Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / Корчевский Юрий: " Бей Корсар Из Будущего " - читать онлайн

   Сохранить как или
 ШРИФТ 
Бей! Корсар из будущего Юрий Григорьевич Корчевский

        Боевая фантастика Ю. Корчевского
        Ураганный фантастический боевик от автора бестселлеров «Пли!», «Огонь!», «Залп!» и «В цель!».
        Подхваченный водоворотом времени, наш современник унесен в далекое прошлое, чтобы принять бой не только на суше, но и на море.
        Канонир из будущего становится корсаром Ивана Грозного. Русские пушки бьют точно в цель!
        «Попаданец» попадет в любую мишень, будь то разбойничьи ладьи, тосканские каравеллы или берберские галеры!
        Наводи!
        Целься!
        БЕЙ!


        Юрий Корчевский
        Бей! Корсар из будущего


          Корчевский Ю.Г.
        
        

        Глава I

        Однако как у Ксандра ни хорошо, а приживалкой жить не стоит, злоупотреблять расположением купца нельзя. Пора и честь знать.
        Я обратился к Александру с просьбой посодействовать.
        — С жильем помочь? Избу купить хочешь или на постой определяться будешь?
        — Для начала — на постой.
        — Найду, сегодня же и решим. Поживи, присмотрись. Понравится тебе город, глядишь — и останешься насовсем.
        — Чего наперед загадывать — время покажет.
        — Верно.
        Александр уехал и буквально через час заявился снова:
        — Пошли жилье смотреть.
        Изба оказалась неплохой, комната — просторной, дверь замыкалась. Окно выходило во двор, да оно, может, и лучше так. Приятнее на зелень огородную глядеть, чем на забор, что к улице выходит. Далековато от центра, правда. Зато дешево: за проживание и обед — рубль в месяц. На постоялом дворе дороже выйдет. Хозяйка, бодренькая старушка Ефросинья — приветливая.
        — Располагайся, барин. Мне не так скучно будет, опять же заработок.
        Я отдал авансом рубль. Не приведет меня Александр к мошеннице, человек он порядочный.
        Вообще мне с людьми здесь, в средневековой России, везло. Были враги, разбойники, но их сразу видно было, никто не маскировался. Большинство все-таки — порядочные, стержень у людей таких чувствовался, по вере и правде жили. Моральный климат другой, не то что в мое время.
        Теперь главный вопрос — заработок искать, дело наладить, в нем купец мне не помощник, не тот профиль.
        Для начала я решил познакомиться с самим городом, все-таки я был в нем впервые. Старинный Владимир, бывший столицей русского княжества при многих князьях, тянулся вдоль Клязьмы и стоял на трех холмах. Практически единственная длинная улица — Большая Московская переходила в Дворянскую и тянулась параллельно Клязьме. Почти все церкви и монастыри располагались именно на ней. Обнесенный крепостной стеной город имел несколько ворот, но двое из них меня просто поразили своей красотой — Золотые и Серебряные.
        Я долго, почти как современный турист, ходил вокруг Золотых ворот. Золота на них не было, но три полосы меди, опоясавшие ворота, были позолочены и под лучами солнца сияли, как золотые.
        Я перекрестился на возвышавшиеся над куполами кресты надвратной церкви и пошел по улице. Была она шире иных московских, однако большинство домов были деревянные. Множество маленьких улиц пересекали центральную и упирались своими концами в городские стены. Храмы, церкви и монастыри завораживали величием — незыблемая мощь, традиционная русская архитектура вселяли надежду на вечность седой Руси, твердыню ее православной Христовой веры. Крепостные стены, выщербленные местами высоко над головой, как боевые шрамы, свидетельствовали о былых жестоких штурмах города.
        В общем, за полдня я обошел почти весь город и ноги сбил изрядно. Решил покушать в трактире, познакомиться со здешней кухней. Подкрепился, выпил винца — дрянного, кисловатого. Не иначе — трактирщик водой разводит. И, сидючи за столом, услышал интересный разговор. Рядом сидели трое служивого вида, похоже — подьячие или писари городской управы.
        — Дочка-то у наместника болеет, уж что только матушка ее не делала: лекарей лучших звала, травников — даже, прости господи, знахарей, или колдунов.
        Второй засмеялся.
        — То-то наместник злой ходит. Как появится в управе, то подзатыльник даст, то переписывать грамотки заново заставит.
        Дальше разговор пошел о челобитных, и мне стало неинтересно. Похоже, работа сама шла ко мне в руки. Интересно, чем таким хворает дочь наместника? Разузнать бы. А то получится неладно — заявлюсь к наместнику, а сам сделать ничего не смогу. Мало позора будет на мою голову, так еще из города выгонят, батогами побив.
        А попрошу-ка я разузнать о недуге дочери наместника Александра. Он местный, связи есть, у него быстрее получится.
        Решив так, я направился к дому купца. На мое счастье, он оказался дома.
        После взаимных приветствий мы выпили по кубку вина, не в пример вину трактирщика довольно неплохого. Потом Александр спросил:
        — С чем пожаловал?
        — Нужда привела.
        — У тебя денег полмешка, а ты про нужду.
        — Я не о деньгах. Невзначай, сам того не желая, услышал разговор в трактире — о том, что дочь наместника больна.
        — Эка новость! О том полгорода знает.
        — Чем больна?
        — Вот уж не знаю,  — развел руками купец.  — Знаю только — лекари известные ее пользовали, только без толку. Высек их саморучно наместник за бестолковость, крут он у нас. Три года, как государем поставлен на город. Раньше, говорят, воеводой был, оттого и подчинения требует беспрекословного. А еще слыхал, при кромешниках в опале он был, с семьей в селе захудалом на северах проедался. Демьяном Акинфиевичем звать. Ты нешто к нему собрался?
        — Попробую. Где его найти?
        — Известно где — дома али в управе. Только не допустят к телу. Домой только близких или родню слуги пускают, а в управе сначала к писарю или столоначальнику попасть надо, потом, коли дело важное,  — к подьячему, затем — к дьяку. Ну а если без самого — никак, то уж только тогда…
        — М-да, не проще, чем в ЖЭКе.
        — Это что такое?
        — Не бери в голову, пустое. Дом-то его где?
        — Где ему быть — на Ивановской, там всяк покажет.
        — Ну спасибо, выручил.
        — Все же идти решил?
        — Наведаюсь.
        — Смотри, я тебя предупреждал.
        Мы тепло попрощались, и я направился к своему жилью. Хозяйка всплеснула руками.
        — Да где ж ты ходишь, родимый? Уж и обед твой простыл. Договаривались же — с обедом постой.
        — Извини, хозяйка. А обед я по-любому съем, кушал уж давненько.
        Хозяйка усадила за стол, расторопно накрыла. Готовила она неплохо, но зелени, специй — маловато. Как-то пресно здесь готовят. Это я еще в трапезной приметил. В супе — домашняя лапша да морковь. Ни петрушки тебе, ни укропчика, ни корешочка хрена, хотя, конечно, зима на дворе. Но сохраняли же как-то хозяйки в других местах зелень до самой весны.
        Отобедав, я снял сапоги и улегся в постель. Хорошо! От печки теплом тянет, за окном — ветер холодный свистит, в трубе завывает. Плохо в такую погоду путнику — холодно, снегом дорогу переметает, а то и вовсе заносит. Заблудишься — быть беде.
        Я размышлял, как мне попасть в дом наместника. Слуги могут и вовсе сразу взашей выгнать — хозяин и не узнает, что лекарь приходил. А вот как! Я аж приподнялся в постели от осенившей меня мысли. Он же из управы как домой добирается? Коли воевода бывший, то наверняка верхом, не в санях крытых, прозываемых кибиткой. Пешком ходить — не по чину, уважения должного не будет. Только и делов, что подождать неподалеку от ворот его возвращения со службы.
        Так и сделал. Дом наместника нашел быстро — прохожие показали. Правда, один из них, приняв меня за просителя, посоветовал:
        — Не ходи домой, слушать не будет. Слуги побьют да вытолкают взашей.
        Я встал наискосок от ворот, по левую руку от Большой Московской. От управы дорога сюда одна, и воевода мимо не проедет.
        Ждать пришлось долго, и когда уже начало сереть, в преддверии скорого наступления ночи, появился наместник. Впереди на коне скакал с факелом воин, за ним — наместник, и замыкал кавалькаду еще один воин с факелом. Все были при саблях. Промелькнуло опасение — брошусь к воеводе, примут за лазутчика какого да снесут башку, не разбираясь.
        Всадники остановились у дома, и воин с факелом плетью постучал в ворота. Самое время действовать, а то откроют ворота, въедет кавалькада — прощай день бесполезного ожидания на морозе.
        Я бросился к воеводе. Второй воин насторожился, положил руку на рукоять сабли.
        — Демьян Акинфиевич! Не вели казнить, вели слово молвить!
        Воин сзади убрал руку с сабли, зато приготовился пустить в ход плеть.
        — Кто таков будешь? Почему ко мне домой?
        — Лекарь я, о горе твоем прознал, помочь хочу.
        Воевода помолчал немного.
        — Назовись!
        — Кожин, Юрий.
        — Не слыхал про такого! Не местный, что ли?
        — Из Пскова.
        — Вот что, сейчас поздно уже, приходи завтра, после заутрени. Я слугам накажу — пропустят. Но смотри мне,  — грозно изрек наместник,  — сам вызвался помочь, сам и отвечать будешь.
        — А помогу коли?
        — Видно будет.
        Воевода и воины въехали в открывшиеся ворота, а я с легким сердцем побежал к Ефросинье. Дела делами, а коню корм задать надо.
        Утром слегка перекусил, почистил как мог кафтан, надел тулуп и пошел к дому воеводы. Конечно, лучше бы не тулуп надеть, а шубу — куда бы как представительней смотрелся, но не было у меня шубы.
        Дойдя до дома воеводы, постучал в ворота. Почти тут же распахнулась калитка, выглянул здоровенный бородатый мужик в суконном кафтане, презрительно меня оглядел и процедил:
        — Чего тебе, лапотник?
        — Я лекарь, воевода вчера говорил — дочку посмотреть.
        — Ты — лекарь? А ну-ка пшел прочь отсюда, пока плетей не получил!
        В подтверждение своих слов привратник показал плетку-семихвостку. Штука серьезная, на концах ремешков подшиты свинцовые шарики. Такая может и калекой оставить.
        Я развернулся и отправился восвояси. Нет так нет, как говорится — на нет и суда нет. Перебьемся как-нибудь.
        Раздосадованный, я вернулся домой в плохом настроении. На улице холодно, идти куда-то не хотелось. Я разделся и улегся в постель.
        Около полудня в ворота постучали. Хозяйка оделась, пошла открывать. Я даже ухом не повел. Кто ко мне прийти может? Разве только Александр?
        Распахнулась дверь, в клубах морозного пара стояли хозяйка и служивый.
        — Ты, что ли, лекарь будешь?
        Я встал с постели.
        — Я.
        — Воевода прощения просит за оплошность слуги. Мне тебя сопроводить велел.
        — Как же ты меня нашел?
        — Люди подсказали.
        Я начал одеваться, обдумывая — какие такие люди подсказать могли, когда, кроме хозяйки и купца, меня никто не знает?
        Собрался быстро, и мы вышли на морозную улицу. У ворот стоял всадник, держа в руках поводья двух оседланных лошадей. Ишь ты, как воеводу зацепило!
        — В седле удержишься?
        — Не впервой.
        Мы с посыльным вскочили в седла и с места рванули в галоп. Сытые кони несли резво, и через пару минут, распугивая редких прохожих, мы уже были у дома воеводы. Посыльный распахнул калитку, пропустил во двор. Я сделал несколько шагов и застыл от изумления.
        На бревне лежал обнаженный до пояса человек. Приглядевшись, я узнал привратника. Рядом стоял служивый и плеткой лупил что есть мочи по спине. На коже вспухали багровые рубцы.
        — Иди-иди, не задерживайся. По заслугам привратник получает.
        На мой взгляд — жестковато, а впрочем — предупреждал же меня купец, что крутоват, суров и грозен воевода.
        Едва мы с провожатым зашли в сени, как подскочил слуга, принял у меня с поклоном тулуп и попросил следовать за ним. Воин остался у входа, в сенях.
        Поднявшись на второй этаж, слуга постучал в дверь, дождавшись ответа, распахнул передо мной створку двери. Я вошел и огляделся. Комната большая, полы и стены — в коврах. На кровати лежит девушка, рядом на стуле — боярыня, в домашнем сарафане без украшений. На голове — кика.
        — Здравствуйте, я лекарь, звать Юрием.
        Боярыня оглядела меня с ног до головы, видимо, осталась увиденным довольна, потому как улыбнулась и попросила подойти.
        — Вот, кровиночка наша занедужила. Уж почитай годик. Никто вылечить не может. Мы уж и травников приглашали, и лекарей. Даже батюшка наш заморского лекаря привозил за большие деньги. Только не помог никто.
        Боярыня пустила слезу.
        Я приступил к осмотру.
        — А сколько тебе лет?
        — Осьмнадцать.
        Хм, выглядит она моложе. Телосложение правильное, да живот великоват, а при пальпации — внизу живота опухоль прощупывается довольно немаленьких размеров — с небольшой арбуз.
        Я начал расспрашивать девушку, что ее беспокоит, и возникло у меня подозрение на опухоль яичника. УЗИ бы сейчас, и все вопросы можно было бы снять.
        — Замуж ей пора, да квелая она, кто же болящую возьмет? Сынок у нас да вот доченька. Здоровенькой росла, а как вошла в девичью пору, так и занедужила.
        Чем больше я слушал жалобы, тем больше у меня крепло убеждение, что девушка больна по-женски. В свое время я просто направил бы ее к гинекологу и забыл про нее. А к кому ее здесь направишь, коли с высшим медицинским образованием я, почитай, один на всю Россию. Придется самому за гинекологию браться, тем более отступать поздно — сам вызвался.
        Эх, сейчас бы книжки почитать медицинские, осветить в памяти топографическую анатомию и оперативную хирургию. Не занимался я этим разделом медицины, а после института уж сколько лет прошло. А память штука интересная — если не пользуешься знаниями, то мозг сбрасывает ненужную информацию в подсознание до поры. Это как в компьютере: убрал файл, а он в корзине, можно и назад вернуть — на «рабочий стол».
        Сейчас вместо институтов академии да университеты. Преподают на более высоком уровне, чем нам, только все равно приобретенный с годами работы опыт — «сын ошибок трудных»  — не заменишь ничем. К тому же и студенты нынешние не отличаются усердием, встречался я с ними, когда они на летнюю практику приходили,  — зачеты за деньги сдают, по блату. Интересно, у операционного стола что такие «эскулапы» делать будут?
        Ладно, это я отвлекся, наболело.
        — Вот что, матушка-боярыня. Девочке твоей операцию делать надо, внутри у нее опухоль выросла.
        — Какая такая перация? Слыхом не слыхивала. Я сейчас мужа позову — ему объяснишь, вдвоем решайте.
        Боярыня ушла и вскоре вернулась, но одна.
        — Пойдем со мной, трапезничает наш хозяин, там поговорите.
        Я пошел за боярыней. Трапезная была на первом этаже, рядом с кухней.
        Была она обширна, судя по столам и лавкам — человек семьдесят поместится, не толкая друг друга локтями. В торце центрального стола восседал в гордом одиночестве воевода. Перед ним стояли серебряные блюда, кувшины и кубки с едою и напитками.
        Боярыня села от воеводы на почетное место — по левую руку, я же остался стоять, только подошел поближе.
        — Ну, лекарь, сказывай.
        — У дочки твоей опухоль в животе, надо живот резать и лишнее убирать.
        — Да ты в своем уме ли? Это же больно! Слабенькая она, не выдюжит.
        — Если не делать ничего, угаснет она вскорости. А коли Господь поможет, так после операции на поправку пойдет, расцветет, замуж выйдет, внуков вам нарожает.
        Воевода отшвырнул недоеденную куриную полть, повернул голову к боярыне.
        — Боязно за дочь, Евпракся.
        — Ой, не знаю, что и делать, на что решиться,  — заголосила боярыня.
        Воевода хлопнул по столу ладонью, решительно поднялся.
        — А дочь выживет?
        — Душой кривить не буду — надежды невелики, но без операции — никаких.
        — Обрадовал ты меня, лекарь, нечего сказать,  — угрюмо насупился воевода.
        Но воевода не был бы таковым, коли не умел бы принимать решений при жестоких ударах судьбы.
        — Если делать, то когда?
        — Завтра же и возьмусь, чего тянуть?
        — И правда. Как ни тяжело, а надо попробовать. Сделаешь все, что можешь, способен на что, выздоровеет дочь — озолочу. Умрет — пеняй на себя, сам назвался. Что от меня нужно?
        — Воды теплой, холста беленого, мягкого поболе, и чтобы никто не мешал. Стол еще.
        — Завтра все будет. Еще?
        — Тяжко ей будет после операции, пригляд лекарский постоянно нужен — хотя бы на неделю.
        — Разумеется — комнату рядом выделю, кормить тебя будут. Еще?
        — Вроде все.
        — Не должно быть «вроде».
        — Тогда все.
        — До завтра, с Богом.
        Я вышел, в сенях слуга накинул на меня тулуп.
        В задумчивости я брел домой. Может, зря взялся за столь сложное дело? Конечно, по работе мне приходилось экстренно оперировать и гинекологических больных, особенно после аварий и катастроф. Но онкогинекология — совсем другая область, со своей спецификой.
        Я глубоко вздохнул. К черту сомнения, в это время все равно никто лучше меня не знает и не сможет помочь — это уж точно. Ситуация просто такова: не сделать — смерть, сделать — какой-то шанс есть. Единственное, что я потеряю в случае неудачи,  — моя собственная жизнь. Не простит мне воевода неудачи, и ладно, если просто повесит или голову снесет, так еще ж и помучить может. Понятно, не сам свершит — слуг у него полно, а время сейчас жестокое. Для палача кожу с живого содрать — как в носу поковырять. А посему — надо очень стараться.
        Придя домой, я съел все, что приготовила на обед хозяйка,  — вернулся аппетит. К вину не прикасался — надо иметь голову трезвую и руки ловкие.
        Ближе к вечеру пошел домой к купцу — сообщить, что завтра операция. После нее — неделю у воеводы буду жить, и сомнительно, что меня в это время выпустят в город. Я, собственно, и пришел к Александру затем, чтобы сказать: коли не вернусь через десять дней или раньше купец услышит про меня неладное, пусть коня моего себе заберет, а деньги — сыну отправит во Псков, коли по пути будет.
        Александр заверил меня, что все выполнит в точности.
        Немного успокоенный, я вернулся домой. Уснул быстро. Проснувшись утром, понял, что волнуюсь. Странно, шведского короля оперировал — и то такого волнения не было. Старею, что ли?
        Добравшись до дома воеводы, я поздоровался с боярыней и дочкой наместника. Ее, кстати, звали Ксенией.
        Осмотрев стол, я подтянул его к окну. К моему удовольствию, в переплеты были вставлены стекла, а не слюда. Ярко светило солнце, отражаясь от снега, и в комнате было светло.
        Я попросил боярыню уйти. Та поджала губы и с неудовольствием вышла.
        Ксения разделась и улеглась на стол. Крепкие столы делали раньше — не скрипнул, не шелохнулся. Знамо — из дерева сделан, не из опилок.
        Я напоил Ксению настоем опия. Пока он медленно начинал действовать, вымыл руки и разложил инструменты. Пора.
        Я вытянул перед собой руки — не дрожат ли пальцы? Нет, нервы в порядке. Сделал первый разрез, а потом отключился от окружающего. Прошил сосуды кожи, клетчатки. Расширил разрез. Передо мной открылась опухоль — большая, округлая, красно-сизого оттенка. Черт, как неловко — нет удобного доступа к ножке опухоли.
        Вообще-то опухоль внушала некоторые надежды. Во-первых, подвижна, что является хорошим признаком — не проросла в окружающие органы, во-вторых — ножка есть, через которую проходят сосуды, питающие опухоль,  — их прошить и пересечь легче. В-третьих, опухоль овоидная, как яйцо, что чаще бывает при доброкачественных образованиях. Раковые опухоли быстро прорастают границы органа, где появились. Форма их неопределенная — во все стороны растут, как кляксы, внешне — белесоватые.
        У меня по ходу операции медленно повышалось настроение. Все — выделил опухоль, вытащил из живота, положил рядом с телом девушки. Осмотрел живот — нигде не кровит. Стало быть — пусть пока полежит так.
        Я переключился на опухоль. Осмотрел ее снаружи, потом рассек ампутационным ножом и чуть не вскрикнул от радости. Внутри опухоли было сало, волосы — даже какие-то плотные фрагменты, напоминающие костные. Так это же тератома, или дермоидная опухоль. Образование доброкачественное, врожденное, но расти обычно начинает с наступлением периода полового созревания, поскольку исходит из яичников.
        Фу! Я испытал облегчение. Если бы это был рак, пришлось бы делать более обширную операцию — удалять лимфоузлы, а может быть, и некоторые близлежащие органы.
        Кстати, даже в современных больницах технология такая же. При операции удаленную часть или орган относят к патологоанатому или гистологу на срочное исследование, и пока оно выполняется, хирурги ждут заключения. От вердикта коллег зависит — зашивать ли операционную рану или продолжать операцию.
        Понятно, что никакого патологоанатома или гистолога тут не было. Но я получил огромное облегчение — все-таки опухоль не злокачественная. Я сделал ревизию брюшной полости — нет ли кровотечения, в каком состоянии другие органы? И со спокойной совестью ушил рану. Все!
        Перевязав Ксению, я перенес ее на кровать. Сел на стул, холстиной обтерся. В доме было тепло, но не жарко, а я — весь мокрый от пота. Ксения стала отходить от опия, застонала.
        — Потерпи, девочка, будет больно, но все плохое уже позади. Вскорости ходить станешь, с подругами на посиделках песни петь, замуж выйдешь, деточек нарожаешь, и все у тебя будет хорошо. А сейчас крепись, больно — я понимаю, но это пройдет.
        Я вышел в коридор, желая поговорить с боярыней, да ее и искать не пришлось. Слуги поставили ей стул, и она маялась в коридоре рядом со спальней дочери, превратившейся в одночасье в операционную.
        — Все, матушка, самое тяжелое и худшее позади. Удалил я болячку. Пройдет неделя, заживет живот, и будет дочка твоя веселее и краше, чем до болезни.
        Реакция боярыни меня удивила. Она бухнулась передо мной на колени и стала целовать руки.
        — Ты что, боярыня, окстись! Не ровен час — прислуга увидит.
        — Да плевать мне на холопов — дочка намаялась, и я с ней. Каждый день таяла. Я уж в отчаяние впала, в церковь каждый день ходила у Бога исцеления просить. Да видно — грехов много, не внимал Господь.
        — Неправа ты, матушка. Встань, будь ласкова. Услышал Господь твои молитвы, раз меня к дочери твоей привел. Моими руками ее исцелил.
        — А и правда! Услышал Господь!
        Боярыня снова упала на колени, стала истово креститься.
        — Можно мне ее увидеть?
        — Дозволяю, но недолго. Тяжко сейчас ей, больно. Но слово даю — через неделю вместе с вами за одним столом трапезничать будет.
        — Слава Богу! Сподобил Господь!
        Мы прошли в спальню Ксении. Она была бледна, но, завидев матушку, слабо улыбнулась.
        — Жива я, матушка! Лекарь обещает — здорова буду, замуж выйду, деток рожу.
        — Счастье-то какое!
        Боярыня заплакала.
        — Все, все. Ксении сейчас поспать надо, отдохнуть. Чего мокреть разводить. Радоваться сейчас надо. А к вечеру куриным бульоном дочь попотчевать.
        — Сейчас распоряжусь.
        Боярыня взяла себя в руки, вышла из спальни.
        Вышел и я. Однако где же комнатка, что мне отвели? Я прошелся по дому и, к своему удивлению, не обнаружил ни одного слуги.
        Выглянул в окно. Да они все во дворе стоят, озябли уже на морозе. Воевода слишком прямолинейно понял мою просьбу, чтобы никто не мешал, и попросту распорядился всем выйти из дома. Я засмеялся. Он что, настолько солдафон или так сильно любит дочь? А ведь при неблагоприятном для Ксении исходе угрозы воеводы были абсолютно реальны. Умри его дочь на столе, я бы не дожил и до вечера. По спине пробежал холодок.
        Я вышел на крыльцо.
        — Все прошло успешно, можно вернуться в дом, и молитесь все во здравие Ксении.
        Толпа слуг дружно упала на колени и стала истово креститься. Потом потянулись в дом, в тепло.
        Ближе к сумеркам домой заявился воевода. В доме сразу засуетились, забегали. Через некоторое время слуга известил, что наместник меня ждет.
        Я спустился в уже знакомую трапезную. Воевода вкушал после трудового дня. На сей раз он предложил сесть.
        — Что скажешь, лекарь?
        — Сейчас покажу.
        Я поднялся наверх, взял замотанную в холстину удаленную опухоль, спустился вниз, положил на стол и развернул тряпку. Воевода перестал есть, подошел поближе.
        — А это что?
        — То, что было в животе у твоей дочери, и то, что я вырезал. Как заживет рана, она будет здорова.
        Наместник изменился в лице, побледнел, похоже — ему стало дурно. Он бухнулся на стул, приказал:
        — Дай вина!
        Я налил в кубок вина, подал. Наместник жадно осушил кубок.
        — Бедная девочка, носить в себе эту дрянь! Как она себя чувствует?
        И только я открыл рот, как он поднялся:
        — Не отвечай, я сам посмотрю.
        Быстрыми шагами наместник направился по лестнице к комнате дочери.
        Ксения не спала, на лбу ее была видна испарина. Плохо ей сейчас, но ведь после операции прошло всего несколько часов. И более крепкие люди, дюжие, здоровенные мужики, расползались, как кисель, после операции. Но девочка держалась, даже улыбнулась отцу.
        Я вышел. Пусть поговорят наедине.
        Через несколько минут наместник вышел, вернулся в трапезную. Снова подошел к удаленной опухоли, посмотрел с отвращением. Неожиданно для меня взял сверток в руки, подержал, опустил на стол.
        — Фунтов пять-шесть? Как думаешь?
        — Похоже на то.
        — И откуда эта дрянь берется? Ты откель такой резвый здесь взялся? Что-то раньше я о тебе не слыхал.
        — Из Пскова.
        — Чего убег?
        — Не убег, сам уехал. Не хочу о том.
        — Твое дело. Садись со мной, отметим.
        — Не могу, за ней сейчас присмотр нужен.
        — Ну один-то кубок вина разум не затуманит. Небось, не каждый день у наместника за столом сидишь.
        — Твоя правда, Демьян Акинфиевич.
        — Давай за Ксению! Чтобы выздоровела.
        Мы выпили, наместник показал рукой на еду:
        — Угощайся.
        Я не заставил себя упрашивать — наелся.
        Наместник выпил еще.
        — Ты где научился лекарскому делу?
        Ага, так я тебе и сказал, что только через четыреста с лишним лет окончу медицинский институт. Конечно — соврал:
        — В Париже, у лучших медикусов.
        Наместник покачал головой.
        — Умеют же — не то что наши лапотники.
        Я чуть не засмеялся.
        — Ладно, будет еще время поговорить. К дочери ступай.
        Я вернулся в спальню Ксении. Она уже спала. Осмотрев повязку, пощупав пульс и не найдя поводов для беспокойства, вышел в коридор. Здесь меня уже ждал слуга — проводил в соседнюю комнату, отведенную мне на время ухода за Ксенией. Спросил, что подать к столу.
        Есть я уже не хотел и сразу лег спать. Дома бы беспробудно спал до утра, но здесь внутренний будильник уже через три часа разбудил меня. Проведав больную, я опять прилег. Ночью еще дважды вставал и проверял состояние больной.
        Так — в заботах и перевязках — прошла неделя. Муторно, обыденно, но выхаживание пациента после операции — едва ли не половина успеха.
        Настал день, когда я с легким сердцем снял швы.
        — Ну, Ксения, на том будем прощаться. Тяжелого не поднимай, плясать можно будет через месяц — не ранее. Через недельку загляну, проведаю. Будет плохо — пусть батюшка за мной пришлет.
        — Спасибо, Юрий. Я уже хорошо себя чувствую — как раньше.
        — Не забудь на свадьбу пригласить.
        — Какая свадьба — у меня даже жениха нет.
        — Будет, появится вскорости. Хворала ты сильно — о том все знали, а кому жена больная нужна? Ты теперь в свет выйди, в церковь сходи. Пусть все видят, что здорова ты. Вот женихи и объявятся. Девка ты красивая, подточила тебя болезнь немного — да это дело поправимое. Икру поешь да фруктов. Через недельку румянец на щеках заиграет — парни глаз не отведут.
        — Да ну тебя!  — Ксения засмущалась.
        Я поклонился и, забрав сумку с инструментами, вышел из дома. Завидев меня, слуга кинулся открывать ворота. Так и должно быть — встречают по одежке, провожают по уму.
        Дома у Ефросиньи все было спокойно, тихо и уютно. Поздоровавшись, я первым делом спросил:
        — Как конь? Кормлен ли?
        — Да знакомец твой, Ксандр, слугу присылал дважды в день, так тот поил, кормил, вычесывал — даже на улицу выводил, чтобы не застоялся.
        Молодец купец, сдержал слово, должник я его.
        А вскоре пожаловал и он сам. Обнял меня, похлопал по плечам.
        — Вижу, живой-здоровый. Стало быть, хорошо все прошло.
        — Как видишь. Спасибо за коня.
        — На том стоим, слово же дал. Пошли в корчму какую-нибудь, посидим, отметим твое возвращение.
        — Давай, я не против. Ты местный, веди, где вкусно кормят.
        Мы с купцом отправились в город, зашли в трапезную на Монастырской. Зал был большой, народа много, не поговоришь по душам. Но, едва завидев Александра, хозяин выскочил из-за стойки и поспешил навстречу с приветствиями.
        — Ксандр! Как я рад тебя видеть! Ты с гостем?
        — Мой хороший знакомец и лучший лекарь в городе — Юрий Кожин,  — представил меня купец.
        — Гостям мы завсегда рады! Пройдите в комнату, там спокойнее будет.
        Мы прошли по коридору мимо кухни и зашли в небольшую уютную комнату. По-нынешнему — кабинет для VIP-персон. Чистый стол со скатертью, стулья вокруг, а не лавки. Почти мгновенно появившийся половой принял заказ.
        Кормили в трактире и в самом деле вкусно, а вино было просто отменным.
        Мы сидели допоздна: обмыли успешную операцию и мое счастливое возвращение, потом — начало моей лекарской работы во граде Владимире, затем за дружбу, далее я уже помню смутно. А уж как до дома добрался — вообще полный провал в памяти.
        Но утром Ефросинья сказала, что привел меня Александр. Сам едва на ногах стоял, но до двери довел. Экий молодчина!
        Отоспавшись, после обеда я отправился на торг: надо было одежонки подкупить, а то уж пообносился — не амбал, чай.
        А там уж разговоров да слухов полно, да и где новости узнавать, как не на торгу. Сегодня в Успенском соборе, оказывается, была вся семья наместника. Ну, то, что сам он был да жена его — не новость. Дочка пришла — вот что интересно, про которую раньше говорили, что недужная очень, чуть ли не при смерти. А ноне на заутренней службе — жива да здорова. Удивительно сие, стало быть — раньше-то врали?
        Слушал я все эти разговоры с удовольствием — все-таки приложил свою руку к выздоровлению Ксении.
        Через неделю решил посетить с визитом дом наместника.
        На стук ворота открыл привратник — тот самый, который дал мне от ворот поворот и которого наказывали плетьми. Пренебрежительное выражение его лица тут же сменилось на подобострастное, даже заискивающее.
        — Хозяина нет дома.
        — Я к боярыне и дочке.
        — Милости просим.
        Привратник распахнул калитку пошире, согнулся в поклоне. Едва я ступил в сени, слуга с поклоном принял тулуп, проводил в трапезную и исчез.
        Через некоторое время по лестнице застучали каблучки, и выпорхнула Ксения, а за ней вальяжно и степенно спускалась боярыня.
        Ксению было не узнать! После операции прошло-то чуть меньше трех недель, а расцвела-то девочка как, похорошела.
        Я был удивлен произошедшими переменами и обрадован, что скрывать. Когда женщина болеет — видно сразу. Не покрашена, раздевается без стеснения. А как только здоровье идет на поправку — губки красит, за прической следит, а раздевается со смущением.
        Я притворно ахнул:
        — Кого я вижу? Это ли тот почти увядший цветочек, который я увидел в первый раз? Уста сахарные, бровями союзна, стан стройный! Ты ли это, Ксения?
        Моя неприкрытая лесть и восхищение были девушке приятны. На щечках выступил румянец смущения. Да и как ее не понять? Подружки уж замужем, а она в постели провалялась, в то время как с женихами миловаться надо. Выпал из ее жизни волнующий кусок юности, и теперь Ксения явно старалась добрать то, что упустила из-за хвори. Мои комплименты девушка впитывала, как губка воду. Я бы еще говорил, да боярыни постеснялся. Будучи в Порте, наслушался цветистых восточных речей дворцовых подхалимов и поэтов и теперь сам мог бы расточать сладкозвучный елей.
        Зардевшаяся Ксения была польщена.
        — Я нравлюсь?  — кокетливо спросила она, немного смущаясь в присутствии строгой матери.
        — Нет слов, я просто сражен твоей красотой.
        Ксения крутанулась передо мной на одном каблучке. И впрямь хороша!
        — Как себя чувствуешь?
        — Как никогда! Ты просто чародей, Юрий.
        — Рад слышать и видеть. Ничего не беспокоит?
        — Нет, нет, нет,  — пропела Ксения.
        Я уж и сам видел, что девчонка здорова. И первый признак этого — глаза. У здоровых людей они прямо блестят и светятся — радостью жизни и счастьем.
        Осматривать девушку не стал. Такое платье служанки полчаса снимать будут. По европейской моде, на шнуровках сзади.
        — На торгу говорят — в церкви тебя видели. Город в восхищении, только и разговоров.
        Ксения снова зарделась.
        — Ну что, Ксения, ты теперь здорова. Прощай!
        Я поклонился и вышел.
        Шел по улице не спеша. А хорошо-то как — воздух морозный, чистый, немного с запахом дыма. Человека вылечил. Как Ксения изменилась! Что было месяц назад и сейчас — два разных человека. Я был доволен, не скрою. К купцу зайти, что ли? Поделиться радостью? Так уж и сам небось в курсе, еще раньше меня новость на торгу узнал. Так ведь и выпить потянет, нет — не пойду пока. Купец мужик здоровый, на выпивку горазд и крепче меня.
        У дома стояла крытая кибитка. Неуж наместник прислал? Неплохо бы ему и расплатиться. Или на кол не посадил и посчитал, что и одного этого уже довольно для меня? В принципе, наместник — один из столпов царских, кои в каждом городе были, а я кто? Без роду, без племени — лекаришка неизвестный. Казнят — и не заметит никто моего исчезновения. Ну и черт с ним, чем богаче человек, тем жаднее. Забыть про него — и все дела.
        Рассудив так, я открыл калитку и вошел в дом. А здесь Александр собственной персоной, да не один — с ним еще купчина незнакомый. Похоже, поважней да побогаче Ксандра будет — шуба соболья расстегнута, из-под нее однорядка с жемчужными пуговицами видна, а на шее — цепь золотая, толщиной в палец.
        Надоели мне что-то богатенькие, глаза бы мои их не видели. Понтов много! Однако виду не подал, поклонился, здравия всем пожелал. Привстали купцы с лавки, ответный поклон отвесили.
        Начали, как водится, с погоды. Говорил в основном Ксандр. Второй же впился в меня пронизывающим взглядом, как будто оценивал, как на торгу. Наконец перешли к делу. Заговорил незнакомый купец:
        — Я Малыхин Петр, по батюшке Иванович.
        — Кожин Юрий. Что за нужда привела ко мне?
        — Именно что нужда. На торгу немало прослышан об исцелении чудесном Ксении, дочери наместника. Знаю — болела тяжко, и тут — такое говорят… Не поверил словам, грешен, сам на заутреню пошел, убедился — не врут люди, истинно так! Надежду во мне сие видение вселило. Духом я воспрянул.
        — Пока я про беду твою не услышал — одни слова.
        — А я не сказал? Жена у меня болеет. Посмотреть бы ее надо, попользовать.
        — Что болит?
        — Нешто я лекарь? За тем и приехал. Вот Ксандр сказал — знакомец он тебе, не откажешь, мол.
        — Хорошо, поехали, посмотрим жену, там и решим — смогу я помочь или бессилен.
        — Да как же бессилен?! Вона — дочку наместникову с одра поднял. А у меня жена-то сама ходит, болеет только, мается, бедняжка.
        В голосе купца послышалась тоска.
        Мы сели в кибитку, возничий щелкнул кнутом. Ехать было всего ничего — меньше квартала. Однако положение купца обязывало. Ну никак не можно пешком идти, разве что в церковь.
        Сани парадные у купца были ничуть не меньше и не хуже, чем у наместника. И дом по простору не уступал, только, может, слуг поменьше, так, вероятно — не всех видел. Богато живет купец, с размахом.
        Петр поймал мой взгляд на его хоромы, улыбнулся самодовольно — и мы, мол, не лаптем щи хлебаем.
        Навстречу нам вышла миловидная женщина лет тридцати пяти, вынесла корец с горячим сбитнем. Вначале выпил Ксандр, и слуга тут же подал купчихе полный корец.
        Теперь уже выпил до дна я.
        — Вот знакомься, Меланья, лекаря знатного тебе привез. Помнишь, вчера я ходил в Успенский собор, дочку наместникову смотреть, что чудом выздоровела? А чудо руками своими сотворил вот он. Пока другие удивляются — кто смог такое?  — я уже подсуетился, других тугодумов опередил.
        Радость купца была прямо мальчишеской. Наверное, он и в торговом деле такой — соображает быстрее всех. Уважаю таких — пока другие репу чешут да в носу ковыряют, раздумывая, он уже успеет дело обстряпать.
        — Мне бы осмотреть твою жену, Петр.
        — Да за ради бога, для того и приехали.
        Жена купца повернулась и пошла в свою комнату, я последовал за ней. Внешне она не производила впечатления тяжко больной. Может, перестраховался Петр?
        Расспросив дотошно Меланью — это называлось в медицине сборами жалоб и анамнезом, я тщательно ее осмотрел. Нет, не перестраховался Петр, похоже — камень в левой почке у женщины.
        — Травы пила какие-нибудь?
        — Пила, что травник давал.
        — Легче после лечения было?
        — Ненадолго.
        Я задумался. Даже маленький камень может вызвать сильные болевые приступы, да такие, что на стену от боли полезешь.
        Микролиты успешно лекарствами да травами лечить можно. Большой камень если — только операция. Нет, конечно, в мое время применяли и другие методы, например — дистанционная литотрипсия. Но сейчас не о них речь, нету этих аппаратов здесь.
        — Операцию делать надо, сударыня.
        — Ой, боюсь я.
        — Знамо дело, кому под нож ложиться охота.
        — С мужем посоветуюсь.
        — Твое дело, только не у мужа болит, а у тебя, тебе и решать.
        Мы вернулись в трапезную. Я коротко рассказал, как обстоят дела со здоровьем у Меланьи.
        — А что думать,  — сразу заявил Петр.  — Больная — вот она, лекарь здесь, деньги тут.
        Он похлопал себя по кошелю на поясе.
        Меланья опять взялась за свое:
        — Боюсь я.
        Петр и слушать не стал:
        — Решено, вот мое слово. Когда?
        — Завтра, с утра. Стол приготовь, холста беленого побольше, воды теплой. Сама пусть искупается, но париться не надо. Комнатку для меня надобно. После операции придется мне с недельку у вас пожить, за больной понаблюдать. Положено так.
        — Да хоть весь этаж занимай!  — хохотнул купец.
        С утра я и взялся. Гладко шла операция, а потом… Внезапно в лицо ударил фонтан крови. Одной рукой я прижал кровоточащую артерию, другой вытер лицо. Слишком долго везение продолжаться не может. Попривык я к успеху, подуспокоился, расслабился. А нельзя было! К почке дополнительный сосуд подходил, что иногда случается, вот и задел я его инструментом. Я наложил на сосуд двойную лигатуру. Кровотечение остановилось. Не страшно, потеряла крови немного — с полстакана.
        Но это сигнал свыше. Полная сосредоточенность! Далее я работал четко, удалил из лоханки коралловидный камень в полкулака размером и мысленно себя похвалил. Никакие травы в данном случае не помогли бы, только операция. Представляю, как женщина мучилась.
        Пациентка пошла на поправку быстро, и через неделю я снял швы.
        — Все, милая, здорова. Только впредь водичку кипяченую пей.
        Я дал еще несколько советов, собрал сумку с инструментами, вышел в трапезную.
        Петр сидел здесь, сиял улыбкой от уха до уха.
        — За жену спасибо! Не зря, значит, перехватил я тебя. У нас в городе, как прослышали о тебе, искать кинулись. А я Ксандра попросил помолчать пока, не говорить, кто ты и где живешь, если кто спрашивать станет.
        Купец поднялся со стула, поклонился в пояс. Я в ответ поклонился тоже. Это ведь ритуал такой, нарушать нельзя.
        — Сколько я должен?
        — Двести рублей серебром.
        Сумма не просто большая, а огромная. Но думаю — от него несильно убудет.
        Купец удалился в соседнюю комнату, вынес мешочек и вложил мне в руку.
        — Это — за работу.
        Достал мешочек поменьше, вложил мне во вторую руку:
        — А это от меня, за уважение, кое ты проявил к дому моему и жене, а стало быть — и к роду моему.
        Купец лично проводил меня в сени, помог надеть тулуп, поднес сумку с инструментами до кибитки.
        — Лекаря до дома довези в сохранности,  — наказал вознице.
        Мы обменялись прощальными словами, и я поехал к себе. Вообще-то он неплохим мужиком оказался, этот купчина. А вначале не понравился он мне — слишком богатство свое выпячивал.
        Я занес домой сумку с инструментами, деньги в мешочках, поприветствовал хозяйку и вышел во двор. Вот и мой первый заработок на новом месте. Коня надо прогулять, застоялся. Уж и не помню, когда на него садился.
        Я вывел Орлика из конюшни, погладил по морде. Оседлал, раскрыл ворота, вскочил в седло и рванул галопом по улице.
        Выскочил в открытые городские ворота и понесся по заснеженным полям, легко обгоняя обозы. Давно я не сидел в седле, не чувствовал азарта скорости, не ощущал морозного ветра в лицо.
        Сбросив накопившееся напряжение, часа через два я вернулся домой.
        А у ворот верховой меня дожидается. Екнуло сердце — случилось чего? Оказалось — наместник немедля к себе призывает. Так и поехал верхом.
        У ворот оба спешились, завели коней во двор. Я взбежал по ступенькам, а мне уж и дверь открывают. Скинул тулуп слуге на руки и вошел в трапезную.
        Наместник-воевода, как всегда, восседал во главе стола. По левую руку боярыня сидит, одесную — дочь Ксения.
        — Садись, лекарь, выпей кубок вина во здравие дочки моей.
        Почему же за здравие не выпить? Выпил, тем более — вино отменного вкуса оказалось.
        — Не догадываешься, зачем позвал?
        Я пожал плечами:
        — Не знаю.
        — Посыльного во Псков я посылал. Есть у меня доверенный человек, все исполнит быстро и аккуратно. И в самом деле говорят — был такой, да исчез внезапно. Долгов за ним нет, ни в чем предосудительном не замечен.
        — Чего же внимание такое к моей особе?
        — Беглого преступника в городе укрывать не хочу! Вдруг ты прохвост какой или прохиндей.
        Называется — здравствуйте, я ваша тетя. Я к нему с добром, а он — сыщика во Псков.
        Желание у меня появилось — подняться да уйти. Видимо, наместник это почувствовал.
        — Не кипятись, сиди, я еще не все сказал и уйти не позволял.
        И чего я с ним связался? Будет впредь мне урок! Не зря говорят: «Добрыми намерениями выстлана дорога…»  — известно куда.
        — Озолотить я обещал?  — властно продолжил наместник.
        — Не помню,  — дерзко ответил я.
        — Не помнишь, сколько весила эта штука — ну, которую ты удалил?
        — Фунтов пять-шесть.
        — Держи!  — Наместник кинул мне на стол мешочек, в котором явно бренчали монеты.
        Я взял его в руки — тяжеловат, фунтов пять-шесть будет. До меня только сейчас дошло, что наместник на фунт опухоли дал фунт денег.
        Неплохо, даже круто. Я встал и отвесил поклон:
        — Спасибо, боярин!
        — То-то, знай Демьяна Акинфиевича! Требователен, но справедлив. Сделал плохо — получи плетей, удивил полезностью — заимел деньгу. Дальше-то думаешь лекарством своим на пропитание зарабатывать?
        — Думаю, соизволения твоего просить хотел.
        — Дозволяю! После излечения дочери как не дозволить. Руки, стало быть, у тебя умелые, да голова светлая. А и помрет кто после операции — на все Божья воля. Хоть их всех зарежь!  — пошутил по-солдафонски наместник.  — Только побьют тебя после этакого.  — Наместник зычно захохотал, показав все свои зубы.
        Ксения и боярыня сдержанно улыбнулись.
        — Ксения говорила — в церкви ей показаться надо, женихи будут. Ты что — судьбу предсказывать можешь?
        — Есть немного,  — слукавил я.
        — Чего же дочь мою ждет?
        — Женихи появятся, свадьбу сыграете, внуки у тебя народятся.
        — Внуки — это хорошо,  — заулыбался Демьян.  — Когда же ждать?
        — Свадьбы или внуков?  — попытался уточнить я.
        — Того и другого.
        — Свадьбы — по осени, внуков — на следующий год.
        Неожиданно воевода отослал женщин из трапезной, приблизился ко мне и наклонился к самому уху.
        — Насчет свадьбы — невелико предсказание.  — Наместник оглянулся: не слышит ли кто?  — Насчет государя скажи — сколько он на троне сидеть будет?
        Я, для убедительности, закатил глаза к потолку, замер. Наместник стоял рядом, не шелохнувшись и не дыша.
        — Царь умрет семнадцатого марта одна тысяча пятьсот восемьдесят четвертого года в Москве.
        — Верно ли сие?
        — Число запиши, но о чем оно — никому не сказывай. За то и головы лишиться можно. Не такие люди на плаху отправлялись.
        — Разумею, разумею!  — кивнул головой старый воевода.  — А точно ли твое предсказание?
        — Если он раньше…  — я сделал паузу,  — то можешь меня на кол посадить.
        — Это я так, к слову.
        Наместник походил по трапезной, пробормотал:
        — Десять лет еще!
        Повернулся ко мне:
        — А я?
        — Что — «ты»?
        — Со мной что будет?
        — Демьян Акинфиевич! Я тебе тайну великую открыл, а ты мне — «как я?». Не могу я сразу вот так — обо всех. Великие предсказания забирают много сил.
        — А ты поешь, подкрепись!
        — Нет, сегодня уже не получится.
        — Как жаль! Когда же скажешь?
        — Через несколько дней. К тому же мои предсказания всегда сбываются, но стоят денег.
        — Непременно.
        Наместник вытащил из поясного кошеля две золотые монеты, по-моему — ефимки, и сунул мне в руку.
        — Вот смотрю я на тебя, Юрий, и глазам не верю. Повезло мне, сама судьба тебя ко мне привела — дочь вылечил, на ноги поставил, предсказание — очень важное, заметь!  — от тебя получил. Хоть и не боярского ты звания, из простолюдинов, а полезен зело и умен — не отнять сего. Непременно заходи.
        Я откланялся и вышел.
        Прислуга подвела ко мне коня, заботливо укрытого попоной, отворили ворота. Несколько минут скачки — и я дома.
        Повезло сегодня — денег заработал и в глазах наместника поднялся. Только прекращать с предсказаниями надо — не настолько я историю помню, ошибиться могу. Нет, конечно, дату смерти Ивана Грозного помню — потому и сказал, но с другими предсказаниями лучше не соваться. Не положения лишиться можно — головы! Или из города с позором изгонят.
        Сам к наместнику не пойду — вспомнит если только да посыльного пришлет.

        Глава II

        Бояре, купцы и прочий люд — ремесленники из зажиточных — потянулись ко мне. С утра во дворе дома Ефросиньи уже стояла небольшая очередь страждущих. Поскольку дома своего у меня не было, а комнатушка не приспособлена для приема пациентов, а тем более операций, то пришлось задуматься: не снять ли где дом целиком? Да и не хотелось злоупотреблять гостеприимством доброй старушки, давшей мне временный кров, стеснять ее.
        Опять выручил Ксандр. После недолгих поисков он предложил посмотреть дом в центре города. Дом был добротный, кирпичный, почти в центре — рядом с соборной площадью. Владелец особняка, купец, отбывал по торговым делам и сдавал дом со слугами. Меня это устраивало, и мы ударили по рукам.
        Понемногу начали появляться пациенты. Владимирцы быстро прознали про новый адрес лечебницы, и постепенно небольшая очередь недужных людей во дворе дома стала обычным явлением городской жизни. Сложных пока не было, но и это радовало — рукам нужна практика.
        Вскоре заявился и лично сам наместник.
        Я встретил его у порога, пригласил в комнату, которую сделал приемной.
        — Прости, Демьян Акинфиевич, угостить нечем — не живу я здесь, работаю только.
        — Пустое, не угощаться приехал,  — снисходительно ответил наместник, оглядывая скромное убранство лечебницы.
        Я насторожился. Приезд наместника, самого высокого чиновника в городе и окрестностях,  — уже сам по себе факт важный. Не тот уровень, чтобы заниматься мелочами. Значит… Холодок прошел по спине, и я живо припомнил наш последний разговор, его настойчивое желание с моей помощью узнать свое будущее. И мое неосторожное обещание приоткрыть завесу над таинством грядущего…
        — Я вот что…  — наместник с трудом подбирал слова.  — Уж больно ты меня заинтересовал, ну — пророчествами своими. Только вот как думаешь — верны ли они?
        — Время покажет.
        — Ждать долго. Вдруг тебе доверюсь, да обманусь?
        — Мое дело — сказать, а уж верить или не верить — тебе решать.
        — Это понятно, только увериться хочу.
        — Как?
        — Долго я думал, как. Ты скажи, что на Руси в этом году случится? Ждать недолго, вот и посмотрим, каков из тебя прорицатель. Лекарь ты хороший, самолично уверился. А вот предсказатель…  — Наместник развел руками.
        — Хорошо, будь по-твоему. Попробую.
        Я поднял глаза к потолку, вдохнул добрую порцию воздуха, изображая погружение, и застыл на стуле. Наместник замер, боясь шелохнуться, чтобы не испортить предсказания. Я же лихорадочно шевелил мозгами, припоминая, что должно произойти в эти годы на Руси. Не без труда удалось припомнить три события — правда, без точных дат, только года.
        Я шумно выдохнул, потряс головой, изображая тяжкую мозговую работу, и вытер рукавом пот со лба.
        Наместник в нетерпении аж привстал с лавки, седые усы топорщились.
        — Ну, получилось?
        — Немного.
        — Говори быстрее, не томи.
        — Только о том молчок, сам понимаешь…
        — Да понимаю я,  — махнул рукой Демьян.  — Говори!
        — Государь женится на княжне Марии Долгорукой в этом году и сразу после свадьбы казнит ее.
        Наместник плюхнулся задом на лавку, прикрыл рот рукой.
        — Ох ты, страсть-то какая! Почему?
        — Мне то неведомо. Ты же просил только о событиях рассказать, а не о причинах.
        — Ну да, ну да… Продолжай,  — с нетерпением выговорил боярин.
        — Государь в этом же году Постельный приказ образует.
        — Скажи, как занятно! А еще?
        — О следующем годе будет новый город заложен — на реке Белой, назовут Уфой, столицею башкирам сделается. А еще турецкий султан Селим Второй умрет, и Порте не до крымчаков станет, наследники начнут власть делить.
        — Ох ты, Господи! Такие события, что и подумать страшно. Так и тянет пересказать кому-нибудь, а еще хуже — государя известить.
        — Демьян Акинфиевич, ради бога — никому, ни одной душе! Иначе — обоим несдобровать. Государь и друзей-то своих, княжеских кровей, на плаху отправлял за вину малую, а то и вовсе без оной.
        — Да никому!  — Наместник перекрестился.  — Запомню да подожду. Коли сбудется все — одарю серебром, да может — еще чего интересного скажешь. Мне бы вызнать, кто из бояр в силу войдет, на кого вовремя ставить надобно.
        — Ставь на сына боярского, Бориса Годунова, не прогадаешь.
        — Слыхал о таком — совсем род худой,  — недоумевающе посмотрел на меня наместник.
        — Я тебе сказал, Демьян, ты меня услышал; думай и решай сам.
        — Погожу пока, посмотрю — сбудутся ли предсказания.
        Наместник и воевода простился и вышел. За воротами его терпеливо ждала свита. Осторожен — опасается чужих ушей, хотя наверняка и в охране, и в свите люди проверенные.
        …В труде и заботах прошло несколько месяцев. Растаял снег, подсохли дороги. В городе проехать можно было, а вот за городом — и не думай, грязи коню будет по брюхо.
        Вот и сидели горожане — бояре, купцы, мастеровые и прочий люд — во Владимире, как в осаде. Только не враг город осадил, не выпуская за ворота, а непролазная грязь.
        Пациентов у меня изрядно прибавилось. Непроезжие ли дороги тому причиной или растущая в городских кругах известность моя как умелого лекаря?
        Однажды вечером домой ко мне прискакал гонец от наместника, держа в поводу оседланную лошадь.
        — К наместнику, срочно! Ждут!
        Голому собраться — только подпоясаться. Я взлетел в седло, и мы помчались к Демьяну.
        Ворота перед нами распахнулись сразу, даже стучать не пришлось. Неужели серьезное что-то стряслось? А я впопыхах даже сумку с инструментами не взял!
        Я взбежал по знакомым ступеням — слуга в сенях поклонился, указал мне на дверь.
        — Один сидит,  — наклонившись ко мне, прошептал слуга.  — Пьяный и в огорчении большом боярин, супится.
        Оп-па, мне не хватало только попасть под раздачу. Но — вошел, поклонился.
        Демьян сидел по обыкновению во главе стола, но один.
        — А, лекарь! Подходи, садись; наливай себе вина, выпьем.
        Я схватил один кувшин — пуст, другой — то же самое. Неужели один за вечер выпил? В третьем кувшине вино еще оставалось. Я плеснул себе в кубок, у Демьяна кубок был полон.
        — Давай выпьем, лекарь!
        — За что?  — Теряясь в догадках, но зная буйный нрав правителя города, я старался выказать готовность сочувствовать боярину. Вопрос только — в чем?
        — Сначала выпьем, потом скажу.
        Мы выпили, я взял кусок белорыбицы, зажевал.
        Наместник наклонился ко мне. Разило от него, как из винной бочки.
        — А ты прав, лекарь!  — выдохнул мне в лицо Демьян.
        — В чем, боярин?  — осторожно спросил я.
        Демьян пьяно оглядел пустующую трапезную, покрутил у моего носа пальцем.
        — Предсказания свои помнишь? Так вот, через месяц после них государь указом своим Постельный приказ учредил. А сегодня гонец из Москвы прибыл, есть у меня там,  — наместник ткнул пальцем вверх,  — знакомец добрый. Только кто он — не скажу.
        Демьян пьяненько хихикнул, потом схватил меня за шиворот, наклонил к столу и прошептал в ухо:
        — Женился государь на Марии Долгорукой, как ты и говорил.
        Я замер.
        — И знаешь, что потом случилось?
        — Догадываюсь.
        — Он ее казнил.
        Воевода отпустил мою одежду, я сел, выпрямился.
        — Супружницу, законную, государыню — и казнил! Упырь!
        Последнее замечание у наместника вырвалось явно необдуманно. Он боязливо метнул на меня взгляд — расслышал ли я?
        — Вот и выходит, что тебе можно доверять, все предсказания сбылись. И язык за зубами держать умеешь. Давай выпьем еще!
        — Кто был бы против? Давай!
        У меня отлегло от сердца. Можно — и нужно — расслабиться. А лучшего средства для этого, чем отменное вино наместника, и придумать нельзя. Да и как откажешь встревоженному не на шутку властителю города?
        Мы выпили по кубку вина. Наместник потянулся за кувшином, хотел долить, да кувшин был уже пуст.
        — Эй, кто там? Вина мне.
        Дверь тут же открылась, вбежал слуга с кувшином вина.
        — Ты что, шельма, подслушивал?  — Наместник в гневе поднялся с кресла.  — Да я тебя! На кол!
        Слуга побледнел, чуть не выронил кувшин, но все-таки поставил его на стол трясущимися руками и упал на колени.
        — Помилуй, батюшка-хозяин, и в мыслях подслушивать не было!
        Тут вмешался я.
        — Демьян Акинфиевич, парень только услужить хотел, вина побыстрее принести, за что же его сразу на кол?
        Демьян пьяно уставился на меня.
        — Ты так думаешь?
        Я махнул рукой слуге — скройся, мол. Слуга молниеносно исчез.
        Я продолжил:
        — Слуга не виноват, не вижу в будущем я, чтобы он предал.
        Наместник сразу успокоился, плюхнулся в кресло.
        — Ну коли так — верю. Пусть живет, шельма! И мою доброту помнит! Давай выпьем! Наливай!
        Я налил оба кубка, мы чокнулись. Но я сделал лишь глоток. Наместник вино пил как воду, хмелел, но я желал остаться почти трезвым, потому сделал лишь глоток. Доходили до меня слухи, что во хмелю буен воевода, мог побить, а то и на казнь послать за мнимое прегрешение. Короче, споил я воеводу, кликнул слуг:
        — Устал боярин, несите в опочивальню, уложите спать.
        Слуги бросились выполнять указание, радуясь уже и тому, что хозяин в невменяемом состоянии и никого не отправит на кол или на плаху.
        Я вышел в сени — пора домой. Тут меня поджидал слуга, которого я спас от жуткой казни.
        — Спасибо, барин, век не забуду.
        Слуги подвели лошадь, и в сопровождении посыльного я отправился домой. Повезло мне, не подкачала память с княжной Долгорукой. Похоже, воевода уверовал в реальность моих видений и точность предсказаний. Хотя какой из меня предсказатель — так, вспомнил несколько фактов из истории, а повернулось вот таким образом.
        Утром, едва встал — снова гонец, снова к наместнику. Вот прилип как банный лист. Делать нечего, пришлось предстать пред грозными очами боярина.
        Наместник был хмур, под глазами — мешки.
        Он оглядел меня, хмыкнул.
        — Ты что, не пил вчера со мной?
        — Упаси Господи! Мы же вместе, боярин, четыре кувшина вина выпили!
        — Тогда чего выглядишь бодро, как новый пятак? Я вот видишь — болею.
        — Поправься.
        — Уже. Я спросить хотел: пойдешь ко мне служить?
        — Кем?
        — Да какая разница? Жалованье положу хорошее, а называться можешь — кем хочешь, тем же лекарем.
        — Как я догадываюсь, на самом деле тебе предсказания мои нужны.
        — Угадал. Так что?
        — Прости, боярин. Я вольный человек. Сам привык на жизнь зарабатывать. К тому же к лечению способности у меня.
        — Этого не отнимешь.
        — Хочешь — договоримся так. Ежели тебе грозить что серьезное будет — упрежу вовремя. С несерьезной бедой и сам справишься. Так от меня больше пользы и тебе, и городу будет.
        — Ох и хитер ты!
        Наместник сел в кресло, припал ртом к горшку с капустным рассолом. Обтер губы, отдышался.
        — А ежели с тобой случится что, как тогда?
        — Все — в твоей власти. Не давай в обиду, а то по крутости своей посадишь на кол и сам помрешь по неведению!
        Боярин выпучил глаза от изумления.
        — Ты мне угрожаешь?
        — Как ты подумать такое мог? Ты властитель городской, а я лекарь — без роду, без племени. Просто видение мне было — после моей смерти ты и часа не проживешь.
        — Вона как! А не врешь?
        — Демьян Акинфиевич, ты же сам убедился, что мои предсказания сбываются.
        — Ладно, будет — пошутил неудачно. Что делать, как думаешь?
        — К Годуновым при случае заехать, им уважение оказать. Как же — сам наместник Владимирский в гости пожаловал. Подарков не пожалеть, дружбу свести.
        — Насчет подарков не учи, сам разумею.
        — Заезжай почаще — вскоре поднимется род Годуновых: при слабоумном Федоре Борис Годунов опекуном будет, фактически — правителем, а позже — и царем станет.
        — Да ну! Высоковато Бориска метит!
        — Он еще никуда не метит, потому как судьбы своей не знает и молод еще. И узнать не должен через тебя. Пусть думает, что ты его и в худости заметил да принял, тогда и он, возвысившись, тебя не забудет.
        — Ты мудр, как змей! Пожалуй, я так и сделаю. Проси, чего хочешь. Дьяков и прочего служивого люда у меня полно, но столь дельный совет впервые слышу. Ну, молодца!
        Боярин повеселел, налил себе из кувшина вина, выпил.
        — Сказывай, чего хочешь? Чего молчишь?
        — Когда Годунов к власти придет и ты возвысишься, не забудь про меня. Хочу дьяком стать.
        — Да ты чего, ополоумел? Ты не боярин даже, из грязи — и в дьяки?
        — Демьян Акинфиевич, ты спросил, я ответил. Только подумай сам — коли меня дьяком поставишь, у тебя в приказе свой человек будет.
        — Так ведь сейчас все дьяки в приказах государем ставлены.
        — Когда меняется власть и приходит другой государь, меняется и круг ближних бояр, а также дьяки и прочий служивый люд. Да то не секрет, ты и сам знаешь. Попадешь в струю с Годуновым — вверх пойдешь. Ты ведь мужик не старый, заслуги есть, опыт. Подсуетись с Борисом, и через десять лет на самом верху, рядом с троном, в Думе боярской окажешься. Но в тайне замысел сей оставь, чтобы про интерес твой не проведал кто.
        — Больно речи сладкие говоришь, а ну — как не сбудется?
        — А что ты теряешь, боярин? Подарки Годунову зряшными окажутся? Невелика потеря, вверх пойдешь — вернешь стократ.
        Я, конечно, блефовал. То, что молодой ныне сын боярский Годунов у власти будет — сначала как серый кардинал, а позже и как русский царь, это я знал точно. А вот сумеет ли наместник подружиться с Годуновыми, в доверие войти к Борису, пока он не в фаворе,  — это уже от самого Демьяна зависит. По крайней мере, я открыл ему карты и указал путь. Подумать только, началось все с шутливого предсказания, а поднялось в политику, во власть, в самые верха.
        Я снова и снова задавал себе вопрос: «А зачем мне самому это нужно?» Дьяком я не стану — это понятно, и к бабке-ведунье ходить не надо. И не боярин я, и особых заслуг перед государем и страной нет. Но! Если я поведу себя после «видений» своих как бескорыстный простачок — у таких напыщенных вельмож, как наместник, это подозрение вызовет, и потому опасно. Демьяну этого не понять! По его убеждениям, если кто и оказывает кому услуги, то только за деньги или желая в дальнейшем занять высокий, считай — хлебный пост. Пусть остается при своем убеждении, пока мне это на руку. Городской правитель сам корыстен и убежден, что все такие.
        Наместник задумался, потом хлопнул рукой по столу.
        — Быть посему! Подсохнут дороги, в Первопрестольную поеду. Дела делать надо, да и с Годуновыми познакомиться, молодого Бориса поближе узнать. И в самом деле — кроме подарков, ничем не рискую, почему бы не попробовать? Совет ты дельный да разумный дал.
        Боярин раскраснелся, расправил плечи, глаза горели, грозный облик выражал желание развить бурную деятельность, которую задерживала неподвластная ему провинциальная весенняя распутица. Наверное, блюститель государевых интересов во Владимире пытался представить себя царедворцем в Кремле…
        — Ты вот что — ты выпей, закуси да между делом еще вот что присоветуй. Да ты ешь, ешь, не стесняйся! Дочка после лечения твоего и впрямь расцвела, похорошела.
        Неожиданно для меня наместник помягчел лицом и чуть не прослезился. Чувствовалось, что дочь свою он любит искренне.
        — Видные люди владимирские ко мне подкатывать стали, издалека начинают, да только чую — не просто так зачастили, породниться хотят. Раньше-то, как дочь хворая была, никто и не помышлял о том, а теперь! Оно и понятно — ликом пригожа, все при ней, отец при чинах, не беден.
        — Понял я, Демьян Акинфиевич, куда клонишь,  — прожевав куриную ножку, ответил я.  — Лучшего хочешь выбрать?
        — А то как же, своя кровиночка.
        — Ее спроси.
        Наместник удивился:
        — Это зачем еще?
        — Кто ей люб, за того и замуж отдавай. К тебе ведь не худородные ходят, стало быть — с голоду не помрет. А жить-кручиниться ей с нелюбимым, коли насильно замуж выдашь, всю жизнь придется. Знаю, знаю, что скажешь,  — заметил я протестующий жест боярина.  — Стерпится-слюбится, и нам родители невест выбирали. Спроси Ксению, может — люб ей кто? А если и тебе родители молодца по душе окажутся, то и о свадьбе разговаривать можно.
        — Дерзишь мне? Испокон века так было! Не нами заведено!
        — Тогда чего меня спрашиваешь?
        Демьян покрутил усы — всевластный владыка человеческих судеб оставался тверд даже в отношении счастья дочери!
        — Довольно, иди. Я и так на тебя времени много убил.
        — На меня?  — удивился я.  — Мы только о тебе, боярин, да дочке твоей и говорили.
        Я вытер руки полотенцем, поклонился и вышел. Можно подумать, я сам в этот дом просителем пришел. Одно хорошо — позавтракать успел.
        Выйдя за ворота, я плюнул с досады. Ведь давал же себе зарок — не связываться с власть имущими, так нет же — вляпался. Теперь не отстанет. Как что новое в барскую голову взбредет — будет опять меня вытребовать через гонца да выспрашивать про будущее-грядущее. А мне нравится людей лечить. Сам виноват — уж больно наместнику пришлись по нраву мои советы и предсказания.
        Эх, что бы сказала моя Наташа из такого далекого XXI века, услышав обо мне как об оракуле при владимирском наместнике? Наверное бы, обмерла от страха: риск-то какой! А ведь и в самом деле — моя ошибка в прогнозах колом мне обернуться может.
        Такая перспектива закончить существование в средневековой Руси меня никак не устраивала. А если взбредет в голову ему клещами палача из меня информацию извлекать? Это сегодня он добрый, пока все складывается, а ну как удача от меня отвернется? Нет, пока не поздно — надо выкинуть из головы Демьяна и заниматься любимой работой.
        Для поддержания формы пациенты нужны, руки забывать навыки не должны. На улицах меня стали узнавать, раскланивались при встрече. Многим я в городе уже помог, причем реально.
        Незаметно для себя, за размышлениями, я дошел до дома, где организовал амбулаторию.
        И снова потянулись вереницей трудовые будни. Отработал нешатко день, за ним второй — и так целый месяц. Наместник не вызывал, и я успокоился.
        А скоро вездесущий и все узнававший раньше меня Ксандр рассказал мне о городских новостях. Оказалось — Демьян ездил в Москву. А вернувшись, первым делом вызвал меня. Желания идти никакого не было, но гонец рядом, ждет, не откажешься — пришлось ехать.
        В доме наместника я по виду слуги сразу понял — боярин ликует! От сердца отлегло.
        Я вошел, поклонился. И в самом деле — Демьян сиял, как новая монета. Он указал на стул за столом.
        — Чего не спросишь, как съездил?  — торжествующим взглядом окинул меня Демьян.
        — Сам расскажешь, боярин.
        — Ну, то, что государевой службы касаемо, тебе без интереса. А вот с Годуновыми сошелся. Попросил я боярина из знакомцев свести нас, домой ездил, подарками одарил, приглашал в гости во Владимир. Да и о сыне их, Борисе, прознал — занятный человек. Вот только не застал я его в усадьбе — служит ноне Борис при дворе Ивана, рындой. Три года тому женился на дочери любимца царя, самого Малюты Скуратова — Маше. Представляешь, как быстро силу при дворе набирает?
        — Слава богу, значит — удачно свел знакомство.
        — Свел. Коли все будет, как ты сказал,  — далеко он пойдет. Как думаешь, сколько у власти просидит-продержится?
        — Попозже скажу — как станет опекуном у Федора Иоанновича, так и извещу.
        — Ксению видел, еще до отъезда беседовал по-отечески с ней, вызнал, кто люб ей. Мыслю — по осени свадьбу сыграем. Приглашаю на пир заранее, без тебя — никак. Ксения сказала — чтобы лекарь был обязательно, она тебе выздоровлением обязана. Да и — грешен я — о пророчестве твоем касаемо свадьбы ей рассказал. Все как ты сказал, так и выходит.
        Я поблагодарил за приглашение и откланялся. Демьяна я надоумил насчет Годунова, теперь пусть сам решает, что ему дальше делать. А Ксения молодец, рад за нее, уже и замуж вскоре выйдет — не заметишь, как лето пролетит. А там наместнику и внука подарит.
        А через несколько дней у дома, где я снимал комнату, остановился взмыленный конь. Всадник постучал в ворота:
        — Эй, лекарь здесь живет?
        Ефросинья, хозяйка дома, вышла на крыльцо.
        — Здесь, чего надобно?
        — Лекаря надо.
        Я уже услышал разговор, поднялся с лавки, вышел во двор.
        — Я лекарь, кто меня спрашивает?
        — Сын боярский, Андрей. Нужда к тебе привела — боярин мой, Татищев, за тобой послал. Сыну его худо совсем.
        — Сейчас, только сумку с инструментами захвачу да коня оседлаю.
        — Где конюшня? Я сам оседлаю, пока ты собираешься.
        Сын боярский пошел к конюшне, я же взял сумку с инструментами, оделся подобающе. Мелькнула мысль — а чего это конь у посыльного такой взмыленный? Не похоже, что Андрей из Владимира.
        Я сунул за пояс пистолет на всякий случай и вышел во двор. Андрей уже подтягивал подпругу.
        — Не спросил я тебя, Андрей. А где боярин-то живет?
        — А я разве не сказал? По Суздальской дороге — село Суходол.
        — Веселое название!  — улыбнулся я.
        — Не хуже других,  — обиделся Андрей.
        Мы поднялись в седла, выехали из города, и Андрей пришпорил лошадь. Мимо летели близкие ветви деревьев у обочины дороги, гулким барабанным грохотом ложились под копыта бревенчатые мосты.
        Уже проскакали версты четыре, как Андрей вдруг осадил лошадь. Я не успел среагировать и остановился чуть поодаль.
        — Андрей, ты чего?
        — Ты ничего подозрительного не заметил?
        — Нет, я за тобой ехал.
        Андрей крутанулся на месте, развернув лошадь, и вернулся метров на двадцать. Подъехал и я. Оба спрыгнули с лошадей.
        На пыльной проселочной дороге виднелись следы ног, капли свежей крови.
        Не сговариваясь, мы шагнули на обочину, раздвинули кусты. Так и есть! В кустах ничком лежал убитый возничий с рубленой раной спины. Злодейство совершилось явно только что, кровь еще не запеклась.
        — Где же его повозка? У него же кнут в руке.
        — Тати угнали.
        — Едем, с повозкой они далеко уйти не успеют, верхами быстро догоним, нам все равно ехать в этом же направлении, тут свернуть некуда, а навстречу нам повозки не попадались.
        Мы поднялись в седла и с места рванули в галоп. Моему-то Орлику это не нагрузка — застоялся в стойле. Я опасался за коня Андрея. Он сюда, во Владимир, скакал во весь опор, да и обратно — тоже, как бы не выдохся.
        Мы гнали по лесной дороге и за поворотом увидели крытый возок. За ним ехал верховой. Заслышав нас, верховой обернулся и крикнул что-то возничему. Сам же остановился на дороге, поджидая нас — причем явно не с добрыми намерениями, потому как в руке сверкнула сабля.
        Повозка скрылась за поворотом.
        Не доехав пяти метров до всадника, мы остановились.
        — Объяснись, тать, или умрешь,  — потребовал Андрей.
        — Я не тать, убирайтесь прочь,  — ответил незнакомец.
        Он и впрямь не походил на татя. Приличный кафтан, хороший конь, седло не из самых бедных.
        Я вытащил из-за пояса пистолет, взвел курок.
        — Тогда расскажи, зачем возничего убил и что в возке?
        Всадник не ответил — направил на нас коня и занес над головой саблю. Я не собирался дожидаться удара и выстрелил незнакомцу в грудь. Всадник выронил саблю и упал с коня.
        Андрей, побледнев, повернулся ко мне:
        — Как думаешь, кто он? На татя и в самом деле не похож!
        — Возничий убит, что в возке — неизвестно. А он посягал на нашу жизнь, причем, заметь, беспричинно. За то и убит.
        Я спрыгнул с коня, снял с пояса убитого ножны, подобрал саблю, вложил ее в ножны и прицепил к своему поясу. А что мне оставалось делать? Пистолет разряжен, и, кроме ножа, у меня и оружия другого нет.
        — Андрей, давай возок догонять. Далеко уйти он не мог, надо полюбопытствовать — что там?
        Я поднялся в седло, и мы помчались дальше.
        Возок и в самом деле не успел уехать далеко. Вначале показались клубы пыли, а затем — и сам возок. Ездовой нахлестывал коня, но куда ему уйти от верховых?
        Андрей начал обходить возок, но ездовой, заметив рядом опасность, стал стегать его кнутом. Я же подскакал к задку и перебрался на возок. Там была небольшая полка для багажа путешествующих, которая сейчас пустовала. Очень удобная.
        Я встал на нее обеими ногами, вцепился в поручень. Возок на ухабах раскачивался и трясся. Даже для того, чтобы просто удержаться на полочке, требовались большие усилия. Орлик скакал рядом.
        Выбрав момент, я подпрыгнул и, подтянувшись на руках, взобрался на крышу.
        Заслышав сзади шум, ездовой повернулся и занес кнут для удара, но я успел вытащить нож и приставил к его груди. Воинственный пыл ездового сразу пропал.
        — Останови лошадь или умрешь!  — приказал я.
        Кучер натянул вожжи, возок замедлил ход и остановился.
        — Андрей, постереги кучера — я посмотрю, кто в возке!
        Я спрыгнул с крыши, открыл дверцу возка.
        Забившись от испуга в угол, там сидела прелестная молодая женщина лет двадцати, и на сиденье, напротив нее, судя по одежде — служанка. Она была уже в возрасте и явно смелее хозяйки. Только я сунул голову в возок, как она треснула меня по голове чем-то тяжелым.
        — Эй, полегче, я не тать! Похитителя вашего мы убили, а кучера пленили. Вы свободны!
        Служанка вылезла из возка, подскочила к кучеру и, схватив его за рукав, стащила на землю. Тут же стала отвешивать ему пощечину за пощечиной — так, что у мужика голова болталась от ударов.
        Я хладнокровно наблюдал за ней и не вмешивался — пусть его поучит.
        Вот и мне сгоряча от нее досталось. Я потер ушибленную голову — хорошо, что хоть крови нет!  — и протянул руку сидевшей в возке женщине. Она оперлась на нее и вышла на дорогу.
        — Андрей, вяжи кучера.
        — Чем?
        — Пояс с него сними.
        Пока Андрей занимался делом, я полюбопытствовал:
        — Кто вы такие и кто ваши похитители?
        — Я — боярыня Матвеева, Варвара, а это моя служанка. А кто похитители, не знаю.
        — Меня зовут Юрий Кожин, лекарь,  — представился я.  — Мы с боярским сыном, Андреем Татищевым, по срочному делу спешим в село Суходол. Чем могу помочь, боярыня?
        — Должна тебя поблагодарить за освобождение. А помочь — ездовой нам теперь нужен, до усадьбы добраться.
        Я подошел к Андрею.
        — Не узнал — кто такой?
        — Спрашивал — молчит.
        — Андрей, что с татями делают, пойманными на злодействе?
        — Известно что — вешают.
        — Ищи дерево, повесим злодея — и в путь. Нечего зря время терять.
        Пленник, услышав скорый приговор, сразу заговорил:
        — Зачем вешать? Я человек подневольный, хозяин приказал — я подчиняюсь.
        — Кто твой хозяин?
        — Он на коне был, должен был попытаться вас задержать.
        — Нету уже в живых твоего хозяина. И тебя скоро не будет. Андрей, веревку нашел?
        — Да где же я ее возьму?
        — Тогда руби ему голову, и поехали дальше, и так сколько времени потеряли.
        — Пощадите, дети у меня!
        — А вы, когда возничего убивали, о его детках думали?
        — Все скажу, все, только жизни не лишайте,  — заканючил кучер.
        — Черт с тобой, в Разбойном приказе сам все дьяку и расскажешь. Андрей, на полку для багажа его определи да привяжи покрепче, чтобы не сбег по дороге.
        Мужика посадили на полку и его же гашником привязали к поручню.
        — Андрей, давай сделаем так. Ты дорогу знаешь — садись в возок, за ездового будешь. Я же за тобой поеду, а лошадь твою в поводу поведу.
        — Сперва к боярину едем?
        — А то куда же, ты же сам говорил — сын у него болен.
        Я повернулся к терпеливо ожидавшим женщинам.
        — Сударыни, садитесь в возок! Мы сейчас едем в усадьбу боярина Татищева, там передохнете, и что-нибудь придумаем с ездовым.
        Я помог женщинам подняться в возок и захлопнул дверцу. Андрей уселся на облучок, возок тронулся, я — за ним.
        Проехав несколько верст, мы свернули с дороги и вскоре въехали в село.
        Встречать нас вышел сам боярин. Был он встревожен, и едва обменялись приветствиями, как он подхватил меня под руку и повел в дом.
        — Сыну вчера совсем худо стало, живот заболел. Думали — незрелых ягод наелся, а и сегодня не проходит. О тебе во Владимире еще по зиме слышал, вот и послал гонца за тобой. Помогай!
        Я осмотрел парнишку. Мальчик двенадцати лет, на вид крепенький. Язык обложен, суховат, к животу притронуться не дает. Картина ясная — аппендицит, причем запущенный. По-хорошему его бы еще вчера оперировать надо было.
        Я повернулся к боярину.
        — Прости, имени твоего не знаю.
        — Велимир.
        — Операцию сыну делать надо, Велимир.
        — Это как?
        — Живот разрезать, лечить.
        — Больно же!  — ужаснулся боярин.
        — Если не сделать операцию сегодня, через два-три дня твой сын умрет.
        — Тогда делай, не медли, чего стоишь!
        — Стол нужен, холста беленого прикажи слугам принести.
        — Сейчас, моргнуть не успеешь, все сделаем,  — подхватился Велимир.
        Боярин, забыв про степенность, выбежал.
        Вскоре слуги принесли стол, холста. Мы с боярином переложили парня на стол. Я напоил его настойкой опия, а сам стал мыть руки и раскладывать инструмент.
        Боярин тихо уселся в углу, с тревогой наблюдая за моими приготовлениями и засыпающим на столе сынишкой.
        — Велимир, ты бы вышел, подышал свежим воздухом. Зрелище не из приятных, вдруг плохо станет.
        — Не станет, я не в одной сечи был, уж довелось повидать-то раненых и увечных.
        — Ну сиди, коли так желаешь, только мне не до тебя будет.
        Я протер твореным вином, или, иначе говоря — самогоном, операционное поле, им же промыл инструменты и руки.
        — Ну с Богом!
        Теперь для меня перестало существовать все, кроме оперируемого больного.
        Когда я добрался до аппендикса, прошил его стенки кисетным швом и отрезал, он у меня прямо в руках стал расползаться. Как вовремя успел! Еще немного промедлили — он бы лопнул, и тогда гнойный перитонит обеспечен. А его лечить сложно и не всегда успешно, даже в условиях хорошей клиники, а уж в этих условиях — смертельного исхода не избежать.
        Я с облегчением вздохнул, отшвырнул в медный таз удаленный аппендикс, снова протер руки и инструмент вином, сделал ревизию и наложил на слепую кишку в месте удаленного аппендикса несколько стежков. Дальше уже проще — зашить мышцы и кожу.
        Я вымыл окровавленные руки водой.
        Застывший в напряженном ожидании боярин в углу оживился:
        — Неуж все?
        — Удалил все больное из живота, вот оно!  — я показал на удаленный аппендикс.
        Боярин с отвращением посмотрел в таз, потом с тревогой спросил:
        — А чего он не просыпается, он, случаем, не помер?
        — Нет, отойдет вскоре. На постельку переложим. Пожить мне у вас несколько дней придется, понаблюдать за парнишкой. Если все пойдет хорошо, через неделю встанет и ходить свободно будет.
        — Дай-то Бог!  — перекрестился боярин.
        Тут парень застонал и приоткрыл глаза.
        — О, молодец!  — подбодрил я ослабевшего паренька.
        Услышав мой вердикт, счастливый Велимир просиял, готовый делать все, что потребуется дальше, чтобы поднять сына. И с радостью сообщил добрую новость Андрею, терпеливо ждавшему на улице результата лечения. Затихший на время, томившийся в неведении двор пришел в радостное движение. Холопы сновали, передавая дальше весть об удачном лечении. Да, ради таких минут стоит не жалеть себя, мчаться сквозь препятствия, преодолевать невзгоды, зная, что только ты можешь спасти чью-то жизнь, вырвать ее из лап смерти,  — и я сделал это!
        Ну что ж, можно переносить сына на постель.
        — Боярин, давай-ка его со стола уберем. Не приведи господи, повернется да упадет.
        Мы осторожно перенесли парня в постель.
        Я перевел дух — теперь можно расслабиться, опасности больше нет. И тут вспомнил о дорожном происшествии и молодой боярыне со служанкой.
        — Боярин, а что с женщинами в возке? Мы их с твоим Андреем у татей отбили.
        — А чего им? Дал я своего холопа, уехали они уже. Понимаю сам — недостаточно вежливо встретил, не расспросил, обедом боярыню не угостил — да не до церемоний было, за сына переживал. Уж простят меня, думаю, зная причину спешки.
        — Все страшное уже позади, теперь от него самого зависит, как быстро поправится.
        — Поправится!  — уверенно пробасил боярин.  — Он у меня парень крепкий.
        Боярин подхватил меня под локоть:
        — Пусть сын поспит, намучился он. А мы пойдем отобедаем.
        Мы прошли в трапезную, где уже был накрыт стол. Взглянув на него, я пришел в восторг: ну расстарались холопы на радостях! Выпить себе я позволил лишь стаканчик вина, но зато поел досыта. Велимир на выпивке настаивать не стал, видимо понимая, что мне нужна свежая голова.
        Ночь прошла почти без сна. Парень вел себя беспокойно, но к утру уснул. Я осмотрел его. Повязка чуть подмокла от крови, но пока все шло гладко. Тьфу-тьфу! Не сглазить бы. Я тоже улегся спать на лавке — после бессонной ночи требовался отдых.
        Проснувшись к полудню, я осмотрел парня еще раз. Пульс немного частил, но ритм правильный, наполнение хорошее. Похоже — парень пошел на поправку.
        Я вышел из спальни, умылся. В коридоре меня перехватил Велимир.
        — Ну как сын?
        — Спит. Ночь провел беспокойно, но, похоже, на поправку пошел. А я, кстати, очень проголодался.
        — Пойдем покушаем?  — предложил Велимир.
        — Пойдем,  — с готовностью согласился я.
        И только мы сели за стол, как я вспомнил о злосчастном возничем.
        — А пленный где?
        — Какой пленный?
        — Да на возке мы привезли, на запятках сидел, связанный.
        — Никто мне вчера ничего не сказал, да и не до того было.
        Ни слова не говоря, отодвинув завтрак, боярин поднялся и пошел во двор. Я вышел за ним.
        — Андрей, ты где?
        Андрей вывернул из-за угла дома.
        — Здесь я, боярин.
        — Пленный где?
        — Где ж ему быть? В холодном подвале сидит. Вчера ты занят был, и я не стал беспокоить.
        — Правильно!
        Боярин повернулся ко мне.
        — Чего с ним делать думаешь?
        — В Разбойный приказ отправить. Нам ничего толком не сказал — хотел я его повесить, да веревки не нашлось.
        — Сейчас бумагу напишу. Андрей, кликни Тимофея, пусть лошадь в повозку запрягает — татя в город везти надо. Сам поедешь за стража, мою бумагу в приказ отдашь. Коли спрашивать чего будут — ответишь, ты же сам все видел. Понял?
        — Как не понять! Сделаю, как велишь!
        — Исполняй.
        Мы вернулись с боярином в дом и продолжили трапезу.
        Я пробыл у боярина несколько дней. За это время сын его оправился и окреп, стал вставать — правда, ходил скособочившись, придерживая рукой правый бок. И как-то, за заботами о сыне боярина, я и не придал значения тому, что Андрея-то в усадьбе все нет! Видно, свои личные дела-заботы во Владимире задерживают, раз не спешит возвращаться. Скоро мне пришлось убедиться, что я ошибался…
        В один из дней я подошел к Велимиру, поклонился.
        — Ну что, боярин, все наладилось. Я в город возвращаюсь, заеду через несколько дней — надо швы у сына снять.
        — Эй, люди! Коня седлайте лекарю!
        Холопы шустро вывели из конюшни моего Орлика, накинули потник, седло, подтянули подпругу.
        И тут я услышал приближающийся топот копыт. От леса к имению скакали трое всадников. Добравшись до нас, старший спросил:
        — Чье село?
        — Мое,  — с достоинством ответил боярин.
        — Назовись.
        — Ты кто такой, чтобы меня на моей земле расспрашивать?
        — Подьячий Разбойного приказа Герасим Воскобойников.
        — С этого и надо было начинать. Боярин я, Велимир Татищев. Что за нужда привела ко мне?
        — Сказывали, лекарь из Владимира у тебя.
        — Вот он.
        Я выступил вперед.
        — Ты обвиняешься в убийстве злонамеренном боярина Сорокина,  — грозно объявил подьячий.
        — Не знаю такого,  — твердо ответил я.
        — Андрей, из боярских детей, показал, что именно ты убил его из пистолета.
        — А, так то на дороге боярин был? Я его за разбойника принял. Он возничего убил да возок с боярыней угнал.
        Вмешался Татищев:
        — Я сам тому свидетель — ко мне возок с боярыней приезжал, я ездового дал взамен убитого — до места им добраться. И пленного на возке привезли, коего Андрей в Разбойный приказ по моему велению отвез. Постой, а где Андрей? Эй, кто-нибудь?! Кто Андрея видел?
        Холопы только плечами пожимали.
        — Не ищи его, боярин, у нас он.
        — Андрей-то здесь при чем?
        — Сообщник он.
        — Да вы что, белены объелись?  — возмутился Велимир.
        — Не знаем ничего. Кожин, сдай саблю и пистолет, поедешь с нами.
        Спорить я не стал — отцепил саблю, вытащил из-за пояса пистолет, протянул старшему.
        Поднялся в седло Орлика. Несколько растерявшийся и обескураженный Татищев сказал на прощание:
        — Ты держись, Юрий. Не верю, чтобы Андрей мой и ты злодейство учинили. Сам завтра же с утра в Разбойный приказ поеду — надо разбираться. Не допущу бесчинства без вины ни к тебе, ни к Андрею! Андрей из боярских детей. На него пятно ляжет — позор на весь мой род. Не дам фамилию облыжно пачкать!
        — Трогай!  — скомандовал подьячий.
        Я поехал впереди — конные стражники окружили меня со всех сторон. Так мы и ехали до города.
        Подъехали к Разбойному приказу. Меня сразу препроводили в подвал и заперли в одиночной камере.
        Я уселся на пол. Бред какой-то! Конного на дороге я действительно застрелил и не собираюсь отрицать этого — так ведь за дело. И кто знал, что он боярин? Бояре на дорогах бесчинствами не занимаются.
        В камере узилища постепенно стемнело — скудный свет сюда попадал с улицы через крохотное, забранное решеткой оконце у самого потолка. Как я понял, наступил вечер.
        Тюремщик принес ведро воды и кружку.
        — Пей, жрать нечего.
        Я выпил две кружки воды кряду.
        Громыхая здоровенными ключами на связке, тюремщик ушел, унося воду.
        Думать ни о чем не хотелось, что сделано, то сделано. А доведись повториться событиям снова — я ни на йоту не изменил бы совершенного.
        А посему я просто улегся на прелую солому и уснул.
        Утром я был разбужен самым бесцеремонным образом. Громыхнула дверь камеры, зашли двое образин — по-другому их не назовешь, подхватили меня под руки и поволокли по лестнице наверх. Я бы и сам смог идти, но мне просто не дали.
        Меня втолкнули в комнату, впечатали на табурет и встали сзади.
        Передо мной в пяти шагах стоял стол с письменными принадлежностями. За столом в кресле восседал невзрачного вида плюгавый служивый, раздувавший щеки от собственного величия и осознания важности своей персоны.
        — Кто таков?
        — Кожин Юрий, лекарь.
        Вероятно, это был подьячий. Он старательно заскрипел пером по бумаге.
        — Ты обвиняешься в злонамеренном убийстве боярина Сорокина Ильи. Что можешь сказать?
        — На дороге я убил татя, который зарубил возничего и угнал возок с боярыней, назвавшейся мне Матвеевой Варварой. Мои слова может подтвердить боярский сын Андрей — мы вместе были. А еще пленный, что вместо убитого кучера управлял возком.
        — Так, значит, не отрицаешь, что боярина жизни лишил?
        — Нет, убил татя.
        — Приведи сорокинского холопа.
        Стоявший сзади амбал вышел и скоро вернулся с пленным ездовым, которого мы хотели повесить. Едва увидев меня, мужик ткнул в меня пальцем:
        — Он, он это! Убил на дороге хозяина моего, честнейшей души человека, и меня хотел повесить.
        — Это правда?  — строго спросил подьячий боярского холопа.
        — Истинно так!  — Бывший пленный перекрестился.
        — Подтверждаешь?  — посмотрел на меня сыскной чиновник.
        — Татя за злодейство убил, а сообщника — вот его — хотел повесить, было.
        — Ага,  — удовлетворенно кивнул подьячий.  — Уведите холопа.
        Ездового вывели.
        — С какой целью убил?
        — Наказать за разбой — я ведь говорил уже.
        — Тогда зачем сам боярина обобрал?
        — Не брал я ничего!
        — А сабля в ножнах? Андрей ничего не скрывал, все как есть рассказал.
        — Я ее и вправду взял, но потому только, что у меня пистолет был разряжен, другого оружия не имелось, а возок отбивать надо было. Найдите боярыню Матвееву, коли мне не верите, поговорите с ней.
        — Не учи, я сам знаю, что мне делать. Вина твоя и твоего сообщника видна и так. После обеда на дыбу пойдешь, да пятки поджарим — все сам тогда и расскажешь, зачем боярыню искать?
        Я похолодел. Положение складывалось не в мою пользу, хотя я продолжал считать себя невиновным.
        А если эти костоломы начнут пытать — что от меня останется? На что способен еще буду? Попаду на дыбу — вывернут суставы,  — о лекарской практике придется забыть напрочь. Потом мне стало смешно. На дыбе сознаешься в том, чего никогда не совершал. А после нее казнят за вины многие. О какой работе ты еще заботишься, Юра? Отсюда живым не выйти…
        Я улыбнулся своей наивной вере в возможность справедливого исхода. Не тот век! Кровожадный Иван Грозный многим пример подал, как «суд» вершить — малюты скуратовы на Руси в большой силе!
        Видимо, мою горькую усмешку эти изверги восприняли как вызов, и это разозлило подьячего. Он дал знак амбалам, и один из них врезал мне в ухо здоровенным кулачищем. Я, как пушинка, отлетел к стене. Из глаз сыпались искры, комната качалась, в ухе звенело. Если они начнут меня бить вдвоем, то мне и до дыбы не дожить.
        Сколько раз я смотрел смерти в лицо…
        Память бросила меня в первые дни в этом времени, в лето 1571-го, когда я, голодный и оборванный, на рязанском рынке загородил собой несчастную девушку от обнаглевших опричников. Я с гордостью вспомнил, как смог, безоружный, одолеть двух наглецов, в окружении застывшей от страха толпы. Мой счет нежитям, которым я помог предстать перед Судией, был открыт… Тогда мой дух крепила немая солидарность отчаявшегося рязанского люда, поддержавшего меня — кто как мог.
        Я не боялся смерти в открытой схватке, на людях — ни тогда, ни потом, когда судьба сводила меня с лихими людьми.
        А здесь, в каменном мешке, меня ждала позорная смерть. От страха расстаться с жизнью в бесчестии все холодело внутри. Обольют лжой перед Ксандром, Велимиром… Во мне вскипала жажда сопротивления злу, я не хотел быть перемолотым в безжалостной «мясорубке» инквизиторов Разбойного приказа, которым было с кого пример брать — о кровожадности самого царя Ивана легенды ходили…
        Где мой всесильный покровитель — «око государево»  — надменный Демьян Акинфиевич? Я давно внушил ему мысль, что моя смерть не останется без последствий. Для него… Или в неведении пребывает городской правитель? Как бы не стало поздно…
        А дальше случилось совсем невероятное… Вот и не верь индусам, которые утверждают, что в критические минуты мысль может материализоваться…
        В коридоре раздался топот ног, дверь от резкого удара распахнулась. Подьячий вскочил было, открыв рот для ругани, но лицо его вдруг приняло подобострастное выражение.
        Я повернул голову и обомлел — наместник! Сам, собственной персоной!
        — Что тут происходит?  — прорычал наместник.
        Он бесцеремонно подошел к столу, оттолкнув в сторону побелевшего подьячего, который так и остался стоять с раскрытым ртом, уселся в его кресло, смахнув рукой бумаги на пол.
        — Вот, татя задержали, убил на дороге из пистоля боярина Сорокина, у него и сообщник есть.
        — Это кто тать? Вот он?  — наместник ткнул в меня пальцем.
        — Он,  — неуверенно подтвердил подьячий. В его службе появление наместника в Разбойном приказе было впервые, и в мозгу забрезжило понимание, что он сделал что-то не так.
        — Кожин, встань, расскажи — как было дело.
        Я с трудом поднялся, в голове еще шумело. Подьячий услужливо подставил табурет. Наместник кивнул. Я уселся и подробно рассказал о событиях на суздальской дороге.
        — Где боярский сын?
        Подьячий махнул рукой, и амбал притащил Андрея. Я с трудом его узнал — лицо распухло от побоев, рубаха была в крови.
        — Он правду говорит? Расскажи, что сам видел,  — повелел наместник.
        Андрей медленно, кривясь от боли в разбитых губах, коротко пересказал об обстоятельствах убийства боярина: обнаруженном трупе возницы и последующей погоне за убийцами, сопротивлении вооруженного незнакомца и моем выстреле в него, возке с боярыней Матвеевой.
        — Боярыню нашли?
        — Нет еще,  — проблеял испуганно подьячий.
        — На кол посажу!  — проревел наместник.  — Плохо работаешь! Невиновного обвиняешь!
        Подьячий втянул голову в плечи. Один из амбалов попытался вдоль стены подойти к двери, но наткнулся на воина из свиты наместника.
        — Дьяка ко мне, немедля!
        Воин кивнул и вышел.
        На подьячего было жалко смотреть. Лицо бледное, весь мокрый от пота. Амбалы тоже переминались с ноги на ногу, их глаза бегали. Похоже, они начали осознавать, что переусердствовали и над ними сгущаются тучи. Наместник — царь и бог в городе в одном лице, от имени государя может казнить и миловать его подданных и отвечать будет только перед ним одним.
        Воины втолкнули дьяка. Был он слегка пьян, слегка помят. По-моему, воины перестарались, когда тащили его сюда — вон, даже ворот у кафтана слегка надорван.
        — Так-то твои люди службу несут? Невиновного человека обвиняют в злодействе! Даже видаков не спросили!
        Дьяк, видимо, был не в курсе всех дел подьячего и потому растерянно пробормотал:
        — Я самолично разберусь, доложу.
        — Я уже сам разобрался. Кожина и сына боярского, Андрея, освободить, вещи вернуть. Холоп боярина Сорокина, непотребства на дороге чинившего, где?
        — В подвале,  — едва слышно сказал подьячий.
        — На дыбу его да поджарить — пусть все расскажет — и тогда повесить всенародно.
        — А с подьячим что?  — осторожно спросил дьяк.
        Вероятно, наместник уже отошел от гнева, потому как брезгливо посмотрел на замершего от ужаса подьячего и заговорил, как бы размышляя вслух.
        — Медведями нешто потравить?
        У подьячего глаза стали с кулак, челюсть мелко задрожала.
        — Или псами цепными?  — продолжил Демьян размышления вслух.
        Я уже понимал, что он забавляется на свой манер. Воины из его свиты ухмылялись, но подьячий их ухмылки воспринял как зловещее предвкушение кровавой оргии. Он обмочился со страху, упал на колени и пополз к наместнику:
        — Батюшка! Не казни, что хочешь за ради тебя сделаю!
        Подьячий разрыдался.
        Демьян поднялся с кресла и ткнул сапогом подьячего.
        — У тебя что, в приказе все такие служаки? Высечь его — пятьдесят плетей — и выгнать из приказа.
        Подьячий от радости кинулся целовать сапоги Демьяну.
        — Чего встали? Где сумка с инструментами, оружие и лошадь лекаря? Быстро, а то сам плетей отведаешь.
        Дьяк и амбалы кинулись к двери одновременно, столкнулись в дверном проеме, едва протиснулись и выбежали, топоча сапогами в коридоре.
        Демьян улыбнулся.
        — Боярина Татищева благодари. Он ко мне вчера заявился, шумел сильно. Мы с ним вместе не в одной сече были, как я мог его не принять? Он и рассказал о твоей беде, да поведал о возке с боярыней Матвеевой. Я ведь ни мгновения не сомневался в том, что ты невиновен. Вот с утра — сразу сюда.
        — Спасибо, Демьян Акинфиевич.
        — Долг платежом красен, Юрий.
        А дьяка все не было. Не привыкший долго ждать наместник рявкнул:
        — Эй, где вы там, чего телитесь? Или воинам плетки приготовить?
        В комнату вбежал запыхавшийся дьяк.
        — Не изволь беспокоиться, Демьян Акинфиевич. Обе лошади готовы, вещи к седлам приторочены.
        — Ну, веди.
        Все пошли в коридор, в комнате оставался только опальный подьячий. Я специально замешкался и, когда выходил, c силой сапогом врезал ему под дых:
        — Собака!
        Удар был сильным — таким можно и печень разорвать, но мне его было совсем не жаль.
        Из ворот Разбойного приказа мы выехали длинной кавалькадой и направились во двор к наместнику. Я ехал на полкорпуса позади лошади Демьяна, соблюдая местные традиции.
        Демьян полуобернулся ко мне:
        — Пистоль — не боярское оружие, из него только стрельцы палят. А попадись ты боярину Сорокину с сабелькой, зарубил бы он тебя.
        — Ой ли, Демьян Акинфиевич! Еще неизвестно — кто кого.
        Зыркнул на меня Демьян, промолчал, а когда въехали к нему во двор да слуги приняли лошадей, в дом не поспешил.
        — Ты,  — он ткнул пальцем в одного из своих воинов и показал на меня.  — Покажи, на что способен, только смотри — не до смерти.
        Делать нечего — надо принимать вызов. Снова наместнику захотелось то ли потешиться, то ли поучить меня.
        Я обнажил трофейную саблю, сделал ею несколько взмахов, привыкая к балансу и хвату чужого оружия. А неплохая сабелька была у боярина!
        Демьян махнул рукой, дав сигнал к началу поединка.
        Воин кинулся на меня, сабли столкнулись, издав звон. Мы закружились вокруг друг друга. Возле нас образовался круг.
        Впереди стояли Демьян, Андрей, толпились воины из свиты, подошли поглазеть слуги из дома — всем было интересно наблюдать за схваткой опытного воина и лекаря с разукрашенным синяками лицом.
        Воин опять напал, я снова отбил его удар.
        Противник мой внезапно перебросил саблю в левую руку и прыгнул на меня. Меня спасла только моя реакция — я вовремя успел отклониться в сторону, и сабля только рассекла рукав кафтана.
        Толпа зрителей взревела от восторга. Да, не простого воина выставил Демьян. Потешиться надо мной хотел, видимо. Ну, будет вам потеха!
        Я выдернул из ножен нож и с силой запустил его ручкой вперед, в лоб противнику. Угодил точно, он еще после прыжка не успел твердо встать на ноги.
        Я упал на землю перед ним и провел саблей по штанине с внутренней стороны бедра, вспоров ее, даже кожу слегка оцарапал. Остановив саблю у чресел, спросил:
        — Продолжать?
        Воин оторопело смотрел вниз, на саблю между своих ног и боялся шевельнуться.
        Остановив поединок, Демьян захохотал:
        — Уел! Молодца! Не был бы лекарем, в свою сотню бы взял! Пошли в трапезную!
        Демьян и я направились к дому. На ступенях он обернулся, сказал Андрею:
        — А ты чего стоишь? Особого приглашения ждешь?
        Андрей пошел за нами, а воины стали заводить коней в конюшню, по дороге оживленно обсуждая острые моменты поединка и похлопывая по спине незадачливого ратника.
        В сенях меня с Андреем ждал большой медный таз с водой, подготовленный заботливыми дворовыми слугами, стояли девки с кусками белой ткани. С трудом мы омыли побитые лица, смывая запекшуюся кровь и грязь. Андрей морщился, но терпел, когда вода попадала на раны,  — надолго запомнится негостеприимный прием в приказе и смрад узилища. Я сжимал зубы, отгоняя неприятные воспоминания.
        В трапезной уже сидел пьяненький Велимир Татищев. Завидев нас, он встал, покачнулся, бросился всех обнимать.
        — Как я рад всех вас видеть!
        Велимир подошел к Андрею, осмотрел его разбитое лицо, покачал головой, перекрестил, прижал к груди.
        Затем облобызал Демьяна:
        — Не знаю даже, как и благодарить, благодетель.
        — Будет, полно! Невиновных людей освободил, виновных наказал! На то государем и поставлен.
        Вслед за наместником мы чинно расселись за длинным столом. А стол был славен!
        Холодных закусок вроде холодца, да вяленой и копченой рыбы, кровяной колбасы, да жаренных на вертеле кур, да расстегаев с пряженцами, да кваса, пива и вина на столе стояло предостаточно. Но слуги уже несли горячее — щи, уху, молочного поросенка, фаршированного кашей да яблоками.
        Кушать хотели все, особенно мы с Андреем. Вот уж кому было хуже всех. Зубы качались, губы разбиты. Он мог только пить да щи хлебать. Попробовал мясца откушать, так от боли скривился.
        Ели и пили долго, до вечера.
        Выпивший Демьян кричал:
        — Вот они у меня где!  — И показывал сжатый кулак.
        Мы поднимали тосты за наместника, за Велимира, Татищев в ответ — за меня да за Андрея, что не посрамил род боярский.
        «Устали» сильно — так и позасыпали за столом.
        К своему удивлению, проснулся раздетым и разутым в постели в гостевой комнате. Не иначе — слуги постарались. Голова просто раскалывалась. Утешало одно — голова болела от выпитого накануне, а не от побоев. И лучше лежать в постели, а не висеть на дыбе. Пригодился наместник, ох как пригодился!
        Татищев успел добраться до Демьяна, ну а тот со своим крутым нравом попросту вытащил меня из узилища.
        Я встал, поплелся в отхожее место, умылся и прошел в трапезную. Здесь уже сидели Велимир и Андрей. По их виду я сразу понял, что я еще не в худшем положении. И впрямь — когда мы с Андреем приехали, Велимир уже был поддатый, а потом пили все вместе.
        Слуги внесли капустный рассол и пиво. Все жадно припали к сосудам — во рту ведь все пересохло. Не умеем мы пить на Руси — пьем не в меру, а пока не кончится горючее в емкостях. А наутро начинаем себя корить — зачем пил последнюю стопку? Явно ведь лишней была.
        Мы хорошо поели, немного выпили на дорожку, и нас слегка развезло.
        — Ну, пора и честь знать!  — Татищев поклонился наместнику, тот поднялся, а за ним и мы.
        Мы оделись, вышли во двор. Слуги вывели наших оседланных лошадей. Выйдя за ворота, мы уселись в седла.
        Андрей повернулся ко мне:
        — Что, так и уедем?
        — Что предлагаешь?
        — Поехали в Разбойный приказ, морды амбалам намнем.
        Если бы я был трезв, наверняка отказался бы. А тут кровь взыграла.
        — А поедем!
        Татищев попытался нас урезонить.
        — Оставьте, пустое. Вас двое, снова ведь побьют.
        Андрей уперся:
        — Нет, поедем!
        — Ну и черт с вами. Сабли да ножи оставьте мне, не то смертоубийство случится. Я на улице подожду да коней подержу. Хоть и не боярское это дело.
        Мы добрались до Разбойного приказа. Дома за два остановились, сняли с себя оружие, поводья от лошадей передали Велимиру.
        Андрей зашагал к приказу.
        — Стой! Ты чего, голыми руками драться будешь?
        Андрей встал и задумался:
        — И то правда. У них кулаки, как кувалды, никакого оружия не надо. Бока до сих пор болят. Но и спускать обиду этим гадам не хочу. Может, доску из забора выломать?
        — Не, доской драться неудобно. Оглоблю бы найти.
        Не говоря ни слова, Андрей перемахнул через соседний забор и вскоре вышел через калитку, неся в руках оглоблю. Положив ее поперек канавы, что тянулась вдоль дороги, прыгнул на нее ногами. Оглобля хрустнула и переломилась пополам.
        — Самое то! Держи!
        Андрей протянул мне половину оглобли, вторую взял себе, несколько раз взмахнул ею, примериваясь, и мы двинулись к приказу.
        Сзади с тревогой и любопытством, качая головой, за нами наблюдал Велимир.

        Глава III

        Мы с Андреем ринулись к дверям Разбойного приказа. Ударом ноги он распахнул входную дверь узилища мрачного учреждения. Стоявший за дверьми служивый с бердышом попытался выставить его вперед, но места было мало, и Андрей с ходу огрел его оглоблей по голове. Стражник упал, а мы помчались дальше.
        Вот и дверь в комнату, где были амбалы. Мы распахнули ее — пусто. Зато из двери напротив вышел тощий служивый в кафтане.
        — Вы что тута? К кому?
        Я без слов, как копьем, ткнул его в солнечное сплетение сломанной оглоблей. Служивый согнулся, стал хватать ртом воздух. Андрей ударил его поперек спины.
        Мы распахнули еще одну дверь — пусто. Да где же они?
        Лестница, ведущая в подвал, тяжело заскрипела, и показались амбалы — сразу оба. Они что, как два сапога пара, неразлучны?
        Мы кинулись к ним.
        У них положение для драки было невыгодным — узкая лестница, да и мы стоим сверху. Этим преимуществом мы и воспользовались — стали бить их по головам половинками оглобли.
        Еще недавно против беззащитных жертв, да с численным преимуществом, они были куда как смелы. А сейчас только успевали принимать удары и вопили как резаные. На их крики и другие служивые могли сбежаться.
        После удачного удара по плечевому суставу рука «моего» амбала повисла, как плеть, но я продолжал охаживать его оглоблей по спине и по бокам.
        Андрей свалил своего быстрее и сейчас прыгал на нем, стараясь ногами попасть по болезненным местам.
        — Андрей! Ты его убьешь! Перестань! Нам только убийства и не хватало. Поучили маленько — и будет.
        Но Андрей вошел в раж, и мне пришлось схватить его за руку и тащить к выходу.
        Выбежав из приказа, мы забросили оглобли подальше — и побежали к ожидавшему нас с лошадьми Велимиру.
        Велимир осведомился:
        — Ну как?
        — Амбалов побили, и другим немного досталось.
        — Не до смерти хоть?
        — Не, не взяли греха на душу.
        — То и хорошо. Едем.
        Велимир с Андреем поскакали к городским воротам, а я — к себе домой. По пути размышлял — хорошо, что до убийства дело не дошло. Если служивые и напишут челобитную, так она к Демьяну попадет, а он ей хода не даст. Самому же государю они жаловаться не посмеют — уровень не тот.
        Как показала жизнь, и в самом деле после нашей выходки никаких действий или репрессий не последовало, хотя амбалы нас и узнали.
        Через несколько дней я посетил Велимира — надо же было снять швы его сыну. Завидев меня, Велимир обрадовался:
        — Ну, как ты? Не искали тебя с Андреем?
        — Нет, обошлось.
        Когда я снял швы и уже откланивался, Велимир спросил об оплате.
        — Что ты, боярин? Ты же нас с Андреем спас. Кабы ты не успел к наместнику приехать, эти упыри калеками бы уже нас сделали. Долг платежом красен. Считай — в расчете. Надо чего от меня будет — Андрей дорогу знает.
        В трудах и заботах пролетел месяц.
        И вновь в мои ворота стучит гонец от наместника. Однако на этот раз не торопит, улыбается.
        — Ты чего рот растянул до ушей?
        — Наместник обручение дочери намечает. Мыслю — вызывает, чтобы в гости пригласить. Только, чур, я не говорил.
        — А я не слышал!
        Я взнуздал коня, и мы не спеша поехали к дому наместника. Ехал я не с пустыми руками. За прошедшее время вытащил еще кое-что из памяти о времени царствования Иоанна Васильевича. И не ошибся.
        Приняв в гостиной, наместник ласково усадил меня за стол, и мы выпили по кубку хорошего вина.
        — Волен пригласить тебя, лекарь, на обручение своей дочери, которое будет через две седмицы. Принимаешь приглашение?
        Попробуй не прими, да и почему не повеселиться?
        — Конечно — с превеликим удовольствием и благодарностью. И за кого же дочь отдаешь?
        — За сына благородного князя Пожарского именем Михаил.
        — Достойная фамилия.  — Я стал припоминать историю — не его ли сын Дмитрий прославит себя в Смутное время, дав отпор в Москве полякам? Очень даже интересно становится!
        — А то!  — прервал мои воспоминания польщенный наместник.
        Мы выпили еще по кубку вина.
        Наместник оглядел гостиную — никого. Понизив голос, он сказал:
        — А были ли тебе еще какие видения?
        — Были, не буду скрывать, боярин.
        — Поделись,  — приготовился слушать наместник.
        Я подошел к креслу наместника и наклонился к его уху, заросшему волосами.
        — Перед смертью государь сына своего старшего, царевича Иоанна, в ярости посохом убьет.
        — Да что ты?! Страсти-то какие, Господи! Говори, говори!  — привстал со своего места наместник.
        — Престол передаст младшему сыну, Феодору, немощному телом и душой. И назначит опекунский совет в помощь сыну для правления страной. Угадай, кто тогда в силу войдет в опекунах?
        — Неуж Борис?
        — Он и есть!
        Наместник ударил ладонями по подлокотникам кресла.
        — Не зря, значит, я с ним знакомился и дары преподносил.
        — Погоди радоваться, не завтра же это произойдет.
        — Понимаю. А еще, еще что видишь?
        — Годунов друга своего, Бельского, воеводой в Нижний Новгород сошлет.
        — Постой! Как в Нижний? Там же сейчас воеводой знакомец мой старый?
        Я пожал плечами.
        — Впрочем — черт с ним, со знакомцем. Обо мне давай.
        — Ты же, боярин, наверх пойдешь — Борису свои люди везде нужны будут, вот он о тебе и вспомнит.
        — Не врешь ли?  — усомнился наместник.
        Я снисходительно улыбнулся. Наместник спохватился:
        — Да что же это я? Все твои предсказания сбывались. А еще?
        — Так далеко заглянуть не могу.
        — Жаль!
        — Так не в последний же раз видимся.
        — И то правда. Давай еще по чарочке?  — предложил довольный наместник.
        Мы выпили, и я откланялся.
        Я возвращался домой и раздумывал — что бы такое преподнести к обручению молодым в подарок? Невеста и жених — из старинных и богатых дворянских родов, и дорогим подарком их не удивишь. Значит, надо приобрести подарок необычный, чтобы всем запомнился. Надо ехать в Москву, потому что во Владимире товар на торгу я знал — ничего выдающегося, да и гости, скорее всего, на местном торгу подарки покупать будут. Не исключено, что они будут и одинаковые. Решено — завтра же и поеду, до обручения не так далеко.
        Восход солнца застал меня уже в пути. Хоть и близок Владимир от столицы, однако — туда четыре дня, назад столько же, да и в самой Первопрестольной желанный подарок не скоро сыщешь.
        В Москве я сразу же направился в Немецкую слободу — у изгиба Яузы-реки. Там компактно проживали иностранцы — немецкие наемники, голландские купцы, ремесленники и дипломаты всех стран. Зайдя в пивную, я заказал хозяину пива, сел за стол и попытался завязать беседу. По случаю малочисленности посетителей хозяин разговорился. Оказалось, недавно прибыли купцы из Неаполя, привезли груз стекла необычного.
        Я встрепенулся:
        — А где их найти?
        — Третий дом от меня одесную.
        Ага, направо, значит.
        Дом я нашел быстро. На стук вышел веселый молодой купец. Кое-как я объяснил, что мне нужен интересный подарок.
        — О, гешенк!  — почему-то на немецком ответил купец.
        Он вынес предмет, тщательно замотанный в тряпье, и уложил его в ивовую корзину.
        — Шутиха!  — Купец показал большой палец.
        Вспомнив времена Петра Великого, я уж подумал, что купец предлагает мне петарду, но ошибся.
        Купец размотал тряпки и поставил предмет на стол.
        Передо мной стоял необычного вида кувшин красного стекла. Хоть стеклянные изделия и были на Руси диковинкой, но не дарить же на обручение стеклянный кувшин. Видя мое разочарованное лицо, купец сказал:
        — Немного терпения, либэр фройнт!
        Он зашел в дом, вынес кувшин с водой, налил ее в свой товар.
        — Отпей.
        После пива пить не хотелось, но чтобы не обижать хозяина, я взял кувшин в руки, поднес горлышком, которое располагалось вверху стеклянной ручки, к губам и сделал пару глотков. Отнял кувшин ото рта, но из него продолжала течь струя воды, хотя кувшин уже находился в вертикальном положении. Я облился водой. Хорошо еще, что хозяин не налил в кувшин вина, а то бы я выпачкал одежду.
        — Ну, понял теперь, почему шутихой кувшин называют?
        — Понял. Объясни, как сделать, чтобы не облиться?
        — Очень просто. Когда заканчиваешь пить, дунь в горлышко, и не обольешься.
        — Занятно. Беру. Сколько?
        Мы порядились с хозяином о цене, и мне удалось сбить первоначальную стоимость чуть ли не вдвое.
        Я отдал деньги, купец замотал кувшин в тряпье, уложил в корзину и вручил мне покупку.
        В тот же день я отправился в обратный путь.
        А во Владимире только и разговоров было что о предстоящем обручении дочери наместника.
        Через три дня наступило время празднества.
        Заявился я в дом наместника рано, а там уже гостей со стороны невесты — полно.
        Я попросил знакомого слугу, которого когда-то спас от неминуемой казни, припрятать корзину с моим подарком подальше, чтобы никто случайно не разбил.
        — Не беспокойся, лекарь, получишь в лучшем виде.
        В доме царила суматоха. Бегали слуги, пару раз прошел, торопясь, сам наместник.
        Около полудня подъехал конный поезд с женихом и самим князем Пожарским. Знатных бояр наместник встречал на самом верху крыльца.
        После приветствий и пожеланий богатства и добра хозяевам бояре вошли в дом. Я с гостями терпеливо ждал во дворе.
        И вот показались молодые. Юный княжич бережно вел под руку Ксению. Я загляделся: она была чудо как хороша — стройная, грациозная, в богатом белом наряде, на лбу горела золотом диадема, височные подвески переливались изумрудными огоньками.
        Жених и невеста спустились с крыльца, поклонились родителям и дому. Вся процессия неспешно пошла по улице к собору. Встречные горожане останавливались, склоняясь в приветственном поклоне.
        И вот молодые подошли к ступеням величественного Успенского собора. Низко поклонились образу над входом, трижды перекрестились и вошли в притвор.
        Через широко раскрытые врата я наблюдал, как из алтаря вышел священник — архиерей в нарядном одеянии, подошел к молодым, трижды благословил их, вручил зажженные свечи и ввел в храм.
        Мы последовали за ними. Началась литургия.
        Обряд обручения длился долго. Было душно, и все притомились. А я вспомнил Дарью и сына, которых оставил во Пскове. Как он там, мой сынок, без меня? Душила горечь нахлынувших воспоминаний, горло сжало, я расстегнул ворот. Иногда они мне снились, и было обидно, что меня несправедливо выставили за дверь, как ненужную вещь. Несколько раз я даже порывался поехать во Псков — встретиться, может — отошла уже да простила? Однако гордость не давала мне исполнить задуманное.
        Мои горестные воспоминания прервал хор певчих — их голоса доносились откуда-то с верхнего яруса, над головами. Я поднял голову и стал рассматривать фрески на стенах. Из рассказов я уже знал, что выполнены они давно — самим Андреем Рублевым.
        Из-под купола лился поток света, соединяясь с мягким светом лампад и сотен свечей, и вся эта световая феерия отражалась на фресках, создавая необыкновенный волнующий эффект. Запах ладана давал состояние тепла и покоя.
        Богослужение подходило к концу. Архиерей взял кольца с престола за Царскими вратами, осенил молодого княжича крестным знамением и надел кольцо на палец правой руки. Наступил черед невесты. Зардевшаяся Ксения потупила глаза и покорно внимала словам священника, сопровождаемым крестным знамением. И вот на ее пальчике засверкало кольцо!
        Я с интересом наблюдал за таинством обручения, не скрывая восхищения красотой и торжественностью обряда. Мне оставалось только сожалеть, что во Пскове он был нам недоступен — ни мне, ни Дарье, брошенной мужем.
        Жених и невеста трижды обменялись кольцами, и вот произнесена молитва о Божием благословении — молодые обручены!
        Под звон колокола мы вышли из храма.
        После обряда обручения все нестройной толпой прошли в дом наместника. Во дворе уже были расставлены столы и лавки, слуги заканчивали разносить последние блюда.
        Да! Наместник постарался отличиться. Из выпивки было все — пиво и квас в бочонках, рейнское и мальвазия в кувшинах, гордо возвышались печеные лебеди, в углу на вертеле крутилась свиная туша, на длинных блюдах лежали вареные и копченые осетры, торчали ложки из серебряных ведерок с черной икрой, а уж про овощи и печеное в виде пирогов я умолчу — горы снеди!
        Подуставшие и проголодавшиеся гости живо заняли места за столами.
        Встал Демьян Акинфиевич. Все стихли, приготовившись слушать наместника. Поглядев теплым взглядом на молодых, он по-молодецки расправил плечи, обвел покровительственным взглядом гостей и повернулся к сидевшему рядом князю Пожарскому.
        — Дорогому гостю в моем доме — первое слово!
        А я во все глаза глядел на сына его, Михаила. Пройдет несколько лет, и он станет отцом того самого Дмитрия Пожарского, который с Мининым спасет в будущем, в Смутное время, Русь от поляков.
        После поздравления князя все выпили. Встал поздравить молодых с обручением городской наместник, а уж затем поздравляли и кричали и желали «Многие лета» жениху и невесте гости, поднося подарки.
        Торжество набирало обороты. Звучали здравицы и поздравления, сновали слуги, извлекая из закромов наместника все новые и новые яства и напитки и унося пустую посуду. Рядом с женихом и невестой росла гора подарков.
        Дошла очередь и до меня.
        Я предварительно налил в шутиху вина. Подошел к Михаилу и Ксении, от чистого сердца поздравил молодых, отпил из шутихи вина, дунул в горлышко и как ни в чем не бывало протянул сосуд отцу жениха. Невеста и жених, по обычаю, при обручении пить спиртное не могли.
        Пригубил князь вина, оторвал губы, а вино льется и льется — на камзол, на стол. А гости смотрят во все глаза, не понимая причины чуда такого, все притихли. Диво-то какое! Вино само из кувшина бьет, ровно родничок. Князь покраснел от досады. Опасаясь, что он разобьет подарок, я почти выхватил сосуд у него из рук и дунул в горлышко. Вино течь прекратило.
        Я обратился к молодым:
        — Пусть и у вас вот так же бьет неиссякаемым источником здоровье и в вашем доме ломятся от богатства закрома.
        Вокруг весело засмеялись. Подвыпивший уже Демьян протянул руку:
        — Дай-ка попробую.
        Я протянул ему шутиху. Демьян припал к горлышку, и гости затихли, ожидая, что будет. Как ни старался Демьян, но вином он все же облился. К чести его, наместник засмеялся первым, а за ним — и все гости.
        — Занятную штуку подарил! Где взял?
        — В Неаполе,  — не моргнув глазом, схитрил я.
        Гости изумились.
        Торжество шло своим чередом. Пели и плясали гости, оглушительно били в бубны и дули в жалейки приглашенные скоморохи. Вино ли ударило мне в голову, а может — удаль молодецкая, только вышел я в средину двора да запел песни. Естественно, подходящие к случаю, из репертуара Зыкиной «Течет река Волга» и другие. Не слышавшие их ранее гости были в полном восторге.
        Пел и гулял народ допоздна.
        У ворот толкались любопытствующие горожане. Наместник вышел и к ним, а слуги выкатили щедрый дар — бочку вина да две бочки пива — и угощали всех желающих.
        Подступила ночь, но гости не расходились, по теплому времени спали тут же — кто в доме, кто во дворе — слуги постелили набитые соломой матрасы или даже чистые половички.
        С утра третьего дня шедший навстречу мне в доме наместник остановил меня и спросил:
        — Ну, как тебе жених?
        — Видный жених — всем на зависть. А мужем твоей дочери станет — внуком тебя порадует.
        — Что необычного-то? Дети — всегда на радость, внуки — так вдвойне…
        — Хотел тебе боярин о последнем видении сказать. У княжича через четыре года сын родится, Дмитрием нарекут. И он в свое время весьма известен станет. Великое будущее у внука твоего. Полководец будет знаменитый и спаситель Руси.
        — От кого?  — насторожился наместник.
        — От ляхов.
        — Иди ты?!  — удивился наместник. Потом подбоченился, подкрутил усы — вроде как знай наших!  — А с дочкой что?
        — Все будет прекрасно, замужество удачное — вижу. Будут у семьи тяжкие испытания, но все кончится благополучно.
        — Это я и хотел услышать. Слава Богу, отлегло от сердца. Сам понимаешь — отец я, дочь люблю и счастья ей хочу. Пойдем, лекарь, выпьем за хорошие предсказания твои.
        Мы сначала выпили вдвоем, потом вышли во двор, где помятые гости уже уселись за стол. Часть гостей уехала с утра, и народу стало меньше. После «поправки здоровья» народ пустился в пляс, запел песни, завел хороводы.
        Драк не было, что порой случались на пирах. Частично из-за высокого ранга гостей, а в основном — из-за суровых ратников, быстро разнимавших забияк и разводивших их в разные стороны, не допуская стычек. Особо буйных обливали холодной водой.
        Грешен, ушел я вечером совсем разбитым, но с чувством выполненного долга и с большим облегчением. Тяжкое испытание — три дня кряду пить и есть, практически не отходя от стола.
        Я сделал в работе перерыв на пару дней, сказавшись нездоровым, чтобы отойти от трехдневного пьянства и обжорства. Вот уж поистине — веселье на Руси есть питие.
        Только пришел в себя и втянулся в работу, как в дом, снятый мной для приема больных, заявился собственной персоной наместник. Охрана его вольготно расположилась во дворе. «Опять что-то случилось?»  — промелькнула в голове тревожная мысль.
        Поздоровавшись и перекрестившись на икону в красном углу, Демьян непринужденно расселся на стуле.
        — Живой, лекарь? А я вот чуть не неделю болел после торжества. Зато пир удался! Хорошо отгуляли, в городе о том только и разговоров.
        — Да уж, на торгу только и говорят, что об обручении Ксении с молодым князем,  — подтвердил я.
        Демьян довольно улыбнулся.
        — Я чего к тебе заехал-то…
        Я насторожился.
        — Помнишь, ты предсказания свои поведал?
        — Помню, боярин.
        — И что ты дьяком какого-нибудь приказа хотел стать?
        — Кто же не хочет подняться?
        — О! Считай, что тебе повезло!
        — Пока не чувствую.
        — Боярыня Собакина на пиршестве у меня глаз на тебя положила. С супружницей моей поделилась, говорит — мужчина видный собой, веселый — песни-то как певал да плясал — и одинокий.
        — А боярыня?
        — Так она уж давно вдовица. Муж ее, Тимофей, уж лет десять как погиб. Мы тогда с ним в одном походе были, супротив татар. Вот в бою он голову и сложил.
        — Не пойму только, в чем счастье.
        — Экий ты тугодум, просто удивительно, как иногда быстр умом бываешь. Ну что тут непонятного? Ты на ней женишься — на боярыне Собакиной — и сам становишься боярином по праву владения. Угодья у нее обширные, богатые.
        Я опешил.
        — А какая она хоть собой?
        — Обыкновенная. Да что тебе с ней — детей заводить? Ты звание боярское получаешь, тогда и я тебя продвинуть смогу. Дело верное! И двигаться вверх мы должны вместе, помогая друг другу. Но!
        Демьян поднял толстый волосатый палец вверх.
        — Двигаться медленно и осторожно, все делать обдуманно, загодя мозгуя.
        — Демьян Акинфиевич! За заботу спасибо, но, честно говоря, жениться мне не хочется.
        — Понимаю, дело молодое, за девками еще поволочиться охота. Так одно другому не помеха,  — подмигнул Демьян.
        — Да я ведь ее даже не видел!
        — Эка беда! Съезди да посмотри.
        — Куда?
        — На кудыкину гору,  — разозлился наместник.  — В своем имении она живет, в трех верстах от города, село такое есть — Собакино! Неуж не слыхал?
        — Слыхал,  — промямлил я, соврав, чтобы еще больше не разозлить боярина.
        — Ну, я тебе сказал, ты думай! А я пошел — некогда мне.
        Демьян простился и вышел.
        Ну ни фига себе попал. Только с Дарьей расстался, не отошел еще, а меня хотят женить, причем не особо интересуясь — нравится ли мне женщина и хочу ли я стать боярином. Ну, в том, что стать хочу, Демьян и не сомневался. Сам алчный до власти, он не допускал и мысли о том, что я могу не хотеть властвовать. Потому и тянул за собой, желая иметь поближе надежного служивого, а в будущем — приказного или думного дьяка. И не о моем благополучии он печется, а о верных людях на нужных местах.
        Действительно, не он тугодум, а я. Может, с Ксандром посоветоваться насчет боярыни? Кстати, давно не видел друга, все дела…
        Нет, жениться я решительно не хочу, и черт с ним, с боярским званием. Тем более — ехать за Демьяном в Москву впоследствии я не собирался. Не исключено, что Годунов и в самом деле потянет за собой наверх, к престолу, преданных ему лично и хорошо знакомых людей, но я участвовать в этом не собирался.
        Я принял решение, и на душе стало легче.
        А буквально через пару дней ко мне на прием заявилась Варвара Матвеева. Та самая, которую мы с боярским сыном Андреем отбивали от злодеев, а из-за убийства тогда боярина Сорокина я чуть не пострадал в Разбойном приказе.
        Я узнал гостью, хотя и видел недолго и при обстоятельствах не самых лучших для знакомства.
        Боярыня поздоровалась, а я вскочил из-за стола и усадил ее на стул.
        — Чем могу быть полезен?
        — Да не больна я вовсе! Заехала вот поблагодарить за помощь твою на дороге. Все ждала-ждала, когда ты мой дом посетишь! Хотя бы из вежливости, спаситель беспамятный,  — ан нет,  — пыталась сердиться боярыня.
        Да что такое на меня в последнее время за напасть? То Демьян познакомить хочет с какой-то неведомой мне Собакиной, то вот Матвеева сама заявилась.
        — Прости, боярыня. Времени не было. После твоего освобождения меня в Разбойный приказ упекли за то, что я застрелил того разбойника, который тебя пленил, а кучера убил.
        — Какой ужас! Я что-то слышала об этом.
        — Еле тогда освободился. А потом больные были — видела, сколько страждущих на улице ждет? Затем на обручении наместниковой дочки гулял. Прошу простить меня великодушно!  — неумело оправдывался я.
        — Прощаю. Но жду в гости.
        — Всенепременно.
        Я проводил взглядом уходящую боярыню. А фигурка-то хороша, все при ней. Может, и в самом деле съездить, познакомиться поближе? Это ведь ни к чему меня не обяжет.
        Вот дурак-то. Она же только что здесь была, чего же не спросил, где ее имение? Я-то представился, когда возок отбил,  — и то, что Кожин Юрий, и то, что лекарь,  — все назвал. А в городе меня каждая собака теперь знает, всяк покажет дорогу к лечебнице, вот Варвара легко и нашла. Смелая! А ведь небось Татищев знает, где она живет,  — его холоп боярыню со служанкой отвозил. Решено, завтра с утра еду к Велимиру, проведаю его сына, да с боярином по чарке вина выпьем — приглашал ведь. А между делом выведаю, где Матвеевы живут.
        Так я и сделал.
        Встретил меня Татищев как брата и друга. Обрадовался, обнял горячо. Кликнул прислугу, накрыли стол.
        Я не очень сопротивлялся. Хотелось есть, и к тому же, по обычаям, сотрапезник не мог стать врагом.
        Боярин позвал Андрея, и мы втроем посидели часика три за столом, вспоминая наш арест и достойный отпор наглецам из Разбойного приказа.
        — Юрий, может, на охоту съездим? Зайцев на угодьях развелось — полно.
        — В другой раз, обещаю. Ноне я хотел бы боярыню Матвееву посетить с визитом вежливости.
        — Ой, а не влюбился ли, часом?
        — Ей-богу, нет. Только дороги не знаю, да кто-то из твоих холопов туда ее на возке доставлял.
        — Так недалеко от меня они живут, верст пять будет.
        — Они — это кто?
        — Да Варвара же и отец ее — Аристархом звать. Стар он уже — Варя-то поздно родилась, долго без детей они с женой жили. Любит ее отец, так что не балуй,  — предупредил Велимир.
        Проводить меня вызвался Андрей. Ехали не торопясь, рассказывая друг другу веселые истории. На пригорке остановились.
        — Вон их усадьба. Дальше уж ты сам.
        Мы тепло попрощались, и я поехал на Орлике к усадьбе Матвеевых. Вокруг поля ухоженные, да и сама усадьба изрядно впечатляла размерами. Двор огорожен жердинами, подметен. Чувствовалась крепкая хозяйственная рука.
        Едва я подъехал к воротам из жердей, которые мой Орлик легко мог перемахнуть, играючись, как из дома выбежала уже знакомая мне служанка. Ну та, что огрела меня в возке чем-то тяжелым по голове. Узнав меня, она заулыбалась и открыла ворота.
        Я спешился, ввел коня в поводу. А из-за угла дома уже спешил холоп — принять коня.
        — Доложи боярыне — лекарь Юрий Кожин.
        Служанка исчезла в доме, а холоп увел коня в конюшню.
        Я подошел к крыльцу, остановился. Хозяева меня не заставили ждать. На крыльцо вышел сухопарый старик, а за ним — Варвара с ковшом сбитня в руках. Выпив, я перевернул ковш, показывая, что он пуст, и поздоровался с поклоном.
        Мы прошли в дом, в горницу, я перекрестился на образа, и все уселись на лавки.
        Разговор начал старый боярин.
        — Должен выразить тебе свою признательность, Юрий, за освобождение дочери. Рассказывала она мне о досадном приключении. Боярин убиенный уже давно на Вареньку заглядывался, да я от ворот поворот давал. Бражник и гуляка — вот и жизнь кончил бесславно. Похитить дочь возжелал, прямо как татарин какой. Слышал я о таком обычае — похищать невесту из родительского дома, вроде где-то на юге, в горах такая дикость есть. Богомерзко! У родителей сперва согласия испросить надо. Спасибо отцовское прими за Варю.
        — И ты меня прости, боярин. Надо было бы до дома отчего ее проводить тогда, да сын боярина Татищева, соседа твоего, сильно занедужил, пришлось им заниматься.
        — Да слышал я уже о том от самого Велимира. Ну что же мы, ровно не русские, за пустым столом сидим? Варенька, распорядись.
        — Уже, батюшка. Как соберут, Лукерья известит.
        — Вот и славно. Чем на жизнь зарабатываешь, Юрий?
        — Людей лечу.
        — Ага, понятно. А вот поведай мне, старику, как ты жив остался? Ведь боярин убиенный — тьфу, имени его произносить не хочу, отменно саблей владел. Как же ты его сразил?
        — Из пистолета.
        Я вытащил из-за пояса пистолет, продемонстрировал его и вернул на место.
        — Экие новомодные штуки! Гром, серой воняет — как в аду!
        — Зато уравновешивает шансы противников, думаю — за ними будущее.
        — Упаси Господи!  — запротестовал Аристарх.
        Вошла служанка Лукерья и певучим голосом объявила, что обед готов.
        Мы прошли в трапезную. Стол не ломился от яств, но сытно и вкусно покушать и выпить можно было вполне.
        Не спеша мы кушали и продолжали разговор. Впрочем, говорил в основном только старик. Видимо, истосковался по интересному собеседнику, знать — не часто его посещали гости из города.
        — Батюшка! Что ты все об урожае да о погоде. Пусть Юрий расскажет, что на обручении видел.
        — Это у наместника?  — посмотрел на дочь Аристарх.
        — А то где же, на торгу только об этом и разговоров.
        Как мог подробнее я рассказал о том, что видел — кто жених, кто во что был одет да кто какие подарки преподнес.
        У Вари глаза заблестели — вероятно, эта тема была ей интересна, не все же о надоевших видах на урожай. Да и с кем ей здесь общаться?
        Мы поели, я поблагодарил гостеприимных хозяев и откланялся. Нельзя затягивать первый визит, сочтут невежливым или еще того хуже — назойливым.
        На прощание, когда я уже садился в седло подведенного коня, Варя и Аристарх просили заезжать в гости запросто, без церемоний.
        Я умчался в город и едва успел проскочить перед закрытием городских ворот.
        Занятная семья. Старик, конечно, со своими понятиями, но человек чести. А Варвара — женщина или девица — кто его знает, по всему видно — начитанная, и характер у нее есть. Не каждая поедет разыскивать в городе малознакомого ей лекаря. Пусть даже и не специально, в этом я не сомневался. Была, скорее всего, по делам да и решила отыскать.
        Дома я с головой окунулся в работу. После свадьбы некоторые из именитых гостей, видя, что наместник живо общается со мной, тоже решили не гнушаться отношений с простым лекарем, невзирая на чины и звания.
        К моему удивлению, среди моих пациентов появился и татарин Ахмед. Самый настоящий — в тюбетейке, халате, шароварах. Вот только оружия у него не было. По-русски он говорил сносно, но, как и все татары, для которых русский язык не родной, не выговаривал шипящие звуки.
        Оказалось, был он купцом, имел свое судно, а ко мне пришел из-за мучающей его грыжи. После осмотра я удивился:
        — Да как же ты ходишь? У тебя ведь грыжа размером с голову.
        — Ай, мучаюсь, не живу, однако четырех жен и многих детей кормить надо.
        — Операцию делать надо, удалять грыжу.
        — Больно, однако! И боюсь я.
        — Не зарежу, не переживай.
        В остальном здоровье его не вызывало опасений, и мы договорились, что пока племянник его, Есукей, с судном пойдет в Москву торговать, он прооперируется.
        С утречка я уложил его на стол, напоил опием, вскрыл грыжевой мешок, ушил мышцы грыжевого кольца, затем кожу. Сюда бы сетку лавсановую — для верности, да где же ее взять.
        Неделю татарин был под моим наблюдением. Когда я снял швы, то порекомендовал ему не таскать тяжести.
        Татарин походил по комнате — было немного больновато, но ничего не мешало.
        — Ай, какой замечательный лекарь! Всем в Казани расскажу.
        — А ты собирай больных и привози сюда, будешь деньги за перевоз с них брать. Тебе выгодно — не только товар везти, но и назад их забрать после того, как расторгуешься и новый товар купишь. Судно деньги приносить должно.
        — Ай, как верно говоришь! Просто замечательно придумал!
        Забегая вперед, скажу, что Ахмед и в самом деле стал привозить из Казани пациентов — сначала двоих, потом их число стало увеличиваться. Казань — город большой, и страждущих много.
        В конце концов татарин купил небольшое одномачтовое суденышко, перегородил трюм, сделав подобие кают, и возил теперь только пациентов ко мне, отдав грузовое судно в аренду племяннику Есукею.
        — Ай, как хорошо,  — говорил при встрече он.  — Живот не болит, деньги зарабатываю благодаря тебе. Видно, тебя мне Аллах послал, да продлит он годы твоей жизни.
        А уж мне-то как хорошо — пациентов искать не надо, стабильно, партиями по восемь-десять человек возит татарин.
        Трудиться теперь много приходилось, но и злата-серебра в кошеле заметно прибавлялось. Хотя татары казанские были уже под рукой Иоанна Васильевича, цену я с них брал, как с иноземцев, памятуя, сколько бед принесли набеги татар на нашу землю.
        И еще одна причина была, по которой татары охотно ехали ко мне,  — я знал татарский. Конечно, за годы отсутствия контактов он подзабылся, но, снова общаясь с ними, я вспомнил язык быстро. И теперь лопотал, как и прежде.
        Я стал замечать: чем больше работал, тем больше возникало новой работы. Осмотр, операции, перевязки — просто какой-то бесконечный круговорот дел. Дошло до того, что все мои пациенты становились на одно лицо. Я стал опасаться — как бы их не попутать, кому что делать, хоть карточки заводи.
        В свою бытность в той жизни врачи проклинали засилье бумажной работы, а тут мне уже неоднократно приходила в голову мысль: а не начать ли мне делать записи?
        Приступал я к работе рано, трудился до обеда, потом — часовой перерыв, и заканчивал, когда начинало темнеть, поскольку ничего не было видно. Не работать же при свечах? Тем более что дни становились короче, и темнело с каждым днем все раньше.
        Вымотанный работой, я решил устроить себе выходной. Послеоперационных больных, требующих постоянного внимания, не было, да и Ахмед на судне придет с новой партией болящих не раньше чем через три дня.
        Рано утром я сел на застоявшегося коня и погнал его в усадьбу Матвеевых.
        Боярыня и ее отец встретили меня приветливо.
        — Что же ты нас забыл?  — укорила меня Варвара.  — Обещал бывать, а сам?
        — Прости, Варенька, дел невпроворот. Вот устроил себе день отдыха — и сразу к вам.
        Варю поддержал отец.
        — Осень не за горами, дороги развезет — тогда даже при желании к нам не добраться.
        После небольшого обеда решили мы с Варей прогуляться. Не спеша прошли по мосткам через ручей, потом по опушке леса. Хорошо-то как в лесу! Воздух свежий, пахнет травой, листьями. Деловито летают жучки, стрекочет неугомонная сорока, в кустах поют невидимые птицы.
        Уселись на берегу небольшого ручья. Поговорили о том о сем. Я рассказал ей несколько смешных историй. Варя улыбалась, и ямочки на ее щеках выглядели очень мило. Дочь боярская оказалась довольно грамотной, рассказывала, с каким удовольствием читала книги — разные, почти все рукописные в это время, и производила приятное впечатление живостью ума и своей непосредственностью.
        Мы вволю наговорились. Никаких поползновений приобнять или как-то сблизиться я не делал, помня предостережение Велимира о строгих нравах отца Вари. Мне было приятно пообщаться в спокойной обстановке расслабленности и отдыха. Да и некоторая доля ответственности была — все же боярская дочь, не холопка. Не для того я ее отбивал у злодея Сорокина, чтобы вот так просто взять и изнасиловать в кустах.
        — Пора!  — с грустью произнесла Варя.  — А то папенька беспокоиться начнет.
        Мы побрели назад к дому. В целости я сдал ее с рук на руки боярину. Тот ревниво оглядел дочь и, видимо, не нашел повода придраться.
        Холоп подвел мою лошадь, мы тепло попрощались, и к вечеру я уже был в городе.
        Улегшись в постель, я снова и снова вспоминал события прошедшего дня, силясь понять, что меня привело в дом боярина Матвеева? Нравилась ли мне Варя? Пожалуй, да. Но форсировать отношения пока не хотелось, слишком саднила душевная рана от расставания с Дарьей и сыном.
        События последующих дней враз перевернули мой уже ставший привычным жизненный уклад.
        С очередным рейсом пришел татарин Ахмед. В приемную комнату он обычно входил первым, постучавшись, говорил — сколько человек доставил, и интересовался, кого из пролеченных больных можно забрать назад. Потолстел Ахмед, халат дорогой купил. Я подозревал, что с пациентов он хорошо берет за перевоз и доставку к лекарю. И заходил он ко мне больше для поднятия своего авторитета среди соплеменников. После покорения Казани Иоанном Грозным присмирели татары, поутихли, однако же память о владычестве и силе Казанского ханства и о многочисленных русских рабах еще была сильна.
        В этот приезд после уже обычного стука в дверь Ахмед вошел спиной вперед и пропустил в комнату знатного мурзу. Это определялось с первого взгляда — богатая одежда, надменное лицо, презрительный взгляд раскосых глаз. Не знаю, на какой прием рассчитывал мурза, но вставать и кланяться я не собирался.
        Ахмед услужливо пододвинул мурзе стул и вышел. Гость молча смотрел на меня, видимо оценивая.
        — Я мурза татарский Камчи-нойон. Послан визирем. Сможешь помочь?
        — Ты не сказал суть дела, мурза.
        Разговор шел на татарском — видимо, Ахмед предупредил Камчи-нойона о моем неплохом знании языка.
        — Откуда ты знаешь мой язык, урус? В плену был?
        — Довелось,  — нехотя признал я.
        Татарин бросил взгляд на мое левое ухо.
        — Не вижу отметины от серьги раба.
        — И не увидишь. Я был лекарем у достойного человека и лечил самого визиря, получив в благодарность перстень и свободу.
        — Когда же это было?
        — Очень давно, мурза, когда тебя еще не было на свете.
        — Сколько же тебе лет?
        — Сколько дашь, все мои.
        — Дерзишь?  — вспылил мурза.
        — Не забывайся! Я у себя дома, а ты в гостях у меня. Могу и обидеться.
        — Прости,  — отступился мурза.  — Погорячился.
        — Давай ближе к делу, меня люди ждут.
        — А, подождут,  — брезгливо махнул рукой мурза.
        — Мне решать,  — не удержался я.
        — Так вот,  — взяв себя в руки, продолжил мурза,  — заболел визирь. Не знаю чем, только сходить на двор по малой нужде не может. Прислал меня, чтобы уговорить тебя ехать в Казань.
        — Ни за что!
        Мурза забеспокоился. Видимо, ему был дан строгий наказ — без лекаря не возвращаться. А зная крутой нрав их ханов, визирей и прочего властного люда, я не сомневался, что в случае невыполнения наказа мурза мог запросто лишиться головы.
        — Мы хорошо заплатим!
        — Хорошо — это сколько?
        — Десять золотых.
        — Дешево визирь ценит мою и свою жизни.
        — Пятьдесят!  — сразу накинул мурза.
        — Деньги они, может быть, и заплатят, только кто даст мне гарантию, что я с деньгами и живой вернусь назад?
        — Я слово даю.
        — Слово, данное правоверным неверному, недорого стоит.
        Мурза задумался. Я решил прервать мысли посланника визиря.
        — Пятьсот монет золотом, и ты сам останешься заложником.
        — Пятьсот — это много!
        — Жизнь и здоровье визиря стоят дороже. К тому же я уверен, что местные лекари уже пытались лечить визиря. Теперь у него просто нет другого выхода.
        Я не желал уступать. В конце концов, я не отказывал в лечении даже бедным крестьянам, у которых не было и медной полушки. Но визирь — человек не бедный, и к тому же злата-серебра награбили в свое время татары у соседей немерено, пусть теперь поделятся.
        — Якши, будут деньги,  — решил мурза.
        — Сначала деньги, потом стулья,  — некстати вспомнил я фразу из Ильфа и Петрова.
        — Какие стулья?
        — Ты ослышался. Давай деньги вперед и муллу с Кораном.
        — Зачем?
        — Слово мне дашь на Коране, что живым вернусь.
        — Я охрану тебе дам — у меня воины есть.
        — Муллу и слово, причем поклянешься на Коране,  — повторил я.
        — Ай, какой ты неуступчивый.
        — Жизнь научила.
        — Якши. Я ухожу искать муллу, но я вернусь.
        Мурза поднялся и вышел. Теперь он не выглядел таким надменным.
        Я начал осмотр татар, доставленных на судне Ахмедом.
        После полудня мурза заявился снова. Где уж во Владимире он нашел муллу — для меня загадка, но он его привел — в зеленом халате, белой чалме и с Кораном в руках.
        Мурза, положив руку на Коран, торжественно поклялся, что воины его будут охранять мое тело, как его самого.
        — Ладно,  — согласился я.  — Деньги давай.
        Мурза вытащил из-за пояса увесистый кошель, бросил его на стол. Я демонстративно пересчитал монеты. Мурза был красен и недовольно сопел. Но желание угодить визирю пересилило все.
        Сумма была действительно громадной. И где только мурза их взял, неуж с собой привез? Стало быть — хитрил, начиная торг с десяти монет.
        Мулла ушел, бормоча под нос суры Корана.
        — Тебя будут сопровождать два моих воина. Как пройти к визирю, они знают. Я остаюсь в городе, на постоялом дворе. Так?
        — Все верно. Когда ехать?
        — Чем быстрее, тем лучше.
        — Буду вскоре готов.
        Мурза вышел, и из окна я видел, как он что-то объяснял своим людям.
        Я собрал сумку с инструментами. Долго держал пояс с саблей в руках, раздумывая. По мусульманским обычаям, неверный не имеет права носить оружия, с другой стороны — Казанское ханство теперь называется Казанским царством и находится под тяжелой дланью Иоанна Васильевича.
        Решил все же оружия не брать. Есть воины для охраны, а если что с визирем пойдет не так, оружие не поможет.
        Вздохнув, я убрал саблю в шкаф. Все-таки привык я путешествовать с оружием — чувствуешь себя защищенным.
        Выходя, я оглядел комнату. Елки-моталки, кошель с деньгами открыто лежит на столе, прямо как для татей положен. Я сунул кошель под шкаф. Хранилище ненадежное, но ничего лучше я в данный момент придумать не мог.
        Я вышел из дома и запер дверь. Больше меня здесь ничто не удерживало. С пациентами я определился — больных, нуждающихся в срочном лечении, не было, и Ахмед взял на себя заботы по их устройству до моего возвращения из Казани.
        Мурза указал пальцем на воинов.
        — Они головой отвечают за тебя — должны охранять и везде сопровождать. Их долг будет исполнен по возвращении во Владимир, и да поможет тебе Аллах!
        И только я повернулся к калитке, как он добавил по-русски — видимо, для того, чтобы не поняли воины:
        — Хабиб, ты постарайся! Очень тебя прошу. Я не только головой рискую. Умрет визирь — сторонники султана в Османской империи голову поднимут, опять война начаться может.
        Я поднял руку, дав знать, что услышал и понял его.
        Когда мы спустились к пристани, около нее одиноко стоял маленький кораблик Ахмеда.
        Едва я ступил на палубу, как сбросили швартовы, и судно отчалило. На стремнине корабль развернулся, команда подняла паруса, и, подгоняемые течением и ветром, мы начали плавание.
        Кораблик был мал, но ход имел хороший. Мне, как гостю Ахмеда, на судне отвели самую лучшую каюту, но и она была не больше четырех квадратных метров: узкая койка, скамейка, намертво прикрученная к палубе,  — и все.
        Ахмед старался угодить — сам принес чашку действительно вкусного плова и пиалу с зеленым чаем. Давно я его не пил, уж и вкус забылся. Если черный еще привозили изредка купцы из Синда, то зеленого я здесь прежде не видел.
        С поклоном забрав чашку и пиалу, Ахмед поинтересовался:
        — Не нужно ли чего еще?
        — Спасибо за заботу, Ахмед, ничего больше не надо. Теперь отдохну.
        — Я распорядился, чтобы никто не потревожил твой сон, уважаемый.
        Ахмед исчез, а я вытянулся на койке и сразу уснул. Напряжение от работы давало о себе знать, а голову я должен был иметь свежую — все-таки предстоит серьезное дело, и если татарский вельможа умрет, головы лишусь не только я, но и мурза, и Ахмед, и другие. Их головы меня беспокоили меньше всего, а вот своя…
        Через три дня на четвертый судно мягко стукнулось о причал Казани.
        Поблагодарив Ахмеда, который расплылся в довольной улыбке, я сошел на берег в сопровождении двух воинов.
        С интересом я смотрел на город со стороны реки. Мне ведь пришлось здесь побывать очень давно — пленником — и удалось выбраться живым. На стенах были видны проломы от штурма Казани русским войском, ныне заложенные камнем, но тем не менее ясно различимые.
        Мы пошли к городу. Воины из охраны шли впереди и расталкивали толпу идущих в город людей. Крестьяне, ремесленники, мелкие лоточники безропотно уступали дорогу.
        Миновав городские ворота, у которых стояли русские стражники, мы вошли в город и направились к дому визиря, вернее, ко дворцу, дом — это слишком скромно звучит для такого большого и величественного сооружения.
        В Казани за интересами России бдел наместник русского царя, для пригляда — с небольшой ратью, но правили по-прежнему татары.
        Воины постучали в ворота, вошедшему слуге сказали, что прибыл русский лекарь, и нас немедленно впустили. Мы остались стоять во дворе, осматривая дворец; рядом журчал фонтанчик, в бассейне которого плавали золотые рыбки. Главное здание дворца было обложено красивыми плитками, образующими затейливый орнамент.
        Вскоре слуга вернулся и с поклоном пригласил меня во дворец.
        Воины остались во дворе, а я пошел за слугой, поражаясь роскоши и благолепию дворца. Полы везде были устланы коврами, так что звука шагов не было слышно.
        Перед одной из дверей застыли два татарских воина в начищенных до блеска доспехах.
        Слуга постучал и, получив соизволение войти, пропустил меня внутрь, оставшись в коридоре.
        В огромной комнате стояла деревянная кровать под балдахином, на которой возлежал упитанный вельможа. Стоявший рядом мальчик без устали работал опахалом из перьев.
        Лицо у татарского вельможи было одутловатым, он страдальчески кривился.
        — Ассалам алейкум!  — поздоровался я.
        Вельможа пробормотал невнятно ответное приветствие.
        Я опросил его, как мог. Состояние пациента было неважным — видно было, что болезнь запущена.
        После осмотра опасения мои подтвердились. Я сидел на низком пуфике и раздумывал — что мне делать? Положение было шатким: делать операцию — болезнь зашла далеко, могут сдать почки; не делать — пациент долго не протянет. В условиях современной клиники таких выходить можно — неделю на подготовку, вывести мочу катетером, поставить цистостому, лекарствами поддержать. А тут? И уйти могут просто не дать.
        Я вышел в коридор и велел слуге позвать кого-либо из родственников — желательно старшего сына. С женой разговаривать бесполезно — у него их наверняка целый гарем, да и к голосу женщины кто будет прислушиваться: страна-то мусульманская.
        Вскоре подошел сын, статный черноусый татарин в богатых одеждах. Мы зашли в небольшую комнату по соседству, и я объяснил ситуацию.
        — На все воля Аллаха!  — воздел руки к небу сын визиря.  — Делай, что сможешь, и да поможет ему Всевышний. О мастерстве твоем мы наслышаны, и думаю, ты приложишь все свое умение.
        Я объяснил, что мне надо. Сын визиря выслушал меня, кивнул.
        — Присядь, подожди, вскоре все необходимое принесут.
        Спустя недолгое время меня позвали, и в комнате визиря я увидел все, что мне было нужно для операции,  — белый холст, посуду в виде маленького ведерка, жбан с хлебным вином.
        Мальчика с опахалом попросили выйти за ненадобностью, но старший сын визиря захотел остаться — посмотреть. Ну что же, это его право.
        Я накапал настойки опия, дал выпить визирю. Отключился он быстро — организм совсем ослаб.
        Я вымыл руки хлебным вином, обильно смочил и обтер операционное поле. Троакаром — подобием толстенной иглы — проколол переполненный мочевой пузырь и еле увернулся от хлынувшей струи зловонной застоявшейся мочи. Ого! Да у него в пузыре чуть ли не литр был!
        С помощью сына визиря я поменял промокшие простыни и обтер тело визиря хлебным вином.
        Сделал разрез, перевязал кровоточащие сосуды. Вскрыл стенку мочевого пузыря! Ба! Громадная аденома размером с яблоко! Как он только жил?
        Медленно, миллиметр за миллиметром, я принялся вылущивать опухоль из капсулы. Подкравливало. Я то и дело осушал рану. Надо поторапливаться — визирь дует живот, пульс частит.
        Наконец операция закончена.
        В поту, с окровавленными руками я уселся на пуфик. Теперь бы сигарету — было бы в самый раз! Только где ее взять?
        Немного передохнув, я перевязал пациента. Сильный мужик! В его состоянии не каждый бы операцию перенес. Значит, милостив его Аллах! Но операция — полдела, теперь его выходить надо.
        Потянулись бессонные, беспокойные ночи.
        На третий день у визиря поднялась температура. Случилось то, чего я опасался больше всего,  — уретральная лихорадка.
        Вновь — через слугу — я позвал сына больного.
        — Травы нужны.
        — Лучшие травники Казани к твоим услугам.
        И здесь, почти на ровном месте, возникла проблема. Названия трав я знал, но по-латыни. Кое-как смог назвать их по-русски. Однако вызванные сыном визиря травники разводили руками — не знаем таких.
        — Я хочу сам проехать по окрестностям, может, что-нибудь и соберу.
        — Якши. Я дам тебе лошадь и охрану — лучших воинов из дворцовой стражи.
        Через полчаса мы выехали из города. Впереди, показывая мне дорогу, мчался седоусый десятник.
        — Там Арский лес, там много трав!  — сказал он мне.
        Ну, он местный — ему и карты в руки.
        Мы добрались до леса. Я спешился и побрел по траве, вглядываясь в растения. Вот ромашка, здесь — чабрец, тут — марена.
        Я рвал лечебные травы и складывал их в мешочек. Воины окружили меня кольцом, следуя в отдалении на расстоянии пятнадцати-двадцати метров.
        Вдруг раздал шум, крики. Справа от меня несколько воинов упали, сраженные стрелами. Твою мать! Попал в передрягу, а у меня и оружия никакого! Впрочем, у воинов оружие было, однако им это не помогло.
        Седоусый десятник выкрикнул малопонятную команду, и оставшиеся ратники собрались вместе, выстроив стенку и прикрывшись щитами.
        Из леса на них выбежала толпа полудиких татар — в драных халатах и с самым разным оружием.
        — Немедленно на коня — и в город! Мы их задержим!  — закричал мне десятник.
        Так я и сделал. Чего татары не поделили — это их дело, и встревать в него я не собирался.
        Конь мигом донес меня до города. Удивившись моему возвращению без воинов, сын визиря спросил, в чем дело. Как мог, я объяснил ему, что на нас напали простолюдины и несколько воинов убито.
        — Да,  — нехотя признал он,  — уже второй год идут восстания некоторых племен. Будь на престоле сильный хан, мы бы их уже в бараний рог скрутили. Где произошло нападение?
        — В Арском лесу.
        — Я немедленно вышлю моим воинам подмогу.
        Через несколько минут из ворот дворца вынеслась конная группа из полусотни воинов и, распугивая прохожих, понеслась к городским воротам.
        Я прошел в комнату визиря, открыл мешочки с травами. Однако скудно!
        Поручив дворцовому лекарю сделать отвар, я напоил им визиря. Что же дальше? Трав-то нет, и соваться в лес опасно. Придумал!
        Я вновь подошел к сыну визиря.
        — Распорядись, пусть меня отведут к травникам. Я сам отберу травы, которые мне нужны.
        Тупица! Почему мне раньше это в голову не пришло?
        В лавке травника висели пучки сушеных трав, среди которых я выбрал нужные. По крайней мере, на несколько дней хватит.
        По моему поручению дворцовый лекарь делал отвары, а я поил больного.
        Постепенно, очень медленно, но в болезни наметился перелом: температура упала, уходила слабость. И наступил день, когда визирь смог присесть в постели.
        Радости родственников не было границ. В честь этого события закатили пир, правда — в узком семейном кругу. А круг этот был не мал — многочисленные жены, дети, внуки, братья и прочий люд. По мусульманским обычаям, мужчины и женщины праздновали в разных залах.
        Когда меня торжественно ввели в зал для мужчин, я изумился — да их тут человек двести. Ничего себе — «узкий» семейный круг!
        Пили кумыс, ели жареную и вареную баранину с горячими лепешками, а уж разной выпечки было — горы! Особенно мне пришлись по вкусу варенные в масле шарики из теста с медом.
        Пир закончился внезапно. Все ушли совершать намаз.
        Я же побрел в выделенную мне комнату — по соседству со спальней визиря.
        Через неделю визирь уже ходил, придерживаясь рукой за послеоперационную рану. От сердца отлегло, а ведь все могло закончиться плачевно!
        В один из дней, ближе к вечеру, в дверь выделенной мне комнаты постучали. Извинившись, что нарушает покой, вошел слуга.
        — Уважаемый лекарь,  — учтиво начал он,  — с тобой просит встречи известный тебе Ахмед. Визирь знает и послал меня сообщить о своем разрешении. Ахмед — во дворе, у фонтана.
        Срочных дел у меня не было, и я пошел во двор в сопровождении одного из стражей, всюду следовавшего за мной.
        В самом деле, здесь меня с нетерпением ждал знакомый татарин. Отвесив поклон, он спросил о здоровье визиря, тревожно глядя на меня. Услышав мой обнадеживающий ответ, успокоился. Видно, и Ахмед пребывал в большом напряжении, опасаясь за свою голову,  — ведь это он советовал мурзе обратиться к русскому лекарю.
        — Как тебе понравилась Казань?  — спросил Ахмед.
        — Да я из дворца и не выхожу, вот только раз пришлось выехать с воинами — травы искать лечебные в лесу. Едва не погибли тогда все.
        Ахмед оживился.
        — Да, нехорошие люди есть еще. А все шайтан — много в этих местах зла было.
        Мы помолчали. Вдруг Ахмед повернулся ко мне и спросил:
        — А хочет Юрий услышать предание о Змеиной горе?
        Мне стало интересно, и я кивнул.
        Мы пошли по саду, стараясь не замечать стража за спиной.
        — Нигде во всей земле нет места более прекрасного!  — с восхищением воскликнул татарин.  — Но старые люди говорят — так было не всегда! Когда ты был за городом, не мог не видеть высокую гору,  — посмотрел он на меня.
        Я припоминал: вокруг Казани много холмов, и сам древний город стоит на холме, на крутом берегу Волги. А рядом действительно высилась большая темная гора.
        — Когда хан Газан строил крепость, народ боялся жить здесь, шибко боялся! В этих местах было много змей, настоящих драконов, толстых, как бревна! В этих горах было много крылатых драконов.
        Переведя дух, Ахмед продолжил:
        — Хан собрал визирей решать, как истребить змей. Решили соломы натаскать и зажечь. Но все боялись. Нашли смелого юношу. Сел он на коня и поскакал к соломе. Высек он огонь огнивом, зажег огонь, бросил в солому. Когда солома загорелась, один большой змей, взяв в зубы свой хвост, как кольцо, подкатился к юноше и погубил его. Да, огонь огромного костра истребил змей. Но один, самый большой змей по имени Зилант улетел и поселился на горе рядом с городом.
        О летающих и ползающих зловонных монстрах мне уже приходилось слышать не раз. Где правда, где вымысел — кто знает, но и на гербе Московского княжества еще при Василии III был изображен змей, которого поражал копьем всадник. Я слышал о преданиях, в которых русские богатыри уничтожали свирепых драконов, водившихся в новгородских лесах и ужасавших людей. Может быть, эти твари, похожие на древних ящеров, и уцелели здесь? Народные предания не возникают на пустом месте.
        Меж тем Ахмед, видя мой интерес, продолжал рассказ.
        — С тех давних пор гору, где поселился змей, называют Джилантау — Змеиная гора. А город по имени шаха Газана — Казанью. Много лет еще Зилант наводил ужас на людей, но и его убили смелые джигиты. А в память о могучем змее хан назвал его символом Казани.
        С холма Казанского кремля, где стоял дворец визиря, были видны холмы, за вершину одного из них опускалось солнце. В вечерней прохладе щебетали птицы. Мы с Ахмедом возвращались по садовой дорожке к фонтану. Я поблагодарил татарина за рассказ об истории древней булгарской земли. Ахмеду следовало уходить. Мы попрощались, и я направился в дворцовую комнату.
        После одного из осмотров я вежливо осведомился у визиря, когда могу уехать домой. Состояние визиря было вполне приличным для его возраста и после такой серьезной операции.
        — Ну что же,  — оглаживая бороду, молвил визирь,  — ты возродил меня к жизни, и задерживать тебя сверх твоей воли было бы неблагодарностью. Твоя работа оплачена?
        — Да, еще во Владимире мурза Камчи заплатил мне пятьсот золотых.
        — Он достойный вождь улуса и будет возвышен. Но я хочу и сам сделать тебе подарок. Ты мне угодил. Мало того, что лекарь ты искусный, так еще и по-татарски говоришь.
        Визирь хлопнул в ладоши и прошептал на ухо вошедшему слуге приказание.
        Вскоре слуги на подносах внесли богато расшитый золотыми нитями шелковый халат, такую же тюбетейку и мягкие красные сафьяновые ичиги.
        — Дарю! Надень — я хочу посмотреть на тебя в подарке.
        Пришлось мне снимать свои сапоги, натягивать ичиги, облачаться в халат, надевать тюбетейку.
        — Э, непорядок!  — огорчился визирь.  — А где пояс?
        Слуги стремглав бросились за поясом и принесли белый кушак из шерсти. Обмотали им меня в два оборота.
        — Вот теперь другое дело!  — заулыбался визирь.  — Ты теперь выглядишь, как татарский вельможа. И никто теперь не сможет сказать, что визирь не оценивает услуги по достоинству. Благодарю тебя, и да поможет тебе Всевышний в твоем благородном деле.
        Я поблагодарил визиря за подарок, попрощался с ним и вышел, как и был — в халате, красных ичигах и тюбетейке.
        Те же воины, что сопровождали меня сюда, охраняли меня и на обратном пути. Мера отнюдь не лишняя, учитывая народные волнения в Казанском царстве.
        Прохожие, завидев меня в богато расшитом одеянии татарского вельможи, естественно, за него и принимали и начинали кланяться еще издалека.
        Кораблик Ахмеда был у пристани. А куда ему плыть? Я-то в Казани, пассажиров нет, больных везти не к кому.
        Старый корабельщик искренне обрадовался моему появлению и поинтересовался, как прошло лечение визиря. Впрочем, богатый подарок говорил сам за себя. Получив подтверждающий ответ, он вознес молитву Аллаху.
        Через неделю плавания я уже вступил на Владимирскую землю.

        Глава IV

        Мурза честно дождался меня в городе, а увидев, потерял невозмутимость и кинулся навстречу.
        — Ну, как прошло? Жив?
        — Как видишь, я живой и вернулся, стало быть — и визирь живой.
        — Фу,  — вырвалось у мурзы.
        — Визирь меня даже подарками одарил — халатом, тюбетейкой, ичигами.
        — Хорошие подарки,  — цокнул языком мурза.
        — Только вот бунтует у вас голытьба под Казанью. Еле ноги унес.
        — А воины мои?
        — Они во дворце оставались; меня сопровождал десяток воинов визиря, только мало кто остался в живых.
        — Да,  — нехотя признал мурза,  — волнуется народ, жесткая рука нужна.
        — Ну что, мурза, прощай! Я свою работу сделал. Визирь, кстати, обещал тебя к себе приблизить, вознаградить.
        Мурза приосанился, заулыбался.
        Мы пожали друг другу руки — соседям лучше дружить, чем воевать.
        Первым делом я направился домой — к Ефросинье, захватив с собой мешочек с золотыми из лекарского дома и скромную котомку, в которой лежали инструменты и подарок визиря.
        Увидев меня, Ефросинья всплеснула руками:
        — Ой, Юрий, да куда ж ты пропал? Я уж думала — не случилось ли с тобой чего? За коня не беспокойся — кормила и поила.
        — Вот спасибочки! Я был в Казани, по делам — визиря ихнего лечил.
        — Ой, в Казань страшно! Нехристи там. Жизни лишить могут али в рабство взять.
        — Видишь, живой я, Ефросинья! Отдохнуть теперь хочу.
        — Конечно, после трудов праведных и отдохнуть не грех. Ой, забыла совсем, старая! Тут ведь тебя спрашивали.
        — Кто? Недужные?
        — Да нет. И эти, конечно, были, да не о них речь.
        — Наместник?
        — Нет, знакомец твой, Ксандр — купец который.
        — А чего ему надо было, не сказывал?
        — Нет.
        Я повесил подарок визиря в шкаф, разделся и улегся на постель. Хорошо-то как! На своей земле, да в постели! Благодать!
        Незаметно я уснул, видимо — сказалось напряжение прошедших дней. И проснулся не сам — разбудил меня пришедший Ксандр.
        — Вставай, засоня! Ты где был?
        — В Казани, по делу ездил.
        — А, понятно.
        — Хозяйка говорила — ты приходил без меня. Чего случилось-то?
        — Пока ничего.
        — Вот интересно. Когда я в городе — месяцами тебя не вижу, а стоило уехать ненадолго — прибежал и говоришь: «Ничего не случилось».
        — Не случилось, но может.
        — Говори, не томи.
        — Я с сотоварищем в плавание собираюсь. В долю войдешь?
        Я задумался. Купеческое дело рисковое. Корабль штормом разобьет — убытки, разбойники нападут — опять прибыли нет, а то и вообще все потерять можешь, в том числе и свою жизнь, ну а уж если повезет и все сложится, да товар редкий — тогда прибыль сам-пять, а то и больше будет.
        — И куда ты решил податься, Ксандр?
        — Думаем, в теплые края — в Венецию, Флоренцию или Испанию.
        — Эка махнул — далеко.
        — Далеко,  — согласился Ксандр.  — Так там товар отменный да редкостный есть — зеркала, стеклянные изделия, опять же из железа замки хитрые, клинки хорошие. Рискнем, авось получится. Только капитала для такого путешествия маловато, вот за тем к тебе и пришел.
        Вспомнились мои прежние похождения в Италии и Франции, плавание на морских судах. И пусть не все шло гладко, но тяготы подзабылись. Сладко защемило сердце, захотелось снова посетить благодатные края.
        Ксандр принял мое молчание за нерешительность.
        — Сам посуди — здесь уже осень не за горами, грязь, а там и реки встанут. А мы за это время в теплых краях, где, сказывают, и зимы-то настоящей не бывает, поторгуем. А по весне — назад. Озолотимся!
        — Ксандр, не дели шкуру неубитого медведя. Дай подумать.
        В принципе, меня в городе ничего не держало, разве что немного Варя Матвеева — девушка приятная, но не жена все-таки. И будет ли еще ею — неизвестно. Я намеренно не форсировал наши с ней отношения: она боярыня, а я без роду, без племени. Учитывая старую закваску ее папы, мне, скорее всего, рассчитывать не на что. А лекарскую практику можно на время и свернуть.
        — Ксандр, а сколько денег надо?
        — Чем больше, тем лучше. Нам же товар отсюда взять надо — не гнать же судно пустое. Там продадим и новым товаром закупимся.
        — И все-таки, какова ваша доля?
        — Моя — пятьдесят рублей, компаньона — сто, и судно его.
        — Хорошо, считай, что уговорил, но при одном условии — даю сто рублей серебром и плыву с вами.
        — Это ты что же, нам не веришь?
        — Не верил — не давал бы деньги. Был я уже в тех местах, куда вы собираетесь,  — в той же Венеции, язык знаю, порядки местные.
        — Иди ты,  — удивился Ксандр,  — а чего раньше молчал?
        — А ты спрашивал?
        — Тогда ты вместо толмача будешь.
        — Только на первых порах, дальше уж сами. А я лекарем там поработаю.
        Я залез в мешок, отсчитал сто монет и отдал купцу.
        — Держи деньги.
        Ксандр уже раскланиваться стал, как я спросил:
        — Когда отплывать думаете?
        — Как товар закупим, сообщу.
        — Каким путем пойдете? Через Киев по Днепру опасно — ляхи или казаки ограбят.
        — Думаем — через переволок с Волги на Дон.
        — Правильно мыслите, я такого же мнения.
        Пока купцы закупали товар, я «подчищал хвосты» на работе. Новых пациентов на операции не брал — долечивал уже прооперированных.
        Поскольку путешествие мое предполагалось длительным, встал вопрос: куда девать коня? Продавать Орлика было жалко, свыкся я с ним. Но и оставлять в стойле у хозяйки — тоже не выход. Она его может накормить и напоить, убрать навоз, но на нем периодически надо ездить, чтобы не застоялся. Надо кому-то отдать на время. Но кому? Я перебрал в памяти знакомых. Варя? Она — женщина, верхом ездить — не для нее. Вот кому — Андрею, боярскому сыну!
        Не раздумывая более, я оседлал коня и направился в Суходол, к Татищеву.
        Моего появления в усадьбе никто не ожидал, но все были рады, хоть и говорят на Руси, что незваный гость хуже татарина. Поговорив с боярином и Андреем о последних новостях и о делах хозяйских, мы выпили немного, и тут я их огорошил известием о скором отъезде.
        — Коня своего вам оставить хочу, пусть Андрей на нем ездит. Не навсегда — деньги на прокорм за полгода вперед отдаю. Хороший конь, выручал меня не раз — возьмете?
        — Почему же не выручить хорошего человека?  — чуть ли не в один голос ответили оба.
        — Только вот что. Я бы хотел еще съездить к Матвеевым. Нехорошо уехать, не попрощавшись, не по-людски это. А уж к вечеру у вас буду. Андрей, тебе не в тягость до города меня сопроводить?
        Мы договорились, и я отсчитал деньги. Все-таки на полгода уезжаю, конь за это время овса и сена много съест, а должником я быть не хотел.
        Вот и боярская усадьба Матвеевых. Вышедший слуга открыл ворота, я спешился и завел коня во двор.
        Встречать меня вышли оба — старый боярин и дочь. Я поклонился, выпил с дороги кваса. Меня проводили в горницу и усадили на лавку.
        — Чего-то давно не навещал нас, Юрий!  — мягко укорил меня боярин.
        — Дела не давали. В Казань плавал — визиря ихнего лечить.
        Варвара округлила глаза:
        — Страшно же — в самое логово к татарам!
        — Как видишь, живой остался, да еще и заработал. А приехал попрощаться, потому как уезжаю надолго, думаю — до весны. С купцами в южные страны подамся, в долю вошел.
        — Опасное дело, но если сложится все, то с прибытком вернешься,  — высказал свое мнение старый боярин.
        Варя ничего не ответила, отвернулась, но я заметил, как она украдкой смахнула слезу. Вот те раз?! Обо мне грустит?
        Я не стал затягивать визит — отвесил глубокий поклон, сбежал по лестнице, вскочил на коня и вскоре уже въезжал в Суходол.
        Андрей вывел мне уже оседланного коня и поехал меня провожать.
        У городских ворот мы простились, я потрепал по холке Орлика, Андрей взял у меня повод и поехал обратно в боярское имение. С грустью смотрел я вслед своему коню.
        Голос стражника вернул меня к действительности.
        — Господин хороший, заходить в город будем али как? А то ворота скоро закрываем.
        Не спеша шел я по знакомым уже улицам. Через несколько дней я отплыву из города, и как-то сложатся ближайшие полгода моей жизни?
        Вечером, уже улегшись в постель, я задумался — а что же делать с деньгами? Часть их я отдал купцам, с собой возьму серебра для собственных нужд. А остальное? У меня еще оставались деньги из Пскова, здесь заработал, мурза за лечение визиря сполна отвесил золота. Не оставлять же его в доме Ефросиньи? Не ровен час — пожар, дома-то деревянные. Плакали тогда мои денежки, добытые потом и кровью. Или зарыть их где-нибудь, что делал я уже неоднократно? «Пожалуй, займусь этим с утра»,  — решил я и безмятежно уснул.
        Утречком я позавтракал плотно, удивив этим хозяйку,  — обычно я по утрам ел скромно. В комнате своей собрал почти все деньги, оставив лишь на поездку. Набралось их много — больше половины мешка, да и весу изрядно — пуда два будет. Эх, дурень! Надо было сначала денежки припрятать, а потом коня Андрею отдавать. Куда я теперь попрусь с лопатой и мешком за плечами?
        Пришлось мне сначала идти к Ксандру, одалживать лошадь.
        — Так у тебя же своя есть,  — удивился Ксандр.
        — Отдал на время поездки в хорошие руки, пока она мне без надобности.
        — Бери, не жалко.
        Мы с купцом прошли в денник, оседлали лошадку.
        Подъехав к своему дому, я вынес мешок с деньгами, перекинул его через седло и приторочил лопату. Задумался — куда податься? Желательно, чтобы и недалеко, и место приметное, однако же малопосещаемое. На глазах у прохожих землю рыть не будешь. А окрестности я знал не очень хорошо, поскольку из города выбирался нечасто.
        Тем не менее я выехал из города и поехал вдоль реки. Не закапывать же драгоценности в городе! Прятать у приметного дерева — глупо, его могут спилить, может сжечь молния. В моей ситуации нужно искать более надежные ориентиры. Незыблемы — камни и река. А если бы удалось совместить эти два ориентира, было бы совсем хорошо.
        И версты через три неспешного пути попался-таки камень, торчащий острым зубом на высоком речном берегу. Думаю, у самого камня рыть не стоит, под основанием может быть скальная порода.
        Я отсчитал от камня десять шагов для ровного счета, вонзил лопату в грунт и принялся за работу. Мягкий грунт поддавался легко, и через час работы образовалась узкая и глубокая — метра полтора — яма. Вот в нее я и опустил свои ценности. Передохнул немного, засыпал яму землею, вырезал подальше от камня кусок дерна и сверху аккуратно прикрыл схрон, чтобы свежая земля не бросалась в глаза. Отошел на несколько шагов, обернулся — и остался доволен. Если не знать, где я только что зарыл ценности, ни за что не догадаешься. Ровный ковер из зеленой травы-муравы будет надежно хранить мою тайну.
        Я вскочил на лошадь. Елки-палки! А лопату-то забыл! Пришлось слезть с коня, приторочить ее к седлу, а уж затем — галопом в город.
        Лошадь я сразу же вернул Ксандру. Покосился Ксандр на лопату со следами свежей земли, хмыкнул:
        — Не иначе как монеты закопал?  — ошарашил он меня.
        — Как догадался?
        — Большого ума не надо. Уезжаешь отсюда надолго, лошадь брал, опять-таки лопата со следами земли — не бабушку же ездил закапывать?
        Да, ничего от Ксандра не скроешь, друг мой проницателен и умен.
        — А если и так, то что?
        — Правильно, все лучше, чем дома хранить. Далеко положишь — близко возьмешь!
        На том и расстались.
        С утра я пошел на торг, купил себе рубаху шелковую новую, а посмотрев на свои сапоги, решил и их обновить. Взял короткие — чуть выше щиколотки, из мягкой кожи, с каблуком. В Европе высоких сапог не носили. По прибытии туда я собирался сменить костюм и сбрить бороду, чтобы не сильно отличаться от местных жителей. Чужеземцев везде только терпят, не испытывая большой симпатии, потому лучше не бросаться в глаза.
        Пару дней я провел в мелких хлопотах, а к вечеру заявился Ксандр.
        — Груз на корабле, все готово к отплытию. С утра, после вторых петухов, ждем тебя на судне.
        — Я готов. Чего мне собираться, сума с пожитками да вторая — с инструментами лекарскими.
        — Вот и славно.  — Ксандр попрощался и ушел.
        …Едва пропели первые петухи, меня разбудила Ефросинья.
        — Вставай, касатик, пора.
        Эх, как вставать не хотелось, но надо.
        Я умылся холодной водичкой, взбодрился.
        Взял сумы в руки, поставил обратно, подошел к вешалке, снял халат татарский — подарок визиря, обмотался поясом и надел тюбетейку. Чего им тут висеть, пылиться?
        По пустынным улицам я прошел к городским воротам, что выходили к пристани. Тут уже толпились крестьяне с телегами, распродавшие вчера свой товар и купившие своим домочадцам подарки и всегда необходимые для хозяйства предметы — гвозди, скобы и прочее.
        — Куды прешь, нехристь!
        Меня явно приняли за татарина.
        — У, идол проклятущий, шастает тут спозаранку.
        Однако стражники городские меня узнали. Удивились моему одеянию, но, улыбнувшись, выпустили первым.
        У причала покачивался на легкой зыби кораблик. Когда я подошел к сходням, вахтенный махнул рукой:
        — Проваливай!
        — Ксандра позови!
        Вахтенный окинул меня неприязненным взглядом, с ленцой поднялся, сходил на корму.
        Вышедший Ксандр тоже признал меня не сразу.
        — Попутчиков не берем!
        — Ксандр, да это же я, Юрий!
        — Фу ты, не признал сразу! Богатым будешь! Все в масть, как сходим с торговлей, так и разбогатеешь. Заходи, отплывать будем.
        Я взошел по сходням на судно. Это был крупный морской ушкуй. По рекам на нем тоже можно плавать, но лишь по крупным, глубоководным. Тесновато ему на реках, и разворачивался по течению он неуклюже, мешкотно. Зато потом парус подняли и — вниз. Ветерок помогал да течение.
        Ксандр подвел меня к корме. Здесь располагалась единственная каюта.
        — Заходи, знакомься, сотоварищ мой торговый и судна владелец — Кондрат, сын Зосимы, Кротов.
        — Юрий Кожин,  — представился я здоровяку, вставшему навстречу мне с рундука. Рукопожатие было под стать его могучей фигуре, чуть пальцы не захрустели. Ему бы кулачным бойцом быть, а не купцом.
        — Располагайся, каюта одна — придется всем вместе жить. В тесноте, да не в обиде. Мы же теперь пайщики.
        Кондрат оглядел меня и улыбнулся.
        — Ты чего так вырядился?
        — Подарок визиря татарского. Подумал — что пылиться будет зря?
        Чтобы не смешить сотоварищей, я снял халат, пояс и тюбетейку, оставшись в рубахе и в штанах.
        — Вот!  — одобрил Ксандр.  — Теперь узнаю прежнего друга моего, а то — как басурманин, так и хочется вдарить.
        Я оставил сумы у рундука, и мы вышли на палубу. С палубы открывался прекрасный вид на Клязьму и ее берега. Что может быть притягательней неброской красоты природы Среднерусской равнины? Склонились к воде ветви ивы, трепещут на ветру стоящие на взгорке белоствольные березы, буйная трава на лугах по пояс — ждет косы крестьянина. А запах! Так только на Руси пахнет — разнотравьем и луговыми цветами.
        Шли ходко — кормчий у Кондрата был опытный, и даже когда спустились сумерки, мы не пристали к берегу. Судно наше уже бороздило воды Оки, скоро покажется Нижний, и мы поплывем по полноводной Волге.
        Я уже был в этих местах — после такой удачной поездки с купцом Федором в Турцию. Все тогда складывалось как нельзя лучше: на рынке в Стамбуле купец выгодно продал товары и купил новые, я вез дары визиря, признательного мне за выздоровевшую любимую дочь. Неудачи начали преследовать нас в Нижнем — с торга Федор вернулся разочарованным, пришлось плыть дальше, к Москве. По дороге ждала беда: за Муромом, на берегу Оки, от рук ночных разбойников погиб Федор и почти вся команда — случай спас лишь меня и двух матросов.
        Я смотрел на пустынные берега, и сердце щемило от воспоминаний. Беда преследовала нас и дальше: доплыв втроем на едва управляемом судне до Москвы, мы только чудом не попали в очередной переплет: под столицей стояли татары, кругом — страшные последствия пожара: во множестве трупы жителей, дороги запружены тысячами беженцев, в одночасье лишившихся крова. Какой уж там торг — хорошо уже то было, что на татар тогда не наткнулись да по мелководью на груженом судне до Пскова добрались…
        На корме повесили масляный светильник в слюдяной коробке, да на носу уселся впередсмотрящий. Мы же, поболтав перед сном, улеглись спать. В управлении судном мы участия не принимали, на веслах не сидели — нужды не было. Что еще делать пассажирам, кроме как есть, спать и любоваться проплывающими мимо пейзажами?
        Наше судно качнуло на стрелке — мы выходили на просторы Волги. Слева по курсу раскинулся на холме Нижний Новгород. Как завороженный, я смотрел на сияние куполов храмов, высившихся за высокими стенами крепости. Они играли огненными всполохами в лучах солнца. Вот справа — оживленная пристань. Несколько судов качались под ногами грузчиков, таскающих тяжеленные мешки. В борта десятков причаленных лодчонок плескалась вода. На берегу сушились сети.
        Вот и Нижний позади. Мы плыли вниз по Волге. Широка река, аж дух захватывает, от берега до берега — километр. Суда снуют вверх-вниз, как на оживленной дороге. Тут уж рулевой смотрит не столько за тем, как на мель не сесть, а как бы с другим судном не столкнуться.
        Величием русской реки восхищались и иноземцы. Еще в древности греки называли ее «Ра», что означало «щедрая», арабы величали ее «Ийшль»  — «река рек», татары — «Итиль». Русичи же связывали название со словом «влага». Могучая Волга, дававшая жизнь расположенным на ее берегах малым деревенькам и большим городам, торжественно и неторопливо несла свои воды в далекое Каспий-озеро. Слева уходил за горизонт пологий, весь облитый солнцем, пышный зеленый берег. Правый — возвышался кручами, поросшими лесом.
        На пятые сутки миновали границу с бывшим Казанским ханством. Вскоре показалась вдали, слева по курсу, и сама Казань — центр вассального Казанского царства.
        Я надел татарский, шитый золотом халат, опоясался, не забыл и про тюбетейку. Почему я это сделал? Сам не пойму — видать, интуиция подсказала, и как оказалось — не зря.
        На траверзе Казани с двух сторон к ушкую подошли лодки с татарами. И хоть царство Казанское уже было под рукой русского государя, ясак — налог с товара — татары взимали исправно.
        Только мытари казанские поднялись на палубу, как я выступил вперед и заорал гневно, естественно — на татарском.
        — По какому праву задерживаете меня, друга визиря?
        Увидев золотое шитье халата и услышав повелительный голос, татары пали ниц в поклоне.
        — Прости, вельможа, по виду — судно урусское, досмотреть решили.
        — Вон отсюда!  — топнул я ногой.
        Мытари, пятясь, очень шустро спустились в лодки и отплыли. Мои сотоварищи облегченно вздохнули.
        — Да ты хитрец, Юрий! Теперь понятно, почему одеяние басурманское взял. А что ты такое им сказал, что они — бегом с судна? Погоди, а язык? Откуда язык ихний знаешь? Ты же мне не говорил?!  — засыпал меня вопросами изумленный Ксандр.
        — Потом расскажу — вспоминать не очень приятно, да был в плену татарском.
        Когда удалились от Казани далеко, я снял халат, повесил в каюте. Довольный Ксандр руками бережно расправил на нем складки. В глазах его плясали веселые чертики.
        — Пусть повисит до обратного пути. Глядишь — деньги сэкономим на ясаке. А я уж, грешным делом, подумал — не скоморошничать ли на чужбине решил, а оно во как повернулось.
        Мы продолжали плавание, держась вблизи других попутных судов. Такая осторожность не была излишней. Но не татар следовало остерегаться: торговый путь на Волге был «курицей, несущей золотые яйца», поэтому за нападение на купцов карали смертной казнью. Пошаливали волжские разбойники. Ходили среди купцов леденящие душу истории о нападении ватаг на одиночные ушкуи. Что оставалось делать незадачливому купцу, услышав грозный клич «Сарынь на кичку!»? Или спешно идти и лежать на «кичке»  — палубе на носу судна, пока разбойники не закончат свой грабеж и уберутся, или… Я надеялся, что нас минует чаша сия: у нас не было вооружения, и потому мы старались быть поближе к другим судам.
        Два дня мы без происшествий спускались по Волге до волока на Дон.
        На волоке казаки муторно и долго вытаскивали ушкуй на берег, связкой волов погонщики тащили его по деревянным полозьям, густо смазанным дегтем, по степи, пока наконец не достигли Дона.
        Ксандр показал рукой на канаву и насыпи земли по краям:
        — Смотри, как здесь турки расстарались! Пять лет назад визирь их, Магометка, с ханом крымским, Девлет-Гиреем, походом на Астрахань пошли. Флот османы у Азова оставили, а здесь канал рыть задумали, до самой Волги, чтоб, значит, туркам в Персию плавать сподручнее было. Много сюда янычары людей нагнали тогда, сказывают. Да вишь, бросили все — дожди зарядили, еще немного — и холода бы прихватили, а тут дружины наши собрались, отогнали. Передумали турки с крымчаками Астрахань осаждать, ушли, а наши-то — по пятам за ними. Флот, что на Азове стоял, шторм разбил — едва басурманы ноги унесли.
        Я слушал Ксандра, а сам вспоминал вопросы-намеки хитрого визиря в Стамбуле, мечтавшего восстановить царство мусульманское на берегах Ахтубы. Смотрел на безразличных ко всему, размеренно жевавших траву волов, отвалы земли и пытался представить себе белоснежные суда в огромных шлюзах современного Волго-Дона — вон откуда история его начиналась, оказывается! Впрочем, мой друг Ксандр этого никогда не увидит…
        Меж тем наше судно уходило от волока по Дону, вниз по течению. Справа показалось устье Северного Донца. Теперь уж и Азов близко.
        Мы пополнили запасы пресной воды — впереди соленое море.
        И вот уже остались позади стены древнего Азова: мы вышли в Азовское море.
        Море мелкое, изобилующее отмелями, но богатое рыбой. Все, свободные от вахты, закидывали с борта удочки. Наловили леща, мелкой тюльки, попадались и судаки. Если бы сеть была, может, и осетра бы поймали. На обед у нас была прямо-таки королевская уха. Рыбы при закладке в котел не жалели, и фактически это была вареная рыба с небольшим количеством бульона. Наелись все от пуза.
        Миновали узкий пролив; справа начинался Крым. На полуострове, невидимый с моря, за Крымскими горами, располагался Бахчисарай, резиденция крымского хана — союзника и вассала Порты, известный рассадник раздоров, набегов, средоточие зла. Сколько русских пленников здесь страдали и мучились, обливались слезами, погибали от побоев и непосильного труда! Случалось, крымские варвары оттачивали на пленных умение стрелять из лука, используя мужчин в качестве живых мишеней.
        Идти решили, держась берега, не подходя, впрочем, близко. Судно купеческое, вооружения нет, вздумается крымчакам нас задержать и ограбить в своих водах — и сделать ничего не сможем. Однако удача нам сопутствовала, и Крымское побережье мы миновали без неприятностей.
        Кормчий начал заворачивать судно вправо, огибая полуостров. Я подошел к Кондрату.
        — Туда надо,  — махнул я рукой,  — путь сократим.
        Зачем огибать полуостров, выходя к устью Днепра, когда можно напрямик выйти к побережью нынешней Болгарии?
        — Ты что — бывал в этих краях?
        — Давно.
        — Ну, пусть будет по-твоему.
        Кондрат отдал распоряжение, и кормчий отвернул от полуострова. Бурчал под нос, что вдоль берега безопаснее, случись шторм, но когда к исходу второго дня впереди забрезжила в туманной дымке земля, умолк.
        Мы повернули влево, идя вдоль берега. Я всматривался в бескрайнюю водную гладь, уходящую за горизонт. Только справа по ходу ушкуя виднелось побережье.
        Я услышал за спиной всплеск воды. Обернулся. К нам приближалась небольшая стайка дельфинов. Они легко обогнали наше судно и теперь резвились, выпрыгивая из воды и с шумом погружаясь обратно. Наша команда любовалась грациозными обитателями моря: они сопровождали нас еще несколько часов, не приближаясь, однако, близко к ушкую. И вот их черные блестящие спины остались далеко за нами.
        Через пару дней вдали показались купола Айя-Софии, бывшего православного храма Константинополя, а нынче — Стамбульской мечети.
        Мы вошли в пролив Босфор, перегороженный толстенной железной цепью. Все столпились у левого борта, разглядывая красоты бывшего Царь-града. После уплаты пошлины цепь опустили.
        Мы ненадолго пристали к берегу, чтобы пополнить наш провиант и запас пресной воды, и продолжили плавание.
        Теперь мы плыли по Мраморному морю. Даже вода морская стала другой — не серой, как в Черном море, а бирюзовой.
        Солнце с каждым днем грело все сильнее. У нас дома в это время уже в кафтанах ходили, а здесь, в этих широтах, матросы даже рубахи скинули, наслаждаясь теплом. Морской воздух был насыщен йодом, запахом водорослей.
        Миновав Дарданеллы, мы вышли в Эгейское море, изобилующее маленькими островками. Около недели тащились в виду греческих берегов, пока не вышли в Ионическое море.
        Кормчий опять начал уводить судно вправо — вдоль берега. Я подскочил к нему:
        — Влево давай, напрямик! Прямо по курсу Итальянский сапог будет!
        — Чего будет? Зачем нам сапог?  — вмешался подошедший Кондрат.
        — Делай, что велят.
        Насупившись, кормчий начал крутить штурвал влево.
        Я же хорошо представлял карту этих мест, тем более что и жил в этих местах. Правда, Венеция севернее, а мы, если я не ошибся, выйдем к Бари или другому итальянскому городку, коих на побережье немало. Правда, и Италии, как единого государства, нет — вся она разбита на княжества, но язык и уклад жизни у народа один. Нет уж более Великой Римской империи. Хотя несколько столетий как существует Священная Римская империя немецкой нации, провозгласившая себя преемницей той Великой империи. Она включала Германию и часть Италии, кроме… Папской области с Римом!
        К концу второго дня впереди, в дымке, показалась земля.
        — Вот она, Италия! Так куда мы путь держать будем? Венеция — севернее, Флоренция — в глубине полуострова, это не порт. А уж до Неаполя или, скажем, Рима или Генуи — еще плыть да плыть.
        — А где торговля лучше?
        — Почем мне знать? Я не купец. Пристанем в любом городишке, поговорим с торговым людом — там и ясность будет.
        Нас перебил кормчий.
        — На полночь тучи собираются да кости ломит. Непогода будет, я чую.
        — Эка невидаль, дождя испугался, что ли? Ну — не сегодня пристанем к берегу, так завтра,  — беспечно бросил Кондрат.
        Я тоже не придал значения словам кормчего. Адриатическое море — не Тихий океан, к тому же сейчас лето, не зима — сезон бурь и штормов.
        А через пару часов задул сильный ветер — да так, что пришлось убрать часть парусов, оставив лишь малый, чтобы судно слушалось руля.
        Кормчий развернул ушкуй против ветра, который крепчал и крепчал, завывая в снастях. По морю, еще недавно ласковому, теплому и бирюзовому, пошли гулять крупные волны. Нас швыряло, палубу захлестывало водой, деревянный корпус корабля стонал. Мы едва успевали вычерпывать воду. Быстро темнело, затем внезапно хлынул дождь.
        Свободные от вахты матросы залезли в трюм. Оставшиеся обвязались веревками и прикрепили их к мачтам, дабы не быть смытыми за борт. Вот тебе и теплые благословенные края!
        Нас начало перекладывать с борта на борт. Кондрата укачало, и он лежал на своем рундуке зеленый, то и дело выбегая из каюты,  — его тошнило. А ведь с виду — здоровый мужик. Впрочем, припоминал я, даже легендарный адмирал Нельсон страдал морской болезнью. Я и Ксандр чувствовали себя сносно.
        Совсем стемнело.
        Волны вздымались все выше и выше и с грохотом били в борта. Ветер продолжал усиливаться, хотя, по моему мнению, он был настолько силен, что дальше уже некуда. Это не просто шторм — ураган. И где? Почти в луже, ведь Адриатика — даже не Средиземное или Черное море.
        Наступила ночь, порывами хлестал дождь, не было видно ни зги.
        Около полуночи раздался сильный треск и удары, донеслись крики с палубы.
        Мы выскочили из каюты. Мачта была сломана. При падении она сломала ограждение, или по-морскому — фальшборт, и снесла в пучину двоих матросов из команды. Лишь тросы и веревки связывали сломанную мачту с кораблем, превращая ее в таран. С каждым ударом волн обломок мачты бил в борт, грозя его пробить.
        — Руби снасти!  — закричал кормчий, стоявший у штурвала.
        Мы, все трое, бросились к вантам и тросам. Ножами стали резать снасти. На помощь подскочил матрос с топором, стал рубить веревки. Наконец освобожденная мачта вздыбилась в последний раз на волне, и ее отнесло от нас.
        Теперь корабль, потеряв мачту и небольшой, обычно используемый лишь при шторме, парус, не слушался руля.
        Ушкуй бросало как щепку, и на палубе уже не оставалось никого.
        Кормчий прошел вместе с нами в каюту. Он вытер рукавом мокрое лицо, снял и кинул в угол мокрый плащ.
        — Остается помолиться и вверить наши души Господу — больше уповать не на что.
        Мы встали на колени и начали молиться на иконы, висевшие в углу каюты. Их было две: с ликами Христа и святого Пантелеймона — покровителя воинов, странников и болящих.
        Первым поднялся с колен Ксандр.
        — Давайте выпьем, все не так жутко будет.
        Я уже бывал на море, и не скажу, что это мне сильно нравилось. Но Ксандр и Кондрат моря до этого не видели никогда. Совершали походы за товаром, но — по рекам и озерам. А из озер, пожалуй, только Ладожское может бушевать, как море. А тут — такое безбрежное пространство, кое и глазом охватить невозможно.
        Мы пустили по кругу кувшин с вином. Пили, да не хмелели. Тяжкие мысли и предчувствия занимали наши головы и сжимали наши сердца. Наконец, сморенные штормом и выпитым вином, мы забылись беспокойным сном. Глухие удары волн, завывание ветра, шум дождя, скрипы и стоны обшивки слились в ужасную какофонию. Даже сквозь сон я слышал этот шум.
        Сколько часов нас носило по морю, никто и представить не мог. Наконец днище корабля зашуршало по грунту, раздался мягкий толчок. Наше судно село на мель.
        Все в каюте пришли в себя и выбежали на палубу. Во тьме, лишь иногда разрезаемой вспышками молний, было видно, что волны бьются о берег.
        — Одно утешает — корабль не разбился и мы на берегу, все целы. Утром разберемся,  — устало изрек Кондрат.
        Мокнуть под ветром и дождем никому не хотелось, и мы вернулись в каюту. Беспокойно поворочавшись на рундуке и слегка успокоенный мыслью о том, что берег рядом, я впал в забытье. Силы оставили меня.
        Проснулся от разговора, с трудом разлепив веки. Посреди каюты стоял кормчий.
        — Кораблик ремонтировать надо, я уже посмотрел. Ежели лес найдем, на два дня работы всей команде.
        Я выскочил на палубу. Небо все еще было затянуто тучами, моросил мелкий дождь. Солнце лишь угадывалось за тучами. Я покрутил головой, пытаясь определиться, где мы находимся.
        Низкий песчаный берег, кое-где поросший кустиками травы. И никаких намеков на жилье. Не видно домов, не пасется скот. Куда же нас занесло?
        — Юрий, ты говорил, что бывал в этих местах. Где же мы находимся?
        — Сам не пойму.
        Я спрыгнул с борта на песчаную отмель и оглянулся на корабль. Борта целы, однако фальшборт с одной стороны как корова языком слизала; и мачты нет — лишь торчит ее сломанный кусок, едва возвышаясь над палубой. Лианами свисает порезанный и порванный такелаж. Неужели кормчий сможет привести судно в порядок за два дня? Я засомневался, что на нем вообще еще можно плавать.
        Берег, к которому нас прибило штормом, был выше корпуса корабля. Поднявшись на него, я отошел в сторону от судна.
        Передо мной предстала унылая пустыня. Земля перемежалась поодаль с длинными полосами песка, а вдалеке вообще все было желтого цвета. Так, при шторме ветер дул с севера, стало быть нас относило к югу. Может быть, это остров Сицилия? Да нет, насколько я помнил — там горы. А тут гор даже вдалеке не видно.
        В душу закрались недобрые предчувствия. Неужели шторм выкинул нас на африканский берег? Ешкин кот, да здесь одни дикие и воинственные племена. И то и другое для нас однозначно плохо. В плен возьмут или убьют. Надо убираться отсюда и поскорее.
        А может — я зря паникую? Так, еще раз.
        Я встал левым боком к солнцу. Море сзади, впереди — пустыня. Да, все правильно — Африка, земли ливийцев — племени воинственных и жестоких кочевников. И как пить дать, они заявятся сюда, на берег. Часто после шторма волны на берег выносят остатки разбитых судов, бочки, сундуки, бревна. Вот они и осматривают побережье в надежде поживиться дарами морской стихии.
        Вернувшись на судно, я позвал в каюту Ксандра, Кондрата и кормчего Илью.
        — Вот что, други мои. Определился я с местом…
        — Славно, надо теперь к людям идти,  — перебил меня Кондрат.
        — Дослушай, Кондрат. Мы в Африке, скорее всего — на землях Ливии или Нумидии. Здесь живут кочевые племена. Наверняка после шторма они заявятся на берег, посмотреть — не подкинула ли им удача корабль разбитый. Может быть — они уже спешат сюда. И это очень плохо!
        — Что же делать? А ты не ошибаешься?
        — Думаю, нет. Надо как можно быстрее стащить корабль с отмели, пойдем на веслах. Конечно, это долго и тяжело, но Италия на полночь от нас,  — я махнул рукой на север.  — Вот там в любом порту и ремонтироваться будем.
        — Так чего же мы расселись?
        Все вышли из каюты.
        Матросы на берегу пытались развести из сушняка, выкинутого на берег, костер. Кормчий подскочил к ним, ногами раскидал едва начинавший разгораться костер.
        — Вы чего, ополоумели? Здесь земли кровожадного племени. Дым от костра далеко виден. Хотите непрошеных гостей? Как есть — на обед им и достанетесь. Живо к судну да за работу!
        Мы достали из трюма приготовленные заранее заботливым и рачительным кормчим куски бревен. Стали подкапывать под нос судна, подкладывать под киль бревна.
        Я подошел к Кондрату. Владелец судна он, стало быть — он и старший здесь.
        — Я от воды немного отойду — надо поглядывать за обстановкой, как бы нас врасплох не застали.
        — Нет, ты мужик здоровый, здесь нужон. Пусть самый хилый из команды идет.
        Кондрат повернулся к работающей команде.
        — Эй, как там тебя?! Подь сюды.
        К нам подбежал вымокший снизу до пояса матрос.
        — Агей я.
        — Вот что, Агей. Ступай на берег, смотри, как появится кто — стремглав сюда, предупреди.
        — Понял!
        Агей побежал на берег. Мы же подсовывали под киль бревна и, действуя другими бревнами как рычагами, раскачивали и толкали тяжеленный ушкуй к воде. Нам еще повезло, что судно ткнулось в берег носом, а не легло боком.
        Понемногу — вершок за вершком — судно отодвигалось от берега. Сначала начала приподниматься корма, слегка покачиваясь на волнах, но нос все еще никак не хотел съезжать в воду.
        Все уже упрели, лица покраснели от натуги. Но никто не роптал, не просил отдыха. И едва нос опустился с отмели, как с берега прибежал встревоженный Агей.
        — Пыль вдалеке, кочевники!
        Кондрат крикнул:
        — Все на судно!
        Мы полезли по веревкам и шторм-трапу, а говоря проще — по веревочной лестнице на палубу.
        — Кормчий, всех на весла, надо отходить!
        Команда шустро разобрала весла, вставила в уключины.
        — И-р-раз!  — скомандовал Илья.
        Мы все — Кондрат, я, Ксандр, матросы — сидели за тяжелыми веслами. Взмах, второй, третий… Ушкуй медленно отходил от берега. Волна била в корму, мешая отойти и прибивая его назад, к земле.
        На высокий берег выскочил ливиец, замотанный в бурнус. Завидев нас, он обернулся назад и что-то гортанно закричал своим.
        И через минуту на берегу уже сновал с десяток всадников. Ливийцы ли это были, нумидийцы, а может быть, берберы или арабы — какая разница? Видя, что мы отходим, они закричали и стали пускать стрелы из длинных луков и метать копья.
        Мы пригнулись за бортами, продолжая работать веслами. Десять метров от берега, пятнадцать, двадцать… Стрелы еще с глухим стуком втыкались в обшивку судна и палубу, но потом, видя, что им нас не достать, всадники перестали стрелять.
        — Бревна жалко — садились быстро, и бревна, что под корабль подкладывали, бросили,  — сокрушался Илья.
        — Какие еще бревна могут быть?  — удивились мы.
        Но все бросили грести, приподнялись над бортом.
        Всадники спешились и собирали наши бревна с корабля. В пустыне каждое бревно — редкостная удача.
        — Тьфу ты,  — сплюнул с досады Илья.
        — Ничего, нам бы до порта какого-нибудь добраться, а бревна и доски купим,  — обнадежил Кондрат. Улыбнулся неожиданно.  — Груз цел, корабль почти цел, команда…  — он вздохнул, вспоминая погибших матросов,  — могло быть и хуже. Видно, помогли наши молитвы, услышал нас Господь! Юрий, показывай, куда грести?
        «А черт его знает, куда?»  — нахмурил я лоб. Сейчас главное — от негостеприимного берега подальше уйти. Плохо, что карт нет. Да и где взять на Руси карты Средиземноморья обычному купцу? Местные рыбаки и торговцы берега и пути морские и так неплохо знали, а наши же были здесь впервые — и кормчий, и команда, и купцы. Кроме меня, конечно,  — так я и не моряк, секстантов и прочих морских навигационных приборов не знаю. Да и что в них проку, коли карт нет. Вот и в небе звездном — я тоже не разбирался.
        Долго и упорно гребли, ориентируясь по солнцу. Видели вдалеке другие суда — шебеки, фелюги и молились, чтобы они нас не заметили, прошли мимо. А вдруг пираты? Но заметить нас, наше увечное судно — без мачты, без парусов и с низкой осадкой — было непросто.
        На руках от непривычной работы появились мозоли. Я снял рубаху, разодрал ее надвое и намотал на ладони. И все равно на ссадины и лопнувшие мозоли попадала морская вода, ладони саднило.
        Мы гребли до вечера. Лишь когда стемнело, Кондрат объявил отдых. Поели сухарей с остатками пресной воды, огонь разводить побоялись.
        — Ну, далеко ли до Италии, как считаешь?  — спросил меня Кондрат.
        А откуда я знал, сколько мы уже прошли? Я даже не представлял, какова ширина Средиземного моря в этом месте.
        Вся команда улеглась на палубе, и вскоре ночную тишину нарушал только густой храп. Лишь впередсмотрящий на носу судна пытался слипающимися глазами вглядываться в темноту — не появится ли огонек встречного судна?
        Едва рассвело, кормчий поднял всех.
        — Пора, надо грести. Вдруг суда пойдут, а у нас хода нет.
        Кое-как умыв лица морской водой, мы уселись за весла. Ладони по-прежнему саднило, кожа покрылась струпьями от лопнувших мозолей. Я снова перемотал кисти обрывками рубашки.
        Первые взмахи весел дались с трудом. От боли в ладонях хотелось взвыть, да еще спина ныла. Но где-то через полчаса я втянулся в работу. Над палубой слышался только голос Ильи:
        — И-р-раз, и-р-раз!
        Весла дружно входили в воду. Конечно, купеческий пузатый ушкуй — судно грузовое, а была бы галера с узким корпусом — летела бы она сейчас по волнам не хуже, чем под парусами при попутном ветре.
        И только к исходу дня вдали показалась полоска земли. Духу и сил дойти до нее в сумерках не хватило, да и кормчий не настаивал.
        — Побережье незнакомое — не хватало еще днище о скалы пробить! Лучше уж поутру,  — осторожничал Илья.
        От усталости многие уснули прямо на гребных банках. Я все-таки нашел в себе силы выбраться на палубу и рухнуть там в блаженном забытьи.
        Как не хотелось просыпаться утром! Тело ломило, ладони покрылись сплошной кровоточащей коркой. Впрочем, у других матросов дела были не лучше.
        Мы пожевали сухарей и снова взялись за весла.
        Меж тем берег потихоньку приближался, в прибрежных водах сновали рыбацкие лодки.
        Когда мы приблизились, рыбаки с удивлением и жалостью глядели на наш потрепанный корабль. Видно, и в их памяти был свеж пронесшийся ураган.
        — Эй, что за земля?  — крикнул я по-итальянски.
        — Остров Сицилия.
        Слава богу, почти добрались. Я крикнул кормчему:
        — Забирай правее.
        Мы медленно плыли, огибая остров. Был он горист, в отдалении высилась гора. «Ну коль это Сицилия, стало быть, перед нами — вулкан Этна»,  — вспоминал я географию. Склоны горы покрыты лесами, ниже — плантации. Зеленые прямоугольники были далеко, но я и так знал: здесь выращивали оливы, цитрусовые, виноград.
        На оконечности острова показались дома небольшого городка.
        Мы вошли в гавань и пришвартовались у пирса. Матросы оживленно переговаривались: «Конец нашим мучениям, встанем на ремонт».
        Кормчий, Кондрат и я — в качестве толмача — сошли на берег. На портовых складах кормчий выбирал нужные для ремонта доски, брус. Кондрат торговался, сбивая цену, а я переводил. Вопреки моему опасению, язык вспомнился быстро. Правда, возникали заминки в некоторых словах, но я быстро находил их эквивалент на английском. По-моему, эти портовые купцы знали языки всех прибрежных стран.
        Долго искали подходящую мачту, пока не купили по сходной цене. Кондрат нанял подводы и грузчиков для доставки леса на корабль.
        Я же пошел бродить по городу. Сиракузы — а мы пристали именно к этому городку — славны своим знаменитым земляком, инженером и изобретателем Архимедом. Когда-то, много веков назад, этот талантливый человек ходил по этим же мостовым. Интересно, где был его дом?
        Я спросил об этом у первого встреченного мною горожанина.
        — О, Архимед?! Дом его разрушен, не сохранился, но место показать могу, чужеземец.
        Мы прошли через разрушенные когда-то стены прибрежной крепости и подошли к утопающей в зелени вилле.
        — Вот оно, это место!
        М-да, ничего не осталось. Почему-то судьба не жалует гениев. Сгореть бы в геенне огненной тому римскому легионеру, что убил при осаде Сиракуз великого мыслителя!
        Я побродил по городу, на рынке купил местную одежду: коротенькие смешные штанишки, вроде бриджей, рубашку местного фасона, камзол, берет на голову, гольфы и башмаки свиной кожи. Покупок набралось на полную сумку.
        Когда я вернулся на корабль, там уже вовсю кипела работа. Стучали топоры, коими пользовались и как молотками, и по прямому назначению.
        Пришло время ставить мачту. Из гнезда в палубе вытащили ее сломанный кусок. Кормчий распорядился опустить отломок в трюм — дерево хорошее, еще на что-нибудь да сгодится.
        Под крики «ухнем» мы подтащили будущую мачту к гнезду и начали ее поднимать, обвязав канатами. Наши действия привлекли зевак — они стояли на пирсе и глазели. Когда нам с третьего раза, с матерком — а как же без него русскому?  — удалось поставить мачту на место, зеваки наградили нас восторженными криками и свистом.
        Пока мачту крепили клиньями да канатами, я прошел в каюту, наточил нож до бритвенной остроты и побрился. Непривычно было смотреть в зеркало на свое отражение. Лицо загорело, только на месте бороды кожа была светлой и выделялась. Ничего, скоро и она загорит.
        Я переоделся. Вошедший Ксандр ахнул:
        — Юра, ты как скоморох! То татарское платье наденешь, то теперь вот итальянское нацепил. Тебя от местного теперь не отличишь. Да еще и язык знаешь! Когда только успел?
        — Жизнь заставила.
        — Так ведь и меня жизнь била и крутила, а языков я не знаю и манерам не обучен. Вон как на тебе платье италийское сидит, ровно всю жизнь ты его носил.
        — Кто тебе не дает? Купи одежду, сбрей бороду.
        — И что — от этого язык знать стану? А как же я домой без бороды вернусь?
        — Так это еще не скоро будет. А то ведь на нас таращатся, как на варваров.
        — А и пусть. Что я — схизматик какой — без бороды ходить?
        — Если вера твоя крепка, какая разница — с бородой ты или без нее?
        — Да что ты к бороде моей прицепился?  — обиделся Ксандр.
        Я вышел на палубу. Тут же меня схватил за руку Кондрат.
        — Господин хороший, ты что у меня на судне делаешь?
        — Кондрат, это же я, Юрий! Да отпусти ты руку, сломаешь же. Ты что, не узнал меня?
        — Тьфу ты, прости господи! Ровно католик какой, бороду сбрил. Тебя и не узнать. Чего это ты так вырядился?
        — Тебе все равно, в каком виде торговать, я же лечением собираюсь заняться. Скажи — кто варвару здоровье и жизнь свою доверит?
        Кондрат почесал в затылке.
        — Твоя правда.
        Три дня, пока шел ремонт судна, я бродил по городу, пил красное вино и общался с энергично жестикулирующими, темпераментными жителями, пытаясь полностью восстановить язык. Правда, сицилийское наречие отличалось от материкового языка, на котором говорили итальянцы в Венеции или в Неаполе. Но это мне не мешало изъясняться.
        Кожа моего лица на южном солнце подзагорела, и бледность на месте бывшей бороды уже не бросалась в глаза.
        Общими усилиями команды судно привели в нормальное состояние, и на следующий день плавание решили продолжить.
        Переночевав, мы отдали швартовы и, не удаляясь от берега, а держась милях в пяти от него, пошли на север. Мимо нас проплывали живописные берега, чистые и какие-то кукольные итальянские городки.
        Я размышлял — где нам лучше остановиться? Дело в том, что недавно здесь Венеция отражала натиск османов. В итальянских городах-государствах еще жива была память о Кипрской войне. Тогда флоту султана Селима Второго удалось захватить Кипр: хоть это было и за Грецией, итальянцев охватило уныние. Но ненадолго: объединенный испано-венецианской флот под началом Дон-Жуана Австрийского встретил флот турецкого адмирала, капудан-паши Мудзина Заде-Али, в Коринфском заливе, под Лепанто. Бой был ужасен: турки потеряли больше двухсот кораблей и десятки тысяч человек. А десять тысяч христианских невольников обрели свободу. В историю гребного флота этот бой вошел как последнее крупное морское сражение.
        Селим был в отчаянии. К тому же в небе появилась комета: суеверный султан впал в оцепенение, ожидая конца дней своих. А итальянцы вздохнули свободно — торговля снова начала процветать.
        К исходу третьего дня мы зашли в гавань города Римини.
        — Здесь и стоять будем — торгом займемся,  — решил Кондрат.
        — А я тем временем подамся во Флоренцию,  — объявил я в каюте.
        — Это где же?
        — От побережья в глубь страны.
        — И чем же славна твоя Флоренция?
        — Насколько я помню — фарфором и гобеленами.
        — Что за диво?
        — Вроде ковров, на стены вешают.
        — По мне — так турецких ковров да персидских лучше нет.
        Купцы отправились на местный рынок, я сопровождал их — как переводчик. Кондрат и Ксандр с удовольствием осматривали местные товары, щупали, расспрашивали о цене.
        Решили завтра выложить на продажу свой товар. Когда шли обратно, были купцы задумчивы.
        — Чего приуныли, братцы?
        — Страна теплая, боюсь — прогадаем мы с мехами,  — кручинился Ксандр.
        — Не беда!  — нашелся я, чем ободрить купцов.  — Страна и вправду теплая, только модницы меха не столько для тепла носят, сколько покрасоваться хотят, достаток свой явить. Только преподнести это надо суметь.
        — Мы что же, торговать не умеем?  — обиженно воскликнули купцы.
        — В каждой стране свои особенности есть,  — философски изрек я.
        Купцы согласно закивали: вот и отошли от грусти-кручины, с ней много не наторгуешь, а я тоже в деле.
        Я решил остаться дня на два-три — помочь друзьям с языком, ведь и у меня доля в товаре была, и я не мог оставаться безучастным.
        Утром груженные товаром моряки потянулись на рынок. Впереди шли купцы и я. Заплатили пошлину на входе. Купцы бурчали: «Еще не продали ничего, а уже тратимся».
        Разложили товар на прилавках. Местные шли мимо, поглядывали, но никто не интересовался. Прошел час, потом второй.
        Купцы начали беспокоиться, и я решил вмешаться в процесс.
        Увидев богато одетую синьору, я выскочил из-за прилавка, перекинул через руку отлично выделанную шкурку лисы, подскочил с поклоном к оторопевшей даме, извинившись, виртуозно накинул ей лису на плечи, отошел на шаг и, цокнув языком, заорал: «Брависсимо!» Схватив с чужого прилавка зеркало, я поднес его даме. Синьора взглянула на свое отражение, промурлыкала что-то вроде «очень мило», поправила лису.
        — Сколько?
        Я повернулся к купцам. Кондрат все понял без моего перевода и показал два пальца.
        — Два флорина, синьора!
        Стоявший рядом с дамой мужчина покраснел и только открыл рот, чтобы поторговаться, как дама бросила на него полный эмоций взгляд, свойственный темпераментным итальянкам. Синьор закрыл рот, вздохнул, вытащил из кармана камзола кошелек и отсчитал два флорина. Я небрежно кинул их на прилавок Кондрату и Ксандру, вернул с извиняющейся улыбкой зеркало на чужой прилавок и поклонился синьоре.
        Когда парочка ушла, я нырнул за прилавок.
        — Поняли теперь?
        Оба обиженно сопели, однако флорины рассматривали с удовольствием.
        — Зеркало купите! Кондрат, ты чего мне два пальца показывал?
        — Так энто — я думал, что два рубля или в переводе на наши деньги.
        Ни хрена себе! Два рубля серебряных приблизительно равны четвертой части флорина. А у нас, на Руси, шкурка лисы и вовсе не больше пяти-десяти копеек стоит. «Это мы за одну шкурку получили в восемьдесят раз больше ее стоимости!»  — присвистнул я. Такой расклад, как только я пересчитал в уме цены, мне понравился.
        — Да где ж таких баб богатых набраться?  — канючил Ксандр.
        — Во-во, да еще и языка не знаем. А Юрий знай себе по-ихнему лопочет, вроде всю жизнь здесь прожил,  — развел руками Кондрат.  — Юр, тебе купцом, а не лекарем надо быть.
        — Мне и мое ремесло нравится. Чего встали,  — добродушно рявкнул я,  — торгуйте! Мое дело было — в долю войти, говорили же, что сами будете торговать.
        Оба пристыженных купца повернулись к прилавку.
        — И еще совет дам.  — Купцы и голов ко мне не повернули — какие гордые!  — но уши навострили.  — Возьмите себе зазывалу местного, из красивых парней. На него и на товар быстрее клюнут, чем на ваши бородатые рожи. И улыбайтесь — здесь не Русь! Стоите, как два медведя.
        У Ксандра это получилось легко и непринужденно, но когда я увидел улыбку ощерившегося Кондрата, сказал:
        — Тогда уж лучше не улыбайся, товар молча продавай.
        Задержаться с купцами пришлось дольше, чем я рассчитывал. Мне пришлось быть и зазывалой, и переводчиком, и обольстителем. В смысле — соблазнял женщин на покупку мехов.
        Мало-помалу меха начали брать: шкурки на плечи, муфты меховые для рук. Зима в этих краях хоть и без морозов, однако промозглая из-за сырости — близость моря сказывалась. Ну а дальше — как всегда у женщин бывает. Если есть у одной, и другим обязательно захочется купить подобный товар.
        Настал день, когда купцы уже стали продавать сами меха и другие товары, поднахватавшись от меня несколько расхожих словечек. Неплохо продавались железные изделия, особенно замки. Матросы таскали с судна купцам новые партии товара да доводили до ума судно.
        Кормчий придумывал матросам все новые работы — устранив повреждения, он теперь улучшал устройство судна и даже задумал небольшие удобства для команды. Ох и выдумщик же!
        А я решил, что дальше купцы обойдутся и без меня.
        — Завтра уезжаю во Флоренцию.
        — Чем тебе этот городок не нравится, товар-то раскупают?  — пытались удержать меня Ксандр с Кондратом.
        — Вы теперь прекрасно без меня обойдетесь. А я заработаю себе монет сам.
        Купцы не больно-то и огорчились — вошли в азарт, увидев удачу.
        Я собрал небогатые свои пожитки и утром пошел с вещами к рынку. Отсюда шли возки во все города Италии по отличным, оставшимся еще от Великой Римской империи мощеным дорогам. «Вот бы нам на Руси такие»,  — думал я, трясясь в карете — неровности дороги заметно амортизировала подвеска. Большая крытая карета, запряженная парой лошадей, катила во Флоренцию.

        Глава V

        К слову, когда я садился в карету, по любопытству своему и любознательности обратил внимание на подвеску кареты. Кузов был подвешен к осям на толстых кожаных ремнях, смягчающих удары на неровностях дороги. И сиденья были набиты сушеными морскими водорослями. Они похрустывали при тряске, но удары смягчали. Я представил сидящих рядом скучающих синьоров и хрупких синьорин в нашем русском возке или на телеге за Владимиром, и мне стало весело. Им таких поездок не вынести!
        Часа через четыре мы проехали границы Великого герцогства Тосканского. А вскоре и подъехали к городу.
        Флоренция располагалась в долине реки Арно, окраины ее заходили на склоны горы, обильно поросшие деревьями. Только на Руси люди богатые и властные строились в центре, а здесь их виллы были ближе к природе.
        Карета остановилась на городской площади, рядом с дворцом Барджелло, в котором находились городская тюрьма и суд. Малоприятные учреждения, однако.
        Я держал в руках узел с инструментами и личными вещами и раздумывал — с чего начать?
        Перво-наперво жилье надо снять — вечер близится. Не на улице же ночевать? Конечно, можно было бы переночевать и в гостинице. Маленьких и уютных здесь было немало. Но гостиницу я оставил как крайний вариант. Я же не на один день приехал, к тому же мне нужно несколько комнат или небольшой дом, поскольку я собирался там же и работать. Пока купцы распродадут свои товары да закупят местные изделия на обратный путь, три-четыре месяца у меня есть. Даже если они завершат свои дела раньше, спешить в обратный путь смысла нет — на Руси еще зима будет, все реки скованы льдом.
        Первый же встреченный мною прохожий любезно показал дорогу. Город был невелик, и почти все жители знали друг друга. Ну и конечно, были в курсе, кто сдает дома внаем.
        Пока шли, незнакомец показывал мне город, явно гордясь достопримечательностями.
        — Вон дом Микеланджело Буонарроти, дальше базилика Сан-Лоренцо, а это мост Понте Веккьо. На левом берегу, куда мы сейчас идем, форт Бельведер — главная защита города, и церкви Санта-Феличита и Сан-Маньято.
        Наконец, любезный флорентинец подвел меня к дому на окраине города. Я поблагодарил его и дал монету. Двухэтажный и каменный, он был увит плющом и стоял за каменным же забором на склоне холма.
        Место мне понравилось. И с хозяином удалось договориться быстро.
        — Один флорин, синьор, и месяц ты можешь наслаждаться красотами Флоренции. А посмотри дом — есть вся обстановка, а пожелаешь, так и прислуга будет, за дополнительную плату,  — строчил он слова, энергично жестикулируя руками.
        Я пожелал нанять кухарку.
        Ночь в спальне, располагавшейся на втором этаже, я провел великолепно. Через раскрытое окно в комнату поступал чистый прохладный воздух, мягкая постель навевала истому, и я раскинулся в блаженстве. После жесткого рундука на судне и почти постоянной качки и сырости — это божественное отдохновение для тела!
        Утром я был разбужен непонятными звуками снизу, с первого этажа. Одевшись, я спустился. Ба, да это же кухарка! Завидев меня, солидная матрона в чепчике и фартуке склонилась в полупоклоне.
        — С добрым утром, синьор. Я — твоя кухарка. Чего желаешь на завтрак? Могу предложить пасту с соусом и свежий сок.
        Хм, прямо как в ресторане!
        — Да, желаю.
        Пока я умывался и приводил себя в порядок, завтрак был готов. Отвыкнув бриться, я несколько раз порезался. Надо бы пойти на базар, купить бритву — ведь я брился ножом. Заодно и город посмотрю.
        После завтрака — паста оказалась неожиданно вкусней, чем я ожидал, а может, просто проголодался?  — я отправился в город.
        Рынок был богат товарами, что совсем неудивительно. Италия стояла почти на перекрестке торговых путей. На восток — Греция, на запад — Испания, на северо-запад — Франция, через море на восток — Турция и Персия, на юг — Египет. Венеция, Генуя, Пиза стали центрами торговли между Европой и Востоком. Этому способствовали и Крестовые походы. Шелка, гобелены, ткани, благовония и фарфор из Китая, жемчуг из Индии, оружие из Испании и Персии, одежда любых покроев, фрукты, овощи, рыба. Некоторым диковинным фруктам я и названия не знал, поскольку видел впервые.
        Прошел в угол, где торговали оружием. Глаза разбежались от его разнообразия: шпаги, сабли, мечи, алебарды, ножи любых размеров из разных стран. Выше всего ценились испанские изделия из Толедо и персидские. Я полюбовался, вздохнул и прошел мимо. Зачем мне здесь шпага, к примеру? Я приехал лечить, а не воевать. Но какой же настоящий мужчина спокойно пройдет мимо оружейной лавки? Впрочем, как и любая женщина не способна удержаться от соблазна полюбоваться на украшения и одежду. Вы где-нибудь видели женщину, что невозмутимо пройдет мимо модного магазина одежды и не повернет хотя бы головы?
        В одной из оружейных лавок я нашел то, что искал,  — отличную опасную бритву с костяной ручкой. Все же лучше и чище бриться бритвой, а не мучиться с ножом.
        А на выходе я увидел уличного художника, за гроши пишущего моментальные портреты прохожих углем на бумаге.
        Удача сама шла в руки. Я договорился с ним о написании объявления на деревянной доске масляными красками, чтобы не смыло первым же дождем.
        Еще заранее, когда мы плыли на корабле, я решил, что попробую заняться во Флоренции пластической хирургией. Риска меньше, денег больше. Одно дело — оперировать в брюшной полости и долго выхаживать пациентов после вмешательства, и совсем другое — пластика. Знаний и труда, причем кропотливого, аккуратного — под стать ювелирному искусству,  — требуется не меньше, чем при полостных операциях, но и прибыток больше.
        О деньгах приходилось заботиться постоянно. Не было в это время зарплат в привычном понимании. Только господин заботился о своих холопах постоянно: давал им кров и пищу. Но я не холоп, я — свободный гражданин. А коли свободен — волен делать что угодно. Свободный человек — сам себе господин: может трудиться не разгибая спины, может на печи лежать. Но кто его кормить будет?
        Чего скрывать — мне хотелось иметь деньги, которые дают определенную свободу и независимость. Но я не вор, не грабитель, не мошенник. В конце концов — не воин, берущий на меч трофей. Стало быть — должен зарабатывать своими руками и головой.
        Наутро на том же многолюдном базаре я увидел свой заказ: деревянная доска висела на заборе. Она вещала, что в городе проездом находится знаменитый хирург, исправляющий недостатки лица и тела. А далее — буквами помельче — мой новый адрес: «via de la Roza». Под адресом была лаконичная надпись «Carpe diem!». Я рассчитывал, что известное изречение Горация, римского поэта, означавшее «пользуйся настоящим днем, лови момент», быстрее поможет мне привлечь внимание итальянцев.
        Рядом сидел на корточках уличный художник.
        Я подошел и рассчитался с ним сполна — он свое обещание выполнил. Однако же, когда я проходил сквозь толпу прохожих, то увидел, как кто-то, показывая рукой на вывеску, спрашивал:
        — А что там написано?
        М-да, не все, далеко не все грамотны, умеют читать и писать.
        — Послушай, мастер. Если я тебе заплачу, мог бы ты сидеть здесь и читать желающим написанное?
        — При условии, что буду здесь же и рисовать.
        — Ради бога!  — обрадовался я.
        Мы тут же договорились о цене. Я был доволен началом — кажется, теперь дело пойдет!
        Я пошел гулять по городу, любуясь зданиями. А посмотреть было на что. Меня привела в восхищение архитектура Палаццо Питти — дворца великого герцога Франческо Первого из рода Медичи,  — здание сколь величественное, столь же и изысканное. С интересом рассматривал я комплекс построек с островерхими часовнями святой обители — монастыря Сан-Марио, в церкви Сан-Лоренцо любовался творением Микеланджело — скульптурным оформлением гробницы Лоренцо Медичи, рассматривал конные статуи на площади Санта-Кроче, здание ратуши.
        Я попал в эпоху Возрождения, или, как еще говорят — Ренессанса! На смену грубому романскому стилю пришел готический. Огромные готические соборы построены так, что их высокие стрельчатые своды опирались внутри собора на столбы. Такое каркасное строение позволило заполнить промежутки между столбами огромными окнами, украшенными витражами. Здание становилось легким, устремленным ввысь, что подчеркивалось декоративным оформлением — скульптурой и ажурной каменной резьбой.
        А когда я проходил мимо необычного здания и спросил у прохожего, что здесь располагается, его ответ удивил меня до глубины души.
        — Синьор, это же галерея Уфиццы!  — Он с жалостью и сочувствием посмотрел на меня, изумляясь тому, что я не знаю Уфиццы!  — Там для всех желающих висят картины Алессандро Боттичелли. Он жил и творил здесь, во Флоренции!
        Чувствовалось, что флорентинец горд за своего талантливого земляка. Ну как я мог пройти мимо?
        Заплатив за вход, я осмотрел не очень обширную выставку, полюбовался вдоволь его картиной «Рождение Венеры».
        Особенность реалистического искусства Возрождения заключалась в том, что художники изображали живую человеческую личность. На картинах находили отражение познания анатомии и перспективы.
        Я вышел, потрясенный картиной, величием и мастерством художника. А еще и тем, что в эти времена, когда и грамотен-то был один из десяти, существует картинная галерея. Руси до музеев еще далеко!
        Если мне не изменяет память, только московский меценат, купец Павел Третьяков, собрал коллекцию картин, открыл для просмотра картинную галерею, а потом принес ее в дар Москве. Правда, раньше его свою Кунсткамеру собрал и выставил для обозрения любопытствующей публики Петр Великий. Но ведь то не картины были, а диковины.
        Много художников и творцов — зодчих, архитекторов, скульпторов — дала миру Италия. И творения их будут украшать площади, дворцы, набережные будущей «русской Венеции» на берегах Невы — Санкт-Петербурга! Картины великих итальянских мастеров живописи будут драгоценнейшими жемчужинами частных коллекций истинных ценителей живописи в России.
        Несколько дней я бездельничал, изнывая от скуки и задавая себе вопрос: может быть, я сделал что-то не так? Не привык еще народ к рекламе, да и лекарь незнакомый. Или я город выбрал неправильно? Не промахнулся ли я? Может быть, стоило направиться в Венецию или Неаполь, где я уже бывал, или в Геную — чем хуже?
        Хотя Италия сейчас раздроблена на отдельные княжества и герцогства, передвигаться по дорогам небезопасно, поскольку князья да герцоги враждуют между собой, даже Испанию в междоусобицу втянули. Мигель Сервантес, написавший про Дон Кихота, тоже воевал в испанской армии, попал к итальянцам в плен и провел на чужбине долгие пять лет.
        Мое ничегонеделание прервала кухарка. Обычно она никогда не поднималась на второй этаж. Сделав круглые глаза, она с испугом сообщила, что ко мне пожаловал сам префект, да не один, а со стражниками — ожидает меня внизу.
        Настроение мое вмиг испортилось. Чего хорошего можно ожидать от их визита? Я надел курточку от камзола, пригладил волосы и спустился вниз.
        На террасе перед домом прогуливался важный синьор в черном бархатном камзоле с большой серебряной цепью на груди, видимо, обозначавшей положение или власть ее владельца. У калитки стояли двое городских стражников с алебардами на плечах.
        Подойдя к синьору, я поздоровался и поинтересовался: что господину префекту угодно?
        — Это ты хирург-чужестранец?
        — Да, я прибыл из Московии.
        Префект сморщил лоб, мучительно пытаясь вспомнить, где такая страна. Вероятно, не смог, судя по лицу.
        — Ты нарушаешь закон!  — твердо заявил он.
        — Помилуй, синьор! Я здесь третий день и еще ничего предосудительного не совершил.
        — А налоги?
        — Какие налоги, за что?
        — Ты работаешь во Флоренции, стало быть — должен платить налоги в городскую казну.
        — Я не принял ни одного человека, за что же платить?
        — Одну десятину от доходов ты должен сдавать в казну, помни об этом, чужеземец. У нас во Флоренции нарушителей закона не любят, а неуплата налогов — злостное нарушение!
        — Я понял, синьор префект, и все исполню в точности.
        — Это обнадеживает — мне в городе не нужны нарушители закона,  — повторил он, назидательно подняв палец.
        Потом приблизился ко мне вплотную и наклонился к самому уху.
        — Это правда, что ты можешь исправлять недостатки на лице?
        — Правда, но не все. Я же не Господь Бог.
        — У моей дочки расщелина на верхней губе. Можно что-либо сделать?  — спросил он, с надеждой глядя мне в глаза.
        — Приводи, надо посмотреть.
        — Хорошо, сегодня же после сиесты мы приедем.
        Префект со стражниками ушел.
        Какие, к черту, налоги? Прочитал рекламу и решил дочку пролечить. Скорее всего — без оплаты. Как в мои времена: типичный наезд облеченного властью человека на работающего, кем бы он ни был — торговцем, ремесленником или, как я, свободным целителем.
        Ладно, надо посмотреть пациентку, тогда и решу.
        После обеда и сиесты — так называют здесь полуденный отдых в самое жаркое время дня — префект заявился вновь, уже без стражников, но с юной девушкой, прикрывающей лицо веером. Я провел их в свою комнату на втором этаже.
        Префект уселся в кресле, теперь он не выглядел таким вальяжным.
        Я попросил девушку убрать веер от лица. Покраснев и немного помедлив, она выполнила мою просьбу, бросив отчаянный взгляд на отца. Верхнюю губу обезображивал зияющий дефект, через который были видны зубы и десна. Я успокоился: дефект врожденный, устранимый.
        — Помочь могу, но останется небольшой шрам,  — сразу предупредил я.
        — Фу-у,  — выдохнул префект.  — Небольшой шрам — это не так уж и страшно.
        Уловив надежду, девушка залилась слезами.
        — К кому мы только не обращались,  — энергично жестикулируя, продолжал префект,  — никто не берется, говорят — родовое проклятие. И правда, в родне у меня были родственники с такими же дефектами. Когда приступим?
        — Завтра с утра!
        — Тогда до завтра.
        Посетители ушли, я же принялся готовить операционную — спустился на кухню, попросил у кухарки посудину и прокипятил инструменты, подготовил стол. Проверил, как сохранились в самогоне конские волосы для швов.
        Улегшись на кушетку, я постарался мысленно провести операцию, припомнив все этапы. Я таких раньше не делал — все-таки это по ведомству челюстно-лицевых хирургов, относящихся к стоматологии. Правда, их стали выполнять еще и пластические хирурги, но я никогда не делал. В институте — да, учил и на практике, будучи студентом, видел.
        Утром префект привел свою дочь и уселся в кресло.
        — Синьор префект! Дочь я оставляю у себя на несколько дней, можешь за нее не беспокоиться, твое же присутствие здесь не обязательно.
        Префект помялся, но потом махнул рукой и ушел.
        Я уложил пациентку на стол, дал ей выпить настойки опия. Не скрою — волновался и сам. Потому, что делал такую операцию впервые в своей практике, и потому, что это моя первая операция во Флоренции. Пройдет удачно — префект будет мне благоволить, и пациенты у меня будут, случись что-нибудь не так — запросто сошлют на галеры или в каменоломни. Суд в Средние века был скор на расправу.
        Вымыв руки и обработав операционное поле самогоном, я счел молитву и взялся за скальпель. Рассек кожу, сшил слизистую со стороны полости рта, ушил мышцы, прошил наружные швы конским волосом. Наложил повязку; сейчас бы холод на губу. Вот чурбан! Надо у кухарки узнать.
        Я стремглав кинулся по лестнице вниз.
        — У нас есть лед?
        — Синьор хочет холодный напиток?
        — Нет, мне нужен лед!
        — Сейчас посмотрю в подвале.
        Кухарка вразвалочку ушла и вскоре вернулась с миской, полной льда.
        — Отлично. Всегда заботься о том, чтобы у нас был лед.
        — Это еще зимой с гор принесли. Где его сейчас взять?
        — Купи у соседей, может быть, у кого-то остался и не нужен.
        — Я спрошу, синьор.
        Перепрыгивая через ступеньку, я помчался наверх. Завернул лед в полотенце и приложил к послеоперационной ране. Так отек будет меньше. Была бы нога — шут с ней, но лицо?
        Меж тем Эмилия — так звали девушку — начала отходить от опия, потом попыталась схватиться за рану, но я удержал ее руку.
        Вскоре действие опия ослабло, девушка открыла глаза, попыталась что-то сказать.
        — Лежи и молчи, тебе сейчас нельзя говорить. Если хочешь пить — потерпи, к вечеру дам попить. А кушать нельзя два дня.
        Эмилия кивнула. Я перенес ее на постель.
        — Все, девочка, самое неприятное — позади. Теперь только ждать.
        Я пару раз подходил к ней. Повязка подмокла слегка, но в целом состояние вполне сносное. Лицо имеет обильное кровоснабжение, и даже небольшие раны сильно кровят, но за счет этого интенсивного снабжения кровью и заживают довольно быстро.
        Вечером я аккуратно напоил ее через трубочку. Сам же расслабился за кувшином кьянти. На мой вкус — кисловатое, терпкости и пряности ему не хватает.
        И я, и пациентка ночь провели спокойно.
        Префект заявился утром, взглянул на дочь. Повязка не позволяла ему разглядеть, что же стало с лицом, но он успокоился, убедившись, что она жива.
        Извиняясь за беспокойство, префект откланялся. Это мне понравилось: он становился все вежливее, а то заявился — «ты нарушаешь закон!».
        Прошел еще день, потом второй. Новых пациентов не было. Меня это начало беспокоить. Видно, как сниму швы с Эмилии, придется переезжать в другой город. Промахнулся я с Флоренцией. Одни сплошные затраты пока — на аренду дома, на кухарку, художнику уличному, да и есть что-то надо. Деньги у меня пока были, но не проедаться же я сюда приехал! Хорошо еще, что купцам не сообщил, где остановился, хотя договоренность такая была.
        На третий день я снял повязку. Рана еще отечная, но края соединены ровно, швы держат.
        — Можешь пока пить через трубочку и понемногу говорить. Завтра разрешаю пить соки, послезавтра — жидкие каши. А теперь посмотри на себя в зеркало.
        Эмилия оглядела комнату, подошла к висевшему на стене в оправе зеркалу, закрыла ладошками глаза, постояла в нерешительности, потом убрала ладони и впилась глазами в свое отражение.
        — Ой!
        — Ничего, отек через пару дней сойдет, синяк исчезнет через неделю. Я сниму швы, и через полгодика лишь тоненький рубец будет напоминать тебе о былой болезни.
        Эмилия расчувствовалась, подбежала ко мне и обняла. Я погладил ее по спине.
        — Все будет хорошо, еще и женихи руку и сердце будут наперебой предлагать.
        Эмилия отпрянула от меня, в глазах появились слезы.
        — Будут, будут, не сомневайся, у меня рука легкая. Как сказал, так и будет.
        Она попыталась улыбнуться, но боль в ране не позволила.
        — Ничего, боль пройдет, привыкнешь к своему новому лицу, еще и глазки молодым людям строить будешь, и веер тебе не понадобится.
        Утром снова пришел озабоченный префект. Он едва вступил в дом, как я услышал шум и громкий говор на первом этаже.
        — Хочу видеть дочь!  — безапелляционно заявил он.
        — Пошли.
        Префект обнял дочь, потом отстранил ее, стал внимательно разглядывать лицо.
        — А синяк?
        — И синяк, и отек вскоре пройдут,  — пообещал я.  — Еще три дня потерпите — сниму швы, тогда уже можно будет любоваться новым лицом Эмилии.
        Префект рассыпался в благодарности.
        В назначенный день я снял швы, а после обеда прибыл префект, на этот раз уже с женой.
        Оба придирчиво осмотрели дочь. Рана зажила, но свежий розовый рубец еще был виден. Я их успокоил, сказав, что нужно время. Через полгода только внимательный человек сможет заметить на лице узкую полоску от былой операции. Я и сам был доволен результатами операции. Оперировать «заячью губу» мне до этого не приходилось.
        — Все, забирайте дочь домой.  — Я повернулся к Эмилии:  — Через две недели покажешься еще.
        — Сколько я тебе должен?  — спросил префект и полез за кошельком.
        — Нисколько. Я вылечил твою дочь в знак нашего знакомства, которое, я надеюсь, будет продолжительным и взаимополезным.
        Префект расплылся в улыбке.
        — Я рад нашему знакомству и благодарю тебя за дочь. А про налоги забудь, пока я префект в этом городе.
        Мы раскланялись. Через окно я увидел довольную кухарку, вышедшую проводить семью префекта и которую просто распирало от гордости за близость к столь полезному городу постояльцу.
        Еще два дня я мучился бездельем, пока не появилась молоденькая синьорина, попросившая удалить бородавку на подбородке — большую, поросшую волосами и производившую отталкивающее впечатление. Что я тут же с удовольствием и сделал, получив небольшие деньги. Все-таки — это первый мой заработок здесь!
        Я вновь сходил к рынку и дал денег уличному художнику, чтобы он не только писал свои портреты, но и не забывал озвучивать мою рекламу для не умеющих читать горожан.
        На другой день уже после полудня пришел молодой человек, краснеющий и заикающийся от волнения.
        — Я бы просил, если это возможно, сохранить мою просьбу в тайне.
        — Что ты, синьор, как можно?!
        — Я долго не мог решиться, но каждый день я, проходя мимо рынка, вижу эту надпись и мучаюсь…
        — Смелее, я жду, юноша.
        Парень сдернул с головы берет.
        М-да! Оба уха торчали, сильно оттопыриваясь, как у слона в приступе ярости.
        — Я решу твою проблему, синьор. Приходи завтра с утра, надо будет сделать операцию. Это не больно, но придется несколько дней поносить повязку.
        — Повязка — это не страшно. В конце концов, я эти дни посижу дома. А потом — уши будут как у всех?
        — Конечно!
        — А то надо мной девушки смеются, никто не хочет со мной танцевать, у меня до сих пор нет любимой. Как только видят мои уши, все насмехаются, отпускают шутки.
        В его голосе было столько страдания, что я поспешил успокоить и ободрить его:
        — Через несколько они проглотят свои языки, юноша. У тебя хорошее телосложение, и вскоре от девушек не будет отбоя.
        — Хочется верить, синьор.
        Парень попрощался и ушел. В его возрасте даже прыщ на лице кажется трагедией, а уж над таким лопоухим окружающая молодежь, видимо, потешалась вдоволь. Юность ведь часто бывает жестока. Вот у парня и возник комплекс неполноценности.
        На следующий день парень спозаранку уже сидел на пороге моего дома.
        После завтрака я позвал его наверх, в мою импровизированную операционную. Дал немного опия — лишь бы приглушить боль, не выключая сознания. Все-таки он мужчина, должен немного потерпеть. Тем более когда победа выстрадана, она и ценится выше.
        Сделал за ухом разрез, рассек хрящ, вырезал клиновидный его кусочек, затем сшил хрящ и кожу. Полюбовался — вроде получалось неплохо. Хорошо, что он себя не видит,  — очень смешно. Раньше хоть два уха торчали симметрично, а теперь только одно, как будто бы его за ухо таскали.
        Занялся вторым ухом, повторив операцию. Парень кряхтел, сопел сквозь стиснутые зубы, но молчал. Закончив, я наложил повязку.
        — Тебе нельзя мыть голову и выполнять тяжелую работу. Через три дня покажешься вновь.
        Бледный от волнения и пережитой боли, но довольный, парень ушел.
        Забегая вперед, скажу, что через три дня я сменил повязку, осмотрев рану, а через неделю снял повязку и швы.
        Посмотришь на него — парень как парень. Если не знать про его бывший косметический дефект, то и придраться не к чему.
        Я подвел его к зеркалу. Юноша осмотрел себя внимательно, зачем-то потрогал уши. Уж не думает ли он, что они отвалятся? Молодой синьор захлопал от избытка чувств в ладоши.
        — Ну уж теперь Петра точно пожалеет, что поспешила выбрать Антонио. Держите деньги, синьор, от всего сердца благодарю вас и желаю успехов.
        Парень пятился к выходу и кланялся.
        Ну что же, результатами я и сам доволен, как, впрочем, и двумя флоринами, позвякивающими в кармане моей куцей курточки.
        Теперь пациенты стали появляться почти каждый день. Сказывалась людская молва. Самое тяжелое — начать дело.
        Как только были пролечены, причем успешно, первые пациенты и народ увидел и убедился сам — на примерах знакомых, соседей, что помощь реальна,  — люди потянулись ко мне.
        Вначале я оперировал всякую мелочь вроде бородавок да оттопыренных ушей. Затем пошли более серьезные пациенты.
        Как-то ко мне заявилась разодетая, увешанная драгоценностями синьора лет эдак тридцати пяти, заявившая, что ее не устраивает ее нос. Конечно, правильный нос в Италии — это «римский», с прямой спинкой. У синьоры же он был с выраженной горбинкой. Для жителей Кавказа он был бы вполне хорош, но только не в Италии!
        Дама пожаловалась мне, что в высшем свете ее считают метиской, а не чистокровной жительницей Флоренции. Хотя и мать ее, и отец никуда дальше Падуи не выезжали.
        Подумав, я решил попробовать. Коли уж взялся за гуж, не говори, что не дюж. Рисковал репутацией сильно: нос тонкий, горбинка выраженная. Да и вообще дама эта была телосложения хрупкого. А права на ошибку у меня нет.
        Мы договорились на завтра, причем в лазарете моем ей предстояло провести не менее десяти дней. Единственное ее условие, которое я вынужден был принять,  — это то, что ее служанка будет при ней. Она и сейчас пришла в сопровождении двух то ли слуг, то ли охранников.
        Дама важно продефилировала со своей служанкой в мою комнату на следующий день к полудню, когда я, потеряв терпение и устав ждать, хотел уже уйти. Когда я посетовал на позднее появление, экспрессивная флорентийка немало удивилась:
        — Разве сейчас не утро?
        Наверное, привыкла спать до обеда. Я сразу же попытался поставить ее на место, заявив, что успех операции во многом зависит от выполнения всех моих требований. Сеньора поджала губки, но согласилась — выбора-то не было.
        Напоив опием, я уложил ее на стол. Когда пациентка уже впала в бессознательное состояние, начал операцию. Поднял верхнюю губу, сделал разрез слизистой в месте перехода ее на десну. Задрал губу вверх, обнажив кости носа. При таком разрезе шовчик остается во рту, прикрытый губой, и снаружи не виден. Осмотрев и ощупав кости носа, долотом срубил кости, образующие горбинку. Опустив кожу, аккуратно ушил разрез. Сделав две турундочки, затолкал их в каждую ноздрю для придания носу правильной формы. Вроде все.
        Я оглядел изменившееся лицо синьоры, перенес ее с помощью служанки на постель. Лед уже был приготовлен заранее, и я приложил его к ее носу, завернув в полотенце. Наказал служанке:
        — Не позволяй синьоре подниматься и не давай зеркало. Неделю будет держаться синяк на лице, что может испугать твою госпожу. Поняла?
        Служанка, темнокожая девушка, кивнула. Черные, как смоль, вьющиеся длинные волосы, быстрые движения рук и пылающие экспрессией глаза выдавали в ней энергичную итальянку. Хоть и темнокожая, но — не негритянка, просто кожа была смуглой, как у всех коренных жителей южных островов Средиземноморья. А вот с бюстом — слабовато. «Нет, определенно — до наших владимирских барышень ей далеко!»  — отметил я с гордостью за славянок.
        Дело сделано, и неплохо!
        Я вымыл инструменты, руки и пошел отдыхать. Напряжение во время операции было велико, особенно доставалось рукам, которые должны оставаться твердыми и чаще — без всякой опоры. Я уже привык оперировать без ассистентов, без электрических ламп, без аппаратуры и хорошего наркоза, без антибиотиков и переливания крови.
        Полчаса отдыха на кушетке восстановили силы, а потом кухарка позвала обедать.
        На удивление, дама быстро пошла на поправку, но измучила своими капризами, пока была у меня в доме. То ей еда не та, то комары по ночам досаждают, то сквозняк. Я поражался терпению, с каким служанка старалась выполнить все ее прихоти.
        И все-таки он настал, этот день, когда я снял швы и дал ей зеркало. Синьора долго и тщательно изучала изменившееся лицо, пытаясь отыскать недостатки, рассматривала лицо и так, и эдак, и в фас, и в профиль. Нос был хорош, и такой, какой ей хотелось — прямой, с ровной спинкой!
        — Пожалуй, у тебя и в самом деле золотые руки, Юлий.  — Почему-то меня все здесь звали на местный лад — не Юрием, а Юлием.
        — Я бы еще хотела убрать морщинки вот здесь,  — показала она указательным пальцем на маленькие складки — у носа, на лбу и около глаз.
        — Синьора, сразу после одной операции нельзя делать вторую. Дай лицу отдохнуть хотя бы месяц, и тогда я сделаю подтяжку. Ты помолодеешь на пять лет.
        — Просто замечательно! И когда можно прийти снова?
        — Не раньше чем через два месяца.
        Дама надула губки.
        — А ты не уедешь?
        — Не собираюсь пока.
        Вот заплатила синьора хорошо. При первоначальном визите, оценив ее драгоценности, я назвал цену за «нос» пятьдесят флоринов, а получил — семьдесят, что несколько скрасило раздражение от ее капризов.
        День я наслаждался отдыхом. Пациентов не было, и я решил прогуляться по городу.
        Недалеко от рынка меня тронул за руку невзрачного вида худощавый синьор.
        — Извини за беспокойство, не ты ли будешь хирург из чужеземцев, практикующий на виа де ла Роза?
        — Он самый.
        — Рад познакомиться!
        Незнакомец протянул мне руку для пожатия и представился: Кардано Джероломо, врач.
        — О! Коллега! Меня звать Юрий Кожин, я из Московии.
        — Наслышан.
        Незнакомец заметно заикался, глаза его как-то беспокойно бегали, не фиксируясь на собеседнике. Слышал я о нем от местных — вроде как у него не все в порядке с головой.
        — Синьор, не хочешь ли попробовать мой новый метод лечения болей магнитом? Я открыл удивительные свойства этого вещества.
        Слышал я уже о таком способе физиотерапии, только в мое время применяют не постоянные магниты, а электромагниты, со значительно более сильным эффектом.
        — Нет, синьор, мое дело — оперировать, я не лечу травами и лекарствами, равно как и магнитами.
        — Шарлатан!  — неожиданно громко вскричал Джероломо и, плюнув в мою сторону, повернулся и заковылял прочь.
        Я не ожидал столь бурной реакции флорентийского эскулапа. Ни фига себе у них доктора! С ним явно не все в порядке — самому надо бы внимание на голову обратить. Я сочувственно поглядел ему вослед.
        Пару дней я занимался работой, правда, не обременительной для меня — удалял родинки, бородавки, рубцы.
        Я уже освоился в городе, осмотрел улицы, площади, фонтаны. С удовольствием после работы гулял по мощеным улицам Флоренции, не рискуя утонуть в грязи. У нас на Руси, как это ни обидно говорить, после дождя дороги превращались в непроходимое болото, и городские улицы невозможно было пересечь, не имея сапог.
        А во Флоренции, так же как и во всей Италии, даже после ливня можно было смело гулять, не испачкав башмаков. Лепота!
        Меня стали узнавать на улицах, раскланивались при встрече. Но одна такая встреча закончилась для меня неожиданно. Должен сказать, что правитель Великого герцогства Тосканского — Франческо Первый Медичи, старший сын почившего Козимо Медичи, правителем был довольно жестким. Содержал большую и хорошо обученную наемную армию и городскую стражу. Преступность практически извел под корень, жестоко карая преступников. За серьезные преступления — в каменоломни, или гребцом на галеры, или — прямо на виселицу. Потому гулять, даже в ночное время, было довольно безопасно.
        А вот мне не повезло — во время вечерней прогулки на меня напали.
        Странное это было нападение. Навстречу мне спокойно шли два синьора. Приблизившись, они выхватили из-под полы мешок и накинули его мне на голову. Я попытался схватиться за нож, который носил на ремне под курточкой, но руки мои зажали мертвой хваткой, не дав и шевельнуться. Послышался стук подков, меня затолкали в карету, туда же уселись и похитители.
        Странно, зачем я им понадобился? Если бы хотели убить, пырнули бы сразу. А тут — похоже на похищение. «Может — выкуп хотят за меня получить?  — терялся я в догадках.  — Так я пока не слишком много и заработал». Мысли, одна тревожнее другой, лезли в голову.
        Карета сделала несколько поворотов. Я пытался их запомнить, чтобы сориентироваться, куда меня везут.
        Ехали недолго, причем коней не гнали, явно не опасаясь погони. Вскоре стук копыт стих, карета остановилась. Меня вытащили из нее, подхватили под руки, повели.
        — Осторожно, ступеньки!  — предупредил похититель справа.
        Надо же, вежливый какой, оказывается. Однако! Вы слышали о похитителях, которых беспокоит — не ударил ли ногу или не споткнулся ли похищенный?
        Меня вели по коридорам, мы поднимались по лестнице. Дом явно был большим.
        Наконец мы остановились. Мешок сдернули с моей головы, от света я зажмурил глаза. А когда понемногу открыл — удивился. Большой зал, стены украшены фресками, висят гобелены. Между оконными проемами в бронзовых подсвечниках горели свечи.
        Я хотел повернуть голову, но тут же получил от похитителей тычок в бок.
        — Стой спокойно, не крутись.
        Я скосил глаза вправо. На моем похитителе — черный мундир с серебристыми галунами. Армия? Полиция? Но за что?
        Из боковой двери стремительно вышел сухощавый синьор в темно-синем камзоле. Вокруг шеи — белоснежное жабо. На груди — массивная золотая цепь с подвеской. Он уселся на кресло, внимательно меня рассмотрел.
        — Ты хирург Юлий?
        — Да. Но по какому праву и за что меня самым бесцеремонным образом похитили на улице?
        — Это досадное недоразумение.
        Сидящий в кресле синьор сделал знак, мои похитители отошли назад.
        — Приношу свои извинения. Мои слуги просто переусердствовали.
        Ой, что-то я сомневаюсь. Кто передо мной? Синьор словно прочитал мои мысли.
        — Я — великий герцог Тосканский, Франческо Медичи. Слышал обо мне?
        — Слышал,  — признался я.
        — Для тебя есть работа. Сделаешь хорошо — щедро вознагражу, откажешься — изгоню из Флоренции.
        — А если не смогу?  — дерзнул спросить я.
        Герцог немного растерялся, но быстро взял себя в руки, улыбнулся. Но улыбка его была какой-то змеиной. Губы растянулись, а глаза холодно поблескивали.
        — Надеюсь, ты умеешь держать язык за зубами? К тому же, насколько мне успели доложить, ты искусен в своем ремесле и, что немаловажно, чужеземец. Пойдем со мной!
        Герцог стремительно поднялся и пошел. Что мне оставалось делать? Я двинулся за ним.
        Мы прошли по коридору, и герцог вошел в одну из комнат. Явно спальня, причем женская. На прикроватном столике с зеркалом стояли мази и благовония.
        — Мария! Поздоровайся с гостем, я привел к тебе хирурга.
        За цветами, у окна, в кресле-качалке сидела с книгой в руках прелестная девушка в пышном сиреневом платье. Она окинула меня любопытным взглядом карих глаз, милостиво кивнула. «Симпатичное личико, без изъянов»,  — подумал я.
        — Нашей семье надо, чтобы ты вылечил дочь.
        — Пока я не вижу проблемы.
        Герцог махнул рукой, девушка встала и направилась к нам. Вот оно! Девица прихрамывала на правую ногу.
        — Прежде чем высказаться о работе, я хотел бы осмотреть больную.
        — Не буду мешать.
        Девица улеглась на кровать под балдахином, подняла платье и многочисленные юбки под ним. Ага! Одна нога короче другой сантиметра на три-четыре.
        — В детстве я неудачно упала и сломала ногу,  — пояснила девушка.  — Она срослась, но стала короче.
        Задачка! Ей бы к травматологу-ортопеду. А я лишь в институте проходил травматологию, но поскольку эта область медицины меня не очень увлекала, то сдал тогда зачет и — выбросил из головы. А гляди-ка, как повернулось.
        Я сел на пуфик и стал припоминать, что можно сделать. Единственное, что приходило в голову,  — поставить аппарат Илизарова.
        Это сложная конструкция из колец и полуколец на винтовых распорках. Через кости пропускаются спицы, которые фиксируются в полукольцах.
        Перед тем как вставить спицы, кость ломают или перепиливают. Когда начинает образовываться костная мозоль на месте перелома или распила, винтами увеличивают расстояние между кольцами. Таким образом удается удлинить укороченную конечность — будь это рука или нога — от трех до пятнадцати сантиметров. Работа долгая, требующая большого времени и терпения. А еще и неприятная для меня лично. Изначально не мог видеть сломанных костей, торчащих из раны, а уж самому ломать — только в страшном сне такое присниться может. Пожалуй, из всех областей медицины эта самая грубая и жесткая, но очень востребованная и необходимая. Тем не менее она мне не по душе.
        Сидел я так на пуфике долго, затем поднялся и вышел в коридор.
        Меня тут же взял под ручку один из похитителей — слуг герцога — и повлек в знакомый зал.
        Герцог Тосканы восседал в кресле, читая бумаги.
        — И какой твой вердикт?  — Он оторвал глаза от документов и посмотрел на меня.
        — Очень, очень сложно, но возможно. Потребуются приспособления, которых у меня с собой нет. Но даже при их наличии уйдет не менее полугода.
        — Полгода?  — задумался герцог.  — Пожалуй, успеваем.
        — К чему?  — вырвалось у меня.
        — Хорошо, я объясню тебе. Но это — великая тайна. Посему ты будешь эти полгода жить у меня в палаццо. Все равно слухи и разговоры среди придворных дойдут до твоих ушей. Герцогство Тосканское ведет войну с Испанией. Я хотел бы иметь сильного союзника и нашел его в лице Франции. Король Франции Генрих III, прослышав о моей дочери, хотел бы взять ее в жены. Таким образом, мы бы породнились. И вот тогда, объединенными силами, мы ударим по нашему общему врагу — Испании!
        Герцог остановился.
        — Впрочем, большее тебе уже знать ни к чему.
        О сложных отношениях между королевскими дворами Испании и Франции мне приходилось слышать и раньше. Камнем преткновения была Италия. Особое географическое положение этой страны способствовало бурному расцвету торговли, а с ней — и экономики.
        Увы, итальянцам так и не удалось создать мощное единое государство: более воинственные испанцы, французы, австрийцы, немцы, соперничая между собою, грабили свободные города, пытаясь уничтожить свободу.
        Герцогу Тосканскому поневоле приходилось искать союзников среди хищников. И сейчас, как я понял, Франческо Медичи вознамерился укрепить герцогство родственным союзом с молодым королем Генрихом III. Но вот как к этому отнесется его мать, всесильная Екатерина Медичи? Жениться по любви короли не могли! Впрочем, Екатерина может и проявить благосклонность к этому союзу — ведь она родом из Флоренции! Увидим…
        Я не прочь был помочь Франческо Медичи. Но для этого мне надо было еще вылечить августейшую конечность!
        Из раздумий меня вывел голос герцога:
        — Что тебе надо для лечения?
        — Доставить инструменты из моего дома и еще — одежду.
        — Тебя проводят в твой дом на виа де ла Роза. Что еще?
        — Надо будет изготовить инструмент для лечения Марии — специальный инструмент.
        — Избавь меня от этих подробностей. Эмилио!
        Ко мне подошел синьор лет сорока, одетый не менее богато, чем герцог, только без цепи и подвески.
        — Отныне со всеми вопросами обращайся к нему. Все люди и все, что есть в герцогстве, к твоим услугам. Теперь от тебя многое зависит, ты уже понял. Приезжало посольство от Генриха, на смотрины невесты. Она им понравилась, и они увезли к Генриху ее портрет. Но посольство видело ее в кресле, сидящую, и никто не догадался о ее хромоте.
        — И последнее — цена.
        Герцог не удивился.
        — Сколько ты хочешь за работу?
        Я прикинул, сколько бы мог заработать за полгода.
        — Восемьсот флоринов.
        — Ты их получишь, если хорошо сделаешь дело. Ступай, у меня много забот.
        Вместе с Эмилио, правой рукой герцога, мы вышли из зала.
        Эмилио вопросительно посмотрел на меня.
        — Для начала поехали ко мне за инструментами и вещами.
        Меня в сопровождении «похитителей» вновь усадили в карету, только уже без мешка на голове. Я забрал из дома свои инструменты и вещи, не забыв взять заработанные деньги и расплатиться с кухаркой.
        Через полчаса я входил в палаццо Питти. Мне уже показывали раньше дворец Медичи — издалека, только я не смог узнать его, когда меня привезли туда с мешком на голове.
        — Пойдем, я покажу тебе твою комнату.  — Эмилио провел меня в комнату на первом этаже. Неплохое гнездышко!  — И еще! Под окном и в коридоре будет стоять охрана. Не вздумай бежать! Передвигаться по дворцу можешь, куда хочешь, но за тобой постоянно будет следовать мой человек. Для твоего же спокойствия,  — добавил он.
        — А приспособления?
        — Я помню твои слова, Юлий. Завтра с утра лучшие мастеровые Флоренции к твоим услугам.
        — Тогда принеси бумагу и перо.
        — Будет исполнено.
        Эмилио ушел.
        Я обвел взглядом комнату. Кресло, столик из черного эбенового дерева, кровать с пышной периной, литой бронзовый умывальник в углу. Душевой только что не хватает.
        Сняв башмаки, я, как был в камзоле, улегся на кровать. Мягко-то как!
        Я лежал и обдумывал ход операции, пытаясь вспомнить институтский курс. Где ты, родной институт? Как нужна была бы твоя подсказка, знаменитый профессор травматологии Макаров, к которому в застойные времена приезжали лечиться американцы! И после успешного лечения, видя, среди каких обшарпанных стен работает знаменитый травматолог, предлагали отстроить на свои деньги шикарную клинику. Да только компартия вставляла палки в колеса, вменяя в вину профессору его пребывание в оккупированной фашистами зоне. А кто сдал врагу землю, бросив на произвол судьбы миллионы людей?
        Незаметно я уснул. Я-то спал, а мозг мой работал, поскольку, когда я проснулся, четко представлял себе все этапы операции. Видимо, я еще не все забыл из учебников и лекций профессора, вот мозг и вытащил из потаенных уголков памяти нужные сведения.
        А может — сбежать, пока не поздно? Так, надо прикинуть шансы. Сколько охраны и где она — не знаю, да и оружия нет. Ну хорошо, выберусь я из дворца, а как добраться до корабля? Обнаружив побег, герцог устроит облаву, дороги перекроют, а местности я не знаю совсем. Нет, этот вариант придется забыть.
        Тогда остается одно — сделать никогда мною не деланную операцию, причем — сделать ее хорошо. Да так хорошо, как никогда не делал. От этого зависит моя судьба и судьба Флоренции. Хоть и не мой родной город, но Италия мне нравилась, а жестокие испанцы — никогда.
        Вечером вошли слуги, принесли ужин. Что тут на подносе? Я сдернул салфетку. Жареный цыпленок, салат, кувшин вина и фрукты — апельсины, виноград. Я съел все, уж больно аппетит разыгрался после всех треволнений. Жалко только, что хлеба не было — не жаловали его итальянцы. Довольствовались пшеничными лепешками, но сейчас и их не дали, а зря.
        Принесли отличную, синдской выделки, бумагу и чернильницу с пучком перьев. Я взялся чертить кольца и полукольца, шпильки и болты, спицы. Нержавейки здесь, естественно, нет, а простое железо не годится — при контакте с телом оно будет активно ржаветь.
        А может, сделать аппарат из обычного железа и покрыть золотом или серебром? Не для красоты: эти металлы инертны, не дают реакции и осложнений даже при длительном контакте с телом.
        Интересно, могут ли делать резьбу местные мастера, причем с такой точностью, чтобы все сопрягаемые части соединялись? Надо будет не забыть узнать у ремесленников.
        На улице быстро стемнело, как бывает в южных широтах. Вроде солнце только что светило — и вот уже темно, а на небе выступили крупные яркие звезды.
        Я улегся спать: завтра суматошный день — спать, спать…
        Слуги разбудили рано, внесли завтрак. После туалета и умывания я съел все без остатка — еще неизвестно, как день пойдет.
        И как в воду глядел. Едва унесли поднос с посудой, как вошел Эмилио.
        — Пойдем, мастера уже ждут. Это лучшие мастера в городе. Но ни слова — для чего и кому предназначен твой механизм!
        В небольшой комнате на скамьях нас уже ожидали мастера. Одеты очень неплохо — не скажешь, что ремесленники. Характер их труда выдавали руки — узловатые, жилистые, в мозолях.
        — Юлий, наши мастера слушают тебя.
        Как мог, я объяснил им, что мне требуется. Мастеровые разглядывали мои рисунки.
        — Сложность еще и в том, что эти изделия надо покрыть золотом или серебром,  — пояснил я.
        — А зачем делать из железа? Можно сделать целиком из золота!  — сказал Эмилио.
        — Нет, золото и серебро мягкие, гнуться будут.
        Один из мастеров предложил сделать кольца из метеоритного, или, другими словами, небесного железа.
        — Берешься?  — сразу ухватился за идею Эмилио.
        — Возьмусь.
        — Кто сможет сделать резьбу на шпильках?
        Меня никто не понял.
        — Ну — вот эти палочки из железа, прутья, с резьбой на концах.
        — Это Витторио может, пусть он и делает,  — раздались голоса.
        Мастер встал, молча забрал чертежи и стал тщательно их рассматривать.
        — Да,  — спохватился Эмилио.  — А кто будет наносить позолоту? Только чтобы — не скупясь!
        — Я возьмусь!  — встал один из мастеров.
        — Вот и славно,  — обрадовался Эмилио.  — Срок вам — один день.
        — Мало,  — заволновались и зашумели мастера.  — Пока материал подберем, потом разогреть да выковать надо. А еще тут отверстия есть, их разметить да проделать надо.
        — Даю вам время до заката солнца,  — жестко заявил Эмилио.  — Кто опоздает с изделием во дворец, будет грести веслами на галерах.
        Мастера молча сидели, переваривали услышанное.
        — Время идет!  — напомнил Эмилио.
        Мастера вскочили и, толкая друг друга, как школьники на перемене, вышли из комнаты.
        — Что еще надо?
        — Беленый холст, spiritus vini, теплая вода — и побольше.
        — Запомнил. Но и у нас условие: за операцией будет наблюдать придворный лекарь — ну, мало ли чего?
        — Хорошо,  — нехотя согласился я.  — Только издали, пусть не стоит над душой.
        День шел томительно. В комнате сидеть — надоело, а куда пойдешь, когда из дворца не выпускают?
        К вечеру пришли мастеровые. Эмилио снова собрал всех в уже знакомой мне комнате.
        Каждый выкладывал свое изделие, а я проверял их соответствие рисунку, чистоту обработки — пропускал через кольца шпильки, рукой накручивал на резьбу гайки. Одна не пошла. Эмилио грозно глянул на мастера. Витторио, ничуть не смутившись, вытащил еще одну. Эта накрутилась на резьбу легко. Я собрал всю конструкцию на столе. Все с любопытством уставились на диковинное приспособление. Сверкая позолоченными деталями, странное сооружение казалось пришельцем из других миров, да, по сути, таким и было.
        — Это что?  — решился спросить один из мастеровых.
        — Линзы сюда поставлю, на звезды смотреть буду,  — нашелся что ответить я.
        Эмилио усмехнулся, молча достал из кармана увесистый мешочек с флоринами. Я же взял конструкцию и пошел к себе в комнату. Надо попрактиковаться собирать и разбирать, чтобы потом не мучиться на живой кости.
        Я крутил у себя кольца и полукольца, скручивал и наворачивал гайки. Вот еще что — ключ гаечный сделать надо. Рукой наживить можно, но потом надо подтягивать.
        Я выскочил в коридор и помчался в комнату с мастеровыми. Охранник бежал за мною следом, но не делал попыток остановить.
        Вихрем ворвался я в комнату. Мастера были еще здесь.
        — Витторио, мне нужен ключ, для гаек.
        Витторио усмехнулся и достал из кармана гаечный ключ.
        — А я все ждал, когда ты вернешься,  — прогудел он сквозь усы.
        Эмилио сурово посмотрел на меня.
        — Больше ты ничего не забыл?
        — Ничего.
        Я предпочел за благо сразу ретироваться.
        В своей комнате я проверил — подходит ли ключ к гайкам. Я зря сомневался, мастер действительно хорошо знал свое дело.
        Немного попозже зашел Эмилио.
        — С моей стороны все готово — спирт, холсты. Когда приступим?
        — Хоть завтра. Для операции мне нужна светлая комната и устойчивый стол.
        — За это не беспокойся. Уж чего-чего, а стол во дворце я найду!
        — Тогда — до завтра.
        — И правда — время дорого.
        И вот наступило утро решающего дня.
        Я плотно позавтракал. Сосредоточился, мысленно еще раз повторил все этапы операции, возможные осложнения. Готов!
        Открыв дверь, я подозвал охранника.
        — Позови Эмилио и пару слуг.
        Охранник исчез, не забыв запереть дверь на ключ. Быстро появился Эмилио, за ним маячили слуги.
        — Показывай комнату, где будет проходить операция. Вы же,  — обратился я к слугам,  — берите инструменты и эти сосуды. Только осторожно, не разбить и не пролить.
        В кувшинах с широким горлышком у меня лежали в спирту мои инструменты и детали от самодельного аппарата Илизарова.
        А будущая операционная — хороша! Во всю стену были высокие арочные окна, через которые солнце щедро освещало комнату. Здоровенный деревянный стол стоял посредине.
        — Стол придвиньте ближе к окну.
        Слуги бросились выполнять распоряжение.
        — Я готов, ведите Марию.
        Вскоре вошла Мария в сопровождении старого и седого итальянца в смешной шапочке.
        — Это придворный лекарь семьи Медичи, уважаемый синьор Агулья. Вот уже полсотни лет он пользует больных нашего рода. Он и приглядит за операцией.
        Пусть так, лишь бы не мешал.
        Я показал всем рукой на дверь. Закрывшаяся со стуком дверь отсекла меня от окружающего мира. Теперь вся надежда на мои руки, голову, опыт, интуицию. Помощи не будет — старый лекарь не в счет. И выдержало бы сердце девушки.
        Я счел молитву. С Богом!
        Мария была бледновата — все-таки переживала, хоть и храбрилась.
        Я ободряюще посмотрел на девушку и показал ей на стол.
        Она сама разделась и улеглась на стол, на простыню. Я напоил ее опием, потом взялся за пульс. Вроде опий уже начал действовать. Веки закрылись.
        Я уколол кожу иглой — реакции нет. Пора начинать.
        Когда я обдумывал ход операции, решил удлинить бедро, а не голень. В голени две трубчатые кости, и работать сложнее. Я же не хотел излишнего риска. Может быть, опытный травматолог-ортопед поступил бы наоборот, но не я и не сейчас.
        Я перекрестился, вымыл руки и взялся за скальпель. Работал споро, перевязывая кровоточащие сосуды. Добравшись до кости, отвел мышцы в стороны и пилкой сделал косой разрез. Такой заживает лучше прямого, и костная мозоль прочнее — площадь-то больше.
        Мария постанывала, хоть и находилась под действием опия. Кости — это всегда очень больно, и нужен глубокий наркоз. Только где его взять — глубокий?
        Проколов кожу и мышцы, я провел две спицы через кость выше распила и две — ниже. Спицы перекрещивались между собой, образуя некоторое подобие креста. Теперь ушил поврежденные мною при разрезе мышцы и наложил швы на кожу. Установил аппарат Илизарова, собрав его на ноге августейшей пациентки. Представьте себе трубу, вокруг которой стоят строительные леса. Теперь нога Марии напоминала вот такое сооружение.
        Придворный лекарь со все возрастающим удивлением глядел на мои действия. Когда я стал мыть руки, он вежливо осведомился:
        — И что, теперь она будет лежать в постели, пока не срастется кость?
        — Нет, уважаемый Агулья. Она будет ходить, и если захочет — то прямо сразу после операции.
        — Но ведь кость перепилена?  — с ужасом в голосе спросил лекарь.
        — Не торопись, коллега: очнется после опия Мария — увидишь сам.
        Лекарь недоверчиво покачал головой.
        Девушка выходила из наркоза быстро — сказывалась молодость, способствовала этому и хорошая печень.
        Открыв глаза, она обвела взглядом комнату.
        — Тошнит.
        — Потерпи, это скоро пройдет.
        — И ноге больно.
        — Верю, наберись терпения — и ты будешь здорова, будешь скакать на обеих ногах, как быстроногая серна.
        Мария попыталась через силу улыбнуться.
        — Сесть можно?
        — Только осторожно, без резких движений.
        Мария присела на столе, оперлась руками и невольно вскрикнула, увидев ногу в непонятной железной конструкции.
        — Что это?  — она с ужасом показала на аппарат.
        — Это лечебный аппарат, с его помощью я сделаю твою ногу длиннее, и ты перестанешь хромать.
        — И из-за этой штуки мне надо будет лежать в постели?
        — Нет, ты можешь ходить, впрочем — не перегружая ногу.
        — Страшно ведь…
        — Обопрись на меня и спускайся на пол.
        Мария свесила ноги со стола. Аппарат мешал, цепляясь железяками за стол. Она никак не могла решиться встать на обе ноги.
        Слева от Марии встал Агулья.
        — Ну же, девочка, решайся.
        Лицо Марии было бледным, зрачки расширились, дышала она глубоко — от наркоза еще толком не отошла и боится.
        Наконец Мария преодолела страх и медленно спустилась со стола. Мы поддерживали ее под руки.
        — А нога-то не выросла!  — разочарованно заявила Мария.
        Я засмеялся.
        — Нужно время. Все будет хорошо, поверь мне.
        Мария вдруг вспомнила о своей наготе.
        — Позовите служанок, я одеться хочу.
        — Платье надевать пока не стоит; надень что-нибудь легкое и полежи сегодня в постели. Вечером я тебя осмотрю, и, если все будет хорошо, завтра уже сможешь гулять.
        — С этим на ноге?
        — Увы, да.
        Вошедшие служанки надели на Марию нечто вроде ночной рубашки и увели ее под руки.
        Агулья развел руками.
        — Если бы я не видел собственными глазами, что кость перепилена, ни за что бы не поверил, что на такой ноге можно ходить. Что за чудесный аппарат и какова суть его действия? Я хоть и лекарь, но мало что понял.
        — Синьор, придумал этот аппарат замечательный лекарь из Московии, к сожалению — покойный ныне. А суть прибора проста. Если кость сломана или перепилена, как в нашем случае, ставится аппарат — все это было наглядно видно. По мере того как на месте перелома или перепила кости образуется костная мозоль, гайки подкручиваются, расстояние между костями медленно увеличивается, и кость, таким образом, удлиняется.
        — Удивительно! Я поражен и уязвлен. Я учился у лучших врачей Европы, гордился своими знаниями и опытом и считал, что во Флоренции мне нет равных в своем искусстве. И тут приезжает хирург, о котором в Европе даже не слышали, и походя начинает творить невиданные чудеса. Я преклоняюсь перед твоим мастерством и знаниями, синьор,  — говорю это без лести. Сегодня же отпишу об этом удивительном случае своему другу и коллеге в Геную. Может быть, мне будет позволено посидеть с кувшином вина за вечерней трапезой с тобой?
        — Ради бога, синьор. Ты только скрасишь своим присутствием мое пребывание здесь.
        Довольный Агулья удалился. Похоже, я приобрел в его лице друга и коллегу.
        Придя в свою комнату, я снял пропотевшие вещи и позвал охранника.
        — Вещи постирать, а сам я хочу помыться.
        — Будет исполнено, синьор.
        Вещи забрала служанка, а ко мне в комнату внесли огромный деревянный чан и наполнили его горячей водой. А не проще ли было отвести меня в мыльню или в баню? Или дворцовая челядь получила указания меня без острой необходимости из комнаты не выпускать?
        Я понежился в горячей воде, служка потер губкой спину, подал простыню для обтирания. Потом предложил натереть меня благовониями, от чего я отказался. Не жил с благовониями — нечего и привыкать, а то понравится, привыкну еще…
        Я полежал с полчасика в постели; поднявшись, потребовал обед. По-моему, кухня во дворце работала беспрерывно, потому что горячие блюда были доставлены почти тотчас же. На двух подносах стояли фарфоровая чаша с рыбным супом, жареная рыба под соусом, салат, теплые лепешки — ну наконец-то дождался,  — жаренная на вертеле баранья печень, сок апельсина и кувшин превосходного вина.
        Не спеша, смакуя каждый кусочек, я съел все, но вина выпил только одну чашу. Еще неизвестно, не случится ли осложнение у Марии, и я должен иметь трезвую голову.
        Обед мой затянулся, и вскоре в дверь постучали охранники.
        — Агулья пришел. Впускать?

        Глава VI

        Агулья вошел в комнату, держа в руке большую плетеную корзину. Увидев стол с остатками пиршества, он огорчился.
        — Я хотел угостить тебя домашней едой и прекрасным вином.
        — Так в чем дело, коллега? Угощай!
        Пока Агулья выставлял из корзины на стол угощение, я поставил подносы с пустой посудой на подоконник.
        Коллега принес виноград, груши, лазанью, мясо в горшочках — вроде грузинских чанахов, пасту с соусом и, конечно же, вино — целых три кувшина.
        — Это лучшее вино урожая прошлого года!  — с гордостью сказал Агулья.
        — Мы сейчас проведаем Марию, а потом позволим себе немного выпить. Согласен?
        — Конечно, конечно…
        С важным видом Агулья вышел из комнаты, следом за ним — я. Охранник растерялся, но все же пошел за нами в отдалении.
        Мария лежала на кровати. Состояние ее не вызывало опасений. Нога, конечно, болела, но терпимо — обошлись без опия. Пожелав ей спокойной ночи, мы удалились.
        Ну, теперь можно и отведать ожидавшее нас угощение.
        Я отдал должное всем яствам, принесенным Агульей. Больше всего мне понравилось мясо в горшочках. Ароматное, нежное, со специями и перцем — просто класс!
        — У тебя хорошая кухарка, коллега.
        — Это не кухарка, жена постаралась.
        — Передавай ей мою благодарность. На кухне она — мастер.
        Агулья расплылся в улыбке.
        — А теперь, Юлий, попробуй мое вино.
        Мы разлили «напиток богов» и выпили по чарке. Превосходное вино, в мое время такое продавалось очень дорого, по сногсшибательным ценам — в элитных магазинах.
        Агулья свое вино вполовину разбавил водой, что часто делали коренные итальянцы.
        — Агулья, зачем вино водой портишь? У вина отличный вкус, великолепный аромат и долгое послевкусие.
        — Привычка, Юлий. Я стар, меня уже не переделаешь.
        Мы перешли на медицинские темы. Агулья активно расспрашивал, я отвечал. Коснулись объема операций — что я могу делать, при каких болезнях какие разновидности применяю, какой исход. Он засыпал меня массой вопросов — так что когда наступил вечер и на небе выступили звезды, я еле ворочал языком. Только не пойму, от разговоров или, может, от выпитого вина?
        Мы расстались почти друзьями, обнимаясь на прощание.
        Ночь я спал как убитый — непробудным сном.
        Утром, едва продрав глаза и приведя себя в божеский вид, я первым делом направился к Марии. Оказалось — рано, охрана и служанки меня не пустили: синьора еще изволит почивать. Ну и бог с ними!
        Я вернулся к себе в комнату, заказал завтрак, опрокинул стаканчик вина, оставшегося в кувшине Агульи. Отличное легкое красное вино. Я уж от такого в России отвык — все больше пиво да самогон, вино употреблял куда реже, да и то преимущественно немецкое.
        В дверь постучали. Охранник сунул голову в щель и известил, что Мария проснулась.
        Пройдя в спальню и поздоровавшись, я осмотрел ногу. Небольшой отек и синяки — вполне терпимо.
        — Нога болит,  — капризно надула губки и захныкала девушка.
        — А ты не думай о боли, отвлекись.
        — А как? Книги надоели, служанок с их сплетнями слышать не хочу — все об одном и том же. Расскажи мне о своей стране.
        Я уселся в удобное кресло-качалку из ивовых прутьев.
        — А что бы ты хотела услышать?
        — Все! Я в первый раз вижу человека из такой далекой и загадочной страны. Какая она — Московия?  — Ее черные глаза горели нетерпеливым ожиданием.
        И я стал рассказывать о зиме, о традициях русских людей. Долго говорил, сам увлекшись.
        — Ты любишь свою родину, Юлий, это чувствуется,  — подметила Мария.
        — Как же ее не любить — я там родился, я русский.
        — А правда, что у вас по улицам медведи бродят и их на ярмарках показывают? А еще — люди столь дикие, что ходят в звериных шкурах?
        Я весело засмеялся. Этот расхожий миф я слышал уже не в первый раз, и он благополучно доживет до моих дней.
        — Погляди на меня, Мария! Разве я похож на дикого варвара в звериной шкуре?
        Мария хихикнула:
        — Пожалуй, нет. Если не знать, что ты русский, я бы сказала, что ты итальянец. Откуда ты так хорошо знаешь мой язык?
        — Бывал я раньше в этих краях — в Венеции и Неаполе, вот и выучил.
        — Повезло тебе — путешествовал по миру, города посмотрел.
        — Какие твои годы, у тебя еще все впереди.
        — Ага, все так говорят, а годы проходят. Расскажи лучше мне о ваших женщинах — какие они?
        Я рассказал ей несколько легенд о красивой любви. На женщин это действует неотразимо.
        А когда я рассказывал ей легенду о любви красавицы Марьюшки к Финисту Ясному Соколу, Мария даже прослезилась.
        Она негодовала, когда услышала о кознях ее злых сестер, наговоривших на нее отцу и возмечтавших сгубить прилетавшего к ней через окно молодца-сокола, натыкав в раму острых ножей.
        «Весь израненный, улетел он в дальние края, за тридевять земель, и пошла Марьюшка искать его по белу свету, износив трое башмаков железных, изломав трое посохов железных, порвав трое колпаков железных…»
        Когда я поведал Марии, сколько горестей пришлось вынести Марьюшке, как ей помогали дикие звери и птицы, Баба-Яга за трудолюбие ее и ласковый нрав, девушка сжала мою руку и слушала, едва дыша.
        «И вот серый волк домчал ее до хрустального дворца, где Финист-царь жил с царицей. Пряла Марьюшка, ткала, вышивала золотой иголочкой на серебряных пяльцах узоры для Финиста, чтобы дозволила ей царица на возлюбленного взглянуть. Забрала себе все труды ее царица, зная — не добудиться ей Финиста… И заплакала Марьюшка, увидев Финиста, спавшего сном беспробудным, и упала слеза ее горючая на плечо его, обожгла — очнулся он ото сна, стал целовать-обнимать горячо».
        — И что, Юлий, они дальше были вместе?
        — Не сразу, Мария. Сначала совет князья да купцы держали — наказать ли Финиста за измену царице? Как думаешь, Мария: которая жена настоящая — та, что любит крепко, или та, что продает и обманывает?
        — Конечно — которая любит!
        — Вот и князья с купцами так решили — согласились все, что жена Финиста Ясна Сокола — Марьюшка!
        По лицу Марьи скользнула счастливая улыбка, она задумалась и долго молчала.
        — Юлий, а он-то, он — по-настоящему Марьюшку любил? Ведь отступился же, сбежал, как козни увидел, за ваши тридевять земель. Она сама его нашла!
        — О том легенда не сказывает. Понимаешь, девочка моя,  — не всегда любовь обоюдной бывает, часто любит кто-то один. Но и такая любовь, которая не требует взаимности, долго терпит, не завидует, не мыслит зла, все переносит, всего надеется, всему верит — яркой бывает и может всю жизнь согревать.
        Марья вздохнула, обхватив ладонями лицо и думая о чем-то своем.
        — Все, девочка, пока хватит. Я вижу — ты устала, отдыхай, поправляйся.
        — Приходи вечером, тебя интересно слушать.
        — Приду обязательно.
        Лечение Марии проходит успешно и скоро закончится. Это меня и радовало, и тревожило. Пока не мог объяснить себе причину тревоги. Казалось бы — я оказал важную услугу правителю Флоренции и вправе рассчитывать на его благосклонность и щедрость, да и за все это время герцог ни разу не дал мне повода усомниться в своей порядочности, а его помощник Эмилио — так вывернется, но выполнит любую мою просьбу. И все же… Не доверял я герцогу. В политической игре, когда на карту поставлено многое, жизнь одного чужестранца не стоит ломаного гроша. А о коварстве семейства Медичи ходили легенды.
        А вдруг Франческо Медичи нарушит свое обещание отпустить меня, чтобы сохранить тайну двора? Я — в тщательно охраняемом дворце, и во всей Флоренции у меня нет никого, вот только вчера появился лекарь Агулья. Но он стар и немощен.
        А еще я помнил, чем кончилось лечение Юхана — шведского короля, как бесчестно обошелся со мной тогда Густав Шенберг.
        Я посмотрел на Марию. В ее глазах светилась безмерная благодарность. Я ощущал доверие к этому милому созданию, дорожил дружбой и чувствовал, что могу полагаться на нее — Мария не предаст! Хотя и понимал — возможности хрупкой девушки более чем скромные. Мне надо было завоевать ее доверие и как-то сблизиться.
        Вечером я снова осмотрел Марию и пожурил, что вижу ее в постели.
        — Тебе важно сейчас ходить; перетруждать ногу не надо, но и без движения нельзя.
        Потом мы поболтали — я рассказал ей несколько русских сказок. Вроде она уже и не ребенок, но слушала с интересом, приоткрыв рот.
        — А знаешь, Юлий, почему на гербе нашего рода шары?  — Она показала рукой на висевшее на стене изображение герба.
        Я покачал головой. Занятно узнать!
        — Мне отец рассказывал, что шесть шаров на нем — это капли крови ужасного великана, который давным-давно угрожал Флоренции. С великаном сражался самый первый герцог из нашего рода и победил его, как Давид Голиафа. А еще говорят, что «Медичи»  — это от слова «медик», лекарь — как ты, Юлий!  — с гордостью смотрела она на меня.
        И такие встречи, расспросы и беседы были у нас каждый день. Я осматривал ногу, подкручивал чуть-чуть — по пол-оборота — гайки, шутил, рассказывал сказки, были, просто интересные истории. Между нами росла приязнь. В принципе, если в начале нашего знакомства я видел капризную избалованную девчонку, то по мере нашего общения наносная шелуха слетала, и я с удовольствием отмечал, что Мария — девушка живая, непосредственная, любознательная, и характер у нее легкий. Жаль будет, если в тяжелой атмосфере политических дрязг и козней характер испортится. Власть портит людей, а почти неограниченная власть может привести к тирании и деспотизму. В истории таких примеров полно.
        Как-то, когда мы беседовали с Марией, в комнату заглянул Агулья. Мария, озорно поглядев на меня, сказала ему:
        — Вот Юлий говорит — мне ходить больше надо. А давайте пройдем по дворцу. Я расскажу ему о Питти.
        И мы потихоньку пошли по коридору дворца: Агулья придерживал девушку под руку, впрочем — большой необходимости в том и не было. Я шел рядом. А следом за нами увязался надоедливый охранник.
        В глаза бросался роскошный интерьер, белая и золотистая лепнина; шелковые обои создавали ошеломляющий фон для уникальных картин. Мария рассказывала об истории каждой картины: со стен на нас смотрели образы рафаэлевских мадонн — оказывается, помимо известной мне «Сикстинской Мадонны», что в Риме, и здесь, в Питти, тоже были шедевры Санти Рафаэля, воспевающие женскую красоту. Мария без устали рассказывала о картинах Джорджоне. А вот когда она начала объяснять сюжеты картины Фра Бартоломео, Анжело Бронзино, я не сразу и понял, что в них восхищало юную флорентийку: какая-то нарочитая напряженность, изысканность образов… Но говорят же — о вкусах не спорят.
        Дальше коридор был перекрыт: Мария объяснила — отец поручил архитектору Бартоломео Амманати расширить дворец, и там идут работы.
        Агулья с тревогой поглядывал на ногу девушки — на сегодня достаточно!
        День шел за днем, неделя — за неделей. К концу третьего месяца почти непрерывного общения мы стали друзьями. И похоже, что мое заточение подходило к концу. Обе ноги сравнялись по длине, и ходила Мария ровно, уже не хромая. Конечно, аппарат при ходьбе мешал, делал походку неуклюжей, но хромоты не было.
        Я решил снимать аппарат.
        — Все!  — объявил я Марии.  — Сейчас сниму аппарат. Еще пару дней, чтобы поджили ранки от спиц на ноге, и ты полностью здорова.
        — Я так рада, Юлий!  — Девушка в порыве чувств бросилась ко мне и обняла.
        Я раскрутил гайки, снял кольца и полукольца, выдернул спицы, обработал ранки спиртом и наложил повязку. Потом сел на стул и скрестил руки.
        — Пройдись!
        Мария с легкостью пробежала по комнате.
        — Отлично! Можешь показаться отцу!
        Я прошел в свою комнату и не спеша стал собирать вещи. Обжился я уже тут, пора и честь знать. Еще пару дней — я свободен и, хочется надеяться, при деньгах.
        На радостях я пропустил стаканчик винца.
        Рассчитывал я на более долгий срок выздоровления, а получилось — три месяца. Организм ли молодой помог Марии или нехватка опыта и знаний? Пора и к купцам — заждались, небось, без вестей от меня?
        Уже вечером, когда я собирался отойти ко сну, в дверь постучал охранник.
        — Дочь герцога просит ее посетить.
        «Неужели случилось что?»  — забеспокоился я.
        Я вскочил и быстрым шагом направился в комнату Марии.
        — Юлий, тебе надо исчезнуть из дворца,  — едва я вошел, заявила Мария.
        — Да я ведь еще и деньги не получил!
        — Жизнь свою спасай! Я слышала разговор отца с Эмилио. Ты даже не только денег не получишь — тебя собираются отравить, подсыпав яд в вино.
        Я даже присел в кресло от слабости в ногах. Желудок сжался. А если они уже подсыпали какую-нибудь дрянь в вино? Да нет, вроде вкус вина был прежним, не изменился. Обычно в таких случаях пользуются мышьяком и очень редко — цианистым калием. Оба яда имеют вкус и запах. И я их знал.
        Черт! Как же вырваться из дворца? Молодец, девчонка, предупредила. Не обманула моих надежд. Не зря я в нее вместе со сказками столько души вложил.
        Однако надо уходить. Только как это сделать? У дверей моей комнаты — круглосуточно страж, под окнами — тоже. Выход подсказала Мария.
        — Иди к себе, возьми инструменты и возвращайся сюда — пусть думают, что ты помощь мне идешь оказывать. Из моего окна уже выберешься в сад. А там — как повезет.
        Выбор небольшой, но даже малым шансом на спасение надо воспользоваться.
        Я вернулся в свою комнату, взял сумку с инструментами, из кармана плаща забрал тощий кошелек с флоринами. Известив стражника, деловым шагом направился в комнату Марии.
        — Юлий, желаю удачи! Ты мне помог, и я хочу тебе помочь. Скоро сменяется караул; дождись в саду и потом перелезь через забор. А это тебе от меня на память.
        Девушка вложила мне в руку какой-то предмет, завернутый в платочек. Я сунул его в карман.
        Выглянул в окно — темень, никого не видно. Пора! Я перегнулся через подоконник, бросил сумку на траву. Мария обняла меня, поцеловала:
        — Я знаю, что в Московии у меня теперь есть друг, помни обо мне!
        — Прощай, Мария, желаю тебе удачи!
        Я залез на подоконник, осмотрелся. По всему фасаду, облицованному огромными блоками, под окнами располагались скульптурные украшения-горельефы — головы львов, увенчанных короной. Спрыгнул на голову льва. Огляделся — никого! Спустился на руках на землю, присел, вглядываясь в темноту и прислушиваясь. После освещенной комнаты глаза еще не адаптировались к темной южной ночи.
        Я выждал несколько минут, подобрал свою сумку и, пригнувшись, побежал к забору, скрываясь за кустами, рядами растущими вдоль дорожки сада. Чу! Я услышал разговор впереди. Прислушался и — затаился в кустах. Мимо меня прошли двое стражников. Когда их шаги затихли, на четвереньках стал тихо-тихо пробираться за кустами дальше.
        Вот и забор. Невысокий — в половину человеческого роста, каменный. Есть ли за забором — со стороны улицы — стража? Я залег и минут десять выжидал. Никто не проходил. Надо решаться. Я подскочил к забору, в мгновение ока взлетел на его гребень и уселся. Улица пустынна. Спрыгнув вниз, я сразу перебежал на другую сторону улицы — там темнота была гуще. Стараясь не стучать каблуками, пошел по тротуару.
        Вскоре забор вокруг палаццо Медичи закончился, и я зашагал, уже не таясь и убыстряя шаги. Что делать? Куда податься?
        Впереди на мостовой зацокали копыта. Я нырнул в густые кусты. Мимо проехали двое конных стражей. «Куда податься»,  — размечтался, дурень. Сначала попробуй выберись из города. Это еще тревога не поднялась, побег не обнаружили. Но время неумолимо идет, и через час, максимум — два заметят мое исчезновение. Надо быстрее убираться из Флоренции — в городе много стражников, по приказу герцога они обшарят все дома и постройки. За городом такого учинить не удастся — слишком много людей привлечь надо, а у герцога руки связаны войной с Испанией. И вообще, хватит сидеть и размышлять.
        Я выбрался из кустов, отряхнулся и пошел по улице.
        Впереди показалась площадь. Делать мне там нечего, буду слишком заметен. Переулками я обошел ее вокруг. Если я правильно сориентировался, эта улица выходит из города, переходя в дорогу.
        Впереди замаячило что-то темное, послышался смех. Надо обойти, не иначе — городская стража несет ночное дежурство.
        Я нырнул в чей-то сад, мелкими шажками, боясь хрустнуть веткой, обошел заслон. Дома и в самом деле кончились, и дальше дорога вела вниз. Точно, к побережью. Когда я сюда ехал, карета почти все время шла на подъем.
        Надо припомнить, рассказывал ли я кому-нибудь во дворце о купеческом судне, где мои сотоварищи? По-моему, нет. Да меня никто и не спрашивал, как я оказался во Флоренции. Появился хирург из России — зарабатывать своим умением, а на чем он добрался и ждут ли его товарищи, не интересовались. Как-то не принято здесь было расспрашивать о личном.
        И это хорошо, что герцог Франческо Медичи ничего не знает о купеческом судне, стоящем в гавани города Римини, иначе он сразу же направил бы туда свою гвардию.
        Я шел половину ночи, и когда показался какой-то поселок, решил до рассвета поспать в лесу. Идти ночью через поселок опасно — я не знаю улиц, можно заблудиться или наткнуться на стражу. Днем стражники не так подозрительны, а попробуй ночью объяснить, с какой целью ты здесь шатаешься? К тому же нужен отдых — я прошел не меньше десяти верст и устал. А впереди еще день, мне нужны силы.
        Отойдя от дороги на сотню метров, я бросил сумку с инструментами на землю, лег на опавшую листву и положил голову на сумку. Проверил нож в чехле — единственное мое оружие. Однако холодно. Пришлось встать, подгрести под себя побольше листьев и закопаться в них. Свернувшись калачиком и согревшись, я уснул.
        Разбудил меня цокот копыт. Было уже светло — солнце час как встало.
        По дороге из Флоренции скакал небольшой отряд стражи в черных мундирах гвардейцев герцога — всадников десять, не меньше. «Эти уже явно по мою душу,  — догадался я.  — Пусть едут, я пойду по лесу вдоль дороги — так безопаснее, хоть и медленнее».
        Таким образом я прошел пару верст; обойдя поселок справа, наткнулся на ручей — напился и умылся. Пошарил по карманам в поисках чего-нибудь съестного и наткнулся на предмет в платочке, что сунула мне на прощание Мария. Достал, развернул. Ешкин кот! На платочке лежала большая золотая брошь изумительно тонкой работы. В центре ее сверкал крупный бриллиант. Не иначе — фамильную драгоценность отдала, желая как-то искупить кровожадность отца.
        Вдоволь налюбовавшись, я завернул брошь в платок и сунул в карман. Сейчас бы ломоть хлеба с салом, да где ж его взять?
        Я продолжил путь, внимательно оглядывая лес перед собой и прислушиваясь. «Сколько мне еще идти? И куда я выйду?» Хочешь не хочешь, а вопросы эти лезли в голову помимо моей воли. Ладно, сейчас главное — добраться до побережья, а там уже будет проще. Да и власть герцога, надеюсь, не простирается столь далеко.
        Я шел и шел. Есть хотелось отчаянно, в животе урчало. Однако Италия — не Россия, где в лесу можно встретить дичь. Живность, конечно, встречалась в лесах герцогства, но они охранялись, чтобы простолюдины не охотились. Охота в Средние века была по большей части дворянским развлечением. Мне, в принципе, начхать на запреты — но! Дичь надо жарить или варить — не есть же ее сырую. Значит — разводить костер, а это дым. Стало быть — обнаружу себя, сам укажу место, где я нахожусь. Потому — шел вперед, останавливаясь лишь затем, чтобы напиться из ручья.
        Я перевалил за гребень холма и чуть не вскрикнул от восторга. Далеко внизу свинцом отливали морские волны. Уже видна моя конечная цель! Не попасться бы только людям герцога, когда цель так близка.
        Я удвоил осторожность, и как оказалось — не зря. Справа от меня, со стороны дороги послышались приглушенные голоса. Засада! Почти не дыша, я подобрался ближе.
        Двое гвардейцев в черной форме сидели в засаде и негромко переговаривались.
        — Как ты думаешь, Джузеппе, беглец появится здесь?
        — Откуда мне знать, Винченцо?
        — Славно было бы, если бы он появился. За его голову герцогом награда объявлена — двадцать флоринов.
        «Немного за меня герцог обещал,  — поразился я скупости тосканского властителя.  — И главное — сэкономил. Мне-то он так и не заплатил! Ну что ж, моя голова за двадцать флоринов перед вами. Посмотрим, чьи головы сколько стоят!»
        Я решил воспользоваться моментом. Поставил сумку с инструментами на землю, вытащил нож. Подобрался ползком, как уж, к гвардейцам, приподнялся и прыгнул на них. Одного ударил ножом в спину; резко выдернул нож и второму нанес удар рукоятью в лоб. Гвардеец закатил глаза и обмяк.
        Ножом я отсек у убитого полу курточки, затолкал ее в рот потерявшему сознание гвардейцу, потом снял с него же ремень и связал ему руки. Похлопал по щекам. Гвардеец стал приходить в себя.
        — Ты Джузеппе?
        Гвардеец отрицательно мотнул головой.
        — Значит — Винченцо?
        Утвердительный кивок.
        — Если ты будешь вести себя разумно, останешься живым, понял?
        Гвардеец скосил глаза на убитого товарища и кивнул. Я вытащил у него кляп изо рта.
        — Где еще патрули или засады?
        — Мы на краю земли герцогства, за нами — уже не наша земля, и людей герцога там нет.
        — Если соврал — язык отрежу!  — пригрозил я.  — Далеко ли до побережья?
        — Два часа пешком.
        — Лошади у вас есть?
        — Нет, нас на повозке привезли.
        — Когда сменять будут?
        — Вечером. Ты меня не убьешь?
        — Очень бы хотелось, но я не настолько кровожадный, как ты думаешь. Раздевайся!
        Гвардеец бросил на меня жалобный взгляд.
        — Что ты собрался делать?
        — Заберу твою одежду — а ты что подумал?
        Я развязал гвардейцу руки. Он стал расстегивать пуговицы, снял мундир и взялся за исподнее.
        — Нет, белье не надо. Ложись!
        Раздетый гвардеец улегся, и я связал ему руки снова. Подумал — и затолкал кляп обратно в рот.
        — Полежи здесь. Вечером приедет смена, и тебя найдут.
        Я снял с убитого пояс и для верности связал Винченцо ноги. Потом вернулся к своей сумке с инструментами, снял с себя одежду и затолкал в нее. Надел одежду Винченцо. Почему-то я постеснялся переодеваться при нем.
        Штаны пришлись впору. Да это и неудивительно — штанишки коротенькие, до колен и широченные в поясе, держались на веревочном гашнике и пришлись бы впору человеку любого роста и телосложения — от очень худого до весьма толстого. Рубашку же я натянул с трудом — она трещала по швам при каждом движении. Курточка оказалась попросторнее, но застегивать ее я не стал.
        Вернулся к Винченцо.
        Увидев меня, он задергался — видимо, решил, что я вернулся, чтобы все-таки убить его. Я же пришел взять оружие. Гвардеец должен быть при оружии — это непреложно, да и мне оно может пригодиться.
        Оба пистолета — Винченцо и убитого Джузеппе — я сунул за пояс, ножны со шпагой прицепил к поясному ремню, а алебарду решил не брать — к чему таскать лишнюю тяжесть? К тому же она длинная, и нести ее неудобно, а в бою без навыков пользования ею — просто бесполезна.
        Я вышел на дорогу и направился к побережью. Длинная шпага била по ноге, пистолеты давили на живот, пот заливал лицо, шляпа гвардейца была чуть великовата и сползала на глаза. Однако я стойко терпел все неудобства — ведь море было близко, я уже видел впереди синеющую полоску.
        Я шел час, второй, а море все не приближалось. В какой-то маленькой деревушке при дороге зашел в тратторию — перекусил, причем расплатился найденной в кармане куртки Винченцо мелочью.
        Эх, мне бы лошадь сейчас или подводу — хоть ноги отдохнули бы. Но лошадей в деревушке не было, и пришлось продолжить путь пешком.
        Я шагал по мощеной дороге, и мне вспомнились римские легионеры, шедшие по таким же дорогам, а может быть — и по этой самой. Да еще и с грузом, и в полном вооружении. Шлем, панцирь, гладий на поясе, скутум — тяжелый прямоугольный щит, копье, личные вещи и колья для постройки лагеря. Килограммов под пятьдесят наберется, если не больше. Мул, а не воин!
        А у меня? И десяти кило не наберется — совсем мелочь. Подумав так, я зашагал бодрее.
        Следующие селения были побольше, и мне удалось договориться с возницей. Я сел в небольшой экипаж — вроде нашей русской пролетки — и с наслаждением вытянул гудевшие от столь длительной ходьбы ноги. Хорошо-о-о-о!
        Только к вечеру я добрался до побережья. Чтобы не навести возможных преследователей на след, расплатился и слез с возка прямо на въезде в Римини. Почти бегом направился в порт.
        Судов у причалов стояло много. Я перебегал от причала к причалу, высматривая знакомый силуэт нашего ушкуя. Вот уже осмотрена вся гавань. Судна нет, как провалилось! У меня екнуло сердце. Неужели бросили меня и ушли? А как же я? Отчаяние овладело мною. В эти часы, а может быть, и сейчас уже нашли при смене караула Винченцо, который, конечно же, поведает, что я переоделся в форму гвардейца и направился к побережью. И если меня раньше пытались поймать, чтобы сохранить тайну дворца, то теперь еще — и за нападение на гвардию герцога Медичи и убийство. Как ни крути, я напал первым, и Винченцо тому — живой свидетель. За такое карают в любой стране, и мне, если поймают, светит виселица.
        Я немного растерялся. Что делать? Чужая страна, друзей нет, денег мало, и к тому же меня ищут как преступника. Единственный плюс — знаю язык.
        Форма! Снять чертову форму! Могут искать человека в форме гвардейца. И так на меня оборачиваются — бегаю в ней по пристани, как дурак.
        Я зашел за портовые склады и быстро переоделся. Форму обмотал вокруг камня и бросил в воду, туда же отправил и шпагу. Пистолеты после некоторых раздумий и колебаний сунул в суму.
        Нет, не должны меня бросить товарищи. Я знаю Ксандра, он не таков. Наверняка оставили хотя бы сообщение — вот только где? Не в припортовой ли таверне? Пойду — узнаю, заодно и подкреплюсь.
        В таверне было шумно, полно народа. В основном сидели моряки с судов, пили, галдели, смеялись, хватая за тонкие талии знойных итальянок. Слышалась разноязыкая речь — английская, арабская, французская, вот только русской не было.
        Я подошел к хозяину, что стоял за стойкой.
        — Я из Московии. Не оставляли ли для меня послание?
        — Как твое имя?
        — Кожин, Юрий.
        — Да, что-то, кажется, было.
        Хозяин порылся в ящике и протянул мне свернутый лист бумаги. Развернув, я прочитал: «Юрий, мы ушли в Анкону, ищи нас там. Ксандр».
        Я повеселел, и у меня сразу поднялось настроение. На радостях заказал жареную рыбу, пасту с соусом и кувшинчик граппы. С трудом нашел свободное место и жадно набросился на еду.
        Когда первый голод был утолен, я приложился к чарке вина и стал прислушиваться к разговорам.
        За соседним столиком подвыпившие матросы на английском говорили о завтрашнем отплытии в Пескаро. А ведь это дальше по побережью, чем Анкона.
        Я не спеша доел и допил вино, дождался, когда британцы встанут, и увязался за ними.
        Когда они поднялись на борт своего судна, я подошел к дневальному матросу:
        — Я слышал, вы завтра отплываете в Пескаро.
        — Так, сэр.
        — Я бы хотел, чтобы меня взяли на судно пассажиром.
        — Сейчас позову хозяина.
        Спустя какое-то время ко мне по трапу спустился хозяин судна — старый, продубленный ветрами и морской солью английский капитан.
        Круглое лицо с красным носом, выдававшим любителя выпить, обрамляли пышные бакенбарды.
        Мы договорились, что он возьмет меня до Анконы — это по пути. Мне даже позволили переночевать на судне, имея в виду, что оно отойдет рано.
        Мне отвели койку в полупустой каюте для пассажиров. Едва бросив под гамак сумку и сняв сапоги, я рухнул и уснул.
        Разбудил меня шум, свистки боцмана, топот ног и возня на палубе.
        Я встал и по трапу поднялся наверх. Судно готовилось к отплытию — уже сбросили швартовы, матросы подняли носовой косой парус, и мы медленно отошли от причала.
        Когда между судном и причалом было уже метров двести, или, по-морскому, один кабельтов, на причал выехали конные гвардейцы — всадников десять. Они тут же рассыпались по причалам и стали осматривать корабли.
        «Прощай, великий герцог. Опоздали твои гвардейцы — я уже в море. Таким ты, значит, оказался, Франциско Медичи. Ну что ж — Бог тебе судья! И лучше нам впредь не встречаться»,  — думал я, провожая взглядом снующих по берегу гвардейцев. Чтобы какой-нибудь глазастый из них меня не узрел, я спустился в каюту.
        Пассажирам вскоре принесли завтрак — овсяную кашу и темное пиво. Овсянка была отвратительной, а пиво — плотным и горчило. По крайней мере, мне оно не понравилось.
        Я поднялся на палубу и стал любоваться видами берегов Италии, иногда бросая тревожные взгляды за корму. Нет ли погони? Но море было чистым, лишь рыбацкие лодки сновали взад и вперед.
        К вечеру мы уже входили в гавань Анконы. Капитан решил переночевать здесь. Я расплатился, подхватил свою сумку и сошел на берег.
        Судно купцов я приметил сразу, но пока к нему не пошел. Вдруг капитан-англичанин увидит, что я направился к русскому кораблю. Береженого Бог бережет! Я всегда руководствовался этой пословицей.
        Чтобы скоротать время, я забрел в таверну, подкрепился и стал дожидаться вечера.
        Когда начало темнеть, пошел вдоль причала. Вот и купеческое судно. Вахтенный у трапа узнал меня сразу и удивился моему неожиданному появлению.
        — Юрий! А мы только вчера пришли и не ожидали тебя так быстро.
        — Купцы на судне?
        — А где им быть? Проходи.
        Обоих я нашел в каюте. Они сидели за кувшином вина и пересчитывали монеты, лежавшие на столе.
        При моем появлении они на мгновение остолбенели.
        — …?!
        Сощурив глаза, Кондрат недоуменно оглядывал меня — от запыленных гольфов и башмаков до небритого лица, потом вопросительно посмотрел на Ксандра, не понимая, как я здесь возник.
        А я стоял и широко улыбался, радуясь, что снова с дорогими мне загорелыми бородачами.
        — Ну, чертяки! Никак не ждали? Списали меня, что ли?
        Первым вышел из оцепенения Ксандр. Забыв про деньги, он ринулся ко мне навстречу с широко разведенными руками, обнял и, похлопывая по спине, снова стал оглядывать мое бледное и пыльное лицо, не веря своим глазам.
        — Т-ты как здесь?
        По-моему, более дурацкого вопроса он задать не мог.
        — На попутном судне, с англичанами пришел, вы же покинули порт Римини!
        — Мы по-честному, ты не подумай дурного, мы, это,  — в кабаке ихнем грамотку тебе оставили.
        — Нашел и кабак, и грамотку прочел, потому и здесь.
        Я уселся на рундук и продолжил свое повествование:
        — Вот, други, к самому герцогу Тосканскому, Франческо Медичи, насильственно попал, во дворце подневольно — безвыездно три месяца был, дочь его лечил. На одну ногу увечная она с детства была, хромала. Можно сказать, что чудо сотворил — удлинил ногу и убрал хромоту. Он, вишь, замуж ее собрался выдать за короля Франции, а тут с ногой незадача. Уговорились и об оплате, а как дочку вылечил — так он убить захотел, чтобы все в тайне осталось. И не заплатил ни гроша! Едва ноги унес, спасибо, Мария, дочь герцогская, помогла.
        — Вот ведь сука какая!  — возмутились оба купца коварством герцога. Кондрат сжал кулачищи и тряхнул бородой.  — Ты, значит, к ним с добром, а они тебя жизни лишить восхотели?! Вот скажи: есть справедливость на свете?
        — Братья-славяне, поесть бы чего русского. Сальца соленого али кулеша.
        — Эка хватился. Сало уж кончилось давно, а кулеш команда доела. Время-то уж позднее.
        — Ладно, перебьюсь до утра, коль такое дело. А у вас как дела? Судя по монетам — неплохо.
        — Какое там! В Римини часть мехов — что шкурками — продали. А то, что в изделиях — шубы, рукавицы,  — ну никак не идет. Железо продали почти все — замки и прочее. Вот сюда перебрались. Сегодня ходили на торг ихний, узнавали что да как. Попробуем завтра поторговать. Пойдешь с нами?
        — Опасаюсь я. Как бы герцог во все города людей своих не разослал. Мало того, что я сбежал, узнав тайну, так еще и гвардейца одного до смерти пришиб, когда на их засаду напоролся.
        — О, это уже серьезно! Тогда с корабля и носа не показывай.
        Утром команда уселась в кружок у мачты; все поели кулеша, запив не привычным сытом, а итальянским вином.
        Купцы отправились на торг с товарами, я же отсиживался в каюте.
        Такое вынужденное безделье меня определенно не устраивало. А что оставалось делать в моей ситуации — в город-то не сунешься. Сомневаюсь, что руки герцога дотянутся до Анконы — не такая я уж и важная птица, чтобы Медичи послал во все города Италии своих лазутчиков. Хотя я понимал, что это слабое утешение и опасность быть схваченным людьми герцога оставалась. Если меня, конечно, узнают… Бороду отрастить, что ли? Во! Надо сменить одежду на свою, русскую, отрастить бороду и в городе на итальянском без нужды не говорить. То есть сменить облик. Еще бы загореть немного. Пока я сидел в палаццо Питти герцога, кожа успела побледнеть, и на фоне команды я выделялся бледностью лица и отсутствием бороды.
        Выйдя на палубу, я бросил на нее баранью шкуру и улегся, подставив солнцу лицо и руки. Утреннее солнце на Адриатике пригревало ласково, лицо овевал приятный свежий ветерок с моря. Лежа на спине, я разглядывал пикирующих за очередной рыбиной чаек. Под их гвалт и придремал.
        Да вот — увлекся, загорая, перебрал. Руки-то еще ничего, а лицо обгорело. Голову стянула резкая боль, в ушах — шум, тошнота подступала, ну, точно — солнечный удар! Сейчас бы лед на голову, да где его здесь взять? Ладно, перетерплю, а вот нос теперь облезать будет.
        Купцы ходили на торг три дня подряд, но торговля все никак не шла.
        Мы сидели в каюте, потягивали вино. Ксандр сказал:
        — Надо менять место, не идет тут торговля, хоть ты тресни!
        — Давайте в Грецию махнем — тут недалеко, через море.
        Я засмеялся.
        — Братья-славяне! Ну это уж точно — прямо как за семь верст киселя хлебать! В Греции еще жарче, чем в Италии! Кто будет там покупать ваши шубы? Ни с чем вернемся.
        Кондрат поскреб в затылке.
        — Верно! Это я ляпнул не подумавши. Может, сам чего подскажешь?
        — Севернее надо идти, скажем — во Францию. Там холоднее, снег бывает, может, и купит кто товар. И еще в Англию можно податься, через пролив от Франции. А ежели немного севернее взять, то там — Исландия.
        — Ты гляди, как землю знает, никакого лоцмана не надо. Может, и вправду будет нам фортуна там благоволить,  — изрек Ксандр.
        Посовещавшись, мы решили плыть вокруг побережья Италии, останавливаясь в крупных городах — все равно же по пути.
        Шкипер залил в танк свежей пресной воды, подкупил съестных припасов — как для долгого похода. Я же сбегал на небольшой продуктовый рыночек рядом с гаванью. Здесь торговали свежей рыбой, зеленью и сыром.
        В Италии я пристрастился к сырам, по вкусу пришлась моцарелла, да и другие сыры неплохи. На Руси твердых сыров еще не было.
        Меня не разбудили даже шум и суета при отплытии судна. Так приятно расслабиться и выспаться в окружении своих соотечественников, с чувством защищенности. Во дворце у герцога Тосканского, особенно в последние дни моего заточения, я все время был как натянутая струна, ожидая неприятностей — вроде удара стилетом в бок из-за угла. Хорошо хоть Мария успела тогда меня предупредить. Теплые воспоминания о дочери герцога согревали мое ожесточившееся сердце.
        Скоро мы будем проплывать мимо земель Королевства обеих Сицилий — владений испанских Габсбургов, а дальше на нашем пути — Испания, где сейчас правит Филипп Второй, Франция, в которой властвует молодой Генрих Третий. Возможно, Ксандр с Кондратом решатся здесь остановиться для торговли.
        В Испании пылают костры инквизиции. Одержимый религиозным фанатизмом, Филипп лично участвовал в расправах с попавшими под подозрение лютеранами и реформистами, утверждая исключительность католицизма.
        Преследовали протестантов и во Франции. В Италии, как и в остальной Европе, уже знали о произошедшей три года назад в Париже трагедии: августовской ночью, в день святого Варфоломея, католики устроили резню гугенотов-протестантов, вошедшую затем в историю под названием «Варфоломеевской ночи». Тогда было убито тридцать тысяч мужчин, женщин, стариков и детей, вся вина которых состояла лишь в ином вероисповедании. А организовала резню властная «тигрица» Екатерина Медичи — мать Генриха Третьего, только что занявшего французский трон. Опять Медичи! Мрачная тень этого рода едва не накрыла и меня во Флоренции.
        И после такого варварства некоторые европейцы еще называют русских дикарями, которые ходят в шкурах. Да, многие Ивана Грозного называют тираном и деспотом, впрочем — заслуженно, если вспомнить о его походе с опричниками на Новгород. Но чем европейские монархи лучше и почему к ним не приклеилось прозвище тирана?
        Я лежал на рундуке, судно покачивало на волнах, а я философствовал. Однако же бренное тело требовало своего, и пришлось подниматься. Команда уже поела, но мне оставили в глиняной чашке гречневой каши с мясом.
        Мимо проходил шкипер.
        — Представляешь, Юрий, они у себя в Италии не знают, что такое гречка! Только и едят свою пасту да пьют вино, да еще и разбавляют его водой, ровно самогон разводят. И сала нету.
        Он отошел, неодобрительно покачивая головой. Я же, поев, нежился на солнце. У нас уже поздняя осень — холодно, сыро, дороги непроезжие, а тут — солнце, тепло. Ночью температура не меньше десяти-двенадцати градусов, днем — за двадцать. Конечно, это только по ощущениям, градусников уличных еще не придумали.
        Да, благодатная здесь земля. Не то что на Руси. Выходов к теплым морям нет, все, что южнее нынешнего Воронежа, уже не наша земля. А наша — глина, как в Хлынове, да серая и малоплодородная, навроде Вологды. Что там успеет вырасти, когда тепло — всего-то два месяца? На огородах репа, морковь да капуста, а на полях — только рожь да лен. Потому и пили россияне пиво да твореное вино, а не виноградные напитки. Вот и масло растительное в Италии — не русское льняное да конопляное, а оливковое. Скудновата землица русская.
        Зато насколько уникальны леса среднерусской полосы, тайга и тундра! В них плодоносят кедры, радуют глаз белоствольные березы — из бересты мужики плели лапти и ладили корзины, хвойные деревья — отличный материал для постройки стругов, ладей, ушкуев, на которых русские купцы издавна «пенили воды» рек, озер и морей. В лесах — приволье ягодникам и грибникам, охотники промышляют лисицу, белку, соболя, в изобилии глухари, куропатки…
        Осушая топкие места, русский мужик превращал их в пастбища, сенокосы, огороды. Даже земли у Полярного круга сумели освоить русские люди. На Соловецких островах трудолюбивые монахи в монастырском саду ухитрялись создавать особый микроклимат и выращивали диковинные дыни, персики, виноград, цветы, в парниках зрели огурцы, помидоры и даже арбузы.
        Уникальна и ранима суровая природа Руси, и под стать ей находчивый и сметливый русский человек, сумевший освоить суровые края.
        Оценивая грандиозность дел человеческих лишь по заморским пирамидам и колизеям, европейцы редко обращают внимание на достижения русского народа. Возможно, и с подачи немца Георга Гегеля. Этот философ настолько пренебрежительно относился к славянским народам, что вообще делил все человечество «на людей и славян». При этом почти забыто, что у истоков европейской цивилизации были наши предки. Перемещаясь затем на север, они и здесь возводили многочисленные города. Это подтверждают находки археологов. Один Аркаим чего стоит!
        Наш ушкуй бодро бороздил воды Адриатики, не отрываясь далеко от береговой линии Апеннин. Далеко впереди справа показалась вершина горы Корно. Значит, близко Пескара.
        Через пару дней мы добрались до города. Здесь, довольно далеко от Флоренции, я на рынок отправился вместе с купцами. Да и узнать во мне хирурга с виа де ла Роза было сложно. Одежда моя русская, на лице уже отросла курчавая бородка, и оно загорело.
        Совместными усилиями за два дня стоянки удалось продать всего лишь два манто богатым дамам. Да и то во многом лишь благодаря знанию итальянского языка. На том наше везение закончилось, и пришлось перебираться в Бари. А это — еще два дня перехода.
        Здесь торговля и вовсе не пошла. Следующим городом стал Таранто, расположенный в удобном одноименном заливе. Мы обогнули мыс, напоминающий на картах «каблук» итальянского «сапога», и вошли в воды залива.
        — Эх,  — вздохнул кормчий Илья.  — Нам бы на Руси такие заливы да гавани. А то — одни речушки, развернуться негде.
        Мы тащили на рынок свои товары без особого энтузиазма. И точно — день на рынке простояли зря. Никто в сторону мехов и головы не повернул.
        — Конечно,  — сокрушался Кондрат,  — у нас уже зима, снег лег. А здесь — какая зима? Хоть в одной рубахе ходи — не замерзнешь. И сделал неожиданный вывод:  — Нищим тут хорошо, поди.
        — Это почему же?  — удивился Ксандр.
        — Лежи целый день, об одежде беспокоиться не надо. В лесу орехи растут, оливки в изобилии. Не ленись — и сыт будешь.
        — Чего ты вдруг о нищих вспомнил?
        — Сами скоро нищими станем!  — рявкнул раздраженно Кондрат.  — На питание деньги идут, а прибыли все нет. Промахнулись мы с походом, видать!
        — Подожди, еще не вечер,  — вмешался я.  — Надо бы севернее плыть, не останавливаться в малых городах. А здесь-то и людей богатых нет.
        — Куда же податься мыслишь?
        — Предлагаю в Неаполь. Далековато, конечно,  — дней пять пути, но город большой, богатый, и Рим опять же недалеко. Если с Неаполем промахнемся, туда идти можно. На худой конец еще севернее Ливорно есть и Генуя.
        — Что-то такое я слышал про Геную,  — пробормотал Ксандр.
        — Чего же?
        — Да вот пытаюсь припомнить, да никак не могу.
        Не откладывая дела в долгий ящик мы снялись со швартовых и поплыли вдоль берега. Вначале на юг, затем, обогнув «носок» итальянского «сапога», повернули на север. Прошли через Мессинский пролив, оставив Сицилию слева, и вошли в Тирренское море. Справа тянулся гористый берег, поросший лесом.
        На четвертый день пути задул сильный встречный ветер. Памятуя о шторме, который чуть не пустил нас на дно, мы повернули к берегу и пристали в гавани городка Салерно, не дойдя до Неаполя совсем немного.
        Гавань была заполнена судами, так же, как и мы, спасавшимися от ветра, грозившего перейти в шторм. Море волновалось, но гавань была защищена от стихии каменными волнорезами. Всю ночь нас качало на волнах. И это в закрытой гавани! Представляю, что творилось бы в открытом море. А что удивляться — не лето, зимой в этих морях частенько штормит.
        Днем ветер не утих, низкие тучи, казалось, цеплялись за верхушки мачт, начался несильный дождь. Команда, укрываясь от дождя, забралась в трюм. Мы вчетвером — купцы, я и кормчий сидели в каюте, попивали винцо. Было скучно, говорить ни о чем не хотелось: пока плыли в Италию, обо всем уже было переговорено.
        С пирса что-то прокричали. Как знающий язык, я вышел на палубу, накинув плащ. У борта судна стоял итальянец. По одежде и не определишь, кто он — купец, ремесленник или воин. Длинный плащ скрывал одежду.
        — Хозяин на судне?  — прокричал на итальянском человек в плаще.
        Я пригласил его пройти в каюту, указав рукой на Кондрата. Незнакомец поздоровался, но представляться не спешил.
        — Русские купцы?  — спросил итальянец у Кондрата.
        Поняв, что никто, кроме меня, его не понимает, он повернулся в мою сторону. Я перевел.
        — Как есть они, а что надобно?  — впился взглядом в незнакомца Кондрат.
        — Товар у меня есть, не купите ли?
        Итальянец глядел то на меня, то на Кондрата, ожидая ответа.
        — Что за товар? Сказывай!  — заинтересовался Кондрат, когда я сообщил ему о цели визита человека в плаще.
        Незнакомец оглянулся и выразительно посмотрел на присутствующих.
        — Чужих тут нет, говори,  — успокоил я его.
        — Оружие предлагаю.
        Я сказал о предложении Кондрату. Он удивился:
        — Почему нам?
        — Так оно трофейное, испанское, и много.
        Я перевел. Купцы переглянулись. Видимо, незнакомец решил, что мы сомневаемся в товаре, забеспокоился:
        — Скажи купцам: поглядеть можно, и недорого отдам.
        К разговору подключился Ксандр:
        — Юра, спроси — а что за оружие?
        Видя интерес купцов, итальянец оживился:
        — Сабли, ножи, мушкеты, кирасы, алебарды — все, что изволите.
        Кондрат раздумывал. Потом решил уточнить:
        — Не ржавое?
        От такого вопроса итальянец пришел в возбуждение, начал сердито махать руками.
        — Как можно?
        Кондрат спокойно ждал, когда итальянец успокоится и перестанет дергаться — дело купеческое основательности требует. Ксандр прервал паузу:
        — Юра, узнай-ка у него, почему все-таки нам предлагает? В гавани и других судов полно.
        Незнакомец ответил с ходу:
        — Вы издалека, шторм кончится, ветер стихнет — и вы уйдете. Из Московии никаких слухов о сделке не дойдет до Италии.
        Купцы понимающе закивали. Кондрат решился:
        — Мы хотим посмотреть.
        Обрадованный итальянец засуетился, глаза его заблестели. Видно, он давно мечтал сбыть опасный товар. Чтобы не упустить удачу, он одной рукой дотронулся до меня, другой — показал на пирс, приглашая нас следовать за собой.
        — Конечно, как же покупать товар не глядя?
        Решил идти Кондрат, а я сопровождал его в качестве переводчика.
        Незнакомец привел нас на склад. Судя по тому, как воин у ворот отсалютовал ему шпагой и как по-хозяйски он себя вел, незнакомец наш был офицером или начальником склада. Явно хотел продать часть трофеев. Для этого и выбрал русских — видимо, и цену ломить не станет.
        На длинных деревянных стеллажах кучами лежали сабли, мушкеты, алебарды. В углу были свалены кирасы, шлемы, щиты.
        Мы бегло осмотрели оружие. Все не новое, на лезвиях видны зарубины, рукояти потерты, но все чистое и в тонком слое масла. Не иначе — за товаром следили. И то — кому продашь ржавое? На лом разве только.
        Незнакомец и Кондрат начали торговаться, а я переводил, опуская отдельные выражения купца. Наконец ударили по рукам, уговорившись, что купцы отдадут деньги тогда, когда груз будет доставлен на корабль.
        Мы вернулись на судно, а вскоре к нему подъехали несколько подвод.
        Из-за ветра и моросящего дождя на пирсе было пустынно. Воины быстро перебросили к нам на палубу выбранное нами оружие. Матросы спускали его в трюм, а Кондрат считал. Ксандр проверял оружие на выбор, пробовал сабли на изгиб, резким взмахом рассекал воздух, вглядывался в надписи на клинках и как будто был доволен.
        Когда последняя шпага нашла место в трюме, Кондрат отсчитал монеты и отдал мешочек незнакомцу.
        Довольный итальянец широко улыбался, потряхивая мешочком:
        — С вами было приятно иметь дело!
        Незнакомец приподнял на прощание шляпу и исчез.
        — Неплохую сделку провернули,  — радостно потер руки Кондрат,  — все оружие с клеймами испанского короля, сталь хорошая, на Руси все можно продать сам-два.
        Мы обмыли удачную покупку.
        Следующим днем ветер утих, вновь засияло солнце, подсохли мощеные мостовые, и уже ничего не напоминало о прошедшем ненастье.
        Из гавани потянулись суда. Вышли и мы. Забрались мористее, не теряя из виду берег. Плыть ближе было опасно — полно мелей и маленьких необитаемых островков. Был даже остров побольше — Капри, который мы оставили по правому борту.
        И тут случилось происшествие, нарушившее наши планы. Впередсмотрящий вскричал:
        — Вижу прямо по курсу предмет!
        Команда бросилась к бортам, пытаясь разглядеть, что там болтается вдали.
        Через полчаса мы приблизились настолько, что разглядели обломок мачты и человека, судорожно цеплявшегося за нее. Сбросили ход, убрав паруса.
        Четверо из команды уселись в ялик, что болтался у нас за кормой на буксире. Ялик — маленькую гребную лодку — мы держали для подобной оказии — непредвиденных случаев, которые возникают в плавании. Так велось на всех судах — доставить ли хозяина на берег, лоцмана или мытаря. Свой ялик мы потеряли во время шторма, когда нас выбросило на побережье Ливии, и в Римини мы купили новый.
        Гребцы несколькими взмахами весел подогнали ялик к обломку мачты, затащили горемычного морехода на борт и вскоре уже притерлись бортом к ушкую.
        Потерпевший кораблекрушение бедолага был слаб, его обвязали веревкой и подняли на судно. Человек был измучен и не мог идти сам.
        Мы перенесли пострадавшего в каюту, и я его осмотрел. Травм, слава богу, не было, но длительное пребывание в прохладной воде и без пищи давало о себе знать.
        Мы напоили его разбавленным и подогретым вином, сняли жалкое изорванное рубище, в кое превратилась его одежда, растерли докрасна кожу, одели в сухое.
        Постепенно лицо незнакомца порозовело, он перестал дрожать от холода, согревшись. Мы — двое купцов и кормчий, а также я — стояли рядом, горя желанием услышать рассказ о том, что произошло.
        Я попытался говорить с ним на итальянском — не понимает, на английском — с трудом, подбирая слова. Он указал пальцем на себя: «Жан, Марсель».
        Кое-как, на смеси английского, нескольких французских слов и языке жестов удалось понять, что судно их попало в шторм и, получив повреждения, затонуло. Ему повезло — он ухватился за обломок мачты и так продержался двое суток. Где остальные члены экипажа и что с ними, Жан не знал.
        Затем, коверкая слова, Жан попросил доставить его в Марсель, пообещав хорошо заплатить.
        Кондрат, взяв бороду в кулак, задумался.
        — А сколько до Марселя этого хода?
        Я прикинул расстояние до южного побережья Франции — получалось дней пять-шесть. Кто же может сказать точнее, если скорость нашего ушкуя зависит от ветра, надувающего парус. Нет ветра — и парус висит безвольно, лишая судно хода и маневра.
        — И сколько он заплатит?  — спросил меня Кондрат.
        Я потер большой и указательный пальцы. В России да и во всей Европе этот жест был распространен и понятен любому человеку.
        Жан бойко затараторил на французском, из которого я ничего не понял. Спохватившись, он перешел на сносный английский. Насколько я его понял, Жан — человек небедный, погибшее судно принадлежало ему, он понимает сомнения владельца ушкуя и готов по прибытии заплатить десять золотых луидоров.
        — Слышь, Юра, что это за деньги такие?
        — Ихние, навроде дублонов или флоринов.
        — Вот же скупой французишка. Мы его от смерти спасли, теперь неделю до Марселя, а потом еще и назад — это же сколько времени потеряем! Скажи ему — двадцать!
        Удалось договориться на пятнадцати.
        Мы отвернули от берега и взяли новый курс, забирая левее, с расчетом пройти рядом с островом Корсика.
        Жан сновал по кораблю, с удовольствием ел кашу с мясом. Вот сухари наши из черного хлеба ему не понравились.
        За несколько дней, проведенных на судне, Жан почти сдружился с командой: был весел, не чурался работы, помогая матросам при перемене галса подтягивать шкоты. В общем — освоился. И тем неожиданнее было его поведение, когда мы уже обходили остров Корсика с севера, собираясь лечь на Марсель.
        С запада к нам направился небольшой — не больше нашего ушкуя по размеру — корабль. Генуя была в дружеских отношениях с Францией, и поэтому мы к появлению их корабля отнеслись спокойно. Расстояние между нами и кораблем быстро сокращалось. И вел он себя подозрительно: явно шел нам наперерез, и, когда приблизился, стало ясно, что это военный корабль. На носу стояла маленькая пушчонка на вертлюге, на палубе сновали моряки в форменной одежде.
        Приблизившись на кабельтов — меньше двухсот метров,  — пушка выстрелила, и ядро шлепнулось у нас перед носом прямо по курсу. На всех флотах это был приказ остановиться.
        Кондрат пожал плечами и отдал приказ убрать парус, что матросы тотчас и выполнили.
        Ушкуй начал терять ход и, пройдя немного по инерции, встал. Остановился и военный корабль.
        Мы увидели, как в шлюпку спустились матросы, и она шустро направилась в нашу сторону. Гребцы работали слаженно, подчиняясь командам офицера, сидящего на корме за румпелем. Что-то мне это все перестало нравиться, попадал я уже в подобные передряги.
        Времени для принятия какого-нибудь решения было мало, но, как всегда в чрезвычайных ситуациях, мозг мой работал быстро.
        Я метнулся в трюм, вытащил два больших кувшина с вином, купленным для команды еще в Бари. Кондрат сунулся было ко мне с расспросами, но я, рявкнув: «Потом!»  — начал лихорадочно рыться в своей суме. Я вспомнил о страшном оружии властителей Европы.
        Еще во Флоренции я выпросил у Агульи порошок цикуты — высушенного и растертого сока ядовитого растения. Оно и в России растет на заболоченных луговинах, по берегам рек. В полых камерах толстого, мясистого корневища цикуты, или веха, скапливается ядовитый сок. Отравление наступает быстро — в течение нескольких минут. Вначале появится горечь во рту, боль в животе, затем расстройство дыхания, бред, судороги и смерть от паралича дыхания. Конечно, я выпрашивал цикуту не для того, чтобы отравить кого-нибудь. В малых дозах в составе мазей цикуту с успехом можно использовать для лечения больных суставов. Вот о ней я и вспомнил сейчас.
        Улучив момент, когда на меня никто не смотрел, я высыпал порошок в кувшины с вином. Почему мне в голову пришло именно это решение, до сих пор не пойму.
        Шлюпка пристала к борту ушкуя, наши матросы сбросили веревочный трап. На борт поднялись четверо моряков в смешных шапочках с помпоном. Замыкал делегацию офицер в треуголке. Военная форма не оставляла сомнений — французские моряки.
        Офицер вышел вперед, заговорил по-французски. Жан ринулся было к нему, но Кондрат удержал его рукой. Видя, что его не понимают, офицер с легкостью перешел на итальянский.
        Я вышел из каюты, перевел Кондрату его слова.
        — Кто хозяин судна?
        Кондрат выступил вперед.
        — Я.
        — Наш корабль королевского флота Франции патрулирует эти воды, препятствуя перевозке оружия врагам короны. Я должен досмотреть корабль.
        Не успел Кондрат уразуметь слова офицера и ответить ему, как вперед выскочил Жан. Что уж он говорил офицеру, я не понял — тараторил он быстро, да и языка я не знал, но уловил одно слово — «армада», причем Жан указал на люк трюма. Ах ты, сучонок! Лазил по кораблю и видел купленное нами на продажу оружие. Хороша благодарность, нечего сказать.
        Моряки согнали команду на нос судна, офицер достал из-за поясного ремня флажок, взмахнул им. Военный корабль медленно двинулся к нам и притерся бортом. На нашу палубу перепрыгнули несколько моряков, по приказанию офицера открыли трюм, осмотрели его и вылезли, неся в руках испанскую шпагу в доказательство наличия в трюме оружия.
        Офицер нахмурил брови.
        — Вы перевозите испанское оружие мятежникам. Я арестовываю вас, судьбу команды решит суд. А судно будет конфисковано. Так гласит закон.
        Жан ехидно улыбнулся, бросив по-английски мне:
        — Взамен моего корабля я возьму этот, ведь я же помог выявить опасный груз.
        Когда я перевел его слова купцам, Кондрат сжал кулаки и едва удержался, чтобы не врезать негодяю по морде.
        — Пригрел змею на груди! Лучше бы ты утонул.
        Нас перегнали на военный корабль, заперли в трюме.
        Ксандр, Кондрат, кормчий Илья и я собрались в углу.
        — Что делать будем?  — смотрел на нас Кондрат.
        — Что можно делать в трюме? Сидеть и ждать,  — обреченно ответил Ксандр.
        — Не торопитесь, друзья,  — подал я голос.
        Все повернулись ко мне. Я продолжил:
        — Подождем немного, я оставил в каюте сюрприз. Пусть попробуют, не думаю, что удержатся от соблазна.
        — Ты о чем? Очень уж туманно!  — посмотрел на меня вопросительно Ксандр.
        — Да так, потом скажу.
        — Нет, ну каков Жан, продал за медный грош!  — возмущался Илья.
        — Не скажи! За грош! По суду он может получить себе наш ушкуй. Он же способствовал выявлению врагов, коими мы являемся для Франции.
        — Да никто и не думал продавать испанское оружие в этих землях!  — пожал плечами Кондрат.
        — И чем докажешь?
        Кондрат обескураженно замолчал, теребя бороду. Сказать в свое оправдание нечего. Испания периодически вела войны со своими соседями — Францией, Италией. Иногда мирились, заключив мирные договора. Видимо, сейчас было не мирное время, и мы попали под раздачу.
        Все молчали. Тишину прервал Кондрат:
        — И как долго ждать?
        — Откуда мне знать? Я оставил в каюте вино, как быстро они до него доберутся? Думаю, сядут обедать и не удержатся — приложатся.
        — Э, вино! Я-то думал, что ты удумал что-нибудь посерьезнее. Да и сколько там вина? Я же видел — ты нес два кувшина. На «французе» человек пятнадцать команды, каждому достанется по кружке.
        Видно, Кондрат подумал, что команда напьется допьяна. Он еще не знал о цикуте. Я не стал его до поры разубеждать.
        О, в руках коварных людей это страшное средство! В эти времена во всех странах Средиземноморья и властители, и простолюдины — последние, правда, реже — применяли яды для устранения нежелательных лиц: принцев «голубых кровей», надоевших любовниц, мужей, конкурентов. Выбор средств был широкий — цикута, мышьяк, кантарелла, аква тофана.
        Изобретательность отравителей была поистине безграничной. Например, кантарелла — излюбленное средство семейства Борджия. Яд без вкуса и запаха. Особенно преуспели в его применении Чезаре и Лукреция Борджия. Чезаре всегда носил на руке перстень с резными львиными когтями, смазанными ядом. При рукопожатии он мог слегка царапнуть ими руку нежелательного ему человека, и вскоре тот умирал. Время смерти варьировалось в зависимости от дозы — от нескольких дней до года. Последствия отравления напоминали лучевую болезнь — выпадали волосы и зубы, отслаивалась кожа, затем наступал паралич дыхания. Не менее коварна была и Лукреция. Она вручала надоевшему любовнику ключ от спальни, на котором был шип с ядом. Незадачливый любовник царапал кожу, когда отпирал замок, и вскоре умирал.
        Или аква тофана. Этот яд был изобретен в Неаполе. Жена доставала маленький пузырек и тайно выливала его содержимое в похлебку мужу-рогоносцу. Через несколько часов после отравления мужа начинала мучить жажда, затем — боли в желудке, слабость. Отравленный ложился в постель, где и умирал через сутки от «апоплексического удара»  — как тогда называли инсульт.
        Или взять мышьяк…
        Но — чу! Наверху послышалась суматоха, потянуло запахом съестного. Да никак французские матросы сели кушать. Мы тоже хотели, но нам никто и куска хлеба не даст. Команда втягивала носами дразнящие запахи и глотала слюни.
        А через полчаса началось самое интересное. Слышались звуки рвоты, стоны, ругань и шум падения тел. Потом наступила тишина.
        — Ну — вот и все, дождались.
        — Чего?
        — Того, о чем я говорил. Команда «француза» мертва или лежит в беспамятстве. Пришел наш черед действовать.
        Как открыть люк? Проем трюмного люка был прикрыт деревянной решеткой, видимо — специально для арестованных. Воздух в трюм поступает, а вылезти нельзя. Только часовых у трюма сейчас нет, потому нам никто не мешает. Привстал один из наших матросов, слышавший наш разговор.
        — Когда нас в трюм загоняли, я задвижку деревянную видел. Запор — тьфу, отодвинем — и все дела.
        — Тогда действуй,  — распорядился Кондрат.
        Мы подняли матроса на руках — ведь лестницу французы вытащили на палубу. В несколько движений ему удалось отодвинуть деревянную задвижку на решетке и откинуть ее.
        Мы подтолкнули его; он повис на руках и, подтянувшись, выбрался наверх. Через мгновение он спустил лестницу, и мы выбрались.
        Снова свободны!
        ГЛАВА VII
        Палуба представляла собой ужасное зрелище. Везде в самых невообразимых позах валялись скорченные трупы французов, на досках палубы — следы блевотины. Запах — преотвратительный.
        Кондрат снова принял командование на себя.
        — Французов — живо за борт!  — гаркнул он.
        — А ежели кто еще живой?  — робко спросил кто-то из матросов.
        — Всех, я сказал! И если кто-то не понял, я отправлю и его за борт — следом за ними!
        Матросы принялись сбрасывать тела в море. Кондрат повернулся ко мне.
        — Чем ты их?
        — Яду в вино подсыпал.
        Кондрат окинул меня внимательным взглядом, вроде как видел в первый раз.
        — А ты страшный человек, Юра!
        — А ты бы предпочел спокойно сидеть в трюме и дожидаться суда и виселицы?
        Кондрат задумался, ухватив по привычке бороду в кулак. Ушкуй и французский корабль плавно покачивались на волнах. Окинув взглядом плавающие за бортом береты незадачливых французов, купец вцепился ручищей в поручень, сверкнув глазами.
        — И то истинно — не стали бы они в суде правду чинить, поверили бы поганому, что нас продал! Чуждые мы им. Вздернули бы торговых людей, как пить дать! Получается — и взаправду другого выхода не было. А ни за что смерть принять не хочу!  — тряхнул он головой.  — И все же по мне — порубить их, сойдясь грудь на грудь. Не по-нашему это как-то, зельем. Словно крыс каких. Ну да Бог приберет их.
        Кондрат широко перекрестился.
        — А теперь всем мыть палубу! Долго нам нюхать эту вонь?  — громко крикнул он.
        Матросы нашли ведра, черпали морскую воду и смывали следы рвоты с досок.
        — Ты зачем палубу моешь?  — спросил Ксандр.
        — Коли уж судно у нас в руках, грех не воспользоваться, продадим. Зря, что ли, мы все жизнью рисковали, хоть денег заработаем.
        Ну, это его право.
        Когда приборка была закончена, я лично обошел все судно и найденные кувшины с вином и пустые тоже отправил за борт. Не понять, где мои кувшины, а где — с французским вином, и рисковать я не хотел.
        Кондрат, видя мои действия, сплюнул за борт:
        — Никогда больше вина в рот не возьму!
        Купец распорядился перенести оружие и ценности из корабля на ушкуй и сделать это быстро — долго стоять в море было опасно.
        Матросы кинулись исполнять приказание. Подключился и Илья, надеясь пополнить свой судовой инвентарь. И вот все закончено.
        Оставив двух человек на «французе», мы перешли на свое судно и, к своему удивлению, обнаружили там в одиночестве Жана. Слегка пьяненький, он спал в нашей каюте.
        Кондрат, увидев его, немало удивился, даже нагнулся, разглядывая лицо француза. Убедившись, что он безмятежно спит, взъярился и врезал ему кулаком раз, а затем — второй.
        Жан растянулся на палубе и, закрыв лицо руками, крутил головой по сторонам, ничего не понимая.
        — Ах ты, пес смердящий! Мы тебя от погибели неминучей спасли, а ты на судно мое позарился. Иуда! Бог дал тебе шанс, но ты им воспользовался неблагоразумно. Второго такого случая тебе не представится.
        Перевод французу не потребовался. Он таращил на нас полные ужаса глаза, пытаясь взять в толк, куда подевались его соплеменники? Страшная догадка исказила его лицо. Жан с воплем пополз к ногам Кондрата.
        Купец брезгливо двинул ногой.
        — Ты душу свою сгубил — алчбы чрева своего!  — гремел голос купца.  — Аз воздам за мерзость твою! Сгибнешь там, отколе взялся. Утопить его!  — Кондрат вознес руки на восток.  — Господи, прости грешную душу нечестивца!
        Матросы схватили Жана, связали и, как он ни умолял о снисхождении, сбросили его за борт. Он камнем ушел на дно — только пузыри пошли. Все молчали, осмысливая свершившееся возмездие.
        Мы взяли «француза» на буксир и подняли паруса. Илья повернул руль. За бортом зашумела вода, и ушкуй начал разворачиваться, увлекая за собой трофейный корабль.
        Шли ближе к итальянскому берегу.
        — Слышь, Юра. Куда идем?  — беспокоился Кондрат.  — Где здесь поблизости город портовый? Надо же «француза» продать, не черта ему за кормой болтаться — еле тащимся.
        Я постарался припомнить карту Италии.
        — По-моему, если на полуночь править, то в Геную попадем или в Специю.
        Кондрат повернулся к кормчему.
        — Слышал ли? Вот и правь туда. Нам лишь бы от французов подальше убраться да судно продать.
        Пока все обходилось, и к исходу второго дня мы входили в гавань Генуи. Французский флаг с захваченного судна мы благоразумно сняли заранее.
        Пока плыли, Ксандр допытывался — чего такого я в вино успел добавить, что все французы отдали Богу душу? Я пояснил, но он задал контрвопрос:
        — А почему тогда Жан живым остался?
        — Откуда мне знать, может, он мое вино не пил, а взял из трюма.
        — Хороший у тебя яд, сильный. По кружке всего-то и выпили, а вся команда уже на небесах.
        Полежал Ксандр на рундуке, поразмышлял, потом приподнялся на локте.
        — Юра, а у тебя еще яд остался?
        — Никак ты кого отравить собрался?
        — Да есть одна задумка.
        — Лучше выбрось из головы. Я хоть дозу представляю, а ты дашь мало — помучается человек, да и отойдет. Зато поймет, кто смерти его хотел, и мстить станет. К тому же это Италия, а не Русь. Тут любой знахарь таким зельем приторговывает.
        — И что — берут?
        — Не было бы спроса — не торговали бы. Ты что, насчет яда — всерьез али как?
        — Обмозговать надо еще. Вот скажи мне — ты людей лечишь, дело богоугодное вершишь. А ноне полтора десятка человек на тот свет отправил — душа не мучается?
        — Выбора не было, Ксандр. Если бы я так не поступил, мы бы уже на Корсике в тюрьме сидели, суда дожидаючись. Доказать бы ничего не смогли. Нашу команду на галеры отправили бы, а хозяина, как, впрочем, и нас,  — на эшафот. А перед виселицей помучили бы всласть. У них тут пытки, как у инквизиторов — изощренные. И не о том ли сказано в Писании: «Спасай взятых на смерть…» Вот и решай сам — во благо ли я действовал?
        — Да нет, это я так.
        — Что, к себе примеряешь — сможешь ли недрогнувшей рукой яду недругу подсыпать?
        Ксандр не ответил — он уже уснул.
        Мы подходили к прибрежной полосе между Апеннинами и Генуэзским заливом, на которой широко — насколько глаз хватало — амфитеатром раскинулся старинный город-государство Генуя. Ошвартовались у дальнего пирса большой гавани. Так спокойнее, подальше от любопытных глаз.
        Кондрат сразу ушел искать покупателя на французский корабль и через пару часов вернулся с англичанином самого что ни на есть шкиперского вида, даже скорее — ирландцем. С огненно-рыжей бородой, продубленной кожей лица и маленькими заплывшими хитрющими глазками. Одет он был в синий плащ, штаны заправлены в ботфорты с отворотами. Выпивкой от него несло за версту.
        — Переводи, Юра, замучился я с ним!
        Кондрат, англичанин и я прошли на французский корабль. «Шкипер», как я его сразу мысленно назвал, оказался в своем деле докой. Сразу полез в трюм, осмотрел и простучал все доски и брусья набора, потом взялся за обшивку.
        — Это,  — «шкипер» указал на пушку на вертлюге,  — лишнее, мне проблемы ни к чему.
        — Пушка ему лишняя, говорит — убрать надо,  — перевел я Кондрату требование «шкипера».
        — Уберем!  — согласился Кондрат.
        — Судно неплохое, хотя видало виды. Даю за него полсотни шиллингов.
        Я перевел условия англичанина.
        — Мало!  — взвился Кондрат.
        Возмущение Кондрата англичанин воспринял спокойно.
        — Документов у вас на него нет, стало быть, через магистрат сделку не оформить, трюм переделывать надо, кое-где снасти поменять.
        Торговались долго, до хрипоты, я уж переводить устал. К своей полусотне «шкипер» согласился добавить еще десять монет, и мы ударили по рукам.
        — Передай капитану — завтра с утра буду с деньгами и экипажем,  — сказал мне на прощание покупатель.  — Пушку не забудьте убрать. В королевстве только военные суда могут иметь орудия.
        Кондрат вернулся на ушкуй, подозвал шкипера.
        — Сними с «француза» пушку и утопи ее.
        Услышав это распоряжение, я решительно запротестовал:
        — Это зачем же — топить? В ней верных четыре пуда меди. Можно продать или к себе на ушкуй поставить.
        — А кто ею пользоваться будет?
        — Я умею, да и команду обучить могу.
        Кондрат махнул шкиперу — снимай, на палубе у себя поставим.
        — Тогда порох и припасы перенести с «француза» надо.
        — Бери людей, ищите огненный припас и переносите.
        Я нашел крюйт-камеру на судне, матросы перенесли ядра, пыжи и картечь, я перекатил два бочонка с порохом.
        Как-то безопаснее на корабле, когда хоть какая-то защита есть. Тирренское море или Адриатика — моря спокойные, а вот в Средиземном кишело пиратами всех мастей. Особенно отличались жестокостью пираты-сарацины из Северной Африки. Они грабили суда, совершали набеги на побережье, захватывая мирных жителей для продажи в рабство в мусульманские страны. Интересно, что на десять алжирских пиратов шесть приходились на корсиканцев! Ради денег и пиратской славы они принимали ислам и, получив свободу, выходили на кровавый промысел.
        Двое из команды с плотницкими навыками установили на носу вертлюг под пушку, а сам ствол мы до поры до времени принайтовали к фальшборту и укрыли парусиной. При случае поставить ствол на вертлюг — дело двух минут, а глаза не мозолит.
        Рано утром, едва встало солнце, заявился «шкипер» с кошелем денег и десятком человек экипажа. Мать моя, вот это команда. Сплошь разбойничьи рожи, за поясами у всех кривые ножи, опоясаны кушаками, все в ботфортах. Живописная команда! Наверное, «шкипер» их нашел в портовых кабаках, не иначе. А впрочем — какое мое дело?
        Кондрат получил и пересчитал деньги, ударили по рукам, и экипаж «шкипера» забрался на «француза».
        Надо отдать им должное — сбросив швартовы, они лихо подняли паруса и ловко вышли из гавани. Одно слово — «морские волки».
        Наша команда провожала их взглядами. Шкипер промолвил:
        — Разбойные рожи! Не хотел бы я встретиться с ними в открытом море!
        Видно, не только на меня одного экипаж «шкипера» произвел неизгладимое впечатление.
        — Сегодня отдыхаем, завтра идем на ихний рынок,  — распорядился Кондрат.  — Шкипер, проверь провиант и воду, пополни, коли надо.
        Мы попили вина, обмывая удачную сделку.
        У «шкипера», видимо, самого рыльце было в пушку, коли купил судно без документов. Не иначе для перевозки негров — рабов в Англию брал.
        Я решил подшутить над купцами. Мы выпили по чарке. Я схватился за горло, засипел. Купцы уставились на меня круглыми от ужаса глазами.
        — Вино! Не тот кувшин взяли,  — и я закатил глаза.
        Обоих купцов как ветром сдуло.
        Я выглянул из каюты. Купцы стояли у борта и, заложив пальцы в рот, пытались освободиться от выпитого. Я засмеялся. Оба, как по команде, одновременно повернулись ко мне. Они поняли, что их жестоко разыграли, и двинулись ко мне, полные решимости побить. Видя такое дело, я встал на колени.
        — Простите, братцы, каюсь — пошутил.
        Бить меня они не стали, только Ксандр пробурчал:
        — Эх, такое застолье испортил.
        Кондрат добавил:
        — Еще раз так пошутишь — будешь домой возвращаться в ялике, что за кормой на буксире. Я чуть в штаны не наложил, как увидел, что ты за горло схватился. Вдруг и в самом деле горшок с вином того — недоглядели.
        Понемногу атмосфера снова потеплела, купцы широко улыбались, и я решился:
        — Друзья! Вы думаете, что это был мой кураж, розыгрыш, чудачество? Кабы не так! Видя, в каком вы подавленном состоянии после происшествия у Корсики, я счел необходимым помочь преодолеть напряжение. Но как? Успокаивать не резон: вы ж не кисейные барышни — тертые жизнью мужики. Есть другой способ: сначала рассердить — чем больше, тем сильнее действует,  — а потом рассмешить. Хотя я рисковал — вы могли запросто меня поколотить.
        Я посмотрел на кулак Кондрата. Он виновато отвел глаза.
        — Вижу теперь, удалось: напряжение спало. Вот и славно!
        Ксандр с Кондратом переглянулись, помолчали, обдумывая мое признание, и одобрительно закивали бородами. А я был рад тому, что купцы меня правильно поняли.
        Поутру, после завтрака, я с купцами направился на рынок. Возле порта на улицах горожане приторговывали поношенным тряпьем.
        Мы уже поднимались по улице, ведущей вверх к рынку, как вдруг меня что-то остановило. Я обернулся, пытаясь понять, что же меня зацепило, заставило остановиться. Вот оно!
        На колченогой табуретке сидел мужчина, придерживавший рукой стоящее на земле зеркало в бронзовой раме. Я крикнул купцам, чтобы они шли, меня не ждали.
        Подойдя к торговцу зеркалом, я стал присматриваться к раме. Бронза была старой, подернутой патиной. Но по периметру шла надпись! Да ведь я покупал такое же зеркало, когда плыл на теплоходе с туристическим вояжем. И надпись точно такая же — на уйгурском. А потом еще ходил к профессору, чтобы он мне эту надпись расшифровал. То, что язык уйгурский, я теперь знал. Не то ли самое это зеркало?
        Продавец смотрел на меня с любопытством. Я стал припоминать лицо того, кто продал мне зеркало в том, современном мне мире, в мое время.
        Конечно, люди редко помнят лицо продавца, продавшего им какую-нибудь мелочь. Но чем больше я вглядывался в лицо этого продавца, тем больше находил в нем сходства с тем, прежним. Облик того смутно всплывал в памяти, но они были чертовски похожи. Спросить его напрямую о странном свойстве зеркала? А вдруг он не знает, да еще и за еретика-чародея примет?
        Мое необычное поведение, когда я стоял столбом перед зеркалом, вывело продавца из себя.
        — Так синьор будет покупать зеркало?
        — Сколько стоит? Я беру!
        Я расплатился и взял в руки тяжеленное зеркало. Само оно было не так уж и велико, но бронзовая рама была толстой, литой.
        Обернулся к продавцу — спросить о надписи, а его уж нет. Я покрутил головой — может, он уже затесался в толпу прохожих? Так и колченогого табурета не было. Я спросил у торговавших рядом горожан — куда делся продавец зеркала?
        — Не было тут никого, не видели.
        Конечно, можно было бы все списать на мираж, на галлюцинации, но зеркало реальное, я держу его в руках!
        Я пошел обратно к кораблю. Не ходить же по городу с тяжеленным зеркалом. Завидев меня, вахтенный сбежал по трапу и помог мне затащить мое приобретение на ушкуй.
        Я положил его на свой рундук в каюте и перевел дыхание. Тяжелое, чертяка! Ладно, потом разберемся.
        Снова пошел в город, нашел купцов на рынке.
        — Ты чего от нас отбился?
        — Зеркало купил.
        — Стеклянное? Или полированная бронза?
        — Стеклянное.
        — Надо и мне купить, жена давно просит. Говорят, самые лучшие — венецианские.
        Мы за полдня продали лишь одну шубу, да и то, судя по одежде, не итальянцу.
        Я на рынке стоял, погруженный в думы. Почему Италия и почему снова зеркало? Может быть, судьба подсказывает мне, что пора возвращаться в свое время? Иначе к чему бы этот странный продавец и то же самое — я почти в этом уверен — зеркало? Вышло мое время здесь? Что-то случилось, чего я не знаю?
        Размышления мои прервал Ксандр.
        — Юра, ты чего сегодня такой странный? Заболел чем? Али не выспался? А может, по бабе соскучился?
        — Отстань, дай подумать.
        Когда заявились на корабль — поужинали, и я стал разглядывать зеркало и раму с уйгурскими надписями. Зеркало обычное, а вот рама! Я готов был поклясться, что рама не просто похожая, а именно та же самая!
        Потому как на ней в верхнем левом углу была царапина — такая же, как и на моем зеркале. Подожди, а как же переводилась та надпись?
        Я сосредоточился, но вспомнить никак не мог — все-таки здесь, в этом времени, прошли уже годы. Я попробовал просунуть руку в само зеркало, но она натыкалась на гладкое стекло. По-моему, у себя в прихожей я сначала прочитал надпись, а потом прошел сквозь зеркало. Или не читал? Не помню…
        Полночи я крутился на жестком рундуке, слушая заливистый храп купцов. Зеркало всколыхнуло в душе прежние чувства. Остро захотелось домой, в свое время, к Наташе. Как она там, без меня? И женаты мы были недолго, да вдруг я непонятным образом исчез. Что она сейчас думает обо мне? В первое время, после переноса в Средние века, я часто вспоминал ее, видел во сне, но с годами, проведенными здесь, образ ее потускнел, и я даже во сне стал видеть ее редко. Стихла, спряталась где-то в потаенном уголке души боль разлуки. А сегодняшняя моя покупка все реанимировала.
        Уснул я уже под утро и проснулся измученным.
        На корабле вкусно пахло варевом. Команда уже сидела у котла.
        Я вяло поел, можно сказать — поковырялся ложкой в миске. Глазастый Ксандр спросил:
        — Ты не заболел, Юра? Вид у тебя измученный!
        — Нет, просто спал плохо. Вы оба так храпели, что я уснуть не мог,  — пошутил я. Но доля правды в этом была.
        Купцы засобирались на рынок. От нечего делать пошел с ними и я.
        Мы поднимались от порта по узким, кривым и местами крутым улочкам. На ровных местах располагались лишь площади да величественные здания вроде университета или первого банка Италии Сент-Джорджио, основанного еще в 1470 году.
        Миновали монастырь иезуитов, навевавший жутковатые ассоциации.
        Вот и площадь перед рынком. Что-то на ней народу многовато, и все столпились в одном углу.
        С возвышения читал какую-то бумагу глашатай. Купцы хотели пройти мимо, а я решил послушать.
        — А пусть его, чего там интересного?  — сказал Ксандр в ответ на мою просьбу остановиться и послушать. Однако же я остановился.
        Глашатай говорил о болезни сына дожа Генуи — единственного его наследника, и обещал щедрую награду тому, кто вылечит его. Окружающие качали головами: нет, уж сколько врачей у него перебывало — никто не помог. Видно, дожу за него в церкви молиться надо.
        Мне стало любопытно. Что это за болезнь такая, которую вылечить невозможно? А вдруг получится? Меня толкало профессиональное любопытство, и — чего скрывать?  — чувство некоторого превосходства, основанное на более глубоких знаниях.
        Я догнал купцов и предупредил, что отправляюсь во дворец дожа. Потом вернулся к глашатаю, уже сошедшему с возвышения.
        — Я врач, хочу осмотреть сына дожа.
        Глашатай коротко бросил:
        — Следуй за мной.
        Идти было недалеко — дворец Дожей был в центре города. Перед дворцом располагался ухоженный сад с фонтанами, а перед входом стоял флагшток с флагом Генуи — красный крест на белом фоне. По обеим сторонам от входа стояли навытяжку гвардейцы в начищенных кирасах и с алебардами.
        Однако мы прошли мимо входа и, миновав фасад, завернули за угол и вошли во дворец через боковую дверь. Конечно, кто поведет неизвестного чужеземца через парадный вход?
        Меня проводили к управляющему.
        — Кто ты, чужеземец, и как твое имя?
        — Юрий из Московии.
        — Твоя страна далеко, а язык наш, вижу, ты знаешь — это похвально. Ты хочешь попробовать свои силы? Тогда знай: вылечишь — получишь слиток золота, а не сможешь — последуешь за своими предшественниками.
        — А что же с ними случилось?
        — Тебе лучше об этом не знать, чужеземец! Ты еще не передумал?
        — Рискну.
        — Тогда иди за мной.
        Меня провели по коридорам в большую комнату.
        На огромной кровати возлежал на высоких подушках юноша лет восемнадцати. Лицо бледное, осунувшееся, какое бывает у длительно и тяжело болеющих людей. В голове мелькнуло: «Похоже, я зря сюда пришел, парень — не жилец». Хоть и любил я свою профессию, считая ее призванием, но и я не всесилен, учитывая состояние лабораторной базы, а вернее — почти полное ее отсутствие, так же как инструментария и аппаратуры. Ну а фармакология вообще находилась на уровне порошка из высушенных жаб.
        Но обратного хода не было.
        В начале осмотра меня удивила ночная ваза, или, проще говоря — горшок, стоящий у кровати. У молодого парня — и такое? Я не побрезговал открыть крышку — хм, а ведь его содержимое похоже на рисовый отвар, один из признаков холеры.
        Я начал опрашивать уже целенаправленно.
        — Живот болит?
        — Да, схватывает, и еще рвота мучает.
        — Пить хочешь?
        — Очень! Но никак не могу напиться!
        Ну, это естественно при обезвоживании.
        — Ноги еще болят в икрах и слабость сильная,  — добавил юноша.
        Вроде бы все жалобы укладываются в клиническую картину холеры.
        Я повернулся к управляющему.
        — А во дворце у кого-нибудь еще есть такие же признаки?
        — Нет, я бы уже знал.
        Опа! Что-то здесь не так. Холера не может быть у одного человека. Нет, конечно, в принципе — может, если он живет один на острове. Но во дворце же людей полно, прислуга контактирует с больным постоянно. А поскольку холера — заболевание хоть и нередкое в теплых странах, но инфекционное, кто-нибудь заболел бы обязательно.
        — Как давно тебе стало плохо?
        — Уже месяц.
        Похоже, второй мой прокол. За такое время он бы уже или умер, или выздоровел. Холера — заболевание острое, через несколько дней, максимум через полторы недели исход уже ясен. А я ведь уже поторопился диагноз поставить. Был бы ты простолюдин — понятно, гигиена не на должном уровне. Все кишечные инфекции — следствие немытых рук. Но во дворце — водопровод, сам лично видел.
        Постой-ка! Что-то мелькнуло в голове, какая-то зацепка. Не простолюдин — сын дожа. Как там сказал глашатай? Единственный наследник! Вот где собака зарыта! Надо подумать. Что еще дает такие симптомы?
        Я закрыл глаза и начал припоминать. Вспоминал болезни и отбрасывал одну за другой. Было бы что-нибудь хирургическое, я бы, может быть, сообразил быстрее.
        Стоп! А если наследник кому-то неугоден? Вот тугодум! А ведь мышьяк в малых дозах при постоянном его подмешивании к пище дает похожие симптомы. Если дать сразу большую дозу — смерть через полчаса. А по чуть-чуть, но долго — и получится схожая картина заболевания, бессильные лекари и неминучая смерть. От чего смерть? Болел долго и тяжко, лекари неумелые. Никто и не заподозрит, что кто-то целенаправленно и методично старался угробить парня.
        И чем больше я размышлял над этим, тем больше мне нравилась моя версия. И в симптоматику хронического отравления ложится почти идеально.
        Управляющий тронул меня за плечо.
        — Ты не уснул часом?
        Я рявкнул:
        — Не мешай!  — Так, что управляющий вздрогнул от неожиданности.
        — Вот что, я берусь за его лечение, но мне кое-что нужно.
        — Все, что потребуется, будет к твоим услугам.
        — Поставьте рядом вторую кровать — я буду спать здесь.
        Управляющий скривился, но кивнул.
        — Еще морской воды, только почище — с ведро, обычной воды столько же, толченого березового угля большую чашку и толченой серы.
        — Дьявола изгонять?
        — Разве я похож на иезуита? И еще — дай слугу, только надежного и умеющего держать рот на замке, да порасторопнее.
        — Есть такой.
        — Кто готовит еду?
        — Для дожа и членов его семьи есть отдельная кухня.
        Управляющий не был бы управляющим дворца дожа, если бы был тугодумом.
        — Ты думаешь, что его?..
        — Именно так,  — тихо, но уверенно сказал я.
        — Решительно невозможно. Прислуга во дворце проверенная, на кухне повара работают по десять лет. И даже есть человек, который пробует кушанья, прежде чем их подают на стол.
        — И он здоров?
        — Как бык.
        — Мой тебе совет — присмотрись теперь и к нему.
        Управляющий покачал головой и вышел, вернувшись вскоре с невзрачным синьором небольшого роста.
        — Вот слуга, о котором ты просил. Используй его, я же пошел отдать указания.
        Управляющий ушел.
        — Как тебя звать?
        — Тонино, синьор.
        — Меня — Юлий,  — я назвался на итальянский манер.  — Пойди на рынок, купи сарацинского зерна — так называли в эти времена рис,  — яблок и вина.
        — Синьор, все это есть в дворцовых кладовых.
        — Мне сказали, что ты расторопен и не задаешь глупых вопросов.
        Тонино кивнул и ушел. Теперь мне оставалось только набраться терпения.
        Не успел уйти Тонино, как распахнулись двери, и вошел управляющий, а за ним слуги внесли узкую деревянную кровать, перину и подушку.
        — Куда ставить?
        Я показал в угол. Следом вошел слуга, неся два бронзовых ведерка с чистой водой. Через час прибежал запыхавшийся Тонино — принес рис, яблоки и кувшин вина.
        — Вино-то хоть приличное?
        — Отменное, синьор,  — уверил Тонино, знающий толк в винах.
        Я навел в серебряной чаше вина пополам с водой и напоил им сына дожа — его звали Эмилио. Надо восполнить обезвоживание организма, иначе возможно сгущение крови, тромбозы, закупорка сосудов и инфаркты внутренних органов.
        Эмилио выпил жидкость с жадностью и даже удовольствием.
        Часа через два доставили толченый древесный уголь, серу и морскую воду.
        Я ложкой скормил Эмилио чуть ли не половину угля, давая запивать вином с водой. Если моя догадка насчет хронического отравления мышьяком верна, то надо вывести яд из организма и не дать попасть ему в тело вновь.
        В конце процедуры Эмилио взмолился:
        — Я не могу уже больше пить!
        Я согласился, дал ему передохнуть с полчаса, но потом настоял, чтобы он выпил толченой серы, опять запивая вином. Конечно, сера не унитиол — препарат, применяющийся при отравлениях тяжелыми металлами, но сера связывает соли тяжелых металлов в кишечнике. Конечно, не бог весть что, но лучше, чем совсем ничего.
        За день я скормил Эмилио весь уголь.
        Дважды слуги приносили еду на подносе, но я не давал ее парню и не ел сам, приказав Тонино сварить на воде рис, причем сварить самому и не отлучаться от плиты ни на миг. Рис был тонким и длинным, как для плова, и получился неплохим. Правда, он был коричневатым, неочищенным, да оно так, может быть, и лучше. Буду кормить его сам пищей, купленной слугой на рынке. Так меньше шансов, что подсыплют яд.
        Правда, есть еще и другие способы: например, высыпать немного — щепотку всего — мышьяка над пламенем горящей свечи. Образовавшиеся ядовитые пары тоже сделают свое черное дело. Потому я и кровать для себя попросил поставить в комнате наследника, чтобы ночью никто не смог войти незамеченным. Придется самому и на диете посидеть, и недоспать, но дело сделаю. Конечно, хорошо бы еще отравителя вычислить, но это уже — дело чести управляющего.
        Два дня для самочувствия Эмилио прошли без видимых изменений. Я уж в душе волноваться начал, но на третий день наступило заметное улучшение — прекратились рвота и понос, наследник сел в постели и дрожащей от слабости рукой поел сам — до этого мы его кормили.
        Вскоре пришел управляющий — видимо, Тонино успел доложить о наступившем улучшении. Управляющий выразил надежду на выздоровление и спросил, что еще надо? Мы оговорили разные мелочи. В случае нужды мне разрешили ходить по дворцу в сопровождении Тонино, а у дверей наследника поставили круглосуточную охрану — двух гвардейцев. Обычно во дворце стража стояла только у дверей дожа.
        Прошло еще два дня. Эмилио уже мог вставать с постели и с моей или Тонино помощью делал несколько шагов. Потом, обессиленный, падал на кровать. Но и это уже был успех — до лечения он и с кровати не поднимался. Конечно, при хроническом отравлении тяжелыми металлами, такими как мышьяк, ртуть, висмут, свинец, всегда в большей или в меньшей степени поражаются почки. Но это будет еще не скоро, может быть — через год, через два. Моя же задача — поднять его на ноги сейчас.
        Эмилио уже смотреть не мог на рис и толченый древесный уголь, но подчинялся, не капризничал, сам чувствуя эффект от лечения. Я расширил диету за счет фруктов. Их Тонино тоже покупал на рынке, причем я строго-настрого наказал ему не покупать продукты дважды у одного и того же продавца.
        А ночью, неожиданно для меня, попался-таки отравитель! Восстанавливая ночные события, я думаю — до него дошли слухи, что здоровье наследника улучшается, и он решил устранить меня.
        А дело было так. Мы с Тонино шли вечером на кухню — подогреть воду. Поскольку путь был уже мне знаком, я шел впереди, а Тонино — следом, метрах в пяти. Коридоры освещались факелами.
        Приблизившись к повороту на кухню, я увидел на стене тень человека, который стоял неподвижно. «Чего бы ему здесь делать?»  — мелькнуло в голове. Если это гвардеец, была бы другая форма тени — от шлема и алебарды.
        Я шагнул за поворот, упал на руки и ногой сделал подсечку. Незнакомец не ожидал таких действий, взмахнул стилетом — тонким трехгранным кинжалом, истинным оружием уличных убийц, ведь в бою такое оружие не применялось. К тому же его удобно было прятать до поры до времени в рукаве.
        Лезвие прошло над головой, а незнакомец рухнул прямо на меня, но мгновенно собрался и занес стилет для нового удара.
        Лежа под ним, я даже защититься не мог, но удара не последовало. Подскочивший Тонино перехватил руку со стилетом, выкрутил ее, и стилет зазвенел по мрамору пола.
        — На помощь!  — заорал Тонино.
        Послышался топот ног гвардейцев. Нас окружили стражи, незнакомца подняли.
        — О, так это же Антонин! Ты что здесь делаешь — в такое время, да еще и с кинжалом?
        Незнакомец хмуро молчал, глядя на меня исподлобья.
        Расталкивая гвардейцев, подошел управляющий — в халате и ночном колпаке. Увидев гвардейцев, держащих за руки Антонина, и валяющийся на полу стилет, он все понял.
        — Сколько же тебе заплатили за черное дело?
        Антонин продолжал хранить молчание, потирая ушибленную ногу.
        — Свяжите ему руки и — в подвал.
        Гвардейцы сняли с Антонина ремень и перетянули ему руки. Один из них нагнулся, поднял стилет, повертел в руках и провел пальцем по лезвию.
        — Не тронь его — опасно!  — вскричал я.
        Но было уже поздно. Гвардеец зашатался, изо рта пошла пена. Он схватился за грудь и упал бездыханным. У меня по спине прошел легкий холодок. Стоило этим стилетом нанести даже легкий порез, как жертва мгновенно умирала. Вот какую смерть готовил мне Антонин.
        — Ведите его!  — повторил управляющий.  — Завтра утром я с ним сам поговорю.
        — Нет, постойте. Надо обыскать его сейчас!
        Управляющий кивнул, и один из гвардейцев обыскал Антонина.
        — Ничего нет.
        — Погоди-ка,  — поднял я руку.
        Я и раньше обратил внимание на перстень на пальце Антонина. Стянув перстень с пальца, я заметил, как побледнел задержанный. Что-то в перстне показалось мне странным. С виду он массивный, а весу в нем — маловато.
        Я начал рассматривать перстень, крутил печатку в разные стороны, но у меня ничего не выходило. Лишь когда я случайно сдвинул печатку в сторону, открылось маленькое потайное отделение. Взгляды гвардейцев и управляющего скрестились на нем. А там лежал белый порошок.
        — Яд!  — выдохнул управляющий.
        — Я боялся, что в подвале он снимет и выбросит важную улику.
        И я протянул управляющему перстень, предварительно закрыв крышечку.
        — Для дожа доказательств преступления более чем достаточно: яд в перстне, отравленный стилет, нападение на лекаря из Московии, убийство гвардейца и куча свидетелей. Я думаю, смертную казнь себе он уже заработал.
        Антонин рухнул на колени:
        — Не губите!
        Управляющий аж взвился — схватил Антонина за волосы и повернул его голову к трупу гвардейца.
        — А он хотел умирать? А наследник Эмилио разве не хочет жить? Прежде чем умереть, ты еще расскажешь, кто тебя подкупил! Ты десять лет служил во дворце — я же тебя и взял на службу.
        — Я ничего не скажу!  — зло промычал Антонин.
        — Палачи выбьют у тебя признание! Увести мерзавца!
        Гвардейцы потащили по коридору упирающегося Антонина, подгоняя его тумаками, еще двое понесли на задний двор труп.
        Мы остались втроем — я, Тонино и управляющий.
        Управляющий, глядя вслед гвардейцам, растерянно развел руками.
        — Как меняются люди! Я же брал хорошего, исполнительного парня, постепенно повышая его в должности. Ведь это он после поваров пробовал блюда, прежде чем подать их дожу и его семье. Ума не приложу! Какой позор! Это и я виноват — просмотрел мерзавца!
        Мы разошлись. Ночью я спал беспокойно, беспричинно просыпался в холодном поту и с гулко бьющимся сердцем. Мне казалось, что ко мне или к Эмилио крадется убийца.
        Я встал и выглянул в коридор.
        Рядом с дверью бодрствовали гвардейцы. Один одобрительно мне подмигнул.
        И после этой ночи Эмилио быстро пошел на поправку. Кормил я его уже разнообразно, но продукты по-прежнему приносили с рынка.
        Видя, что состояние наследника улучшается, я отпросился у управляющего — надо же и к соотечественникам сходить, узнать — как у них дела, да и им спокойнее будет. Мне великодушно разрешили.
        Я шел по переходам дворца в сопровождении гвардейцев, любуясь красотой внутренней отделки, роскошные стены и потолки расписаны художниками. Я рассматривал статуи в нишах, мельком глядел на фрески с изображением Девы Марии, картины гениев живописи — при случае попрошу Эмилио рассказать о них.
        Мы покинули дворец через боковой выход, и вот — я свободен! Вышел на центральную площадь — пьяцца Де Феррари, оглянулся. Герцогский дворец из розового и белого мрамора с возвышающейся над ним знаменитой Башней Народа с развевающимся на ветру большим флагом олицетворял процветание и власть Генуэзской республики. «Эх, мой бы «Кэнон» сюда!»  — размечтался я.
        Довольный, что все пока складывается неплохо, я вприпрыжку помчался на рынок, надеясь отыскать там купцов.
        Хоть и знали купцы, что я во дворце дожа, но все-таки встретили меня с распростертыми объятиями.
        Мы поговорили с часок о торговых делах. И я был рад, что торговля худо-бедно идет. Все-таки Генуя — город богатый, портовый, и здесь бывают купцы со всех концов света.
        Пообещав быть на корабле через недельку, я поспешил во дворец дожа: ведь меня здесь ждал Эмилио и, я надеялся,  — награда.
        А еще через недельку состояние здоровья Эмилио и в самом деле улучшилось настолько, что он уже свободно гулял по коридорам дворца в сопровождении двух гвардейцев — во избежание нового покушения.
        В коридоре я встретился с дворцовым управляющим. Он улыбался и выглядел довольным.
        — Может быть, тебе это будет интересно. Антонин рассказал все — кто заплатил ему деньги, дал яд. Просто поразительно — это человек из влиятельной в Генуе семьи. И надо же, такое совпадение — он вчера утонул в Генуэзском заливе. Какое несчастье!
        А сам при этом хитро улыбался.
        — Я практически закончил лечение Эмилио. Думаю, теперь и придворный лекарь доведет дело до конца. Я же чужеземец и в Генуе проездом.
        — Видно, тебя привела в наш город сама святая Дева Мария!
        — Не иначе. Но я все же не прочь был бы получить обещанное вознаграждение.
        — Я передам его светлости синьору дожу твою просьбу. Я служу семейству Джакопо Дураццо-Гримальди уже много лет, привык к семье, а Эмилио люблю, как родного. И благодарен тебе. Позволь пожать твою руку.
        Мы обменялись крепким рукопожатием.
        Еще два дня я наблюдал за Эмилио, и к вечеру третьего дня за мной пришел сам управляющий.
        — Тебя и Эмилио ждет синьор Гримальди. Прошу следовать за мной.
        Одет сегодня управляющий был торжественно. Новые бархатные камзол и штаны, поверх камзола — белое жабо вокруг шеи.
        Меня провели в большой зал.
        Войдя, я остановился, а Эмилио прошел вперед — к креслу, в котором сидел дож, поприветствовал и обнял отца.
        Дож повернулся ко мне.
        Среднего возраста, на висках — седина. На нем была пурпурная мантия с воротником из меха, на груди золотой знак на цепи, вроде солнца — издалека было и не разглядеть. На голове — шапка-колпак в форме рога, ноги — в красных башмаках.
        — Вот ты какой, московит! Мне сказали, что ты хорошо знаешь наш язык, умен и сведущ в лечении. Любопытно! Я представлял себе московитов другими.
        — Варварами?  — спросил я по-итальянски.
        Дож сморщился:
        — Может быть, не так грубо, но похоже. Кто сейчас у вас кесарь?
        — Иоанн Четвертый Васильевич.
        — Надо бы посольство отправить, выказать симпатию. Глядишь — и торговлю взаимовыгодную наладим.
        Управляющий кашлянул.
        — Ах да! Я отвлекся. За излечение сына от тяжкой болезни я обещал награду и сдержу слово.
        Дож хлопнул в ладоши.
        Из боковой двери в зал вошел дюжий гвардеец, а за ним — служанка или рабыня в легких, просвечивающих одеждах.
        — Благодарю тебя за спасение сына. Прими обещанный слиток золота.
        Гвардеец подошел ко мне и вручил поднос, на котором тускло поблескивал золотой слиток размером с ладонь. Я взял его в руки и поклонился дожу. Хм, а слиток не больно-то и тяжел — меньше килограмма будет.
        — И еще — прими от меня в знак личной благодарности эту рабыню, отныне она твоя.
        От удивления я чуть слиток не выронил. Зачем она мне? Лишняя головная боль. Однако отказаться от подарка дожа — значит нанести обиду. Этого я не хотел. Кто его знает, как отреагирует дож на отказ, а я пока на его земле, и корабль друзей — в порту Генуи. Ладно, потом разберусь с живым подарком.
        Я снова отвесил поклон и рассыпался в благодарности в стиле восточных купцов, с трудом подбирая соответствующие случаю итальянские выражения. Дож благосклонно выслушал, кивнул.
        — Предлагаю тебе службу придворного лекаря с приличным жалованьем, а чтобы знания твои не пропали втуне, можешь занять место профессора медицины в городском университете.
        От этого предложения я сразу же благоразумно отказался, сославшись на наличие семьи на родине.
        — О, семья — дело богоугодное. Но если ты передумаешь, двери моего замка для тебя всегда открыты.
        Я понял, что аудиенция закончена, и попятился задом к дверям; рабыня последовала за мной.
        В коридоре я перевел дух. Золото — это хорошо, но что мне делать с рабыней?
        Ее лицо закрывала кисея. Я откинул ее. Смугловатое, миловидное личико, стройный стан, и молода — лет восемнадцать-двадцать.
        — Ты кто?  — спросил я по-итальянски.
        — Летиция.
        — Хм, имя-то французское.
        — Меня купили у французского купца, он и дал мне это имя,  — ответила Летиция, смягчая французским акцентом неважный итальянский.
        — Ты из каких земель?
        — Египет, на родине меня звали Малика.
        — Летиция мне нравится больше. Ладно, чего здесь стоять, идем на корабль.
        Мы с Летицией в сопровождении гвардейцев пошли к выходу из дворца. Жаль, что я так и не успел попросить Эмилио показать мне его и рассказать о картинах великих генуэзцев. Ну что делать — вернусь же я когда-нибудь в свое время? И тогда непременно приеду сюда туристом — тем интереснее будет сравнить прошедшие за века изменения.
        Мы вышли на площадь. В последний раз окинув взглядом величественный дворец Дожей, я пошел в порт, рабыня неотступно следовала за мной. Потерялась бы она в толпе, что ли? Нет, идет как привязанная.
        Купцы встретили меня восторженно.
        — Ура! Юрий вернулся. А у нас новости — товар удалось распродать. Постой, это что еще за девка на палубе?
        — Подарок мне от дожа. Золото дал, как обещал, за излечение сына и еще вот эту девицу в придачу.
        — Баба на корабле — к несчастью,  — безапелляционно заявил Кондрат,  — из-за нее же команда передерется.
        — Не мог же я отказать дожу, когда он дарил ее мне.
        — Это так,  — вынужден был согласиться Кондрат.  — Вот что — определи-ка ее на постоялый двор пока. Каюта одна и маленькая, на палубе матросы приставать начнут. Мы все равно на обратный путь товар закупать будем, тогда и заберем — неделя у тебя есть.
        — А дальше ее куда девать?
        — Продай.
        — Подарок же. В Генуе продам — слухи до дожа быстро дойдут.
        — Вот незадача. Ладно, дай хоть золото подержать.
        — Держи, за погляд денег не берут.
        Кондрат взял в руки слиток, взвесил его на ладони и покачал головой.
        — Недорого ценит дож здоровье и жизнь сына.
        — Ты лучше вспомни, как я еле ноги унес из Флоренции, не заработав ни гроша.
        — И то — твоя правда. Давай обменяем его у менял на деньги да товар купим. По приезде расторгуемся и вернем с наваром.
        — Забирай.
        — О! Соединим с нашими деньгами — весь трюм забьем. Тут у них товар интересный, думаю, у нас влет пойдет: ленты для украшений, чулки, украшения из кораллов, мыло. Статуэтки диковинные еще есть из мрамора, только тяжелы очень, да и боюсь — найдутся ли покупатели?
        — Вина еще в бочках возьми — товар ходовой, все лучше, чем мрамор.
        — Верно, я и сам думал.
        Я вышел на палубу, сошел на пирс и побрел в город. Летиция покорно шла за мной.
        В припортовом постоялом дворе селить ее нельзя: на первых этажах — кабаки, где матросы со всех концов света пропивают жалованье. Шум, пьяные драки, и приставать точно будут. Надо искать для нее постой в городе.
        Поднявшись по кривой улочке, мы нашли уютный постоялый двор. Я снял комнату с питанием, заплатив хозяину на неделю вперед. Слуга проводил нас наверх — на второй этаж, отпер дверь.
        Комнатка небольшая, но чистая и уютная: у окна — стол, справа — шкаф для одежды, кровать и пара стульев. На полу — потертый турецкий ковер.
        Я подошел к окну — неплохой вид. Видна гавань, залив. Я даже отыскал взглядом наш корабль. А когда повернулся, застыл в изумлении.
        Летиция сбросила с себя все одежды и лежала на кровати. Ну что же, коли так все повернулось — грех не воспользоваться ситуацией, тем более что женщины у меня не было уже давно.
        Без одежды рабыня была чудо как хороша — небольшая грудь с крупными сосками, плоский живот, развитые бедра.
        Я разделся и улегся рядом.
        В любви Летиция оказалась женщиной искушенной и ненасытной. О-о-о! Мне пришлось на минутку прервать сладострастие. Я соскочил с кровати, оставив постанывающую прелестницу, чтобы поплотнее прикрыть дверь.
        Думал я — устрою ее на постоялый двор, тем сегодня все и кончится, а вышел от нее уже под вечер. И пока купцы занимались закупкой товаров, я посещал рабыню каждый день. Купцы хитро насмешничали:
        — Юра, чем она тебя околдовала? Посмотри на себя — ты исхудал, как мартовский кот, скоро штаны спадать будут.
        На судне, несмотря на теплую погоду, мне приходилось ходить в рубахе, чтобы не обнажать грудь с сизыми свидетельствами страсти Летиции и не давать повода зубоскалить команде.
        Чем ближе подходило время отплытия, тем больше я думал о том, куда же мне деть свалившуюся на меня Летицию. Девчонка искусна в любви, и с ней я познал немало восхитительных минут, но — в Россию везти? Это не теплая Италия, жизнь сложнее и тяжелее, думаю — не приживется она там, в холодном Владимире.
        В один из дней, когда я отдыхал после любовной битвы, Летиция подошла к окну.
        — Там, за морем — моя родина, моя земля,  — грустно сказала Летиция, путая итальянские, французские и арабские слова.  — О, Египет!  — мечтательно выдохнула она.
        — Тоскуешь по родине?
        — Да,  — тихо ответила она, устремив на меня такой взгляд, что и меня коснулось ее спрятанное глубоко в груди отчаяние.
        — А если я тебя домой завезу? Ну, до Египта не смогу, но в Османскую империю доставлю.
        — Ты не шутишь, господин?  — Она кинулась к моим коленям и, глядя влажными от накатившихся слез глазами, переспросила:  — Господин мой! Это возможно?
        — А давай прямо сейчас пойдем в порт? Может быть, найдем там твоих соплеменников?
        Летиция аж подпрыгнула от радости и захлопала в ладоши. Она оделась даже быстрее, чем я, чего у женщин обычно не бывает.
        Мы направились в порт.
        Кораблей было много. Мы обходили все, расспрашивая у вахтенных, откуда судно.
        Воистину — кто ищет, тот обрящет.
        Я уже сбился со счета, но на двенадцатом или пятнадцатом судне вахтенный, одетый по-восточному — в широкие шаровары,  — на вопрос «Кто хозяин?» сказал, что египтянин.
        Неужели повезло? Я сунул вахтенному серебряную монету, он сбегал на корму — в каюту и позвал хозяина.
        На палубу вышел седой, сухощавый и смуглый немолодой араб в расшитом халате.
        — Кто потревожил мой покой?
        — Я, уважаемый,  — я слегка поклонился.  — Не идете ли вы в Египет? Вахтенный сказал, что судно египетское.
        — Он был прав.
        — Я бы хотел, чтобы эту синьору доставили домой, на родину.
        — Без денег не возьму!
        — Я заплачу за перевозку и еду в пути.
        — Два флорина, и можешь не беспокоиться. Старый Али еще никого не подводил. Дитя, подойди сюда.
        Летиция подошла, откинула кисею с лица.
        — Ты египтянка!  — воскликнул хозяин судна.  — Дай-ка я посмотрю на тебя. Ты не из Александрии?
        — Оттуда.
        Оба перешли на арабский. Летиция, или правильнее — Малика, довольно оживленно говорила, энергично жестикулируя.
        Наговорившись, старый араб спохватился.
        — Прости, господин. Я знаю родителей этой красавицы и выполню поручение. Судно уходит через два дня. Прошу не опаздывать — ждать не буду.
        Я отдал старику аванс — один флорин, и мы вернулись на постоялый двор.
        В комнате Малика присела на кровать и подняла на меня светящиеся радостью глаза:
        — Ты представляешь, дедушка Али живет недалеко от моих родителей.
        …Эти два дня и две ночи я не уходил на судно — провел их на постоялом дворе. Малика высосала до дна все мои силы. Правда, я и не сопротивлялся.
        Утром третьего дня, ощущая слабость в ногах, я все-таки довел Малику до судна.
        Старик Али стоял у сходней. Я отдал ему оставшийся флорин и подтолкнул Малику к трапу.
        — Теперь ты свободна, езжай к родителям. И веди себя благоразумно.
        — Благодарю, господин!  — склонилась в поклоне бывшая рабыня.
        — Прощай, с тобой было приятно провести время.
        Я помахал ей на прощание рукой и с легким сердцем отправился на свой корабль.
        Купцы уже закупили товар на обратный путь и уложили его в трюм.
        — Когда отплываем?
        — Да хоть сейчас! Товар в трюме, вода и провиант закуплены.
        — Тогда в путь, и да поможет нам Господь!
        Все перекрестились.
        — Отдать швартовы!
        Судно медленно отвалило от причальной стенки. Опять плавание, каким-то оно выдастся?

        Глава VIII

        Я спал, как сурок, иногда просыпаясь по естественным надобностям да поесть. За любовными утехами мы с Маликой толком и не ели — перекусывали фруктами.
        — Юра, ты чего, как медведь?  — озабоченно поинтересовался Ксандр.
        — Почему «медведь»?
        — В зимнюю спячку впал.
        — Отдыхаю.
        — А рабыня-то где?  — встрял Кондрат.
        — На родину отправил, должна сейчас плыть на судне где-то впереди нас. В Египет, к пирамидам.
        — Это что за страна такая — Египет? Не слыхал.
        — Это, брат, интересная и древняя страна. Раньше там правили фараоны, и когда они умирали, над гробом ставили каменные пирамиды в триста локтей в высоту. А рядом преогромный каменный лев лежит, с головой человеческой — охраняет их покой. Сфинксом называется.
        — Сколько же труда!
        — Так они до сих пор стоят и стоять долго еще будут — века.
        — Надо же, а я и не слыхал.
        — Ты много где еще не бывал, много чего не видал. Земля — она большая.
        — А в порту я еще слыхал, что есть страна такая — Индия, так там слоны есть, коровы по улицам ходят, обезьяны по крышам прыгают, и правят той страной раджи.
        — Есть такая страна, только далеко очень. Жарко там, фруктов диковинных полно.
        — Повидать бы!  — вздохнул Кондрат.
        — Туда чуть ли не полгода плыть надо, и то — если повезет.
        — Слушай, Юра, откуда ты все знаешь? Вот я — вроде бы не дурней тебя, а языков, как ты, не знаю. Ты про страны дальние да с диковинами знаешь, а я, купец,  — нет. Почему так?  — не отступал Кондрат.
        — Книги читай да с людьми не только о товарах и деньгах беседы веди.
        Кондрат обиженно засопел и замолк. А я устроил подушку поудобнее и — снова спать.
        Проснулся ближе к вечеру.
        Ксандр удивился:
        — Слушай, как человек может столько спать? Ты бока не отлежал?
        — Еще пожрать бы, а то в брюхе кишки воюют.
        — Иди, в котле после ужина что-то осталось.
        Я с аппетитом поел и от нечего делать уставился на вечерний закат. Красиво! Справа огромное красное солнце садилось — казалось, прямо в морские воды ныряет, слева проплывал темный берег, на котором светились редкие огоньки в домах. От заходящего солнца по воде бежала огненная дорожка и уходила в сумрак наступающей ночи.
        В темени идти опасно — полно мелких островов, поэтому кормчий подвел судно поближе к берегу. Здесь было мелко. На носу ушкуя один из матросов бросил в море грузило — глубину проверить. Илья скомандовал:
        — Отдавай якорь, ребята.
        Якорь ушел в воду, увлекая канат. Острая лапа якоря зацепилась за песчаное дно, ушкуй вздрогнул и остановился.
        А утром мы буквально были атакованы рыбачьими лодками. Рыбаки предлагали свежую, еще шевелившую хвостом, только что пойманную рыбу.
        От соблазна мы не устояли, тем более что рыбаки просили скромно. И на завтрак сварили уху. Рыбы не пожалели, и ложка в котле буквально стояла.
        — А вкусна морская-то рыбка! Жаль, сетей не взяли, да удочек нет,  — сетовали матросы.
        Мы снялись с якоря. Попутный ветер дул с гор, и судно резво шло по Тирренскому морю.
        Через несколько дней вошли в Мессинский пролив. Сгущались сумерки. Продвигались вперед с осторожностью — слева и справа виднелись прибрежные скалы, где-то за ними, на склонах, светились огоньки. Илья настороженно вглядывался вперед, выставив на корме фонарь. Я подошел к купцам, с опаской глядя на скалы.
        — А знаешь, Кондрат, почему здесь мореплаватели прежде гибли?
        Кондрат повернулся с напуганным лицом. Прислушался и Ксандр.
        — У древних греков миф такой есть: вон там — слева, на скалах чудовище обитало, Харибдой называлось, а справа — другое чудовище — Сцилла. Тех, кто отваживался через пролив этот морской пробираться, чудовища поглощали. Отсюда и выражение пошло: «между Сциллой и Харибдой»  — ну, когда с обеих сторон тебе опасность грозит.
        Кондрат многозначительно хмыкнул. Справа, на склоне, поросшем лесом, вскрикнула потревоженная чем-то птица, и целая стая, снявшись с кручи, понеслась в долину. Купцы вздрогнули.
        — Чур меня, чур, cвят, свят, свят,  — закрестились купцы.
        Показалась лагуна, отделенная от моря песчаной косой. Там приютились несколько суденышек.
        Я озяб от сырого прохладного воздуха и полез в каюту — согреться.
        Но вот и Мессинский пролив позади. Мы вышли в Средиземное море. Волны стали побольше и били в правую скулу. Судоходство здесь было оживленным: нас обгоняли более быстрые суда, навстречу ползли пузатые египетские зерновозы и торговые суда различных размеров и разных стран.
        На этот район распространялась власть турок. Но мы знали: суда торговых людей они не трогали — и потому плыли спокойно.
        Через неделю хорошего хода мы добрались до Стамбула. Полгода назад мы уже были в Босфоре. Только тогда было намного теплее. Пополнили здесь запасы пресной воды, переночевали — и снова в путь, теперь уже по Черному морю.
        По мере того как мы приближались к Крыму, температура опускалась. Если в Средиземном море матросы ходили по палубе без рубах, полуголые, то теперь и в рубахах было прохладно.
        Мы прошли западное побережье Черного моря, и вскоре показался Крымский полуостров. Слева угадывались Крымские горы, скрытые пеленой тумана. Накрапывал мелкий дождь. Ветер дул порывами, раскачивая ушкуй.
        А в Азовском море уже и суконные курточки натянули.
        В пресной воде корабль осел, и кормчий Илья с беспокойством поглядывал за борт. Если будет буря, то и воды зачерпнуть можно — от поверхности воды до палубы было не больше полутора-двух локтей.
        Однако погода стояла тихая, и мы, поднявшись по Дону, добрались до переволока. Кондрат все переживал — будет ли работать переволок, ведь на Руси еще весна — правда, снег уже стаял, но было грязно и холодно.
        Мы прижались к левому берегу Дона, привязали швартовы к врытым в землю бревнам.
        Надо было ждать, когда погонщики с волами перетащат встречное судно. Я смотрел на серые холмы, за ними — степные просторы, Дикое поле. А ведь когда меня угораздило провалиться во времени, я оказался где-то здесь. Смешно и страшно вспоминать: я — в комнатных тапочках, один — в дикой степи. А все мое чрезмерное любопытство к сувениру — старинному зеркалу из Неаполя. Сколько ж времени минуло? Уж три года как здесь. И снова зеркало, только уже в этом измерении. Случайность или провидение? Жизнь покажет…
        Ожидание длилось долго, но к исходу второго дня далеко в степи показался корабль. Зрелище сюрреалистическое! Степь, покрытая высохшей травой, а по ней корабль плывет. Единственное, что было странным, так это отсутствие парусов на мачте. И только когда судно приблизилось, стала видна упряжка волов, тащивших канатами тяжеленный груз.
        Купцы с перетаскиваемого судна оказались свои, русские. Пока ночевали, купцы дотошно расспрашивали друг друга о событиях в Средиземноморье, ценах, товарах, пошлинах, пиратах.
        А утром те же волы тащили уже наше судно. Команда шла пешком рядом — и волам легче, и нам ноги размять надо, засиделись уже на корабле.
        Волга встретила нас половодьем — видимо, на севере еще таял снег. Вода несла ветки, бревна, какое-то тряпье.
        Мы спустили корабль на воду, привязали швартовы. День уже шел к вечеру, ночью и плыть опасно — можно столкнуться с полупритопленным бревном и получить пробоину ниже ватерлинии. Рассказывали уже купцы, как такое бревно-топляк било в борт. Вода заполняла трюм за считаные минуты, даже довести судно до берега не удавалось — так и шло ко дну с товаром, а часто — и с командой. Попробуй выплыви в холодной весенней воде, когда Волга в половодье — до трех километров в ширину.
        Утром развернули парус, и ушкуй медленно пошел вверх, по Волге. Матросы и купцы подошли к борту, зачерпнули волжской водицы, омыли лица. Так на Руси заведено по возвращении на родину из стран дальних.
        Ночи были уже прохладные, пришлось укрываться татарским халатом. За ночь я угрелся, и выходить из тепла не хотелось. Однако пришлось, потому как кто-то из команды истошно заорал:
        — Татары!
        Следом закричал Кондрат:
        — Шкипер, быстро в трюм, раздай оружие, что на продажу куплено.
        Я выбежал из каюты, опоясав татарский расшитый халат, схватил саблю из груды оружия, валявшегося у открытого люка трюма.
        К нам приближались конники, и видно было по лошадям и одежде, что это татары.
        Мы залегли за фальшбортом — известно ведь, что татары любой набег начинают со стрельбы из лука, засыпая врага массой стрел и нанося ощутимый урон еще до столкновения.
        — Илья, руби швартовы!  — сдавленно крикнул Кондрат.
        И в самом деле — чего хорошего можно ждать, когда корабль у берега. Ежели веревки перерубить, судно течением отнесет от берега, и рукопашной удастся избежать.
        Кормовой швартов перерубить удалось, а к носовому не подобраться — все на виду, и Илья не хотел рисковать.
        К нашему удивлению, татары из луков не стреляли, а, подскакав, потребовали мурзу.
        — Где мы вам мурзу возьмем?  — прокричал Кондрат, не поднимая головы.
        — Не лги, я своими глазами его видел на палубе.
        — Так то не мурза.
        — Пусть покажется.
        Делать нечего — я поднялся из-за борта и встал в рост.
        Татары молча изучали меня, мой наряд. Наконец их десятник слез с коня и подошел к урезу воды.
        — Ты одет богато, как мурза, а мне говорят — ошибка.
        Я ответил по-татарски, что сразу же вызвало ропот у конных татар.
        — Я русский лекарь, лечил визиря в Казани, и это — его подарок.
        — Если русский, почему говоришь по-нашему чисто?
        И тут я соврал.
        — Я из кряшен.
        Должен пояснить, что кряшены — это те же татары, только принявшие христианство. В их племенах, разбросанных по всему Казанскому царству, часто и говорили по-русски. А с победой Ивана Грозного над Казанью они и вовсе воспряли. Обычаи, привычки, быт — все было как у татар, но в набегах на Русь они не участвовали, так же как и не воевали со своими соседями-татарами.
        Видно было — татары разочарованы. Уж не знаю, что они хотели от татарского мурзы, если бы я таковым оказался. Может, посчитали — в плену мурза, выручать надо. Немного погарцевав по берегу, они скрылись.
        Мы все облегченно вздохнули и сложили оружие назад, в трюм. Развели костер, сварили похлебку, поели. И, подняв паруса, направились по Волге вверх. На носу сидел впередсмотрящий, сменявшийся каждые два часа. Сидя на самом носу, он держал в руке длинный шест, срубленный на берегу. Когда коряга или бревно подплывали близко, он шестом отталкивал их от носа судна в сторону. А уж когда плыли несколько бревен сразу, кричал кормчему:
        — Прими вправо!  — Или влево, в зависимости от того, с какой стороны надвигалась угроза.
        Ветер был средненький, встречное течение сильное, и скорость наша была невелика.
        Один из сменившихся впередсмотрящих поделился со мной подозрениями:
        — Видел вдали, за холмами, татар. По-моему, это те же, что подъезжали к нам утром. Сдается мне — преследуют они нас.
        Я поделился услышанным с Кондратом. И ближе к вечеру мы пристали к противоположному берегу — от татар подальше. Если они и задумали какую-то пакость, значит, теперь им надо будет переправляться через Волгу, а это не так-то просто, не имея судна или, на худой конец, лодки. Поскольку земля эта была башкирская, а они — лояльны к царю, Кондрат выставил на ночь только одного вахтенного.
        Поужинав, мы улеглись спать. А так как земля была еще холодной, устроились на судне.
        Уставшие за день матросы вскоре уснули крепким сном. Мне же не спалось, снедали какие-то нехорошие предчувствия. Почему татары так быстро уехали, не выпросив, по своему обыкновению, даже малого подарка? И слова впередсмотрящего о татарах за холмами не давали покоя.
        Я поднялся, спустился в трюм, на ощупь, в темноте нашел себе испанскую шпагу в ножнах, проверил — легко ли выходит из них.
        На палубе вовсю храпели уставшие за день матросы.
        На берегу едва горел костер, у которого виднелась фигура вахтенного. Все тихо, никаких подозрительных звуков. Я успокоил себя — больно уж ты мнительным стал, Юра. Однако предчувствия меня редко обманывали, и благодаря им я до сих пор жив.
        Я уселся на настил палубы, спиной опершись о доски кормовой надстройки. Сидел, впадая временами в дрему, периодически просыпаясь и бросая взгляд на берег. Но костер по-прежнему горел, а вахтенный клевал носом.
        Далеко за полночь шкипер послал смену, растолкав дюжего Матвея. Сменившийся тут же занял его место на палубе, на нагретых досках.
        Скоро уже утро — над водой появился легкий туман. Веки смыкались, хотелось спать.
        Я снова начал придремывать, как до моего слуха донесся всплеск. «Крупная рыба плеснула, или плывущая коряга перевернулась»,  — лениво подумал я. Но всплеск повторился, и сон мой как рукой сняло. Я тихо отворил дверь каюты.
        — Кондрат, просыпайся, всплески на воде.
        — И шут с ними. Татары на другой стороне, дай поспать.
        Ну и ладно, не я хозяин судна, мое дело — предупредить.
        Я уселся на прежнее место, решив провести тут время до утра.
        Со стороны вахтенного, с берега, послышался легкий шум. Я приподнял голову, и от увиденного сон сразу пропал. Брыкающегося Матвея тащили к кустам четверо татар, затыкая рот тряпкой.
        Я вскочил, заорал:
        — Тревога, татары!  — И бросился по сходням на берег. На бегу вытащил нож из ножен и с силой метнул его в спину татарина, уже скрывавшегося за прибрежными кустами. Раздался стон, шум падения тела.
        Я не рванул сломя голову в кусты, опасаясь встречного удара саблей, а, пригнувшись, обогнул их. На ходу вытащил шпагу. Давненько не держал я в руке такого оружия. Шпага длиннее сабли, но в бою ею можно в основном колоть, а не рубить.
        В кустах послышался шум, возня. Я подкрался поближе. На небольшом пятачке здоровяк Матвей боролся с тремя татарами, пытавшимися его одолеть и связать.
        Я выскочил из-за кустов и вогнал шпагу до половины длины лезвия в спину татарину, оказавшемуся ближе всех ко мне. Он молча рухнул на землю, отпустив Матвея. Тот не упустил момента и с размаху врезал по лицу державшему его татарину. Раздался хруст костей, и татарин завалился на спину.
        Я приставил острие шпаги к горлу последнего из четверки.
        — Только шевельнись, и я тебя проткну, как таракана.
        Наконец прибежали матросы с судна. В руках у них были ножи и топоры. Эх, не стоило убирать испанское оружие в трюм.
        Наткнувшись на нас, матросы остановились. Растолкав их, вперед прошел Кондрат.
        — Что случилось?
        Ответил Матвей. Он вытащил изо рта кляп и сплюнул.
        — Напали четверо татар, оглушили сзади по голове, в рот кляп засунули, под руки-ноги подхватили да в кусты и поволокли. Кабы лекарь не проснулся да не помог, уже утащили бы.
        Кондрат сокрушенно покачал головой.
        — Проморгал я, не послушал Юру.
        Матросы связали татарина. Кондрат распорядился:
        — Возьмите оружие в трюме, осмотрите все вокруг, может — еще где прячутся.
        Двое матросов остались сторожить татарина, а мы с Кондратом решили допросить пленного.
        Выяснилось, что татары — из тех, что уже были утром. А переправились они очень просто — на лодке, позаимствовав ее у башкира-рыбака.
        Мы прошли по берегу и обнаружили лодку чуть поодаль — метрах в пятидесяти ниже по течению. Плеск весел я и слышал ночью. И плыть татарам было удобно — горевший на берегу костер был для них чем-то вроде маяка.
        Лодчонка небольшая, четверо-то поместились, но куда они хотели грузить здорового Матвея?
        — Зачем вы хотели утащить нашего матроса?
        — Чтобы узнать — чего вы в трюмах везете.
        — За грабеж купцов и великий государь русский и казанский царь наказывают сурово.
        — Не мне решать, я простой воин.
        — Сколько осталось на том берегу?
        — Семеро.
        — Где они?
        — За холмом, там же и лошади.
        Мы с Кондратом отошли в сторону.
        — Что делать будем? Трое татар убиты, теперь им терять нечего, будут мстить и судно захватить снова попытаются — груз забрать, свидетелей убрать. Тем более что у нас есть пленный.
        — Но татары этого не знают.
        — Верно! Что предлагаешь, Юра?
        — Я бы взял добровольцев, переправился на ту сторону на лодке и попробовал бы перебить татар, пока темно. Они там возвращения своих ждут, а тут мы нагрянем.
        — Неплохо придумано. Только ты не учел, что их семеро, и они к седлу и сабле приучены, а на лодке могут переправиться только четверо, стало быть — перевес у татар.
        — Зато внезапность на нашей стороне.
        — Я командой рисковать не буду, да и грузом не хочу. Однако же и наказать татар надо. Так и быть, если сам возглавишь набег, то бери трех добровольцев. А поутру мы на корабле подойдем к тому берегу и вас заберем.
        Мы вернулись на судно. Я предложил добровольцам переправиться на тот берег и проучить татар.
        Первым вызвался Матвей-здоровяк, которого татары едва не утащили в плен.
        — Душа горит, поквитаться хочу.
        Еще несколько матросов — из тех, у кого был зуб на татар,  — изъявили желание.
        При свете свечи мы выбрали себе в трюме оружие. Матвей забрал себе единственный шестопер — тяжеленную булаву с продольными острыми ребрами. Я сменил шпагу на более привычную саблю, так же поступили два матроса из добровольцев.
        Мы уселись в лодку, взялись за весла. И пока гребли, я наставлял:
        — Пристаем к берегу и цепочкой идем вглубь — за холмы. Как обнаружим татар — окружаем со всех сторон и нападаем по моему сигналу.
        — А какой сигнал?
        — Выпью прокричу.
        — Да какая тут выпь? Она на болотах водится. Татары — не дураки.
        — Какая разница? Сразу после сигнала нападаем, а что уж они там подумают — их дело. Бьемся всерьез, помощи до утра не будет. Убил своего противника — помоги товарищу.
        Дальше плыли в тишине — ночью над водой звуки разносятся далеко. Наконец, нос лодки ткнулся в илистый берег.
        Мы тихонько выбрались на берег, подтянули лодку на отмель, чтобы не унесло течением, и направились в глубь берега. Сначала почва была ровная, потом стал ощущаться подъем. Когда мы достигли гребня, то увидели справа, метрах в двухстах, костерок. «Течением снесло»,  — подосадовал я.
        — Матвей, бери одного человека и обходи их слева. Я же со вторым — справа. Только ради бога — тихо, не спугни раньше времени,  — прошептал я в ухо здоровяку.
        Наши пути разошлись. Я со вторым матросом — Калистратом — снова спустился за гребень, и мы пошли по склону. Я шел и считал шаги. Когда дошел до трехсот, снова поднялся на гребень. Татары совсем рядом: двадцать метров вправо и пятьдесят — вперед.
        — Ползать умеешь?  — шепотом спросил я Калистрата.
        — Охотник я, это — как тетерева скрадывать.
        — Тогда поползли.
        Мы опустились на землю и поползли к костру. Костер — это просто замечательно. Для нас — маяк, к тому же со света в темноту — ничего не видно, зато для нас татары — как на ладони. Лежат вокруг костра, положив головы на седла и подстелив потники.
        Я приподнял голову, начал считать. Что за чертовщина?! Их должно быть семь, а лежащих вокруг костра — шесть. Где же еще один? Может быть — караульный? Бродит неподалеку и ударит в спину в самый неподходящий момент. А где Матвей с напарником? Добрались ли уже до места? Вот будет конфуз, если я прокричу выпью и рванусь на татар, а они подойти не успели.
        Я решил подождать.
        Прошло около получаса. Где же все-таки Матвей и где еще один татарин? Скоро светать начнет, надо напасть в темноте — она наш союзник.
        Один из лежащих татар зашевелился, перевернулся с боку на бок и снова захрапел. А ведь коней рядом не видно. Вот недотепа! Наверняка кони пасутся невдалеке, и при них — коновод. Вот и объяснение — почему вокруг костра только шесть человек.
        Мы поползли к костру, и за несколько шагов до него я вскочил, ухнул филином, забыв, как кричит выпь, выхватил саблю и в два прыжка оказался рядом со спящим. С размаху рубанул саблей по голове лежащего. Рядом со мной рубил Калистрат.
        С другой стороны костра, из черноты ночи, возникла огромная фигура Матвея, который с утробным хеканьем, как будто бы дрова рубил, крушил шестопером черепа и кости татар. Только жуткий хруст слышался. Никто из татар не успел даже вскочить. В минуту все было кончено.
        — Вы чего так долго сигнал не подавали?  — спросил Матвей.  — Мы уж, грешным делом, подумали — не случилось ли чего.
        — Тел у костра шесть, а должно быть — семь. Вот я и выжидал, гадая — где седьмой.
        — Он коней пас. Лошади выдали, мы храп конский услышали. Подкрались, а татарин замотался в халат с головой и дрыхнет. Я ему голыми руками шею-то и свернул. Так что он раньше их,  — Матвей кивнул в сторону догорающего костра,  — в рай попал, с гуриями теперь пирует.
        — Ну, тогда молодец, камень с души снял. Опасался я, что коновод шум услышит — на коня да за подмогой. А так получается — все чисто сделали.
        — Чисто!  — ухмыльнулся Матвей.  — Ты на себя посмотри — все в крови.
        — Отмоемся. Парни, соберите оружие да в чересседельных сумках пошукайте. Что найдете — ваш трофей.
        — А коней куды?  — с жалостью в голосе решил справиться Калистрат.
        — Да ты никак от жадности сбрендил, Калистрат. Продать их здесь некому, на корабль не погрузишь. Пускай пасутся. Уж весна — чай, не погибнут с голоду.
        — Эх, жалко, добро пропадает.  — Мужицкая натура Калистрата не могла враз согласиться с такой потерей.
        — Ну, коли жалко, седлай да скачи через Дикое поле прямо до Владимира,  — изрек Матвей.
        Все, кроме Калистрата, засмеялись.
        — Ну что, будем корабль до утра ждать или снова в лодку и — на тот берег?
        — Лучше в лодку и — к кораблю. Боюсь я мертвяков,  — поежился напарник Матвея, я вот даже имени его не знаю.
        — Живых бояться надо, все зло от них. А мертвяков чего бояться — лежат смирно.
        — А д-души неупокоенные? Вдруг в оборотней превратятся?  — заикаясь от ужаса, смотрел он на застывших в неестественных позах татар.
        — Хватит страшилками пугать. Берем оружие — и в лодку.
        Мы забрали оружие, обшарили сумки и, не найдя ничего стоящего, вернулись к лодке. Побросали оружие на дно, и Матвей с Калистратом уселись за весла. Работали споро и через полчаса увидели неровный огонек кормового фонаря. «Наконец-то»,  — мы подплыли к чернеющей громаде ушкуя.
        Вахтенный у костра вначале всполошился, отступил в темноту, однако, увидев, как из причалившей лодки выпрыгивают четыре фигуры, увешанные оружием, и узнав своих, успокоился, подошел.
        — Ну, как прошло?
        — А ты сам сядь в лодку, съезди — посмотри,  — съязвил Матвей.  — А то сидел у костра, темноты боялся.
        Вахтенный сконфузился, но ненадолго, и пошел за новым сушняком — поддержать осевший костер.
        Мы побросали оружие недалеко от костра и пошли к реке замывать от крови одежду; изрядно продрогнув, стали отогревать руки над пламенем костра. Постепенно команда, спавшая на ушкуе, проснулась, заслышав разговор на берегу.
        Через борт свесился заспанный Кондрат.
        — Все в порядке? Наши все целы?  — сжав бороду в кулак, с тревожным ожиданием спросил купец.
        Услышав мой бодрый ответ, облегченно вздохнул и перекрестился.
        — Ну, слава Богу. Всем подъем!
        Ежась от утренней сырости, по трапу сбегали ушкуйники, устраиваясь на корточках у костра. Распалили костер пожарче, сварили кулеш. Пока закипала вода, участники набега рассказывали о ночной победе над татарами. А я с восхищением смотрел на русских голиафов, наперебой, в подробностях расписывающих детали ночной вылазки и свои впечатления. И было чем гордиться. Они не побоялись рискнуть — ведь татар было куда больше, и кто знает, как все могло обернуться. Они чувствовали себя героями на своей, русской земле, и им будет о чем поведать детям, когда вернутся домой, во Владимир.
        Подошли Ксандр с Кондратом.
        — Как думаешь, Юрий, что с этим делать?  — Кондрат показал головой на пленника, понуро сидящего на палубе со связанными руками.
        Треволнения ночи уже прошли, больше нас с берега преследовать никто из татарской ватаги не будет, только пленный в живых и остался.
        — А давайте его отпустим, вишь, смирный какой теперь, да и веры нашей,  — предложил я.
        Ксандр крикнул Илье на ушкуе — чтоб пленного к нам на берег свели.
        Подвели татарина. Не ожидая ничего хорошего, он обреченно озирался по сторонам, в черных глазах были тоска и страх.
        Ксандр показал Илье взглядом на связанные руки, и кормчий ножом перерезал веревку.
        — Ступай себе и впредь не чини дурного людям торговым,  — подтолкнул его в спину Кондрат.
        Татарин, еще не веря в освобождение, топтался на месте, разминая руки, потом взвизгнул, сорвался с места и скрылся за деревьями.
        Я выдохнул с облегчением. И в возмездии мера быть должна, не взяли грех на душу — и это хорошо!
        А с рассветом — снова в путь, вверх по Волге. Справа и слева серели еще не покрытые зеленью берега.
        Раздалось щемящее душу радостное курлыканье. Я посмотрел вверх — над нами пролетала клином длинная стая журавлей. Вожак, рассекая крыльями воздух, вел стаю на север. Задрав головы, ушкуйники влажными от скупых слез глазами смотрели на гордых птиц, возвращающихся, как и мы, домой с теплого, но не родного юга.
        Сквозь редкие облака ярко светило солнце. Прибрежные поселения оживали после суровой зимы: мужики чинили крыши изб, правили ограды; у реки баба, широко расставив ноги, полоскала белье, другая тащила на коромысле ведра с речной водой, подступившей к самым избам. С плота, качавшегося на воде, крестьяне пытались выловить баграми проплывающие мимо бревна, удачливые вытягивали их на отмель — в хозяйстве все найдет применение. На берегу рыбаки деловито осматривали перевернутые лодчонки, горели костры, пахло смолой.
        После зимнего затишья в села возвращалась жизнь. Еще немного, и весна взорвется здесь буйством цветущей черемухи, разольется окрест ее божественный аромат, сводя с ума скрывающихся в зарослях парубков и девиц. На лугах запылают огнем маки, застрекочут кузнечики, закружат воздушные хороводы беспечные бабочки, высоко в небе разольются трелью жаворонки. Я с сочувствием вспоминал итальянцев, египтянку Малику — им неведома красота нашей русской природы!
        Через несколько дней мы миновали стрелку Волги и Камы — пожалуй, самых полноводных рек в тогдашней Руси. Вдали виднелись зеленые купола минаретов за городскими стенами Казани, крепостные постройки на склоне темнеющей в дымке горы Джилантау.
        Наш ушкуй бороздил воды Волги, медленно удаляясь от Казани. Показалось устье Свияги. Река эта необычна уже тем, что почти четыреста километров течет параллельно Волге, но не на юг, как Волга, а на север, и у Свияжска сливается с Волгой.
        Я подошел к левому борту, стараясь получше разглядеть Свияжск — город на высоком холме слева, омываемом с трех сторон водами Свияги, Щуки и Щучьего озера, а сейчас, в половодье, и вовсе превратившемся в остров.
        Вот показался город-крепость с лесом колоколен и главок церквей за высокой стеной. Я подозвал Ксандра и Кондрата, показывая им рукой на диковинный город. Еще бы — история его создания настолько необычна, что когда европейским монархам послы рассказывали об этом русском чуде, то те просто отказывались им верить. Купцам и раньше приходилось слышать об этом городе, тем не менее они с интересом смотрели на приближающуюся крепость и на меня, ожидая моего рассказа.
        — Наступила зима 1550 года. Русская рать под водительством самого Ивана Васильевича возвращалась после безуспешных попыток взять Казань или хотя бы закрепиться у непокорного города: настолько велики потери были. Войско остановилось переночевать на во-он том холме Кара-Кермен,  — показал я рукой.  — Хмурый государь смотрел на крутые склоны, плоскую вершину холма, реки, змейкой огибавшие холм, думая о неудачной баталии под Казанью. Чело Ивана озарила дерзкая мысль: «А не заложить ли здесь крепость мощную?» Да как выстроишь, когда казанцы нападения чинят, как свершить невозможное под носом у татар? Объятый безумной идеей, ходил он по стану, и тут его осенило: а ежели крепость не здесь строить, а в тайге далекой, чтобы, значит, татары не ведали. Да так умело сладить, чтобы потом быстро разобрать можно было и враз, махом одним, сюда перевезти. А чтобы не прознал никто про замысел, план сей в тайне держать.
        Купцы вглядывались в крепость, уже видны были грозные бойницы в стенах.
        Я перешел к самому захватывающему месту в этой истории.
        — Слушайте, как дело дальше было. Собрал Иван Васильевич бояр на совет секретный летом того же года и повелел: жителям из Перевитского Торжка, что на берегу Оки возле Рязани, избы свои бросить и со скарбом идти в угличские леса. Там, у Мышкина, во владении боярина Ушатого, вовсю уже стучали топоры — строили город-кремль с башнями, домами, церквями, и никто не знал, что стоять этому городу недолго… На следующий год город исчез: его разобрали по бревнышку, пометили каждое, и вниз по Волге отправился огромный караван с охраной сильной. Преодолев девятьсот верст, плоты пристали к этому холму. За двадцать дней холм очистили от леса и еще двадцать — мастеровые люди собирали крепость из заготовок.
        — Лихо!  — почесал затылок Кондрат.
        — Так вот — пока татары пытались сообразить, что здесь, на холме, будет, город, в сооружение которого и поверить было невозможно, вырос на их глазах! Стали казанцы войско собирать через разлившуюся весеннюю Волгу, чтобы смять Иван-город, да поздно было — Свияжская крепость поболе была, чем во Пскове и Нижнем! А на следующий год, к лету, Иван собрал здесь сто пятьдесят тысяч ратных людей и начал осаду Казани, используя Свияжск как мощную цитадель у самых стен Казани. Столица татар пала!
        Кондрат задумчиво теребил бороду:
        — Дык и мой знакомец сюда огненные припасы возил,  — вспомнил он.
        — Вона оно как было-то!  — глубокомысленно изрек Ксандр.
        Знал я и другое: неблагодарные потомки разрушат церкви, разберут башни крепости, и ныне, в моем времени, лишь герб Свияжска напоминает об удивительном прошлом русской крепости из былины: на нем изображен город, плывущий на судах по Волге. Не дорожим мы историей своих предков, однако…
        Ушкуй миновал Свияжск, скоро и земля нижегородская начнется.
        А вскоре уж и родная русская земелька потянулась, с лесами, полями и деревнями. Границу можно было определить на глазок: у татар полей не было, их исконное занятие — скотоводство. Отары овец и табуны лошадей требовали пастбищ. Зерно или муку для лепешек татары предпочитали покупать или брать на меч, как трофей в походах.
        Нижний прошли без остановки. Чем ближе был дом, тем сильнее нетерпение охватывало команду. Понять матросов можно — больше полугода люди не видели свои семьи, соскучились по домашнему теплу, уюту и пище. Хоть и сытно кормили на корабле, но однообразно.
        Вошли в Клязьму — тут уж и вовсе места знакомые, и даже когда стемнело, кормчий ювелирно провел судно по реке. В полночь мы ошвартовались у причала Владимира.
        Гнали, гнали, а прибыли — город вот он, а ворота городские заперты. Поматерились мужики с досады да и спать улеглись.
        Утром на корабле остался кормчий да вахтенный. Все разошлись по домам.
        Пошел и я к бабке Ефросинье. Встретила хозяйка меня приветливо, как родного, даже всплакнула на радостях. Я не поленился, сбегал на торг, купил разных вкусностей вроде окорока да копченой белорыбицы, пряников печатных и меда стоялого. Ели не спеша, под задушевный разговор. Я живописал наше путешествие. Ефросинья в ответ делилась городскими новостями.
        — Ну а наместник-то как?
        — А кто его знает? Он меня к себе не приглашает.
        День я отдыхал, перебирая вещи, устроил постирушку. Утром следующего дня пошел на пристань, но на судне был только вахтенный.
        — О, Юрий, желаю здравствовать!
        — А где все?
        — Спохватился. Купцы еще вчера после полудня весь товар из трюмов вывезли. Почитай, все амбалы портовые разгружали. Подводы наняли, весь груз уже в лабазах. Коли тебе купцы нужны, думаю — на торгу их найдешь.
        Шустрые ребята! Надо Ксандра искать, лошадь у него просить, за своим конем ехать в Суходол, к Велимиру Татищеву. Надоело пешим ходить — муторно и долго, опять же — честь и достоинство умаляет. Хоть и не купец или боярин, а все же не шпынь ненадобный.
        В городе меня после долгой отлучки узнавали, раскланивались. Я вернулся в город, на торгу нашел Ксандра. Около пушечной лавки томился народ, живо раскупая заморский и редкий потому товар.
        Ксандр, завидя меня, расплылся в улыбке.
        — Не зря за море ходили, Юра. Ты погляди, как торговля идет, любо-дорого посмотреть! Ежели так и дальше дела пойдут, через седмицу лабаз пустой будет. А ты чего хотел-то?
        — Да лошадь у тебя на денек взять.
        — Дом мой знаешь где, скажи слугам, что я разрешил, и бери.
        — И еще — за счет моей доли дай мне для подарка шпагу в красивых ножнах да для девушки чего-нибудь подходящее.
        — Не успел приехать, уж девушкой обзавелся. Когда только ухитрился?
        — До отъезда еще.
        — А, тогда другое дело. Вот — возьми чулки, ленты шелковые. Гобелен небольшой возьмешь?
        — Давай.
        — А шпагу выбери сам. Вон они в углу на полке.
        Я подобрал шпагу — почти новую, с изящными, украшенными бронзовыми фигурками ножнами и отличным толедским клинком. Постояв в размышлении, взял еще две, в ножнах попроще, но сталь — так же хороша.
        Ксандр с улыбкой уложил все в мешок.
        Взвалив его на плечи, я направился к дому Ксандра. Здесь меня узнали и без лишних расспросов взнуздали кобылку. Я приторочил мешок с подарками к седлу и выехал из города.
        Через пару часов уже подъезжал к Суходолу. Вот и усадьба Татищевых.
        Во дворе сам боярин что-то указывал челяди.
        Я спрыгнул с лошади, ввел ее через ворота; слуга тут же взял лошадь под уздцы и повел в конюшню.
        Увидев меня, Велимир удивился и обрадовался.
        — Ой, какие гости к нам! Давненько не видел я тебя, Юрий! Как сплавали?
        — Да долго рассказывать.
        Мы пожали друг другу руки, обнялись.
        — Пошли поснедаем, что Бог послал, там и расскажешь, как странствовал.
        — Ой, я чуть задержусь!
        Впопыхах я и забыл о подарках. Сбегал на конюшню, а здесь слуга и мешок успел снять, и седло. Я достал обе шпаги, прошел в дом. Здесь уже челядь суетилась, стол накрывала.
        Прибежал запыхавшийся Андрей. Мы с ним обнялись, как братья. Все-таки совместно пережитые неприятности сближают сильнее и прочнее, чем застолье.
        Я преподнес обоим шпаги. Стол, само собой, был сразу забыт. Оружие для боярина — и средство ведения боя, и гордость, и игрушка. Как у нынешних мужчин машина. Оба разглядывали лезвие, делали взмахи, оценивая баланс и вес.
        — А хороша!
        — В Европе сейчас все с такими ходят, сабли — те редко встретишь, а мечи и вовсе не видел ни разу.
        — Ай, угодил с подарком. Легка, в руке ровно бабочка порхает. Только против меча не устоит,  — восторгался Велимир.
        — Так против меча и сабля не всякая поможет.
        Я поинтересовался здоровьем сына Велимира.
        — А вот я его сейчас позову — сам увидишь!
        На зов отца прибежал сынишка боярина — краснощекий отрок, от былой хвори и следа не осталось. Справившись о его здоровье, я одарил и мальчика заморским гостинцем, припасенным для этого случая Ксандром. Отец отпустил его в детскую.
        — Давайте за стол, стынет все.
        Обед плавно перетек в ужин, и мы с трудом поднялись из-за стола ближе к полночи. За съеденным и выпитым и сказано было много. Я пересказал наши странствия, остановившись на самом интересном. Оба слушали с нескрываемым вниманием и неподдельным интересом.
        — Занятно ты время провел, Юрий! А в нашем захолустье время как будто остановилось. Никаких новостей особенных и нет, даже обидно — похвастаться нечем.
        Ночь я провел у боярина на мягкой перине, выспался великолепно.
        После завтрака, памятуя о вчерашнем обеде, перешедшем в ужин, засобирался.
        — Юра, оставайся, чего тебе срочного в городе делать?
        Я помялся.
        — Еще у меня дела есть.
        Велимир весело засмеялся:
        — Знаем мы эти дела, небось к Варваре Матвеевой собрался! На своем коне поедешь?
        — А как же, пусть хозяина вспомнит да разомнется.
        — Андрей ему застаиваться не давал. Кобылка твоя пусть у меня в конюшне постоит, на обратном пути заберешь. Передавай и от нас старому боярину привет.
        Через четверть часа я уже летел на Орлике по грунтовке, только пыль клубами вилась.
        Вот и знакомый мостик, за ним, через поле — усадьба вдали виднеется. Сердце забилось. Черт, не влюбился же я! Положа руку на сердце, Варю вспоминал в Италии не часто — был поглощен лечением пациентов, отдаваясь любимому делу полностью. А вот поди ж ты, вернулся в Россию, и потянуло сюда.
        Пока с мостика спускался да ехал не спеша через поле к усадьбе, меня уже приметили слуги. Сердце радостно прыгало в груди при виде чисто выметенного двора с короткими жердинами, знакомых ворот.
        И вроде не видел во дворе никого, но стоило подъехать к воротам усадьбы и спешиться, как подскочил слуга, взял с конюхом коня под уздцы. Орлик послушно пошел в конюшню, а я заорал: «Стой!» Не наступать же второй раз на те же грабли. Подарки-то были приторочены к седлу. Отвязал мешок, я хлопнул коня ладонью по крупу: «Иди уж!»
        И пока шагал по двору, двери уж распахнулись, вышел отец Вари и показалась она сама. Варя передала отцу корец с медовухой, а он уже вручил его мне. Я выпил и перевернул корец вверх дном.
        Меня пригласили в дом.
        И Варя, и старый боярин одеты были нарядно, словно на праздник или для выхода в церковь. Я же был с дороги пропылен, да еще этот мешок дурацкий — как побирушка выглядел, ей-богу! Однако хозяева радушно улыбались, не обращая никакого внимания на мое одеяние и не попеняли за мой вид, явив деликатность.
        Войдя в горницу, я первым делом отвесил поклон и перекрестился на образа в красном углу. Затем вручил Аристарху шпагу. Понятно, что возраст у боярина уже не тот, чтобы в сече с татарами рубиться, но оружие для мужчины — фетиш в любом возрасте. И, вручая шпагу, я делал недвусмысленный намек на его еще твердую руку и ясный разум.
        Глаза боярина вспыхнули от радости, он оглядел и любовно погладил эфес шпаги, ножны. Потом встал, по-молодецки развернул плечи и медленно вытащил шпагу из ножен, явно любуясь тусклым блеском лезвия. Взмахнул, свыкаясь с оружием.
        — Ну как, Варя, находишь отца? Могу еще крепко шпагу держать!  — светился Аристарх.  — Хороша, потрафил с подарком, Юрий, порадовал меня, старика! Это чья же такая?
        — Испанской работы, из Толедо. Во Франции, Испании, Италии такими уж давно все дворяне и еще наемники пользуются. Сабли только у кавалеристов остались.
        — А что, удобное оружие — легкое, верткое. Годков эдак десять назад ее бы мне в руку…  — мечтательно произнес Аристарх.  — А нынче только на пиры и брать, для виду бравого.
        Боярин сел на лавку, важно поглаживая бороду.
        Мы с Варей смотрели, как ее отец радовался подарку. Господи, да я же ей-то самой еще ничего не подарил!
        Я полез в мешок, вытаскивая ленты, чулки, еще что-то, что любезно положил мне Ксандр, знающий толк в женских предпочтениях, складывал все это на лавку, потом сгреб неуклюже в охапку и протянул девушке.
        — Варя, это все тебе, из заморских стран!
        Лицо Вари вспыхнуло, глаза засияли. Она бросила на меня благодарный взгляд и, бережно прижав подарки к груди, юркнула за дверь.
        Аристарх улыбнулся.
        — Ишь, примерять побежала,  — кивнул он.
        Боярин придвинулся ко мне:
        — Знаешь ли, давненько я ее подарками не баловал. А одну сейчас в город не отпускаю, побаиваюсь после того случая. Давай-ка, садись, немного наливочки выпьем для аппетита, пока челядь обед готовит.
        Мы пригубили по чарочке вишневой наливки. А тут и Варя вернулась. Вид довольный, улыбается. Видимо, по вкусу пришлись ей мои подарки. «И я тоже хорош,  — укорил я себя,  — о подарках в Италии и не подумал, дубина». Хорошо, купцы запаслись всяким товаром, которого во Владимире еще и не достанешь.
        Слуги накрыли в трапезной стол, и мы перешли туда.
        Покушали мясных щей. Пока прислуга убирала грязную посуду, Варя попросила:
        — Расскажи, как съездил, где бывал, что делал?
        Я начал свое повествование c того, как мы плыли на ушкуе через проливы и моря, как вышли в Средиземное море, где Италия уж совсем близко была, неожиданно увлекся, рассказал о шторме, сломанной мачте и о том, как нас выбросило на берег Северной Африки.
        Когда я описывал, как мы стаскивали корабль с отмели и чуть не попали в ливийский плен, у Вари от ужаса округлились глаза. Бедная девочка! Она слишком близко к сердцу принимала все опасности, которые мы преодолели. Но когда я расписывал, в каком наряде я предстал перед купцами в Сиракузах, чтобы не отличаться от местных жителей, она звонко смеялась.
        Потом остановился на моей частной лекарской практике во Флоренции, излечении Марии, дочери герцога Франческо Медичи, и на том, как она помогла мне с побегом, спасла от верной гибели, задуманной ее коварным отцом. О подаренной Марией золотой броши с бриллиантом я благоразумно умолчал. И снова пережитые события я перемежал с описанием восхитительных картин художников Ренессанса в палаццо Питти, скульптурах, готическом стиле соборов.
        Наконец, перешел на злоключения в Генуе, во дворце Дожей, где лечил сына дожа, как помог выявить отравителя наследника герцога. Естественно, о подаренной мне прелестной рабыне Летиции-Малике я распространяться не стал. Не сказал и о старинном зеркале. Боярин и дочь слушали, затаив дыхание.
        Когда прислуга появилась в дверях, боярин махнул рукой — скройтесь, мол, не мешайте. Я же рассказывал, описывая быт и нравы европейцев, а также моду в Италии.
        Дошел и до столкновения с татарами на берегу Волги. Варя охала, прижимая руки к губам. Было видно — сопереживала.
        Наконец я закончил свое повествование и облизал пересохшие губы. Аристарх понял это по-своему, разлил вино по чаркам.
        — Со счастливым возвращением!
        Выпили.
        — Эй, кто там? Где жаркое? Сколько можно гостя томить?
        — Здесь мы, батюшка, за дверью стоим, ожидаючи.
        Мы поели, выпили, снова поговорили. Боярин после рассказа явно повысил ко мне свой уровень доверия, а Варя откровенно бросала на меня влюбленные взгляды. Задурил девушке голову, старый ловелас! Конечно, сначала происшествие на лесной дороге со спасением Вари, теперь вот — описание приключений в заморских странах. Не избалованная мужским вниманием в захолустной боярской усадьбе, Варя, похоже, просто влюбилась! Видно, я представлялся ей героем, и жизнь моя казалась ей насыщенной яркими приключениями. Бедная девочка любила явно придуманный ею самой образ. А жизнь моя — это в основном работа. Работа ради удовольствия, для удовлетворения профессионального тщеславия, в конце концов — ради денег. Я был уже зрелым мужчиной и научился отличать мишуру от сути событий и вещей.
        Незаметно пролетело за разговорами время, стемнело. Поздновато было возвращаться в Суходол к Татищеву.
        Аристарх предложил остаться переночевать, и предложение его я с удовольствием принял. Ну скажите, чего хорошего в темноте тащиться по малознакомой дороге да еще в изрядном подпитии?
        Слуга проводил меня в отдельную комнатку — небольшую, но уютную. Стянув сапоги и одежду, я повалился на постель и тут же уснул.
        Проснулся посреди ночи от ощущения кого-то постороннего в комнате. Рывком сел в постели, протянул руку к одежде. Там, на поясе, был нож в ножнах. Но на лоб мне легла прохладная, мягкая и нежная женская ладошка. Меня жаром обдало.
        — Варя?  — хрипловатым со сна и от волнения голосом спросил я.
        — Разве ты ждешь еще кого-то?
        — Я никого не жду,  — буркнул я.
        Нехорошо в чужом доме, тем более — боярском, приставать к дочери хозяина. За такое поругание чести можно запросто приобрести ржавые кандалы на руках и ногах в каменоломнях или быть нещадно битым кнутом с вырыванием ноздрей. Собственно, не боязнь наказания меня пугала — не хотелось быть негодяем перед самим собой и Аристархом. Боярин меня ночевать оставил, а я, выходит, воспользовался моментом, чтобы совратить его дочь.
        — Варя, иди к себе,  — устало попросил я.
        — Я хочу побыть с тобой.
        — Варя, ты боярыня, а я — человек без роду без племени. Даже если нам интересно вместе, отец тебе никогда не позволит выйти за меня замуж.
        Варя приникла ко мне, обняла, прошептала в ухо:
        — Коли замуж нельзя, то и поласкать невозможно?
        — Ласки плохо закончатся — я же мужик, не железный, могу не устоять, так что лучше не начинать.
        — Я думала, ты — герой. Сама ведь видела, как ты вступился за меня. А в постели — трусишь.
        Вот чертовка, так сама и провоцирует близость.
        Варя взяла инициативу в свои руки, прижалась теснее, прильнула к моим губам в поцелуе. А губы мягкие, чувственные. И на теле — лишь одна тонкая ночная рубашонка, через которую я своим обнаженным телом чувствовал все — груди с набухшими сосками, живот, бедра.
        Целовалась она неумело, но страстно. Я покрыл ее губы своими, стал ласкать их языком. Варя обмякла, отдаваясь новым ощущениям. Я стащил с нее ночную рубашку, огладил груди, языком стал ласкать соски. Варя содрогнулась от прошедшей по телу дрожи, задышала тяжело. Я гладил бедра, спину, упругую попку. Сам от желания и нетерпения готов был взорваться. Но как человек опытный и по жизни трезвый в поступках, переступать последнюю грань не стал. Пальцами легко поласкал лобок с густыми курчавыми волосами, опустился ниже. Нежными, едва ощутимыми движениями стимулировал самые интимные места. Варя затрепетала в конвульсии, застонала, прикусив губу. Промежность ее стала влажной. Варя расслабилась, прошептала:
        — Мне было хорошо. Но ты меня не любишь!
        — Почему ты так решила?
        — Ты меня не взял!
        — Глупышка, я же тебе уже объяснил, почему.
        По щекам Вари покатились слезы. В сумраке я видел две блестевшие дорожки. Я протянул руку к одежде, вытащил платок, вытер ей слезы и нос.
        Варя обиженно вскочила, надела ночнушку и, осторожно приоткрыв дверь, вышла.
        Слава богу, пронесло. Варя получила немного развлечения и мужских ласк, а я остался чист перед Аристархом и смогу смело смотреть ему в глаза. Хотя и далось мне это воздержание нелегко — ныл низ живота.
        До утра я так и не уснул, крутился в постели, измяв простыню и вспоминая восхитительное тело Вари. Чертовка, чуть до греха не довела. Созрела девка, ей уж замуж давно пора. Да рядом нет подходящих кандидатов.
        Под утро я все-таки уснул и был разбужен деликатным стуком в дверь. Я ответил, вошел сам Аристарх.
        — Силен же ты спать, Юрий. Солнце уже давно встало, завтракать пора.
        Долго ли мне одеться? Я умылся и через пару минут спускался вниз.
        Стол уже был накрыт. Варя вышла к завтраку хмурая, видимо — тоже остаток ночи не спала.
        В каком-то тягостном молчании мы позавтракали, я поблагодарил боярина за гостеприимство и откланялся.
        Слуга вывел оседланного коня, за воротами я вскочил в седло и пустил его в галоп. На усадьбу не оглядывался.
        По дороге размышлял — наверное, не стоит мне сюда ездить. Девка, похоже, не на шутку влюбилась в придуманный ею самой образ, а я земной человек, и между нами — социальная пропасть. Зачем дурить ей голову? Хотя, если признаться, я и не давал ей повода. Нравилась она мне, так что с того? Она не дворовая девка, с которой можно на сеновале побаловаться и забыть.
        Я добрался до Суходола, немного поговорил с Андреем. Он сказал, что Велимир уехал в город. Я попрощался, привязал повод лошадки Ксандра к седлу Орлика и уже не спеша направился в город.
        Чем ближе я подъезжал к Владимиру, тем больше мною овладевала тревога. Как-то встретит меня наместник? Я помнил историю не настолько хорошо — по крайней мере, в деталях, чтобы исключить какую-либо ошибку в своих предсказаниях. Вдруг что-то пошло не так? А хочешь не хочешь, но посетить его надо, от наместника в городе зависит многое, власть его велика, а ответ держал он только перед государем. Ладно, завтра поеду к Демьяну с визитом, сегодня хоть отосплюсь, не выспался ночью, а мне, чай, не пятнадцать лет.
        Я вернул лошадку на двор Ксандра и поехал к себе.
        Хозяйка Ефросинья накормила меня вкусным зеленым борщом из молодой крапивы и пряженцами с зеленым луком и яйцом, и я завалился спать.
        Только уснул глубоко, как — хозяйка за плечо трясет.
        — К тебе знакомец твой, купец Ксандр.
        Я чертыхнулся про себя — сегодня мне решительно не дадут выспаться. Однако гостя встречать надо.
        Я энергично растер лицо руками, обул сапоги и вышел на крыльцо.
        Ксандр уже был во дворе, ждал меня. Зайти в дом самому, без приглашения хозяина, считалось наглостью. За такое, не слушая оправданий, и вышвырнуть за ворота могли, отлучив от дома.
        Едва поздоровавшись, Ксандр весело закричал:
        — Ты уже ото сна опух, Юра!
        — Как же, дадите вы поспать!
        — Ну вот, я к нему в гости, а он не рад!
        — Рад! Не обращай внимания, проходи.
        — А чего проходить, я за тобой пришел!
        — Случилось чего?
        — В трактир приглашаем — я и Кондрат.
        — Прямо сейчас?
        — А то когда же!  — захохотал Ксандр.
        Что-то у него настроение уж больно веселое. Хотя унылым я его и не видел.
        Я вернулся домой, оделся понаряднее. Идти было недалеко — два квартала. Ксандр по дороге хвастал, что товар почти весь продан и такой удачной поездки он давно не видел.
        В трактире Ксандр сразу прошел через неприметную боковую дверь в небольшую комнату для особо уважаемых гостей. Там уже сидел Кондрат, радостно меня поприветствовавший. Стол ломился от яств.
        — Заждались мы тебя, уж угощение стынет. Садись, выпьем за нашу удачную поездку.
        Кондрат разлил вино в чаши, мы выпили. А винцо-то по вкусу — италийское. Кондрат вроде мои мысли прочитал:
        — Ага, пару бочонков для себя оставил. Больно оно уж мне понравилось, тут такого не сыщешь.
        — А мне?
        — Так и быть, уступлю бочажок.
        Мы налегли на закуску — запеченный целиком небольшой кабанчик источал просто восхитительные запахи, и аппетит сразу взыграл. Отдали должное мясу, выпили еще, добрались до копченой белорыбицы. М-м, вкуснотища!
        — Ну, подхарчились немного, теперь давай о деле. Мы что тебя позвали? Хоть товар и не продан весь, но твою долю вернем прямо сейчас, а прибыль — немного опосля, когда все продадим. Не возражаешь?
        — Да нет.
        — Правильно, деньги в деле крутиться должны, прибыль приносить. Сколько мы тебе должны, помнишь?
        — Сто рублей серебром я давал еще до поездки и слиток золота в Генуе — за работу у дожа.
        — Истинно так! Держи серебро.
        Кондрат передал мне мешочки с монетами.
        — Не трудись считать, меж партнерами обмана быть не может. Вот золото слитком я тебе не верну, коли помнишь — я его по весу на флорины менял.
        — Помню, как же.
        — Было в нем два фунта по весу. Столько же и возвращаем.
        Кондрат протянул мне второй мешочек. Я раскрыл его — монеты самые разные — цехины, флорины, дублоны,  — но все золотые.
        Ксандр засмеялся:
        — Можешь перевесить.
        — Ладно, верю.
        — Как все продадим, посчитаем прибыль по записям нашим и поделим согласно вложенной доле. Так?
        — Так.
        Кондрат вздохнул:
        — Оружие плохо идет. Задарма отдавать не хочется, а настоящего ценителя нет. Или наше, дешевое берут, или те, кто понимает, «дамаск» спрашивают.
        — Попробую помочь. Завтра наметил к наместнику с визитом отметиться — уважить боярина надо, да и знаю — ждет он меня, вот и закину наживку, может, для ополчения или дружины своей купит.
        — Ну, дай-то Бог!
        Мы не спеша доели угощение и допили вино — не пропадать же оплаченному добру.
        Разошлись.
        Я остро пожалел, что не захватил с собой никакого оружия, не считая поясного ножа. И за куда меньшие деньги шпыни жизни одиноких прохожих, неустойчиво идущих по улице, лишали. Но обошлось.
        Покачиваясь от выпитого, я добрел до дома.
        А утром помчался к Ксандру.
        — К наместнику сегодня иду, подарок нужен.
        Большого выбора не было, кроме как подобрать испанский клинок. Оружие — неплохой подарок для воеводы, с другой стороны — пусть посмотрит на товар, может быть, и в самом деле созреет для покупки партии.
        Выбрал лучшее из того, что оставалось. Клинок отменный, да ножны простоваты. Коли для боя — то, что надо, а покрасоваться перед народом — так у наместника найдется чем.
        Я надел лучшие одежды, прицепил к поясу саблю, что приготовил в подарок, и направился по Ивановской пешком ко двору наместника. Сколько же я не был у Демьяна? Месяцев семь, не меньше. Я немного волновался, шел медленно, искал ответы на вероятные вопросы.
        Привратник меня сразу признал, а слуга в сенях сказал, что хозяин откушивать изволит.
        Меня сопроводили на второй этаж, до трапезной. Слуга, постучав, вошел, я же остался в коридоре.
        — Заходи! Ждет.
        Я вошел, отвесил поклон, перекрестился истово на образа, отцепил с пояса шпагу и, держа ее на вытянутых руках, приблизился к столу. Демьян сидел, нахмурившись. Я положил шпагу в ножнах на стол.
        — Будь здрав, боярин! Это мой подарок из заморских стран.
        — Отчего же подарок скромный?  — удивился Демьян, взглянув на ножны.
        — А ты в деле его попробуй.
        Демьян вышел из-за стола, взял шпагу в руки, покрутил, поджал губу:
        — Ножны уж больно завалящие.
        — Так не для парадов шпага, для боя. Ты попробуй, как в руке она ладна.
        Наместник вытащил шпагу из ножен, оглядел клинок, сделал несколько взмахов.
        — Ну что ж, вижу, и в самом деле — хороша!  — согласился он.  — Не знаю, как в бою, но в руке сидит плотно, легка, удобна.
        Лицо его постепенно смягчилось. Он положил шпагу на стол.
        — Ты где пропадал?
        — В страны заморские ездил с купцами владимирскими на заработки.
        — И как? Заработали?
        — Немного удалось.
        — Ну садись, обскажи.
        Я вкратце описал свои приключения, сделав акцент на истории у ливийских берегов, на моем побеге из дворца Франческо Медичи во Флоренции. Наместник заинтересовался рассказом, а когда я закончил, засыпал вопросами. Видно, мои приключения не оставили его равнодушным. Особенно Демьяна заинтересовало желание правителя Генуи, дожа Джакопо Дураццо-Гримальди посольство к Ивану Грозному в Москву отправить, торговлю с Московией наладить.
        Потом нахмурился.
        — Мог бы и заранее сказать, что уезжаешь.
        — Чего бы изменилось, боярин? Деньги на жизнь нужны по-всякому.
        — Ладно, прощаю, инда деньги и вправду на жизнь зарабатывать надо. Однако же извещай впредь, коли надолго уехать надобность будет.
        — Договорились.
        Складки на хмуром челе наместника разгладились. Он вновь взял в руки шпагу.
        — Говоришь — за морем теперь все такие носят?
        — Все, боярин.
        — Тогда ножны закажу дорогие — есть мастера такие у меня, да с нею и ходить буду, легка и удобна.
        — Для воинства своего прикупи, пока у купцов есть,  — подкинул я идею, помня о проблеме Ксандра и Кондрата.
        — Да? И почем просят?  — оживился наместник.
        — Оружие разное купцы предлагают, и цена разнится. Пошли старшего из дружинников, пусть посмотрит, подберет.
        Наместник задумался, сощурив один глаз — видно, прикидывал возможности городской казны,  — оружие-то дорогое! Покряхтел, потом тряхнул бородой.
        — А что? Скажу! Инда у кого другого подкупить все одно придется вскорости. Авось сговоримся.
        У каждого свой расчет и выгода…
        Наместник поднялся, прошелся по комнате, приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Я уже понял, что он от меня хочет, и заранее приготовился.
        «Ого, да ты нетерпелив и ненасытен, батюшка!»  — отметил я, сжавшись и лихорадочно роясь в памяти. Но виду не подал.
        — Давно предсказаний от тебя не слыхал. Покамест ни разу ты не ошибся. Не томи, скажи — что в государстве твориться будет?  — вперился в меня взглядом Демьян.
        — Далеко пока заглянуть не могу, но кое-что ценное скажу, не без того. Слушай!
        Наместник взял кресло, подтащил ко мне поближе, уселся и весь обратился во внимание.
        — Самое для тебя главное,  — начал я,  — на царя временное помрачение найдет. И отдаст он свою власть, вроде как понарошку, Симеону Бекбулатовичу, касимовскому хану, и наречет его «великим князем всея Руси». Однако же сам власть из рук не выпустит, зорко смотреть будет, кто к Симеону на поклон поедет. А через год — сместит Симеона да сам снова воцарится в Кремле. На уловку сию не поддавайся, поклоны бей, да царя уважай по-прежнему. Сторицей тебе то вернется!
        — Да как же это можно! Симеона — и великим князем! Мурло немытое!
        И обернулся посмотреть в испуге — не услышал ли кто?
        — Верно ли сие твое предсказание? Уж больно много на кон будет поставлено, а и сама жизнь.
        — Верь мне, Демьян! Пророчество мое истинно.
        — Оно, может, и так, только верится с трудом. Смятен и подавлен я сим предсказанием.
        — Думай что хочешь, но никому ни слова и веди себя так, вроде ничего и не знаешь.
        — Нешто я дите неразумное? Вот уж спасибо тебе великое, вовремя вернулся! Ну а еще, еще что?
        — Начнутся походы войска русского на Ливонию и Лифляндию.
        — То и без предсказания твоего известно было, вестимо,  — готовит царь войско к походу.
        — О следующем годе войско возьмет Пярну, Вендин, Пайду — крепости опорные. И к власти на польский престол взойдет турецкий ставленник Стефан Баторий, ярый враг Руси, и будет от него зло великое.
        — Ай-яй-яй! Занятно-то как! Ну а еще что? Как с Годуновым-то, с Борисом?
        — Вижу сияние венца его, но пока неотчетливо видение сие проступает. Устал я, Демьян. Уж очень много сил предсказания забирают.
        — Отдохни, отдохни, чай никуда более надолго не собираешься?
        — Об этом годе нет, отойти от похода еще не успел, дела накопились.
        — Вот и славно. Давай по чарочке за предсказания твои.
        Демьян разлил вино по чаркам. Мы чокнулись и выпили. Рейнское винцо-то кисловатое, привык я уже к итальянскому.
        — Помощь моя нужна ли? Ты говори, не стесняйся! Обязан же я тебе, вроде как за предсказания твои верные и полезные.
        — Будет нужда, боярин, непременно обращусь.
        — Ты это — ежели в видениях твоих про меня чего будет — сразу стрелой ко мне, хоть днем, хоть ночью.
        Я раскланялся с Демьяном и вышел из дома. Фу, опять пронесло! Я каждый раз рискую головой — крут наместник на расправу. Да, видимо, хоть и не понравилась ему моя отлучка, жажда узнать предсказание оказалась сильной.
        Надо и в самом деле делами заняться, все визиты наносил после возвращения. Дело нужное, вежливость соблюсти, лицо не потерять, хоть и не дворянского звания.
        Первым делом дом посетил, который снимал под амбулаторию. Все в целости и сохранности, только пыль везде лежала толстым слоем. Так то не беда. Нанятые за пару полушек соседки за полдня пыль вытерли да полы вымыли, хоть завтра прием начинай.
        И люди меня не забыли: узнавали на улицах, здоровались, интересовались — что так долго меня видно не было.
        Я перевез от купцов зеркало, купленное в Италии. Самолично гвозди вбил и повесил. Отошел, полюбовался, поправил немного. Надпись попробовал прочитать, да не получилось. Пусть висит. Пациенты смотреться будут, я поглядывать, вспоминая другие времена.
        Следующим днем я инструменты свои в порядок приводил — чистил, кипятил. Надо продолжить заниматься врачеванием, руки и голова практики требуют. Да раздумывал — не поехать ли к камню на берегу Клязьмы, не выкопать ли злато-серебро?
        В это время раздался стук в дверь.
        — Открыто, входи!
        К своему немалому удивлению, я увидел Аристарха. На боку у боярина висела подаренная мною несколько дней назад испанская шпага. Вот уж кого не ожидал увидеть!
        — Здрав буди, Юрий!
        — И тебе долгих лет, боярин.
        — Вот, по делам в городе был, навестить решил.
        — Проходи, боярин, садись. Прости, угостить нечем — не живу я здесь, дом только снимаю для работы.
        — Лечишь, значит, здесь.
        — Именно так!
        Аристарх встал, обошел комнаты.
        — А живешь где?
        — Недалеко отсюда, у бабки Ефросиньи комнату снимаю.
        — Так у тебя что — и жилья своего нет?  — удивился Аристарх.
        — Не обзавелся пока.
        По-моему, старый боярин расстроился. Надо думать, что, по его понятиям, человек без своего жилья — личность несерьезная, вроде как бомж сегодня. И кроме того, свой дом — показатель благосостояния, зажиточности.
        Аристарх сел.
        — Закрутил ты голову дочке, Юра. О том не говорит — и сам вижу. То веселая, то плачет, и все из рук валится. Не была такою, пока тебя не встретила.
        — В чем моя вина-то? Я ведь не дворянин, предложить ей руку и сердце не могу, рылом не вышел.
        — Да я бы и презрел условности, девку жалко. Мне уж, может, и недолго осталось, скоро с апостолом Петром встречусь. А ну как она одна останется? Нельзя женщине одной, без плеча мужского. Вижу — люб ты ей! Сам-то что скажешь?
        — И она мне люба. Только не торопи события, боярин. Мне и самому разобраться с собой надо.
        — Ты не думай о проблемах денежных, у меня деньги есть. Ежели свадьбу захотите играть, я дом во Владимире куплю для молодых.
        Я засмеялся.
        — Боярин, если сладится все, у меня и самого на три дома злата-серебра хватит.
        Аристарх посмотрел на меня внимательно, вздохнул, раскланялся и вышел.

        Глава IX

        После ухода Аристарха я сидел и размышлял — как мне относиться к Варе. Варя — девушка гордая, мучиться будет, а не скажет ничего. А боярин старый — отец ее — человек мудрый. Ему она, конечно же, ничего не говорила о чувствах ко мне, он сам все понял и решил поговорить со мной по-мужски, пытаясь понять, как я к ней отношусь. И наверняка других дел у него в городе не было — специально приехал. А тут еще и неприятную новость узнал — дома своего у меня нет. Мало того, что я — без роду без племени, не боярского звания, так еще и без своей крыши над головой. По всем его прикидкам выходит — пустой человек. Страшно за такого дочь единственную выдавать замуж.
        Да и в самом деле — человек я не этого времени, но о том только я сам и знаю. Более того — в предыдущие разы я исчезал из Средних веков и возвращался в свое время внезапно, неожиданно даже для себя самого. Может — забыть про Варю? Просто перестану ездить к ним — попереживает и смирится. Да и Аристарху мое материальное положение не понравилось. А что — рассказывать ему о деньгах, что заработал с купцами, или о кладе под камнем? Дудки! Я, может быть, и дурак, но не настолько. Со своими деньгами разберусь сам.
        Сидя и размышляя таким образом, я начал мурлыкать и напевать слова из песни, исполняемой Михаилом Боярским, «Лети, моя голубка…». Помните — «ланфрен-ланфра»? Чего она пришла мне в голову в этот момент, я и сам понять не могу.
        За моей спиной осторожно кашлянули.
        Я резко обернулся. С виноватым видом сзади стоял Ксандр.
        — Прости, Юра. Стучал я, да ответа не было. А слышу — голос твой. Да песню жалостливую поешь про голубку.
        — Садись, Ксандр. А песню по настроению пою.
        — Что-то я раньше такой не слыхал.
        — Ты много чего еще не слыхал, Ксандр. Только без обиды.
        — Чего обижаться? Я, пока с тобой в Италию ихнюю не сходил, не подозревал, что ты языкам учен да и земли знаешь. Грешным делом, думал: всю Русь изъездил, так теперь и полмира знаю — ан нет.
        — Чего пришел-то?
        — Как «чего»? Ты про разговор наш в трактире забыл? Мы прибыль с Кондратом посчитали, решили отдать. Вдруг ты дом себе захочешь купить — не век же тебе угол чужой снимать.
        Ну что ты будешь делать? Второй человек за день о доме собственном говорит. А может — это судьба подсказывает, да только я не слышу?
        — Приходи завтра в тот же трактир, посидим. Сегодня дружинник от наместника был, оружие испанское смотрел. Отобрал чуть ли не половину и задаток оставил. Думаю — с твоей подачи.
        — Не без этого, угадал.
        Ксандр поднялся и ушел. Может быть, мне надо было узнать у него про дом? Наверняка же знает, где и кто приличное жилье продает. И в самом-то деле, я во Владимир попал случайно — Ксандр уговорил, но ведь и нахожусь здесь долго, два года уже. А все как перекати-поле — жилья своего нет, семьи нет. Получается — корни пускать не хочу, ощущаю себя на этой земле человеком временным. Объехал всю небольшую Русь — без Сибири да юга, где Дикое поле; невелико государство. Это в мое время — от Владивостока до Калининграда или до Питера верст немерено, и если на коне ехать — не месяцы — год, а то и больше уйдет.
        Сколько я пробуду на этой земле, один Бог ведает, может — навсегда остаться суждено. Друзьями обзавелся, покровитель могущественный есть, пациенты не обходят стороной, девушка… Ну, с девушкой пока неясно. По-моему, Аристарх сильно разочаровался во мне, узнав, что дома у меня своего нет, и боярыню, случись жениться, привести некуда. Ну да это дело поправимое: деньги есть — дом купить можно. Что с Варей делать? Я-то чувствую, что она меня, дурака безродного, любит и, предложи я ей замужество, раздумывать не станет, даст согласие. А вот готов ли я? Обжегся с Дарьей во Пскове, так год на женщин вообще не смотрел — обида душу терзала. Но ведь люди разные — может, с Варей все сладится. Небось Аристарх мечтает о наследнике. А что? Будет мальчишка — лучшего дядьку для воспитания не найти. Дворянские порядки знает, оружием владеть научит.
        Хм, чего это я о детях? Жениться еще не успел. Свой постреленыш во Пскове бегает, а отца нет. Надо что-то решать. Либо обзаводиться домом и жениться, либо перебираться на другое место, в другой город. Мужчина в моем возрасте должен иметь дом и семью, без этого солидности нет, вертопрах какой-то получается.
        И все-таки торопиться не буду. Дом купить можно, причем такой, чтобы внизу устроить амбулаторию для приема пациентов, а на втором этаже жить. Прислугу найму, чтобы готовила хорошо. Для мужика что главное — вкусно поесть домашнего. Как говорил герой Леонида Броневого: «Когда доктор сыт, и больному легче». Смешно, но по сути верно подмечено.
        Следующим днем я отправился в трактир, прошел в небольшую комнату позади трапезной. Оба купца только что пришли и делали хозяину заказ на ужин.
        Когда готовились кушанья, Кондрат как старший достал бумагу с подсчетами и стал объяснять мне, откуда какая цифра взялась, за сколько товар купили, за что удалось продать, итоговая сумма, количество денег в доле и — сколько кому причитается. К концу объяснения у меня рябило в глазах от цифр. Нет, купечество и торговля — явно не мое. На мою же долю выпало шестьдесят пять рублей. Очень неплохо!
        Кондрат под наблюдением Ксандра отсчитал деньги и ссыпал их в мешочек.
        — Твое, владей!
        Я сунул деньги за отворот кафтана.
        Внесли жаренную на вертеле птицу, вино. Мы подняли тост за удачное плавание. Я спросил Ксандра о подходящем для меня доме.
        — Сразу и не скажу,  — почесал затылок купец.  — Поспрашивать надо.
        На том деловая часть встречи закончилась. Мы отдали должное закускам и жаркому, допили кувшин вина и разошлись, довольные друг другом и результатами торгового дела.
        Только я улегся спать, как в ворота постучали. Кто бы в это время мог быть? На улице уже темно, с добрыми вестями в такое время не ходят.
        Я оделся посмотреть: если стучат поздно вечером — точно ко мне, не к хозяйке. Стук повторился. Выйдя на крыльцо, я крикнул:
        — Иду уже!
        Калитку открыл, но левую руку держал на ноже.
        — Лекарь тут живет?
        — Я — он самый и есть.
        — Фу, наконец-то нашли! Ты прости, что ночью, да дело отлагательств не терпит.
        — Заходи, расскажешь.
        Во двор, а затем и в дом прошел богато одетый муж — правда, одежда запылена изрядно. Видимо — издалека добирался и торопился, потому как даже пыль не стряхнул.
        Я предложил гостю сесть. Тот уселся на единственный табурет, оглядел комнату. Видимо, убогая обстановка его разочаровала.
        — Неужто здесь лекарь знаменитый живет?  — вырвалось у него.
        — Не мой дом — угол снимаю. Так что случилось?
        — Из Суздаля мы. Жена у меня приболела. Вот уже с месяц как. И все хуже да хуже — живот болит. Вырос он у нее. Я уж вначале думал — понесла да по-женски что, однако бабка-повитуха смотрела — говорит, не по ее части это. Я к знахарю кинулся, потом — к травнику. Все руками разводят. А вижу — тает на глазах женушка моя возлюбленная. Если помочь в силах — помоги за ради Христа!
        — А далеко ли отсюда?
        — Суздальские мы.
        Я аж присвистнул.
        — Ты что же, друг, на ночь-то приехал?
        — Выехал утром, пока добрался да нашел тебя… Где живешь-то — не знал, однако язык и до Киева доведет.
        — А как обо мне узнал?
        — Люди сказали. Они дурного не скажут. Слухи о твоем умении до нашего города дошли.
        — Помогу я тебе в беде твоей. Однако давай вот что. Время уже позднее — ты спать ложись, а завтра с утра и выедем. Ночью только коням ноги на дороге ломать, да и голова свежая мне днем нужна.
        — Я не один, и потому мы уж на постоялом дворе переночуем, прислуга да охрана — со мной.
        — Тогда жду утром.
        Мы попрощались.
        Утром я встал пораньше, хозяйка уже яичницу пожарила, да с ветчиною. Поев, я собрал инструменты. Сам оделся да коня взнуздал. А по улице — уже стук копыт да шум.
        Открыл ворота, вывел верного Орлика. Мама моя, да тут народу полно — десятка полтора всадников, не меньше. Свита прямо княжеская. А ведь не спросил я вчера фамилию ночного посетителя да из каких будет — время позднее было. Да и меня больше больная интересовала, чем положение ее мужа.
        Не прост мужик, самое малое — купец первой руки, а может — и дворянин богатый. Бояре не все зажиточные были, у некоторых, кроме звания боярского, за душой — ни гроша.
        Вчерашний посетитель слез с коня, подошел, поздоровался уважительно. Хм, обычно богатство и знатность портят человека — ну, посмотрим…
        Мы вскочили на коней. Я пристроился рядом — стремя в стремя — с посетителем, поехали. Пока пробирались по пустынным еще улицам, мужик представился:
        — Прости, впопыхах, вчера умаялся я искать тебя, не познакомились мы. Михаил Гладков, по батюшке — Сергеевич. Из купцов мы.
        — Кожин, Юрий, лекарь.
        — Знаю уже, подсказали добрые люди.
        Выехав за город, мы пришпорили коней. Вперед нас вырвались два молодца и скакали метрах в ста. Случись чего на дороге — упредить успеют. Грамотно охрана организована, не иначе — кто-то из бывших ратников руководит.
        Мы гнали быстро, переходя с галопа на рысь и обратно, чтобы дать лошадям отдышаться. А к полудню вдали показались купола многочисленных суздальских храмов. Старый город, и храмы старые, намоленные.
        С ходу проехали городские ворота — стражники лишь поприветствовали. Я смекнул про себя — известен и уважаем в городе купец, другого бы непременно остановили.
        Попетляв по узким и кривым улочкам, мы подъехали к большому каменному дому. Забор вокруг дома высокий, каменный, ворота дубовые, по периметру медью окованы.
        Подъехавшие ранее двое охранников уже и ворота распахнули.
        Мы спешились, завели коней. Слуги уж было подхватили моего коня под уздцы, да я остановил их. Надо было снять суму с инструментами.
        Купец зашел на крыльцо, и вышколенная прислуга открыла двери, но я остановился, чтобы отряхнуть пыль.
        — Пустое. Пошли — почистят…
        В сенях мы сбросили на руки слуге кафтаны и поднялись по лестнице вверх, в жилые помещения. Купец шел быстро — распахнул дверь спальни и жестом пригласил меня подойти к постели больной.
        — Пелагея, самонаилучшего лекаря к тебе привез!
        Я поздоровался с женщиной, лежащей на постели, и попросил Михаила:
        — Мне бы руки с дороги помыть.
        Мы с купцом снова вышли, он сам из кувшина полил мне на руки. Вот теперь можно и больную посмотреть.
        Пелагея производила странное впечатление. Лицо, руки, ноги худощавые, но живот огромный, как на последнем месяце беременности — подобен надутому воздушному шару.
        — Одышка есть?
        — Нет, но ходить живот мешает.
        Так может быть и при асците, когда жидкость скапливается в животе, но тогда обычно отекают и ноги. Здесь же и в помине отеков нет. Сколько я ее ни расспрашивал, ни осматривал, картина яснее не становилась. Самый худший вариант — атипичное течение болезни. Когда случай рядовой, как из учебника, диагноз ставить легко, и процесс лечения идет, как правило, по накатанному пути. Но встречаются и нетипичные проявления болезней.
        Мне сразу вспомнились два случая, еще из той, моей прежней жизни.
        Женщина жаловалась на боли в области печени, ультразвуковая диагностика ничего существенного не показала, а анализы крови выявили воспаление. Консилиум врачей к единому мнению не пришел, решили понаблюдать. А вечером, на моем дежурстве, состояние пациентки резко ухудшилось. Пришлось на свой страх и риск оперировать. И что же выяснилось? Длинный аппендикс шел от слепой кишки вверх, заканчиваясь у желчного пузыря. Он и давал сильные болевые ощущения в области, в общем-то, здоровой печени! Во время операции нагноившийся отросток лопнул при удалении в моих руках. Женщину тогда удалось спасти.
        Второй случай тоже казуистический. Молодому парню в драке на дискотеке ударили в ягодицу шилом. Он явился на прием, поскольку ранка подгнаивалась. После чистки ранку заклеили пластырем и, назначив лекарства, отпустили домой. А через трое суток парня в тяжелейшем состоянии доставили в отделение с перитонитом. Оказалось, длинное жало шила прошло через отверстие в костях таза и повредило брюшину, внеся инфекцию. Срочная операция помочь уже не смогла, наступил летальный исход.
        Вот и теперь, осмотрев больную, я надолго задумался. Сердце прослушал — ритм правильный, перебоев нет, одышки при ходьбе нет. Вероятнее всего — не сердце причиной. Опухоль в животе не может достичь таких гигантских размеров, больная бы раньше умерла, к тому же при опухолях в терминальной стадии пациенты истощены. Живот не плотный, бугристый, как при опухолях. Чем больше я размышлял, тем больше склонялся к мнению, что в животе — осумкованная жидкость. Единственное, что смущало,  — размеры. Просто гигантские. У женщины вариантов вылечиться с помощью лечения травами просто нет, надо делать операцию. О чем я со всей откровенностью и сказал купцу, отозвав его в сторонку.
        — А обойтись без ножа никак нельзя?  — сокрушенно спросил купец.
        — Нельзя, Михаил. Больше скажу — в исходе я не уверен.
        — Не уверен — не берись,  — начал сердиться купец.
        — Тогда погибнет жена в муках.
        — Значит, ты на меня решение возлагаешь? Ты же лекарь!
        Как же мне знакомы такие колебания! Дать согласие на операцию с возможным смертельным исходом — это дать шанс больному на жизнь, а не вынести приговор! И решает это близкий человек, а не лекарь. Но как же тяжело дается такое решение! Бывало в моей практике — просили меня подождать, надеясь на чудо, но драгоценное время таяло, как шагреневая кожа. Меж тем состояние больного на следующий день настолько ухудшилось, что мне пришлось отказать: «Все! Не берусь — поздно!» Не дай бог никому испытать состояние, когда шанс спасения остался в прошлом!
        — Решение я всегда принимаю сам. А тебя в известность ставлю. Непростое это дело.
        — Было бы простое, раньше помогли бы. Ее уже кто только не пользовал. Я даже из Ярославля травника знаменитого привозил — деда Матвея.
        — Слышал про такого.
        — Вот! А помочь, вишь, никто не смог. Пойми, я ее люблю! Дети у нас. Спаси! Сделай все, что можно и нельзя, Христом Богом прошу.
        — Чего уговариваешь? Не хотел бы, не поехал. Я тебе ситуацию объясняю.
        — Если ничего другого для излечения, кроме ножа, нет, так делай, не сиди!
        — Тебя не поймешь — то давай обойдемся, то чего сидишь! Готовь стол прочный, холопы пусть воды согреют, холста беленого побольше, да чистого.
        — Сколько аршин?
        Я улыбнулся:
        — Одного хватит.
        Когда импровизированная операционная была готова, мы вдвоем с Михаилом осторожно перенесли Пелагею на стол.
        — Ну, Михаил, теперь выйди, дальше я сам.
        — Пойду перед образами молитву вознесу. Коли обойдется все, храму пожертвование щедрое сделаю.
        Я дал Пелагее настойки опия, обтер операционное поле самогоном. Тщательно до локтя им же вымыл руки. Запах, конечно, сивушный сильный, ну так я не пить его собрался.
        Про себя счел молитву, сосредоточился, взял в руки скальпель, сделал разрез. А дальше уже все пошло почти на автомате — перевязка сосудов, остановка кровотечения.
        Сделав разрез брюшины, я раздвинул края раны и… оторопел. Открылась гигантская киста, иначе говоря — полость, наполненная жидкостью. Да тут не меньше ведра будет! И подобраться к другим органам не дает, чтобы их осмотреть. Вылущить целиком, не нарушая капсулы, просто невозможно — мне даже непонятно, откуда, из какого органа исходит эта дрянь.
        Пришлось поступить по-варварски. Повернул Пелагею на бок, почти на живот, чиркнул скальпелем по тонкой стенке — и едва успел отодвинуться в сторону. На стол, на пол хлынула прозрачная желтоватая жидкость.
        Хорошо, что не геморрагическая, без примеси крови. Если с кровью — это говорит о злокачественности процесса, значит — в брюхе рак.
        Много экссудата натекло. Эх, был бы электроотсос, как в мои времена. Вроде и немудрящая штука, когда под рукой, а по-настоящему полезность оценить можно, когда нет ее рядом — как сейчас.
        Я осушил смятыми холстинами полость, ножницами срезал тонкие стенки спавшейся кисты. Вот теперь можно и ревизию сделать. Через разрез, насколько можно было, осмотрел брюшную полость. Киста исходила из хвоста поджелудочной железы. И как только она сама не лопнула? Одно неосторожное движение, легкий удар локтем в живот — и разрыв неизбежен. Видно, милостив оказался к тебе твой Бог, Пелагея!
        Я залез рукой в живот, ощупал осторожно все органы, что не смог осмотреть. Все в порядке, можно убираться из живота. По хорошему — дренаж бы поставить, только где силиконовые или, на худой конец — резиновые трубки взять?  — я вздохнул и стал зашивать послойно брюшину, мышцы, кожу.
        Пелагея застонала.
        — Потерпи, голубушка, все позади уже.
        Наложив последний шов, я перевязал живот. Сам вымыл руки. Приоткрыв дверь, крикнул:
        — Михаил!
        — Чего кричишь, здесь я, рядом!
        От неожиданности я аж на месте подпрыгнул. Оказывается, все это время Михаил стоял рядом с дверью.
        — Ну как?
        — Не хочу загадывать вперед, но пока все хорошо.
        — Дай-то Бог!
        — Помоги перенести на постель.
        Мы перетащили постанывающую Пелагею на приготовленную слугами постель.
        — А чего она мокрая такая?
        — В животе жидкости много было, я выпустил.
        — Ага, понятно.
        Михаил открыл дверь и крикнул на весь дом:
        — Эй, кто там!
        Вскоре вбежали в комнату две служанки.
        — Переоденьте хозяйку в сухое и приберите в комнате.
        Купец повернулся ко мне:
        — Пойдем, пообедаем — дело-то сделано.
        — Нет, пока она от лекарства не отойдет, я здесь побуду. Поем попозже.
        — Тогда и я не буду, тебя подожду.
        — Как хочешь, хозяин — барин. Ты еще вот что — комнатку мне выдели рядом со спаленкой Пелагеи, чтобы я в любой час мог ее осмотреть. Все-таки операция сложная была, тяжко ей, пригляд мой нужен.
        — Приготовили уже — как раз напротив будет.
        — Вот и славно.
        Прислуга осторожно переодела хозяйку в сухое белье, сменила простыни, слуги вымыли полы, унесли стол.
        Я сидел рядом с Пелагеей, наблюдая за ее состоянием. Тут момент тонкий есть. Когда пациент от наркоза отходит, его тошнит часто, иногда может вырвать. Помочь тогда вовремя надо, чтобы рвотными массами не захлебнулся. Но нет, обошлось, видно — крепенькая Пелагея была. Отошла, очухалась от опия. Поташнивало немного — и все.
        Меня узнала, прошептала:
        — Лекарь, ну как все прошло?
        — Самое страшное, Пелагея, уже позади. Поправишься — еще бегать будешь.
        — Слава тебе, Господи!
        Пелагея заплакала.
        — А вот плакать перестань, не разводи сырость.
        — Больно.
        — А как ты хотела? Палец порежешь, и то болит, а тут — живот! Теперь поспи, я еще не раз к тебе зайду.
        Я вышел в коридор. Ожидавший у двери слуга сразу повел меня вниз, в трапезную.
        Михаил нервно мерил шагами комнату. Стол был полон кушаний, но купец к еде не притрагивался.
        — Ну что?
        — Отошла, заговорила, жалуется, что больно.
        — Должно болеть. Раз болит, стало быть — живая. Как думаешь, не помрет?
        — Теперь уже точно скажу — нет! Подожди еще седмицу, она на ноги встанет, а через две — я здесь уже не нужен буду. И снова жена тебя радовать начнет.
        Купец оживился, дотоле хмурое его лицо разгладилось, помягчело.
        — Ну дай-то Бог! Устал ты — дорога неблизкая, операция. Покушаем давай.
        — Кто был бы против? Проголодался я.
        — Серафима!  — позвал Михаил.  — Неси горячего.
        Служанка внесла в трапезную наваристый суп в чугунке, разлила по чашкам. От аппетитного запаха у меня аж желудок спазмами пошел. Купец разлил вино по чаркам.
        — Ну, за здоровье моей любимой жены и за твои умелые руки, Юрий!
        Мы выпили и налегли на еду. Ел Михаил быстро, аккуратно — не уронил ни крошки — и много. Я просто диву давался — куда в него столько помещается? Плотный, но не толстый, и очень подвижный.
        Когда съели супчик и от жареного гуся остались только кости, Михаил снова взялся за кувшин с вином. Я накрыл чарку рукой:
        — Не обижайся, хозяин, не буду — пока не увижу, что все идет гладко. Мне трезвая голова нужна.
        — Нешто мы не понимаем? Нельзя так нельзя. А я пригублю. Теперь надежда появилась. Веришь — нет, как супружница занедужила, все из рук валится, все думки только о том, как помочь. Если бы я сам мог или знал, что делать, где искать спасения, уж давно бы всех на ноги поднял.
        Он придвинулся, сверкнул глазами и горячо задышал:
        — Когда в церковь ходил, у иконы святого Пантелеймона стоял — исцеления просил для Пелагеи, рядом паломник оказался из Владимира. Он и подсказал, а то бы угасла тихо женушка моя! Выходит, не зря я в церковь пришел, дан мне Господом был путь для исцеления — через тебя.
        — Стало быть, судьба,  — согласился я.
        — Я еще выпью, чтобы душа отмякла. Внутри ровно заледенело все, а теперь вроде отпускать начало. Правду про тебя бают, что ты дочь наместника вылечил да хана казанского?
        — Ну не самого хана — визиря его.
        — Гляди-ко, не соврали, значит, люди. Ну, раз дочку наместника самого лечить отважился, стало быть — в силе своей уверен. Другой бы испугался — головой ведь своей рисковать приходится. Слышал я о Демьяне-то — крут на расправу мужик!
        — А то! Зато теперь друзьями стали. Запросто в дом его вхож. Вот и на обручении дочери его, Ксении, был.
        — Надо же, повезло как!
        — Кому?
        — Вот дурья башка, прости господи! Тебе! С таким человеком знаться!
        — А я думал — дочери его.
        — И это тоже.
        Купец выпил еще. Лицо его раскраснелось, он сильно опьянел. Не думаю, что его можно кувшином вина свалить, вероятнее всего — нервное перенапряжение сказалось.
        — Эй, кто-нибудь! Помогите хозяину, устал!
        Вбежали слуги.
        — Ох, Михаил свет Сергеевич! Сейчас мы тебя под белы рученьки — да в спаленку, спать-почивать.
        Прислуга увела купца, а я пошел в спальню к Пелагее. Пощупал пульс посмотрел повязку. Ну теперь можно и мне прилечь, устал.
        Я прошел в отведенную мне комнату, снял сапоги и, как был в одежде, улегся на постель. Не бежать же в исподнем, если случится что.
        Ночью вставал пару раз, проверял состояние Пелагеи.
        Утром сделал перевязку, присыпав шов тертым сухим мхом. Он неплохо впитывал сукровицу и обладал противовоспалительным действием.
        День проходил за днем, Пелагея понемногу набиралась сил, садилась в кровати. Появился аппетит. Кожа пока еще бледная, но ведь у нее и кровопотеря была, да и на солнышко давно не выходила.
        Через неделю я снял швы. Пелагея уже сама ходила, но живот ее был туго стянут длинной холстиной во избежание появления грыжи.
        Купец по нескольку раз за день навещал жену, радовался, что она пошла на поправку. Потом исчезал по своим делам.
        — Подзапустил я дела-то с болезнью жены, теперь поправлять надо,  — объяснял он мне причину своих отлучек.  — Веришь — как камень с души упал, и работа в радость стала.
        А еще через несколько дней я решил, что моя миссия в Суздале закончена. Пелагея уже свободно ходила, боли не беспокоили, и она понемногу начала заниматься домашним хозяйством. Единственное, что я ей рекомендовал,  — поносить еще месяц-другой тугую повязку на животе, вроде бандажа, и не поднимать тяжестей.
        За ужином я сказал Михаилу, что Пелагея в моем наблюдении больше не нуждается и завтра утром я намерен возвращаться во Владимир. Оба — и Михаил и Пелагея — меня горячо поблагодарили.
        Утром слуги вывели моего оседланного коня. Однако проводить меня вышла только хозяйка, Михаила не было. Я был удивлен и даже обиделся слегка: денег за работу он мне не дал да проводить не вышел.
        Пелагея извинилась за мужа, пояснив, что Михаил уехал спозаранку. Ну и черт с ним, две недели бесплатной работы, за спасибо. А, ладно, плевать, зато Пелагея поднялась, и совесть моя чиста — я сделал все, что было необходимо, и вижу — неплохо. Переживем, бывало и хуже — взять хотя бы ту же Флоренцию.
        Показалась стена Покровского женского монастыря. Слышал — Иван Грозный использует его как место ссылки опальных женщин знатных боярских фамилий.
        Ехал я по суздальской дороге не спеша — теперь-то что уж коня напрягать? Настроение было так себе — унылое, можно сказать.
        Когда до Владимира оставалось совсем недалеко, я заметил знакомый поворот — к поместью Матвеевой Вари и отца ее Аристарха. А заеду-ка я к ним — хоть развеюсь, может, и настроение подниму.
        Я пустил коня галопом. Встречный ветер хлестал в лицо. Утренняя свежесть давала о себе знать прохладой — солнце только начало свой разбег по небосводу, но я почти не чувствовал холода. Варюха-горюха! Как мне надо было, чтобы сейчас рядом оказался человек, который меня понимает! Может быть, зря я был к ней так сдержан? Я так и не разобрался в себе: любовь это или просто жалость? «А ведь и ей нужны были поддержка, опора, надежное плечо»,  — подумал я. Да вот только смог бы я ответить ей любовью, если и сам не знаю, люблю ли? Ведь как просто: прижать женщину к груди, сжать ее в объятиях, наговорить ей горячих слов… А если тепла моего хватит только до утра? Получится — обманул ожидания доверившейся женщины. Как это в Писании: «Каждый уделяй по расположению сердца, не с огорчением и не с принуждением; ибо доброхотно дающего любит Бог». Нет, торопить события нельзя, принуждать сердце негоже! Посижу с Варей и Аристархом, поговорим о жизни, еще раз присмотрюсь к ней, к себе прислушаюсь. А там — видно будет. Решив так, я пришпорил Орлика.
        И снова, как прежде, колотилось сердце, отсчитывая бешеными ударами быстро тающее расстояние до усадьбы Матвеевых.
        Вот и знакомый мостик, за ним усадьба виднеется. Я пересек поле — уже и ворота видны. Только уж что-то многолюдно во дворе. Перед воротами кони стоят, возок с парой гнедых. Довольно необычно для всегда тихого поместья. Душу мою охватило смятение.
        Подъехав к воротам, я спрыгнул с коня и подошел к кучеру, что сидел на облучке возка. Поздоровался.
        — И тебе доброго здоровьичка, барин.
        — Зачем народ съехался, по какому поводу торжество?
        — Так сваты приехали, Варвару сватать.
        Опа! Новость меня оглушила. Казалось, сердце оборвалось.
        — За кого же?
        — Да за боярина Карасева.
        — Что-то я не припомню такого, откуда он?
        — Из Юрьевца.
        — Сколько же лет ему?
        — Точно не скажу, но с виду — постарше тебя будет. А ты что интересуешься — родня ихняя?
        — Да нет, знакомый.
        Что сегодня за день такой неудачный? То Михаил времени проводить не нашел — уехал, почитай, не попрощавшись, денег за работу не заплатил, а тут еще Варю сватать приехали… А впрочем, сам виноват. Коль девушка по душе, надо было мне раньше подсуетиться. «Опоздал!»  — в горле застрял комок, сердце сжалось.
        А ведь наверняка Аристарх руку к сватовству дочери приложил. И толчком могло быть посещение моей амбулатории и наш с ним разговор. Что он тогда узнал о моем обустройстве во Владимире? Что я снимаю угол у Ефросиньи? Да кто же в здравом уме выдаст единственную дочь за голодранца и бомжа?
        Я, не прощаясь, развернул Орлика.
        Коня я не подгонял, а сам он не торопился — останавливался где хотел, травку щипал и шел дальше. Я же был погружен в мрачные размышления и удручен. Конечно, сватовство Вари — не крах для меня, но было обидно, саднило в душе. Настроение было настолько паршивое, что я проехал мимо имения Татищева. Не хотелось мне сейчас улыбаться. А может — все же заехать да напиться в доску, в хлам? Нет, настроение не то.
        К дому подъезжал уже в сумерках. Сейчас поужинаю с Ефросиньей и — спать.
        Около дома маячила подозрительная фигура. От ворот ко мне качнулась серая тень. Я насторожился — неужели злоключения будут преследовать меня весь день?  — и схватился за нож. Добрые люди не стоят у ворот.
        — Лекарь, это ты?  — услышал я незнакомый голос.
        — Я. Кто это, назовись.  — Неудачи сегодняшнего дня распирали меня, и я едва сдерживал раздражение, готовое прорваться наружу. Лучше в такие минуты меня не трогать. Думаю, тон, которым я ответил, сомнений не оставлял — шутить не люблю!
        — Ты меня все равно не знаешь. Давно тебя поджидаю,  — в перепуганном голосе сквозила растерянность.
        — А что случилось?
        Я убрал руку с рукояти ножа.
        — Заждались мы тебя, долго ли было из Суздаля во Владимир возвертаться?
        — А ты кто такой, чтобы допрос мне учинять? Пшел вон с дороги! Шпынь!
        — Остынь, лекарь. Я холоп Михаила Гладкова. Мы тебя с полудня ждем.
        — Где же сам Михаил, что-то я его не вижу.
        — Пойдем со мной, провожу,  — миролюбиво предложил незнакомец.
        — Ты иди, а я поеду.
        Что-то мне не нравился этот разговор, какой-то он неопределенный. Хотел бы ограбить — напал бы, не разговаривая. Да и грабить меня — пустое, денег я не получил, а с собой впопыхах не взял. Даже калиты поясной не имел.
        Незнакомец уверенно шел вперед, я на коне — за ним.
        Если это действительно холоп купца, то что ему здесь, в чужом городе, делать? Зачем я ему срочно потребовался, на ночь глядя? По обычным делам с утра приходят. Я терялся в догадках. Не с Пелагеей ли что стряслось? Так не зазывали бы неведомо куда, у Ефросиньи бы и поговорили, коль потребовался. Иль купец почудить решил? Так не на того нарвался!
        Перед воротами, за которыми виднелся каменный двухэтажный дом, неизвестный остановился, зашел в калитку, распахнул ворота и бодро крикнул:
        — Заезжай, лекарь!
        Я спешился, завел коня. Посмотрел по сторонам, оглядывая двор. Окна дома темны, не похоже, что здесь кто-то живет. Двор тоже пустынен и тих — не кудахчут куры, не хрюкают свиньи — живности не слышно вообще. Нет даже собачьей будки, равно как и собаки. Вдруг в черноте одного окна метнулся и тут же погас огонек. Или показалось?
        Меня охватила тревога. Неужто западня? Надо убираться отсюда, и побыстрее. Я постарался незаметно вытащить нож. Меж тем незнакомец, громыхнув затвором, закрыл ворота. Теперь на коне не выбраться, но через калитку — вполне, в крайнем случае — через забор перемахну.
        Неизвестный направился ко мне. Я уже прикидывал, как половчее ударить его, как внезапно распахнулись двери дома и вспыхнули два факела, освещая ступени. Из дверей важно выступил — собственной персоной — суздальский купец Михаил. За ним вытягивали шеи скоморохи, начавшие бить в бубен, дуть в дудки, жалейки, наяривать по струнам гуслей. Шум получился оглушительным.
        Купец с распростертыми руками неспешно спускался по ступеням, а за ним толпой — скоморохи, слуги и охранники. Конечно, с ножом в руке я выглядел как дурак. Отвернувшись, я постарался незаметно сунуть нож в ножны.
        Я опешил: что, у купца здесь, во Владимире,  — дом? А ведь раньше он мне об этом не говорил.
        Купец подошел поближе, поздоровался и обнял меня.
        — Что, не ожидал меня во Владимире увидеть? И обиделся, небось, что в Суздале не попрощался, денежку за работу не дал? Так?
        — Так,  — не стал увиливать я.
        — Плохо же ты обо мне подумал, Юрий, но думаю — сам я в том виноват. А повертайся-ка, лекарь. Что видишь?
        — Дом вижу, скоморохов да слуг твоих.
        — Дом — это мой тебе подарок, в благодарность за спасение от погибели верной жены любимой.
        — Нет, что ты, Михаил, это много, это чересчур.
        — В самый раз. Дороже и ближе жены и детей у меня никого нет. Так что прими дом в дар от купца Михаила Гладкова и владей!
        Купец полез за отворот кафтана и достал оттуда бумагу, свернутую рулоном.
        — Держи купчую на твое имя!
        — Спасибо, не ожидал!
        — И помни купца Гладкова! Кто добро мне сделал — вознагражден щедро будет, такая у меня душа.
        — А почему дом решил подарить?
        — Когда искал тебя, люди сказали, что угол у Ефросиньи снимаешь. Несолидно! Руки золотые, а жилья своего нет. Как Пелагея на поправку пошла, я и отправил во Владимир приказчика своего, из расторопных, чтобы дом выбрал получше, каменный — не развалюху какую.
        — Ну, спасибо, удружил. Честно говоря, я и сам давно о доме подумывал.
        — По сердцу, значит, подарок! Это славно, угодил, стало быть.
        — Угодил, Михаил.
        — А где ты пропадал так долго? Заждались уж мы тебя.
        — На обратном пути к знакомым заезжал.
        — Ну да, ты же не мог знать о доме. А говорить раньше времени я не хотел, чтоб сюрприз был.
        — Я из-за такого сюрприза чуть холопа твоего без малого не порешил. Привел в незнакомый двор, живности нет, людей нет. Я уж было решил — недоброе.
        — То-то я нож у тебя в руке приметил, подумал — показалось.
        — Не ошибся.
        — Ну что, нам в обратный путь пора, засиделись тут, тебя ожидаючи.
        — Куда же вы на ночь? Дом-то пустой, никого нет. Располагайтесь.
        — И правда, ехать поздно.
        Купец махнул рукой. Музыка, если так можно назвать вопли дудок, жалеек и стук бубна, стихла. Приказчик сыпанул мелочь музыкантам, и те вышли со двора. И долго еще слышались звуки инструментов уходящих по улице скоморохов.
        — Михаил, я пойду к себе, устал я что-то.
        — Не могу задерживать. Завтра с утречка холоп ключи занесет.
        — Не беспокойся, я сам приду. Оглядеть дом надо.
        — Дело хозяйское.
        Мы обнялись. Я попрощался, взял коня под уздцы и пошел к бабке Ефросинье.
        Утречком развернул купчую — все честь по чести: мое имя и фамилия. И как это приказчик все ухитрился устроить за неделю — и дом найти, и купчую оформить? Теперь забот мне прибавится — в дом наверняка мебель покупать или заказать надо, слуг нанимать — уж кухарку и сторожа обязательно. Да и убирать два этажа я сам не буду, значит — еще прислуга понадобится.
        Я пошел к дому, благо — недалеко. А там уж купец во дворе меня дожидается, кони оседланы, бьют нетерпеливо копытами.
        — Доброе утро, Юрий!
        — И вам всем долгих лет.
        — Держи ключи и прощевай. Доведется — рад буду встретиться с тобой за столом, за чаркой доброго вина. Ну а случится плохое — теперь знаю, где тебя искать.
        — Лучше не болей, Михаил.
        — Все в руках Господа.
        Холопы вывели коней за ворота, все разом поднялись в седло и с гиканьем помчались по улице. Я стоял и смотрел им вслед, пока не улеглась пыль. Видно — работящий, потому и возможности большие, а главное — широкой души человек, пусть ему всегда сопутствует удача!
        Я зашел в опустевший двор. Надо, наконец, и дом осмотреть, вчера в темноте я не успел.
        Открыл ключом дверь. Пусто в доме, пыль везде. Ну, это не беда. Кухня внизу с печью, большая, рядом трапезная и гостиная. Сени обширные, лестница из сеней наверх ведет.
        На втором этаже четыре комнаты. Оконца маловаты да слюдой в рамах затянуты. Тоже не беда, были бы деньги, можно и стекло поставить.
        Я вышел во двор, оглядел хозпостройки. Конюшня добротная, четыре денника. Заглянул в баню. Банька невелика, но новая, бревна еще смолой пахнут. В глубине двора — сарайчики для живности.
        А и неплохо все. Мебель завезти, уборку сделать — и живи!
        Этим я и занялся. Сходил к столярам, заказал шкафы, столы, стулья, лавки, кровати. В предвкушении большого заказа и солидного заработка столяр лишь довольно руки потирал.
        Через Ксандра прислугу нашел — умелую да честную, с проживанием в доме. Пришлось еще и ездового брать, покупать еще одну лошадь и возок. Без этого никак — чтобы такую ораву накормить, много продуктов с торга возить надо, да к тому же и выезд нужен, не все мне верхом гарцевать.
        А уж когда мебель привезли, да расставили, да прислуга отмыла все, а из кухни вкусненьким аппетитно потянуло, вот тогда я и решил дом обмыть. Конечно, Ксандра с Кондратом надо пригласить. Долго раздумывал — не пригласить ли на новоселье наместника, да решил, что не по чину ему с купцами да лекарем дом обмывать.
        Купцы пришли с подарками, деловито оглядели мои хоромы и были в восторге от моего дома. Прислуга приготовила славную трапезу. Так и веселились втроем, рассказывая друг другу занятные и веселые истории. Деловых вопросов, не сговариваясь, не касались.

        Глава X

        Используя возок и ездового, я перевез из своей бывшей уже амбулатории, под которую снимал дом, все инструменты, не забыв захватить и зеркало венецианской работы из Генуи.
        Не доверяя никому, я сам повесил его у себя в спальне, на втором этаже. Смотреться буду и вспоминать о прошлой или будущей — уж не знаю, как правильно назвать,  — жизни.
        Пациенты нашли меня и в новом доме — велик ли Владимир?
        Все вроде шло хорошо, но осталась в душе заноза — Варя. Как-то у нее сладилось после помолвки? Сыграли ли уже свадебку? Ехать самому не хотелось — кем я ей являюсь? Другом? Неудачливым кандидатом в женихи? А был ли я им? Если Варя и питала ко мне симпатию, то Аристарх после посещения моей амбулатории, думаю, изменил обо мне свое мнение, и боюсь — не в лучшую сторону. Не зря же вскоре и сватовство последовало. Скорее всего, Аристарх долго взвешивал варианты. А то, что варианты у него были, я после сватовства и не сомневался. И в самом деле, безродный и бездомный лекарь против боярина — никто! Надо бы выкинуть из памяти Варю, да не получается. Вот уж не думал, что девушка зацепит так сильно.
        Размышления мои прервала служанка.
        — Господин, тебя спрашивают.
        — Кто?
        — Дружинник у ворот — к себе зовет.
        Хм, не иначе — от наместника посыльный.
        Вышел во двор. Да, я не ошибся. Уже знакомый ратник из демьяновских прохаживался у ворот.
        — Здрав буде, лекарь! Дом купил себе? Давно пора! Поздравляю!
        — И тебе доброго здоровья.  — Я не стал переубеждать его в том, что дом этот вовсе и не покупал.  — С чем приехал?
        — А сам не догадываешься? Хозяин зовет.
        — Сейчас буду.
        Ездовой, он же конюх, вывел оседланного Орлика. И ехать всего ничего, но не голытьба же я, чтобы пешком идти на прием к власть имущему? Надел легкий летний кафтан, рубаху новую. Пока одевался, вспоминал, что там еще с государем могло произойти? Выходило — пока никаких грозных событий. По крайней мере, я ничего такого не вспомнил.
        Через несколько минут неспешной езды я уже стучал в ворота дома наместника. Меня здесь давно знали — распахнули ворота, и я, спешившись, завел коня.
        — Хозяин ждет, в хорошем настроении,  — с удовольствием сообщил привратник.
        Я взлетел по крыльцу и сразу — направо, в трапезную. И не ошибся. Демьян сидел за столом. Перед ним одиноко стоял кувшин с вином и два кубка.
        — А, Юрий! Садись, выпей со мной вина.
        Демьян сам разлил вино по кубкам, выказывая тем самым честь.
        — У тебя, говорят, свой дом теперь есть?
        — Правду говорят, и совсем недавно появился.
        — Чего же на новоселье не зовешь?
        — Постеснялся. Ты, Демьян, особа начальственная, а я даже не боярин. Дистанцию блюду.
        Демьян раскатисто захохотал.
        — Ох, насмешил! Блюду! А сейчас я с тобой за одним столом сижу — значит, честь свою умаляю? Нет, ты должен был меня пригласить, а уж я сам решил бы — идти или не принять приглашение.
        — Виноват, боярин-воевода, впредь именно так и поступлю.
        — Заруби себе на носу: я хоть и государем на службу посажен и должность куда как высока, однако же с человеком незнатного звания, но достойным, всегда трапезу разделю, спляшу да скоморохов послушаю. Не все же время делами заниматься.
        — Верно говоришь, боярин, промашка вышла.
        — Ладно, мыслю — не со зла ты, исправишься еще.
        Демьян внезапно наклонился ко мне и сказал прямо в ухо:
        — Видения-то были какие?
        Я ответил шепотом:
        — Нет еще, надо полнолуния дождаться.
        Демьян понимающе кивнул.
        — Справлялся я в Первопрестольной о Симеоне, государем на трон посаженном, как ты и сказывал. Все указы Симеоном пишутся как царем, а государь наш на поклон к нему, как простой боярин, ездит да в челобитных своих к Симеону тому величает себя не более как князем московским Иванцом Васильевичем. Что делается-то, опасаюсь я маскарада сего!
        — Еще год так будет, и сошлет его государь в Тверь. А вот Стефан Баторий, о котором тебе уже говорил, много бед Руси принесет, коварным злодеем себя явит.
        Наместник помолчал, обдумывая мои слова. И уже обычным голосом, не таясь, сказал:
        — Я вот что тебя позвал. Был я в Первопрестольной, вернулся только как три дня. Знакомец старый встретился, вместе воевали. Ноне вверх поднялся, в Поместном приказе чин большой у него. Помимо прочего сильно интересовался — нет ли у меня лекаря толкового на примете. Я тебя и рекомендовал настоятельно. Съездил бы ты в Москву, чай — недалеко.
        — Чем болен твой знакомец?
        — Не скажу — не знаю, умолчал он о сем. Ну так как?
        — Чего не съездить, коли сам наместник просит. Только ведь я задарма не работаю.
        — Я уж ему сказал про это. Думаю, ты в накладе не останешься, боярин в силе. Грамотку я тебе прямо сейчас напишу, вручишь при встрече. А найти его просто.
        Наместник объяснил, как можно найти дом боярина да имя его.
        — Когда поедешь?
        — Завтра с утра.
        — Вот и славно. На словах передавай ему от меня привет.  — Наместник крикнул:  — Эй, кто там?
        В открывшиеся двери заглянул слуга.
        — Перо мне и бумагу, живо!
        Когда принесли письменные принадлежности, наместник уселся писать к боярину. Писал долго, старательно, высунув кончик языка, как увлекшийся школьник. Когда перо перестало скрипеть, Демьян посыпал написанное песком, сдул и протянул мне.
        Я взглянул на бумагу и едва не рассмеялся. Воевода корпел над писаниной чуть ли не полчаса, а написано было корявым почерком два предложения, причем строчки уползали вниз.
        «Иван прими лекоря как угаваревались. Твой старый знакомец воевода Демьян сын Акинфия».
        Ошибок было много, но я заставил себя быть серьезным.
        — Благодарю, Демьян.
        — Мелочь!  — Демьян небрежно махнул рукой.
        Мы попрощались, причем Демьян взял с меня слово по приезде обязательно его посетить. Не знаю, чего он хотел больше — узнать, как прошло лечение его знакомца, или московские сплетни.
        Я отдал домашним распоряжения, оставил кухарке деньги — слуг-то кормить надо, коли взял на службу. Собрал инструменты и, отлично выспавшись, утром выехал в Москву.
        Поначалу пустынный тракт по мере приближения к столице становился все оживленнее и шире. Спешил по делам служивый люд, тряслись на повозках крестьяне, везущие в ненасытный город провиант — из-под холстин, укрывающих груз, были видны рыбьи хвосты, свиные ноги, капуста с брюквой и репой. Мчались гонцы, степенно ехали купцы. И над всем трактом стоял шум от множества копыт, криков ямщиков, ржания лошадей, скрипа колес. И пыль — в горле, на зубах, одежде… Все мечтали об одном — боковом ветерке, который снес бы пыль в сторону и позволил дышать полной грудью.
        На четвертый день показались посады, а за ними — и луковки и шатры церквей. Добрался!
        Следуя объяснениям Демьяна, я ехал по гулкой мостовой среди малых и больших домов, мимо деревянных и каменных церквей с кладбищами. Показались ворота Китай-города, через которые попал в центральную торговую часть столицы. У стен кремля раскинулась огромная площадь. На главном московском торге со множеством рядов лавок, навесов торговали и с возов, и прямо с земли. Объехав скопление людей и повозок, поскакал по оживленным улицам Зарядья, нашел нужную улицу и дом внутри Китай-города. На стук в ворота выглянул слуга, оглядел лениво, но бумагу от Демьяна взял.
        Я уже устал ждать ответа на солнцепеке и подумывал, не отъехать ли на постоялый двор, как калитка открылась.
        — Боярин к себе просит.
        Слуга распахнул одну половинку ворот, и я завел коня на довольно тесный двор, уложенный дубовыми плашками. Уже это само по себе говорило о достатке хозяина.
        Подбежал подросток, взял коня. Слуга же повел меня в каменный дом, но не через парадное крыльцо, а через черный ход.
        Следом за слугой я прошел в трапезную. За столом сидел хмурый худой боярин. В руках он крутил грамотку от Демьяна.
        — Здравствуй, боярин.
        Хозяин дома скользнул по мне взглядом, остановившимся на серых от пыли сапогах.
        — А поклон где?
        — Извини, боярин, похоже — я ошибся, не в тот дом попал.
        Я повернулся, прошел мимо ошарашенного слуги, повернул налево и вышел через парадную дверь во двор.
        Спустившись по ступенькам высокого крыльца, я направился к конюшне. Паренек из конюхов еще не успел расседлать моего коня. Я взял Орлика под уздцы и вывел из конюшни. Во дворе меня уже ждал слуга.
        — У тебя что же, спина переломится боярину поклониться? Батогов захотелось? Али плетки?
        — Пошел бы ты знаешь куда? Дорогу подсказать? Ворота открой, поеду я.
        Вот удружил Демьян, так удружил! Видно, не настолько боярин и болен, коли важность и спесь свою показать решил. Пусть другой кто — те же холопы его — перед ним спину гнут. Я же человек свободный, сам по себе. Перед государем поклонюсь, поскольку он помазанник Божий, да перед алтарем в храме. А боярин для меня — не господин.
        Поскольку слуга ворота не собирался открывать, я решил открыть их сам. Только начал отодвигать в сторону запирающий брус, как услышал грозное рычание, довольно быстро приближающееся сзади. Я резко обернулся.
        Слуга выпустил собаку, и теперь ко мне несся здоровенный черный кобель. Пес с раскрытой оскаленной пастью и горящими желтыми глазами прыжками приближался ко мне.
        Выхватив нож, я выждал и, когда до пса оставалось два-три метра, метнул в него тяжелый клинок. Сверкающее лезвие вошло в глаз, пробило череп. Грозный рык перешел в громкий визг, внезапно оборвавшийся. Даже не дернувшись, пес свалился замертво.
        Ну — ничего себе у них здесь манеры — людей псами травить! Не от Ивана ли Грозного опыта оргий кровавых набрались?
        Слуга растерялся — он не ожидал от меня решительных действий.
        Я подошел к лежащей собаке, вытащил из тела нож, обтер его о шерсть убитого пса и вложил в ножны. Судя по «веселому» приему, нож еще может мне пригодиться.
        И только я взялся за створку ворот, как от крыльца раздался голос:
        — Повеселились и будет! Прохор, убери пса. Лекарь, может, поднимешься в дом?
        Я обернулся. На крыльце с ухмыляющейся довольной физиономией стоял боярин. Послать его куда подальше или молча уехать? Других подходящих вариантов для себя я не видел.
        — Брось дуться, лекарь! Ну, плохое у меня настроение было, прости.
        В голосе боярина появились просительные нотки. «Ладно, посмотрю — что с ним, да и уеду»,  — решил я.
        Снова ко мне подбежал подросток из конюшни, дотоле наблюдавший из-за угла за событиями, принял лошадь. Я же пошел к крыльцу.
        Боярин шел впереди, я за ним. Похоже — боярин самодур большой.
        Я снова оказался в трапезной.
        Повернувшись к образам, я осенил себя крестным знамением, поклонился. Боярин хмыкнул и уселся в кресло.
        Я, не ожидая приглашения, сел на лавку.
        — Своенравен ты, лекарь! Стало быть, силу свою чуешь. Не зря хвалил тебя Демьян.
        — Боярин, я не с псами сражаться приехал. Мое дело — здоровье людям возвращать.  — И добавил:  — Кто этого сам хочет.
        — Ишь ты какой, колкий да шустрый.
        — Мы так и будем говорить?
        — Инда ладно. Тогда слушай. Много лекарей меня уже смотрели, однако от трав ихних да кровопусканий лучше не становилось.
        — Ты расскажи, чем недужен, а я уж сам решу — смогу помочь или нет.
        — Тогда смотри.
        Боярин скинул кафтан и рубаху.
        Ешкин кот! Все тело было покрыто струпьями, кое-где сочившимися гноем.
        — Зудит — спасу нет. Полночи чешусь, только когда выпью изрядно, забываюсь. Лекари говорят — проказа, вылечить, мол, нельзя.
        Я подошел поближе, тщательно оглядел обнаженный торс. Нет, это не проказа! Видел я уже прокаженных.
        Это псориаз. Все тело покрыто бляшками, при легком поскребывании с них осыпаются чешуйки. А то, что кое-где бляшки гноятся, так это от расчесов. Грязь с рук, из-под ногтей попадает в расчесы — вот отсюда и гной. Самое интересное — на лице и голове следов болезни нет.
        — И ниже то же самое?
        — Так же,  — обреченно кивнул боярин.
        — Очень сложная болячка у тебя. Полностью вылечить нельзя, но! Сделать так, чтобы струпья сошли и зуда не было,  — можно. Сразу предупреждаю — не навсегда; на полгода, может — чуть поболее.
        — А потом?
        — Снова лечение повторить надо.
        — Давай быстрее свои травы.
        — Э — нет, ты мне на месяц нужен. К тому же надо на море ехать.
        — Экие заморочки. Ну так Ям же есть на Балтике, ехать недолго.
        — Не подойдет, холодно там.
        — Тебе не угодишь.
        — Это не мне, это твоей болячке надо.
        Боярин оделся.
        — Тогда что предложишь?
        — На юг ехать.
        — Там Дикое поле, крымчаки.
        — Не нужно к крымчакам. Государь же присоединил Астраханское ханство. Там казаки сейчас: на восход — Яицкий городок, на полдень — Казачья крепость. Можно и в сторону Астрахани, только не на Волге, а к берегу моря.
        — Сдалось тебе это море!
        — Тебе, боярин, тебе!
        — А если облегчения не получу?
        — Если бы у бабки была бы борода, она была бы дедом. Ручаюсь.
        Боярин задумался.
        — Это же корабль нужен, охрана. Впрочем, охрана — не вопрос. Уладить можно. Вот без охраны — никак, неспокойные там места. Ногаи и татары балуют, набеги делают. Кабы не казаки, совсем бы худо было. Хотя и они тоже иногда балуют. Ладно, как найду судно — сообщу. Ты где остановился?
        — Пока нигде.
        — Как выберешь себе гостевой дом, так скажи прислуге, чтобы знали, где тебя искать.
        Я попрощался и вышел. Взяв коня, поехал искать себе пристанище.
        Постоялых дворов, а также харчевен и трактиров в округе было полно. И то сказать — в Москву приезжают сотни, а может быть — и тысячи людей ежедневно. Кто их считал?
        И всем надо где-то спать, что-то есть… Вот и пользовались разворотливые люди моментом.
        Только постоялые дворы были разные. В одном — обслужат быстро и еду добротную подадут, а в другом накормят так, что животом неделю маяться будешь. И хозяева разные, кое-кто с татями связан. Распустит иной купец язык после выпитого вина — на радостях от удачной продажи товара, увидит корчмарь кошель, полный денег, глядишь, и найдут утром в близлежащем ручье холодное тело незадачливого купца с проломленной головой да срезанной калитой. Потому порасспросил прохожих.
        — Нет, к Ваньке Рябому не ходи — вон его заведение. Вино разбавляет — кислятина одна, щи вчерашние подает. Коли выпьешь лишку — обсчитает. А с пьяного какой спрос?
        Я нашел-таки двор поприличнее. На него указали несколько человек.
        — Никифор-кабатчик дорого берет, конечно, но в номерах чисто, еда вкусная. А переберешь лишку, слуги не на улицу выкинут — в комнаты отнесут и денег за это не возьмут.
        Туда я и заехал. Конюшня добротная, коня моего сразу расседлали, торбу овса дали. И в трапезной — чисто и чинно. Отребья городского, что выпьют на копейку, а куражатся на рубль, и в помине не было. Оно и понятно — дорого для них.
        Хозяин, приветствуя меня, самолично из-за стойки вышел. Слуга тут же подскочил, суму переметную забрал, в комнату понес.
        — Откушать изволишь или сразу в комнату отдохнуть?
        — Откушать сначала.
        — В комнату подать или в трапезной откушать изволишь?
        — В трапезной. Чего у тебя есть?
        Хозяин начал перечислять кушанья, а я не переставал удивляться обильности меню.
        — Проголодался я в пути, сообрази сам чего-нибудь.
        — А запить?
        — Вина. Итальянское есть какое-нибудь?
        Хозяин бросил на меня внимательный взгляд, словно оценивая — какого уровня гость.
        — Что предпочитаешь?
        — Кьянти.
        — Найду.
        Тут уж я удивился. Обычно в трактирах было пиво, плохо очищенный самогон под названием «твореное вино», или перевар, наливочки, в основном — яблочные, из заморских напитков чаще всего — вино немецкое, что купцы тамошние завозили. Посредственного качества винцо. Иногда бывали и вина французские, но чтобы из Италии… Я сталкивался с таким в первый раз.
        Хозяин заметил-таки мое удивление.
        — Сам их люблю, вот и заказываю понемногу. Постоянные гости распробовали, теперь еще просят.
        Подбежал мальчонка-половой, поставил кувшин на стол. Хозяин самолично налил вино в глиняную кружку. Я отхлебнул. А что — неплохое вино. Ароматное, терпкое немного, хорошее послевкусие.
        Хозяин смотрел на меня выжидающе. Я одобрительно кивнул.
        — Господин хороший, ты уж прости меня — вино дорогое, и я бы хотел получить деньги вперед.
        — Сколько?
        — Пять алтын.
        Я молча отсчитал деньги.
        Вскоре и еду принесли. Все свежее — с пылу с жару, шкворчит — а пахнет!
        Я сегодня вообще еще не ел, а время далеко за полдень, и потому набросился на еду.
        Хозяин довольно улыбнулся и отошел.
        Я наелся от пуза. Все было очень вкусно — в меру прожаренное, с пряностями. И под занавес слуга принес тазик, кувшин с водой и полотенце — вымыть руки. Очень неплохо! Не иначе — хозяин за морями побывал, нахватался хороших манер. В таком случае, даже если он и берет дорого, обслуживание с таким изыском того стоит. И в зале сидят люди состоятельные — купцы, мастеровые, служилый люд. Все — в добротной одежде, золото поблескивает на шее да на пальцах. В общем, трактиром я остался доволен.
        Все, устал — пойду в комнату спать.
        Проходя мимо стойки с хозяином, я не преминул остановиться и отметить хорошее обслуживание.
        — Понравилось? Так приезжай чаще. Порядочным гостям мы завсегда рады.
        Чего же не поблагодарить человека? Все удобно и отлично организовано, да и еда вкусная. У меня от похвалы язык не отвалится, а человеку приятно — заметили его труды.
        Сбросив сапоги и скинув кафтан, я упал в постель. Глаза сами сомкнулись, и сон пришел мгновенно.
        Спал утром чуть не до полудня. А что еще делать? Из всех забот было — лишь сообщить боярину, где остановился.
        После умывания да позднего завтрака я не спеша побрел к дому боярина. Достучавшись, сообщил вышедшему слуге, что остановился на постоялом дворе, что на Моховой, у Никифора. Слуга хмуро кивнул, видно — пса убитого мне простить не мог. Никто не виноват — зачем надо было кобеля с цепи спускать? Хорошо еще — сам не рыпнулся, а то лежал бы рядом с псом своим. Совсем нехорошо бы получилось — к боярину приехал, а слугу убил. По «Правде»  — виру большую наложили бы.
        Без большого энтузиазма я вернулся на постоялый двор. Только вот отдыхать долго мне не пришлось. Уже вечером заявился слуга:
        — Боярин зовет.
        Хочешь не хочешь, пришлось идти, коль обещал.
        На этот раз слуга провел меня сразу в трапезную, и боярин вел себя спокойнее.
        — Вот что, лекарь. Корабль нашел я — купцы астраханские назад возвращаются. С охраной стрелецкой тоже уже решено. Завтра к полдню будь у меня, отплываем.
        — Как тебе будет угодно.
        Вернувшись на Моховую, я договорился с Никифором, хозяином постоялого двора, чтобы за лошадью моей приглядывал — кормил да вычесывал. Денег ему дал авансом, сразу на месяц.
        — Все будет в лучшем виде, не изволь беспокоиться,  — заверил меня Никифор.
        С легким сердцем и с тяжелой сумой, где лежали инструменты да запасные одежды, следующим днем я уже стучался в ворота боярского дома. По большому счету — псориаз не по моему профилю. А где в эти времена вообще можно найти врача по профилю? Кабы не Демьян с его просьбой, ни за что не взялся бы я.
        На трех возках доехали до речной пристани на Москве-реке. Слуги выгружали из возков скарб боярина и переносили на судно. На палубе уже мелькали зеленые кафтаны стрельцов.
        Мы взошли на борт. Хозяин судна отвесил поклон боярину и проводил его в единственную крохотную каюту на корме. Сразу же и отчалили. Стрельцы натянули полог из холстины на носу, где и обосновались. Прислуга боярина натянула такой же полог от мачты к корме.
        Я пристроился к ним. Лето, теплынь, но голову без навеса напечь может, опять же — защита от дождя.
        И потянулись дни нашего плавания. Из Москвы-реки — в Оку, по ней — в Волгу. Шли ходко — вниз по течению, да ветерок попутный. Вот и прибыли в Астрахань на одиннадцатый день.
        Городишко немудрящий — саманные хатки, узкие кривые улицы, по которым бродит домашняя скотина — козы, коровы. Только нам не сюда, нам — дальше…
        Купцы выгрузили в Астрахани свой товар, боярин сговорился с хозяином судна, и мы спустились по одному из многочисленных протоков к морю.
        Как только выплыли на морской простор, я подошел к кормчему:
        — Бери вправо и — вдоль берега.
        — Это к Казачьей крепости?
        — Немного не доходя, пристанем к берегу.
        Здесь, в устье Терека, располагалось укрепленное поселение терских низовых казаков.
        Само слово «казак»  — из тюркского языка: «защитник; вольный, удалой на войне человек».
        Было казачество вольное и казачество служилое.
        Русские беглецы — «бездомовные, гулячие люди», отправляясь в «молодечество» на море, давно узнали дорогу к устью Терека с обильными лесными и рыболовными угодьями.
        Вслед за ушкуйниками на притеречные земли устремились переселенцы из новгородских, тверских, вятских земель, спасавшиеся от государевой рати, мечом подчинявшей княжества Москве.
        Сюда, в глухие малозаселенные степи, низовья Днепра, Дона, Волги, далекого от Москвы Урала, Кубани, Кумы, Терека, в лесные дебри и неприступные предгорья в вольницу подавались безземельные холопы, кабальные люди. Они собирались ватагами, ютились на побережье, по притокам Терека, уходящим в горы, по лесным предгорьям и промышляли «чем Бог пошлет». Страстно любили вольные казаки свободу, были дерзки, мало дорожили своей жизнью, предпочитая смерть рабству. И этим схожи были с горцами. Не многие из них умирали в постели, в глубокой старости — большая часть головы свои оставляла на поле брани.
        После покорения Иваном Грозным Казани, а затем и Астрахани открылась с Руси широкая дорога на Кавказ. Здесь сходились интересы трех держав: двух исламских — Османской империи и Персии — и православной Руси.
        Постоянная военная опасность на южных рубежах беспокоила государя, и он нашел способ, как уменьшить угрозу. Заинтересовав вольных людей своим покровительством, государь объединил своей властью часть их — создавались казачьи опорные пункты, появилось служилое казачество. А выгоды поселения здесь огромны: течение Терека обеспечивало сообщение с Каспийским морем и Волгой. Здесь проходила караванная дорога из Персии в Москву, пролегал торговый тракт в Грузию.
        Подарив служилым казакам земли эти, но не тронув их право жить по воле казацкой своей, начальных людей меж себя выбирать — атаманов и других, судить во всех делах по обычаям своим, государь поручает им защищать южное порубежье, помогает оружием, порохом, продовольствием. И честь отважным, гордым, свободным духом служилым казакам за это большая была!
        Мы причалили к берегу, не доходя до казачьего городка с полверсты.
        — А почему не к самой крепости?  — удивился боярин.
        — Ночевать ходить можешь в крепость, но остановиться лучше здесь.
        Перечить боярин не стал. Во время плавания мы с ним почти не общались.
        С носа скинули сходни, а слуги и стрельцы снесли на берег скарб и продукты. Боярин условился, что через неделю корабль привезет провизию. Вскоре кораблик отчалил и отправился обратно.
        От ворот Казачьей крепости к нам, нещадно пыля, направился конный разъезд.
        — Кто такие?  — грозно осведомился старший.
        Боярин важно ответил:
        — Дьяк служилый Поместного приказа Иван Коротков.
        Боярин достал из-за отворота кафтана пергамент с сургучной печатью и показал старшему. Казак взял пергамент, покрутил беспомощно, видимо — читать не умел, вгляделся в печать. С виду документ серьезный, печать на шнуре. Казак проникся к нему почтением и уже другим голосом спросил:
        — А что же не в городок к нам, почто на берегу?
        — То дело тайное!  — Боярин важно поднял палец.
        — Ежели помощь какая нужна будет — обращайтесь.
        — Остановиться где найдется?
        — Как не быть — есть хата для гостей.
        — А какая почище да получше?
        — Она у нас одна,  — заулыбался казак.
        Конный разъезд ускакал к городку.
        — Ну чего стоите? Ставьте шатер!  — прикрикнул боярин.
        Стрельцы и слуги кинулись исполнять приказание.
        Через полчаса на берегу уже стоял довольно большой шатер, внутри которого слуги даже ковер раскатали.
        — Ну, лекарь, что дальше делать?
        — Раздевайся донага, в воду полезем.
        — Ты что, меня на посмешище выставить хочешь?  — побагровел Иван.
        — Не хочешь, чтобы тебя видели таким — прикажи охране цепью встать подальше, а слуг пока отошли в городок, на постоялый двор.
        Попыхтел боярин, да куда деваться — за тридевять земель лечиться приехал.
        Стрельцы встали поодаль полукругом, отвернувшись, слуги ушли в крепость.
        Боярин разделся. Видок был еще тот. Кожа бледная, давно не видевшая солнца, и вся в струпьях.
        — И что теперь?
        — Пойдем в море купаться.
        — А лечиться?
        Я засмеялся:
        — Вот и начинается твое лечение.
        Раздевшись, я вошел с боярином в воду. Берег был песчаный, довольно мелко.
        Мы зашли по горло, поплескались немного. Вода в Каспии была не такая, как в Черном море, а более пресная — сказывалась близость впадающей недалеко Волги. Конечно, лучше было бы лечиться на Черном море или на том же Каспии, но значительно южнее. Однако на Черном море — крымские татары в Крыму и на северном побережье, на восточном — адыги, а на Каспии буквально в полусотне верст начинаются владения Персии. Так что выбора не было.
        Вдоволь наплескавшись, мы вышли на берег и улеглись на песок — надо обсохнуть, позагорать. Пожарились на южном солнце и — снова в воду. Эх, пивка бы еще сюда! Снова полежали, обсохли.
        — Кушать пора, проголодался я,  — заявил боярин.
        — Не держу. Иди в крепость, поешь и возвращайся.
        Боярин оделся и ушел, сопровождаемый стрельцами и слугами. Я остался один на берегу, в шатре. Улегся на ковер, погрыз сухарей и вздремнул.
        Боярин вернулся часа через два сытый и довольный. И вновь — купание и лежание под солнцем.
        — Я что, так и буду все время купаться и загорать?  — удивился боярин.  — А лечение когда начнется?
        — Оно уже началось. Если ты думаешь, что я буду пользовать тебя мазями, ты ошибаешься.
        Боярин хмыкнул недоверчиво, оделся и ушел в крепость в сопровождении стрельцов, на ночлег. Так оно даже и лучше — спокойнее.
        Утром процедура повторилась. За спинами стрельцов, вставших в отдалении полукругом, боярин сбросил одежду и зашел в воду. Раздевшись, я последовал за ним.
        После водной процедуры, когда мы грелись на южном солнышке, боярин, оглядывая свое тело, заметил:
        — Интересно, я сегодня ночью не чесался и спал, как младенец в люльке.
        — С каждым днем тебе будет лучше — вот увидишь.
        Я решил добавить к природным процедурам еще и гипноз. Зря, что ли, штудировал этот метод? Перед обедом, когда боярин уже оделся, я уложил его на ковер в шатре и начал сеанс.
        — Расслабься, слушай только мой голос. По рукам и ногам струится тепло, веки твои тяжелеют, закрываются.
        Ну и далее — как положено.
        Боярин впал в транс.
        Проведя сеанс, я закончил:
        — На счет три ты открываешь глаза, будешь ощущать себя бодрым, полным сил. Раз, два, три! Просыпайся!
        Боярин открыл глаза, осмотрел шатер, как будто бы в первый раз его видел, сел и потянулся.
        — Хорошо-то как, вроде даже сил прибавилось. Странно, что не помню ничего. Ты не волхвуешь, лекарь?
        — Помилуй бог, боярин! Христианин я, вот!  — в доказательство я расстегнул ворот рубахи и достал крест.
        — Да верю, верю и крест видел, когда купались. Ну, так я в город пошел — пообедать.
        — И я с тобой, поем горяченького.
        Мы вошли в Казачий городок. Городок — это громко сказано. Село — еще куда ни шло. Окружен городок был стеной из самана метра два высотою. Из этого материала было сделано все — крепостная стена, хатки, крытые соломой, постоялый двор. Да и где взять другой строительный материал, если вокруг степь да море. А саман — это смесь глины, песка и соломы. Часто добавляют туда и конский навоз. Все это месится конскими ногами, и стройматериал готов. Высохнет — будет как камень, но боится воды. Хороший дождь может запросто намочить и разрушить саман, и тогда вместо хаты останется куча глины пополам с соломой.
        И везде в крепости пыль — на улицах, узких и кривых, на одежде, на столе. Она была повсюду и, когда дул ветер со стороны степи, хрустела на зубах. Вода в колодцах была слегка солоноватой на вкус — сказывалась близость моря. Суровые края, хоть и юг. Зимою морозно, а летом — пекло.
        И еда на постоялом дворе была солоноватой из-за воды, невкусная. Ничего, недолго терпеть. Я-то ко всему уже притерпелся, а вот боярину явно не по нраву — привык в Москве разносолами баловаться.
        После обеда — снова на море: купаться и загорать. Для боярина — лечение, а мне — отдых. Давненько я не купался да не загорал, даже вспомнил свой отпуск когда-то давно, в Джубге.
        Так и ходили на море, как на работу.
        В один из дней боярин признался, что из-под струпьев перестал сочиться гной, ранки затягиваются. А через неделю радостный ворвался ко мне в шатер, где я спал.
        — Ты гляди, лекарь, струпья сохнут и отпадают. Неужели помогает?
        — Ну, ты сам ответил на мой вопрос.
        Так и шло дальше — купание, гипноз, загорание под солнцем.
        Через пару недель и струпья сошли, обнажив розовую молодую кожу. Боярин нарадоваться не мог:
        — Ты гляди, лекарь, кожа очистилась и не чешется. Надо в церковь сходить, свечки поставить да молитву вознести.
        Вот с церковью туго — не было ее в крепости. Священник был, отпевание усопших проводил на местном кладбище — я сам видел, но куполов с крестами не заметил: городишко-то был весь одноэтажный и целиком просматривался с крепостной стены.
        Еще неделя прошла в унылом однообразии. Разве что кораблик пришел, с хозяином которого уговаривался боярин: привез провизию — вино, рыбу, фрукты. Обрадовались все — боярин, я, стрельцы, слуги. Наелись до отвала, а то на постоялом дворе пища мало того что солоноватая, так еще и однообразная. Каждый день одно и то же: мясо — баранина, ни кур, ни рыбы.
        Хотя казалось бы, чего проще: на берегу моря городишко стоит — купи баркас или лодку да сети и лови. Однако не нашлось предприимчивого человека. А и то — население маленькое, мужчины в основном на службе заняты, в конных дозорах. Земли много вокруг, а на все про все одна эта крепость да Астрахань — так та далеко совсем.
        Боярин почти каждый день пребывал в хорошем расположении духа — кожа очистилась, он чувствовал себя здоровым. Начал осторожно выспрашивать — а не пора ли домой, на харчи домашние, да и служба требует его присутствия в Москве. Но я был тверд:
        — Боярин, потерпи немного — еще хотя бы седмицу. Зато потом долго будешь себя хорошо чувствовать.
        Боярин нехотя соглашался, поскольку результат был налицо, вернее — на теле. Загорел боярин, поправился, хоть харчи и немудрящие были. Даже внешне помолодел, что и сам отметил, посмотревшись как-то в зеркало, каким-то чудом оказавшееся на постоялом дворе.
        Да вот только все хорошее быстро проходит.
        В один роковой день показались ногаи. Со стены крепости казаки закричали в нашу сторону что-то, но из-за расстояния мы не расслышали. Потом к нам рванул конный. Не доскакав полсотни метров, он закричал: «Ногаи! Всем в крепость!»  — и упал, пронзенный стрелой.
        В это время мы с боярином на песке лежали, обсохли уже. Мигом оделись, обулись. Боярин махнул рукой стрельцам в сторону ногаев, и мы побежали в крепость. А уж ногайцы быстро приближаются.
        Стрельцы из боярской охраны собрались в линию и дали залп, вызвав сумятицу в рядах атакующих, но и сами все полегли под стрелами. Эх, не так ребята сделали. Половине из них залп нужно было сделать и перезарядить, пока вторая половина отстреливалась. Да что уж теперь об этом говорить — поздно, хлопцы погибли.
        Со стен крепости казаки тоже стрельбу открыли.
        Мы с боярином бежали, но до крепости оставалось еще метров сто. Прикрывая нас, бухнула пушчонка, отпугнув ногаев. Боярин начал отставать.
        — Нажми, боярин!  — прохрипел я.
        Со стены крепости нестройно ударил пищальный залп. Черт! Куда же бежать? Ворота крепости закрыты — по всем правилам так и должно быть, чтобы враг не ворвался в крепость. Однако со стен свисали веревки. Не иначе — для нас сбросили.
        Я не оглядывался: если споткнусь — много времени на подъем потеряю, а на счету каждая секунда.
        Сзади слышалось натужное сипение боярина. Засиделся в Москве, не бегал давно боярин, все больше на лошади, вероятнее даже — в возке. И хуже всего — сзади нарастал топот копыт.
        Боярин вскрикнул. Оборачиваться у меня не было никакой возможности — все решали секунды. Да и если стрелой попали, я уже ничем не помогу — сам погибну впустую.
        Домчавшись до стены, я с ходу подпрыгнул, вцепился в веревку и буквально взлетел на стену.
        Обернулся — дыхание тяжелое, еле перевожу. Тоже давно не бегал. Если бы крепость стояла на полсотни метров дальше — не успел бы добежать.
        А ногаи повернули, отступают. Казаки на стенах заулюлюкали, закричали радостно.
        Но где же боярин? Если его убили или ранили, он лежать должен невдалеке. Однако его не видно было нигде. Лишь в облаке пыли смутно угадывались силуэты удаляющихся всадников. И не так их и много — десятка три.
        Я кинулся за помощью к атаману, на глазах которого все произошло:
        — Боярина в плен взяли, отряди конных вдогонку!
        — Не могу. У меня в крепости конных и два десятка не наберется — все в разъездах. К тому же в засаду попасть легко. Ногаи мастера пакости устраивать. Набегут малым числом и ну — отступать. Мы вдогон бросимся, а за холмиком или в овраге — их основные силы. Сколько уже наших так сгинуло, пока опыта набрались. А поперва сгоряча кидались — вот как и ты сейчас.
        — А что же делать? Убить же могут!
        — Не для того его в плен брали, чтобы убить! Хотели бы убить — ты бы сейчас труп перед собой видел. Выкуп хотят. Подожди несколько дней — от них кто-нибудь явится, скажет — сколько хотят. Лишь бы боярин твой язык за зубами держал. Скажет, что из Москвы,  — сразу цену поднимут. Знаю я их уже! Те еще бестии! Окорот бы им дать, да силенок мало. Это люди Саид-мирзы, он сейчас здесь верх держать пытается. Остальных мы или к миру приучили, или побили крепко — раны теперь зализывают.
        — А ты знаешь, где их кочевье?
        — Так они дольше трех дней на одном месте не стоят. Как отары ихние траву вокруг кочевья выщиплют, так они на новое место переходят. Однако же от речки далеко не уходят — Карамыком называется.
        — Где же река-то?
        — Да какая там река. Речка-мутнянка. Десять шагов в ширину, солоноватая, а песку да глины несет — свои пальцы в воде не увидишь.
        — Дай людей вылазку сделать!
        — Не дам — попусту все полягут. Нет у меня столько людей, чтобы кочевье окружить. А коли в кольцо не взять, все едино — уйдут. На коней — и ищи их потом в степи.
        — Чего же делать?
        — Ждать.
        Казаки спустились со стены, оставив на ней лишь дозорных. Может — и прав атаман?
        Я нашел на постоялом дворе слуг боярина.
        — Ногаи боярина в плен взяли!
        Слуги застыли в удивлении.
        — Так ведь стрельцы же в охране были.
        — Побили стрельцов, всех до единого. Кто у вас за старшего?
        Вперед выступил уже знакомый мне слуга, который спускал на меня пса.
        — Прохор? Если мне память не изменяет.
        — Он самый.
        — Деньги у боярина где?
        — Не отдам!  — насупился слуга.
        — Мне его деньги не нужны. Но казаки сказали — ногаи за выкупом вскоре приедут, и надо знать, на что можно рассчитывать.
        — Я и так знаю — восемьдесят рублей серебром.
        Маловато! За простого пленного до десяти рублей просят, коли мастеровой — до двадцати. Боярин или сотник тянул до сотни, а то и более, а тут — дьяк Поместного приказа из Москвы! Местные рассказали мне уже расценки ногайские.
        У меня есть немного — рублей пятнадцать. Ну и что? Все равно мало.
        Я взобрался на крепостную стену. Надо же, пока шла стычка, ногаи даже наш шатер успели собрать и с собой увезти. И ковра не видно — ну, это понятно: скрутил ковер в скатку — и через седло. Ценятся ковры у восточных людей. А моя сумка с инструментами? Неужели все пропало?!
        Я нашел атамана, стал его пытать.
        — А где обычно кочевья этого Саид-мирзы?
        — Недалеко от реки держаться должен, это точно. А вот как далеко от нас, не скажу — не знаю. Неуж к нему пойти хочешь? Никак не возможно — самого в плен возьмут.
        — А если посланника Саидова, что за выкупом придет, в плен взять? Ведь он знает, где кочевье.
        — Да как ты его возьмешь? Вокруг — ни кустика, ни деревца. Где засаду спрятать? А если посланец воинов около крепости увидит, он и не приблизится, выберет другой день.
        — Ну а если я придумаю, как посланца пленить, дашь людей?
        — Зачем?
        — Экий ты непонятливый! Кочевье чтоб захватить да боярина освободить.
        — Я же говорил тебе — людей мало, не сможем кочевье в кольцо взять.
        — Да и черт с ними — кого побьем, а кто и вырвется. А вот среди тех, кого в кочевье застанем, будут такие люди, за которых Саид наверняка вступится,  — аксакалы, мулла тот же.
        — Ну-ну, дальше,  — заинтересовался старший.
        — Аксакалов и муллу с собой заберем — в крепость, отару сюда же пригоним. Вернуть их силой они не смогут — нет у Саид-мирзы столько людей, чтобы крепость осадить. Вот и обменяем на боярина.
        — Не трогали мы раньше таких людей у ногаев.
        — Мы и не тронем — я же не убивать их призываю. Они нашего боярина в плен, мы их уважаемых людей — тоже. Так и надо — на силу силой отвечать. Иначе это и дальше продолжаться будет. Поди как хорошо — украл русака, да еще и деньги потом за него получи.
        — Хм,  — задумался атаман.  — Похоже, по-другому московского боярина не вызволить. Надо обмозговать. Вот к вечеру вернутся наши — соберем сход на майдане, погутарим, может, что и выгорит. Ты же план готовь — как посланника в плен возьмешь. Дело ведь непростое. Не сможешь — ничего не получится.
        Я шел от атамана и думал — вызвался сам, сам и план придумать должен. Варианты у меня были, как-то сами в голову пришли. Но помощник нужен, хотя бы один.
        Вернувшись на постоялый двор, я собрал слуг боярина. Да и чего их собирать — почти все на месте. Все — это три человека, и где-то запропастился Прохор.
        — Найдите его, дело важное есть.
        Молодой парень вышел из комнаты и вскоре вернулся с Прохором.
        — Вот что, православные. Боярин ваш в беде — в полон попал. Хочу попробовать освободить его. Помощник мне только нужен, да чтобы в штаны от страха не наделал. Есть кто желающий?
        Слуги переглянулись, потупились, а потом и вовсе опустили головы. Ясно. Как харчи боярские жрать — так горазды, а головой рискнуть — сразу в кусты. Ну лучше так, чем вызовется кто, а потом в решающий момент подведет. Придется искать других.
        Я попробовал искать добровольцев среди казаков, однако желающих не нашлось. Служивые и так были вымотаны отражением частых набегов непрошеных гостей и несением службы в дозорах.
        Я вновь подошел к атаману.
        — Ну а пищаль дашь?
        — Дам, только вернуть не забудь — казенное имущество.
        К вечеру — в сумерках уже — в крепость вернулись дозоры. Атаман объявил неурочный сход. Казаки спешили на майдан, оживленно на ходу обсуждая последние события, да зачем это старшой клич бросил — сбираться срочно?
        Подошел к собравшимся казакам и я.
        Атаман вышел в центр, поднял руку — шум начал стихать.
        — Слушайте, люди, все знают — ногай зло учинил, гостя нашего, человека от самого царя, в полон захватил?
        Зашумел народ:
        — Слышали, знаем!
        — Да как же его смогли пленить, когда с ним стрельцы на охране были?  — удивлялись казаки, только что вернувшиеся с дозора.
        — Всех посекли ногайцы,  — мрачно сказал атаман.
        — Пора им укорот давать — совсем обнаглели,  — выкрикнул чернявый казак Митяй в переднем ряду, сжав рукоять шашки,  — да где их сейчас найдешь?
        Атаман показал рукой на меня.
        — Вот из свиты боярина лекарь — Юрий — предлагает пленного взять, через него вызнать, где кочевье Саид-мирзы, и напасть на них.
        — Кто же пленного брать будет? Так он и дался вам на ровном месте,  — допытывался Митяй.
        — Так вот он, Юрий, и берется.
        Вмешался седоусый, с бритой головой, казак Ждан.
        — Мелочи это. Возьмет он пленного, узнаем, где кочевье, нападем. А они уйдут — так не раз бывало уже. Ищи их потом, как ветра в поле.
        Я вышел вперед.
        — Братья казаки! Наших людей убивают, уводят в плен, государь или родня выкуп платят. Разве это гоже? Предлагаю напасть на кочевье их; если бой не примут и уйдут — их дело. А мы важных людей, что в кочевье застанем: старейшин, муллу того же — в плен возьмем да отару овец угоним к себе. Долго ли они продержатся? Сами на поклон придут. Тут их и прищучить сможем, авось, договоримся по-мирному!
        — У них верблюды есть, один дюжины овец стоит, а то и поболе. Потерять верблюдов для них — урон большой,  — выкрикнул молодой казак Ивашка.
        — Еще лучше — верблюдов угоним,  — подхватил я.
        Казаки снова загудели.
        — Дело сурьезное! А ну как мирза хитрость удумает какую,  — сомневались и шумели терцы.
        Снова вступил атаман.
        — Не можно боярина московского оставить. Неуж отступимся, братцы, на тыне отсидимся? А вот возвертается он в Москву,  — атаман показал на меня,  — и что царю Ивану скажет? Что нам слабо было за боярина вступиться, испужались ногая? За немощь такую нашу осерчает государь — плохо-де мы здесь, на Терке, стоим.
        — А коли мирза подмогу враз приведет?  — крикнул бывалый Ждан.
        — Коль медлить будем, так и станется!
        — Правильно атаман гутарит. Как Юрий человека от ногаев захватит, так и выступать надо! То любо!  — выкрикнул Митяй.
        — Любо!  — подхватили казаки.
        Все согласились: «Надо так надо»,  — и потянулись по куреням.
        Жизнь казацкая была полна тревог, в любой момент они должны быть готовы к походу, и ничто не должно тому мешать, потому и немногие обзаводились семьями. Я заметил — женщин в станице было мало.
        Я шел к гостевой хате мимо ряда куреней и раздумывал о завтрашней вылазке. Вдруг среди уже привычной суеты и шума станицы мой слух резанул чистый девичий голос — то завела песню дивчина на завалинке, окруженная парнями и подругами.
        Я невольно замедлил шаг, завороженный ее грудным голосом. Она пела о тревоге юной казачки, провожающей своего Грицька на чужбину за «Терку бурну». Песню подхватили другие казачки, и вот уже девичье многоголосие разлилось по станице, будоража и меня до глубины души своими немудрящими словами и грустным мотивом. Там, на Владимирщине, мне подобных песен слышать не доводилось — наказывая воинам быть смелыми и отважными, казачки пели о том, что здесь, в станице, если нападут вороги, они сами будут «защищать волю и курени свои, не жалея кровушки»! Ого!
        Я не спеша шел к гостиной хате на краю станицы. Издали неслось: «…и омою твои раны чистой терскою водою…»
        Каким он выдастся, завтрашний день? И все ли казаки живыми вернутся домой? Теперь это зависело и от меня. Надо отдыхать, набраться сил.
        Спал я на постоялом дворе чутко. А утром, едва рассвело, пошел осматривать местность перед воротами крепости. Как я узнал у казаков, переговорщики появлялись обычно здесь. Степь ровная, незамеченным не укроешься.
        Что же придумать? Я прошел с полверсты, поглядывая по сторонам. Далеко от крепости отходить опасно — не хватало, чтобы еще самого в плен взяли, надо быть настороже.
        На пути попался ручеек, впадающий в Терек. Я всмотрелся в прибрежную полосу. Вытоптанная копытами коней трава перед ручьем указывала на малоезженую тропу, поворачивающую налево и уходящую вверх по течению ручья. Пожалуй, это лучшее место для засады. А что? Залягу в сам ручей — он тут в пару аршин шириной — да и буду дожидаться удобного случая.
        Вернувшись в крепость, я выпросил у атамана пищаль, тщательно ее осмотрел. Ведь если случится осечка, времени исправить неприятность не будет.
        Поев, снова побрел к ручью. Пищаль уложил на крутом склоне, подложив камешки. Не дай бог — вода на замок, на полку попадет и замочит порох.
        Улегся в ручей. Вода мутная, но теплая. Стал ждать.
        Через час почувствовал, что с выбором места для засады оплошал. Вода, вначале показавшаяся теплой, сама забирала тепло тела, и я скоро продрог. Как в таком состоянии стрелять, если тело бьет крупная дрожь?
        Я уж начал подумывать о том, чтобы плюнуть на все да вернуться в крепость, как послышался стук копыт.
        Я пригнул голову за небольшой береговой уступ. Показался всадник в татарке, бешмете и шароварах, который стремительно проскакал мимо. Я поглядел вслед. Ну точно — ногаец мчится к крепости.
        Подскакав к крепостным воротам, он прокричал что-то — я не расслышал — и развернул коня.
        Я пригнул голову. Стук копыт все ближе и ближе. Пора!
        Схватив пищаль, я поднялся на колени. Всадник был уже совсем рядом, в десяти метрах. Расстояние небольшое, и промахнуться в такую крупную цель, как лошадь, было невозможно. Я выстрелил.
        Лошадь смогла проскакать еще несколько метров и завалилась на бок. Всадник кубарем покатился по земле.
        Выпрыгнув из ручья, я отбросил пищаль и понесся к упавшему ногайцу. Оглушенный падением, он еще не до конца пришел в себя и смог только приподняться на четвереньки. Тут я и приложил его со всей силы кулаком в ухо. Ногаец свалился на землю.
        Сняв с него пояс, я завел ему руки назад и крепко связал. Подбежав к пищали, перебросил ее за спину, вернулся к ногайцу, с трудом поднял его на плечо и направился к крепости. Черт, тяжел-то как! А с виду — худой и жилистый.
        Когда до ворот оставалось полсотни метров, они открылись. Выбежали двое казаков, подхватили пленного и потащили его в крепость. Уф, какое облегчение!
        Я доплелся до ворот, и они тут же за мной закрылись. Молодой казак снял с моего плеча тяжелую пищаль.
        — Надо же, сам смог ногайца в плен взять! Он хоть живой?
        — Должен, я в лошадь стрелял.
        Пленного потащили на майдан, сняли с него саблю и кинжал. Затем развязали руки.
        Вокруг собрались свободные от службы казаки — все-таки не каждый день ногайца захватить удается.
        Подошел атаман, похлопал пленного по щекам.
        — Слушай, атаман, а сколько он за боярина просил?  — поинтересовался я.
        — Сто пятьдесят рублей серебром.
        — Лихо!
        Пленный начал приходить в себя — приоткрыл веки, мутными глазами обвел собравшихся, выкрикнул что-то, сел.
        — Эй, как там тебя! Где кочевье Саид-мирзы?
        Пленный отрицательно покачал головой.
        — Не хочешь сказать, да?
        — Режьте меня на части — не скажу.
        — Думаешь героем к своему Всевышнему попасть? В сад с гуриями? Не бывать такому — я тебя сейчас в свиную шкуру заверну.
        Глаза пленного забегали, вроде как он шкуру хотел увидеть. Для мусульманина это — позор.
        — Ну так говори — где Саид пленного прячет?
        — На кочевье.
        — Уже хорошо. Он хоть цел?
        — Ранен немного в ногу.
        — Где кочевье?
        Пленный замолчал и отвернулся.
        — Тогда несите свиную шкуру,  — распорядился атаман.
        — Нет, не надо, я скажу! Кочевье — вверх по течению Карамыка. По левому его берегу, отсюда — четверть дня пути.
        — Сколько там воинов?
        — Вас всех перебить хватит!  — зло сверкнул глазами ногаец.
        — А вот это ты врешь!  — Атаман указал ногайкой.  — Увести его в подпол!
        Казаки подхватили пленного под руки и увели.
        — Что делать будем, братья-казаки?  — Атаман обвел взглядом собравшихся казаков.
        — В набег!  — дружно заорали казаки.
        — Быть посему! Готовьтесь!
        Казаки разошлись седлать коней.
        Я ухватился за руку атамана.
        — Дай и мне коня, я тоже с вами в набег пойду.
        — Смерти ищешь? Ты хоть саблю-то в руках держал?
        — Ты только коня дай!
        — Ну хорошо, сам напросился. Тарас, дай ему коня.
        Собрались казаки быстро. Не успел я проверить толком подпругу и подогнать под себя стремена, как прозвучала команда: «По коням!» Поднялся в седло и я.
        Ворота уже открыли, и наш отряд в полсотни всадников выехал. Я держался сзади.
        Казаки ехали строем по трое, а мне приходилось глотать пыль за колонной. Но они знали местность, и в этом было их преимущество.
        Мы добрались до ручья, где я пленил ногайца, повернули налево и по тропе вдоль ручья поднимались вверх около двух часов. Затем по известным только казакам приметам свернули еще раз влево. Теперь путь наш пролегал между невысокими холмами. Из разговоров казаков я понял, что впереди — еще час-полтора скачки.
        Казаки впереди оживились, стали показывать вправо руками.
        Вдалеке, на одном из холмов, стояли двое конных. Дозор, не иначе! Потому и уйти успевают ногайцы из кочевья.
        Поворот, еще один — и перед нами открылась неширокая равнина. Впереди стоят рядами юрты, поднимаются дымы костров. Справа, в полуверсте, пасется стадо овец, лежат верблюды. И далеко впереди — пыльное облако. Ушли ногайцы, не догнать.
        Казаки рассыпались по юртам, согнали всех оставшихся ногайцев, кроме женщин и девушек, в центр улуса. Здесь же сидел мулла в чалме, перебирая четки и что-то бормоча под нос.
        — Кто старшим остался в улусе?  — оглядел притихших ногайцев атаман.
        — Я,  — вышел вперед седобородый ногаец в расшитом бешмете с отворотом. Он снял татарку с кисточкой, вытер пот на голове и снова водрузил ее на голову, спокойно взирая на казаков.
        — Ваши люди захватили нашего человека. Особого человека — от царя Ивана! Нельзя было Саиду его в рабы брать! Где он?
        — Нет здесь вашего уруса — батыр с собой увез.
        — Собирайся. Ты и он,  — атаман показал нагайкой на муллу,  — с нами поедете и у нас останетесь, пока Саид пленного не вернет.
        Аксакал сказал что-то мулле по-ногайски. Тот оторвался от четок, вскинул голову, раздумывая, и ответил по-своему седобородому.
        — Мулла говорит — если намазу мешать не будете, он готов стать пленником.
        Атаман кивнул:
        — Пусть молит Всевышнего, чтобы Саид быстрее нашего человека вернул.  — И добавил:  — А чтобы шутить не вздумали, мы и верблюдов заберем. Пусть ваши люди передадут это Саиду.
        Подростки из кочевья запрягли осликов в повозки, седобородый ногаец с муллой уселись в них. Эти же подростки под приглядом казаков погнали верблюдов к Казачьей крепости.
        Казаки разбились на две группы и сопровождали: одна группа — повозку с аксакалом и муллой, вторая — подростков и верблюдов. Должен заметить, что ни с нашей, ни с ногайской стороны потерь не было.
        Казаки выставили справа от обоза дозор, слева прикрывал ручей.
        Вечером — уже в сумерках — необычный обоз прибыл в крепость, заняв половину майдана. Вторую половину площади заняли пригнанные подростками верблюды. Думаю, такой шумной ночи наш городок не слышал никогда. Лишь к утру все стихли, сморенные сном.
        А утром казаки из охранения подняли тревогу. Все быстро одевались, хватали оружие и стремглав неслись к крепостным стенам.
        Недалеко от ворот гарцевал на коне наездник с белой тряпкой на палке. Вдали — в полуверсте — были видны всадники. Сколько их — подсчитать трудно, слишком далеко.
        — Эй, урусы, Саид-мирза переговоры вести хочет.
        — Мы не против,  — кричали казаки.  — Пусть подъедет, не тронем.
        Посланец ускакал.
        От ногайцев отделились двое конных и направились к крепости. Недалеко от ворот они остановились.
        Впереди важно восседал на коне ногаец моего возраста — в желтом шелковом халате, в войлочной шапочке на голове, с аккуратно оправленной бородкой. Ножны его кривой сабли при каждом движении поблескивали самоцветами. Чуть поодаль сидел в седле второй ногаец — в папахе и бешмете, держа в руке копье с бунчуком у вершины — знаком власти.
        Саид начал переговоры первым.
        — Хочу говорить с вашим атаманом.
        Казаки распахнули одну створку ворот. Вышел атаман в сопровождении двух казаков, державших руки на рукоятях сабель.
        Мирза легко спрыгнул с коня.
        Наступила полная тишина. Всем хотелось слышать, о чем пойдет разговор.
        — Твои люди, урус, увели муллу и старейшину моего рода — аксакала, угнали лучших верблюдов. Не пытайся отрицать, мои лазутчики видели.
        — Да, увели. Но ты напал первым, взял в плен моего гостя, убил его людей.
        — Я воин и воюю с мужчинами.
        — Э, хитришь, Саид. У моего гостя даже оружия не было.
        — Верни моих людей и верблюдов.
        — Только в обмен на пленного, ковер и шатер!
        — Вах, какой ты жадный!
        — Ты ошибаешься, я щедрый. Муллу, аксакала и верблюдов меняю на одного пленника. А шатер и ковер вернешь за своего воина, что у нас в плену.
        Саид заскрипел зубами и хлестанул плеткой по мягкому ичигу с загнутым носком.
        — Твоя взяла, урус. Делаем обмен.
        — Вези пленного.
        Мирза махнул рукой, бунчук у сопровождавшего его воина качнулся три раза из стороны в сторону.
        От группы ногайцев отделилось трое верховых. Подъехав к крепости, они соскочили и поклонились мирзе. Один из них стащил переброшенного через круп лошади связанного боярина с мешком на голове.
        — Вот твой человек, урус. Я свое обещание выполнил.
        — А где шатер и ковер?
        — Ай, шайтан! Они в кочевье!
        — Тогда мы отпускаем муллу и аксакала да верблюдов возвращаем, а вот воина твоего пока придержим.
        — Якши. За ним приедут завтра.
        — Считай — договорились.
        Через распахнутые ворота начали выезжать ослики с повозками, потом погнали верблюдов.
        Я же бросился к боярину.
        — Жив, Иван?
        — Ногу стрелой задело.
        — Это мы сейчас, мигом посмотрим.
        — Что же ты меня бросил одного?  — насупился Иван.
        Я не успел ответить, как вмешался стоявший недалеко атаман, слышавший наш разговор.
        — Окстись, боярин, как бы он тебя вытащил? Сам видел — все твои стрельцы полегли. Ты ему благодарен должен быть, он пленного из ногайцев взял да убедил казаков набег на кочевье сделать, заложников взять — вместе с живностью — да на тебя и обменять. Иначе в земляной яме у мирзы сидел бы, выкупа дожидаючись.
        Боярин выслушал внимательно, однако же на его лице так и осталось обиженное выражение.
        На постоялом дворе я обработал боярину рану и перевязал ногу.
        На следующий день ногайцы привезли тюк — с шатром и ковром, в обмен на пленного. Я кинулся к скарбу — слава богу, и мою сумку вернули. Расставаться с инструментами и лекарствами мне бы не хотелось. Теперь, похоже, надо убираться домой. Псориаз у боярина зажил, кожа очистилась, а вот раны затягиваются здесь плохо, гноятся. Хоть и присыпал я боярину рану толченым сухим мхом из своих запасов, а все равно душа неспокойна.
        Жизнь крепости входила в привычное русло. Я прошел по городку. Казаки несли службу на стенах, атаман снаряжал смену возвращающимся дозорам, на широкой улице меж хатами бегали мальчишки, им вослед гоготали гуси. И только перед одной хатой толпились люди, среди них — и слуги боярина. Я подошел ближе. Здесь готовили в последний путь погибшего при набеге казака и стрельцов. Они лежали в деревянных гробах, в своей воинской одежде, священник читал псалтырь. В соседней хате женщины готовили кушанья для поминального стола. Я склонил голову и перекрестился.
        Ближе к полудню казаки хоронили погибших на кладбище за станицей. После похорон мы вернулись в станицу — справить помин.
        А через день и кораблик пришел, как по заказу. Тот, что нас сюда привозил.
        Боярин слуг своих, что отказались со мной ногайца в плен брать, немилосердно выпорол. И откуда только узнал? Я ему не говорил о сем позорном поведении его слуг.
        Мы погрузились на корабль и пошли по морю до Астрахани. Здесь пришлось немного подождать: боярин, напуганный нападением ногайцев, не захотел искушать судьбу и вытребовал у астраханского наместника десяток стрельцов — для охраны.
        Дальше мы плыли вверх по Волге, когда был попутный ветер, поэтому путешествие наше затянулось.
        Пока плыли, рана на ноге зажила, и боярин совсем перестал прихрамывать. Со слугами своими сошел он в Москве на пристань ровно, походка важная, лицо загорелое. Как вроде из отпуска вернулся, из той же Антальи.
        Бросил мне на прощание пренебрежительно:
        — Денег не даю. Я через тебя ранен был да животом в плену рисковал, скажи спасибо, что в кандалы не заковал.
        Я ухмыльнулся:
        — Спасибо, боярин.
        Слуги его заулыбались злорадно — видно, не забыли, как за трусость свою выпороты были.
        Да и черт с тобой, боярин, невелика потеря, переживу как-нибудь.
        Я направился на постоялый двор к Никифору.
        С почтением встретил меня хозяин, узнал.
        — С возвращением тебя, гость дорогой. Конь твой застоялся уже.
        — Сейчас разомнется.
        Я расплатился с хозяином. Денег-то давал на месяц авансом, а получилось — больше отсутствовал.
        Слуга вывел уже оседланного Орлика. Я перебросил через круп коня переметную суму, похлопал его по морде, дал сухарь.
        — Ну что, Орлик, застоялся? Поехали домой. Дома куда как лучше, чем в Москве.
        Ехал не очень-то и торопясь: где рысью, а где — и шагом. Денег едва хватило на постоялые дворы да на еду мне и овес — Орлику.
        Въехав во Владимир, я вздохнул счастливо. Вот и приехал! Где бы ни странствовал, как бы в чужих краях интересно ни было, а дома лучше.
        Куда направиться? К себе, в новый дом, или сразу к наместнику? Ведь с его подачи я в Москву поехал, к Ивану Короткову, дьяку Поместного приказа. Поеду-ка я к наместнику, доложусь.
        Демьян оказался дома, встретил приветливо, усадил.
        — Ну, лекарь, рассказывай да поподробнее. Люблю я тебя слушать.
        Я начал с приезда в Москву, с вручения грамотки Демьяна дьяку Короткову, рассказал и о том, как при встрече с боярином его дворовая челядь пса цепного на меня спустила, и о злоключениях наших у Казачьей крепости, и о том, как боярина из плена вызволяли.
        Дослушав до конца, Демьян оживленно потер руки:
        — Ну хорошо, что все так славно закончилось. Надеюсь, боярин справедливо с тобой рассчитался.
        То был даже не вопрос — боярин не допускал сомнений и, видимо, ожидал поток благодарностей за выгодного пациента. Перехватив мой взгляд, Демьян обескураженно притих.
        — Хочешь услышать его последние слова?
        Я слово в слово передал ему то, что сказал мне на прощание Иван.
        — Неправда!  — задохнулся от возмущения Демьян.
        — Видишь — я только что с дороги, еще дома не был, торопился тебя известить, как ты и наказывал. Можешь меня обыскать, едва ли ты найдешь у меня даже полушку.
        — Ай-яй-яй! Не узнаю Ивана!  — развел руками наместник, попытавшись возмутиться.
        Впрочем, на его сочувствие я не очень-то и рассчитывал: людей, что ниже их, все господа одним аршином мерят. Позволяет им совесть так жить — их проблемы. Как в свое время сказал Бенджамин Франклин: если хочешь крепко спать, возьми с собой в постель чистую совесть. А моя совесть была спокойна — я не оставил дьяка в болезни, несмотря на его козни, и довел лечение до конца, да и к его спасению руку приложил.
        — Поеду к себе; устал с дороги, да и кушать хочется.
        — Так что же ты молчишь! Я сейчас прислугу кликну, вмиг накормят, чай — не обедняю.
        — Прости, Демьян, я уж лучше к себе отправлюсь — отдыхать.
        — Ну как знаешь, вольному — воля. Как отдохнешь, приходи дня через три — может, видения какие новые перескажешь.
        — Непременно зайду.
        Я откланялся и ушел.
        Зато дома прислуга встретила меня восторженно — хозяин вернулся! Стол накрыли быстро — скромный, правда. Никто же не ожидал сегодняшнего моего появления, да и запасы оскудели, поскольку деньги были на исходе.
        Я перекусил, выдал кухарке денег на провизию. Не след людей, на тебя работающих, в суровом теле держать.
        Отоспался, дом обошел, двор и остался доволен — все в порядке, чистота везде.
        За пару дней отдохнул, подумывая посетить Ксандра. Он всегда встречал меня приветливо, делился городскими новостями, подчас полезными для меня. Надо бы и схрон с золотом под камнем у реки проверить, впрочем, это не срочно — куда теперь спешить? О досадной развязке с лечением московского дьяка Короткова я старался не вспоминать.
        И тут на фоне полного благополучия случилось странное происшествие.
        Я наслаждался идиллией домашнего уюта, где было все для блаженства и в то же время чего-то не хватало — чего-то очень важного, того, что повергало меня в необъяснимую грусть. Но чего?
        Я подошел к окну. По мостовой, стуча колесами по бревнам, проезжали возки, всадники, проходили люди — в богатых одеждах и простолюдины.
        «Куда они все идут, спешат?  — раздумывал я. И тут меня обожгла мысль, ясная и горькая:  — Их всех кто-то ждет! А меня?» Вот чего нет в моем доме! Смеха женщины, которая меня любит и ждет, ее горящих счастьем глаз! Только для этого есть смысл преодолевать препятствия, лишения и невзгоды, во имя нее совершать безумные подвиги. В памяти всплыло грустное лицо Вари, спадающие локоны, горячее дыхание.
        От нагрянувших воспоминаний перехватило дыхание, неудержимая сила потянула на улицу. Я спустился вниз, прошел мимо молоденькой кухарки, кокетливо стрельнувшей глазками, распахнул двери, рванул ворот рубахи — мне было душно. Заботливые слуги недавно вымели и помыли двор — здесь было прохладно, и я полной грудью вдохнул чистый, дурманящий свежестью воздух.
        И в это время — бывает же такое в жизни — на мостовой раздался цокот копыт и стук колес подъезжающего к дому возка. Еще не зная, кто приехал, я рванулся к воротам и вышел на улицу.
        Это был возок Вари Матвеевой!
        Из возка выпорхнула Варя, покраснела, увидев меня.
        — Здравствуй, боярыня.
        — И тебе доброго дня, Юрий. Ты что же — имя мое забыл?
        — Как можно, помилуй бог!
        — Что же не заезжаешь?
        — Все дела. В Суздале был, потом в Москве да Астрахани. Поверишь — в новом доме и месяца не прожил, все в разъездах. Говорят — тебя поздравить можно?
        — С чем же?
        — Со сватовством или я ошибаюсь?
        Варвара вспыхнула.
        — Правда. Как отец от тебя вернулся, так сразу и засватали. Разочаровал ты его.
        — Да я уж понял. И то сказать — дома не было — угол снимал. Зато теперь — дом есть, хозяйки только в нем не хватает. Чего мы во дворе стоим? Пойдем в дом, посмотришь.
        Варя стояла в нерешительности.
        — Нет, Юра. Я засватана и не могу в дом чужого мужчины заходить одна. Что люди скажут?
        — Экая ты стала. Помнится, ты раньше смелее была.
        — Потому как — любила тебя, а ты на меня внимания не обращал.
        — Варенька, сама подумай — ты дочь боярская, а кто я? Отдал бы тебя батюшка твой замуж за безродного и бездомного? Потому я не мог претендовать ни на что.
        — Веришь ли — кабы позвал, бросила бы все, на крыльях бы к тебе прилетела. Как теперь с нелюбимым жить?
        — Что сделано, того не вернешь. Желаю тебе счастья. Может — и хорош муж твой окажется, еще полюбишь.
        Варя вдруг прильнула ко мне, поцеловала жарко в губы, отпрянула и села в возок.
        — Домой!  — бросила она кучеру, не оглядываясь.
        Возок уехал, а я еще долго глядел ему вслед. Как знать, может быть, судьбу свою упустил? Судьба ведь не часто балует подарками, да и не всегда мы понимаем ее знаки. Может быть, хватать Варю надо было обеими руками да держать? Вдруг то был мой звездный час? Обидел хорошую девушку.
        Полный грустных размышлений, я поплелся к себе. Зашел в комнату, сбросил пояс с ножом и калитой на лавку. На душе кошки скребли. Подошел к сундучку, достал тряпицу с сокровищами, развернул. Холодный блеск камней и золота не радовал глаз. Я поворошил безразлично драгоценности. Среди них блеснула золотая брошь с крупным бриллиантом. Да это же подарок Марии, дочери герцога Франческо Медичи из Флоренции, которую я на ноги поставил! Славная девушка! Нашла ли ты своего Финиста Ясна Сокола?
        Воспоминания о Марии мне были приятны. Я бережно взял брошь и положил за пазуху — ближе к сжавшемуся сердцу.
        В комнате постоял у зеркала. Что-то оно пыльноватое или отражение потускнело — серебро с изнанки состарилось?
        Я провел ладонью по гладкому стеклу, и кисть руки внезапно прошла сквозь стекло. Неужели…
        Захватило дух! С бьющимся сердцем я шагнул вперед и… оказался в прихожей нашей хрущевки. Передо мной висело старинное зеркало из Неаполя, которое я приобрел во время свадебного круиза с Наталией по Средиземноморью четыре года назад. Я видел в нем свое отражение — загорелое после Каспия лицо, только почему-то моложе на несколько лет.
        Внезапно меня охватило озарение: только теперь я понял, почему все мои прежние попытки вернуться из прошлого через зеркало, разделяющее времена, были без проку. И натолкнули меня на это несложившиеся отношения с Варей. Как все, оказывается, просто — счастье в том, чтобы тебя ждал дома любимый человек! Только это наполняет жизнь смыслом! И шел я к этому через свои «медные трубы, огонь и воду». Только постигнув эти уроки жизни, смог пройти сквозь зеркало. Ну прямо как в Писании: «Столь многое претерпели вы — неужели без пользы?» Теперь-то я знал, что в жизни стоит ценить!
        Я смотрел на причудливые завитушки древней надписи на раме, вспоминая перевод с уйгурского, о котором мне говорил профессор Марков. «Судьба решит, кто… пройдет». Так вот чего не смог разгадать профессор в полустертой надписи — затерлось слово «когда»: «Судьба решит, кто когда пройдет»! Всему свое время.
        Мне стало легко и радостно.
        Из кухни неслись запахи жарящегося мяса, лука, скворчало что-то на сковородке, слышалось тихое пение. Неужели я дома, в своем времени?
        — Юра, это ты вернулся?
        Наташа вышла из кухни и удивленно остановилась, осматривая мой диковинный наряд.
        — Ты чего так вырядился?
        Я машинально скользнул руками по рубахе. Блин, пояс-то на лавке остался! «С боевым ножом…»  — вспомнил я. Жаль! Впрочем, зачем он мне здесь, в этом времени? А брошь Марии? Я полез рукой за пазуху. Вот она!
        Я подошел к Наташе и приколол золотую брошь на кофточку.
        — Где ты достал такую прелесть?  — В ее сияющих глазах прыгали чертики.
        — Это тебе… талисман,  — выдавил я из себя — пересохло в горле — и крепко обнял свою Наташку.
        Дома, я дома, черт побери! И никуда больше не собираюсь! Я был счастлив.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader . Для андроида Alreader, CoolReader, Moon Reader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к