почему все с винтовками вышли? Они военнослужащие?
        — Нет. Были прецеденты, отстреливаться пришлось.
        Головчанский не успел или не захотел распространяться на эту тему, потому что они уже пришли.
        Небольшая изба, из пристройки доносится тарахтение дизелька. «Автономная электростанция,  — догадался Тихон.  — Потому и лампочка на причале светила. А с запозданием зажглась, потому что дизель еще завести надо».

        Глава 10
        Возвращение

        — Да вы раздевайтесь, у меня тепло,  — предложил Головчанский и сам снял брезентовый плащ. Под ним оказалась флотская форма, но без знаков отличия. На поясе — кобура с револьвером.
        Головчанский заметил взгляд, брошенный Тихоном на оружие.
        — Без этого — никак. Тут лагерь заключенных недалеко, правда, побегов не было. А еще немецкий пароход к берегу в позапрошлом году подходил, начал обстрел из пушки. Спасибо, наш самолет его отогнал. Бомбить стал, немец и ушел. Но одну избу, рыбака Белкина, разворотил все-таки. А год назад немецкая подлодка подходила. Высадиться хотели, да мужики наши отбились. Все стрелки знатные, только вот с патронами плохо. Потому и стреляем по принципу: «Один выстрел — одна цель». Вот и сейчас моторы ваши услышали и на помощь поспешили.
        — Сложно у вас…
        — А то! Позвольте ваши документы, товарищ летчик.
        Тихон расстегнул кожаную куртку, подбитую мехом — подарок американцев, и из нагрудного кармана достал удостоверение.
        Головчанский изучил документ, сверил фото.
        — Вы уж простите, порядок такой,  — извиняющимся тоном произнес он, возвращая удостоверение Тихону.
        Изба была с виду немаленькой, но и не пятистенка. Три комнаты, одна жилая. В двух других аппаратура стоит, через дверной проем видно. Вот для чего дизель-генератор существует!
        — Меня Матвеем Степановичем зовут,  — представился Головчанский,  — а вы, стало быть, младший лейтенант Федоров? Садитесь, я по рации должен доложить о посадке самолета.
        Но не успел Матвей сделать и пары шагов, как зазвонил телефон.
        От неожиданности Тихон вздрогнул.
        Головчанский снял трубку:
        — Да, у аппарата. У меня все в порядке, это наш самолет сел, из-за непогоды. Нет-нет, помощь не нужна, до свиданья,  — и начальник поста положил трубку.  — Из лагеря звонили, интересуются, все ли в порядке. Вы, как в первый раз над нами пролетели, аккурат над ними разворачивались.
        — Не видели.
        — А как же! Режим светомаскировки.  — И Головчанский удалился в комнату.
        Тихон снял куртку и выставил на стол коньяк. Ему слышно было, как Матвей Степанович заработал на рации, но не голосом, а на ключе. Странно было слышать на краю земли, рядом с полярным кругом, морзянку.
        Работал Головчанский быстро и, получив ответ, вышел. Увидев бутылку коньяка, подошел, покрутил в руках.
        — Богато летчики живут! А я коньяк с сорокового года не пробовал. Сейчас на стол соберу, ты небось есть хочешь?
        — Скрывать не буду, проголодались.
        — Это вы откуда прилетели, если не секрет?
        — Вылетели из-под Мурманска, до Новой Земли, и возвращались уже, да непогода.
        — О! В Арктике погода может измениться за полчаса!
        Разговаривая, Матвей Степанович одновременно собирал на стол. От выставленной еды у Тихона засосало в желудке — таких деликатесов он на аэродроме не видел, да и в прошлой жизни только на экране телевизора.
        Рыба красная в нескольких ипостасях — соленая, вяленая, копченая. А запах — с ног сбивает! Морошка, брусника моченая, а также картошка вареная и черный хлеб крупными ломтями.
        — Лосось?  — Тихон ткнул пальцем в рыбу.
        — Сразу видно городского жителя! Выше бери, муксун это! А это — чавыча. На мой вкус — царская рыба!
        В последнюю очередь на столе появились граненые стаканы.
        На правах хозяина Головчанский открыл бутылку коньяка, понюхал.
        — Отменно пахнет! Говорят — летчиком шоколад дают, а тут — коньяк.
        — Не мой. Подводникам помогли, вот командир лодки презент сделал.
        — Презент? Не думал, что такое слово здесь услышу. В поселке рыбаки, люди простые, но мужики настоящие.
        Головчанский разлил коньяк по стаканам — граммов по семьдесят.
        — Ты уж извини, товарищ летчик, рюмок нет — как и шоколада с лимоном.
        А не прост этот начальник наблюдательного поста! На северах, да в такой дыре, как эта Ходовариха, не многие знают, чем коньяк закусывать. Видимо, образование имел или из бывших. Под бывшими в Союзе понимали людей из благородного сословия, дворян.
        — За победу!  — Головчанский встал, держа в руке стакан.
        Поднялся и Тихон.
        Они чокнулись, выпили.
        — Хорош коньячок!
        Тихон обратил внимание, что Матвей не произнес тост за Сталина, за партию. Видимо, что-то личное было, обида какая-то примешивалась.
        — Что, летун, удивлен, что за Сталина тост не поднял?
        — Немного…
        — Так я из репрессированных. Правда, реабилитирован, в правах восстановлен.
        — Враг народа?  — ухмыльнулся Тихон.
        — Да ты, товарищ пилот, ешь рыбу-то! Небось в армии такой не попробуешь!
        Тихон взял кусок муксуна, откусил. О-о-о! Божественный вкус! Малосоленая, во рту тает. Он вмиг съел кусок, а Головчанский вновь плеснул коньяка в стаканы.
        — Никакой я не враг,  — помедлив, ответил он Тихону.  — За недальновидную политику расплачиваюсь.
        — Это как?  — не понял Тихон.
        — Давай выпьем. Завтра и послезавтра погода нелетная, барометр совсем упал. Так что сидеть вам здесь, на самом краешке земли, еще как минимум два дня.
        — Давай! За что?
        — За то, чтобы Гитлера быстрее разгромить!
        Они снова соединили стаканы, выпили. Под вареную картошку рыба шла легко.
        — Вкуснотища! Сто лет такой не пробовал,  — промычал с набитым ртом Тихон.  — А парням моим оставить?
        Матвей засмеялся:
        — Они сейчас самогон пьют точно под такую же рыбу. А то, может, и получше… Так что за них не переживай. У нас народ хлебосольный, гостей встречают как положено, тем более — авиаторов. Завоз продуктов у нас только летом, зимой лед, шторма. Не успеют завезти муку, или соль, или, к примеру, масло подсолнечное — беда. Особенно плохо без соли. Запасов рыбных не сделать, шкурку песца не сохранить, а мех-то — он получше любой валюты будет, всегда в цене.
        Тихон хоть и устал, хоть и в сон его клонило, да еще и выпил слегка, слова Матвея о политике верхов запомнил. Смелые слова! Если такие до НКВД дойдут — припаяют Головчанскому новый срок, и сидеть недалеко — лагерь заключенных рядом. Хотя чем его жилье и быт от их отличаются? Только что конвоиров нет и рыбкой себя побаловать можно. Природные условия суровые. Сейчас июнь, а на улице едва ли пять градусов тепла. И ничего удивительного — полярный круг рядом.
        Тосты повторялись, и коньяк быстро закончился. Однако Матвей принес из сеней бутылку водки:
        — Хранил две бутылки на случай победы. Да ладно, еще найду.
        — Жив буду — заброшу,  — кивнул Тихон.  — Да еще если в эти края отправят. Мы ведь все больше на запад от Мурманска работаем, на Петсамо, Киркенес.
        — Тьфу! Петсамо! Печенга это, всегда русской была!
        Матвей налил по полному стакану водки. Водка не коньяк, по полста граммов не пьют.
        Выпили и коньяк, и водку, а пьяными не были — закуска хорошая была.
        Матвей взглянул на ходики:
        — О, прости, у меня скоро сеанс радиосвязи — надо показания приборов посмотреть и передать. Вот вроде взять мой пост. И неказистый, и от цивилизации далеко, а из десятков и сотен таких постов общая картина складывается. Не будет от меня данных — и неизвестно, предскажут точно погоду или нет. Так что каждый человек на своем месте добросовестно исполнять свой долг обязан.
        — Ты метеоролог?
        После совместной выпивки и трапезы они незаметно перешли на «ты».
        — Нет, топограф.
        Матвей накинул свой брезентовый плащ. Тот высох и шуршал, гремел, как жестяной.
        Не было Матвея с четверть часа, а войдя, он снял плащ, отряхнул его.
        — Ветер усиливается. Я на причал сходил. Волна поднимается, но аэроплан твой хорошо принайтован.
        Матвей прошел в комнатушку, где находилась рация. После зашифровки данных он недолго постучал ключом, а потом предложил:
        — Давай спать, устал я что-то. Утром сеанс связи, как бы не пропустить. Два раза подряд на связь не выйду — это сигнал для наших, на пост нападение было.
        Для Тихона такие сведения были внове.
        — Ложись на мой топчан,  — предложил Матвей.
        — А ты как же? Негоже гостю непрошеному хозяйское место занимать.
        — А я на печи. Тепло, матрац там есть — так и мягко.
        Матвей вышел в пристройку и заглушил дизель. Сразу же погас свет, наступила тишина — только ветер за окном завывал.
        Утром Тихон проснулся от стука ключа — Матвей морзянкой передавал сведения. Он взглянул на часы — шесть утра. Подумал, что полета не предвидится и, следовательно, можно поспать подольше. Уснул тут же.
        Разбудили его в девять часов члены экипажа. Физиономии у всех были помятыми, видно — пили полночи.
        — Какие будут приказания?  — поинтересовался штурман.
        Тихон бросил взгляд на стол — пустые бутылки, закуска… М-да, нехорошо… Командир для подчиненных образцом для подражания являться должен, примером — как устав гласит.
        Он выглянул в окно. Мало того, что дождь не прекратился, так периодически еще и снежные заряды в стекло били.
        — На сегодня полеты отменяются, отдыхайте. Григорий, Иван, осмотрите швартовы. Если ослабли — подтяните.
        Экипаж, громко топая сапогами, вышел.
        Тихон взглянул на себя в зеркало. Ну да, физиономия ничуть не лучше, чем у штурмана или других парней. А и пусть, надо же отдохнуть и душой, и телом, погода нелетная! Понятно, рапорт писать придется, так ведь метеорологи давали плохой прогноз погоды по всему району полетов. Наверняка он не один такой.
        — Завтракать будем?  — предложил Матвей.
        — Будем.
        — Только под самогон.
        — Годится.
        Не столько выпить хотелось Тихону, сколько пообщаться с Матвеем. Занятный человек, есть в нем какая-то тайна, да и недосказанность во вчерашнем разговоре осталась.
        Матвей накрыл на стол.
        — Ты не куришь?  — спросил он Тихона.
        — Нет, вредная привычка.
        — А я курил, года четыре как бросил. Так тянет иногда.
        — Тут воздух свежий, чистый — зачем его портить?
        — Верно! Ну, по первой…
        Они выпили без тоста, и Тихон накинулся на рыбу. В армии такой не дают, хотя море — вот оно, под рукой. И выращивать не надо, только лови. Но мало-мальские годные для этого посудины переоборудованы под военные суда — под те же малые тральщики. А рыбаков в армию призвали. На деревянных баркасах, под веслами и парусом, как в старину, ловят рыбу инвалиды, подростки и те, кто по возрасту уже не подходит. Тяжелый труд, опасный, но артели план по рыбодобыче дают.
        Тихон не выдержал:
        — Матвей, ты вчера упомянул, что тебя за чужие ошибки в лагеря упекли.
        — Так и есть. Любопытно?
        — Есть интерес.
        — А не стремно с бывшим врагом народа говорить?
        — Нет. А под муксуна и вовсе хорошо.
        Матвей плеснул в стаканы самогона. Первач, чистый, как слеза, но крепкий. Махнул полстакана разом, не закусил, только желваки заходили.
        — Что ж, коли интерес есть, слушай. Только в своих же интересах помалкивай. А то, как и меня, органы заграбастают — за очернительство.
        То, что рассказал Матвей, повергло Тихона в шок. Но начал он свой рассказ с вопроса:
        — Сколько в военных условиях нужно времени, чтобы научить танкиста или летчика?
        — Чтобы танкиста воевать научить, нужно три месяца, а летчика — полгода.
        — А топографа — три года. Можно сказать — штучный продукт. Я-то по образованию топограф, а не метеоролог.
        — А как…  — Тихон обвел глазами избу.
        — Припрет — можно и медведя научить на велосипеде ездить, сам в цирке видел. Окончил я военно-топографическое училище еще до войны, в сороковом уже заместителем начальника топографического отряда, старшим лейтенантом был. Сталин и Генштаб перед войной усиленно армии и народу внушали — бить врага будем на его территории и малой кровью. Когда Шапошников начальником Генштаба стал, он на карте линию начертил — от Ленинграда через Смоленск и до Сиваша. И приказал топосъемку и производство карт делать западнее этой линии. Военные топографы так и делали. Запас карт напечатали и на складах хранили. На этих складах карты еще с царских времен лежали, и территории на них были напечатаны не только западнее Смоленска, но и до Урала. Никто и предположить не мог, что фашисты так быстро попрут. Неделя — и они у Минска, а склады — по линии заброшенных оборонительных сооружений. Границы-то в тридцать девятом году, после пакта Молотова — Риббентропа на запад отодвинулись, польскими да прочими землями приросли. Вот укрепрайоны и посчитали ненужными. Вооружение сняли, гарнизоны убрали. Немцы перли как оголтелые,
военные топографы склады с картами где смогли — сожгли, где смогли — взорвали. Но и немцам они достались. Представляешь, свежие, уточненные карты в чужие руки попали! А наши войска карт лишились. И были-то они до Смоленска, а на восток от него — белое пятно, нет карт. Топографы большей частью на фронте в первые месяцы войны погибли. А как воевать без карт? Ни цели указать, ни место дислокации, ни направление наступления. Дошло до того, что в дивизии две-три карты оставались — у командира, начальника штаба и начальника разведки. А полками как командовать, батальонами?
        Тихон прикрыл глаза и представил себе эту ситуацию. Без карты полет невозможен. И боевой приказ не выполнишь, поскольку цель не найдешь, и на свой аэродром вернуться не сможешь…
        — Как всегда, стали искать виноватых, ведомство Лаврентия подсуетилось. Кто за карты отвечает? Топографы! В лагеря или к стенке! Знаешь, чудом уцелел. Потом в штабе спохватились. Топографы либо убиты на фронте, либо расстреляны как враги народа, либо по лагерям сидят. А карты нужны, без них — никак! Кто в Генштабе думал, что немцы дойдут до Москвы, до Волги, до Кавказа? В дурном сне никому не приснилось бы. Вытащили всех из лагерей, привлекли гражданских топографов. Но тут другая беда — где теодолиты и прочие приборы взять? Здорово помогли архивы Географического общества. За основу взяли карты еще царские, которые сохранились. Уточнили на месте, новые названия внесли и только потом уже миллионными тиражами печатать стали. Кое-как, с большими потерями, но выкрутились. Не сочти за бред сумасшедшего, но я думаю, немалую лепту в отступлении первых месяцев и неразбериху внесло отсутствие в нужный момент карт. Откуда командиру, скажем, батареи реперы брать?
        Матвей опять плеснул самогона в стакан, выпил. Видимо, не просто ему эти слова дались, выстрадал. И в душе носить столь тяжкий груз уже больше не мог, надо было высказаться.
        Тихон же услышанным был взволнован. Он читал, смотрел по телевизору передачи про войну. Солидные дядьки с учеными степенями выдвигали разные версии, почему отступали советские войска в начале войны. Доходило до смешного — якобы Сталин ничего не знал, нападение произошло неожиданно. Враки, переиграл его Гитлер, усыпил бдительность пактами. Наших конструкторов и военных уже перед самой войной в Германию возили, показывали новейшие образцы вооружения, причем не скрывая ничего. Думали — не успеют русские создать к началу войны ничего аналогичного. Создали! Однако же это многими миллионами жизней оплачено было.
        Жизнь поворачивалась к Тихону своей неизведанной стороной, а сколько еще тайн хранят архивы спецслужб?
        Тихон налил себе полстакана самогона, поднял его:
        — Спасибо тебе, Матвей.
        — За что?
        — Что не сломался, остался человеком. За то, что не озлобился, врагом не стал.
        — Как можно? Родина — она как мать, а на мать разве обижаются? Любят такой, какая она есть. Правители приходят и уходят, а Родина остается.
        — За тебя!
        Тихон выпил, закусил. Повезло ему, судьба свела с интересным человеком. Вообще, после появления в этом времени он встречал настоящих людей, патриотов. Не показных из депутатов или чиновного люда, а скромных, но совершавших настоящие подвиги.
        Вот стоит перед ним в непрезентабельном виде, в поношенной морской форме, без нашивок, русский человек, а для страны он сделал много полезного. И Родина хоть бы отметила, медальку какую завалященькую дала бы — она ведь на таких держится.
        Но в памяти Тихона еще заноза была — коньяк, к которому лимона для закуски не было. Не пролетарские это привычки.
        — Можно еще вопрос, Матвей?
        — Валяй! После того, что я тебе рассказал, «вышку» я уже по-любому заработал.
        — Ты дворянин?
        Спросил и сразу увидел, как в глазах этого мужественного человека появился страх.
        — Об этом никто не знает, даже в НКВД. Или ты оттуда?
        — Не к столу будь сказано! Помяни черта всуе, он и появится.
        — Ладно, дворянин. Род мой еще с Петровских времен идет. Отец успел на последний пароход из Новороссийска, я же в Пе… Ленинграде остался. Документы удалось сменить, прижился при новой власти. Только не любит меня власть, уж не знаю за что. Встречный вопрос, на откровенность: как догадался?
        — К коньяку лимона захотелось — или шоколада. Замашки голубых кровей. А не оказалось.
        — Надо же! Ты очень наблюдателен, летчик! Учту! Стоп! А если ты сам пролетарий, откуда тебе это знать? Или ты из наших?
        — Не сподобилась далекая родня в люди выбиться. Просто…  — Тихон замялся,  — в обществе приходилось вращаться, верхушек нахватался.
        Матвей разлил самогон по стаканам.
        — Давай за победу! Искренне хочу, чтобы Гитлеру шею свернули.
        Выпили, закусили, и Матвей, пристально глядя на Тихона, спросил:
        — Ты знаешь, летчик, чем отличается мудрый человек от умного?
        — Вопрос философии.
        — Нет! Умный найдет выход из сложной ситуации, а мудрый ее избежит.
        — Забавно.
        — Ты о чем?
        — Никогда представить себе не мог, что увижу живого дворянина.
        Больше чреватых разговоров они не заводили, как будто договорились.
        Тихон решил размяться. Дождь уже прекратился, воздух холодный, ветер порывами. Но он ведь не променад сделать вышел, а экипаж проверить — как-то они себя ведут? У всех личное оружие, напьются — как бы чего не вышло. А ответ держать командиру, то есть ему.
        В какую бы избу Тихон ни заходил, везде он видел застолье. При нормальной погоде рыбакам не до веселья, выспаться бы успеть, обсохнуть да отогреться. А сейчас в море нельзя, да еще и гости. Поселок маленький, все друг друга знают, а тут — новые люди с Большой земли, да еще летчики с фронта. Каждому хотелось поговорить, узнать новости. И везде Тихона к столу звали:
        — Товарищ летчик, не побрезгуй простым угощением, а нас отказом не обидь. Самогоночка на бруснике, рыбка — какую душа пожелает.
        Тихону отказать было неудобно, и потому он выпивал рюмочку и деликатно закусывал.
        — Да вы не стесняйтесь, товарищ летчик, кушайте. Мы в тылу недоедать будем, а бойцам на фронт все отдадим.
        У Тихона от таких слов ком к горлу подкатывался. И он рассказывал — об открытии второго фронта союзниками, о том, что скоро наши бойцы немцев и финнов прочь погонят с родной земли.
        — Верно ли?  — усомнился сидевший напротив его дед.
        — Силы копим, дедушка. Не позже осени услышишь по радио.
        — Откель у нас радио? Которое с рупором — так его отродясь не было, провод вести далеко. А радиоприемники с начала войны сдали, согласно приказа. Иной раз Головчанский расскажет новости, что по радио услышит. Так ведь он дизель-то шесть раз в сутки только запускает, да и то на несколько минут, топливо бережет.
        До вечера Тихон не спеша обошел всех членов экипажа и до избы Матвея едва дошел. Выпил изрядно, а ветер с моря дул сильный, и напор был такой, что с ног валил. На материке такого не бывает.
        — Эк ты набрался!  — укоризненно покачал головой Матвей.  — Ложись, отдыхай.
        Утром Тихон мучился головной болью, во рту было сухо. Ругал себя последними словами.
        Матвей пожалел бедолагу, оделся и ушел. Вернулся же с кружкой капустного рассола. Для поселка это редкость, овощи здесь не росли, а завозили их не часто.
        — Пей!  — Матвей протянул кружку Тихону.
        Тихон жадно, в несколько глотков, выпил рассол и спустя несколько минут почувствовал, что вроде полегчало.
        — По радио насчет вас запрашивали,  — известил его Матвей.  — Про погоду интересовались.
        — И что ты?
        — Ответил как есть. Ветер штормовой, видимость плохая, облачность низкая. Нелетная, одним словом, погода. А вот завтра ветер утихнет, сможете улететь.
        — Матвей, а как твоя настоящая фамилия?
        — Зачем тебе?
        — Да так.
        — Меньше знаешь — крепче спишь. Я и так тебе много лишнего наговорил.
        Так и не сказал. Видимо, не до конца верил.
        Утром ветра не было, облака высоко, на море волнение два балла.
        С местными попрощались тепло, прогрели моторы. Поморы лодкой под веслами оттянули «Номад» от причала на сотню метров в море.
        Тихон взлетел, сделал круг над поселком, покачал крыльями и взял курс на свой аэродром. Слева тянулись пустынные берега, под килем и справа — свинцовая вода Баренцева моря.
        Тихон заметил, как постепенно поменялся цвет воды, вернее — ее оттенок. Значит, они уже летят над Белым морем — у них с Баренцевым даже соленость разная.
        — Штурман, как пойдем? Вокруг полуострова или напрямую?
        Оба варианта имели и свои плюсы, и свои минусы. Если лететь вокруг Кольского полуострова, это будет значительно дальше, но безопаснее. Коли напрямик — путь вдвое короче, но в этом случае велики шансы нарваться на немецкий истребитель. И даже если подобьют, сесть невозможно: «Номад» — не амфибия, колес для посадки на сухопутный аэродром не имеет. И у экипажа навыков покидания самолета с парашютом нет.
        Штурман помедлил и уклончиво ответил:
        — Как скажешь, командир, мне курс проложить недолго.
        — Тогда идем вокруг, над водой спокойнее.
        Днем тихоходный «Номад» — лакомая добыча для «мессера». Защита у него лучше, чем у «амбарчика», но «худой» имеет преимущество в скорости в два раза — аргумент в воздушном бою решающий, если не главный.
        Одно радовало Тихона — местность знакомая, да и база уже недалеко.
        Они уже Тереберку прошли, далеко справа показался остров Кильдин. Но вдруг послышался голос бортового стрелка:
        — Командир, в шхере — торпедный катер!
        Тихон сразу заложил вираж и сбавил обороты мотором — надо было разобраться, что за катер. Наши катера в шхерах обычно не прятались, только в случае поломки или укрываясь от непогоды.
        — Где видел?
        — Где-то здесь.
        Берег изрыт небольшими расщелинами, и все они друг на друга похожи. Оп! Уже и Тихон увидел катер. Теперь главное — не потерять его из виду.
        Он снизился до пятисот метров и встал на циркуляцию.
        — Штурман, возьми бинокль, попробуй разглядеть флаг и принадлежность.
        Вот что у моряков плохо — так это форма, на всех флотах воюющих стран она очень похожа. Если в вермахте пехотинцы в обмундировании серого цвета, то в РККА — в зеленом. А у моряков цвет и покрой неразличимы до тех пор, пока не приблизишься, порой и флаги вводили в заблуждение. У наших красный, и у немцев тоже красный, но с кругом, в котором черная свастика. А издалека — оба красные. Но это в пехоте, а во флоте флаги разные.
        Штурман присмотрелся — перед ним был немец!
        — Точно?  — переспросил Тихон.
        — А ты спустись до ста метров, тогда точно скажу,  — съязвил штурман.
        Ну да, до ста метров! У немцев на торпедных катерах есть зенитные пулеметы, а на катерах некоторых серий — и малокалиберные автоматические пушки, со ста метров только слепой промахнется.
        Катерники поняли, что обнаружены. С моря и воздуха их заметить можно было только случайно. Шхера узкая, самолет мимо нее за секунды пролетает, и им просто повезло, что бортстрелок в момент пролета на берег смотрел.
        — Николай, запроси базу, есть ли тут наши торпедные катера?  — решил перестраховаться Тихон.
        Пока ждали ответа, Тихон направил «Номад» в открытое море. На малом газу они далеко от берега не уйдут, а ответ важен.
        — Командир, наших катеров здесь нет!  — закричал радист.
        Понятно. Немец ночью забрался в шхеру, как в засаду, и заглушил двигатели. И топливо экономится, и не слышно. А как конвой или одиночное судно появится, торпедный удар, и на всех газах — к себе. Торпедные катера имеют резвый ход, по сухопутным меркам — полсотни километров в час, а то и семьдесят. Он от любой погони быстро уйдет, кроме самолета.
        Тихон развернул самолет и направился к берегу.
        Нервы у немцев не выдержали.
        — Командир, катер из шхеры вышел, прямым ходом к Кильдину идет!  — возбужденно закричал носовой стрелок Григорий.
        Но Тихон уже и сам его увидел. Корпус катера невысокий, окраска серая, на фоне волн заметен едва-едва. Зато сизый дым за ним, идущий от двигателей, виден хорошо.
        Катер набирал ход. Тихон заложил вираж — он догонял его с кормы. Сбросил скорость до минимума, высота всего полсотни метров.
        — Носовой стрелок, огонь! Приготовиться левому бортовому стрелку!  — приказал он.
        Гулко забил носовой пулемет. В ленту «браунинга» были снаряжены разные патроны, через два бронебойных — один бронебойно-трассирующий,  — в бою очень удобно корректировать огонь по трассерам.
        Стрелял Григорий метко, и Тихон со своего места пилота видел, как на корму катера, палубу и надстройку обрушился град пуль — попадания были видны по мгновенным высверкам.
        Самолет почти догнал катер, и Тихон плавно повернул вправо, давая возможность стрельбы левому бортовому стрелку. Теперь уже грохотали два пулемета — носовой и левый. Носовой вскоре замолк — самолет опередил катер, зато бортовой бил длинными очередями.
        — Командир, еще заход! Из катера дым идет!
        — Обманывают немцы, с кормы дымовую шашку зажгли. Любимый их прием,  — зло сказал штурман.
        Тихон провел самолет по кругу и снова вышел в атаку с кормы катера.
        Похоже, немцы не дурили, катер действительно потерял ход и полз едва-едва, повернувшись носом к берегу. Катерники решили выбраться на берег, чтобы спастись.
        — Огонь! Штурман, дай место! Николай, сообщи в штаб, пусть вышлют сюда катер или другую быстроходную посудину — надо команду в плен взять.
        А сам подумал: «Утопить!»
        На носу загрохотал пулемет.
        Тихон снова повторил маневр предыдущей атаки — уклонился вправо. Теперь длинными очередями бил левый бортовой стрелок.
        Катеру было до берега еще метров сто — сто пятьдесят, когда совершенно неожиданно — он уже исчез из поля зрения — произошла вспышка. Потом донесся грохот взрыва, и самолет качнуло.
        На торпедном катере самое мощное и взрывоопасное оружие — это торпеды. И именно в одну из них угодили крупнокалиберные пули, пробив трубу торпедного аппарата.
        Когда Тихон развернул самолет, то они увидели на воде обломки корпуса и надстроек, мусор в виде кусков досок, и плавающие бескозырки. А еще — несколько мертвых тел.
        — Николай, дай радио на базу: «Катер утопили, с нашей стороны потерь не имеем, следуем на базу».
        Настроение у экипажа сразу поднялось, все повеселели. Не в каждом вылете удается обнаружить и тем более утопить вражеское судно. Вроде невелик торпедный катер, а бед может причинить много. При грамотной и смелой команде за одну атаку два крупных судна утопить — вполне по силам.
        Тихон даже напевать стал от избытка чувств — хороший полет получился. Нашу подлодку выручили, с интересным человеком он познакомился, вражеский катер утопили — есть о чем в рапорте написать, не стыдно и в казарме появиться.
        Вот и мыс Великий, дальше — Губа Грязная, ставший родным гидродром.
        Приземлились они лихо, встали на якорную стоянку, заглушили двигатели. К ним уже спешил катерок, который забирал экипажи с гидроплана.
        Сначала, понятное дело, в штаб — устный доклад комэску, рапорт, в котором Тихон особенно выделил действенную помощь начальника поста Головчанского. Впрочем, особенно не приукрашивал. Ну а в завершение написал про немецкий торпедный катер.
        — Утопили?  — усомнился комэск.
        — Видимо, в торпеду угодили. Катер в клочья разнесло.
        — Наш Пе-2 туда на разведку вылетает, пусть штурман район точно покажет. Если подтвердится — к награде представлю.
        Кто бы отказывался! Однако здесь решает даже не командир полка, а значительно выше, по наградным листам.
        В полку, как и в отдельно взятой эскадрилье, почти на месяц наступило затишье. Летали только самолеты-разведчики, в основном «пешки» — на них были установлены фотоаппараты с мощной оптикой. Как правило, разведчиков сопровождали два звена истребителей прикрытия.
        К осени 1944 года в Красной Армии уже хватало самолетов и опытных летчиков, и пора безраздельного владычества в воздухе немецкой авиации закончилась. Теперь в небе господствовали наши самолеты.
        Все воины — пехотинцы, матросы, пилоты — чувствовали, что наступившее затишье временное, как перед грядущей бурей, подготовку наступления не скроешь. На склады завозились боеприпасы, топливо, запчасти, провизия, медикаменты. Что примечательно, каждой эскадрилье были указаны цели для возможной бомбардировки. Летчики изучали подходы к цели, зенитную оборону, запасные аэродромы или озера для гидроавиации.
        С каждым днем предчувствие скорого наступления становилось все ощутимее, острее. Немцы это тоже понимали — после Курской дуги сил у них уже не хватало. Если с 1941 по 1943 год в 19-й горно-егерский корпус генерал-лейтенанта Фердинанда Йодля 2-ой горно-стрелковой армии поступали пополнением подготовленные егеря, то к лету 1944-го — плохо подготовленные юноши или пожилые мужчины.
        Однако немцы активно укрепляли оборону, пробивали в скалах штольни, обустраивали там склады, казармы, госпитали и огневые точки — разрушить их бомбами или снарядами было невозможно.
        Наступление советских войск в лоб привело бы к большим потерям — это понимал генерал армии К. А. Мерецков. Но на это же надеялся и генерал-полковник Лотар Рендулич, возглавивший двадцатую немецкую армию.
        Силы сторон были неравны. У немцев под ружьем имелось 56 тысяч человек при 770 орудиях, 160 самолетов и две сотни кораблей.
        В рядах советских войск числилось 113 200 человек при 212 пушках, 107 танках и 689 самолетах. Да еще мощная поддержка Северного флота, а это — 20 300 человек и 275 самолетов морской авиации.
        Но если штольни в скалах невозможно разбомбить, их можно обойти. Войска РККА так и сделали.
        Наступление началось 7 октября 1944 года в восемь утра с массированной артподготовки. Затем десант морской пехоты высадился в губе Малая Волосовая, с боями перевалил через хребет Муста-Тунтури, отрезав немецкие части от перешейка, и двинулся к Петсамо. 127-й стрелковый корпус генерал-майора Г. К. Жукова ночью овладел аэродромом Лоустари. Петсамо был окружен со всех сторон.
        Летчики и обслуживающий персонал слышали на своем гидродроме далекий гул канонады.
        — Началось!  — говорили они.
        Когда канонада отгремела, над ними в сторону фронта в сопровождении истребителей проплыли бомбардировщики. И мимо них, к Кольскому заливу, проходили боевые корабли.
        Со стороны штаба прозвучал гонг. Дежурный бил в корабельную рынду — морская специфика.
        Командиры экипажей потянулись в штаб. Каждому было дано боевое задание.
        Тихону досталась бомбардировка Печенги. Комэск заверил, что наши истребители очистили небо от вражеских. К тому же еще постаралась бомбардировочная авиация, бомбившая немецкие аэродромы. Много вражеских самолетов было повреждено или уничтожено, взлетно-посадочные полосы разбиты, склады топлива горели.
        — Взлет по ракете!  — предупредил комэск.  — Сейчас готовность номер один!
        По готовности номер один экипаж занимал место в самолетах, прогревал моторы и был готов к вылету сразу после сигнала. Катерник едва успевал развозить экипажи по самолетам — давно на гидродроме не готовились к такому массовому вылету.
        Экипаж Тихона занял места в самолете. Тихон запустил моторы, прогрел их на малом газу.
        Швартовы от банок были уже убраны. Стоит появиться ракете, как носовой стрелок поднимет якорь — и можно взлетать.
        Минута шла за минутой.
        — Парни, вы ракету не проглядели?  — забеспокоился Тихон.
        — Нет, как можно! Так ведь и другие не взлетают.
        Действительно. Сейчас внимание всех экипажей сосредоточено на вышке руководителей полетов.
        Красную ракету увидели все. Взревели моторы.
        Взлетали по порядку: первый самолет первого звена первой эскадрильи, за ним — второй. Так и пошло.
        Волны поднялись в губе от множества взлетающих самолетов.
        Настала очередь Тихона.
        Разбег, шлепки воды по днищу; когда на редан встали — яростное шипение внизу, и — свободный полет. Только звук моторов.
        Тихон сразу начал набирать высоту. По заданию их эшелон — две тысячи метров.
        Шли над морем, вокруг полуострова, а левее них уже возвращались с задания штурмовики и бомбардировщики. Со значительным превышением высоты барражировали наши истребители.
        На душе у Тихона стало радостно — еще никогда он не видел в небе столько самолетов одновременно. Наших самолетов — немецких не было видно.
        Летели растянутым строем, гуськом, «Номады». Построение в боевых условиях непривычное — обычно летали парой.
        В районе Петсамо рассыпались по целям. Город уже бомбили, тут и там поднимались дымы, виднелись разрушения и пожары.
        Комэск предупреждал — по жилым кварталам бомбовые удары не наносить, город после изгнания немцев снова будет советским.
        Наиболее крупные и значительные цели уже были обработаны «пешками» и «горбатыми», и тихоходным «Номадам» достались цели малоразмерные, точечные.
        Тихону досталась цепочка дотов на окраине города — три дота были связаны в единую цепь подземными ходами.
        Штурман точно вывел самолет на цель. Тихон убрал обороты моторов — чем ниже скорость, тем точнее бомбометание. Теперь все зависело от штурмана.
        — Левее один градус! Так держать! Пошли, милые!
        Четыре «сотки» отделились из-под крыльев и пошли вниз.
        Тихон сразу дал полный газ и взял штурвал на себя, набирая высоту. При небольшой скорости и малой высоте самолет могут поразить осколки собственных бомб.
        Оставались еще две бомбы на внешней подвеске.
        Тихон сделал разворот. Еще заход, они сбросят оставшиеся бомбы — и на базу.
        Дымов над городом и вокруг него стало больше.
        — Штурман, курс! Сбрасываем на прежние цели.
        — Правее десять, так держать!
        При бомбометании пилот должен вести самолет как по линеечке. Это сегодня приемлемо — нет немецких истребителей, зенитная артиллерия подавлена и не мешает. В иных условиях, условиях активного противодействия, выдержать курс — большая смелость и отменная выдержка.
        Самолет слегка дрогнул — это бомбы пошли вниз.
        Штурман закричал:
        — Сброс!
        Но Тихон уже сам понял это и приказал бортовым стрелкам:
        — Парни, посмотрите — попали мы?  — но тут же понял, что сморозил глупость. Внизу дым, пыль от взрывов, разве увидишь, попал или нет? Это через некоторое время, уже после бомбежки, когда очистится воздух, пролетит самолет-разведчик, сделает фото, и сразу станет ясно, кто из экипажей как сработал. И армейским частям необходимо знать, остались неподавленными огневые точки или можно их не опасаться.
        Они делали боевые вылеты и все последующие дни — когда один, когда два, а 13 октября — три. Всем хорош «Номад»: и в воздухе висеть долго может, бортовая защита неплохая, экипажу удобно — но вот бомбовую нагрузку может нести небольшую. Нет у него бомбоотсека, и бомбы крепятся на внешней подвеске. Зато точечные цели с него бомбить хорошо из-за небольшой скорости.
        Уже 15 октября наши войска овладели Петсамо, захватив перед этим хорошо укрепленную гавань Лиинахамари.
        Немцы, успев за годы противостояния хорошо укрепить свои позиции в скалах, не выдерживали натиска и откатывались назад, боясь попасть в окружение.
        21 октября войска 14-й армии вышли к госгранице СССР. Но вскоре была еще одна битва на севере — Киркенес!
        Как сообщила разведка, подходы к городу были заминированы, а подвесной мост взорван. Предстоял трудный штурм: местность скалистая, и обороняют ее привычные к боевым действиям в горах егеря, имеющие специальную подготовку.
        А наступать должна пехота, в которой многие красноармейцы, особенно из новичков, гор в глаза не видели.
        Штурм Киркинеса начался с десанта в бухте, захватившего плацдарм, а там и стрелковые дивизии подоспели.
        В девять утра 25 октября советские войска овладели Киркенесом — очень важным опорным пунктом — и городом на Севере. Гитлеровская Германия сразу лишилась поставок никеля и марганца, чрезвычайно важных для производства броневой стали.
        Многим полкам и дивизиям было присвоено почетное наименование Киркенесских или Печенгских, часть стала гвардейскими.
        В боях за Киркенес эскадрилья Тихона не участвовала.
        Гитлеровские части, попав в трудную ситуацию, стали эвакуироваться еще до штурма Киркинеса. В первую очередь побежали военные и гражданские чиновники, предатели всех мастей, сотрудничавшие с немцами, и тыловые подразделения.
        Эскадрилья Тихона летала над морем — проводила разведку. При возможности топила корабли с войсками или последние рудовозы. По радиосвязи наводили на корабли подводные лодки, торпедные катера, бомбардировщики. Для Тихона — привычная боевая работа.
        Вылеты следовали один за другим, и, конечно, уставали экипажи сильно. Но был большой душевный подъем — гонят немцев с родной земли! А еще было предчувствие скорой победы.
        Вечером Тихон без сил падал на свою койку. Еще и погода мешала, но что поделаешь, осенью Арктика не балует: ветры, шторма, кое-где уже снег лег, морозы.
        В одну из ночей Тихон увидел странный сон. Обычно он спал без сновидений, но в эту ночь ему не дом приснился, не прежняя жизнь, что время от времени бывало, особенно первоначально.
        Сначала приснился ему Головчанский — начальник поста наблюдения. Потом, как в кино, но только в обратном порядке,  — госпиталь и доктор, стараниями которого он и попал на Север. А затем все быстрее — лица боевых друзей, с которыми он на «яках» воевал, полеты. Дальше — У-2, посадка в немецком тылу и ощущение реальности — запахи стал ощущать, что во сне обычно не бывает. И в довершение всего — ветер в лицо.
        Тихон вздрогнул и широко открыл глаза. Его руки лежали на рулевой перекладине, под ним — крыло дельтаплана. В ушах ветер свищет, в трубах посвистывает — обычно в полете из-за шума мотора эти звуки не слышны.
        Он повернул голову и увидел неподвижный винт. Ба! Да это же он на площадку планирует, на мотодельтаплане. Так вроде бы уже несколько лет прошло, как он немыслимым образом в военные годы перенесся. А сейчас жизнь, как в кино, назад отмоталась. И боязно, аж дух захватывает, хоть и не из трусливых он.
        Внизу — самолетики. Тихон присмотрелся — на Як-52 похожи.
        Высота с каждой секундой падает.
        Тихон потянул поперечину на себя, плавно сел на основное колесо шасси и услышал, как зашуршал гравий и трава под колесами. Аэродром маленький, наверное — ДОСААФ.
        Мотодельтаплан потерял скорость.
        Тихон свернул к стоянке самолетов, остановился, отстегнул привязные ремни и выбрался. В воздухе — легкий запах бензина от самолетов, травы, и он понять не может — сон это или явь.
        Привычным движением расстегнув куртку, он замер. Куртка на нем была кожаная, американская, а под нею — обмундирование военное, а не гражданский комбинезон. На гимнастерке — орден Красной Звезды и две медали. А как же тогда мотодельтаплан?
        Видимо, судьба, случай или нечто иное решило, что свое предназначение в другом времени он выполнил сполна.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader . Для андроида Alreader, CoolReader, Moon Reader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к